Каникулы пани Эсмеральды
Глава 1. Решительно неадекватная
саундтрек: "Адекватность" - https://colombosstudio.bandcamp.com/track/adequacy
3 января, 1991 года.
Я надела перед зеркалом белую шапочку. Аккуратно натянула её на лоб, потом сдвинула назад – мне не понравилось, что не видно волос. Потом опять нахлобучила вперёд.
Руки у меня слегка дрожали - прямо в такт колёсам. И этими дрожащими пальцами я принялась расправлять вязаный цветок над ухом. Скоро... Уже сейчас, вот-вот...
Поезд ощутимо замедлял ход. И чем медленнее двигался состав, тем сильнее во мне росло волнение. Оно поднималось из каждой клеточки и собиралось в одно большое облако. Облако плыло к солнечному сплетению – и там густело, мешая дышать.
В дверь нетерпеливо стукнули. В последний раз я кинула взгляд на своё отражение. Девушка в синей куртке и белой шапочке - всё, как условлено по телефону. Весёлая белая шапочка. Пушистый длинный шарф вокруг шеи. Ничего другого маленькое зеркало вагонного туалета отразить было не в силах. Но я вполне нравилась сама себе в этом кусочке – с этими накрашенными ресницами, с этими блестящими глазами на разрумяненном лице. Всё было прекрасно. Только в солнечном сплетении облако всё увеличивалось, словно там наполняли гелием воздушные шары.
Я вышла из туалета и отправилась за вещами. Шары, толкаясь в диафрагму, поплыли вместе со мной. Вагон был похож на развороченный муравейник, как всегда бывает перед приходом поезда на конечную станцию. Из муравейника торчали многочисленные зады, руки, ноги, кругом запахивались и распахивались шарфы, пальто и куртки, затягивались молнии на чемоданах и сапогах.
Спотыкаясь о вещи в проходе, я протиснулась к своему месту. Там с двумя сумками – моей и своей - сидела моя соседка с нижней полки Рая и писала что-то в записной книжечке. За дорогу мы с ней успели подружиться и поделиться жизненными историями. И теперь она приглашала меня в гости. - От, держи бумажку, - певуче, по-южному, заговорила она, протягивая мне листок. - Всё тут нарисовала, как проехать, как пройти... Мимо пляжу до конца, и от тут у колоночки свернёшь - и по тропочке всё вверх и вверх... до самого верху. И телефон рабочий. Заходи прямо так, не соромься, у нас просто. Если что, и спать тебя положим...
Она поднялась и засуетилась. Я тоже подхватила сумку. В окнах вагона замелькали приметы пригорода. Мои воздушные шары взмыли, поднимая меня в небеса. Уже, уже...
И вот они - последние минуты в тамбуре. Прижимаясь носом к чужим спинам, унимая дыхание, я тихо улыбаюсь и предвкушаю встречу – а вот интересно, он тоже сейчас волнуется, интересно, может у него тоже воздушное облако, надо будет спросить... - Ты меня сразу узнаешь, - сказал он по телефону, - я буду в синей куртке и с дурацким видом. – И я тоже буду в синей куртке и тоже с дурацким видом – сказала я тогда. – Ну, отлично, засмеялся он – два дурацких вида в синих куртках. - Но один дурацкий вид будет в беленькой шапочке, - добавила я.
И вот сейчас, всего через несколько минут я увижу его весёлую загорелую, лохматую рожу, и побегу навстречу, смеясь, и, конечно, повисну у него на шее, как мечтала целых полгода - счастливая, совершенно счастливая....
Как же медленно, томительно медленно останавливается поезд, и сердце колотится уже не в груди, а в горле. И вдруг в последний момент, когда уже плавно раскрылись двери, и народ потёк на свободу из тесного тамбура – словно ножом полоснула мысль: а вдруг он не придёт? А вдруг?! Вдруг его вообще нет на свете, я всё придумала, сочинила?.. И это только мой летний сон? Сон длиной в полгода...
Я взялась рукой за холодный металл. Вдохнула воздух южной зимы. Вот она, значит, какая - зима у моря... Немного сыро, немного прохладно. Просто осень. Такой октябрь, ноябрь... Или, может быть, весна?.. Держась за поручень, я обшаривала ищущими глазами перрон.
Я не увидела его! Его не было! И опять, словно молния, мелькнула картинка из Милкиных страшилок. «А вдруг он тебя не встретит? Что будешь делать?»
Я спустилась по ступенькам на сырой асфальт перрона. Никого похожего вокруг. Ни одной синей куртки. Мелькнули белые цветы у кого-то в руках. Кого-то встречали белыми розами. Не меня. Я отошла в сторону, чтобы не мешать другим встречаться и радоваться. Подошла к скамейке. Толпа у вагона редела - в разные стороны отходили обнимающиеся и целующиеся парочки. Я была одна...
Что я там ответила Милке на её страшные предсказания? Пойду на вокзал звонить. Ну, допустим. А у меня теперь ещё и Рая есть. Кстати, куда я дела листок с её адресом, а вдруг понадобится... Я пристроила вещи на лавку и старательно начала расстёгивать, а потом застёгивать все молнии на сумке. Плохо осознавая, зачем я это делаю. Наверное, чтобы не смотреть с дурацким видом вокруг.
- Простите... Я оглянулась. Мой взгляд уткнулся в белые цветы. Белые розы. - Простите... вы не видели здесь девушку в белой шапочке?..
Какой-то незнакомый, улыбающийся парень. Девушку в белой шапочке? Я растерянно смотрела на него. Вообще-то, это был пароль. Неужели что-то случилось, и встречать его пришёл его друг? Или это не меня? Нет, наверное, не меня... Ну, да, мало ли девушек в белых шапочках на свете. Я неловко повертела головой. Ну, вообще-то, вот там девица в белой шапочке... и впереди тётенька в белой шапке, меховой...
- Я вижу, вы тоже ищите девушку в белой шапочке, – продолжал улыбаться парень. – Может, мы объединимся и будем вместе искать? Странная какая-то улыбка. Странная, застывшая. Или это я застыла в тупом недоумении? Может, мне надо просто повернуться и уйти? Пройти по перрону, поискать князя. Но этот парень сказал про мою белую шапочку... А вдруг что-то случилось?.. Мои воздушные шары перестали взмывать и в страшном подозрении сгрудились в плотную кучку. Взгляд уткнулся в розы. Белые розы, белые розы, беззащитны шипы...
- Понимаете, – не отставал парень, - я ищу девушку в белой шапочке. Её зовут пани Эсмеральда.
Я вдруг оцепенела: что-то знакомое прорвалось в голосе, какие-то знакомые интонации. Я оторопело вгляделась. Совершенно незнакомое лицо. И улыбка медленно гасла на нём. И, наконец, погасла совсем. - Ты правда меня не узнаешь? – спросил он тихо. - А... вы кто? - спросила я ужасно неуверенно, чувствуя страшную неловкость.
Парень помолчал. Посмотрел по сторонам, потом снова – на меня. - Как вам сказать... – сказал он, как-то очень знакомо переломив бровь, - вот сейчас уже и не знаю. Может, какой-нибудь сокольничий князя Радзивилла... Хотя, сейчас мне всё больше кажется, что я лошадь этого сокольничьего, – он усмехнулся. - Или даже собака. Просто собака. Побитая и бездомная. Пани, ты правда меня не узнаешь?
Я смотрела на него, помертвев. Я, правда, не узнавала его. Это был другой человек! Чем-то похожий, но совершенно другой. Другого роста, с другой причёской. Даже цвет волос был другой, темнее... Я закусила губу. Я что-то должна была сказать. Что?
Он вздохнул, усмехнулся, поерошил волосы - и кажется, это был первый отчётливо знакомый жест. Я перевела дыхание. - Я, наверное, зря подстригся, - сказал он застенчиво. – Летом я был лохматый... - А... синяя куртка?.. - вымолвила я наконец что-то маловразумительное. Он посмотрел на рукав своей куртки, потом на меня. - А она разве не синяя? – спросил он нерешительно. Я вздохнула. Глупо. Куртка, действительно была синей. Тёмно-тёмно синей.
Надо отдать должное – он первый вышел из столбняка. Вздохнул и немного грустно улыбнулся. - Это тебе, - сказал он – протягивая мне цветы. – И я предлагаю поменяться. Я тебе розы, а ты мне – сумку. И давай уйдём с этой чёртовой платформы. Пошли. Там ждёт авто. - Авто? – автоматически повторила я, медленно переступив совершенно одеревенелыми ногами. - Ну да. Я мотор взял. Чтобы не толкаться в автобусах. Доедем на набережной – и там выйдем. Я думал... провести тебя по... по твоим знакомым местам. Я подумал, тебе будет интересно пройти по тем же местам, где ты была летом.
Я видела, что он преднамеренно не говорит «мы». Он везде сказал «ты». Задушил в себе это «мы».
Я машинально взяла букет, машинально прижала к груди. Он подхватил мою сумку, взял за руку. И обжёг холодом. Холодная была рука. Просто ледяная. И он, наверное, это почувствовал – выпустил мою кисть и взял под локоть. Я вспомнила его ледяные руки и повернулась к нему с надеждой. - Князь... – сказала я, мучительно ища знакомые черты, – это ты? - Вроде, да, - усмехнулся он и улыбнулся чужой улыбкой. - Во всяком случае, с утра был. А сейчас уже сомневаюсь. Глядя на тебя.
Я покачала головой, закрыла глаза. Мне показалось, что меня сейчас пошатнёт от напряжения. Что же это такое со мной, почему?.. Почему? Я же совсем всё по-другому представляла, я думала, что увижу его издалека и побегу навстречу, обниму за шею, подожму ноги, уткнусь в его весёлую, загорелую, дурацкую голубоглазую физиономию... И вот...
В полной прострации я уселась в машину, боясь дотронуться как-нибудь случайно до него. Я боялась, что он опять улыбнётся мне той улыбкой, которой я так испугалась. Боялась, что он меня обнимет, положит руку на плечо. Начнёт обнимать. Или даже целовать.
Но он и не собирался интимничать. Просто закинул мою сумку в багажник, удобно сел рядом, улыбнулся мне, махнул шофёру, мы тронулись, я неожиданно судорожно перевела дыхание. Он ободряюще посмотрел на меня. - Хорошо доехала? - Я... да, хорошо...
Мне стало жарко в шапке, я стянула её и положила на колени поверх цветов. Потом переложила наоборот – шапку на колени, цветы сверху. Сумочку пристроила сбоку. Потом принялась запихивать шапку в сумочку. Я знала за собой эту дурацкую особенность - в трудную минуту возиться с вещами, чтобы унять волнение. Надо сделать усилие и перестать мельтешить руками – что за детский сад, в конце концов...
Я взяла в руки розы, поднесла к лицу. Еле слышный пробивался от них аромат – сквозь бензин, сквозь густые синие сумерки, сквозь зимний лёд и снегопады, и метели, в которых я прожила в ожидании этого часа...
Это зима встала между нами. Это она всё замела и заморозила. Потому что больше нет объяснения тому, что сейчас в моём сердце страх и холод.
В тёмное окное ничегошеньки знакомого и родного. Чужой город, и я в чёрном стекле: замершее лицо и белые розы возле лица... Кто выдумал вас растить зимой, о, белые розы? И в мир уводить жестоких вьюг, холодных ветров...
- Если ты устала, можно отложить прогулку по местам боевой славы, - услышала я и вздрогнула. Повернулась от окна к нему - и обожглась о его чисто выбритое лицо. Знакомое и незнакомое. Больше незнакомое. Больше похож на Милкиного Костика, на наших московских студентов, чем на того, кого я помнила. Аккуратно причёсанный, учтивый молодой человек. Хорошо одетый: ладно сидящая, модная куртка полураспахнута, виден светлый свитер с красивым узором... И что самое неприятное – вдруг что-то сейчас напомнило мне Вадима... Хорошо, что не в рубашке с галстуком пришёл, этого я бы уже не вынесла.
Я отвела глаза. И пахнет от него хорошей туалетной водой. А раньше пахло морем, горячим песком... И улыбка эта вежливая не его. А как он хохотал летом - во всё горло, блестя белыми зубами... И не был он учтивым и вежливым, был он дурашливым, весёлым, нахальным. И робким... и нежным... и опять нахальным...
- Если ты устала, - повторил он мягко, – мы поедем домой. А погуляем завтра. А сейчас ты отдохнёшь с дороги.
Я оцепенела. Домой? Конечно, для него это называется «домой». Дома хорошо и уютно. А я? А мне? Будет всё чужое - стены, запахи... Как я там буду с ним, почти чужим? Нет, пережить-то можно. Именно - пережить. Но я-то ждала другого - ликования, головокружения, счастья...
Я тяжело вздохнула. - У меня дома ёлочка стоит, - сказал князь, заговорщицки понизив голос. – Ты такой никогда не видела. Специально для тебя нарядил. Долго думал, что ты захочешь увидеть на ёлке, а потом вспомнил, как ты рассказывала про свой детский Новый год. Так что... тебя ждёт сюрприз.
Я дежурно улыбнулась. Ёлочка, это хорошо. Но она далека, словно на краю земли. И сама я где-то на краю земли. Я собралась с силами, подняла на него несчастные глаза. Он сосредоточенно смотрел вниз и покусывал губы. Тоже не знал, что делать. Надо как-то вылезать из этой дыры. А Милка что бы сделала? Она бы точно не молчала, трещала бы без умолку, рассказывала бы, как встретила Новый год...
- Как ты встретил Новый год? – спросила я, и мне самой стало противно от своего голоса, насквозь фальшивого. - Хорошо. Чуть не проспал, - усмехнулся князь. – Это был третий день свадьбы. Или четвёртый. Или ещё какой-то. Народ сбился со счёту. Он шутит. Пытается шутить. Мне не смешно. Но я вежливо улыбаюсь и киваю. - А ты? - А я?.. – я подбираюсь и делаю нечеловеческие усилия, чтобы быть оживлённой. – Я встретила с родителями, потому что... хотелось с ними побыть напоследок...
Господи, ну и тон. Как у школьницы, отвечающей урок. Я принуждённо улыбнулась. - Мы проводили старый год, встретили новый, послушали куранты, и я сразу побежала к Милке - у неё была вся наша компания, у нас была премьера песни... - Премьера песни? – заинтересованно переспросил он. - Да, в нашем кругу бывают такие события, - кивнула я, цепляясь, как за спасение, за свою привычную жизнь. - Наша подруга Нэля, бывшая одноклассница, пишет песни. Ещё со школы. Знаешь, она в старших классах сочинила гимн школы. Мы пели его на выпускном... И потом его пели следующие выпускники, уже после нас, и до сих пор поют...
Да, вот так надо. Трещать без умолку. Не останавливаясь. Смотреть внутрь себя, в свои воспоминания. Тогда можно не видеть ни аккуратной причёски, ни незнакомого свитера. Ни этой застывшей улыбки. - Нэля – дирижёр, работает в нашей музыкальной школе. А её парень сочиняет музыку, - продолжала я почти с натуральным оживлением. - В общем, случилась новая песня у них, и мы приурочили её выход к Новому году. Когда я прибежала с шампанским и мандаринами, все уже сидели на полу при свечах и ждали меня. Нэлька рассказала историю песни, как она сочиняла текст, что у неё получалось, что не получалось и как ей мешал кот...
Я улыбнулась, вспоминая нашу шарагу, смех, вопли, Нэльку в длинном фольклорном сарафане, с кучей медных колец на руках и в ушах... Милку в своём противорадиационном комбинезоне, который тут же все окрестили скафандром... Мне стало легко, я даже осмелилась взглянуть на князя, - он внимательно слушал. - А Димка рассказывал, как сочинялась музыка, - продолжала я совсем уже уверенно, - как они спорили из-за каждой ноты, и ругались, и друг с другом не разговаривали по три дня – в общем, весело... А потом они спели. А мы подпевали... А потом мы придумывали название. А вариантов было только два – «Адекватность» и «Неадекватность»*. И вот мы спорили-спорили, хохотали-хохотали... У каждого была своя версия названия. И каждый должен был свою версию защитить, и поэтому у каждого была своя речь - и одновременно это был тост, ужасно смешно всё было... В общем, мы пели эту песню весь новый год – знаешь, её просто невозможно не петь - и дома под гитару, и на улице пели потом, когда пошли гулять... орали всем хором в десять человек: «Где же ты, моя адекватность?! Где же ты?! Где ты?!» А народу на улицах было полно, все из домов повысыпали под городскую ёлку, и нам кричали отовсюду «Я здесь! Здесь!» В общем, кругом была сплошная неадекватность...
Голос мой потеплел, пока я рассказывала, я увлеклась – и словно впала опять в совсем недавнее своё прошлое, где мне было хорошо, тепло и уютно, в эту комнату, где я сидела с друзьями, такими родными и близкими, и была окрылённой предвкушением встречи... Разве я думала, что всё получится вот так... - Интересно... – сказал князь. – Я столько всего ещё о тебе не знаю. Хорошая песня? – спросил он заинтересованно. - Песня... Я задумалась.
Тому князю, которого я знала, я конечно, рассказала бы не так. Я рассказала бы, что эта песня была про меня. Как я это сразу поняла - с первой ноты, с первого слова... Нет, Нэлька, конечно, сочиняла о себе. И это было очевидно. Во-первых, маленький оркестр – это её оркестр, который она создала, во-вторых, конечно, там явные намёки на взаимоотношения, и, скорее всего, они из-за этого и ругались с Димкой. Но песня была и про меня. Про меня, какой я стала после того, как вернулась с моря... После того, как встретила его...
Я раскрасила все стены в своём маленьком фургоне...
Это же я... Это мой мир сжался до размеров маленького фургона, до размеров той избушки, того пляжного домика, где мы обняли друг друга... И я мысленно туда всё время возвращалась, я там жила каждый день, и была там хозяйкой, и раскрашивала в нём стены по своему усмотрению, чтобы вместе с нами в нём жило счастье...
Я раскрасила все стены В своём маленьком фургоне... Я хотела перемены...
- Споёшь мне её? Споёшь... Да я только и делала, что пела её всё время с того момента, как услышала. Все эти три дня нового года я её пела-напевала, чувствуя, что меня поднимает с земли моя неадекватность...
Ты ушёл, а я осталась В разукрашенных объятьях, Я купила себе платье, Я менялась...
Это же про меня было! Это же я осталась одна, это же я менялась так, что не узнавала сама себя, это я покупала всякие глупости для путешествия... И когда я вместе со всеми болталась по новогодней ночи, а потом, дома, когда ложилась спать под утро, а потом, в автобусе до вокзала, и в электричке до Москвы, и потом в поезде, всю долгую дорогу - целых два дня и две ночи - всё это время в ушах у меня звучало:
Я раскрасила все стены в моём маленьком фургоне я хотела перемены...
Я засыпала под стук колёс, я просыпалась под стук колёс, и вместе со мной засыпало и просыпалось:
Может глупо и приятно Безрассудно и свободно Быть такой неадекватной... Под лопатками щекотно...
И под лопатками было щекотно, и мои воздушные шары поднимались, и поднимали меня, и раскачивали над землёй... Да, я всё это рассказала бы тому князю... А этому?.. А этому не могу. И даже не знаю, смогу ли... Ну, и где же ты, моя адекватность? Где же ты? Где ты? Нет её...
----------------------------------------
* в тексте использована песня "Адекватность" на стихи Эльвиры Шамиловой Послушать песню в исполнении группы "Colombos Studio" можно здесь https://colombosstudio.bandcamp.com/track/adequacy
-------------------------- Лицо образа - Сара Ремер
Глава 2. Как разморозить Снегурочку
- Набережная, - объявил князь, глядя в окно. – Едем домой или выходим? Мне уже душно в тесной машине, хочется на воздух. Я же рвалась к морю, мечтала его увидеть. Какое оно зимой? - Выходим! Я хочу к морю. Хочу посмотреть на него. - Отлично, - сказал князь и сделал знак водителю.
Оно лежало внизу - чёрное и непостижимое. Походило и не походило на то, что я помнила. Пока мы шли от машины, был миг, когда я испугалась, что и здесь меня постигнет разочарование. Но в уши мне сразу полился пленительный шум его жизни, и я побежала на этот шум, забыв на минуту свои печали...
Да, оно было другим – темнее и строже. И даже на вид холоднее. Но оно было таким же невероятным. Таким же грандиозным, так же растворяло в себе... И шумело так же, как тогда, летом - размеренно, уверенно и мудро. Что были ему мои глупые печали? Может, и правда, глупые?
Взгляд мой заскользил вдаль - по волнам, в темноту – как тогда, летом, на старом волнорезе, мои страхи вдруг съёжились перед этой громадой. Я неожиданно для себя улыбнулась и прерывисто вздохнула. И мелькнула надежда, что всё сладится, раз рядом море. Ведь летом мы так же стояли перед ним - плечом к плечу, глядя вдаль... Что-то говорили друг другу... мы же были близки!..
Я почувствовала, что боюсь уходить отсюда. Сейчас отвернусь от моря - и придётся как-то жить дальше – о чём-то говорить, смотреть в лицо, мучительно искать знакомое и не находить. Да, вот так, сбылись худшие мои подозрения: я не увидела близкого человека...
Князь тоже молчал. Правда, он не потерял трезвости мысли: увидев, что мне мешают розы, он решительно их забрал и уверенно, даже не смяв, пристроил в мою же сумку. Мне бы в голову сейчас не пришло всё это, а если бы пришло, я бы не смогла всё сделать так ловко.
Я взглянула на него искоса и осторожно. Настроение у него тоже не радужное. Но раз он понял, как поступить с розами, может он знает, как поступить со мной? - Ты его узнала? – кивнул он на море. - Да. - Хочешь узнать всё остальное? – он показал за плечо, в сторону города. И я тяжело вздохнула и медленно отшагнула от парапета. Надо было идти, невозможно стоять здесь бесконечно.
Мы шли торопливо и молча, и чем дальше отходили от моря, тем ближе подбирался прежний страх. Да, я узнавала места, я узнавала дома. Но только глазами, без чувств. Да, когда-то я здесь шагала в своём синем сарафане, весёлая и счастливая. Смеялась. Целовалась. С человеком, который сейчас шёл со мной рядом и был чужим. Боязливо, словно воруя, я взглядывала исподлобья вокруг и не видела ничего родного. - Не пойму, – сказал, наконец, князь. - Это вообще мы? Это ты – та девушка, которая писала мне свои прекрасные письма? - А это ты – тот парень, который на них не отвечал? Мы оба, не сговариваясь, пошли медленнее. - Ясно, - сказал князь. – Это мы. Тогда что случилось? Ты хотела приехать. Я тебя очень ждал. Мы встретились. Что происходит, ты можешь сказать? - Понимаешь... – у меня перехватило дыхание от волнения. - Всё очень непривычно... неожиданно для меня...
Я осознавала, что выгляжу странно. Понимала, что мир обрушивается, и не только мой, его мир обрушивается тоже - но я ничего не могла с собой поделать. Я мямлила и бормотала глупое, ничтожное: - Эта одежда… она вообще чужая… - я беспомощно кусала губы, не зная, как объяснить себя. - Всё чужое. Погода, фонари… всё какое-то незнакомое… Одежда вообще, как из другого мира… как с чужого плеча... - Вообще-то это просто моя куртка, – бросил он сквозь зубы. - Я понимаю, но ты летом был... раздет, открыт, понятен… Да, глупо, но столько чужого... куртка, свитер этот, и ты сам… летом всё было моё... И ты был мой… прости. А теперь... я, может быть вспомню, но… не знаю… - я кусала губы, - Ну, не знаю... прости...
Он шёл молча, не глядя на меня, мы шли всё медленнее. - Так, - сказал он наконец. - Ты меня не можешь воспринимать в одежде. Хорошо. Он подошёл к ближней скамейке, поставил на неё мою сумку. - Хорошо, я разденусь. - Что?! – я остолбенела. Он одним движением расстегнул молнию и бросил куртку на скамью. - Ты что делаешь?!
Я кинулась протестующее к нему – но не успела. Ухватив свитер на спине, он рывком стянул его вместе с майкой и бросил на куртку. И повернулся ко мне с вызовом, голый по пояс, положив руки на бедра и поставив ноги на ширину плеч. Я оцепенела. Несколько прохожих оглянулись. - Ты в своём уме? – прошептала я. - Абсолютно, – сказал он спокойно. – А что мне делать? Ты не можешь меня вспомнить в куртке. Пожалуйста, вспоминай без куртки. Ещё что-нибудь снять? - Ты - сумасшедший! Оденься немедленно! - Даже не подумаю, - сказал он. – Буду стоять, пока не вспомнишь. - Пожалуйста… - в глазах у меня защипало. - Ты простудишься… - Ты сейчас не о том думаешь. Думай о нас. Я не оденусь, пока не вспомнишь. За меня не бойся, я в ноябре купался.
Он поднял голову и принялся разглядывать небо. И вот тут-то я его вспомнила. Словно прыгнула в другой мир. Это же он! Это его упрямое, молчаливое и демонстративное разглядывание в небе каких-то ему одному интересных вещей. И ты хоть умри – он будет молчать и глазеть в небосвод. Это он!
Мне захотелось его стукнуть. Излупить. Майкой. Свитером. - Если ты не оденешься - я тоже всё сниму! – пригрозила я. - Давай! - сказал он с весёлой злостью. – Я буду только рад! - Значит, не оденешься? - И не подумаю! - Ну и стой тут один!
Я сердито повернулась и пошла прочь. Он моментально догнал меня и преградил путь. - Никуда ты не пойдёшь! Я шагнула в сторону, он тоже - мне наперерез. - Пусти меня! – прищурилась я. - Я домой поеду! - Никуда ты не поедешь! – он взял меня за плечи. - Не тр-рогай! Я оттолкнула его, но тепло его тела, его солнечной, всё ещё загорелой кожи уже хлынуло на меня. Внутри во мне что-то дрогнуло, но я стиснула зубы, вывернулась, упрямо добежала до скамейки и схватила сумку. Он нагнал меня, отнял сумку и убрал себе за спину. - Отдай! - я кинулась на него, он легко откачнулся, я полетела мимо, но он поймал меня одной рукой и подтащил к себе. Я увидела прямо перед глазами родинку под ключицей… я её вспомнила… - Подеремся? – предложил он, ухмыляясь. – Как тогда, в подъезде? - Пусти меня! – я зажмурилась, чтобы не видеть родинку, и изо всех сил дёрнулась. - А ты сильная, – сказал он с легким удивлением. - Как это я не заметил тогда… - Ты!.. Ты!.. – задохнулась я. - Ну, что я? Ну, скажи, кто я? Скотина, да? - Да!!! - Он весело засмеялся, подняв лицо вверх, белые зубы заблестели - и я опять его вспомнила. Солнце вспыхнуло во мне от этого смеха, море обдало меня брызгами, ветер подхватил подол моего синего сарафана, и я инстинктивно прижала его к ногам… Во мне запылал июль…
На нас уже не только оглядывались, вокруг начала собираться небольшая толпа. - Я тебя сейчас прибью! – прошипела я, схватила со скамьи свитер, замахнулась и попала очень удачно по шее. Князь откровенно и с удовольствием захохотал. - Ты ещё смеёшься! Ты ещё будешь смеяться!
Я остервенело замолотила свитером, не глядя, попадая то по голому телу, то по выставленной вперёд руке, то по выставленной щитом моей сумке. Князь пятился и ржал во всё горло, народу прибавилось. - Ай, хлопчик, хоронись! – крикнула со стороны весёлая тётка, - Та вона штаны с тебя зараз поснимае… - Красивая, правда? – быстро спрашивал князь у собравшихся, оперативно оглядываясь и не теряя меня из виду. – Правда? Глаза красивые, злые такие, да? - Гарненька дивчинка, – подтверждали в толпе, смеясь. - Девка огонь! Пропадёшь, парень… - Убить меня хочет! - жаловался князь, покатываясь.
Я метнулась за его курткой, задним числом обмерев, что ей могут приделать ноги в суматохе, но она была, слава богу, цела, сиротливо лежала на скамейке, я схватила её, лихорадочно оглянулась – князь стоял поодаль, готовый в любую секунду обратиться в бегство. Я бросилась к нему с ворохом одежды. Он засмеялся, развернулся и помчался вперёд, по набережной.
Толпа передо мной расступилась, словно занавес – и словно мир открылся впереди. Мир, который я ещё не знала, но который уже не был чужим. И он был по-своему, по-незнакомому красив и силён, этот мир. И он так же, как море, жил своей отдельной прекрасной жизнью и чихал на наши проблемы... И, словно по огромной сцене, в этом огромном, незнакомом, красивом мире весело бежал по бесконечной, красивой, с редкими прохожими набережной ладный загорелый парень с моей сумкой через голое плечо. Секунду я стояла, как будто стараясь запомнить картинку, а потом кинулась вслед.
Мне было смешно и одновременно хотелось плакать… И одновременно хотелось, чтобы он меня обнял. Захотелось почувствовать его тепло, услышать его смех рядом – без всего этого вдруг пусто стало в душе. А он бежал легко и весело, оглядываясь и пританцовывая, и откровенно смеясь - этот мир принадлежал ему с детства, они были одним целым. Он звал меня за собой... К себе...
Наконец, он остановился, бросил сумку на очередную скамейку и пошёл ко мне, сначала умоляюще сложив руки, потом покорно их подняв, и, наконец, распахнув их мне навстречу... Опля – и я влетела в его объятия, знакомые, уютные, тёплые…
- Ну… вспомнила? – он наклонился ко мне. - Дурак! - я всхлипнула. – Что ж ты делаешь… Пять градусов на улице… - Ну ведь плюс пять, а не минус… - Холодно же… - Не холодно. Мне тепло. Мне от тебя тепло…
Он правда был весь был тёплый, манящий… и губы у него были тёплые… и губы наши ловили друг друга, пока я пыталась хоть как-то, хоть криво-косо, но натянуть на него майку - упрямо и вслепую, путаясь в отверстиях, а он не отпускал меня, не давал отодвинуться, чтобы хоть посмотреть, что там с этой дурацкой майкой творится - и вдруг мы вдвоём оказались головами в этой майке, и он засмеялся так знакомо, своим раскатистым заразительным смехом - и счастье наконец охватило меня. И стало легко, красиво и чисто. И я впихнула, наконец его макушку в правильное место, и пока просовывала в рукава сначала одну его руку, потом другую, мы поцеловались раз десять, не видя ничего вокруг… - Теперь свитер, пожалуйста, холодно же… - почти умоляла я. - А ты уже к нему привыкла? – озабоченно спрашивал он. - К свитеру? Или мне опять раздеваться? - Да привыкла, надевай быстрей, - торопила я, - такой свитер красивый… - Мама подарила на день рождения, - говорил он, вылезая из ворота свитера ко мне, взлохмаченный и смешной. - Ну вот… Ты меня-то пойми… - бормотала я, натаскивая на него куртку, - ты пришёл, такой аккуратный, какой-то причёсанный, с иголочки... всё на тебе незнакомое... я испугалась... - Я понял. В следующий раз выйду встречать тебя в дранье, чтобы ты не боялась. Он обнял меня, смеясь. - Приду чумазый, небритый, нечёсаный, в лохмотьях… Ты меня сразу узнаешь, обрадуешься… Я не выдержала, фыркнула ему в шею и расхохоталась. - Когда ты меня поцеловал, я вдруг всё вспомнила… - Ну, так и надо было целоваться сразу. А то развела философию... вспомню, не вспомню, чужое, незнакомое… Ну, сейчас-то знакомое? - Да-да… - я счастливо кивала с зажмуренными глазами, счастливая. - Всё знакомое, и набережная сразу родная... - Твоя? - Наша... - А куртка? С чужого плеча? - Ну, нет же... ну, теперь будешь мне её вспоминать... - Буду, конечно... А целуюсь я всё так же? Как мальчишка? - Ты и это помнишь? – я засмеялась. - Здрасте, конечно помню. Такое не забудешь. Я всем тут хвастался, как меня опустили. - И что сказали все? - Ну, что сказали... Завидовали, понятное дело, – он тоже засмеялся и опять крепко меня обнял. – Ах, ты Белка моя Белка! – невнятно пробормотал он мне в волосы. - Кто-кто? – я весело отстранилась от него. - Какая белка? Почему белка? - Не знаю, - он, посмотрел в лицо, легко вздохнул. – Просто Белка. Пушистая и с хвостиком. - С хвостиком! – я фыркнула. - Но почему? Откуда это? - Ну, просто... Потом расскажу. Не перечь, будешь Белкой, - сказал он миролюбиво. - Я это вдруг понял сейчас. Запомним это исторический момент. Он согнул руку за моей спиной, посмотрел на часы. - Значит, так, – провозгласил он. - Протокол от третьего января тыща девятьсот девяносто первого года. Восемнадцать ноль шесть. Постановили: решением общего собрания пани Эсмеральда нарекается Белкой. Отныне и во веки веков. Число, подпись. - А подпись чья? - Моя! Мы засмеялись. - А голосовать! – воскликнула я. - Голосование было тайным, - объявил князь. - А ты вообще гостья, у тебя нет права голоса. - А какие у меня права? - У тебя все остальные права. Право капризничать, право вить из меня верёвки, бить меня майкой и другими крупными вещами, право требовать поклонения и даже жертвоприношения. Нравятся тебе такие права? - А право висеть у тебя на шее? - Висеть на моей шее, и даже сидеть на моей шее – это эксклюзивное право пани Эсмеральды. - Тогда я повишу-у!.. И я обнимала его крепко и вдохновенно за шею, и поджимала ноги, и висела в воздухе – и наконец-то всё было так, как я видела в своём воображении все эти долгие полгода дома, и весь этот долгий ожидающий декабрь, и эти неимоверно, неимоверно долгие двое суток в поезде... - Князь, как хорошо, что ты меня встретил, - бормотала я, зажмуриваясь, - как хорошо, что ты так всё придумал, нет, ты всё-таки бандит... А давай мы сейчас отнесём сумку и пойдём гулять, раз всё так хорошо. - Нет, мы сейчас отнесём сумку и пойдём в постель. Чтобы закрепить воспоминания. И чтобы я больше не слышал, что ты там что-то забыла и никак не вспомнишь… А вот потом пойдём гулять.
И мы, не размыкая объятий шли, и шли, и останавливались, и целовались, и незнакомый город превращался в знакомый, и холод превращался в тепло, а темнота – в свет... - А ты помнишь эти фонари? - Да, да! - Мы целовались тогда под каждым... - Да, да! Давай сюда приходить целоваться!.. Давай? - Я с удовольствием.
И только иногда - совсем изредка – вдруг холодная и жёсткая лапа хватала меня за сердце, стараясь вернуть туда, где совсем недавно было одиноко, холодно и страшно. И я тогда хваталась за руку князя – она была тёплая и надёжная - зажмуривалась и говорила: а ну, пошли вон, я вас не боюсь! И сразу всё дрянное отшатывалось от меня – я открывала глаза, встречала весёлый и нежный взгляд и вздыхала счастливо... Мы уже поднимались в город, и вокруг стоял парк, почти лес, только не страшный, а скорее сказочный – в котором зимой не было зимы, и уютно было смотреть на разлатые ветви можжевельника, зелёные по-летнему. А ухо ожидало стука дятла, а глаз – беличьи полёты...
- А белки у вас водятся? - Водятся... вот одна из них, - говорил князь, обнимая меня и чмокая на ходу, куда попало.
И только когда парк кончился, и мы очутились в обыкновенном дворе – почти в точь-в-точь похожем на наш двор, только вздёрнутом на крутизну, я затормозила и начала опасливо обводить глазами пространство. - Сюда? - Сюда. Только не зависать. Эй-эй, бегом-бегом! Ничего не разглядывать! Уловив моё напряжение, он довольно бесцеремонно втащил меня по ступенькам в подъезд и буквально поволок по лестнице. - Сейчас нам главное - зайти в квартиру, - бормотал он, отпирая дверь ключом. - Нет, подожди! - Что такое? Я приклеилась к стенке и замерла. А потом тихо-тихо съехала вниз. Князь постоял, позвенел ключами, потом вздохнул и тоже присел рядом.
Мы помолчали. - Ясно, - сказал князь. – Но теперь твоя очередь раздеваться. Я усмехнулась не очень весело. - Пани, - он взял меня за плечо. – Это просто моя квартира. Там никого нет. Мы будем только вдвоём. Ты чего-то боишься? Всё опять плохо? - Ну.. уже не так, как на вокзале, – пробормотала я. - У нас прогресс, - сказал князь невозмутимо. - Хочешь, я тебе водки вынесу? Выпьешь. Будешь храброй. - Подожди... – я подняла на него глаза. - Скажи... почему ты не подошёл сразу? Я спустилась с подножки поезда – а тебя нет. У меня всё оборвалось. - Я вообще-то там был, - сказал князь. - Ты, может, не поверишь, но я тоже внезапно испугался, мне вдруг показалось, что я тебя не узнаю, спутаю. Мне хотелось понять, что ты – это точно ты. Глупо, да? Прости меня.
Я смотрела на него. Сейчас, после всего, что произошло, он был близок, это было самым главным. Я смотрела на него, словно видя впервые, с удивлением отмечая, как, оказывается, красиво его лицо чёткими линиями скул и подбородка. - У тебя такие брови, которые я люблю, – неожиданно сказала я. - Знаешь, ужасно не люблю сросшиеся брови, мне нравится, когда между бровями воздух – вот, как у тебя. Странно, что я раньше этого не замечала... Ты мне нравился летом, но, оказывается, я не знала – почему. И вот только сейчас понимаю – почему. У тебя брови именно такие, как мне нравятся. - Они сидели вдвоём, на корточках, - немедленно задекламировал князь, - под дверью своей квартиры, в полутьме лестничной площадки и говорили о бровях. Пани, я понимаю, что мне повезло с бровями, но всё-таки скажи, чего ты боишься. - Я боюсь увидеть что-то такое, что убьёт мои чувства, - сказала я честно. - Понимаешь, я их с таким трудом сейчас собрала и теперь дорожу. И вдруг сейчас увижу что-то и опять провалюсь в ужасное. Если бы я хоть знала, что там увижу, за дверью… Понимаешь, ты надеешься, что мне всё понравится, а вдруг - не всё понравится, и… я тебя этим расстрою.
Он поднял глаза в потолок и помотал головой. И я вспомнила этот его жест и улыбнулась. Словно лента воспоминаний. Так отдирается бинт от раны, и ты с каждым витком понимаешь, что всё зажило. - Слушай, ты такая запутанная девушка, – сказал он. - Самая запутанная в моей жизни. Значит, так, слушай и представляй. Сейчас ты заходишь в эту дверь и попадаешь в прихожую. Слева будет вешалка, зеркало, тумбочка – как обычно. За этим всем будет дверь в кухню. Представила? Направо двери в ванную и туалет, можешь сразу туда идти. Прямо – зал, а налево, за кухней – маленькая комната, которая раньше была моей, а теперь она тоже моя, но раз у меня теперь две комнаты, то сейчас она называется спальней. Представила? Тебе стало легче? Я кивнула. - Хорошо. Отлично, - сказал князь. – Что тебе ещё рассказать, чтобы ты не боялась моего дома? У меня сейчас аскетичная обстановка после отъезда предков, но всё необходимое есть. А моя комната прямо совсем-совсем жилая, там ничего не изменилось, поэтому там немного бардак. Он помолчал, глядя на меня. - Пойдём? Мы сейчас войдём, ты постоишь, освоишься. Про постель я, конечно, пошутил, мы просто сейчас вместе поужинаем, у меня есть вино. У меня есть шампанское - с Нового года. Мама испекла пирог с абрикосами, он ждёт тебя… - А мама… - я встрепенулась. - Она знает? Знает про меня? - Я просто сказал маме, что у меня гостья. Никто не придёт, не бойся. Ты сама выберешь место, где тебе быть, где тебе есть. Где тебе спать. Если захочешь ужинать на полу – я с удовольствием. Ты можешь делать, что хочешь, правда, пойдём... Он взял меня за руки и поднял с пола. Толкнул дверь. - А можно, я закрою глаза? - Тебе всё можно. Я тихо засмеялась, закрыла глаза и осторожно переступила порог.
Глава 3. Чем пахнет любовь
Я вошла и неуверенно остановилась. За моей спиной закрылась дверь. Я почувствовала запах жилья. Не своего дома. Просто чьего-то. В котором мне жить... - Когда человек закрывает глаза, у него обостряется обоняние, - сказала я. - Я сначала буду нюхать твой дом. - Нюхать, хм, – судя по звукам, князь снимал куртку и вешал её на вешалку. – Честно скажу, к такому обороту я не был готов, но... мне интересно, что ты там нанюхаешь. - Форточка открыта, – сквозь улыбку сказала я. – Ты явно курил и проветривал. Сигареты с фильтром. - Так точно, - сказал князь. – В кухне курил перед уходом. «БТ». Сейчас закрою форточку. Нюхать так нюхать.
Хлопнула створка форточки. Я стояла, не двигаясь, не открывая глаз. - Ну, так как? – спросил князь, приближаясь. – Продолжаем эксперимент? - Да, да! Ты только не подходи, - умоляюще заверещала я, прижимая руки к груди. – Не трогай меня. Я буду стоять и дышать. Я так лучше привыкну. - Пожалуйста. Я не буду трогать. Я вообще могу уйти из дома, - сказал князь успокаивающе. – Только цветы поставлю в воду... Только смотри, не потеряй равновесие с закрытыми глазами, - заметил он заботливо. - Можешь, кстати протянуть правую руку, чтобы упереться в стену. Я сразу буду меньше волноваться за тебя.
Я осторожно протянула руку, действительно, упёрлась в стену, и, действительно, почувствовала себя увереннее. - Нет, не уходи, будь тут. Я буду тебе рассказывать... Вот я слышу еле уловимый запах кофе... – начала я. - Хм, правильно, - с некоторым удивлением сказал князь. – Действительно. Я варил кофе, но давно, днём. Давай дальше, интересно... Я улыбнулась. Мне самой было интересно. - Знаешь, немножко ещё похоже на... обувь. Новая обувь... или сапожный крем... гуталин... - Пани, тебе надо работать в детективном агентстве, - сказал князь. - Именно так – я перед выходом почистил ботинки. Неужели есть запах? - Есть чуть-чуть, – я засмеялась. - Значит, сигареты, кофе и сапожный крем. Букет холостяка, - подытожил князь. - В этом букете ещё твоя туалетная вода, - сказала я. - Которой ты испугалась? Тебе, правда, не понравилась? - Да нет, запах понравился, - сказала я. – Такой... импозантный. Кожа, табак... и даже какой-то коньяк или ром... винное что-то. Нет, вполне прекрасный запах. Просто он не твой. Это запахи других мужчин, не твои.
Князь помолчал, как мне показалось, озадаченно. Он не мешал мне, стоял где-то поодаль, честно не предпринимая никаких попыток сближения, и мне это нравилось. - Боюсь представить, какие запахи ты считаешь моими, – пробормотал он наконец. - Водка, яичница, солёный огурец? Я засмеялась, помотала головой. - Твои запахи – море. Мокрый песок. Разжаренная земля. Трава степная, такая высохшая, спалённая солнцем... Немножко дым. Запахи свободы, непокорности... вольница... А эти твои духи – это запах кабинетов. Запах несвободы. - Вообще-то, это дорогая вода, - не сразу отозвался князь. - Ну и что? - легко возразила я. – В кабинетах ведь и миллионеры могут сидеть. Но это же всё равно кабинеты. Бумаги, планы, телефоны, деньги... Мир клерков. А ты не клерк.
Я чуть не сказала «поэтому я тебя и люблю», но вовремя прикусила язык. Нельзя было говорить про любовь. Сейчас, вот так, между делом, играя, дурачась – нельзя. Когда-нибудь, потом. Может быть... А сейчас надо дурачиться, раз уж взялась.
Князь молчал. Может, он почувствовал то, что я хотела сказать, но не сказала?
- А кухней совсем не пахнет, - заметила я. – Где обещанный пирог с абрикосами? Нету пирога! Кухонных запахов совершенно нет. - Ну, а откуда бы им взяться, - подал голос князь. - Еда-то вся притащена из других мест. От мамы, из нашей столовой... Но еды много, не переживай. Мама холодец варила к празднику. Есть домашние голубцы. Из виноградных листьев. На Кавказе называют «долма». Думаю, ты не ела таких. Не пахнет такими голубцами? Я покачала головой. - Какими-то эфирными маслами пахнет, не пойму... кедровое, что ли? Что-то такое ужасное знакомое, с детства знакомое... Или пихтовое? Какая-то смола хвойная... А, так это ж ёлка! – осенило меня вдруг. - Вот я дурочка из переулочка! – я засмеялась. – Ты же говорил, что у тебя ёлка стоит! Боже мой, это ж ёлка... так она живая? Настоящая? Ну всё, против ёлки я никто. Я открываю глаза!
Я осторожно открыла глаза. И тихо ахнула. В глубине квартиры, из раскрытой двери комнаты, в темноте, тихо и нарядно светилась зажжённой гирляндой ёлка. Свет везде был потушен, я стояла в тёмной прихожей, озарённой цветными огоньками. - Как красиво… - заворожённо сказала я. – Как здорово... и так хорошо, что темно... - Я специально не стал зажигать свет, - отозвался князь. – Чтобы ты увидела самое главное. Ну иди, посмотри ёлочку...
Не сводя глаз с открытой двери, я торопливо расстегнула молнии на сапожках и метнулась в зал. Постояла на пороге. Тихо подошла ближе. - Конфеты... - зачарованно проговорила я. – Мандарины... Ой, - спохватилась я. – А это же не ёлка! Это сосна? - Крымская сосна, да. Та, что тебе понравилась летом. Мне хотелось, чтобы ты на неё посмотрела. Ты мне летом рассказывала про свою детскую ёлку, на которой были конфеты и мандарины. И я тебе так нарядил. Игрушки все мама забрала, чтобы там сестрёнке ёлку справлять, а мне оставила совсем немножко. Но мне кажется, всё равно хорошо получилось?
- Господи... князь... Я оглянулась растроганно. Он скромно стоял в дверях, подпирая плечом косяк и скрестив на груди руки. Он успел переодеться. Я подошла ближе и снова обрадованно ахнула: - Майка! Та самая, летняя! Ах... - Помнишь её? – засмеялся князь. - Я надел, чтобы ты меня уже совсем не боялась. Мне было интересно, вспомнишь ты её? - Ещё бы не помнить! Зелёные и фиолетовые морды!* - я была растрогана. – Лето, набережная... мы шли и смеялись, хохотали, слушай, про что мы говорили, почему было так смешно? Ты говорил: я пророю подземный ход... Господи, какие глупости... При чём там подземный ход? Ты не помнишь? - Подземный ход, потому что меня заточили в крепость. Милка твоя сказала, что меня надо осудить за то, что я ловелас, - фыркнул князь. - Да! Точно! Ой, она же тебе подарок прислала! Я кинулась в прихожую. - Ой, у меня же тебе и от меня подарок... Сейчас всё достану... я всё совсем забыла... - Ты куртку-то сними хотя бы, - князь подошёл и встал рядом. - Да... точно... Слушай, я а я-то думаю, что со мной не так... оказывается, я никак не разденусь, – я выскользнула из куртки, и князь её забрал из моих рук и посмотрел на меня оценивающе. - Ой-ой-ой... – дурашливым голосом запищал он. – Ой, какой незнакомый свитер! Ой, это так непривычно, как же теперь жить! Я рассмеялась - Ой, я сейчас побегу к морю! Я хочу к морю! – не унимался князь, вешая мою куртку и укладывая шапочку на полку. - Пустите меня к морю, я брошусь в него, я не могу видеть этот свитер! Это ужасно! - Ты... ты... – даваясь от хохота, я повернула его лицо к себе, секунду смотрела в его улыбающиеся глаза и обняла за шею. - Какая ты морда всё-таки... Прости меня, я дура... Ты так всё красиво сделал... ты старался, а я... Ну, дура – и всё! Спасибо, я просто очень счастливая, правда, очень, очень...
Я прижалась к нему с облегчением, легко вздохнула. Наконец-то, наконец-то он был близким, знакомым и совсем моим, совсем-совсем...
- Господи, князь... я скучала по тебе... я скучала по тебе... Я так по тебе скучала, если бы ты знал! Слушай, а почему ты меня не обнимаешь?.. - Ты же мне запретила. Сказала: не трогай, уйди. А я послушный. - Я передумала. Можешь быть непослушным... Только ты свет не включай... Пусть будет так... пусть будет так...
* * *
Странное это было… Что-то полубредовое, провальное, выпавшее из жизни... Князь уходил утром на работу, я этого не слышала, потому что безмятежно спала сном безгрешницы. Он появлялся вскоре после обеда, удирал с работы, входил тихо в дом, оставлял в кухне на столе пакет с плюшками или пирожками для меня и, на ходу раздеваясь, шёл в спальню, ко мне.
Я просыпалась, когда он появлялся в дверях комнаты, и это было самым прекрасным пробуждением: открыть глаза и увидеть, как он входит, стягивая на ходу свитер. Встав коленом на кровать, он бросал свитер в одну сторону, майку – в другую, я, неверными со сна руками помогала расстегнуть ремень и молнию на его джинсах, он выбирался из одежды и падал ко мне, горячий, лёгкий и возбуждённый, ловил полуоткрытыми губами мои полуоткрытые губы, молча и точно обнимал меня так, что я не могла уже никуда деться от него и даже куда-то повернуться, укладывал так, чтобы было удобно забыться друг в друге, запутаться друг в друге - и я отдавалась ему легко, послушно, самозабвенно - мы врывались беззастенчиво и молча в миры друг друга, распахивали их, раздвигали с отчаянным неутолением, краем угасающего сознания понимая трагическое несовершенство наших телесных оболочек, страстно мечтая вообще освободиться от них, чтобы они не мешали чувствовать сумасшедшее биение жизни и любви внутри нас, биение, поднимающее нас на пьедестал греческих богов, тех самых, в которых мы играли в ту волшебную ночь на старом волнорезе…
В минуты затишья я краешками ленивых мыслей вспоминала свои романтические мечты в вагоне поезда, когда вместо мелькания за окном, видела нашу предполагаемую жизнь: нашу прекрасную встречу, наши прекрасные дни и наши прекрасные ночи, вспоминала, как представляла звуки красивой музыки, которая могла бы сделать наши прикосновения незабываемыми. Представляла интимный свет цветных огоньков, украшающих наше уединение. Представляла всплывающее в голове стихи, способные украсить наши чувства и сделать их ошеломительными. Я ехала и представляла всю эту утончённую красоту, она мне казалась такой волнующей и необходимой – и вот сейчас ничего похожего не было, о чём я мечтала под стук колёс. Ничего. Гирлянду мы включали, но только потому, что выключатель был рядом. За всё время мы так и не собрались подойти к магнитофону. Я даже кассету свою не достала, которую для меня записала Милка и подарила перед отъездом. Просто не было нужды в каких-то дополнительных украшениях, ничего не надо было, и музыки никакой не надо было – потому что всё важное уже было с нами: безумная радость от того, что мы, наконец, рядом, и жар, и блаженство тел и вспухших губ, и горячее, смешивающееся дыхание, и внезапная вдруг прохлада, и бездумная облегчённая истома, пустая, счастливая, блаженная, в которой опять ничего не надо – даже слов, даже музыки...
То, что происходило в нас, не нуждалось в украшениях – всё было лишним – как лишней сейчас была одежда. Как лишними были наши имена – жалкие попытки как-то обозначить буквами наше пребывание на земле… Гирлянда бросала на наши тела цветные блики, и красота наших молодых тел заполняла весь наш мир, и мы оба это понимали и чувствовали и ничего другого больше не хотели, кроме этой красоты и этой близости… - Какой ты красивый всё-таки… - Ты такая сейчас красивая… - Какие у тебя красивые руки… - У тебя такие красивые губы… Простые, совсем не поэтические, совсем не изысканные слова мы шептали – понятные, почти банальные, но нам и не надо больше было ничего, потому что самым главным украшением были мы сами, в нас была сейчас вся красота мира. А мир стоял у нашего изголовья и ждал...
* * *
И вдруг что-то случилось. Я очнулась от транса, словно кто-то подошёл и тряхнул изголовье - наверное, это мир устал ждать. И я открыла трезвые глаза. Чужая комната. Чужая мебель, чужие запахи. Мне всё ещё непривычно, что я здесь. Пахнет хвоей. Горит ёлочная гирлянда, её забыли погасить. Про всё забыли... Тихо поворачиваю голову. Рядом со мной спит парень. Красивый. Красива линия шеи и плеча, красивы немного ещё детские губы и трогательно загнутые ресницы... Красива рука, закинутая за голову, и даже в сонной расслабленности видны крепкие бицепсы. И это неожиданно, что я вдруг сейчас свободна, обычно эта рука держит меня даже во сне железной хваткой, так что я не могу выбраться спросонья. Как там Милка сказала? У него такая рука, что хочется, чтобы она тебя обнимала. Какое-то время я на неё смотрю, на эту магическую руку и понимаю, что права Милка: действительно хочется, чтобы эта рука тебя обняла. И она меня только что обнимала...
Ты меня только что обнимал. Значит, я счастливая? Да? Я с усилием преодолеваю желание нырнуть в эту руку, завернуться в неё, прижаться к тебе... Господи, что же сейчас? Ночь? Вечер? Утро?
Осторожно-осторожно я выползаю из-под одеяла, подбираю с пола свой подарочный халат - у него тут теперь законное место, на полу. Почему-то мы не в спальне, а в зале. А мы вообще-то были в спальне сегодня? И мы вообще-то в ней были хоть когда-то? Какой-то угар. Так нельзя. Это не я... Никогда у меня такого не было...
А вообще-то у меня что было? Ничего и не было. Какие-то встречи нечастые, урывочные, где всё, что должно происходить в постели, было второстепенным, потому что важным было другое: общее дело, общие интересные идеи, общие планы, общие книги. Общие горизонты. Значительность моя была от этого и окрылённость, я просто гордилась тем, что вот теперь у меня есть взрослый, умный мужчина, любовник... И всё у меня, как надо, и даже лучше. Но разве вот так у меня было? Разве я растворялась, размывалась, забывала про всё на свете от одного прикосновения? От одного взгляда, от одного вида взлохмаченной головы и заспанных глаз? Не было ничего подобного. А сейчас я себя забыла. Всё забыла, время забыла... Какое же число-то сегодня, господи...
Часы тоже валяются на полу, он снимает их, чтобы не оцарапать меня металлическим браслетом в постели. Он заботливый... он... он какой? Он вообще какой дома?
Я осторожно оглядываюсь. Ты спишь... Да, я уже знаю немножечко твоих привычек. Ты разбрасываешь одежду. Проснувшись, ты пьёшь воду из чайника, задрав его над собой, и вода льётся тебе в лицо. Ты делаешь последний глоток, ставишь чайник и вытираешь воду ладонями с лица и шеи. Всё, умылся. И с этой мокрой рожей ты можешь бухнуться обратно в постель и блаженно потереться о моё лицо – и избежать экзекуции невозможно – ты очень крепко держишь, можно только пищать и визжать.
Это меня так будят теперь утром. Хотя нет, меня будят поцелуями... да, сначала поцелуями. А мокрой рожей – потом... Ты спишь, закинув руку за голову, и мне это нравится. Мне слишком много в тебе нравится, и это немножко пугает - так не может быть. Милка ругалась: какой-то обыкновенный мальчик с побережья, а ты уже и себя не помнишь. Не помню, да... Просто мальчик с побережья. Разбрасывает вещи. Закидывает руку за голову. И спит неслышно, как ангел, ровно и тихо... А часы брошены прямо под ноги, ещё чуть - и я бы наступила... Вот балбес... Сам же мог наступить, раздавить...
Я заворачиваюсь в халат, он ещё пахнет новой магазинной вещью, но уже немножечко и тобой – той туалетной водой, которую я раскритиковала. Туалетная вода для клерков... Нет, ты не клерк. Ты бандит, пират, тебе надо пахнуть порохом, ромом, дымом. Но ты ещё довольно юный бандит-пират, поэтому нужны ещё запахи яблок, сырой травы, мокрого морского каната...
Я тихо прохожу по ковру к книжному шкафу. За стеклом, прислонённые к книгам фотографии – в рамочках и просто так. Книги я посмотрю завтра, а фотографии... Я прищуриваюсь, стараясь разглядеть их в свете цветных огоньков. Обворожительный дитёнок на трёхколёсном велосипеде. Тот же дитёнок в песке возле моря с игрушечным автоматом наперевес. А вот в рамочке уже не любительское фото - красивый мальчик в школьной форме с рассыпающимися волосами. А вот тут красивый мальчик постарше с красивой девочкой в паре, оба в танцевальных костюмах.
С кучей предосторожностей, стараясь не скрипеть, я отодвигаю стекло, вытаскиваю фото и внимательно разглядываю платье на девочке. У неё гордая осанка, прямая спина, заученная поза. Тёмная коса заколота высоко на макушке. Интересно, какого цвета платье?.. Наверное, красное, судя по оттенку. А князь в шёлковой или атласной рубахе, видно, как ткань блестит на складках... Я аккуратно ставлю фото на место и беру в руки последнюю, довольно большую фотографию. Крупный план. Настороженное лицо без улыбки – он умеет так смотреть, таким взглядом, что кажется, это лицо никогда не улыбается, и глаза сощурены, независимо и почти холодно. Взгляд бойца.
И меня вдруг накрывает острое чувство сожаления, что я не знала его тогда, в его пятнадцать лет, в свои пятнадцать лет... Грустно... я больше уже не увижу его таким никогда, только на фото. Этот мальчик – он где-то... в какой-то дали и не со мной...
Глава 4. Не слышен ее шаг, неведомы черты, таинственен язык
Осторожно, стараясь не шуметь, выхожу в коридор. Я толком ещё не видела квартиру. И как это мы очутились в зале? Вроде, были в спальне… Господи, всё смешалось… Сколько же времени прошло?
Вот она, спальня. Да, кровать без одеяла. И тут прохладнее. Ах да... князь же сказал, что ветер в эту сторону, в окно дует...
Я плотнее запахиваю халат, присаживаюсь к столу. Это его обиталище. И чем же он живёт, в этом своём обиталище, этот красивый парень с голубыми глазами, с которым я тут сплю и обнимаюсь. Ничего особенного, обычная комната. Кровать, платяной шкаф, письменный стол - почти такой же, как у меня. Наконец-то что-то похожее на меня. И полка над столом - почти так же, как у меня. Стол прибран, но не идеально. Лёгкая пыль с краю говорит о том, что хозяину было не до тщательной уборки. Часть стола накрыта толстым стеклом, из-под него жутко скалятся вырезанные из журналов кумиры – Фредди Меркьюри, Гарри Мур, Элла Фицджеральд... Рядом с ними - весёлое пляжное фото: князь на четвереньках, с дурашливой физиономией, с высунутым языком, а верхом на нём – очаровательное создание в трусиках, шляпке и тёмных очках. По всей видимости, моя тёзка, Вероника-младшенькая... Та, которой я оставила свой медальон... Интересно, отдал он ей?..
Я машинально тяну ручку ящика - заперто на ключ. Понятно, секреты... наверное, от сестрёнки, чтобы не лазила, куда не надо... На полке книги - в основном, фантастика, приключения. Джек Лондон, детективы, немного журналов. «Наука и жизнь», «Наука и религия», «Иностранной литературы» несколько штук... я быстро перебрала номера – все знакомые. О, «Уральский следопыт» со Стругацкими, у меня тоже такой есть... Две глиняные расписные птички, наверное, чей-то подарок, несколько ракушек-рапанов, какие-то радиодетали в коробочках... И фото в рамке. Девушка. Я уже видела фото мельком, мне сначала показалось, что это его мама молодая, но теперь я вижу, что это не мама, фото недавнее... Рамка простая деревянная, незастеклённая. Можно вытащить фотографию, посмотреть, надписана ли она. Хотя на фото и так есть надпись. Чёрными чернилами - или это тушь - через всё фото чуть наискосок написано: сколько Р в моём имени? Да уж, это не мама... Так мама не напишет. Что же это за имя? Марина? Ирина? Мария? А может, это вовсе не про имя? А может, это вовсе не Р, а П? Девушка не красавица, но лицо запоминающееся и значительное. Пристальные, прозрачно-светлые, умные глаза. Немного редких веснушек. Колечки вьющихся волос на висках. Рыжая? Похожа на рыжую... Еле заметная улыбка Джоконды. Я преодолеваю порыв вытащить фото и посмотреть, что на обороте. Гашу свет в комнате. Возвращаюсь в постель.
Он так и не проснулся. У него детски-наивное лицо во сне, совершенно мальчишеское, нежное. Он в детстве, наверное, походил на девочку... Приближаю часы к глазам, они мне ничего не говорят. Седьмой час чего-то, остальное мелко и не видно. Господи, когда же я приехала? Третьего вечером, следовательно, сейчас уже седьмое или восьмое... а может быть, девятое? Боже, я ещё так и не съездила в Севастополь!.. И вдруг он открывает глаза. Одно внезапное движение его тела и рук - и я больше не выберусь так легко. - Князь... - шепчу я. - М? - Сколько времени прошло? - М-м? Прошло?.. Куда прошло? Зачем прошло? Его дыхание волнующе щекочет шею. - Какое сегодня число? – не отстаю я. - Чёрт его знает... пятое, наверное... шестое... - Не может быть... Слушай, почему ты, дрянь такая бессовестная, свои часы бросаешь на пол? Я бы сейчас раздавила... - М-м... – мурлычет князь, - это была бы большая честь для моих часов... быть раздавленными... прекрасной ножкой пани Эсмеральды... - Я серьёзно! Ну, что это такое! - М-м... мне так нравится, как ты меня ругаешь... Но ты их не раздавишь, они противоударные. И не утопишь... они водонепроницаемые... Иди ко мне... иди сюда на ломтик луны... - Подожди... я хочу разобраться, какой день... - Не надо ни в чём разбираться. Иди... Да брось ты эти чёртовы часы!.. Часы летят через всю комнату, падают куда-то в угол. - Да подожди же!.. - Я не могу ждать, я умру... ты же не хочешь, чтобы я умер? Да сними ты этот чёртов халат!.. Дай, сниму! Халат летит вслед за часами. Меня поворачивают лицом к себе... Сумасшедший, тёплый, близкий, загорелый даже на ощупь... да пропади всё пропадом... какие-то дни, какие-то часы... - Иди ко мне... - Да я и так уже у тебя... - Нет, ты совсем иди... будь моей совсем... - Да я совсем уже твоя... куда же ещё больше... - Можно ещё больше... Превратись в меня, - шепчет он, - ты же любишь в меня превращаться... От его рук можно потерять сознание... Он говорит: это от танцев. Может быть... пусть от танцев... пусть от чего угодно... они так упоительно теплы, и они везде... - Тебе так хорошо? Ты так пахнешь всегда... ты пахнешь земляникой... - Да перестань же ты, наконец, трепаться... – из последних сил улыбаюсь я и закрываю ему рот своей ладонью, и он тихо смеётся и немедленно её целует... Ты смеёшься... твои губы сквозь смех. Твои губы сквозь всё... везде... Если бы я не лежала, я бы упала, но я всё равно падаю, я всегда с тобой куда-то лечу, проваливаюсь, и только твои руки не дают мне исчезнуть с лица земли... - Пожалуйста, молчи, пожалуйста... пусть будет музыка внутри...
Пятое... всего лишь пятое... а кажется, что месяц прошёл – время, что ли, тут останавливается... - Князь... у вас время тут другое. Неужели только пятое? - Спи... Пятое, пятое... или шестое, я даже подарок тебе подарить не успел... - У тебя подарок есть? М-м... А ты мне его подари на старый Новый год... - Спи, милая... конечно, подарю...
И мы затихали, замирали, и плавно и легко переходили в другой мир – легко и просто переходили - из мира любви в мир сна – из одного ирреального мира в другой ирреальный мир. И мир снов был такой же простой и ясный - колыбельное, бездумное счастье уносило нас в сон легко, словно лодку отталкивало от берега.
Мы просыпались разнеженные и голодные, непонятно в какое время, непонятно почему вдруг, с трудом сползали с постели, пошатываясь и смеясь по пустякам, брели в ванную смыть с себя запёкшиеся следы любви, смеясь по пустякам, выползали в кухню и тут только слегка оживали, собирали что-то на стол на скорую руку, и всё это кончалось одинаково: я бросала чай и ставшую вдруг безвкусной плюшку, подходила к нему и просила обнять – потому что смертельно соскучивалась без него, без его прикосновений и его тепла - и тогда и он бросал чай, сажал меня на колени, обнимал, и мы опять замирали, зажмурившись… и не было опять мыслей, только редкий шёпот, затихающий шепот о каких-то глупостях, которые мы даже не сознавали… - Когда ты отдельно, я боюсь, что ты исчезнешь… А ты разве не боишься, что я исчезну? - Нет. Я знаю, что я тебя никому не отдам. - Поэтому ты так держишь меня по ночам? - А я держу? - Ещё как… Так обнимаешь крепко-накрепко, я даже не могу вылезти в туалет, мне спросонья сил не хватает выбраться из тебя… - Господи, взяла бы и разбудила меня, я бы тебя сам отнёс в этот туалет. - Мне жалко тебя будить... - Глупая какая… Я же проснусь и тебя увижу… это же дополнительное счастье. Опять ты - вот она, рядом, кожа твоя шёлковая, грудь твоя такая нежная... ножки твои босые… А может быть, я тебя недолюбливаю? Пойдём, я тебя долюблю?.. - Нет, нет… ты меня долюбливаешь всегда, даже перелюбливаешь… - Господи, как хорошо, что ты есть на свете. Вот был бы ужас, если бы тебя не было. Я чёрт знает, как жил до тебя… вообще не жил… Ты сыта хоть? Ты так мало ешь. Чего ты ещё хочешь? - Хочу у тебя на шее повисеть… - просила я, улыбаясь с закрытыми глазами. - И всё? Пожалуйста, сколько угодно. Это же эксклюзивное право пани Эсмеральды. Ты вставал, я повисала у тебя на шее, поджав ноги, зажмуриваясь блаженно. - Я бы тебя так покружил. Прямо вот так, на шее, как в цирке. Но тут места мало. Я тебя на пляже так покружу… - А у нас с тобой ещё будет пляж? Правда? - У нас с тобой будет всё…
И ты шагал со мной, висящей на шее, смеясь и топая, тащил меня на себе в спальню - долюбливать, досыпать - и опять долюбливать… и опять досыпать… и опять просыпаться - и опять мои только что расчёсанные волосы спутывались, а тело твоё становилось прекрасно напружиненным, и опять мы обжигали друг друга дыханием и восторгом… - Как танго… - переводя дыхание, шептала я еле слышно в твоё плечо. - Танго… - переводя дыхание, шептал ты еле слышно. - Танго – это сплошной секс… - Что?.. Я, заподозрив подвох, отлеплялась от твоего плеча, чтобы посмотреть тебе в лицо - и видела твои смеющиеся зубы и твои смеющиеся закрытые глаза. - Что? На самом деле? И ты этому меня учил? Ах ты, морда… - Ну, конечно. Только там по-другому… - Я хочу этого опять… Покажи мне всё сначала… - Хорошо. Сейчас отдохнём… потом встанем, и я покажу… Или не встанем… так покажу… - Нет, мы встанем… - Хорошо… попробуем… Но никуда мы не вставали, ничего мы не пробовали, проваливались опять в блаженную прохладу, эфирную, зефирную, счастливо убаюкивающую до следующего пробуждения.
Я засыпаю на твоём плече. Я просыпаюсь на твоём плече. Меня будят поцелуями. Меня никогда не будили поцелуями раньше, я только читала об этом в книгах. И я думала, это такой книжный оборот, поэтическая фигура, такая красивая метафора... А оказывается, это правда, это бывает на самом деле: ты ещё не проснулась, а тебя уже любят... Волшебно... В полусне я протягиваю руку, чтобы проверить, на месте ли ты, боже мой, как же я буду засыпать без тебя… Как буду без тебя просыпаться...
- Как же я буду без тебя просыпаться?.. - Ты не будешь без меня просыпаться, мы поженимся. - А сколько времени? - Не знаю… - Темно… значит, ночь?.. - Чёрт его знает. Телефон выключен. Время тоже выключено...
Я просыпаюсь на твоём плече... - Господи, как мне нравятся твои заспанные голубые глаза… Это лучшее, что я увидела в этом доме. - Никогда не думал, что мои заспанные глаза такие впечатляющие. - Просто летом я их не видела. Ты же не просыпался рядом со мной. Я летом всегда видела тебя уже с вытаращенными глазами… с вытаращенными голубыми глазами. - Слушай, ты права… Мы не видели летом друг у друга заспанных глаз. Это интересная тема. Значит, мои заспанные глаза заслушивают отдельных дифирамбов? Давай занесём их в нашу персональную Красную книгу? - А у нас с тобой есть такая Красная книга? - С этого момента - да. - А мои заспанные глаза - они тоже там? - Они на обложке. - А что же там внутри?.. - Перечислить? - Ой, нет, нет!.. Сейчас всякие неприличности начнутся... Лучше молчи!
- Знаешь… я так боялась первого утра здесь… - Почему? - Я боялась, что я проснусь – и мне всё не понравится. - Я не понравлюсь? - Ты. И всё вообще. Я боялась, что открою утром глаза – а тут какой-то малый рядом спит. Чужой. И я в ужасе подумаю – зачем? Зачем? И будет мне плохо... Я так боялась разочарований... правда, ужасно боялась... - Ну, и как было на самом деле в первое утро? Ты проснулась, увидела, что рядом какой-то малый спит. Подумала: Боже, какой мерзкий тип! Какая скотина! Я немедленно еду домой к маме! Где моя шляпка и восемь саквояжей? Носильщик! Носильщик! Я хохочу, утыкаясь в твою тёплую шею, и опять думаю: как же я буду жить без тебя... Как хорошо, что у нас ещё много времени впереди... Кстати, сколько? - Слушай, какой сегодня день? - Не знаю... - он сладко зевает. - Ну вспомни, ты же на работу ходишь… - Мм... да… если это можно назвать хождением на работу. Аллочка сказала, что я хожу только кормиться. - А… Аллочка – это кто? - Моя бывшая одноклассница. Работает у нас секретаршей. Удобно, я обычно в курсе всех новостей. Слушай, а давай я тебя с нашими познакомлю. Аллочка, Сарман, Геныч… Валька... Хочешь? Устроим сабантуйчик. - Подожди. Я даже квартиру твою не видела. На балконе не была. Книги не смотрела… Мы всё время в постели… ужас… это невозможно, я так никогда не жила… - А зато как здорово... Опля – и я опять в тисках. Как это он так умеет схватить – так крепко и плотно, но ведь никогда не больно, всегда удобно... - Я знаю, какой день, - осеняет меня. - Суббота. Раз ты дома. - Не попала, - он качает головой - Я скоро уйду. Просто у нас сейчас профилактика между заездами, можно пойти попозже. - Тогда пусти меня. Это же невыносимо. Мы просто не вылезаем из постели… это какой-то ужас... - Хорошо, – смилостивился князь. - Иди смотри книги. Можешь даже что-то почитать. Можешь даже почитать вслух. Только не одевайся. Это так красиво – обнажённая девушка возле шкафа с книгой в руках. Мама всегда мечтала, чтобы у нас в доме была культурная атмосфера. Я тоже мечтал. Обнажённая девушка с книгой в руках - это ужасно культурная атмосфера.
Нет, он невозможен. Смеясь, я встаю, поднимаю с пола подарочный халат, накидываю, подхожу к книжным полкам. - Ну, и она была? - спрашиваю я, вглядываясь в корешки книг. - Кто? - Культурная атмосфера? - Ну, конечно, - невозмутимо кивает он. - Видишь торшер? Видишь, там погнуто внизу? Вот это следы наших культурных атмосфер. Я бы даже сказал, нескольких культурных атмосфер.
Я засмеялась. И пока смех не прошёл, я рискнула и спросила очень непринуждённо: - А это Алла на той фотографии? - На какой? – он опять зевнул. - В комнате у тебя. На полке. - А… нет, это Нора... - Нора? - я удивлённо оглядываюсь. - Та Нора, которая на набережной тогда? С этим шкипером пьяным? - Мм... подожди... а ты что, помнишь? И даже шкипера этого? Который совсем не шкипер? - Конечно, помню. Они говорили по-английски... она ещё сказала: Не мешайте людям обниматься. - Да, это Нора была. Она мой старый друг. Подруга детства. - А… у вас был роман? У меня хорошо получилось. Без всякой подозрительности и двусмысленности. Легко, почти весело. - Роман? – Он смотрит на меня, изломив бровь. – Да, был. Она в это время как раз меня водила в детский сад. Как ты понимаешь, без романа тут нельзя. Я даже поцеловал её в пять лет.
Я молча смотрю на него, слушаю. - Пани... - он садится на диване, протягивает руку, делает манящий жест. – Иди сюда. И я не могу сопротивляться. Я вижу эту манящую руку и иду, как загипнотизированная. Я больше не могу ни о чём думать, я возвращаюсь в июль. «У него такая рука, что хочется, чтобы она тебя обняла...»
Я присаживаюсь рядом и сразу оказываюсь в плену его волшебного объятия. Сразу все проблемы куда-то деваются. У него тёплая золотистая кожа. Я как кошка, растворяюсь в ласке этих волшебных прикосновений - меня любят. Меня любят? Получается, меня никогда не любили? Выходит никогда... Я утыкаюсь лицом в это теплое и солнечное. Ты мой... Ты мой? Или ещё чей-то? - Почему ты спросила? - Просто... там такая надпись... - Сколько "р" в моём имени? Я тебе расскажу. Это детская история. Мы собирались к ней на день рождения. Ей исполнялось 10 лет, а я учился в первом классе, и в первый раз сам подписывал открытку, как взрослый. И вдруг вспомнил про удвоенные согласные. Я знал, что в каких-то женских именах бывают двойные согласные. Нонна. Анна. Может, и тут надо два «р»? Мне хотелось всё сделать правильно и не ударить лицом в грязь. А дома был один дед, он такой юморист и балагур, говорят, я в него. И я у него спросил, сколько нужно писать «р» - одну или две. Он сказал «три». Ну, я и написал. Все смеялись долго. Самое смешное, что Нора вдруг усомнилась. Искала в каких-то словарях. Ну, не три, конечно, но вдруг всё-таки две. Потом это стало поговоркой. Я улыбнулась. - После школы она уехала учиться в Москву. И перед отъездом подарила мне это фото на память. - Она в Москве? - Да, она переводчик в «Интуристе». - А... она про меня знает? - Немного знает. Хотела с тобой познакомиться. Почему ты грустная? Ты ревнуешь? Я покачала головой. - Нет. Я просто о тебе ничего не знаю. Я тебя знала всего пять дней. Ну, а сейчас знаю восемь. - Слушай, это неважно... Главное, что я знаю тебя тысячу лет.
Глава 5. Тайна имени пани Эсмеральды, неизвестное кольцо посреди любовного лепета и другие очень странности
Я засыпаю на твоём плече, я просыпаюсь на твоём плече, а часы тикают, идут, стоя на месте...
Мир ждёт, когда разнимутся руки, когда расплетутся ноги, когда разомкнутся губы. Но не хочется, так не хочется... Счастье – это когда тебе ничего не хочется, потому что всё есть.
И почти ничего не происходит в этом затихшем счастье. Разве что иногда всплывают эстетические разногласия...
- Ты такая красивая, зачем ты всё время прикрываешься? Сними это. Разве ты себе не нравишься? - Н-не знаю… - Ты не знаешь, что ты красивая? - Одетая бываю иногда красивой, – не очень уверенно говорю я.
Я знаю, что почти красива, если правильно одета. Если талия подчёркнута, если я на каблучках, а волосы распущены или подобраны вверх, если я слежу за спиной и за походкой – да, почти красивая... За двадцать два года я выучила свою драгоценную внешность практически досконально. Я знаю, какие вырезы на платьях мне идут, а какие нет, знаю свои цвета и умею их сочетать, знаю, какая длина юбки удлиняет мне ноги, какая высота сапог улучшает их линии и какой фасон туфель укорачивает ступню и делает подъём выше. Я знаю свою помаду – клубничная, какао и розовый жемчуг, знаю, как сделать ресницы длиннее с помощью туши и пудры. Я знаю, как покрасить ногти, чтобы они выгляди благородно миндалевидными и знаю, как красиво носить шапочки и кепи. А в постели... я не знаю, какая я. И боюсь выглядеть нелепо и некрасиво. Вот ночью, в нарядном свете цветных фонариков, или в обольстительном, зыбящемся свете свечи – да, можно быть уверенной в том, что ты неотразима, но днём...
- Одетая – это само собой, - соглашался князь. - А раздетая – ты ещё красивее. Зачем ты сейчас закрываешься, убери это… Он стягивал с меня простыню, я сводила руки на груди. - Ну вот зачем… Ты не веришь мне?
Я готова поверить, но я не привыкла, что мной можно любоваться вот так беззастенчиво при дневном свете. А вдруг где-то я всё-таки не очень хороша...
Князю же всё нипочём. Он спокойно гоняет голышом по квартире и спохватывается только, когда я кидаюсь в него подушками. - Я же специально тебе халат привезла! Тебе что, мой халат не нравится? - Очень нравится. Я в нём как бухарский эмир. Ещё чалму…
Он бежал в ванную и возвращался с полотенцем, повязанным чалмой на голове. - Похож я на муэдзина?
Он закатывал глаза, складывал руки, бормотал нечленораздельное, поминутно кланяясь, я хохотала, полотенце разматывалось, падало, он скидывал, забываясь, халат, и я опять визжала и кидалась подушкой.
- А как же на волнорезе? – недоумевал он. - Ты вспомни, как мы бежали тогда по пляжу – свободные и дикие греческие боги… тебе же понравилось... - Там было всё другое, - упрямилась я. – Было лето, была ночь, вообще другой параллельный мир. Тогда было можно. Я знала, что утром улечу, и не будет больше ничего... А сейчас просто жизнь. Да ещё и зима. - Нет, ну если тебе холодно, тогда конечно... Но всё-таки, значит, в жизни никак нельзя? - Не нельзя, а просто... выглядит не так… красиво… Не так красиво, как ночью на берегу. Сейчас другой мир. Ну, я тебя боюсь! – в сердцах восклицала я. – Надень немедленно штаны, или я уеду домой! - О, господи… Как у вас, у девушек, всё сложно. Один мир, другой мир... Он натягивал штаны – те самые, полотняные, в которых мы танцевали на берегу – и я переводила дух и отмирала. - Вот у нас, у мужиков, всё просто… Слушай, как мы на пляже играем, - он садился рядом, театрально протягивал вверх руку и вдохновенно закатывал глаза. - Раздевальный покер. - Что? – таращила я глаза. – Такой покер есть? - Ещё как есть, - кивал он. – Проигравший снимает с себя плавки и идёт нагишом к воде и обратно, а трусы вертит над головой. А если два раза подряд проиграл, то уже надо туда и обратно ползти на четвереньках. А трусы нести в зубах. - О, боже! – ужасалась я сквозь смех. – А как же люди вокруг? - Наша кодла обычно в конце пляжа собирается, там уже дикое место, приличий можно не соблюдать. Да и все знали о наших забавах, мы ж там с девятого класса тусуемся, никто не удивляется. Ну и, короче, вернёшься, и уже одеваться неохота, да и мало ли, вдруг опять продуешься. Так и сидишь. - А если три раза проиграешь? - Если три, так же ползёшь с трусами в зубах, а на тебе кто-то верхом едет. Но это редко бывало. - Ужас... ну, ужас! - смеялась я. - Пани... – он обнимал меня, – я тебе рассказываю эксклюзивные секреты про наше эксклюзивное мужское содружество. Ты должна ценить, что тебе доверяют. - То есть, это самые безобидные мужские секреты? - смеялась я. - Угадала. Обидные секреты я тебе никогда не расскажу, не проси. - А, то есть с вами и девушки играли в этот раздевальный покер? - Нет, ты что! Как можно! Дамы...
Он ерошил волосы, смотрел в потолок невинным взором, всячески изображая непричастность. Я брала его за вихры и поворачивала к себе лицом. - Ну-ка, быстро говорите правду перед лицом правосудия! - Ну, да, - вздыхал он, сдаваясь. – Иногда к нам присоединялись леди. Но! – он поднимал палец. - Это были не наши леди. Не местные. - Неужели вы их не щадили? - Ну, как можно! Нет, конечно! То есть, тьфу, - спохватывался он, покатываясь, - я хотел сказать, конечно, да, – именно щадили! Как раз щадили! - В смысле, они не проигрывали? - Проигрывали. Но им позволялось снимать только верхнюю часть купальника. Этого было достаточно, остальное мы додумывали, - скромно добавлял он. - Что?! И они вот так же вертели над головой? - Нет, вертеть – это уже слишком. Им можно было этой частью туалета вот так изящно помахивать. Он вставал и показывал, как надлежало помахивать купальником. - Но самые лихие, конечно, вертели, - задумчиво добавлял он, слегка затуманиваясь взором, и немедленно получал от меня подушкой по уху.
Он падал на диван, давясь хохотом, я молотила его чем под руку попадалось, он орал, отбиваясь, а потом обнимал меня, валил в кучу малу, и теперь уже верещала я, а он вдруг замирал и тихо признавался: - Знаешь... я ни с кем так много не смеялся, как с тобой... правда... - Не верю, - говорила я деланно сердито – Ты болтун, балабон и трепло. Не поверю ни за что. - Честно, клянусь, - совсем серьёзно шептал он, затихая возле моего плеча, - ни с кем. У меня же так не было никогда... чтобы просыпаться - и любимая девушка рядом... засыпать – а она опять рядом... и всю ночь рядом, и весь день... - Князь, ну, врёшь ведь, ты же сам мне рассказывал, что всё это у тебя было. - Было, только я был другим. Мне было шестнадцать лет, это был другой человек. И жизнь моя была другой, и мир был другой. - А когда же начался теперешний мир? – тихо спрашивала я. - В армии. И потом, когда вернулся. Сразу пришла взрослость. И вот в этой жизни, взрослой, у меня, действительно так не было ни с кем. Во взрослой жизни я всё время был один. Может, потому она и была взрослой?
...И нет больше передо мной балагура и охламона. Есть что-то большое и бездонное. И полное сложностей и тайн. И это так далеко, и это не моё. Бездна...
...И я медленно поднимаю к твоему лицу свои руки, тихо, почти благоговейно трогаю твои брови, потом веки, твои глаза медленно закрываются под моими пальцами, на щёки легко ложится тень от ресниц... Ах, князь... что ж происходит-то такое... Я тебя, правда, люблю, или это просто ты такой славный и милый, и просто мне нравишься... А ты не можешь не нравиться – и со своим балабольством, и со своим прекрасным тренированным телом олимпийского юноши, со своей белозубой улыбкой, со своим дурацким раскатистым хохотом... Ты нравишься многим, и я, как и многие, нахожусь в плену твоих голубых глаз и загнутых ресниц... и что теперь со всем этим делать...
И вот же беда - ты сам не знаешь, что делать, ты не можешь мне помочь... Ты просто живёшь на свете так, как тебе нравится – никому не должный, свободный от всего. И в этом, наверное, и есть тайна твоего очарования...
- А почему ты грустная? - Понимаешь, - я вздыхаю, - я совсем стала частью тебя. - Частью такого балбеса... Понимаю, это грустно, – кивает он. Ну вот. Как можно с ним серьёзно разговаривать? - Я просто за тебя боюсь. Вдруг ты исчезнешь, вдруг тебя унесёт море... Вдруг ты уйдёшь на войну… Чёрт тебя дери, ты всё время смеёшься! - На войну. Это интересно. Ну, будем считать, что я уже сходил на войну - в армии. Вернулся невредим. И меня уносило море. Но не смогло прожевать и выплюнуло. - Ты ржёшь, а я серьёзно. У тебя невероятная способность превращать в фарс все мои переживания! - возмущённо восклицаю я. - Пани, ну неужели я буду всерьёз слушать этот бред. - Да я даже не знаю, где ты работаешь, что ты делаешь, ну что это такое! Я даже не знаю, что девочкам сказать. Милке... - Ах, Милке… Милка – строгая особа. Перед Милкой надо отчитаться, согласен. Так, слушай внимательно и запоминай. Я работаю в отделе технического обеспечения профилактория. На мне досмотр и ремонт электроприборов, электросетей и электрооборудования. Я отвечаю за безаварийную и надежную работу обслуживаемых устройств, электроприборов и электрооборудования. Что такое? Почему такие глаза? - Я не думала, что ты на работе имеешь дело с электрическим током... - Ты думала, я с девочками имею дело, понятно. Пани, я вообще-то в институт на электро-механический поступал. - Ну вот, я теперь буду бояться, что тебя убьёт током! - На войне, - кивает князь. – И в море. То есть, чтобы я соответствовал твоим планам, я должен попасть на подводную лодку - иначе ничего не сложится. Но это нереально, увы. Потому что если что - я буду в ракетных войсках. То есть, уже не утону. Так что из ужасного у нас остается только электричество. Ну, или, может, в меня попадёт ракета. - Что?! Как это в тебя попадёт ракета? - ужасаюсь я и смотрю во все глаза: опять он валяет дурака? - Ну, оторвётся от чего-нибудь, - он невозмутимо пожимает плечами. - Как это оторвётся?! - Ну, как ракеты отрываются? - Не знаю... - Ну, ракеты, они же по-любому от чего-нибудь да отрываются...
Он, наконец, смеётся, и я вздыхаю немного сердито: опять всё наврал. - Господи, какая ты глупая, - вздыхает он счастливо. - Иди сюда… - он обнимает меня крепко. – Белка ты моя Белка...
Когда он меня обнимает – жизнь затихает. Я счастливая – и ничего больше не хочу. Ни есть, ни пить, ни строить планы, даже мечтать. Когда всё есть – зачем мечтать?
- А Белка – это из «Летят журавли»? – бормочу я сквозь своё тихое счастье. - Из фильма, да? - Почему из фильма? Нет... А там разве Белка? - А ты не помнишь? Я думала поэтому. Там же тоже была Вероника - не помнишь? - Нет, плохо помню этот фильм, – он трёт рукой лоб. - Что-то смутно... да, правильно, там была Вероника. Интересно... - Я так и думала, что ты поэтому зовёшь меня Белкой. - Н-нет... – говорит он в замешательстве, – точно нет. - А ты знаешь, что меня назвали в честь этой героини? Я не говорила? - Правда? Расскажи? - Ой, там так интересно получилось... Мои родители учились в одном классе. И когда вышел этот фильм, на него ходили чуть ли не всей школой по нескольку раз. И после фильма все гуляли-гуляли, обсуждали-обсуждали, провожались-провожались, и в итоге у них началась любовь. Именно после этого фильма. А потом, когда они уже учились в Москве, мама раскопала, что сама пьеса «Вечно живые», оказывается, была написана в год их рождения – в сорок третьем году. Представляешь, они родились и пьеса родилась. И когда они поженились, они решили назвать сына Борисом, а дочку Вероникой. - И? Назвали? - Ну да. У меня же есть брат Борька. И вот я есть... Почему ты так странно смотришь? - Так, ничего, - он опускает глаза. – Красивая история... - То есть, значит, Белка – это не из фильма, - подытоживаю я. - А тогда откуда это взялось у тебя? - Оно взялось... да, оно взялось...
Он смотрит в потолок и молчит. Трёт лоб рукой. Красивые у него пальцы. Длинные, сообразно высокому росту. Кисть лёгкая и одновременно прочная. У него привычка брать всё двумя пальцами, ухватывать что-то двумя пальцами, жестикулировать двумя пальцами…
Я беру его руку и разглядываю. Мужская рука с длинными пальцами всегда особенно привлекательна, ладонь у мужчин шире, и такое ощущение, что пальцы расположены параллельно, а не лучеобразно. - А где кольцо? – внезапно спрашиваю я совершенно неожиданно для себя. - Какое кольцо? Я сама не знаю, какое кольцо. Какое-то важное кольцо. А его нет. - Ты про что? Пани? Какое кольцо? - У тебя было кольцо, – с почти тупым недоумением говорю я. - Почему ты так решила? - Я не решила, я просто… увидела... Вот здесь… Я беру его за средний палец. Здесь оно было. Тяжёлое, толстое, дорогое. С драгоценным камнем. Что за чушь… - Слушай, - он смотрит на меня с удивлением. – Вообще-то было кольцо. Странно. Ты не можешь об этом знать. - Значит, было кольцо? – я смотрю на него с недоумением. – С камнем? - Почему с камнем? Без всякого камня. Чисто пацанское. До армии носил именно на этом пальце. А после армии только на безымянный налезло. - Ну и где оно? - Оно… Наверное, в море. Помнишь, рассказывал, как попал в рип? Я вышел на берег совершенно голый. Ни плавок, ни кольца. Про кольцо спохватился только дома на следующий день. - Так и шёл по берегу голышом? - Сначала лежал, наверное, целый час, в себя приходил. Вообще не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Ну а потом да, так и шёл. Потом начались пляжи, нашёл свои вещи на старом месте. Ну, ты что так смотришь? - Переживаю за тебя… Значит, кольцо исчезло? - Да. Причём, удивительно: оно плотно сидело, я в нём несколько лет купался в море, плавал... Ни разу его не смывало. Впрочем, плавки тоже плотно сидели. Не знаю, в чём дело. Был холод, страх… - А тела при охлаждении сжимаются. Ты мог внезапно похудеть? Холод, страх – и вдруг сбрасывается вес? - Не слышал о таком. Но всё может быть. А что? Почему ты заговорила о камне? - Увидела на тебе. Очень отчётливо. Сама удивилась. Дорогое старинное кольцо с красивым камнем. - А какого цвета камень? – он смотрит на меня странно. - Никакого. Не было цвета. Чёрно-белый фильм. - Наверное, правда, вспомнила какой-то фильм. - Наверное… Я легко отбрасываю сомнения и удивления. Мало ли что примерещится мне, жуткой фантазёрке.
Я гладу голову ему на плечо, закрываю глаза и легко вздыхаю. - Наверное, мелькало в каком-то фильме крупным планом, – бормочу я, - в похожей ситуации. И сейчас всплыло. - Вот видишь – всему есть реальные объяснения, - говорит князь. Спокойно говорит. Только голос у него какой-то странный... - Слушай, а у тебя могло быть когда-нибудь синее фланелевое платье? - Фланелевое? – я открываю глаза и начинаю ими хлопать. Нет, он совершенно невозможен. Никогда не знаешь, что он сделает, спросит. - Именно фланелевое? – я задумываюсь. - Это детские такие платьица... А ты откуда знаешь фланель? - У Веруськи были фланелевые пелёнки, фланелевые распашонки. Просто слово знаю. - Ну, да в детстве такие платьица все девочки носят, фланелевые, байковые, тёпленькие... Синего не помню. Было голубое с медвежатами. А ты почему спрашиваешь? - А у твоей мамы могло быть синее платье с белым воротничком? - Именно с белым воротничком? Не помню. Синее платье вполне могло быть. У каждой женщины её возраста было непременно в жизни хоть одно синее платье. Популярный цвет. - А у тебя? - А у меня... Ну вот сюда я приехала в синем сарафане. В котором ты меня увидел в первый раз. - Да, - задумчиво говорит он. – Ты была в синем платье, и я тебя узнал... А откуда у тебя этот сарафан? - Так мы с Милкой сшили. Точнее, она заставила. По её представлениям женщину можно вытащить из любой депрессии новым платьем. Она полезла в бабушкин сундук и нашла синий отрез. Здоровый, метров шесть. Раньше помногу ткани брали, на всю семью. Она и себе хотела сшить, но не успела. Я его в тот день, кстати, надела в первый раз, и сразу попала на танцы. - Ты в первый раз надела тогда это платье? - Да, оно длинное, и мне лень было его гладить. А тут я взяла себя в руки и отгладила. Нарядилась и пошла гулять. И... встретила князя, - я улыбаюсь. - А тебе зачем эти синие платья? Он не отвечает. - А косы у тебя когда-нибудь были? - Конечно. Как у всех девочек. Я в школу пошла с косами. Потом хвост носила. Потом подстриглась. А тебе зачем это всё?
Он молчит. Я уже знаю эту его привычку отмалчиваться и глазеть в потолок. Чтобы вывести его из этого состояния, нужно применять силу. Стукнуть подушкой. Пнуть хорошенько в бок, чтобы он потерял равновесие. Но сейчас мне лень. Мне хорошо - уютно и тепло. - Слушай... – лепечу я, уютно прижимаясь к его тёплому боку, - вечно мы с тобой о каких-то глупостях... Платья, косы, кто с кем целовался... Почему так? - А о чём надо говорить? - Ну... о серьёзном всяком. О смысле жизни. О деле, которому ты служишь. - Хорошо, - соглашается он легко. – Давай о деле жизни. Ты мне можешь рассказать, зачем тебе нужно в Севастополь? Ты говорила, что писала какую-то работу, да? - Да, я писала курсовую в институте. По обороне Севастополя. - Ты сама выбрала тему? - Ну, конечно, сама. У нас военная тематика была очень обширная. Можно было выбирать любые важные военные эпизоды и знаменательные битвы. Курскую, например. Сталинградскую. Битву за Москву. Партизанское движение в разных регионах. Я выбрала оборону Севастополя. - Почему? Тебе же ближе другие темы. Москва, например. Почему именно Севастополь? Вот так. Следующий важный вопрос. Сразу после платьев и воротничков. Нет, он совершенно непредсказуем... - Ты была в Севастополе? Сколько раз? - Несколько раз. В детстве бабушка с дедушкой возили меня на море, на песочек. Мы путешествовали по всему Крыму. Приезжали в Севастополь. И у меня с детства осталось какое-то особенное чувство: необыкновенно красивый город. Словно белая чайка у моря. Почему-то казалось, что я его давно знаю. Я там ходила по улицам, как по своим. Представляла себя взрослой. Всё там казалось знакомым – дороги, повороты, дома... Набережная. Такой город души. Меня так волновало, что мальчишки там ходили в морской форме, и дедушка рассказал про Нахимовское училище. Я называла его «город моряков». И всё время туда просилась: поехали в город моряков. - А взрослой была? - Выпускницей, с классом. У нас в школе традиционно старший класс куда-то ехал на осенних каникулах. И наш класс ездил в Севастополь. Хотели сначала в Ленинград, но потом всё поменялось, родители устроили вот такую поездку в Крым. Я ужасно обрадовалась, что побываю опять там, мне было интересно – будут ли у меня такие же чувства. - Были? – спросил князь. - Да, были... Точно такое же чувство – словно всё знакомо. Родной город. Как будто приехала домой. У нас были экскурсии разные. На Сапун-гору. В музей обороны Севастополя, конечно. И я там не дослушала экскурсию, представляешь? - Почему? - Вдруг стало плохо. Нас всех собрали под этой довоенной тарелкой репродуктора слушать объявление о начале войны, которое читал Левитан. И при первых словах мне стало плохо. Я поняла, что сейчас заплачу. И я ушла на улицу, спряталась там от всех и плакала. Потом меня наша классная нашла и привела обратно уже в самом конце экскурсии. В общем, не сложилось у меня тогда в школе... Но весь Крым был всегда родным. И прошлым летом я так же приезжала сюда - словно домой. Так интересно это чувствовать, так необычно: из дома – домой... В общем, Севастополь это какой-то мой город, такой окрылённый особенно. И потом за ним стоит такая грандиозная история... В общем, я хотела о нём писать. И вот – написала и защитила курсовую. - А этим летом ты съездила? - Да нет же! Летом вообще никакие экскурсии не получились из-за меня. Я приехала и сразу заболела, и как-то странно, непонятно чем. Может, акклиматизация такая тяжёлая. Я ведь лежала до этого в больнице с анемией и нервным истощением, и может, меня эта поездка совсем доконала. В общем, я не могла ездить в транспорте. Ни в каком – даже в автобусе. - Это я помню, - кивнул князь, - ты рассказывала. - В общем, после самолёта дня три я приходила в себя, а потом Милка рискнула меня свозить на морскую прогулку в Ласточкино гнездо, и меня так укачало, что она испугалась за мою молодую жизнь. А мы же ещё три экскурсии купила – в том числе и в Севастополь. И пришлось их все обратно возвращать. Кстати, в Севастополь мы должны были поехать как раз в тот день, когда я встретила тебя. - Правда? Он долго смотрит на меня, словно не узнаёт. - Ну да, - киваю я. - У нас как раз на это число была поездка. Представляешь, мы могли бы не встретиться. Скорее всего я бы устала и не пошла ни на какие танцы. И мы бы с тобой разминулись в веках... - Да, интересное кино, - задумчиво говорит князь. – Значит, ты встретила меня, потому что не могла попасть в Севастополь. Так? - Ну да. Чистая случайность.
Он встаёт, запахивает халат и завязывает его поясом. Не дурачится, не хохочет, не дразнит меня. Такой непривычно тихий и непривычно задумчивый. - Пойду покурю. - Князь... Он поворачивается ко мне, обнимает, прижимает мою голову к себе. - Никогда так не говори – про то, что мы можем разминуться в веках. Я бы узнал тебя всё равно. Мы всё равно бы встретились. Помни это всегда. Слышишь? Слышишь?
Я слышу. Но когда он вот так запахивает халат, мне всегда кажется, что он закрывает от меня своё сердце...
Глава 6. Спор о правде или Что могут натворить туфли для аргентинского танго
Утро начинается. Как сладко выплывать из сна, чувствуя, что ты счастливая. И вчера была счастливая, и позавчера, и сегодня опять будешь. Ужас, я каждое утро неприлично счастлива. Только князь где? Неужели проспала я свои будильные поцелуи?
Но нет! По коридору топочут шаги - и он появляется в дверях с мокрой физиономией. И словно солнце всходит в комнате. - Это кто тут валялся на моей постели?! - орёт он весело. - И всю смял её?! - Князь! – я счастливо протягиваю к нему руки, - Бросил меня! Не хочу без тебя! - Ты не будешь без меня, я сегодня на тебе женюсь и сразу запру в спальне.
Он смеётся, я смеюсь, он наклоняется, утренний поцелуй пахнет мятой, я крепко обнимаю его за шею, поджимаю ноги, он выпрямляется, аккуратно выносит меня из постели и тащит по коридору. Утро начинается...
- Я тебе сейчас завтрак сделаю! - обещаю я от полноты чувств. – Омлет! - Если только из топора, - усмехается князь. – Потому что яиц нет. Но топор я съесть не успею, так что на работе позавтракаю. - Опять твоя Аллочка скажет, что ты на работу ходишь только есть. - Алка сегодня выходная, - возражает князь, - а вот тётя Маша скажет. Тётя Маша уже в первый день твоего пребывания сказала: что-то ты, парень, еле жив. И теперь она это говорит каждое утро и кормит на убой. И наворачивает с собой мешки еды. - Скажи ей от меня спасибо. Купи ей цветов. - Уже купил коробку конфет. У Арсена выгреб из-под стойки. - Когда ты только всё успеваешь? – хлопаю я глазами. - Пока вы дрыхнете, моя прелестная пани, ваш князь успевает позавтракать, поспать до обеда, пообедать и сделать вид, что он работает и после обеда.
Он смеётся, я смеюсь, он застёгивает манжеты свежей рубахи, я помогаю. Я люблю застёгивать на нём пуговицы. И расстёгивать тоже. Такая красивая рубашка в широкую кремовую клетку... А где же ношеная? - Слушай, а как вы тут стираете? Ни воды, ничего… - Как стираем? Машинку предки забрали, я не против, ребёнок там. Решили, что я буду носить им. Или к нам в прачечную. Девочки мне с удовольствием постирают. Хоть каждый день. - Ну, не сомневаюсь... Они, думаю, и тебя-то самого с удовольствием постирают. - Без проблем, - смеётся он. - А ты хотела стирать? Давай, я отнесу маме. Завтра заберу. - Нет, что ты, я сама! - Тогда девчонкам. - Ну, ещё чего не хватало! Девчонкам... Иди на работу, я всё сделаю, пока есть вода. - Может, лучше поспишь? Или тебе хочется почувствовать себя женой? - Хочется, - я улыбаюсь. – Можно порепетировать? - Всё в твоём распоряжении. Делай что хочешь.
Ты меня целуешь, я тебя целую. Дверь захлопывается. Словно падает занавес за твоей спиной.
КНЯЗЬ
Я тебя целую, ты меня целуешь, дверь захлопывается. Словно занавес падает за моей спиной – и там, за занавесом, остаёшься ты, а я топаю в свою жизнь.
Но кусочек нашего счастья вместе со мной прыгает по лестнице, выходит из парадного, смотрит на мир моими слегка блаженными глазами. Здорово, новый день! Опять счастливый новый день!
Я лечу по знакомой дороге, счастье клубится внутри меня, прячется в нахмуренном небе, выглядывает из-за бетонных заборов, сквозит в кипарисовых кронах. Ночью падал снег, а сегодня тает. Светла зима, ясен январь, и мир ясен, потому что ты есть на свете! Ты у меня есть, и ты будешь у меня всегда!
Из ненаписанного письма князя.
Моя пани, почти безнадёжно терявшаяся и опять счастливо обретённая, знай, что я начинаю с тобой разговаривать, как только теряю из виду. Как только закрывается за мной дверь спальни, где ты остаёшься досыпать своё утро. Я говорю с тобой уже на лестничной площадке, пока запираю своё счастье на ключ, говорю на улице, пока мои ноги привычно несут меня вперёд, а потом на работе, пока руки мои привычно выключают, включают, прикручивают, протирают и зачищают. И когда тётя Маша наливает мне горячий кофе, и когда мне кивают пробегающие мимо сотрудники - ты всегда идёшь рядом, сидишь по соседству или стоишь за моей спиной и смотришь, как я работаю. Странно. Когда мы вместе, мы только любим друга и пытаемся перестать скучать друг по другу. А говорю я с тобой здесь, вдалеке. Пытаюсь рассказать о том, что чувствую. О том, что давно тебя знаю. О сне, который не даёт мне покоя. Я рассказываю тебе всего себя и возвращаюсь к тебе с мыслью открыть всё это. Я возвращаюсь в свой дом, где меня ждёшь ты. В тебе, как в раковине, шумит море. И я улыбаюсь, как дурак, думая об этом...
- Тут-то я тебя и съем, Колобок. Сама стояла у окна, сложив руки на груди и явно поджидала меня. - Здрасте, Полина Андреевна, - пробормотал я, предусмотрительно останавливаясь. Смыться от тётки можно было разве что в туалет. Совсем уже по-школярски. - Иди-ка сюда, сокол ясный…
Делать было нечего. Я вздохнул, медленно подошёл, держа руки в карманах и старательно глядя по сторонам. - Здрасте, тётя Поля, - повторил я приветствие, подойдя. - Тётя Поля – это хорошо, - сказала Сама. – Хороший знак. Ну-ка, глянь на меня, красавец. Она уцепила меня за ухо и повернула к свету. - Ясно, - сказала она проницательно. – Еле живой. Удивительно, как с лестницы не громыхнулся. Ну, и насколько твоя гостья приехала? Я пожал плечами. - Ну, не насовсем же? – удивилась тётка. - Почему бы и нет, - туманно ответил, разглядывая потолок. - Ах, вон как… Невеста, что ли? - Почему бы и нет, - с той же степенью вразумительности ответил я. - Вон оно что… Ладно. Ступай тогда домой отсыпаться. Не дай бог ещё мне с вашими производственными травмами возиться. То свадьбы у них, то праздники, то послепраздники... Одна в больницу залегла, и второго не хватало. Иди к Альбине, напиши заявление на два дня к выходным. Профилактику потом доделаешь, к восемнадцатому. - Я всё сделал. - Вон как. Сделал. Ты хоть завтракал? Я мотнул головой. - Иди пообедай. Я опять мотнул. - Сейчас Марье позвоню, чтоб с собой тебе набрала. Я индифферентно пожал плечами. - Жрать ведь, небось, нечего дома-то! - в сердцах воскликнула тётка. Я опять пожал плечами. Тётка вздохнула и, совсем как я, закатила глаза. У нас явно это семейное. - Татьяна твоя – слышал: собралась переводиться обратно в «Сказку»?. - Моя? – я поднял бровь. - Ну, не моя же. Там место освободилось в физиотерапии, девушка в декрет ушла. Я молча кивнул. - Ты б хоть навестил её. Пока не выписали. - Хорошо, - покорно сказал я, лихорадочно придумывая смену темы. - Тётя Поля... вы ведь с сорок первого года рождения? Деду было двадцать три, правильно? - Правильно, - кивнула тётка. - Дед в твоём возрасте женился, как раз. И ты, никак, собираешься? Не балуя разнообразием, я снова молча пожал плечами. - Ой, - сморщилась тётка, - иди уже, молчальник, с глаз моих долой. - Спасибо, тётя Поля, - сказал я искренне, наклонился и поцеловал тётку в щёку. И почесал по коридору, пританцовывая и выделывая ногами кренделя. - Славка! – понеслось мне в спину. Я притормозил. - Девчонка-то хоть хорошая? Не оглядываясь, я поднял большой палец над головой и потряс им для убедительности.
ПАНИ
Ты меня целуешь, я тебя целую, дверь за тобой захлопывается, я остаюсь хозяйничать. Мне всё разрешили, отлично. Первым делом стаскиваю простыню. Пододеяльник можно пока оставить, а это срочно в стирку…
Девушка с колечками на висках смотрит с фотографии, неуловимо улыбаясь. Удивляется, кто это тут расхозяйничался. На миг я замираю, оглядываюсь. Я всё ещё не привыкла, что меня обступают не мои вещи, что в окне видны горы, что с книжной полки мне улыбается незнакомая Джоконда. Без князя это не мой дом. Когда он рядом – я королева. Когда его нет – временная самозванка. Ладно, пустое всё, потом.
Я обшарила спальню, нашла немного носков и трусов. Заглянула за дверь – майка. За другой дверью нашлась рубашка. Ага, это такая игра: открой дверь – и найдёшь что постирать.
Открываю шкаф. Никакого бардака, не то, что у моего братца. Даже удивительно для парня, который расшвыривает одежду по всей комнате. И я не могу утерпеть и украдкой трогаю висящее на вешалках.
Красивый бежевый костюм... Прямо очень красивый и дорогой. Наверное, мама выбирала. Свитер в тон. Он говорил: свитер мама подарила. Значит, мама подбирала так, чтобы можно было носить и с брюками, и под пиджак. У мамы, значит, вкус... Рубашки... Правильно Милка сказала – не простые. Джинсовая супермодная, ни разу ещё на нём не видела... Ой, а вот какая красивая, шёлковая... как этот цвет называется, пьяная вишня? Ещё одна шёлковая, белая... прямо свадебная... Ещё одна джинсовая, светлая, под глаза... карман на груди оттопыривается – я несмело трогаю пальцем – нет, не платок, что-то твёрдое. Нет, ну не шарить же по карманам, ещё чего не хватало...
Быстренько сканирую полки сверху вниз – на предмет одиноких носков или носовых платков. Красивая большая коробка бросается мне в глаза, я с любопытством заглядываю в неё – о-о-о… какие… какая… Осторожно вытаскиваю из коробки туфлю. Новую, чем-то немного странную мужскую туфлю. Недолго думая, извлекаю вторую такую же. Смотрю на них и почти сразу понимаю, что это туфли для танго, хотя никогда их не видела. Залезаю рукой внутрь. Кожа мягкая, а подмётка такая гибкая, что, кажется, туфлю можно сложить пополам. Красиву-ущие... Как это называется – такой переход от чёрного в тёмно-золотистый? Патина? Туфли странны своей изысканностью в этой простой квартире. Они прекрасно пахнут дорогой кожей.
Я поставила их на пол, повертела коробку - вот оно: Argentina. С ума сойти! Аргентинские туфли для аргентинского танго... с ума сойти... Но надо стирать, пока вода есть. Попрошу его сегодня померить. Интересно, как они сидят…
Я выстирала свои прозрачные крошечные вещички, замочила остальное в тазах, набрала в запас воды. Можно передохнуть, погулять по квартире с чашкой чая и шоколадкой. Выйти на балкон, например, я же ещё там ни разу не была. Но вместо этого я захожу в спальню и сажусь на пол перед туфлями. Повинуясь безотчётному порыву переворачиваю туфлю. Да, вот: они не безупречно новые, в них танцевали… На кожаной подмётке отчётливо видны винтообразные следы. Даже мне понятно, что это типичные следы танго…
Туфля лежит у меня на коленях. Туфля, в которой танцевали минимум один раз. С кем-то. Совсем недавно. Иначе запах новой кожи выветрился бы.
Вдруг становится холодно под ложечкой. Надо запихнуть коробку обратно и забыть про неё. Вместо этого я опять её верчу. Положи на место – говорит мне здравый смысл, но поздно: я уже вижу чек. Такой странный чек с нерусскими буквами. Дата покупки. И цена – такая немыслимая, и значок доллара, тоже чужой, непривычный для глаз... Я отодвигаю коробку, словно чужое что-то. Оно и есть чужое.
Не моё…
Я вышла в кухню, села на табуретку. Почему-то пропала охота хозяйничать. Погасло вдруг всё. А собственно, что произошло? Да, я нашла какие-то туфли для танцев. Ничего особенного. Но почему-то холод в груди. Посмотри на всё трезвыми глазами – сказала мне Милка перед отъездом.
Медленно закуриваю сигарету, смотрю в окно трезвыми глазами. Кто-то в далёкой Аргентине купил туфли. Два месяца назад. Значит, ко дню рождения князя... А потом он с кем-то в них танцевал... Ну, танцевал. И что ужасного? Был Новый год, свадьба была какая-то. Ничего удивительного, что он танцевал в новых туфлях. Ничего такого, из-за чего должно сжиматься сердце. Но оно же сжимается... И как-то очень знакомо сжимается... «Я могу видеть младшего научного сотрудника Беляеву Веронику Владимировну?» Вот оно. Вот также холодно и безотчётно сжималось сердце. И женщина в кожаной шляпке с оценивающими глазами возникает на фоне прозрачной золотой листвы... И страх, и слабость, словно летишь в пропасть.
Посмотри трезвыми глазами, останавливаю я себя. Человек несколько лет танцевал аргентинское танго. У него и должны быть такие туфли. И почему именно подарили? Там же чек лежит – разве подарки дарят с чеком? И вообще, хоть бы и подарили, это не твоё дело, ты взялась стирать – вот и иди. Я тушу сигарету. «ВТ»… откуда они тут, кстати, эти элитные сигареты, которых и в Москве не найдёшь за просто так, надо знать места, куда за ними ехать - например, в Столешников в «Табак»... А шоколад... Швейцарский шоколад, который в Москве только в «Берёзке»... Милка, а что бы ты сказала?.. И всё остальное время я только и делаю, что унимаю волнение в груди. Утешаю себя: если бы это было что-то важное, он бы мне написал. Рассказал бы за это время. Ой, а мне тут такое подарили! Но ведь не сказал. Значит, неважное?
Или... или - не хотел?
* * *
А князь приходит домой весёлый, румяный с холода, с загадочной улыбкой, подбрасывает меня, как пёрышко, в прихожей. - Белка ты моя Белка... Как же хорошо, что ты есть... А у меня тебе подарок. Точнее два подарка. Один материальный... - А другой – духовный, – подсказываю я. - Умница, - он целует меня. – Именно духовный. И духовный заключается в том, что у меня впереди куча выходных. Я подогнал их вокруг тринадцатого числа. Мы ведь решили, что это будет наш с тобой Новый год. Персональный, да? Только вместе. У нас будет тьма свободного времени. Ты рада? - Да! – я правда рада. - А бездуховный подарок какой? - А бездуховный... – он смеётся. - Как и положено бездуховному подарку, он должен вручаться в спальне. - Я тогда, наверное, знаю, что это за подарок, – говорю я. - Не знаешь, - князь делает страшные глаза. – Ты даже не представляешь, насколько он бездуховен. Все мои предыдущие бездуховные подарки ни в какое сравнение не идут с этим, они все меркнут перед ним!
Не переставая балагурить, он объятием, как положено в танго, ведёт меня в спальню. И видит на полу туфли.
И объятие слабеет.
- Я случайно нашла, - говорю я чистую правду. - Такие красивые… Надень? Мне хочется посмотреть.
- Хорошо, - говорит он спокойно.
Надевает туфли, ставит ноги на ширину плеч, суёт руки в карманы и покачивается с пятки на носок. Даже со стороны видно, какие они мягкие и какой он в них красивый со своим античным телом римских статуй, только он не мраморный, а живой, улыбающийся… - Потанцуем? Теперь он влечёт меня в зал. Но в зале я оставляю его посреди комнаты и сажусь в кресло. - Это удобно? – киваю я на туфли. - Потрясающе удобно, - улыбается он. Он стоит, перекатывая себя с пятки на носок, а потом, не глядя, плавно и точно падает спиной на диван и протягивает мне руки. - Иди сюда! Я не иду. Мне нужно быть отделённой от него, иначе магия его волшебного обнимания утопит все мысли. - А как же в них просто ходить? - Никак. Они не для улицы. Только паркет. - А женщинам обязательно нужен каблук? - Желателен. - То есть, женщинам в танце неудобнее, чем мужчинам? - А вам удобно просто в туфлях на каблуках? - Ну, в общем, да. - Так же в танце. Это нам неудобно на каблуках, у нас другая анатомия.
Он полулежит на диване, положив одну ногу высоко на бедро другой, спокойно и непринуждённо. Он всегда очень непринуждённый, небрежный, почти расслабленный. Но я уже знаю, какая потрясающая у него реакция, как он может молниеносно вскочить из любого положения, схватить, преградить дорогу…
Я молчу. Вот сейчас хороший момент спросить: А откуда у тебя эти туфли? Если я спрошу, он может ответить правдой или неправдой. Если он скажет неправду, я почувствую это? Если он скажет правду – я поверю? И как я отличу одно от другого?
- Это тебе на день рождения подарили? - В общем да, – он ерошит волосы. - В надежде, что я опять буду танцевать.
Вот сейчас можно легко спросить: а кто подарил? Но нет! В том-то и дело, что никакой лёгкости у меня не будет! Это будет странный, вымученный вопрос. Я молчу. Может, боюсь ответа? Может, лучше не знать?
Он может ответить непринуждённо. У него вообще всё легко. Голышом по дому – а что такого? Голышом по берегу – подумаешь… Хорошо. Я тоже буду непринуждённой и точной. - Это Нора подарила? Он кладёт голову набок. - Почему ты так думаешь? - Ну элементарно же. Здесь такую обувь купить невозможно. Это куплено в Аргентине. На коробке всё написано. Нора в Москве, ты сам рассказывал, вращается в среде иностранных туристов. Вполне может иметь связи за границей, использовать какие-то знакомства. Ей привезли туфли. Она привезла тебе. - Детективное агентство «Белка», - закончил князь и покрутил головой. - Просто логика. - Да. Но ты не учла особенности нашего региона, - он усмехнулся. – Чтобы заполучить такие туфли, проще связаться через моряков международных рейсов. В Одессе, Севастополе. Или даже у нас. У нас, конечно, не международный порт, но тем не менее. Что скажешь.? - Не знаю, - говорю я тихо. - Детективное агентство «Белка» аннулируется по причине профнепригодности сотрудников, – объявляет князь, и в меня нацеливается указательный палец. - Понятно, - говорю я. – Что-то я не должна знать. Встаю и хочу уйти в кухню, но он ловит меня своей длинной рукой, притягивает и сажает на колени. - Ну? – говорит он, помолчав. – Я же вижу, что ты хочешь что-то сказать. - Я не могу при таких разговорах сидеть у тебя на коленях. - Пожалуйста! - он послушно поднимает руки вверх, и я сажусь рядом. - Да, я скажу, - говорю я упрямо. - Знаешь, когда мы были летом на берегу – я была тебе никто. Случайная девушка. Ты знал меня три дня. И ты мне многое рассказал. Ты был смел. А сейчас я приехала к тебе. Мы полгода переписывались. И… мы уже не те, что были на берегу. Мы стали близки. - И? - говорит он настороженно. - Получается, когда я была чужой, ты был со мной честен. А когда я стала близкой, чуть ли не женой, как ты говоришь – ты хочешь что-то скрыть. - Конечно. - Что?! – я таращу на него глаза. – Ты соображаешь, что сказал? - Конечно. Ты сама подумай. Чем дальше от тебя человек, тем легче его терять. Поэтому ему не боишься сказать всю правду. Ну, уйдёт он – и ладно. - А что это за правда такая, которая всё ломает? – вспыхиваю я. - Почему из-за правды нужно уходить? Правда – это чистота! Он встаёт, находит сигареты и, расхаживая по комнате, закуривает. - Ты уверена? – спрашивает он после первой затяжки. – Что правда – это чистота? - А как ещё? Раз я говорю правду – значит, доверяю. Верю, что ты поймёшь. Да, это чистота! – говорю я запальчиво. - Правду ещё надо вынести, - говорит он. - Вынести? – я всплёскиваю руками. - Что это за правда, которую нужно вынести? Как будто ты кого-то убил? - А что, иногда бывает и такая правда, - вставляет князь, но я в горячности не обращаю внимания: - Правдой просто делятся! - Это тот, кто говорит – делится, - говорит он, не глядя на меня. - А тот, кому говорят – выносит. - Ну почему выносит-то? Просто слушает, понимает! - Просто слушает. Окей, - говорит он с такой интонацией, что я замолкаю. - А вспомни наш разговор летом на берегу. Я что-то особенное тебе рассказал? Я тоже никого не убил. Ты вспомни, как я пытался тебя вернуть к нормальному общению. Как у меня ничего не получалось *
Я молчу. Он тоже молчит, дожидается. Я вздыхаю и опять молчу. - Вот видишь, - говорит он и стряхивает пепел в горшок с цветком. - Да, я боюсь тебе потерять. И тогда уже боялся. А сейчас… потерять тебя было бы нестерпимо. Он поднял голову, глаза у него были несчастные. - Поэтому я не знаю, как быть, - он тяжело вздохнул. - Послушай, - говорю я, стараясь быть спокойной. - Дело вовсе не в туфлях. А в том, что ты вот так относишься к правде. Что же получается? Если я буду твоей женой, ты будешь меня обманывать?
Он долго молчит. Я вижу, что он честно думает, и почему-то мне его становится жалко. - Нет, - говорит он наконец. – Просто… у меня не должно быть поводов для обманов. Всё должно быть честно. - Значит, сейчас – нечестно? Он молчит. Он опять изнурительно долго молчит. И вдруг вижу, как он бледнеет. Или мне так кажется? - Знаешь, - говорит он, не глядя на меня. – Я думал, что у меня... пока... всё-таки есть право... не отчитываться по каждому шагу... что есть вещи, которые я могу не рассказывать. Не потому что тебе, а потому что вообще. Просто вообще никому. Ты же тоже не всё мне говоришь. - Да. Но если бы я видела, что тебя это мучает, я бы сказала правду. - А если бы от этой правды стало бы ещё больше мучений? - Ну, не может быть больше мучений от правды! - почти кричу я. - Он неправды больше мучений! - Но я же не сказал тебе неправду! - Но ты же мне и правду не сказал! Мы замерли, глядя друг на друга с отчаянием. - Хорошо, - сказал он обречённо. – Я скажу тебе правду.
----------------------------------- * история откровения князя здесь - https://author.today/reader/418848
Глава 7. Как ссорятся и мирятся огненные знаки и в каком классе учат расстёгивать бюстгальтер.
И я мысленно зажмурилась и полетела в пропасть. - Пожалуйста. Я скажу тебе правду, - повторяет он. - Эти туфли подарила не Нора. Устраивает?
Он хватает со стола пепельницу, бухает на шкаф и стоит, прислонившись к нему плечом и почти отвернувшись от меня.
Вот что я его мучаю? Зачем?! Чёрт с ними, с этими туфлями! Кто бы их ни подарил. Мне должно быть всё равно. Мне же было всё равно! Когда он открыл передо мной дверь своего дома, когда я вошла в его жилище с закрытыми глазами, а потом увидела огоньки ёлки, когда мы обнимались в прихожем рядом с моей развороченной сумкой - мне же было всё равно! Главной была радость, что мы вместе. И наплевать мне было тогда на всё... Зачем я сейчас лезу во всякое, зачем? Мне и сейчас должно быть наплевать...
Я подошла к нему и взяла его за руку. Она была ледяная и безжизненная* Ну, вот и что я натворила… Дура!.. - Князь... Он молчит. Аккуратно, медленно курит и молчит. - Мы ссоримся, да? Он молчит. - Я не хочу ссориться, - говорю я несчастным голосом. Молчит. - Я не буду ссориться! – говорю я уже совсем звенящим от слез голосом. Он докуривает, аккуратно гасит сигарету и молчит. Упрямое существо...
Я не знаю, что ещё сказать. И молчать не могу. Надо что-то говорить, забить невыносимость тишины, говорить, про что угодно, хотя бы про этот диван, на который я сейчас смотрю невидящими глазами. - А ты так всегда падаешь на диван, - лепечу я беспомощно, - не глядя, спиной... Не промахивался ни разу? У меня всегда сердце замирает... Секунду он кусает губы, глядя в пол, потом коротко вздыхает. - Этот диван стоит на одном месте пятнадцать лет. Я в третьем классе пытался его сдвинуть... не смог. Так что... можно привыкнуть. Слава богу, подал голос... А голос незнакомый, механический какой-то. Но хоть какой-то, лишь бы не молчал. - А зачем ты его хотел сдвинуть? - Туда солдатики мои любимые завалились, – он всё ещё кусает губы. - Достал солдатиков? - Нет, - не сразу отвечает он. – Думаю, они там так и лежат. Он вдруг отделяется от шкафа и выходит из комнаты. Так и не посмотрев на меня.
Я обескураженно смотрю вслед. Ну что мне делать? Я его в какую-то дыру опрокинула, и как теперь!?! Я не знаю, как быть в таких ситуациях, не умею. Это не Милка. Милка не уходит посреди ссоры, она во всех трудных случаях делает глазки, а потом обнимает меня мягкими лапками. И это не Вадим** Вадим никогда не оставлял меня наедине с собой в сложном разговоре, он всегда что-то объяснял, держа мою ладошку, разбирался, расставлял приоритеты, анализировал. А тут... никаких тебе приоритетов и анализов. Глобальное, космическое молчание...
Я плетусь из комнаты, в коридоре погашен свет, в спальне тоже. Он в темноте где-то, боже мой... Вхожу в спальню, как на лобное место. Оказывается, страшно входить в комнату, где находится человек, который от тебя ушёл. Ушёл и отделился темнотой. Тихо присаживаюсь на кровать. Я сейчас боюсь каждого своего жеста. Боюсь взять его за руку. Вдруг опять ледяная - и у меня замрёт сердце* Ладно, буду вот так сидеть, и вздыхать в темноте, и тоже молчать... - Пожалуйста, прости меня, – говорю я сразу после того, как решила молчать. - За что? – не сразу спрашивает он. - Я не могу так, понимаешь! – не выдерживаю я уже окончательно. Вскакиваю и включаю свет. Он лежит на кровати, положив локоть на лицо. Туфли так и стоят на полу. Я собираю их в коробку, накрываю крышкой, ставлю на стол. Девушка с фотографии улыбается мне улыбкой Джоконды. Помогай же мне, - прошу я, глядя на неё. - Или ты мне не друг? Или ты только ему друг, а мне - нет? А кто мне тогда здесь друг? Кто? - Всё не так... ты не понял... – сбивчиво говорю я. - Ну, пусть я не права. Но не могу, когда молчат. Ну, ты же видишь, я не сержусь. Сколько можно переживать... Я уже всё забыла, а ты... - А я не могу жить по щелчку, - говорит он медленно. – Даже по твоему щелчку... извини... - А что я такого сделала-то? Правда, что ли, кого убила? Да не стоят того эти туфли! - восклицаю я. - Да причём тут эти туфли! – он внезапно вскакивает и кричит так, что я пугаюсь. - Да пошли они к чёртовой матери, эти туфли! Я их сейчас вообще вышвырну к чертям собачьим!
Я отшатываюсь, словно воздушная волна ударяет в лицо – даже зажмуриваюсь. Это шквал! Он же только что лежал спокойный, чуть ли не спящий, а теперь вихрем срывается с постели, хватает коробку с туфлями – миг - дверь спальни страшно хлопает, словно взрыв. Миг - и он уже в прихожей... Боже, куда его понесло?! - Ты куда! Стой! Немедленно стой! Я кидаюсь за ним, я уже понимаю, что от него можно ожидать всего – самого немыслимого... Сейчас ведь, правда, вышвырнет сдуру ума эти красивые дорогие туфли, дурак, бестолковая рожа! - Князь!
Страшно хлопает теперь уже входная дверь, дом содрогает взрывная волна, ох, вот так сила... Ну и дура же я, боже мой!.. Я рвусь вслед, господи, да что же за день сегодня, а как всё чудесно начиналось! - Князь! Стой же, ну! И помчался ведь раздетый совершенно – и вот куда? Куда? В море топить? А если и топиться заодно? О, боже... о, господи... только бы мне не упасть на этой незнакомой лестнице в полутьме, а ему всё нипочём, скачет, как чёртик, вниз, ну, конечно, ему тут каждая ступенька с детства знакома, а я... а я сейчас ка-ак улечу вниз кувырком... - Постой! Ну, подожди! Ну, пожалуйста... ну, пожалуйста!.. Я же сейчас упаду здесь в темноте!..
Наверное, мои мольбы его всё-таки достали, я догоняю его в подъезде, хватаю за рубаху, дёргаю на себя - коробка вылетает из его рук, и всё летит, летит, летит... и падает, и падает, и падает вокруг нас... время останавливается. Он теряет равновесие, пятится и наталкивается на стену. У него совершенно сумасшедшие глаза. - Пожалуйся, ну пожалуйста, ну, не сходи ты с ума, - я хватаю его за руки и трясу, - я тебя умоляю, ну, не надо ничего выбрасывать, пожалуйста, давай вернёмся... Я их сама буду носить, эти туфли, ну, прекрати же ты, гад такой! - бушую я. - Я тебя сейчас прибью этими туфлями!.. Если ты... если не вернёшься домой с этой коробкой, я не знаю, что сделаю, уйду из дома вот как есть, раздетая, ты меня знаешь, я сделаю это – и всю ночь буду ходить по городу! Понял? Понял?!
Он смотрит на меня какой-то время безумными глазами, потом берётся одной рукой за лоб, потом медленно привлекает меня к себе и прижимает мою голову к своей груди. - Дурочка ты моя... - бормочет он мне в волосы, – ты же могла с лестницы свалиться... - А зачем, зачем ты, дурак такой, побежал! - шепчу я ему в распахнутый ворот рубахи. – Раздетый... а что мне было делать? А если бы ты не вернулся! - Ну да, меня бы срочно украли инопланетяне, – шепчет он, и я вздыхаю, он шутит, слава богу... И ещё что-то шепчет... и я ему что-то шепчу сквозь свои взлохмаченные волосы, сквозь свои сладкие слёзы... и мы так и стоим, и стоим, и стоим не в силах расцепиться, я вытираю мокрое лицо о его рубаху, он вытирает моё мокрое лицо своими рукавами, и опять мир, и опять нежность...
Коробку с туфлями я несу домой сама торжественно, как трофей, сама водворяю её на место в шкафу и закрываю плотно дверцу шкафа. И какое-то время мы сидим рядом на кровати, обнявшись и вспоминая пережитое. - Когда ты зашла, начала прощения просить, меня такое зло взяло на эти туфли, что из-за них всё разрушилось... - А я так испугалась, что ты весь город разнесёшь, слушай, ты так по лестницам скачешь через три ступеньки, просто как барс... - А я слышу, как ты кричишь "я сейчас упаду" - и думаю: что я делаю, идиот такой, кретин... - Пожалуйста, не молчи со мной никогда больше... - Я просто не знал, что сказать. Боялся, что будет хуже... - А ты говори про всякую чушь... про солдатиков рассказывай... - Про солдатиков... - он смеётся. - Белка ты моя Белка глупая, ну буду теперь рассказывать про солдатиков в трудные минуты, ладно... Но я только в подъезде в себя пришёл, чтобы что-то соображать... - Князь, почему у нас всё самое главное происходит в подъездах?*** - Потому что дураки. Слушай, ты права, я не должен ничего скрывать, я могу тебе рассказать… Только ты… только ты... - Не надо! – я закрываю ему рот ладонью, - не хочу я ничего слушать, у тебя есть право на тайну. - Но я хотел, правда, хотел... - Не надо, не надо сейчас, пусть будет пауза, давай поживём просто в мире. Ты мне какой-то бездуховный подарок собрался дарить, где же он? Хочу бездуховный подарок!
Он хлопает себя по лбу, выходит в прихожую, возвращается и кидает на кровать маленький яркий пакет. - Это тебе. Я с любопытством беру тугой пакетик – на картинке хорошенькие женские ножки. Нетерпеливо распечатываю что-то скрученное, чёрное, нетерпеливо встряхиваю - ах!.. - Колготки?! – кричу я восторженно. - Ой нет! Это дольчики! Ой! ой! Ах, князь!.. - Дольчики? – удивляется князь? - У нас зовут леггинсы. - Ну да, леггинсы, но у нас их прозвали дольчиками... Только у нас их не достать... А ты откуда взял? - Ну... – он театрально закатывает глаза. – Мои же подруги вращаются в среде иностранных туристов, у них связи за границей...
Он ухмыляется. Явно меня дразнит. Я неуверенно улыбаюсь. - Смеёшься надо мной? - Смеюсь, - говорит он. – Конечно. Челноки из Турции заезжали. Девчатам шмотки привозили. - И это ты сам выбрал? - Ну, конечно. - Какие красивые... - я восхищённо растягиваю на пальцах золотую орхидею. – А почему ты вдруг решил? - Девчата брали, и я подумал, что и тебе понравятся. - Мне ужасно нравятся! Я сейчас надену! Да? Только ты смотри – на меня не смотри! - Нет, я как раз вот именно буду смотреть. Он садится за стол, принимает удобную позу для наблюдения и делает строгое лицо.
Мой князь... Мой невероятный, дурацкий, любимый... Сколько же грандиозного с нами происходит, какое невероятное счастье, что ты на свете есть... ...И я встаю с постели, и иду к тебе, заворожённая любовью, приговорённая к любви, и попадаю в тёплое, ждущее, близкое, нужное, нежное... Чёрные дольчики с золотой орхидеей летят на пол в одну сторону, упаковка с красивыми женскими ножками – в другую... - Ну, хорошо, – тихо шепчу я, утыкаясь в твоё лицо, - да, да, да, всё было по-дурацки, всё глупо, всё не так, как надо... Но мне интересно - что бы ты сделал на моём месте? Что? Скажи! - Не полез бы в коробку, - говоришь ты и нежно целуешь меня в нос.
А потом наступает ночь, и я опять становлюсь твоей девочкой, хотя и не люблю этого слова, и ты меня никогда так не звал, а теперь и не назовёшь, зная, как чувствительна я к интимным словам… Но я всё равно буду чувствовать себя именно твоей девочкой, маленькой частью чего-то бездонного, что живёт в нас, что поглощает нас, пронизывает, связывает и не имеет названия. И до самого утра, до самого света, я – никто, без судьбы и без имени, просто твоя девочка, почти безвольная, почти безумная, растворённая в твоей нежности, утонувшая в твоем потрясении. И я никогда не знаю, что будет потом утром. Но всегда знаю, что будет что-то дивное, чего никогда ещё не было у меня раньше.
Например, утром он поднял меня из постели и одел. Прямо буквально одел, начиная с нижнего белья, быстро и ловко, крутя, как куклу, повернул спиной, застегнул бюстгальтер, целуя между лопаток, натянул носочки… Когда он просовывал мои руки в рукава джемпера, я отошла от остолбенения и спросила, откуда он так всё умеет. - А что тут сложного? – невозмутимо сказал он. - У меня хорошая практика. Он взял расчёску и начал меня причёсывать, отодвигаясь назад и прищуриваясь. - Что значит «практика»? – спросила я с грозной подозрительностью. - Не то, что ты думаешь, - спокойно сказал он. – Ты забыла, я же старший брат. Мне было пятнадцать, когда родилась Веруська. Мне то и дело доставалось с ней нянчиться. Я и пеленать её мог, и искупать. И в детский сад сто раз одевал… - А бюстгальтер? – ледяным тоном спросила я. Он фыркнул. - Я этот ваш бюстгальтер знаешь, в каком классе научился расстёгивать-застёгивать оперативно? Угадай. - А этому надо учиться? - Ещё как. Мальчишки наши на физкультуре учились в раздевалке. Тренировались. - Ну, я не знаю, в каком… Я так поняла, у вас всё самое жизненно важное происходило в девятом классе. - Правильно, всё самое важное было в девятом, в десятом уже было не до глупостей. Но ты ошиблась. Бюстгальтер был в шестом. - Что?! Как это в шестом? - Очень просто, пани моя. Танцы. Когда едешь на выступления, ты только один со своей партнёршей и с руководителем. Руководитель вас затискивает в какой-то угол и уходит решать организационные вопросы. Часто раздевалки общие. Часто их вообще нет. Какие-то коридоры, кулисы пыльные. Или вообще туалет. Или один класс на всех – на девочек и мальчиков, взрослых и детей. И в такой обстановке надо в темпе раздеться и облачиться в танцевальный костюм. И ещё в идеале где-то в уголке повторить проблемные места, о чём-то договориться в последний момент. Короче, спешка, нервы, суета... С малышами едут мамы, они их одевают, провожают, подбадривают перед сценой. А в двенадцать лет ты уже взрослый. Ты уже всё сам. Вот представь: чужая обстановка, вокруг – одни конкуренты, все сами по себе, никому до вас нет дела. И у твоей девочки нет никаких помощников, кроме тебя. И никто её не подбодрит и не поддержит, кроме тебя. И тебя никто не поддержит, кроме неё. Вы сейчас с ней самые близкие люди на свете. Поэтому ты умеешь всё. И загородить её своей футболкой, чтобы на неё не глазели посторонние хмыри-старшеклассники, когда она колготки снимает, и расстегнуть-застегнуть всё, что можно, потому что она нервничает и торопится, и пальцы не слушаются. А ей ещё с утра ногти наманикюрили, и она боится лак содрать. А иногда просто сама молнию не дотянет до конца. Поэтому ты все эти замочки и крючки на её костюме знаешь, как свои пять пальцев. А она, естественно – на твоём. Так что... никакой трепетности, как видишь. Суровая жизненная необходимость. Что ты так смотришь? - Ничего… просто думаю, какая у тебя жизнь... удивляюсь. А что мальчишки? Ты сказал – на физкультуре учились? - А, ну это был тренинг... Добрая красивая традиция, – он ухмыльнулся. – Кто-то из наших девчат одалживал нам лифчик. Его кидали через стенку. У нас перегородка в раздевалке была не до потолка, там с метр был проём наверху. Девчата перекидывали артефакт нам, мы его надевали на кого-то и учились. Я покатилась со смеху. - Могу себя представить… И мальчики надевали, не стеснялись? - Стеснялись? Да они все рвались его поносить. Коля Сарманов вообще однажды в нём вышел на урок и встал в строй. Причём, он умудрился не смеяться. Мы-то всем классом рухнули, кто куда – кто на пол, кто на маты, попадали, как подкошенные. Он стоял вообще один – по стойке смирно. - О, боже! - я расхохоталась. - И что было? - Ну, что бывает в таких случаях? Взяли за ухо, отвели к директору. В дневник единицу по поведению. Класс весь в восторге. Сарман неделю ходил героем. - Он сам это придумал? - Ну, как сам… Как обычно, коллективный разум… забили на спор, конечно… Но от этого было не менее смешно. Но самое интересное было не это! - князь загадочно поднял палец. - Самое интересное было потом угадать хозяйку. Мы же потом ходили и косились на девчонок, примеривали мысленно – подходит размер или нет. - Они это видели? - Они не только видели, они ржали. Потому что женщин вокруг пальца не обведёшь. Это мы считали, что выводим их на чистую воду, а на самом деле это они нас разыгрывали. Подсовывали нам чужие, чьей-то мамы, например, а то и бабушки. - А вы-то откуда об этом узнали? - А вечера встречи с выпускниками на что, как ты думаешь? Вот сейчас всё это самое интересное и выплывает...
Он поднимается из-за стола, от нашего нехитрого завтрака и целует меня. - Пошёл на трудовую вахту навещать в больницу сотрудницу**** Потом забегу ненадолго на работу, а потом приду приглашать тебя на обед. Пойдём в ресторан. Нам уже пора сходить в ресторан. Нам уже пора начинать обедать в ресторанах, как ты думаешь? - А когда же мы поедем в Севастополь? - Скоро. Теперь уже совсем скоро! --------------------------------------------- * пани знает, что у князя леденеют руки в моменты сильного волнения. Первый эпизод описан в повести "Эликсир жизни" https://author.today/work/418848 **Прежнее увлечение пани, археолог, доцент историко-архивного института. История чувств к нему описана в главах, где она разрывает с ним отношения - https://author.today/reader/435445/4404416 ***Имеется в виду описанный в первой главе "Эликсира" экспрессивный эпизод в подъезде в день первой встречи героев https://author.today/work/418848 ****Таня, безнадёжно влюблённая в князя бывшая одноклассница. Отношения с ней описаны в части "Понедельник квантум сатис" https://author.today/reader/435445/4103258
Глава 8. О чём не надо знать девушкам
Князь накидывает на плечи куртку, берёт под козырёк и отправляется к двери. У дверей щёлкает пальцами над головой, возвращается и целует меня. И снова идёт к двери - и опять щёлкает пальцами и возвращается ко мне, чтобы поцеловать. И опять идёт к двери, чтобы вернуться...
Если у него есть время, он может вот так кружиться до тех пор, пока я с хохотом не выпихну его из дома своими руками, и сейчас я тоже хохочу и выпроваживаю его, наконец. И ещё какое-то время смеюсь одна, стоя в прихожей и закрыв глаза.
Он нравится мне. Он нравится мне... Он неисчерпаемый, солнечный, и всегда такой разный, словно в нём куча народа... Он непредсказуем и обольстительно дурашлив, и он умеет обниматься и целоваться – к несчастью. К несчастью, потому что я уже не раз пыталась найти в нём хоть какие-то недостатки, и у меня ничего не получилось. Опасный знак... Опасный знак, когда ты не находишь в человеке недостатков. Это значит, всё может кончиться очень грустно. И, конечно, конечно же, я прекрасно понимаю, что такой обалдуй должен нравиться далеко не мне одной... И на этой оптимистической мысли я иду в зал, чтобы немножко прибраться.
Мягкое зимнее солнце царит в комнате, от ёлки пахнет детством. Мандаринов и конфет осталось на ней совсем мало... Я снимаю с ветки «Раковую шейку» и кладу в рот. Оглядываюсь. Хорошо, когда в доме мало мебели. Мало мебели – мало уборки. Диван, стол, старый книжный шкаф. В углу телевизор и кресло под торшером. Всё. И рассованная по разным углам музыкальная аппаратура. Хорошая, кстати. Брат меня научил в ней разбираться. Колонки, например, С-90 - очень мощные штуки. Бедные, бедные соседи... Я притаскиваю из кухни тряпочку и тщательно стираю везде пыль. Пылесос искать не рискую, памятуя историю с туфлями, нет уж, а то опять найду что-нибудь на свою шею...
Тщательно подметаю палас в середине комнаты, выметаю иголки из-под ёлки, такие длинные и изящные...
Я уже почти освоилась здесь за пять дней. Уже пять дней, уже шестой... Боже, а в Севастополь так и не съездили. Да и вообще ничего не сделали и никуда не вылезали... Ужас, первые три дня мы из постели-то никуда не вылезали, ну, ужас и всё... Никогда у меня такого не было. Да и откуда? С Вадимом всё было взросло и как-то деловито, может быть потому, что мы никогда не жили вместе. Случайные, почти тайные встречи. Но я думала тогда: господи, как можно жить под одной крышей, это ж такая скука жить вместе. А вот так, как у меня - вот это романтика. Это я тогда просто не знала, что такое романтика... Романтика-то, вот она: подушки на полу, одеяла на полу, носки вообще неизвестно где, трусы-майки-штаны ищутся утром по всему дому с проклятиями. Может быть, это недостаток? Ну... хоть какой-то недостаток...
Ровненько натягиваю покрывало на диване. Что он там говорил про солдатиков? Под диван закатились какие-то солдатики. А вот мы сейчас возьмём и сделаем ему сюрприз! Надо отодвинуть эту махину и пошуровать под ней!
Я принесла ленивку на длинной ручке. Аккуратно закатала ковёр к столу: сейчас явится куча векового мусора, раз диван пятнадцать лет не отодвигали. А я знаю, что такое шуровать под старой мебелью: однажды мы с Милкой в доме её бабушки искали под шкафом закатившийся жёлтый карандаш, и вот так шуровали-шуровали – и выгребли дохлого мыша, уже совсем скукоженного, мумифицированного – и орали обе, как ненормальные, бежали в страхе из комнаты во двор и ещё и во дворе орали, зажмурившись и тряся руками, как две дуры... Ну, я надеюсь, что из-под этого дивана я дохлых мышей не выгребу...
Сначала я безрезультатно попыхтела над одним углом дивана, потом над другим. Надо же, тяжёлый какой мастодонт... А сдвинуть его придётся, иначе я не просуну швабру. Старый такой диванище, наверное, сталинских времён... А зато как удобно на нём спать вдвоём, даже лучше, чем на кровати, он такой неколебимый, прочный. Да, спать на нём удобно, а вот двигать – не очень... А если валик откатить - и тогда за него удобно станет ухватиться?
Манёвр мой имел успех, мастодонт подался немного, и дальше дело пошло: недовольно крякая, диван отъехал от стены, и уже можно заглянуть за него. Ух ты, что-то там блестит под ним, какие-то сокровища князя Радзивилла... Теперь было совсем просто: я встала на четвереньки, просунула палку в образовавшуюся щель - и сокровища Радзивилла полетели из-под дивана на свет. Я поднялась и пошла смотреть на добычу.
На приготовленном прямоугольнике голого паркета среди пыли и мусора валялось три оловянных солдатика, штук пятнадцать красивых бусин чешского стекла разного размера, фантики от шоколадных конфет, окаменевшая баранка с маком, несколько железных крышечек от лимонадных бутылок и кольцо из белого металла.
Я подняла кольцо из всех находок первым. Это было явно мужское кольцо – оно было велико мне даже на большой палец. При ближайшем рассмотрении оказалось, что когда-то оно было жёлтым, просто позолота стёрлась от времени. Я сполоснула его под краном, вытерла кухонным полотенцем и подошла к окну. Нет не похоже на серебро, какой-то дешёвый сплав... Очень простое кольцо, без всяких украшений, похожее на обручальное. На внутренней стороне - полустёртые, когда-то чернёные буквы. Не русские буквы...
Я покрутила кольцо, чтобы найти начало надписи, у меня это не сразу получилось, а когда получилось, когда написанное, наконец, перестало быть бессмысленным набором латинских букв, я, шевеля губами, прочла:
VERONICA
* * *
КНЯЗЬ
Быстренько у меня никак не получилось, зря я пообещал.
Это, видно, меня любовь подвигала на большие скорости, обычная же бренная жизнь вокруг была косной, вязкой и неподъёмной. Поэтому всё было долго и нудно: сначала к Арсену за лимонами-апельсинами, ждать, нетерпеливо топчась на месте и закатывая глаза, пока он разберётся с клиентами, потом в закусочную за банкой сока, маяться в очереди, потом, поминутно глядя на часы и тихо матерясь, ждать автобуса, трястись в нём, а потом ещё и пилить пешком через рынок, сквер и старые гаражи.
Поэтому в больнице я нарисовался практически к обеду, полтора часа спустя против предполагаемого. Взлетая по обшарпанной лестнице на третий этаж, я думал, что тётка, конечно, права, попеняв мне. Все навещают Таньку чуть ли не каждый день. Я же был только раз, со всеми. Тридцать первого мы приходили сюда всей кодлой с подарками и гостинцами – Сарман еле доволок здоровенную авоську, из которой одаривал за деда Мороза всех обитателей палаты и сестричек. Было шумно и весело, и в этой предпраздничной суете не было места нашим с Татьяной тонким отношениям. А вот теперь мне предстояло общаться один на один и как-то завершать всё дурацкое, что было.
Я решил не баламутить женскую палату двусмысленными взглядами, на которые была горазда Татьяна Караим, поэтому попросил медсестру вызвать её в коридор.
Девушка деловито зацокала по зелёному линолеуму, а я примостился в стороне на кожаной лавочке. О чём я буду говорить с Таней, я пока понятия не имел. Ярость моя к ней улеглась довольно быстро, диагноз её – вполне невинный с точки зрения подозревающих Татьяну в романтических связях - был всем нашим женским коллективом озвучен и обсуждён. И было мне из этих разговоров ясно одно: о событиях в коридоре второго этажа ни одна живая душа не знает.* Даже наперсница Аллочка. Даже сочувствующая Надька оказалась свободной от подозрений, и моё горячее желание натыкать её носом в сдобное тесто для французских слоек улетучилось уже в предпраздничные дни. Да и не до Надьки мне было, по совести сказать. Я убирал квартиру, наводил марафет на балконе, искал красивую сосенку, наряжал её, в общем, готовился к встрече с любимой девушкой, и все посторонние истории были выкинуты из моей головы. А вот сейчас надо всё втаскивать обратно. Что из этого получится, я не представлял. И было мне от этого слегка муторно и слегка неуверенно.
Деловитые каблучки зацокали снова, девушка явилась одна. - Пройдите в палату, - распорядилась она строго, - ваша больная под капельницей. Делать было нечего, я поплёлся к дверям.
Таня явно прихорашивалась перед моим появлением, у неё даже ещё была в левой руке расчёска, которую она неприметно сунула под подушку. Правая рука покоилась на табуретке, в неё по каплям сочились жизнь, здоровье и надежда на счастье.
Я было присел на край койки, но меня немедленно турнула появившаяся санитарка с ведром. Пришлось отойти к подоконнику. Но и оттуда я был изгнан - едва успев выгрести приношение и водрузить на тумбочку. Что-то на тумбочке показалось мне знакомым, но я не сразу разобрал, гонимый с места на место мокрой шваброй. Наконец, под бормотания о заразных и наглых посетителях, которые в уличной одежде плюхаются на стерильные койки, санитарка утекла в коридор, и я, всё-таки, уселся на запретный край кровати. И сразу понял, что именно знакомое бросилось мне в глаза с тумбочки – плитка швейцарского шоколада. - Элеонора Исаева собственной персоной, – сказал я, ухмыляясь. - Узнаю почерк. Когда она была? - С самого утра. Натащила всего...
Таня улыбнулась вполне мирно, но нам опять не дали поговорить: явилась строгая медсестра снимать капельницу, и меня снова турнули с кровати. Я вздохнул и закатил глаза, а Таня прыснула и предложила подождать в коридоре. Она вышла через минуту, кутаясь в красный байковый халатик, немного бледная, немного похудевшая, немного смущённая. Мы отошли к окну и дружно в него уставились.
За окном стоял тусклый январский день – мёл лёгкий снежок, и сверху все казалось припудренным мукой. - Я думала, ты обиделся, не придёшь больше, - сказала Таня просто. - Знаешь, обиделся, - сказал я тоже честно. – Не ожидал, что ты так обо мне думаешь. - Да не думаю я так, - возразила она, глядя в окно. - И не думала никогда. Что же я не вижу... что же я, не знаю тебя. Я знаю, что ты верный. – она неприметно вздохнула. - Просто... с горя так сказала, себя не помня. Поняла, что... Она замолчала, словно споткнулась, и я понял, почему. - Ладно, - сказал я. – У меня предложение. Давай всё это в старом году оставим. Будем считать, что ничего в том дне не было. Ну, у нас с тобой, - добавил я, спохватившись и искоса посмотрел на неё. - Но платье можно оставить, - добавил я великодушно. – Платье было классное. И ты в нём была очень красивая. - Спасибо тебе, - сказала она. - Если бы не ты, я бы так и валялась там с коликами, сознание потеряла бы... может, вообще бы умерла... - Тань, давай о плохом не будем. Всё же хорошо кончилось. - Да. Только... – она запнулась. - Не знаю, что тебе там наговорили в первый день, но только не было у меня никого, – она помолчала. – И не будет, наверное, никогда. - Глупости не говори, - сказал я. – У такой красивой девчонки всегда всё будет. - А... твоя девушка красивая? – помолчав спросила она.
Я мысленно взвыл. - Норхен, чёртовка! – сказал я вслух. - Я её когда-нибудь прибью, трепло такое. - Да ладно... Все и так без неё знают, - тихо сказала Таня. – А... она чёрненькая или беленькая? - Она... – я усмехнулся и осёкся.
Вдруг тепло прилило к сердцу, и сердце сладко заныло: она дома, ждёт меня, это счастье. Это же счастье, оказывается... Захотелось помчаться домой, подхватить её на пороге, маленькую, смешную, любимую...
- Обед! – пронзительно заголосили за нашими спинами. – Девчата, обед! Подходите за обедом! - Ну, ладно, я поскакал, - заторопился я. – Она, конечно, красивая. Если перемешать тебя, Алку и добавить Шерон Стоун и Синди Кроуфорд, получится она. Поправляйся.
Я наклонился и поцеловал её в прохладную щёку. Ресницы у неё дрогнули. - И ты всё-таки не торопись со «Сказкой», если что, - тихо сказал я, пожимая ей руку. – Я же, правда, не сержусь... мы же всё равно друзья...
По лестницам я летел, как угорелый. Я уже скучал. Хотелось быстрее закончить свои дела и очутиться дома. Дома ждало счастье... Уже во дворе больницы, повинуясь внезапному порыву, я оглянулся. И увидел на третьем этаже среди серых стен и серых стёкол красный халатик: Таня стояла у окна и смотрела мне вслед.
ПАНИ
Veronica – значит, Вероника... Я постояла перед окном, держа на ладони чужое кольцо с моим именем. Первое детское радостное удивление от находки прошло, уступив место озадаченности. Даже при своей безоглядной влюблённости я не могла не видеть, что колец было что-то подозрительно много. Как минимум - три. 1. Кольцо, которое примерещилось мне на руке князя. 2. Кольцо, потерянное князем в море. 3. Кольцо, найденное под диваном.
«Тема кольца проходит красной нитью через всё повествование» – так бы сказали в школе на уроке литературы. «Интересное кино» – так бы сказал князь. Да, кино было интересным. Я отлично помнила тот момент, когда мне почудилось кольцо с камнем. И странным было не само видение. Странным было моё ощущение. Так клочок сна вспыхивает среди обычной жизни. И ты соскальзываешь в другой мир, про который забыл в суете, а теперь вдруг вспомнил, и остро чувствуешь: вот же он, этот мир, и это он и есть настоящий! Я зажмурилась. Я видела то кольцо так явственно, что могла бы его даже нарисовать. Надо попробовать нарисовать - может, так легче будет его вспомнить. Может, я видела его где-то в музее? Или в магазине? Нет, в магазине не может быть таких старинных колец...
Он сказал: кольцо пропало в море. Значит, какое-то кольцо пропало в море, а какое-то кольцо лежало под диваном, судя по всему, не один год. То есть, в общем-то, тоже пропало... Два раза пропадает кольцо. Да, интересное кино... Надо было хоть спросить у князя, какими приметами обладало кольцо, унесённое морем. Но мне в голову не пришло, что мне могут понадобиться такие сведения. Единственный, кто хоть как-то мог прояснить эту суету вокруг колец - это сам князь. Значит, надо его ждать, он сказал, что вернётся скоро. Надо тогда хоть убраться пока...
Я аккуратно застелила кровать в спальне, встряхнула немногочисленные вещи и развесила их по местам. И опять присела за стол, взяв в руки кольцо. Да, не дают мне тут скучать в этой простой и самой обыкновенной квартире. А что же дальше-то будет? Я подняла глаза и застыла, встретившись взглядом с девушкой на фотографии. - Привет, Джоконда, - сказала я шёпотом. – Ты что-нибудь знаешь про эти кольца? Джоконда молчала, и по лицу её было видно, что она, даже если что и знает, всё равно не скажет.
А мне-то нужно знать? – подумала я. Вообще, нужно девушке ЗНАТЬ? То, что было до неё?
Этот вопрос мы подробно обсуждали дома на девичнике, случившемся у нас тридцатого января. Милка сказала: надо собраться, потому что на Новый год будут мальчики, и с ними уже не пообщаешься о главном. И мы собрались - я и мои самые близкие четыре девы - и от души наобщались о главном.
И все о главном сказали разное.
Моя лучшая подруга Милка сказала, что знать нужно всё. Когда ты в курсе – ты на коне, со щитом, с копьём и мешком гранат. И никакие тени прошлого тебя не обескуражат: ты в курсе всего. Значит, во всеоружии. И ты идёшь среди этих бывших с поднятой головой и всё о них знаешь. И самое главное знаешь – что тебе доверяет твой парень. Всё тебе рассказал – значит, всех сдал. А раз сдал, значит, прошлое для него не имеет больше никакого значения - ты для него самая главная королева. Вот так. Милка высказалась - и замолчала так значительно, так что все мы сразу поняли, что её Костик уж точно отчитался перед ней за все грехи молодости и сдал всех, кого только мог припомнить.
Наша бывшая одноклассница Тайка сказала, что не надо никакого прошлого. Лично она знать ничего не хочет, потому что вот с этим человеком новая жизнь, чистая страница, и старым грехам в ней не место. Мало ли, что у него там было по глупой молодости, главное, что сейчас он – мой. А если он мой, значит, все, кто были до меня – проиграли. А она выиграла. И она пойдёт с высоко поднятой головой сразу перед всем миром, а не перед кучкой каких-то бывших, на которых лично ей, Тайке, плевать. Поскольку она – королева. И не потому что ей доверили какие-то пацанские глупости, а просто сама по себе - королева. И вообще, вот Лев Толстой дал до свадьбы Софье Андреевне свой холостяцкий дневник, и она, бедная, рыдала потом два дня, и чуть свадьба не расстроилась.
Вторая наша одноклассница Машка сказала, что она вообще не понимает, как это так, что до неё кто-то был? Она лично не может допустить, как это её парень – её парень! - уже обнимал какую-то девицу и не только обнимал, а даже всё остальное. Значит, он просто ходок, и рассчитывать на его верность нельзя. Если у парня много женщин, значит, он себя не ценит. И девушек своих не ценит. И никого вообще не будет ценить. И на хрен нужен такой, от него в жизни никакого толку не будет.
На Машку накинулась сразу двое – Милка и Тайка. Тайка сказала, что это надо умудриться – ни с кем не обниматься и не целоваться до взрослого возраста, и что пацан, который не наобнимался и не нацеловался в своё время, вообще не умеет строить отношения с девушками и вот именно, что как раз такой на хрен не нужен. Лично ей, Тайке важнее, что парень опытный и бывалый. А уж на правильные лыжи она, Тайка, сама сумеет его поставить и уж тем более – всех затмить.
А Лали, моя близкая подруга из моих теперешних сотрудниц, «музейных» девушек, посмотрела на нас всех по очереди своими прекрасными грузинскими глазами и сказала, что да, все мы по-своему правы, но лично ей было бы больно сознавать, что её любимый говорил другим женщинам те же слова, которые говорит ей.
Тут всё попритихли, сражённый горькой правдой, примолкли и принахмурились, а я не вытерпела и горячо усомнилась в том, что мужчина будет говорить одни и те же слова абсолютно разным женщинам, которых он не факт ещё, что по-настоящему любит. Женщины разные, и слова должны быть разные.
На меня тоже накинулись с двух сторон: Машка сказала, что я не знаю мужчин, а Тайка – что я их идеализирую. И обе заявили, что мужчины – это не те существа, у которых имеется богатый запас слов о любви. Так что скорее всего, они разнообразием не балуют и слова говорят одни и те же.
И тут я ничего не могла возразить, потому что меня-то как раз словами любви не особенно баловали до того момента, как я встретила князя. А вот теперь да, я словами любви забалована вконец, но за то, как князь вёл себя с другими женщинами, конечно, поручиться не могла. Может быть, слова и были одни и те же, чёрт его знает. Я этого, скорее всего, вообще никогда не узнаю...
И тут в мои мысли о главном ворвался звонок, и я кинулась к дверям со счастьем в сердце. Вчера мы с князем договорились, что он будет не отпирать дверь своим ключом, а звонить, а я ему буду открывать и встречать на пороге. Однако, как он быстро! Я даже не успела приготовить свой сюрприз – спрятать найденных солдатиков, чтобы потом преподнести их с загадочным видом. И диван не задвинула, курица такая!.. Ну, ничего, пока князь будет в ванной, я сама быстренько отправлю на место диван, а мусор можно и обратно под диван замести, если что.
Счастливо улыбаясь, я с нетерпением отодвинула засов, распахнула дверь – и... ...И увидела ожившую фотографию с книжной полки. Передо мной стояла Джоконда с золотыми колечками волос на лбу.
Глава 9. Керосиновые бусы и прекрасная таитянка в голубой норке
Я сразу узнала её - такое лицо ни с кем не спутаешь. Она была взрослее и ослепительнее, чем на фотографии. Видимо, потому, что чёрно-белое фото не передавало цвета волос и глаз. И фото не передавало осанку и рост - она показалась мне очень высокой. Королевой. - А… - я вдруг почувствовала смятение и не свойственную мне робость. - А Славы нет дома. - Я знаю, - сказала королева, спокойно улыбаясь. - Я могу его подождать? - Конечно. Проходите... - я отступила немного растерянно.
Она кивнула с улыбкой и вошла. Я стояла молча, соображая, что делать. Гостей я не ждала. Я ждала князя, поэтому была застигнута врасплох, одетая кое-как по-домашнему - в Милкиных полотенечных махровых штаниках, которые уверенно исполняли у меня тут роль домашней одежды. Я была не накрашена, затрапезна и взлохмачена после возни под диваном. Гостья же моя замечательно выглядела и была прекрасно одета. И по сравнению со мной, она отлично знала, что делать. Она поставила на пол объёмистый красивый пакет с иностранными надписями, положила на тумбочку элегантную сумку, сняла шикарную шубку из голубой норки. Расстегнула молнии на высоких – выше колен – сапогах, я такие видела только в журнале мод, а в жизни – никогда.
Мысли мои хоть и запоздало, но всё же ринулись к домашним тапочкам, но она спокойным движением руки пресекла мои порывы и наступила на пол стройными ногами в чёрных чулках. И сразу стала ниже ростом к моему облегчению. - Проходите. Попьем чаю? – немного принужденно, но вполне оптимистично сказала я. - Непременно, - согласилась она и первая вошла в кухню. - А я вас знаю, - сказала я, входя следом и направляясь к плите. - Вы – Нора, девушка с фотографии. - А вы Вероника, - сказала она в тон. – И я вас тоже знаю. - И тоже по фотографии? – не удержалась я, зажигая под чайником газ.
Она промолчала, уверенно нашла на подоконнике пепельницу, поставила на стол, спокойно расположилась, спокойно закатала рукава шёлковой чёрной блузки, оголив до локтей красивые, худощавые руки с серебряным лаком на ногтях. Я мысленно порадовалась, что только вчера вечером обновила свой маникюр. Хоть тут у меня всё на высоте... - В этом доме, насколько мне известно, курят? – полувопросительно сказала она, бросая на стол пачку «Винстона» и доставая из сумочки элегантную зажигалку.
У неё был низкий, чуть надтреснутый голос, с немного ленивой артикуляцией, словно ей утомительно было шевелить губами. И почти безупречный твёрдый выговор. И лишь иногда прорывающаяся певучесть выдавала в ней южанку. Но если бы я встретила её в Москве, я бы даже не заподозрила южный говор, подумала бы, что девушка долго жила за границей. - Или я ошибаюсь? – она посмотрела на меня, подняв бровь, и я покачала головой. Она небрежным жестом жестом прикурила, положила зажигалку и указала мне рукой на сигареты – одновременно приглашающе и вопросительно.
Я помедлила. Мне не хотелось угощаться из её пачки. Во-первых, я не любила «Винстон», сухой и жёсткий. Во-вторых, эти сигареты явно не вязались с моими махровыми штаниками и старой, почти драной футболкой князя, которую я надела для уборки. Но и взять с холодильника «БТ, которые курили мы с князем я вдруг тоже не захотела. Потому что теперь мне стало ясно, откуда взялись в этой квартире хорошие сигареты. Это она их привезла из Москвы, всё понятно теперь. И даже если я закурю их, всё равно получится, что я пользуюсь её услугами. А я этого почему-то не хотела. По крайней мере, пока...
Можно было принести из сумочки свою «Камею», но мне мгновенно представилась картинка, как мы обе курим и молчим, и видно, что я курю, чтобы скрыть свое замешательство. Нет, я лучше буду просто хозяйкой. А хозяйка в замешательство не впадает, она дома, у неё сильная позиция. Курить с моей гостьей на пару или нет, это я ещё решу. Когда будет что-то ясно...
И я аккуратно и вдумчиво принялась собирать на стол, выкладывать обратно из шкафа всё, что недавно туда убрала – чайник для заварки, сахар, вазочку с абрикосовым вареньем, вазочку с вареньем из грецких орехов, оставшиеся две плюшки, которые я, подумав, разрезала пополам. Я собирала на стол и искоса разглядывала гостью.
Интересное лицо. Некрасивая красавица. Хотя... почему некрасивая. Как раз красивая, просто не хорошенькая, как бывают хорошенькими женские лица. К ней это слово не подходило. Сильное, интересное лицо. Словно она сразу родилась взрослой. Крупный рот, выразительный профиль – не славянский, даже не европейский, что-то дикое, таитянское сквозило в этом лице, несмотря на безупречные манеры. И удивительные, прозрачные глаза при тёмно-рыжих волосах – я видела, что это был натуральный цвет. Девочки с такими лицами в детстве бывают дурнушками, а потом вдруг расцветают внезапно и победительно, оставляя всех красавиц позади себя. И не эта скромная кухня ей подходит в окружение, и не Москва, и не эта элегантная блузка, и не эта дорогущая замшевая юбка. Пёстрый саронг, пояс из травы, ожерелье из ракушек... серебряные стены водопадов, хижина на берегу океана, свобода, любовь...
- И по фотографии тоже, - промолвила Нора, и я поняла, что это она отвечает на мой вопрос. – И по рассказам, - добавила она спокойно, - Князь... Слава о вас тоже рассказывал, - вежливо заметила я, разливая чай в чашки. - Вот как? – спросила она с интересом, поднимая на меня свои немыслимые глаза. - И что же обо мне рассказал... князь Слава? - Да обычно... – мне показалось, что её что-то насторожило, и я постаралась говорить максимально располагающе. - Что вы дружили с детства... что ваши мамы дружили, что вы ходили в один детский сад. - Всё? Я пожала плечами. - А как танцевали вместе? – она улыбнулась уголками губ. - А вы танцевали? - Мы даже заняли какое-то призовое место.
Вот с кем он танцевал в тех туфлях, – пронеслось у меня в голове. Конечно, это она приезжала на Новый год, была тут на свадьбе, поэтому и туфли. Чёрт, дались же мне эти туфли! Я даже рассердилась на себя. Ведь поклялась их забыть! Странно, что они не дают мне покоя...
Она положила дымящуюся сигарету на край пепельницы, неприметно глянула на часы. - Давай на «ты»? - предложила она, беря чашку, и, не дожидаясь ответа, спросила: - Как ты думаешь, зачем я пришла? - Посмотреть на меня, - сказала я, даже не сомневаясь, что так оно и есть. - Правильно, - сказала она, не смутившись. – Посмотреть на тебя. Нет, я ещё кое-что привезла, обещанный подарок. Но в основном – да, посмотреть на тебя. И, может быть, что-то сказать... Как тебя называть лучше? - Как угодно, - сказала я. – Общепринятое имя Ника, а каждый зовёт, как нравится. - Понимаю, - кивнула Нора. – У меня в прихожей, в пакете – бутылка французского коньяка. Теоретически я должна была достать её сразу и поставить на этот стол, чтобы распить за дружбу. Но я этого не сделала, потому что не знала, что ты за человек. Теперь я вижу, что я правильно сделала. Ты ведь не пьёшь коньяк? Я пожала плечами и засмеялась. - Пью, но... он мне не нравится совсем. - А здесь тебе нравится? Город наш? - Да, очень нравится, - сказала я искренне. - И город, и вообще Крым... - Жила бы тут?
Я запнулась. Я почувствовала свою внезапную искренность и подосадовала. Я не знаю эту девушку. Почему надо так отзывчиво открываться? Надо быть корректной, вежливой, доброжелательной и всё – никаких охов и ахов... Жила бы я тут... Это был не решённый для меня вопрос. Это был сложный вопрос. Наверное, что-то мелькнуло на моём лице, и она заметила это колебание. - Непростой вопрос, да? – договорила она, правильно прочитав мои сомнения. – И Чеслав – это же тоже непростой вопрос? Кстати, когда он придёт? - Ой, - спохватилась я очень натурально. - Мне же надо... минутку, извини... – переход на «ты» дался мне принуждённо. И я, чтобы она не заметила этого, заторопилась: - Он скоро придёт, а там у меня... такой ужас... сейчас, секунду... Я сорвалась с места и кинулась в зал к своей мусорной кучке.
Моя гостья вошла за мной через минуту и остановилась в дверях. - А что здесь стряслось? – спросила она с удивлением, обозревая бардак. – Ты что-то потеряла? - Наоборот, нашла. Она подошла поближе - и вдруг присела и подобрала с полу бусину. - Это там было? Под диваном? - Да. Чьи-то бусы, наверное, рассыпались... - Ещё как рассыпались... – сказала она задумчиво - И не один раз – два раза они рассыпались... И нам так влетело за эти бусы от тёти Наташи, так влетело...* Лицо её стало мягким, глаза потеплели. – Керосиновые бусы... - тихо сказала она. - Чешское стекло. Ни у кого такой красоты не было. Она аккуратно выбрала из мусора бусины, протёрла их пальцами, сложила на ладони. Я бросила веник и тоже подсела разглядывать. - Вот так они были собраны, - показала она мне. - Две нитки. У неё было сиреневое платье. И вот с этими бусами... Она такая красавица. Я думала: тоже вырасту, куплю сиреневое платье, как выйду... Я к ним приходила и просила: Тётя Наташа, покажи керосиновые бусы... Ты знакома с его матерью? Видела её? Я покачала головой. - Она очень красивая женщина. Славка в неё удался. В общем, мне хотелось померить эти бусы, - она засмеялась. - Лет девять мне было. Славка стал застёгивать и порвал. Всё рассыпалось, мы испугались. Давай собирать по всему полу, низать... А там две нитки, как их соберёшь вручную... Да... - протянула она задумчиво, катая бусы на ладони. – Чьё-то детство валялось под диваном много лет. А потом приехала незнакомая девушка и нашла его. – Она вздохнула. - Было детство и нет его... Так ты зачем полезла под диван? - обратилась она ко мне. - Хотела солдатиков его достать, - честно сказала я. - Солдатиков достать? - удивилась она. - Почему вдруг? - Просто... сделать сюрприз. Он рассказал, что потерял их, что они валяются там, а я подумала: достану и ему преподнесу. Она какое-то время смотрела на меня своими светлыми длинными глазами, потом встала, ссыпала бусины на стол. - И ты двигала этот диван? – она подняла бровь. – Одна? - Ага. А он тяжеленный такой, я его еле своротила... - Ты какая-то невероятная девушка, - сказала она, глядя на меня во все глаза. - Однако, этому раздолбаю вечно везёт. А ну-ка, - она кивнула на диван, - давай вместе. Берись-ка с той стороны! Мы ухватились за диван с двух сторон и вдвоём легко водрузили его на место. И я решила рискнуть. - Я там ещё одну вещь случайно нашла, - сказала я. - Может быть, ты её тоже вспомнишь? - Может быть, - легко сказала Нора. – А пошли-ка коньяк пить, - она обняла меня за плечи. - И будем смотреть, что там за вещь...
...Коньяк горячо обжёг горло и разлился прямо в душу. Я сморщилась, отчаянно выдохнула и задышала ртом. Нора зорко поднесла мне лимон. Я лизнула его, ещё больше сморщилась и положила ломтик на блюдце. - Никогда не понимала, зачем коньяк закусывать лимоном, – пробормотала я сдавленно. - А чем его закусывать? Таранкой? Солёным огурцом? - немедленно откликнулась Нора. - Между прочим, очень приличный коньяк, «Хеннесси», легендарный. В прошлом году Славке на день рождения такой привезла. Ну, таки этот божественный нектар его кодла выжрала в один момент и ничего не почувствовала. Им же всё равно, какое бухло на столе – коньяк или пойло плодовоягодное за рубль двадцать две... А у меня сомелье знакомый в Москве, во Франции стажировался, представляешь? Для нашего государства - это всё равно что измена родине... В общем, в этот раз приберегла для более приличного случая. Давай по второй... - Ой нет-нет! – затрепетала было я, но мне уже плеснули, и я только вздохнула. - Шоколадом закусывай, - посоветовала Нора. - Сыр хороший, конечно, нужен, но в этот раз не получилось достать... Ну, где там твоя находка, показывай? Я продышалась после второй, приоткрыла дверцу буфета и вынула кольцо. - Тебе знакомо это?
Она даже не взяла его в руки – чиркнула по нему взглядом и потянулась за сигаретой. - Конечно. Славкино кольцо. - А ты можешь вспомнить, когда видела его в последний раз? - В последний раз... – она задумалась. - Он его с десятого класса не снимал. А потом... после армии носил, да... А вот этой осенью кольца не помню. - И летом его не было, - сказала я. - Про лето не знаю. А весной... – она задумалась, выпустила изо рта аккуратное колечко дыма и проследила, как оно тает в воздухе. - Весной мы долго с ним трепались, сидели у Арсюхи... Да, не было кольца, - она посмотрела на меня. - Но после армии оно было. Я помню его отлично, он вернулся и сразу его надел. - А ты знаешь, что написано внутри? Секунду она наблюдала очередное облачко, потом повернулась ко мне и облокотилась грудью о стол. - Знаю, - сказала она, подняв бровь. – И знаю, почему это написано. - Я тоже понимаю, почему, - сказала я сдержанно. - Ну, и отлично, - она разлила коньяк и посмотрела на меня. – Знаешь, было бы странно, если бы не было этого кольца. Тётя Наташа свои новые отношения от него скрывала. А потом его поставили перед фактом. Думали, ну ничего, большой уже мальчик. А оно вон как вышло: он развернулся и из дома ушёл. Просто сломался. Не смог простить, что скрыли. Он просто не говорит, вернее, говорит, что всё забыто, но ничего там не забыто. А тогда ужас, что было – весь город на уши встал. Тётя Наташа чуть ребёнка не потеряла из-за дуролома этого... Но он и сам перемучился. Вики его вытащила. Он из-за неё вернулся**.
Я хотела сказать, что знаю эту историю, но... не сказала. Вдруг со всей ясностью почувствовала, что делаю это не из скромности и не из вежливости. А просто надеюсь услышать ещё какие-то подробности. Такие, которые не слышала от него. - Поэтому и кольцо, - сказала Нора просто. - Был влюблён, было чувство. С самого начала драма. Потому что впереди разлука и, скорее всего, навсегда. Это спасибо, что он на кольце это набил, а не куда-нибудь себе на интересное место, как другие идиоты. Иногда он, к моему удивлению, поступает умно. Ну, давай ещё по двадцать капель?
И я вдруг не стала отнекиваться, взяла рюмку и хладнокровно махнула эти двадцать капель. И закурила, наконец. «Винстон», сухой и жёсткий. - Знаешь, - продолжила Нора, – он просто с ума сошёл, когда вернулся. Словно жизнь из него вынули. Ему нужны были отношения с ней. КАк воздух. Хотя бы письма. А не было ничего. Он мучился, искал её во всех встречных-поперечных. И, конечно, не находил. И опять искал. Без разбора снимал девиц. У него же это всё легко получается, без особенных усилий. Спустился на набережную очаровательно поддатым – и через 10 минут уже с девушкой. Ты же знаешь его манеры. Встал поперёк дороги во весь свой распрекрасный рост со своей неотразимой улыбкой – и всё, никто не сбежит.
Я опустила глаза, стряхнула пепел. Хорошо, что я выпила. Не так чувствительно. «Ты же знаешь его манеры». Да, я именно была из тех, кто знал его манеры... Это он мне становился поперёк дороги не пускал дальше. Это меня он зажал в подъезде так, что я не могла сбежать. Значит, это он так искал её?.. Во мне искал её? Ладно, ну и ладно... пусть... Я просто завтра же уеду...
- Наверно, тогда и забросил это кольцо, - продолжала Нора. - А может спьяну потерял, он же тогда пил по-чёрному. - А какое кольцо пропало в море? - В море? - она посмотрела с удивлением. – Не знаю ничего об этом. - Но у него было ещё какое-то кольцо? – спросила я настойчиво. Всё-таки, перед бегством домой мне хотелось разгадать все тайны. - Ещё одно? Которое он носил на среднем пальце? - Вот это кольцо он и носил на среднем пальце. - И никакого другого не было? - Не помню другого. И зачем бы ему другое? - Может быть, он это потерял и купил другое? - Это может быть, - кивнула Нора. - С ним всё может быть. Мог и потерять в море, и купить другое, и потом и другое потерять под диваном. Я не удивлюсь.
Вариант был вполне вероятен. И правда, он мог потерять это кольцо, когда спал или валялся пьяный на диване. Кольцо закатилось, он не сообразил. Купил ещё одно такое же. Или сначала потерял, а потом купил новое, и вот его-то и поглотило море. И это было бы уже четвёртое кольцо. Или пятое? Кольца размножались с подозрительной быстротой. Или это я выпила слишком много? - Эй, подруга, - окликнула меня Нора. – Ты как? Может, чайку? Ты вообще-то ела сегодня?
Я пожала плечами. Я, честно говоря, не помнила. За столом с князем мы точно сидели, но ела ли я что-то?.. - Мы собирались в кафе пообедать, - вспомнила я, - и может быть, съездить в Севастополь. Каждый день собираемся. - Вы в Севастополь собрались? Славка расстроится там, учти. - Почему? – я округлила глаза. - Моряков увидит. Старая мечта неосуществлённая. Они ж с друзьями с детства о мореходке мечтали. - Не вышло? - Ни у одного не вышло. У одного мозгов не хватило, еле на тройки тянул. У Сармана здоровье подкачало. Славка... он-то может и поступил бы в двенадцать лет, он хорошо учился тогда. Но тётя Наташа над ним, как орлица над орлёнком тряслась, как же она без сыночки... Да и он от друзей никуда. Не пошёл бы один, без пацанов своих. Они были один за всех, все за одного. А потом вырос... зрение начал терять... Короче, от мечты одни тельняшки остались. - Он? Зрение начал терять? - А ты не знала? - Нет, - удивлённо выдохнула я. - Это он красуется. Ходит без очков, крутизну свою показывает. Да не сильно, не бойся. Когда человек очки не носит, у него близорукость стабилизируется. Ну так сощурится, если что... в общем, не страшно. - Вот почему он щурится... - А ты думала? Чтобы девочек завлекать? – она засмеялась...
Значит, вот почему он не сразу подошёл на вокзале. Просто не был уверен, что это я. Наверное, издалека увидел белую шапочку, но хотел сначала убедиться... Впрочем, он так и сказал... А я дура, дура... - Знаешь... когда ты появилась, он ведь другим человеком стал. Засветился весь, ожил. Я сразу заметила... Я тебе рассказала всё это, чтобы ты понимала, что у него всё всерьёз. Ты мне уж поверь.
Нет, не уеду я завтра, подумала я. Мы ещё поговорим, подумаем... Глупо уезжать из-за какой-то истории, которая кончилась давно. - Может, это не из-за меня. Просто время пришло всё забыть, - возразила я голосом, дрогнувшим от нежности. – История закончилась, той женщины здесь больше нет. Нельзя жить прошлым. Ведь правда?
Она смотрела на меня так долго – прямо в глаза - что у меня даже голова немного закружилась. Наконец она отвела взгляд, задумчиво вздохнула и снова разлила коньяк. - Он хороший человек, - сказала она. – Хотя и чумовой. Ну так жёсткой руки не было, он без отца рос, забалован. Мы с ним оба - безотцовщина, но девчонкам легче. Это, хорошо, у него дед крепкий, дядьки. До того, как он со всеми переругался, успели вырастить мужика нормального. А тётя Наташа из него бы точно гогочку с бантом сделала. Танцы, музыкалка, манеры... Она нежная, ей только девочек воспитывать. - Разве это плохо? – возразила я. – Разбираться в музыке, уметь себя вести... - Это не плохо, - сказала Нора. – Плохо, когда, кроме этого, нет ничего. Стержень у мужика должен быть. Нет стержня – будет размазня. А есть стержень – можно хоть на шесте танцевать. - И что? Есть у него стержень? - А ты не видишь? – усмехнулась она.
Я кивнула. Напряжение моё спало, настроение стало приподнятым, а голова лёгкой. Правда, в ней плохо держались мысли. Но зато мне сейчас нравилась Нора. Уже не была она королевой, а была простой, своей девчонкой, понятной и надёжной. Совсем, как Милка. И так всё было хорошо, что звонок мне показался неожиданным. Мне понабилось время вспомнить, что мы договорились с князем, что он будет звонить, а я открывать - и в следующее мгновение летела к двери.
----------------------------------------------------
* впервые "керосиновые" бусы упоминаются здесь https://author.today/reader/435445/4393807 В дальнейшем они будут всплывать иногда, а в конце цикла помогут спасти жизнь одному из персонажей. ** история отношений школьника-князя с Вероникой Вейзен описана в повести "Эликсир жизни", в главах, где он откровенничет с пани вечером на берегу моря - https://author.today/reader/418848
Глава 10. О пользе выключенных телефонов, то есть, о любви
Я открыла дверь. Князь, милый, любимый, слегка припорошенный снежком ввалился в дверь, румяный с воздуха, и конечно, принялся лапать меня ручищами и целовать. - А у нас гости! - отбивалась я. - Я даже догадываюсь, кто. Возьми сумку – маман передала стирку и ещё вкусности домашние... - Ой, вкусности! А мы тут как раз чай пьём! – радостно сообщила я, принимая сумку и таща князя в кухню. - Я вижу, – он вошёл за мной и кивнул на бутылку, – развезло-то как с чая...
Я смотрела, как они в обе щёки привычно расцеловываются с Норой и не чувствовала ревности. И не чувствовала себя лишней. И это было замечательно. Это было просто и нужно. Это была любовь и дружба. Всё было отлично... Я была даже готова ещё тяпнуть коньяку на радостях, но Нора принесла из прихожей свой пакет. - Подарок обещанный, - объявила она. - Новогодний. Хотела положить под ёлку. На свет из пакета явилась красивая коробка. - Кофеварка! – заорал князь не своим голосом. – Норхен! Ты гений новогодних подарков! Только нечего в ней варить. - Обижаешь, начальник, – Нора достала плотно запакованный пакет. - Пришлось замотать в двадцать слоёв, чтобы не ссадили с самолёта. - Ура!!! – завопил князь, подпрыгивая. – Пьём кофе и славим Норхен, королеву кофеварок! Норхен, тебя можно славить? - Хотя бы просто проводить, - сказала Нора. - Шехерезада прекращает дозволенные речи и сваливает по своим делам. Пошли. - А кофеварку обновлять?! – закричали мы с князем одновременно. - Без меня. Потом расскажете. Ну, - улыбнулась она мне. – Я рада, что мы подружились. Дай бог, увидимся ещё? - Конечно! Приходи! – с чувством закивала я, провожая её до двери.
Оставшись одна, я извлекла из сумки гостинцы. Пирожки ещё тёплые... Я поставила подогревать чайник и понесла укладывать бельё в шкаф. Сверху в стопке лежала тельняшка, и я с интересом её развернула. Наверное, та самая, от школьной мечты...
Удержаться было невозможно. Сначала я приложила её к себе и побегала по зеркалам в ванной и в прихожей. Он спрашивал почему-то про косы* Отлично, сейчас будут ему косы. Сейчас будет ему сюрприз по полной программе! Я переоделась в тельняшку, наскоро заплела две косы, разложила пирожки и уселась ждать князя. А солдатиков можно спрятать под подушку! Он придёт – и я их незаметно достану...
КНЯЗЬ
- Чеслав, ты дурак? Ты, дурак, да? Ты совсем уже идиот?
На меня накинулись уже на лестнице. Глаза у Норы были зелёные и злые. Не предвещавшие ничего хорошего. Я протестующе поднял руку. - Норхен, не начинай, я не буду слушать.
Я демонстративно обогнал её, проскакал вперёд через две ступеньки и подождал внизу, внутренне готовясь к головомойке. - Если ты начнёшь - я развернусь и уйду, - пообещал я, открывая входную дверь и пропуская её вперёд.
Мы вышли из подъезда и остановились на крыльце, оба сердитые, глядя на мельтешение мелких снежинок.
- Нет, ты не уйдёшь! Ты будешь стоять и слушать! Потому что ты идиот! Ты почему ей не сказал о Веронике?
Я сунул руки в карманы куртки и посмотрел в небо. Совсем зимним было небо, беленьким и мутным. - Ну, не мог, - буркнул я. - Не успел... - Не успел?! Ты что, кретин?! Она неделю у тебя живёт! Неделю! А он, видите ли, не успел?! Ты что, не соображаешь ничего?! Она же знать не знает, о том, что Вероника появилась, она считает, что её вообще в твоей жизни нет! Что всё там у тебя кончено раз и навсегда! А он, видите ли, не успел! Скотина!
Она в сердцах размахнулась и довольно чувствительно ткнула меня своей сумкой, я от неожиданности потерял равновесие и ссыпался со ступенек вниз. - Слушай, хорош драться, - огрызнулся я. – Ну, не мог я... Ты идёшь или нет?
Нора спустилась вслед за мной и сердито зацокала рядом. - Ты идиот, – не унималась она. - Ты представляешь, что с ней будет? Мне интересно, все мужики такие кретины, или ты один. Иногда мне кажется, что все. Ну, чем вы думаете? Ну, чем? Каким местом? - Норхен, у тебя во сколько самолёт? – сквозь зубы поинтересовался я. - Иди в задницу, я никуда не лечу, мне нужно было вытащить тебя из дома, чтобы поговорить! - Ну, вытащила! - рявкнул я, останавливаясь посреди дороги. – И что? - А ты не понимаешь, что может быть? - она тоже остановилась и стала сердито натягивать длинные перчатки. - Вероника в Москве. Мы тебе звонили. Твой чёртов телефон не отвечал! Вероника может прилететь сюда со дня на день. И она придёт к тебе! Ты это понимаешь? Она придёт к вам, в ваше тёплое любовное гнёздышко. Ты представляешь, что будет, если она придёт?
Я представил, и мне захотелось курить. Я похлопал по карманам – сигарет не было. Нора молча достала из сумочки сигареты и зажигалку и надвинула капюшон на лоб. Я оглянулся и взял её за локоть. - Пошли в нашу беседку, ветер тут...
«Наша» беседка возвышалась рядом в кипарисовых зарослях и со школьных времён служила пристанищем для сбежавших с уроков. Я помог Норе взобраться по старым дырявым ступеням, уложенным на каменный постамент, мы сели на изрезанную перочинным ножом лавку. - Прямо как в школе. - Я закурил и задрал ноги на ветхий стол. - Ну, что ещё скажешь? Кроме того, что я идиот и кретин? - Ну, что я скажу! Она тебе звонила, как прилетела из штатов. Я тебе звонила каждый вечер, что у тебя с телефоном? - Я его отключил. - Тьфу! Трижды идиот! - Слушай, у меня может быть личная жизнь? - мрачно поинтересовался я. - Или я всем вам что-то должен?
Мы помолчали. Снег поредел, сквозь тучи проникло солнце, слабенькое, но ясное, ветер мотал снежинки по ступеням беседки. А правда, как в школе когда-то... Как всё было просто тогда, а казалось таким сложным...
- Вероника не отступится от тебя, у неё на тебя планы, - сказала, наконец, Нора, вздыхая. - Норхен, – я тоже вздохнул, - если бы это было два года назад, я бы умер от счастья. Даже если бы год назад. Ты знаешь сама всё. - Слушай, вопрос не в том, что было. Вопрос в том, что делать сейчас. Ты прекрасно знаешь, что Вероника в высшей степени деловой человек. И она спешит. Она просит меня помогать. И я не могу ей отказывать. Ты не представляешь, какая там махина завертелась, - Нора посмотрела на меня. - Ты не представляешь, сколько там оказалось заинтересованных вложиться. Я сама удивилась ** Я сморщился. - А ты не можешь ей сказать, чтобы она подождала? Почему обязательно сейчас? Можно встретиться в феврале. Или хоть через две недели. Можешь ей сказать? - Нет, посмотрите на него, - она всплеснула руками. - Он так ничего и не понял! Могу сказать. Но она-то не будет ждать! Ты-то уж знаешь это прекрасно! Она не тот человек, который ждёт. - Ей что, всё равно, что я прошу? - Да, блин, какой же ты остолоп! - Нора даже хлопнула ладонью по столу. - Да она не считает твои причины уважительными! Ваши амурные дела для неё - пустяки, мелкие шашни. У неё закрутился интересный проект, на её стороне каким-то образом очень влиятельные в Москве люди. У неё может всё получиться. Ты представляешь, что там на карте стоит? Какие деньги? Она же считает, что все твои проблемы можно уладить. Точнее, она считает, что их вообще нет! Понимаешь? С её точки зрения всё замечательно: ты работаешь у неё в проекте, получаешь деньги и перспективы. Пойми, она не видит причин, по которым можно отказаться от такого блестящего плана. Она отступится от тебя, когда услышит категорическое «нет». А ты ей не скажешь категорическое «нет». Потому что, если бы ты хотел это сказать, давно бы уже сказал. Что, не так?
Всё было так. Я вздохнул. Мы опять помолчали. - Ты правда никуда не летишь? - спросил я. - Правда. - А ночевать где будешь? - Не твоё собачье дело. - Можешь оставаться у нас. Ничего не изменилось в нашем договоре*** - Если бы ты сказал: у меня, я бы ещё подумала. Но ты сказал: у нас. - Не придирайся к словам. Оставайся. - Нет, не буду я вам мешать. Вам есть о чём говорить. Вам надо все обсудить на берегу. Я вздохнул, помолчал, потеребил кончик её капюшона. - Не сердись... Да, я идиот. Возьми нож и зарежь меня. Дать тебе нож? - Толку-то, – буркнула Нора, не глядя на меня. – Ты решил насчёт танцев? - Нет. - Почему? - Потому что... Я запнулся. Потому что это не моя жизнь, хотел я сказать, но не сказал. А где она, моя жизнь? Так получалось, что не было здесь моей жизни. По крайней мере, настоящей. Настоящая была там, где осталась девушка с косами. Я старался забыть. Я почти забыл. Но когда мать сегодня отдавала мне мои вещи, и я увидел сверху свою тельняшку, словно вспыхнуло в мозгу – она появилась, как живая, перед глазами. Глянула издалека, улыбаясь – почему-то через плечо - и пропала в суете... - Я не знаю, что делать, - честно сказал я. – Если я всё расскажу… это конец. Ты понимаешь? Это будет конец всему. Если она узнает, что мы с Вероникой встречались, она соберёт вещи и уедет домой. И всё, понимаешь? Всё! Мне останется только застрелиться. - Значит, расскажешь не всё. - Я так не умею. Или всё – или ничего. - Дурацкий подход. - Зато честный. - Кому нужна твоя дурацкая честность? - Знаешь... ей нужна. Мы вот только недавно говорили и чуть не поссорились. Ей нужна правда. Ей нужна честность. - Хорошая девка, – помолчав, сказала Нора. – Понравилась мне. Пить совершенно не умеет, – она улыбнулась и похлопала по моей руке. - Ладно, не страдай, я, кажется, знаю, как надо донести. Как лучше всё сделать. Сейчас выслушай меня внимательно и беги, давай, к ней. Она тебя ждёт, сюрприз приготовила... Удивительно всё-таки, как такому остолопу попадаются хорошие женщины. И телефон, будь добёр, включи, я не настолько свободна, чтобы из-за каждого слова мотаться к тебе из Москвы...
* * *
Мне никто не открыл. Никто не встретил на пороге, как мы договаривались. Я не стал трезвонить. Мало ли где может находиться человек. Открыл дверь своим ключом и вошёл. Дома было тихо, сюрпризов нигде не наблюдалось. Я заглянул в кухню. В кухне тоже сюрпризов не было. Ну, если не считать ополовиненную бутылку коньяка и дымовую завесу, хоть топор вешай. Визитные карточки Элеоноры Исаевой. Стол был прибран, пирожки, которые я принёс от мамы, красиво лежали на блюде, один был откушен, стояла кружка с недопитым чаем. Я открыл створку окна и вышел из кухни, плотно затворив дверь.
Сюрприз обнаружился в зале. Он лежал на диване, свернувшись клубочком. Девушка в тельняшке с двумя мягкими косами, спрятанными на груди. Она спала.
Мало сказать, что я испытал потрясение. Во мне замерло всё, как от удара под ложечку. Я на какое-то время даже дышать перестал. Стоял и чувствовал только, как рефлекторно каменеют мышцы брюшного пресса и по коже идёт холод. Голова уже поняла, как такое может быть, а тело всё не хотело слушаться, всё замирало от нокаута и толкало сердце в горло, стопоря дыхание.
Я продышался, медленно подошёл. Мне казалось, видение должно было исчезнуть. Но ничего не исчезало, всё было, как я увидел из двери. Я сел, потом осторожно лёг рядом. Мне хотелось её обнять, но я побоялся разбудить, просто полюбовался на неё, закинул руку за голову и прикрыл глаза.
Нора права, надо что-то решать. И решать быстро. Может быть, сегодня. И один я решать не должен, опять Нора права, надо вместе. Всё теперь надо вместе...
Странно устроено чувство любви. Сначала ты любишь мать. Потом приходит любовь к женщине – к другой, не к матери. И оказывается, ты можешь любить другую. Но мать же ты не перестаёшь любить - продолжаешь любить так же больше жизни... И другую ты тоже можешь любить больше жизни. Другая любовь? А она может быть другой? Любовь одна. Как-то она расщепляется, что ли? Как река - на отдельные рукава... Река любви... И может появиться ещё одна женщина – и оказывается ты тоже способен любить её больше жизни. И всё это не заслоняет друг друга, это как-то существует рядом в твоей голове, в твоём сердце. И вот так бездонна река любви? Или всё-таки иссыхают предыдущие потоки в пользу последующих? Но только материнская река всегда полна... Почему?
«Разберись со своими женщинами»... Попробуй, разберись с ними... Не успел начать разбираться, как немедленно ещё больше запутался. Пора тебе, Чеслав Радивилов, лечиться...
Я повернулся с ощущением, что сейчас рядом со мной самое драгоценное. Лицо спящей было безмятежным, она лежала уютно, накинув на ноги наш старый плед. Такая близкая и остро необходимая. - Белка, - нежно прошептал я, страшась притронуться к ней. - Ясень... – чуть слышно откликнулась она и открыла глаза.
Я подумал, что ослышался. - Что? – тихо спросил я, обмирая. - Князь... – прошептала она, и я отмер. Конечно, она сказала «князь», а не "ясень", это у меня опять пошли глюки, точно, лечиться надо, причём, электричеством... - А я тебя ждала-ждала... – забормотала она, приникая ко мне, - у меня для тебя сюрприз... а пирожки так пахли, я и попила чаю... и съела пирожок... я тебя не дождалась… - Белка моя Белка, – я поцеловал её висок, тая от звуков её голоса, – села на пенёк, съела пирожок... - Два пирожка... Такие вкусные... третий не осилила... спать ужасно захотелось... - Ну ты ж коньяку-то надерябалась, радость моя, ничего удивительного...
Она уютно лежала в моих руках, и от этого в душе тихо сияло счастье. - Я так соскучился... Тебе так идут косы... – прошептал я. - Хочешь, буду всё время заплетать? - Хочу... почему ты вдруг решила? - Ты же спрашивал про косы. Я подумала: пусть он посмотрит. - Значит, это и есть твой сюрприз? - Нет, ещё есть. Угадай, на какую букву. - На букву "Л". Ломтик луны****, - быстро сказал я, и она засмеялась понимающе. А я подумал: как здорово, что у нас есть маленькие тайны. Свои, от всех, только наши... - Не угадал! Закрой глаза! А теперь открой глаза!
Что-то ворохнулось под моей головой, и когда я открыл глаза, она уже сидела, картинно держа на ладони моих потерянных солдатиков. У меня, наверное, был обалдевший вид, она засмеялась. - Ты лазила под диван! – пробормотал я изумлённо. - Да! - Сказала она торжествующе. - Но и это ещё не всё. Тёплая ладонь легко легла мне на лицо, закрывая глаза, а потом легко соскользнула.
Перед моим носом, надетое на указательный палец, красовалось моё кольцо. И я медленно, ошарашенно поднялся и сел, не сводя с кольца глаз.
-----------------------------------
*речь идёт о Белке, девушке из "параллельного" мира военного времени **речь идёт о проекте Вероники, который представляет собой шоу европейского уровня. История описана в третьей части "Зурбагана", "Танго либерти" ***У Норы есть ключ от квартиры героя, он сам отдал ей в знак дружеского доверия, чтобы избавить её от проблем ночёвки, когда она прилетает из Москвы. ****ломтик луны - любовный код между героями, напоминание о ночи любви на берегу моря. Там князь заставляет пани отгадать ключ, который он держит в руке. Описано в "Эликсире жизни", в последних главах - https://author.today/reader/418848/3978647 к
Глава 11. Детектер лжи и другие странности
ПАНИ
Сначала он ошарашенно смотрел на кольцо, потом на меня. Потом медленно поднялся и сел. Такого эффекта я и ждала!
После коньяка и короткого сна, в который я провалилась, поджидая князя, мне было совсем весело. Хотя немножко царапал сон, который мне успел присниться, но я помнила только красивые розовые цветы, а что может быть плохого в красивых розовых цветах? Главным было то, что я подружилась с Джокондой и что она оказалась не Джокондой. Я была рада, что одной тревожной занозы на сердце больше нет. Жизнь была прекрасна, в кухне ждали вкуснющие пирожки, и князь был со мной, и можно было его немножко помучить. И я водила кольцом перед его растерянной физиономией.
- Это невероятно, - сказал он, заворожённо тараща глаза. - Этого не может быть. Слушай, неужели тоже под диваном? - Ну что ты, - сказала я торжественным речитативом. - Его принесло мне мо-оре… Я сняла кольцо и протянула ему на ладони. - Владей, повелитель. - Ничего не понимаю, – искренне бормотал князь, разглядывая кольцо. – Значит, всё это время оно было дома? Значит, я вернулся с ним домой? И как-то уронил с руки? Интересное кино, – он хмыкнул. - Может и плавки где-то здесь? – он посмотрел на меня одним глазом. – Леди, вы хорошо поискали под диваном? Я фыркнула, а он опять лёг на спину и начал вертеть солдатиков, а потом кольцо перед глазами. - Там ещё бусы были, - вспомнила я. – Керосиновые. Нора рассказала, как вы их рассыпали. - Бусы керосиновые, – он помотал головой. – Ну, пани, всю жизнь мою раскопала лёгким движением руки. А знаешь, что интересно? Что это кольцо нашла именно ты. Не я, не мама во время уборки, не Веруська, а именно ты. - Там же моё имя, - не удержалась я. Он поднял на меня глаза. - Значит, оно твоё, - сказал он спокойно. - Ты его нашла, на нём твоё имя – значит, оно твоё. - Элегантное решение, - я помолчала. – Как всегда у тебя. - Что-то не опять не так? - он взял меня за руку. – Давай не будем дуться из-за ерунды. Которая уже в прошлом. - Мой медальон – тоже, наверное, ерунда, – вздохнула я. – Ты его, кстати, отдал сестрёнке? - Нет, - он покачал головой. – Мала ещё, обойдётся. Сам носил. Чуть не потерял. Чуть не умер, когда чуть не потерял. Но это отдельная история, длинная и душераздирающая. - Хочу послушать, - сказала я. - Как-нибудь послушаешь, - рассеянно отозвался князь, вертя солдатиков. - Нет, - сказала я неожиданно твёрдо. - Сейчас. Он бросил солдатиков, посмотрел на меня. - Я что-то не так сказал? - Наоборот, - сказала я упрямо. - Ты ничего не сказал. Ты мне просто вообще ничего не говоришь. Я всё из тебя вытаскиваю. Нора увидела меня впервые в жизни, и то сразу рассказала про бусы. - Вот коза-дереза, – пробормотал он с досадой. - Я её когда-нибудь всё-таки прибью.
Я не засмеялась. Я даже не улыбнулась, и он почувствовал моё настроение и притянул меня к себе. - Хорошо, я тебя понял. Давай никуда не пойдём, я буду целый вечер рассказывать, но только я уже жрать хочу. Мы собирались сходит пообедать цивилизованно. Или хотя бы поужинать. И потом я не знаю, что рассказывать. Я правда, не знаю, что нужно тебе, чего ты хочешь. Давай ты будешь спрашивать сама? - Когда я недавно начала спрашивать, мы поссорились, - напомнила я. - И я никогда не знаю, ты шутишь или нет. Мне всегда кажется, что ты смеёшься. С тобой невозможно говорить серьёзно. - Пани, если я говорю серьёзно – это верный признак того, что я голодный.
Я посмотрела на него. У него был совершенно невинный и уморительный вид. Ну вот, как можно быть недовольным таким очаровательным мальчиком? С ним только можно обниматься и целоваться... - Понимаешь, я так никогда не жила, - с усилием сказала я. - Мы с тобой всё время валяемся в постели. И самое ужасное, что мне это нравится и больше ничего не хочется. Это неправильно. Мы должны понять, кто мы есть. И что у нас на душе творится. - Я просто это не умею, - сказал он, помолчав. – Я особо не рассказываю о себе и не знаю, как это делать правильно. Тогда, на берегу, я рассказал тебе, потому что ты спросила. И, знаешь... так настойчиво спросила. А если бы ты меня не заставила, я бы так и ходил вокруг да около. Ты права, я, наверное, такой человек, из которого надо всё вытаскивать. Ты просто спроси меня, я постараюсь быть честным. Но пообещай, что не развернёшься и не уедешь, - он посмотрел на меня умоляюще. - Пообещай! Мне важно. - Обещаю, - сказала я серьёзно. - А ты обещай, что не будешь валять дурака. - Клянусь! - Ну, отлично, пошли пирожки есть, а потом устроим детектор лжи. - Нет, давай сейчас, на пустой желудок. Сытый человек склонен к вранью. Он повернул мою руку ладонью вверх и положил поверх свою. - Ваша честь, - забормотал он дурашливо, - я клянусь на руке самой прекрасной на свете девушки говорить правду и только правду. И если я солгу, пусть я скончаюсь у её ног в голодных судорогах. Я клянусь отвечать честно, хотя это так страшно, что я закрою глаза.
Он действительно закрыл глаза и устроился поудобнее. - Я готов, - объявил он. - Отлично. Откуда у тебя это кольцо? Он засмеялся с закрытыми глазами и показал мне большой палец. - Я купил это кольцо в сувенирном киоске, - начал он эпическим тоном. – Продавец гравировал надписи по желанию отдыхающих. В основном, «Ялта», «Севастополь» или просто «Крым». У наших пацанов была мода на такие кольца, они на них писали всякую ерунду. Я надел это кольцо, потому что был влюблён, и ни разу не снимал до того утра, когда ушёл на призывной пункт. Оно дождалось моего возвращения, запертое на ключ. Когда я вернулся из армии, я надел его в тот же день. Я думал, что его смыло в море в ту роковую ночь, но оказывается, оно вернулось домой, чтобы его нашла девушка с именем Вероника, лучшая на свете. Вот вся история кольца, правдивая от первого до последнего слова. Ваша честь, я чист?
Хорошо, что он лежал с закрытыми глазам и не видел моего лица. Какое-то время я сидела, закусив губу и борясь с неожиданным чувством грусти. Не ревности - просто грусти. Потому что ещё одна красивая история его жизни, относилась к другой женщине, а не ко мне. И с этим приходилось мириться… Я вздохнула и отогнала эмоции. - Ты суеверный? - Да. - Ты можешь ударить женщину? - Да. - Да? – обмерла я. - Ты что говоришь-то? Он открыл один глаз. - Ваша честь, я говорю правду и только правду. Я не только могу, но и неоднократно лупил Норхен. - Но это, наверное, не то, - усомнилась я неуверенно. - Ну, почему не то? Она же женщина. - Ну ладно... Тебе когда-нибудь хотелось убить человека? - Да. - Да? - Ваша честь, мы будем ахать или слушать мою горькую правду? Да, не раз хотелось, например, одного прапорщика в армии, думаю, тебе лучше не знать, за что. Поехали дальше. - Хорошо. У тебя были женщины в армии? Теперь завис он. Я увидела, как напряглись его скулы. - Подсудимый, не задерживайте следствие, пирожки стынут, - мстительно сказала я. - Да, - очень недовольно буркнул он, не открывая глаз. - Ты поддерживал с ними отношения? Писал им? - Нет. - Кто такая Белка? Он так долго молчал, что я решила, что он уснул. Лежал с закрытыми глазами и молчал. Я уже совсем было собралась пнуть его подушкой, когда он коротко вздохнул и ответил: - Девушка. Я покусала губы. Всё-таки, чутьё меня не обмануло. - А... когда ты с ней познакомился? - Зимой тысяча девятьсот сорок второго года.
Он молчал. Я тоже. Это не могло быть правдой. Но и ложью это не должно было быть. Раз уж поклялись говорить правду. - Она... героиня какой-то книги? – осенило меня. - Фильма? - Нет. Впрочем, не знаю. Я озадаченно молчала, и он открыл глаза и взял меня за руку. - Я, честно, не знаю, - сказал он. – Я клянусь, я говорю правду. Я тебе всё расскажу. Просто это долго. Сейчас ты кончишь меня мучить, мы пойдём пить кофе из новой кофеварки, и я всё расскажу. Мне нужно тебе рассказать, и мне важно, что ты скажешь. Именно ты. Клянусь тебе. Веришь? Я молча кивнула. И мне сразу расхотелось спрашивать дальше. - Последний вопрос. Ты сильно голодный? - Жутко! – заорал он, вскочил и чмокнул меня в щёку, потом в другую, потом в нос. Я засмеялась. - Спасибо тебе, – он внезапно стал серьёзным. – За то, что ты не задала самых страшных вопросов. Я бы не знал, что ответить. И давай больше не будем в это играть. Это тяжело. Пошли есть. - Нет, я так не согласна, - запротестовала я. – Я тебя пытала безжалостной рукой, теперь ты. Я тоже хочу отвечать на ужасные вопросы. - Нет, - сказал он. - Я не могу тебя пытать. Мне тебя жалко. Это тяжело. И вообще, говорить правду - неженское дело. Это мужское дело. А женщины должны элегантно обманывать. Наверное, у меня был разочарованный вид, и он сжалился и посадил меня на колени. - Ладно, задам пару ужасных вопросов. Скажите, подсудимая, какое вы имеете отношение к некоему Вячеславу Радивилову? - Ваша честь, - сказала я весело, – я являюсь его наложницей. - Любимой наложницей, – он опять чмокнул меня в нос. - Значит ли это, что вас связывает только постель? Я запнулась. Это было не смешной вопрос. - Правду и только правду, - зарычал князь, и я засмеялась. - Ваша честь, я скажу так: я бы не хотела с ним расставаться. Мне кажется - никогда не хотела бы.
Почему так много могут значит самые простые слова? Я ничего особенного не сказала, но мы оба замерли, прижавшись друг к другу и почти не дыша, чтобы не спугнуть чувства. - Скажи ещё, - прошептал он тихо, - ты была бы рада, если бы я работал и жил в Москве? Я обрадованно ахнула и сразу отмерла. - В Москве?! Конечно! Конечно же, да! Ой, это было бы так здорово! Это же... - Понял, - сказал он. – Можешь дальше не продолжать. Суд удаляется на совещание в кухню, я буду разбираться с кофеваркой, а ты – всё остальное. Вперёд!
Через десять минут кухня наполнилась благоуханием. Ни князь, ни кофеварка не подкачали. Я же к огромной радости нас обоих, обнаружила на дне сумки пакет с домашними котлетами и торжественно разогрела их на сковороде. Князь сходил в подвал и вернулся с банкой солёных помидоров. - Шикарно, - сказал он, усаживаясь за стол, - я так понимаю, мы с тобой уже традиционно опять не выходим в свет цивилизованно поесть. - Давай вечером выйдем, - придумала я. - Часов в восемь. А сейчас ты мне про Белку расскажешь, как обещал, мы это обсудим, а вечером ужинать пойдём. - Отлично придумано. Тогда слушай. Итак, всё началось с того, что я вышел из леса...
* * *
В восьмом часу вечера мы всё ещё были дома. И даже никуда не собирались. И даже и не собирались куда-то собираться. Я красовалась всё в той же старой футболке князя, в которой утром ползала под диван, и всё так же была не причёсана и не накрашена. Князь, который, к моей огромной зависти, никогда не мёрз, пребывал полуголым и босым. Собственно, нам было не до политесов: у нас кипела работа.
Кухонный стол поверх недоеденных котлет и чашек, был усыпан исчёрканными листками, вырванными из старой школьной тетради князя. Здесь, в кухне, мы пили кофе, думали и спорили. Здесь осуществлялись тактические задачи. В зале на столе тоже лежали листы из той же тетради, только аккуратно разложенные и надписанные – к этому столу мы подходили, чтобы внести факты, оценить общую картину и подвести итоги. Это был стратегический плацдарм. Часть листков валялись на диване смятыми: на диван мы приходили отдохнуть от споров и пообниматься. Князь задумчиво курил, стряхивая пепел на валяющуюся на полу обложку растерзанной тетради, прямо на надпись: «История, 8 класс, Радивилов Вячеслав» - Если тебе, действительно, приснился твой дед, это можно легко выяснить, - бормотала я, уютно устроившись под его тёплым боком. Ты поедешь к нему и всё уточнишь. - Думаешь, недостаточно совпадений? - Кошечно. Ну, звали этого раненого Андреем. Ну, была у него дочка Полюшка. А может, она вовсе и не Полина. А, например, Пелагея. Или Пульхерия. - Или Пенелопа, - вставил князь. - Вот именно. А в детстве звали уменьшительно. - Тётя Поля родилась в сорок первом году, - напомнил князь. - Это ни о чём не говорит, - возразила я. - Мы же не знаем, сколько лет было той донюшке Полюшке, которая во сне. Может, год, а, может, пять, шесть. А, может, двенадцать. Сколько бы ни было - она всё равно для него донюшка. - Это да, – согласился князь. - Но деда, действительно, спас парень. И действительно, моего возраста. И рассказывал он про то же: ставили на обрыв и косили из пулемёта. Как он скатился на этот уступ, он не помнит. Помнит выстрелы, помнит, что падал – и потом всё. Очнулся в телеге, рядом парень. Он даже не видел никого, кроме парня, это ему потом рассказали, что всего было трое человек. Он спросил у парня имя, тот сказал: «Славка». - Слушай. Он был тяжело ранен, потерял много крови. Начался жар. Он вообще мог бредить, и всё это могло ему примерещиться. Присниться - как и тебе. - Но мужики-то, которые доставили его в катакомбы, это подтвердили. Дед, как пришёл в себя, начал расспрашивать. Они говорят: пришёл какой-то парень, рассказал про раненого, которого вытащил из рва...
Я отлепилась от князя и села, глядя на него. Хвостики кончиков догадок вились у меня в голове – так всегда бывало, когда нужно было до чего-то докопаться. Особенно ярок тут бывал момент, когда всё близится к разгадке, и чувствуется близкое открытие. Мы с князем уже обсудили эти состояния, у него было то же самое, и это обрадовало нас обоих. Нас всегда радовало, когда находилось что-то общее. А меня это радовало особенно сейчас, когда я, замкнутая в рамках незнакомой квартиры, уже начала скучать по каким-то интеллектуальным происшествиям. - А во сне был ров или обрыв? - Обрыв, осыпь каменистая. Наверху была зелёная трава. Очень яркая. - Цветной сон – симптом шизофрении, - пробормотала я - А кто-то ещё знал про этого парня хоть что-то? Потом что с ним было? Куда он делся, откуда взялся? - А кто знает? Тогда кто только ни бродил по полуострову. Наши отступали, переправлялись через Сиваш. Кто-то мог спастись чудом и выползти на берег, часть армии осталась на полуострове, часть шли с Перекопа, часть были беженцами... Короче, никому не пришло в голову проводить расследования. - Ясно.
Я встала, подошла к столу. Разложенных на нём листочков-досье, которые мы наскоро состряпали по моей инициативе, было пока семь. Они были выложены в порядке появления во сне: «География места», «Раненый», «Травница», «Девушка», «Турилов», «Мужики», «Патруль». Листок «География» был самым исписанным и исчёрканным и до сих пор самым запутанным. В процессе анализа и воспоминаний на нём появились кривые колонки «Море», «Лес», «Штольня», «Дом», «Хутор» – и в колонках уже было намалякано всякого. На отдельном листочке рукой князя был изображён план, который, как любой набросок, плохо соответствовал действительности – и реальной, и приснившейся. - Ты говорил, что вы шли два часа, прежде чем начали спуск, а у тебя на картинке патруль чуть не рядом с домом. - Ну да, мне просто листка не хватило. - А ты точно не видел там моря? – спросила я, вертя листочек. - Точно. Но знал, что оно есть. - Вот именно так, справа? - Когда я смотрел на Тамань - да. Девушка показала туда рукой. - Но ты не видел ни Тамани, ни моря? - Ни зги. Туман один. Я взяла ручку и обвела на рисунке вопросительный знак, нарисованный в сторону предполагаемого моря. - Девушки... Девушки всегда туману напустят, – пробормотала я, и князь фыркнул. - Карту бы... Но даже и без карты картинка нереальна. Керчь ведь на берегу моря? - Да. - Значит спускаться к городу можно только лицом к морю. А по твоей картинке получается, что вы спускались спиной к морю. По картинке выходит, что Керчь – в глубине полуострова. Или дом Богорады где-то среди моря. - Да. Чушь. - У тебя нет моря, как главного ориентира, - сказала я. - Может, это была не Керчь? Ведь неизвестно, сколько времени везли Нину к Богораде. Может, часов пять. И привезли в другой город. Только, что это за город, который не Керчь, но у которого с одной стороны Аджимушкай, а с другой – Старый Карантин. Нет, не может быть такого... - Нина сказала: внизу Керчь – это я помню точно, - отозвался князь. Я вздохнула. - Пусть, ладно. Так бывает во сне. Пусть будет допуск. А лес? Там точно нет лесов? - Нет, конечно, там степи. А мы шли по типичному крымскому лесу, я его хорошо знаю. - Хорошо, пусть вся география будет допуском. Давай остальное. Твой дед мог знать имена тех мужиков. Как их у тебя звали? - Терентий и, кажется, Василий. Я вписала в лист под названием «Мужики» - имена «Терентий» и «Василий». - Он ведь может их подтвердить? - Не факт, - возразил князь. – Керчь для деда – вообще неродной город. Он мог знать только своё близкое окружение, а не всех прямо подряд. Мужики вообще могли быть незнакомыми. - Они же ему сказали: Терпи, Андрюха. - Это не значит, что они знакомы. Он им просто мог сказать своё имя, пока был у Богорады в доме. Терентий, вообще-то, по моим ощущениям, скорее всего, был подпольщиком, а Василий связным. То есть, их могло не быть в шахте рядом с дедом. - Вот он тебе самое главное не сказал, - подосадовала я. - А ты не помнишь каких-то других подробностей? Он же, наверняка часто рассказывал. - Рассказывал, но не часто. И именно подробности не любил. Факты какие-то расскажет – и всё. Не те это воспоминания, которые хочется хранить. - Я понимаю, - сказала я. – Но у нас больше нет свидетелей. И у нас ещё белое пятно – травница. Если она была на самом деле, должны быть какие-то сведения о ней, разговоры, слухи... Вспомни – ничего такого не было в его воспоминаниях? - Не помню. Он рассказывал скупо. Бывало, даже мог разозлиться, когда я к нему лез. Скажет: скажи спасибо, что выжил твой дед. И сам живи, как человек. - Слушай, а если я спрошу? – я вернулась к дивану и села рядом. - Поедешь к нему? – князь поднял бровь. - Ну да. С тобой. Как официальное лицо. Я историк, для меня эти сведения представляют профессиональный интерес. Я член исторического общества МГУ, я работала с документами по истории Крыма. Кстати, я с собой все членские билеты взяла на всякий случай. И общество охраны памятников истории и культуры, и пропуск в Ленинскую библиотеку и всякое ещё... А вдруг пригодится в музее... - Зачем? - Ну, мало ли, вдруг мне понадобятся какие-то закрытые экспозиции или посмотреть в запасниках, куда обычных экскурсантов не пускают... В общем, ты меня бы официально представил, как научного работника, мне-то он не отказал бы. Хороший план? - Хороший, - сказал князь. – Только добираться туда чёрти как. - Ну, всё равно, это рабочая идея. Я подошла к столу, поворошила листочки. - Эх, всё бы это перепечатать... - На работе у меня можно перепечатать. Я могу Аллочку попросить. - А она будет спрашивать, что там за раненый и чей это патруль... - Ну, сам напечатаю одним пальцем. - Посмотрим, – я покусала карандаш. - Сначала надо разобраться до конца. Вот дольмен надо отдельно вынести... Я нашла чистый лист, надписала вверху «Дольмен». - Дольмен проверить проще всего. - Ну да, проще всего, - князь усмехнулся. - Выйти из леса, найти дом Богорады и обогнуть забор. - Нет, зачем, - сказала я спокойно. – Просто сделать запрос в тамошний краеведческий музей. Все исторические объекты должны находиться в зоне их курирования. Если он есть, значит, о нём есть сведения. - И что так можно? Так просто? - удивился князь. - И ты это сможешь сделать? - Официально, конечно, нет, у меня же нет печати. Но обратиться вполне можно. Лучше всего было бы поехать, конечно. Короче, я знаю, как, это мои заботы. Я подписала под «Дольменом»: «Запрос в музей» - Заодно проверим, жила ли там во время войны твоя Белка... ммм... - я поискала листочек, - Бельченко Нина... - Нинель, - подсказал князь. - А отчество? - Не знаю. - А у кого она жила? - «Тётя Оля» - она называла. Ольга Бельченко, значит. - И она была горкомовским работником? - Что-то вроде этого. - Аппарат вообще легко проверяется. Это всё должно быть в архивах. Если не пропали во время войны. - Удивительно, как всё просто, оказывается, - пробормотал князь. - Даже не предполагал. - Тебе просто повезло со мной, - засмеялась я. - Это как раз не трудно. А вот с Богорадой сложно. Если твой дед её не помнит, значит, только через очевидцев. И потом, она самый нереальный образ. То старая, то молодая. Да ещё у неё лицо Норы. Так ведь ты сказал? - Только старше по возрасту. Лет сорок, наверное. - Может, всё-таки другая внешность? Я потеребила листок с надписью «Травница». На нём была единственная фраза: «лицо Норы». - Если бы я знала, я бы сегодня в неё вгляделась повнимательнее, - пробормотала я. - Пани, я это лицо знаю с детства. - Но я-то не знаю... Так, сейчас принесу её портрет, будем вместе смотреть! Я помчалась в спальню, зажгла свет – и оторопела. Фотографии на полке не было.
Глава 12. И снова шквал совпадений
В критических ситуациях я, не заморачиваясь этикетом, реагирую звуковыми сигналами. Князь мгновенно примчался на вопль и застал меня, остолбеневшую, посреди спальни. - Я думал, змея, - философски промолвил он, обозрев место событий. – Или мышь. - Смотри! – я указала неверным пальцем на полку - Ты видишь? Портрет пропал! Князь прислонился к двери, закатил глаза и помотал головой. - Тебе что, всё равно? – поразилась я. - Нет, - сказал он невозмутимо. - Но я бы не стал так орать. - Значит, это ты убрал? - Нет. - И ты так спокоен? - А что я должен делать? - Ну, как что?! Из твоей комнаты пропадают вещи, а ты даже ничего не предпринимаешь? - Ну, если бы люди пропадали... А то вещи... Ну, ладно, давай поищем на полу. Мы одновременно устремились вниз, обшарили пол и ничего не нашли. Зато столкнулись лбами в углу под окном и оба схватились за головы. И пока мы морщились и тёрли лбы, меня осенила ещё одна страшная догадка. Я ахнула второй раз – и опять очень впечатляюще. - Ещё что-то потерялось? – осведомился князь, поднимаясь. – А то у нас с тобой только по одной голове. - Да! Бусы! - Бусы? – он вытаращил глаза. - Да! Бусы твои керосиновые! Их же не было на столе!
Я метнулась обратно в зал, панически переворошила листки на столе, хотя и так было ясно, что стол чист - я же своими руками раскладывала на нём записи. Бусин, которые я выгребла из-под дивана, нигде не было.
Князь притопал вслед за мной и опять прислонился к косяку. - Они здесь лежали! – воскликнула я. – Ты не убирал? - Не убирал. Я опустилась на четвереньки и поползла вокруг стола и под столом. Бусин на полу не было.
Князь вторично закатил глаза и помотал головой. - Я не понимаю, - я выглянула из-под стола. – Тебя что, это не волнует совсем? - Детективное агентство «Белка», - сказал князь, подошёл и уселся рядом со мной. - Нашла? - Не нашла! - Жуть, - сказал князь, в третий раз закатывая глаза. - Ну, как же так? – я была в отчаянии. – Я же отлично помню. Мы сидели здесь. Она подняла их с полу, вот так покатала на ладони, мы посмотрели... Потом встала и ссыпала бусы на стол. Ты правда, не брал? - Клянусь, - сказал он. – А ты хорошо смотришься под столом. Не ожидал. Давай подушку возьмём, а то жёстко. - Послушай, ты можешь не глумиться? Куда всё делось? Что ты думаешь? - Я не думаю. Я знаю. - Ты знаешь? Ты знаешь?! И молчишь?! И что же это? - Ну как «что это»? Норхен, конечно. Ты сама подумай. Я не брал, ты, судя по воплям, тоже. Нас никто не грабил сегодня. Была одна Нора. По-моему, всё ясно. - Нора взяла? И всё это она унесла? - Ну, не всё, – князь огляделся. - Всё-то она не унесёт, слава богу... Только фото и бусы. - Но зачем? Князь спокойно пожал плечами. - У вас, у девушек, бывают странные порывы, - промолвил он. - То есть, тебя это не удивляет? - Ни грамма, - подтвердил князь. - Ну, хорошо хоть тебе всё ясно, - сказала я, остывая. – А то я-то ничего не понимаю. Очевидно, кто-то из нас слишком интеллигент. - Главное, что не импотент! – князь поднял было палец, но немедленно получил от меня по макушке. - А что я такого сказал-то? – обиженно пробурчал он. - Я тебя сейчас... Кто-то тут подушку хотел... Сейчас ты у меня получишь подушку!
Я ринулась прямо из-под стола на диван, князь заорал и метнулся в противоположную сторону к двери. Я схватила подушку, оглянулась – он хохотал в дверях, приняв позу вратаря и перепрыгивая с ноги на ногу – от одного косяка двери до другого. Босой, лёгкий, беззаботный... Нет, это ужас - вечно ему всё по фигу! Я сердито размахнулась, метнула снаряд в дверь - князь издал вопль и исчез, подушка мягко шмякнулась на подзеркальник в прихожей. А я села на диван и положила голову на руки.
Забрать свою фотографию – у меня это не укладывалось в голове. Для меня это значило - продемонстрировать недоверие к дому. К людям этого дома. Но так делают, когда обижаются. А если нет обид, если другая причина, с хозяевами согласовывают. А тут... просто взяли и унесли. Наверное, я правда, слишком рафинированная интеллигентка. Князь, вон, и не удивился... В дверь поскреблись, голос князя пропищал: - Вероника Владимировна можно войти, я уже пописал... - Садитесь, Радивилов, завтра с мамой придёте, - буркнула я. Князь плюхнулся рядом, смеясь, и обнимая меня. - Мне так нравится, что ты мне подыгрываешь, - пробормотал он мне в волосы. – Подхватываешь игру... так здорово... А то некоторые девчонки не понимают, обижаются. Или игнорируют. Или не умеют. Норхен вот умеет, я за это её ужасно люблю. - Я всё-таки не понимаю, почему ей надо было забрать что-то и ничего не сказать... - Это ж Норхен. Забей. У неё такой стиль. Она однажды у меня утащила рубашку, мать искала-искала, а она принесла через три дня. С перешитыми пуговицами. Пуговицы ей мои не нравились, она пришила другие. – Он засмеялся. – Я разозлился, срезал их и назло ходил вообще без пуговиц. А однажды она унесла штаны, причём, все. - Как это? – изумилась я. - Ну, я наполучал двоек в седьмом классе – кстати, из-за танцев. Точнее, из-за девочек. Мать ругалась, а она сказала: он исправит, я обещаю. Собрала все мои штаны и унесла. Мне деваться некуда, я сидел и зубрил. В одних трусах. - Вот это подход, - я покачала головой. – Я бы не смогла. - Вот мать тоже не может. А Нора всё может. Так что не горюй. Скорее всего, она этот портрет тут где-нибудь и спрятала. - Почему ты так думаешь? - Потому что, когда я её провожал, у неё в руках была только сумочка, которую она при мне открывала, доставая сигареты. - Детективное агентство «Белка», - машинально пробормотала я, и меня тут же поцеловали в нос. - Не переживай, короче. Бусы она, может, и правда взяла с собой, а вот фотография точно где-нибудь здесь. Я вздохнула: - А вдруг это вовсе не Нора?.. - А кто? - Ну, бывают же загадочные случаи... - Пани, загадочных случаев я больше не вынесу. Мне хватает моих снов. - Слушай, да... это что-то невероятное... – я встрепенулась. - В это невозможно поверить. Но я думаю, было так: дед тебе рассказывал, что его спас парень по имени Славка, и ты невольно ассоциировал себя с ним. Идентификация по имени. - А остальное? - А остальное - это книги, фильмы... может, детские игры... Но мы всё проверим. - И девушку? – спросил князь, помолчав. - Девушка... понимаешь, человек всегда подсознательно ждёт любовь, вот и ему снится эта небывалая любовь, которую в жизни и не встретишь. - А адрес? - Адрес... да, я там записала. Трубниковский переулок, я знаю, где это. Там Зоопарк недалеко. Мы, когда учились в институте, часто бродили по старому центру, там же Ленинка. Ленинская библиотека... Это исторический центр. Я хорошо знаю этот район, все эти арбатские переулки... мы там с ребятами гуляли... - И ты видела дом Мельникова? - Конечно. Вот ты приезжай, и мы всё это посмотрим. Он молчал, и я шутливо толкнула его плечом. - Представляешь, ты выйдешь на Театральную площадь, подойдёшь к Большому театру – а там на лавочке сидит девушка в синем платье. Что ты сделаешь? - я засмеялась. Он усмехнулся: - Сердце у меня, однозначно, застучит, - сказал он. - Жаль, что я - не она, - тихо сказала я. – У тебя такие красивые истории были в жизни и даже во сне, и всё это не я... - С тобой как раз была самая красивая история. Я тебя узнал. Угадал твоё имя. И ты тоже была в синем платье. И у меня ещё как застучало сердце... - В общем, да, – согласилась я и задумалась. – Синее платье, да. Правда, интересное совпадение. Хотя я не в Москве и не на лавочке возле Большого Театра. - На лавочке возле театра, - вдруг сказал князь. - В смысле? – я воззрилась на него. - Там же рядом «Чёрное море». Кинотеатр. Тоже театр. Даже колонны есть. Ты вспомни, мы мимо проходили и там как раз на лавочке курили перед фонтаном. - И у Большого тоже фонтан, – задумчиво проговорила я. - Ну, вот оно и есть - девушка на лавочке в синем платье возле театра.
Я примолкла. У князя всё получалось очень складно. Хотя так могло получиться с любой девушкой. И даже синее платье могло быть у каждой второй.
Я высвободилась от князевых объятий и снова подошла к столу. - Трубниковский переулок, дом одиннадцать? – уточнила я. – А квартира какая? Была квартира? - Дом один, - поправил князь. - У меня написано «одиннадцать», - сказала я. - Ты не расслышала, - сказал князь. – Наскоро записывала... Трубниковский переулок, дом один, квартира четырнадцать. Это я точно запомнил. - Что? Как ты сказал? Дом один, квартира четырнадцать? - Да. Дом один, квартира четырнадцать. Я уронила карандаш и повернулась к нему ошеломлённо. - Князь... Но это... это же мой адрес!
* * *
Секунду он смотрел на меня, потом обеими руками взялся за голову. - Я кретин, - простонал он, мотая головой. - Как же я мог! Остолоп... - Вот что значит, девушкам на письма не отвечать, – сказала я мстительно. – Сначала адрес забывается, потом имя, фамилия, потом, какая она – беленькая или чёрненькая... - Слушай, правда... – он выглядел ужасно обескураженным, и я засмеялась. - Даже не пришло в голову. Улицы-то разные. Обычно улица застревает в памяти, а не номера... Пани... я готов искупить... – он протянул ко мне руки. - Придумай мне наказание! - Придумаю, - пообещала я, смеясь. - Но меня другое осенило. Я, похоже, загадку разгадала. Это совсем не совпадение. И в этом нет ничего странного. На самом деле, ты не забыл мой адрес. Ты его наоборот, помнишь. Он у тебя отложился в подсознании. А потом приснился во сне. Понимаешь? - Что-то в этом есть, - кивнул князь. – Продолжай. - Нам лекции популярные читали в институте. В том числе, о снах, - я оживилась, усевшись на любимого конька. - Всё, что снится, сконструировано из имеющихся впечатлений. У тебя что-то есть в подсознании, и сон это вытаскивает. И отдельные, вполне реальные, фрагменты соединяет в невероятные сочетания. То есть, не сон, а мозг, конечно. Мозг во сне приторможен и не в силах контролировать картинки. Вот и получается фантасмагория. А на самом деле всё реально, всё это есть в жизни. - Ну, хорошо, - сказал князь. - Тогда вопрос. Если мой мозг вытащил из подсознания адрес, который был в реальной жизни, то кто тогда по этой теории в реальной жизни девушка, которая мне приснилась? Которая жила почти по твоему адресу? - Эта девушка... это... Я задумалась. Князь ждал. - Не знаю, - сказала я, наконец. - Агент Белка, вы отстраняетесь от задания по причине дисквалификации, - безжалостно объявил князь. - Это необдуманное решение, ваша честь! - возмутилась я. - У меня была версия. Девушка – обобщённый образ возлюбленной. - То есть, адрес реальный, а девушка обобщённая? - Может быть. Но я ещё подумаю. - Агент Белка, вы можете остаться на задании, но направляетесь на курс переподготовки. - А кто будет вести курс? - Я буду вести курс! Я засмеялась, подошла к дивану и немедленно очутилась в уютных объятиях. Мы одновременно облегчённо вздохнули и рассмеялись. - Я согласна... – пробормотала я, утыкаясь в тёплое плечо, - записываюсь на курс... - Занятия с двадцати двух ноль-ноль до девяти утра с перерывом на сон. - Я так и думала, - фыркнула я. – Слушай, я соскучилась... - Я тоже... - Князь... - М? - А... она красивая была, эта девушка Нина? - Да. Почти такая же красивая, как ты. И мы замолчали, охваченные нежностью. И я в очередной раз отчётливо почувствовала, как все мои порывы, идеи и планы улетучиваются, растворяются в блаженстве. ...Вот как это? Почему? Что это? Одно объятие, одно прикосновение – и тебе уже ничего не нужно – совсем ничего, потому что всё самое лучшее и самое важное у тебя уже есть. И не надо никуда рваться и не надо ни к чему стремиться, потому что самое главное на свете – рядом с тобой... - Князь... - М? - Знаешь, мне кажется, все великие первооткрыватели и покорители новых земель были несчастны в любви. - Почему? - Ну, потому что, а зачем открывать новые земли, если у тебя всё хорошо? - А новые земли открывают только с горя? - Если у мужчин происходят трагедии в любви, они или стреляются, или идут на войну, или покидают отчий край. - Отчий край покидают... Интересная версия... - Ну, вот тебе сейчас хорошо? – я устроилась поудобнее и обняла его за шею. - Да-а, - он блаженно улыбнулся. - Ну и пошёл бы ты открывать новые земли? - Ну... почему бы и нет? Я бы назвал новую землю твоим именем. Или новую звезду. - То есть, бросил бы меня и ушёл один покорять Эвересты? Ну, скажи честно? - Если честно, то мне бы не хотелось от тебя уходить. Мне хотелось бы вместе покорять. Ну, если очень надо... Как на войну, например. На войну же тебя не возьмёшь. Пришлось бы идти одному. - А если бы я от тебя ушла или изменила бы? - Тогда, конечно, полез бы на Эверест. Чтобы броситься оттуда с твоим именем на устах. - Вот. Я и говорю: великие открытия совершали те, кому не везло в любви. Слушай, - я встрепенулась, - мы ведь хотели поужинать в ресторане. - Хотели, - он засмеялся. – И можно уже не спешить, ресторан через час закроется. - А еды никакой нет? - Если только стратегический запас. - Помидоры же есть. - Помидоры и штук пять картошек. - Ну, здорово! – я потёрлась щекой о его жестковатую щёку. - Одну картошку мне, четыре тебе. – Слушай, а ты можешь не бриться? Я хочу посмотреть, какой ты будешь с бородой. - Есть не бриться. Картошку жарим или варим? - А у нас есть на чём жарить? - Не уверен. - Тогда не будем жарить, это долго, чистить её надо... Сварим в мундире, а пока она будет вариться, будем дальше разбираться с твоими снами. - Окей. Тогда ты моешь кастрюльку, а я - картошку.
Картошек, к нашему обоюдному счастью, оказалось не пять, а семь. - Вот я не знала, что у вас с картошкой так плохо, - бормотала я, углубляясь в дебри кухонного шкафа в поисках заначек. - Ну, не так, чтобы плохо, но... это для Крыма не самая удачная культура... - А я зато вот что нашла! – воскликнула я, вылезая с нижних полок с мешочком в руках. – Рис! Можно знаешь, как сделать завтра: нажарить лук, а потом в него бульонный кубик и рис. Вкусно, мы в общаге так делали. - Вообще-то надо сходить бы на рынок с утра, купить всего для борща. Я тебя научу готовить борщ. - Мы завтра с утра едем в Севастополь, - непреклонно сказала я, садясь за стол. - Хорошо, только надо будет узнать, работает ли музей. Я знаю, где узнать. У меня одноклассница работает в газетном киоске, а её свекруха - сторож в том музее. - Ну, ладно... – я сгребла со стола листочки и перетасовала их перед собой. - Слушай, мы всё про сон. Давай про явь. Ты помнишь, какого числа попал в рип? - Ещё бы не помнить. Двадцать второго сентября. Последние жаркие дни бархатного сезона. Погода была прекрасная, ночи тёплые. - Двадцать второго сентября... Это дни осеннего равноденствия, - задумчиво сказала я. Что-то было во всём этом – в этой ускользающей картине с датами и событиями. Была какая-то связь, которую я никак не могла нащупать. Какие-то хвостики кончиков... кончики хвостиков....
Я машинально поднялась, машинально убавила огонь под кастрюлей и застыла, глядя на воду, бурлящую над розовыми отмытыми картофелинами. - А как точно переводится "Rip current"? – повернулась я к князю. - Точно?.. Разрывное течение. Разрывающий поток. Разрыв течения. Разрыв потока. Кстати, картина с берега именно такая: вся волна идёт к берегу, а вот этот ручей – обратное в море. То есть, в этом месте как бы разрыв движения. - Не разрыв, а возвращение, – задумчиво сказала я. - Неважно, что течение разрывается. Главное, что в этом месте оно идёт обратно. Обратно в море. Оно возвращается в море. То есть, тебя когда-то унесло назад в море. А во сне тебя унесло назад во времени. Понимаешь? - Да, - он посмотрел удивлённо. – Я не видел берега. И во сне я тоже не видел берега. Я ни разу не видел там горизонта... - Ты был оторван от берега в море, и ты был оторван от берега во сне! Вот что главное! - Ты гений! – оповестил князь, поднимая палец над головой. - А, кстати, ты сама что делала в это время, не помнишь? - Двадцать второго сентября... - я задумалась. - Восемьдесят восьмой год - это был мой последний год в институте. И я… ой... Я же именно тогда ногу растянула! На гимнастике упала, когда прыгала через коня. - Именно в это время? - Ну да... У нас была осенняя практика, потом мы писали отчёт о практике, а потом пришли в институт, и я буквально на второй день упала в спортзале. - А о чём был отчёт? - Отчёт... Ну, у всех разное было, но практика у нас была в архивах, я, например, попала в архивы Ленинской библиотеки. У меня военная тема, я же курсовую потом писала, я тебе рассказывала. - А ты можешь вспомнить точное число? Я задумалась. - Четырнадцатого мы закончили практику, - забормотала я. - Это я точно помню, потому что у мамы день рождения, я бегала на переговорный домой звонить. Потом нам дали время на оформление, несколько дней, и в институт мы пришли среди недели. Гимнастика у нас была по четвергам. Число, конечно, не помню. Но у меня дома расписание сохранилось. - А что было с ногой? - Ой, я два раза упала тогда. Все ещё говорили: не твой день. Сначала просто на матах, мы там дурачились, бесились... Ну, мы все встретились после лета, у всех буйная радость... Вспоминали песни популярные и изображали их. Мы с подружкой пели вдвоём, делали всякие танцевальные движения, и я споткнулась и упала. И ногу подвернула. Мне показалось, не сильно. Растёрла и забыла. А потом подошла моя очередь прыгать через коня, я разбежалась, и перед самым мостиком вдруг меня пронзает острая боль – но я всё-таки прыгнула - и полетела кувырком. Учитель меня подстраховал, а то бы я и шею себе свернула. В общем, меня отвели в медпункт, забинтовали – и до конца месяца я хромала. - Хромала до конца месяца, – эхом повторил князь, взял вилку и пошёл к плите. - А что пели? – он потыкал вилкой в кастрюлю. – Военное? - Почему военное? Разное. Кто что. Мы с Таткой сначала пели из «Кавказской пленницы» песенку о медведях. А потом «У моря, у синего моря». И на пару танцевали. И тут-то я и споткнулась, когда... - У моря, у синего моря? - князь внимательно посмотрел на меня, и я замолчала на полуслове. - Интересное совпадение, леди, - сказал он, поднимая вилку. – Между прочим, картошка сварилась. Он повернулся лицом ко мне, всё ещё стоящей в немом оцепенении. - Кстати, «Кавказскую пленницу», снимали у нас. В Крыму. - Нужен календарь! – закричала я, выходя из стопора. – Может, у тебя есть случайно календарик восемьдесят восьмого года? - Вообще, мать собирала красивые календарики, у неё много было. Но, может с собой взяла... - Сливай воду! – скомандовала я. – Бежим искать!
Глава 13. В кейптаунском порту среди розовых цветов
Через две минуты мы сидели рядышком на полу перед шкафом. Нижние дверцы были распахнуты, и князь сосредоточенно рылся в недрах. Я помогала раскладывать на полу добро: старые журналы, старые общие тетради, картонные папки и наборы открыток. - Как ты думаешь, - бормотал князь, по локоть улезая в глубину полок, - есть какой-то другой, менее энергозатратный способ узнать нужный день? - Можно самим составить календарь, - отозвалась я машинально, листая страницы старых «Работниц» и «Крестьянок». - За два года? Переписать от руки семьсот с лишним чисел? - Не обязательно. Можно вспомнить какой-то день в прошлом году и идти от него назад - уже будет меньше, чем семьсот, - сказала я. – Например, в какой день был твой день рождения в прошлом году? - Без понятия, - князь выгреб на пол очередную стопу «Роман-газеты». - Мой день рождения – это несколько суток беспробудного забытья. Никто не помнит ни дней, ни числа, ни года. Ни как кого зовут. А ты что, помнишь дни? - Иногда да, особенно если день рождения приходится на субботу или воскресенье. - Ну, у девушек дни рождения более вменяемые, – заметил князь рассудительно. - Ой, а я помню этот журнал! - встрепенулась я, распахивая разворот, - Мне в девятом классе вот по этой модели сшили платье! Представляешь? Я в нём пришла на новогодний вечер и в первый раз в жизни накрасила глаза... - Мда, - крякнул князь, глянув искоса, - у нас с тобой кардинально разные воспоминания о своей жизни в девятом классе... Слушай! А вот и Норхен! – воскликнул он жизнерадостно, извлекая, словно фокусник, потерянный портрет.
Пока я хлопала глазами, он водрузил фотографию на полочку и картинно простёр к нему руку. - Прошу любить и жаловать! Я же говорил, всё просто, - он посмотрел на меня. – Она его спрятала, не выходя из дома. - Когда же она успела? – ошарашенно проговорила я. – И самое главное – зачем? - Вы, мадам, хотите найти какую-то логику? - имитируя одесский выговор, дурашливо спросил князь, театрально обмахиваясь папкой. – Вы собираетесь искать логику там, где её никто не положил? - Ой... – я бросила журналы и воззрилась на князя. – Ты так умеешь? Как у тебя здорово получается! А как это ты так научился? - Пани, в нашей благородной компании это умение считалось хорошим тоном. Наши все умели. - И Нора тоже умела? – изумилась я. - Нора? Вы мне имеете что-то сказать за нашу Норхен? – продолжил князь в том же духе. - Я вам вот что скажу: это вы не слышали нашу Норхен. - Так здорово! - восхитилась я. – Откуда это у тебя? - Так от Норы как раз. У неё одна из бабушек из Одессы, - обычным голосом сказал князь, кидая папку обратно в кучу. - От неё-то всё и пошло. - Надо же... Нора... она такая тонкая, ироничная. Никогда бы не подумала, что Нора так умеет. - Ещё как умеет. Это мы кривлялись и дурачились, а у неё способности к языкам. Она это всё переписывала, у неё серьёзный подход. Она ещё и не то может, наша утончённая и ироничная Нора. Она знаешь, как «Дерибасовку» поёт? У-у... – князь закатил глаза. - Это надо слышать. А знаешь, как она поёт «Кейптаун»? У-у... Это вообще надо видеть. На пару с Сарманом. Сарман рубит на гитаре, они вместе поют, а Нора ещё и танцует. Правда, им обоим для этого надо набухаться хорошо... А вообще-то, это ещё школьный номер был. Вероника ставила. У нас была какая-то интеллектуальная игра между школами, и там танцевальные номера в промежутках. Музыкальные паузы. Наши инсценировали «В кейптаунском порту». Четыре девчонки, самые танцорки, и два парня. Потом ещё двое выходили на подтанцовку. И наш школьный рок-клуб. Сделали очень круто, там был настоящий свинг, а у девчат были такие чулки ажурные с резинками, и вот тут за чулком, - князь показал на бедро, - пистолеты. Они по всей школе собирали игрушечные, подходящие, Нора, между прочим, с моим танцевала, выбирала самый лёгкий. Девчонки ещё учились их вертеть на пальце... Ребята записали настоящие пистолетные выстрелы - специально ездили на стенд. И вот музыка кончалась - и начиналось форменное мочилово. Выстрелы, вопли... конвульсии всякие... девчонки юбки задирают, визжат... И всё это сверх программы, они там накануне договорились между собой, что добавят уже от себя. Завуч про концовку не знала, она как увидела, что на сцене творится... – князь засмеялся. - Как раз Нора была в девятом. А мы в седьмом, и нас, между прочим, на игру не пустили. Так мы с пацанами влезли в окно и залегли под стульями. - Здорово, - восхитилась я. – Я бы посмотрела номер, интересно... - Ещё как интересно! – заржал князь. - Всем тогда влетело от завуча по самое не хочу. Вероника как раз начинала у нас работать, и тут этот её танец. Дебют! Она думала, ну, всё, кончилась её карьера, не начавшись – это она мне потом рассказывала. Ребята на сцене, конечно, перебрали – и с выстрелами, и со всем остальным, она за кулисами, ни жива, ни мертва – а в зале что творится – всё хлопают стоя, орут, свистят... Многие из-за этого танца вообще пришли на игру, всем интересно, что покажет эта красотка из-за границы. - А дальше что было? – не без зависти спросила я. А дальше Вероника сидит и ждёт, что её выгонят, как организатора всего безобразия. А в это время к нашему завучу подходит завуч соседней школы и потихоньку спрашивает, кто ставил танец. Нельзя ли этого человечка пригласить в их школу. Я засмеялась. - И что? - Ну, и пригласили. Она потом и у них тоже танцы ставила, помогала... В общем, вот так у нас в школе происходили интеллектуальные игры. - Эх... – я вздохнула. – Весело у вас было. А у нас как-то не так, у нас скромно... - Может, ты просто не знала про многое, - возразил князь. – Ты всё-таки, девочка, я а рассказываю со стороны мальчика. - Нет, у нас тоже, конечно, было интересно, - вступилась я за свои школьные годы, - Но мне кажется, что без всякой такой лихости. - Ну вот видишь, а я позавидовал тебе, когда ты рассказывала, как вы там сочиняете песни и устраиваете презентации. Мне показалось, эх и здорово, у нас этого нет... - Зато у вас были такие танцы. А Вероника... она... она именно хореограф? - Да, она хореограф в Лос-Анджелесе, – князь вдруг осёкся и опустил глаза. - В Лос-Анджелесе, - повторила я эхом. – А говорил, что не знаешь, где она... - Подожди! - князь вскочил с пола. - Я вспомнил, где календарики! Совершенно же в другом месте!
Он молниеносно подставил к шкафу стул, легко вскочил на него и извлёк откуда-то уже совсем из-под потолка старую красную женскую сумку. Щёлкнул замком – и не церемонясь, опрокинул её над полом. - Вуаля!
Маленькие цветные прямоугольнички запорхали из-под потолка, словно снег, обсыпая и меня, и портрет, и нашу разворошённую макулатуру.
Это был момент истины. Не сходя с места, я увидела упавшие неподалеку заветные две восьмёрки, кинулась кошкой и подхватила вожделенную карточку. Князь спрыгнул со стула и тоже сходу приметил и цапнул нужный календарик. Мы оба впились глазами в столбики цифр и оба одновременно подняли друг на друга глаза. - Двадцать второе... – проговорила я помертвевшим голосом. – Двадцать второе сентября – четверг... Князь длинно свистнул, поерошил волосы, посмотрел в потолок, потом обнял меня за плечи и чмокнул в висок. - Ну, всё, - объявил он. – Круг замкнулся. Перерыв на ужин, леди, мы его заслужили. Пошли!
Как всегда в сложных ситуациях, аппетит у меня пропал, и я задумчиво скребла тарелку вилкой. Князь, как всегда за столом, трескал за обе щёки и был вполне счастлив. А меня что-то царапало. Какие-то опять замелькали хвостики кончиков, кончики хвостиков... И что-то было в этих кончиках не столько захватывающее, сколько тревожное. Только что? Что-то случилось, пока мы сидели перед распахнутыми полками. Что же? Может, я просто устала?..
- Значит, так, - рассуждал князь, интенсивно жуя и кося глазом в календарик, лежащий на столе. – Двадцать второго сентября я здесь, на родной земле, попадаю в рип, и в этот же день в далёкой Москве самая прекрасная девушка на свете падает и потом хромает. - И ты уверен, что в этих событиях есть связь? - Нет, вот в таком виде нет никакой связи. Но есть три интересных момента. Момент первый: две песенки, связанные с морем. Обе. - Ну, положим, это не прямая связь, - возразила я. - Японская песня не про Чёрное море. А другая вообще про медведей. - Но их же две, - сказал князь. - Два косвенных намёка дают один прямой. Смотри: одна песня намекает на море – про что-то, что было у моря. А вторая – на то, где именно находится это море. В итоге имеем Чёрное море. Он подчистил тарелку, отставил в сторону и посмотрел на меня. - Ну, положим, - согласилась я. - А другой интересный момент? - Другой интересный момент заключается в том, что девушка, которая приснилась мне во сне, прыгнула из горящего вагона и подвернула ногу. И потом долго хромала. Я покачала головой. - Девушка во сне получила свою травму в трагической ситуации, а я... в совершенно дурацкой. - Это с твоей точки зрения, - возразил князь. – А с точки зрения девушки её ситуация тоже была дурацкой. Она всё время сокрушалась, как она глупо заболела и как глупо подвернула ногу. - Ну, хорошо, - я облокотилась на руку. – Допустим. И? - И третье совпадение: синее платье, - сказал князь и потянулся за чайником. – У нас осталось варенье? - Варенье? Кажется...
Я наклонилась над шкафом открыла дверцу - и что-то щёлкнуло у меня в голове, я повернулась к столу. - Дата, – сказала я тихо. - Что дата? - Двадцать второе сентября – день равен ночи. Двадцать второе июня – самая короткая ночь. У твоей девушки двадцать второго июня кончилась одна жизнь и началась другая. У тебя двадцать второго сентября тоже кончилась одна жизнь и началась другая. Князь смотрел на меня через стол и молчал. - Если бы меня унесло в море двадцать второго июня, тогда другое дело, – сказал он наконец. – А так-то, конечно, красиво...
Я встала, подошла к нему, села к нему на колени и приникла к тёплому плечу. Уютное было плечо и родное. А знала-то я это плечо всего-то две недели - неделю летом, неделю сейчас… - Конечно, это было бы красиво, - пробормотала я. - Но так не бывает в жизни. Идеальные совпадения только в романах. А в жизни нашей всё наперекосяк... Ты же сам знаешь. Ты знаешь...
...Ты прижимаешь меня к себе, и я вздыхаю, глубоко и облегчённо. Хорошо, когда есть плечо, в которое можно уткнуться и ни о чём не думать. Пошептать в него что-то неразборчивое. Попричитать. Поплакать... Да, это так хорошо и правильно – поплакать, когда тебе мешают всякие хвостики кончиков, подозрительные и насмешливые...
И я вдруг всхлипываю и роняю сладкие горячие слёзы на твоё плечо. - У-у, - сокрушаешься ты тихонько, - совсем моя белочка разгорюнилась. - Кончики хвостиков, - жалуюсь я и плачу, совсем уже не таясь. - Кончики хвостиков, - повторяешь ты, смеясь. - Да, у белочек такие бывают. - Я не Белка, я, вот именно, что не Белка, - с обидой говорю я и рыдаю уже навзрыд про свою главную печаль. Мне и правда, горько и обидно, что это не я встретила тебя на пороге в телогрейке поверх синего платья, что это не я мчалась с тобой через лес к разорённому хутору, что это не я попадала в тревожное пространство дольмена и потом уходила в неизвестность, уходила в бессмертие, сжимая в руках холодный ствол оружия... Всё не я, не я... всё это другая девушка, а я – никчемная, неумелая... неважная, незначительная... Я рыдаю, а ты смеёшься и целуешь меня нежно в разные места, и от этого мне ещё сильнее хочется плакать, и я судорожно подвываю, а ты смеёшься ещё больше, и я в конце концов не выдерживаю твоего смеха и тоже начинаю смеяться сквозь слёзы… Как хорошо, что есть родное плечо. Но как же странно: две недели – и человек тебе родной...
Хотя нет. Это ещё летом случилось. В один миг. И я это помню, потому что так было со мной впервые: чтобы перед тобой посторонний человек, и вдруг через минуту он близкий. Тогда возле подъезда остался меня ждать просто полузнакомый мальчик, я немножко подшучивала над ним и немножко посмеивалась над собой. Но когда я вышла к нему через десять минут в белом платье – я подошла к нему уже другим человеком. Я уже была с ним одним целым. Я даже с Милкой об этом не говорила. А как? Это же невозможно рассказать просто словами...
- Князь... Помнишь, как ты ждал меня под нашим балконом? - Конечно, – кивнул он. - Я боялся, что ты больше не выйдешь. - А помнишь, как я вышла в белом платье? И мы сразу обнялись, словно не виделись сто лет? - Конечно. Я был счастлив. - Что такое произошло за это время? Мы же были чужими – и в один миг вдруг стали близкими. - А как надо? - Ну... надо же долго узнавать, дружить сначала. Подкрадываться потихоньку друг к другу, изучать мелочи, всякие чёрточки... На это нужно время, это долго. Ты привыкаешь, присматриваешься... Человек медленно роднеет. А у нас что было? Один миг – и ты понимаешь: это близкий человек. Что такое случилось, пока я была в доме? Что? Так не должно быть. Я, наверное, просто испорченная. - Наверное, - легко соглашается князь. - И я испорченный, и ты испорченная. Но вот сейчас ты ещё и уставшая. Я прямо руками чувствую твою усталость. Пойдём-ка спать, – он легко поднимает меня. - Замучил я тебя совсем своими рассказами. - Может, сегодня какой-то сложный день, – бормочу я виновато, и шмыгаю носом, и утыкаюсь в подушки, на которые меня кладут осторожно. - Ещё какой сложный. Ты лазила под диван, - причитает князь, укрывая меня. - Знакомилась с Норой... - А знакомство с Норой равносильно смене в горячем цеху, - фыркает князь. - Понравилась она тебе? - Сначала нет. Я испугалась, она вошла такая самоуверенная, снисходительная, насмешливая. Так разодета. Всё дорогое, шикарное. А я лохматая, в твоей футболке линялой... - Ты всё равно самая красивая, - вставил князь. - В общем, мне было не по себе, - созналась я. - Я вся сжалась и всё время думала – быстрей бы ты пришёл. - А потом? - А потом она стала такой простой, прямо как Милка. - Она, зараза такая, специально пришла. - Это понятно, всегда же хочется посмотреть на новую девочку. В общем, потом было хорошо, она меня напоила коньяком... - Это она умеет. - Я бы хотела с ней подружиться... - Она хороший друг. - В кейптаунском порту, - я улыбаюсь, вспоминая историю с танцем. - А что она говорила обо мне потом? - В основном, она меня ругала. - За что? - Ну... за тебя, за всё... Она всегда меня ругает. Спи, милая, спи... Я обнимаю тебя, улыбаюсь облегчённо. Да, я, пожалуй, буду спать... Ещё один день рядом с тобой, непутёвый, но битком-набитый тобой. Но как же уютно рядом с тобой! Как за каменной стеной…
…За каменной стеной цвели розовые цветы. Крупные, похожие на мальвы. Я подошла к стене – по мере приближения стена уменьшалась, я вдруг легко её перепрыгнула и ступила в траву и в цветы.
Зной окутал меня. От стены, от нагретой солнцем травы, тянуло жаром, цветы пахли миндально и густо. Я оглянулась в тревоге и пошла через заросли цветов. Моё синее платье с коричневым кружевом усеялось сотнями белых пушинок. Тяжёлые золотистые косы в несколько рядов обвивали мою голову. Куда я шла? Что-то гнало меня вперёд, я должна была успеть. Жарко, но хорошо, легко, воздух, голубое небо, розовые цветы, белый пух от цветов под ногами, белый пух облаков в небе... Они там? Надо успеть...
Я выше подхватила юбки – не только синий подол платья, но и нижнюю юбку из полотна, вышитую белым по белому, побежала бегом. Людей не было видно издалека. Я перепрыгнула ещё одну ограду, на этот раз лёгкий плетень. И остановилась, замерев. Я сюда спешила? Это здесь?
Здесь белые кони ходят по кругу. Медленно и сомнамбулически, почти не передвигая ногами, а ног и не видно, они погружены в белые облака. Только морды длинные, белые, с белыми ресницами… Каждую лошадь ведёт под узцы высокий человек с длинным лицом, с длинными белыми волосами, в белой крестьянской рубахе... Я вглядываюсь в лица, в каждое лицо, но нет тебя! Нет тебя, все чужие! А камень всё ближе. И сердце моё холодеет без надежды.
Жертвоприношение. Это слово перехватывает горло. Медленно плывут по кругу белые лошадиные морды, похожие друг на друга. Медленно проходят по кругу похожие друг на друга мужчины с белыми волосами и неподвижными лицами. Жертвоприношение. Глубокая шахта – такая, что не видно дна. Что делают это лошади? Надо же спасаться! Мне нужно, чтобы ты увидел всё это и уклонился, и тогда ты будешь спасён. И я кричу тебе изо всех сил. Мне надо успеть. Это страшные секунды. - Ясень! Ясень! - Что? Что? - Ясень!!! - Что? Что ты? Белка?
Я мучительно вздыхаю. Сумрак вокруг, твоё тёплое тело, боже, это лишь сон… - Ты что, Белка? Твои глаза, тёмные от расширенных зрачков, волосы взлохмачены, ты милый, сонный… какой счастье, что это сон… - Какое счастье… ты жив… - Приснилось что-то? - Да… Я обнимаю тебя обеими руками, господи, как хорошо… Но сон ещё клубится во мне, ещё живы его цвета, его тяжесть и власть. Розовые цветы, белый пух, белые лошади... Всё это в глубине меня оно просто скрылось на время. И это от него я прячусь в твоём объятии, таком глубоком, и нежном, и надёжном… - Ты так боишься, бедная моя, что там стряслось-то во сне? - Я хотела тебя спасти… - Ты меня и спасла. Ещё там, на танцах… Я тебя увидел, и понял, что спасён, не бойся, всё хорошо. - Что с нами, князь? - Всё хорошо. - Тебя звали Ясень. - Во сне? - Да. Я тебя звала: Ясень! Я тебе кричала… - Я думал, ты кричала «князь»… - Да, похоже звучит… Нет, ты был Ясень, боже, это такое мучение… И цветы были розовые… знаешь, такие красивые, вот такие большие, розовые цветы… - Цветные сны – симптом шизофрении, – сонно мурлычешь ты мне в волосы. Мне так нравятся эти твои мурлыкающие интонации, в них что-то умоляющее и одновременно властное, я растворяюсь в этом мурлыканье и чувствую защиту и покой. - Ещё что-нибудь скажи мне... пожалуйста... - А… м-м… можно неприличное? - Да… - Серьёзно, можно? – ты даже голову поднял. - Меня даже не убьют? - Нет… Да, можно… что угодно, только не молчи… пожалуйста… я должна забыть этот сон, пожалуйста, забудь мне его...
И ты мне мурлычешь на ухо всякие совершенно невозможные неприличности, такие, за которые в другое время я бы прибила тебя подушками, но сейчас мне это нужно слышать, нужно, нужно, - я должна забыть эту бездну, этот страх, этот ужас, боже, как летел этот камень, так высоко и страшно, с высоты, с самого неба… и он ударил, и полетели осколки, и эти осколки были… мы... И я опять леденею от воспоминаний, и слушаю твои неприличности без всяких чувств, они меня словно не касаются, я всё ещё во власти розовых цветов - вот почему я хотела твоих слов - вытеснить ими страх… Вот почему, оказывается, уходит страх, его изгоняет любовь. И я хочу уйти из того мира, хочу быть здесь, с тобой, я прижимаюсь к тебе плотнее и судорожнее. Я хочу превратиться в тебя...
Твоё мурлыканье теряет характерную южную мягкость, становится прерывистым, руки становятся твёрдыми, ты замираешь, как зверь перед прыжком, нас захватывает кружение: желание - безрассудство - нежность, желание - безрассудство - нежность, желание - безрассудство - а потом нежность уходит. Ты словно понимаешь, чем нужно выгнать из меня этот ледяной, страшный маразм, и делаешь это со всей неумолимостью, жёстко, даже почти больно, но я на всё согласна, даже на боль, лишь бы выгнать из души ужас… И только длинные-длинные минуты спустя, плавно твоими руками спущенная с вершины, куда меня занесло волной, я, наконец, освобождаюсь от страха, вот теперь я далека от бездны. Вот теперь бездна ушла, а ты рядом, ты здесь… И будь здесь... - Не уходи… пожалуйста, только не уходи... - Я здесь, я не уйду никуда. - Не уходи… - Я здесь… - Не уходи... - Я здесь...
Глава 14. Безумные ночи и трезвые подсчёты
Под утро выяснилось, что я заболела. Временно, но очень не вовремя. Потому что один день – первый - всегда вылетал из моей жизни. А теперь он вылетит вместе с Севастополем. Увы, я ничего не могу поделать: мне нужны покой, постель и таблетки.
Я приползла из ванной, легла в позу эмбриона – так легче – и приготовилась страдать. Князь же, наоборот, вскочил с постели и схватился за голову. - Это я виноват! – заметался он, как ненормальный. – Это из-за меня! Зачем, зачем я тебя трогал?! Я идиот! - Ой, да ничего ты не виноват, - бормотала я сквозь зубы, морщась, - перестань... - Нет, нет, это я всё! - отчаивался он. - Чёрт меня дернул! Лучше бы я спал и не просыпался!.. - Ну, здрасте, - возмутилась я. - Я испугалась, кричала во сне, а ты бы спал?.. Нет уж... - А теперь тебе совсем плохо! Нет, это я дурак! Что мне для тебя сделать? Скажи! - Сумочку мою принеси, там таблетки...
Князь примчал сумочку, нашёл таблетки, поднёс на ладони, налил воды запить, кинулся ставить чайник, ошарашенный, испуганный, смешной... Он, и правда, чувствует себя виноватым, надо его разубедить, но мне хватает сил только лежать в позе эмбриона и тихо и жалобно ныть. И моя боль тупыми кругами ноет во всех клеточках тела вместе со мной. Ничего ужасного, привычно уговариваю я себя. Всё, как всегда: две таблетки но-шпы, две анальгина. Через пятнадцать минут будет легче. А пока надо потерпеть и хорошо бы поныть в такт тихонько...
- Милая, ну что ты хочешь? Ты чего-нибудь хочешь? Давай, я тебе травки какой-нибудь заварю? Что ты обычно пьёшь? Столько таблеток - это ужас... я бы умер.
Испуганный, заспанный, лохматый, смешной... Мне непривычно, что в такой день вокруг меня хлопочет мужчина, я привыкла, что меня утешают женщины – мама, подружки, или просто я сама справляюсь. Но никак не молодой растерянный парень, которого я бужу за ночь уже второй раз. Но в то же время это так неожиданно окрашивает мой плохой день новыми красками любви и особенного, проникновенного доверия, мне кажется даже, что мне не так больно.
- Чего ты хочешь? Скажи? - не унимается он. - Я всё сделаю! - Хочу поскулить, - жалуюсь я. - Ну, поскули. Хочешь, я вместе с тобой поскулю? Хочешь, я тебе сделаю массаж? Господи, какой я идиот! Всё, больше никакого интима, я вообще к тебе больше не притронусь... - Слушай, хватит уже, - прошу я плачущим тоном, - Это всё обычно, штатно... у меня всегда так... - Мне же тебя жалко! Господи, бедные вы девчонки, бедные... Нет, всё, больше не буду к тебе приставать! - Слушай... ну, ты вот сейчас больше ко мне пристаёшь. Просто ложись рядом и не мельтеши. - Я не могу на это смотреть, у меня сердце переворачивается... Лучше бы я мучился... отдай мне свою боль...
Я делаю усилие, поднимаю на него несчастные глаза и встречаю его несчастные глаза. Интересно, все мужчины такие заполошные и бестолковые? Господи, ничего я не знаю о жизни... Но как это получается, что мне плохо, а утешать приходится его? А мне больше хочется молчать и чувствовать его руки. - Ты можешь сделать, как я прошу? - Всё, что угодно, - уверяет он, и я вижу, что это не враньё. Он, действительно, сделает, что угодно. Скажи ему сейчас: прыгни с крыши – и он прыгнет... - Огромная просьба, - бормочу я сквозь зубы. - Перестать метаться и трепаться. Пожалуйста, ложись рядом и положи мне руки вот сюда... По его глазам видно, что ему проще метаться и причитать, но он послушно затыкается, гасит свет и ложится рядом. У него, правда, волшебные руки - от них сразу тепло. Такая крупная, нежная, бережная ладонь... Интересно – это только мне так кажется, или это и другие тоже чувствуют? Надо у кого-нибудь спросить... У Норы... она с ним танцевала, должна знать... Интересно, а сам-то он об этом знает?..
...Мой невероятный, сумасшедший мужчина. Тепло от твоих рук, так хорошо... Твоя щека уже перестаёт быть колючей, вчера она была почти мягкой, а сегодня она почти пушистая, и тоже тёплая и уютная. Мой мужчина, такой прекрасный, глупый, такой строптивый и трогательно послушный, уютный, словно большое гнездо, свитое только для меня... Господи, какое блаженство, когда утихает боль... жизнь кажется прекрасной, а мир любимым. Может быть, боль и дана человеку, чтобы после того, как она пройдёт, мы чувствовали любовь ко всему миру? Моя эмбрионская поза расслабляется, я облегчённо вздыхаю. - Люблю весь мир, - тихо говорю я и чувствую, как понимающе сжимаются твои руки...
КНЯЗЬ
Она всё-таки уснула – уже на рассвете. А я больше не смог спать, так и не уснул, просто лежал и думал. Потом встал осторожно с постели - и опять сидел и думал, ходил и думал.
Я не смог ей сказать. Хотя Нора придумала всё хорошо и правильно. Всё можно было сделать непринуждённо, и у меня для этого было несколько просто отличных моментов – сказать то, что нужно, и не сказать то, что не нужно. Но я не смог...
- Конечно, - сказала вчера в беседке Нора, выпуская изо рта в белое небо белое облачко дыма. – Ты можешь быть чистым и правильным. Поди, напиши на своих трусах: «Я всегда говорю правду», ступай к ней и расскажи всё. Она тебя будет уважать, скажет спасибо. И ты будешь пыхтеть от гордости, какой ты правильный индюк. А её жизнь превратится в ад. Она к тебе приехала издалека, одна-одинёшенька. У неё в этом городе ни подруг, ни друзей, ты один ей тут весь мир. Ну, ступай и переверни ей весь мир. Очень мужественный поступок. Ей даже поговорить об этом не с кем...
Она была права. Но я вообще ничего не смог сказать. Не решился. Подумал, что лучше это сделать утром. Мы встанем, пойдём пить кофе, и я невзначай скажу: Значит, ты хотела бы, чтобы я работал в Москве?.. Представь себе, очень может быть, появится такая возможность...
И дальше всё будет просто. И совсем там не будет лжи, права Норхен. Просто то место, где могла быть ложь, перешагивается, как незначительное.
А теперь я не знал, как быть. Ночь всё перевернула, всё пошло не так. Этот сон... я не сразу сообразил, чем он был странным. Только потом меня стукнуло, как обухом. Она же сказала «Ясень». Назвала меня так...
Это было вообще невероятно. Я точно помнил, что не говорил ей об этом. Я вообще рассказывал одни факты. Пошёл туда, повернул сюда, увидел то. Я и не могу и не умею по-другому, только так: коротко и ясно, шершавым языком плаката. Именно так я и рассказал весь этот длинный, невероятный сон - коротко и по сути. Это потом она задавала всякие вопросы, уже после того, как мы оба загорелись разобраться во всем с исторической точки зрения, и она начала подходить научно и сортировать материал. Но и тогда там были только факты. Ничего личного. Ничего...
Может быть, я обмолвился случайно? Слетело с языка? Нет, вряд ли она пропустила бы такой момент. Она бы разахалась, начала бы спрашивать-переспрашивать дотошно: что за Ясень, почему Ясень, откуда взялось... Она бы обсуждала это, строила версии... И, главное, она бы сто раз переспросила. Ничего этого не было!
А может она записала это куда-то и забыла? Надо проверить. Я собрал все бумажки из кухни, отнёс их в зал и все тщательно пересмотрел. Не было нигде слова «Ясень». Не было даже листочка с моим именем. Я даже под стол заглянул и перебрал всё ещё раз, шепча под нос: "Хутор"... "Турилов"... "Море"... "Травница"... Ни одного листка, посвящённого мне. Значит, ничего её не зацепило обо мне лично. Всё ей было понятно про меня. Значит, Ясень был только во сне... Да, интересное кино... Что же там снилось такое ужасное? Ей было страшно. Она сказала: я хотела тебя спасти. Надо было, конечно спросить, но я сначала не понял, потом не поверил, потом пытался утешать, потом... потом была у нас любовь, потом мы уснули. И теперь она наверняка всё забудет...
Я забрал бумажки, осторожно вошёл в спальню. Встал в дверях. Она спала на моей постели лицом вниз, светло-русые волосы, просечённые белокурыми прядями, растекались из-под одеяла. Какое-то время я стоял и смотрел, наполняясь безграничной нежностью, потом аккуратно положил листки рядом - она наверняка захочет почитать, что мы с ней наваяли вчера за полдня. Перевернул один листочек и написал на чистой стороне: Ушёл за борщ... И задумался - "о" или "ё"? Вроде под ударением "о". А почему тогда "смущённый"?.. Мда, вот и пиши тут любовные записки про борщ. Она явно грамотнее меня - это я чуял прямо всей своей кожей... Я подумал и написал "за боржчем". Вот так будет правильно, и она, наверняка, читала "Пикник" и знает, что это оттуда. И посмеётся. Вывернулся я, в общем. Я дописал ещё несколько слов. Получилось следующее: "Ушёл за боржчем, неимоверно скучал и скучаю. Твой князь." Ещё раз с нежностью посмотрел на ворох волос на подушке, подцепил со стула свой свитер и на цыпочках вышел в коридор.
ПАНИ
Тишина пустого дома стояла вокруг, когда я открыла глаза. Я одна? Одна дома, одна в мире? В этом "безжалостном мире", как говорит князь. Осторожно подвинулась - над ухом зашелестела бумага. Ага, это же наши вчерашние художества... На одном листочке крупные буквы: Ушёл на... за... бор... боржчем... неимоверно скучаю... Я зажмурилась и засмеялась. Нет, не одна я в этом "безжалостном мире". Он со мной, и он придёт!
В кухне было чисто прибрано, на плите стоял полный, ещё горячий чайник, а в маленьком обнаружилась свежая заварка. Это обо мне позаботились. Я счастливо вздохнула, немного попила просто воды и заодно приняла ещё одну но-шпу. Достала из сумки и надела тёплые носочки и опять забралась под одеяло с мыслями, которые со вчерашнего дня не давали покоя.
То, что я услышала вчера от князя, было удивительным. И своей невероятной длиной, и сюжетом. И совпадениями, которые потом, когда мы их записали, стали прямо уже слишком подозрительными. Так, где же этот список?.. Я перебрала листочки. Я вчера его составляла и черкала... ага - вот он... надо его набело переписать. А слева оставить поля - чтобы подписать какие-то новые подробности. Да, очень странные пересечения снов, яви и наших жизней. И надо всё это собрать в кучу - все эти кончики хвостиков... И начать надо с самого начала - с нашей встречи. Я взяла в руки карандаш. Но вместо того, чтобы писать, закрыла глаза, вспоминая...
...Тот день с самого утра не задался - когда сорвалась наша экскурсия в Севастополь. То есть, тогда сорвались вообще все наши экскурсии - когда выяснилось, что меня укачивает даже просто вблизи автобуса, уж не говоря о том, чтобы в него влезать и ехать. И Милка сказала: ну раз мы не попадаем на экскурсии, пошли в кино.
Почему я не пошла с ними в кино? Кстати, какое было кино?.. Не помню... Но помню, что всеми силами не хотела в кинотеатр. Сказала, что мне там будет душно, и я пойду просто гулять по набережной. Мне вдруг показалась привлекательной мысль, что я буду гулять одна, без никого. Всё с Милкой да с Милкой - а вот пойду-ка одна!
И я тщательно отгладила синий сарафан и надела его в первый раз. Он оказался шикарным - я уже успела загореть, и высветленные солнцем волосы красиво падали на голые плечи, а юбка сарафана волновалась вокруг ног...
Почему я его надела? У меня ведь белое платье предназначалось для выходов. А сарафан, хоть и был красивым, но сшила я его для пляжа…
Но я надела именно его. И пошла одна, куда глаза глядят, чувствуя каждой клеточкой прельстительный зов свободы и воодушевления. Я ничего не планировала, мне просто нравилось идти тёплым вечером среди таких же праздных отдыхающий. И я почти не смотрела по сторонам. Но в одном месте в лицо мне бросилась небольшая лестничка, уводящая с набережной вверх. Старые ступеньки в сумерках под густыми кронами дерев показались мне такими загадочными - и я радостно начала карабкаться по ним, слыша за спиной шум волн, а впереди - окрыляющие звуки музыки.
И через несколько минут я очутилась на пятачке, окружённом скамейками, - отсюда распахивался прекрасный вид на большой, словно лайнер, красивый корпус здания, сияющий огнями, а на самом пятачке происходил какой-то самодеятельный пляс, и я немного посмотрела на этот пляс, но настоящая музыка была выше, она звала меня, и я одолела ещё пару пролётов загадочных ступенек, и вот тут, наконец, обнаружился объект моих устремлений - нормальный танцпол дискотеки, привычный с самой школы: колонки, усилители, боевой, отвязный диджей и все мои любимые записи. И на меня незамедлительно спикировал из толпы симпатичный мальчик в белой рубашке, который после первого танца уже и не отходил. Мы шутили, мне стало весело, и я уже готова была продолжать знакомство дальше на всю катушку - и вдруг поймала взгляд... Кто-то пристально, не отрываясь, смотрел на меня с противоположной стороны танцпола. Смотрел, не таясь, по-мужски настойчиво, по-мальчишески обречённо...
И с этого момента началась моя новая жизнь. Только я об этом тогда ещё не знала. Наконец он подошёл - всё так же не сводя с меня глаз - и, пока он подходил, что-то во мне обрывалось и летело в бездну. А потом он меня обнял - и я куда-то делась. Растворилась в объятии - вместе со всеми своими печалями.
А потом мы ушли, и курили на площади возле фонтана, и говорили о серьёзном: о славе, о смысле жизни, о связи с предками... И тогда он сказал, что по семейным преданиям его корни уходят в древний княжеский род. А я подумала: враньё, интересничает. А потом мы подрались в подъезде. А потом... а потом что-то очень похожее на сказку было со мной. И вот теперь я здесь, с ним. Валяюсь в его постели, чувствую счастье...
Я вздохнула, открыла глаза. Опять перелистала записи, нашла листок под названием "Девушка". Князь сказал: вы очень похожи - волосы, глаза, рост... Отлично.
Я уселась поудобнее и аккуратно записала на листочке в столбик всё про себя: светлые волосы, серые глаза, невысокий рост, синий сарафан, училась в Москве, любила Севастополь, была в нём в детстве, работала над военной тематикой, писала курсовую по обороне Севастополя, повредила ногу, сидела с князем у фонтана возле кинотеатра. Адрес: улица Стрелецкая, дом один, квартира четырнадцать.
Теперь про Белку. Я взяла другой листок и застрочила опять: светлые волосы, серые глаза, невысокий рост, синее платье, жила и училась в Москве, любила Севастополь, жила в нём с детства, жила в военное время, повредила ногу, назначила встречу возле Большого театра. Адрес: Трубниковский переулок, дом один, квартира четырнадцать.
А теперь положить оба листка рядом и обозначить параллели. Сплошными линиями и пунктирными. Я провела несколько линий - и легко вздохнула. Мне всё стало ясно. Сначала в жизни князя была я - со своими глазами и ростом, со своим синим сарафаном и со своими упоминаниями о Москве и Севастополе. И только потом, во сне, была она. После меня...
Про ногу, кстати, я не говорила, но про ногу князь сам это понял, когда мы с ним танцевали. Он сказал: слабый голенотоп - я точно помнила этот разговор, я ещё удивилась, как он точно попал. Я тогда подумала: надо же, он, наверное, в чём-то специалист, а не просто вот такой мальчик ни о чём...
Осталось уточнить у князя, когда я рассказывала о том, что пишу курсовую. И последний кирпичик ляжет на место. Всё, работа закончена, выводы сделаны, я облегчённо вздохнула и зевнула. Князь придёт - всё расскажу. Я удовлетворённо собрала листочки и бросила их на стол. И меня сразу и неодолимо заклонило в сон. Как и всегда после трудов праведных. Ну и отлично, можно подремать с чистой совестью. Скоро придёт князь, всё опять будет хорошо...
* * * Из ненаписанного письма пани.
Я, наверное, влюблена в тебя, мой князь.
С самого первого дня, а может, с самого первого мига. С того самого, когда заметила твой взгляд на меня сквозь толпу – взгляд по-взрослому заинтересованный, по-мужски прямой, по-мальчишески обречённый. Мы ведь уже тогда, в самый первый раз, смотрели друг на друга, связанные неодолимой силой. Это просто я не хотела в это верить. Ну, мало ли, смотрит какой-то мальчик. Подумаешь. Таких мальчиков на танцплощадках пруд пруди, тем более, на юге... Это голова моя так считала, а душа уже всё поняла, душа уже всё знала и замерла от предчувствия...
И потом, после нашей дурацкой ссоры, и после нашего окончательного и сладкого примирения, я тайно смотрела на тебя - чтобы понять, что такое есть в тебе. И ловила твои движения украдкой сквозь волосы, которые трепал мне морской ветер и кидал в лицо. Ловила твою стать и весёлую свободу. Угадывала твой гордый, независимый нрав. Подозревала какую-то волнующую историю, стоящую за тобой, живущую в тебе. Да, непростым оказывался этот простой мальчик... Мне нравилось смотреть, как ступают по песку твои крепкие загорелые ноги – легко и одновременно прочно. Как широко разворачиваются плечи, когда ты кладёшь руки на свои узкие бёдра – у тебя такие узкие бёдра, что кажется, что они не твои, а семнадцатилетнего мальчика. Но иногда твоё тело вдруг становится старше тебя - уверенным, спокойным, выверенным в каждом жесте. Но твоему телу словно становится двадцать семь лет - оно уже знает себя, умеет управлять собой, покоряет расцветом. Ты убеждаешь меня, что это от танцев. Может быть... А вот лицо твоё младше тебя, такое ребячливое, невинное, искреннее... твоему лицу семнадцать лет. И если найти между этими двумя возрастами среднее арифметическое, получится двадцать два - как раз столько, сколько тебе сейчас...
И ты не знаешь главного: что-то похожее на гордость поднималось во мне всегда, когда я видела тебя издалека - твой длинный, лёгкий шаг, твою ясную, белозубую улыбку, твою юность...
Я, наверное, влюблена в тебя, мой князь. Если так о тебе думаю. А я… всё время о тебе думаю...
Глава 15. Боржч, как безусловная ценность и немножко нервотрёпки
Меня разбудили запахи. Пахло совершенно невероятно. Чем-то аппетитным, поджаристым, сытным. И перчиком пахло, и лавровым листом. А поверх пряностей тянулись по всему дому и пронизывали душу насквозь кофейные волны. И совсем другой был сейчас дом, тёплый, живой: мурлыкает чуть слышно музыка, что-то аккуратно звякает за стеной... С торопливым счастьем я выкарабкалась из одеял и побежала в кухню, как на праздник. Вошла неслышно, встала на порог в носочках, увидела тебя…
Ты стоял у окна, опершись на подоконник, непривычно задумчивый, в цветном женском фартуке поверх синей футболки, такой трогательно одинокий посреди прекрасных запахов и прекрасных продуктов, разбросанных и разложенных на столе. Нет, наверное, я никогда не привыкну, что вот это всё - со мной... И я подошла и обняла тебя за шею. - Здравствуй...
Как ты пахнешь всегда удивительно. Уже совсем исчез этот не-твой запах дорогого парфюма, и опять ты пахнешь морем. А твоя щека уже совсем и не колючая... И тебе так идёт эта молодая ещё-не-борода, она придаёт тебе немного суровый, но артистический шарм. Ты вообще артистичный. Но как-то неназойливо, как-то между прочим. Может быть, ты и не знаешь об этом. Но я вижу. И, наверное, другие девушки видят тоже. Иначе бы они бы за тобой не бегали. Господи, вечно я думаю о всяких пустяках, когда ты рядом... Но как же хорошо стоять вдвоём на фоне тихо-зимнего окна в тихой, вкусно пахнущей кухне, чувствовать, как твои горячие, живые силы бегут ко мне, и лечат меня, и делают счастливой... Надо же, никогда не думала, что счастье - это просто стоять, обнявшись... - Как ты? Голос заботливый, осторожный… Счастье, да, да… - Я боялся тебя разбудить. Был тихим, как мышь. Борщ варил шёпотом. - Ты варил борщ, негодяй... А говорил, что будешь меня учить... - Говорил. А потом передумал. Посмотрел, как ты печально спишь и передумал. Решил сначала накормить. Нельзя учить чему-то голодную, печальную женщину. Я засмеялась, нашла твою руку и поцеловала в ямку у большого пальца. И подумала: Милка меня бы осудила. Сказала бы, что мужчинам не целуют рук, нечего их баловать. Ах, Милка моя... ничего-то ты не знаешь и не понимаешь... - А уже готово? - Почти. - Ты столько всего купил... Ты ходил на рынок? - Конечно. Для борща нужно покупать на рынке. - Но это же всё дорого… И такая большая кастрюля... Неужели мы всё съедим? - Конечно. Это вкусно. - А откуда ты знаешь, как варить борщ? - Мама научила. - Мама...
И опять мы стоим, обнявшись, дышим друг другом, бормочем простые слова, почти глупые... Это любовь?.. Это разве любовь? Ни острых желаний, ни страстных порывов - просто теплота и нежность, но это почему-то сильнее страсти, и выше страсти, и... торжественнее. - И у меня есть ещё одна маленькая новость... - А у меня есть большая новость, - тихо шепчу я. - Я всё отгадала. - Прямо всё-всё отгадала? Мы тихо и дружно смеёмся. - Отгадала про себя и Белку. Сейчас расскажу...
Но как же не хочется отрываться от твоей нежности... Прижаться крепко ещё раз, налюбоваться на твои растроганные глаза и отлепиться, наконец – с горестным вздохом на всю кухню, и отходить к двери спиной, на носочках, заплетая по-дурацки ноги, и махать рукой, словно кинозвезда на трапе самолёта, и посылать воздушные поцелуи, и делать реверансы и вообще валять дурака... Я прощаюсь, прощаюсь, но понарошку, я приду, я ещё приду, мой князь...
Через минуту я примчалась в кухню с бумажками, расчистила кусок стола от капустных и морковных ошмёток и уселась с торжественным видом. - Значит так, - объявила я. - Я всё поняла, и всё очень просто. - Я тебя внимательно слушаю, - сказал князь. - Помнишь, я говорила: наши сны сотканы из наших впечатлений? Теперь смотри: ты встречаешь меня. Я остаюсь у тебя в памяти. Ты думаешь обо мне, вспоминаешь. Читаешь мои письма. Опять вспоминаешь. Так? Он утвердительно кивнул. - Вот. Шелестят страницы воспоминаний в твоей голове, мои черты откладываются, и из них начинает лепиться новый образ. Что-то сохраняется - рост, цвет глаз. Что-то видоизменяется. Моя работа с военными архивами превращается в настоящую войну. В реальной жизни я повредила ногу. Поэтому девушка в твоём сне тоже хромает. Адрес немного видоизменяется. Платье остаётся синим, но выглядит по-другому, сообразное эпохе. Короче, Белка твоём сне сделана из меня. Всё. Он снова кивнул, и я возликовала. Вот, умница я - всё раскрутила. - Вот, скажи, Белка тебе хоть раз снилась до нашей встречи? - Нет. Мне начала сниться девушка с косами после встречи с тобой. Только иногда у неё было не две косы, а много кос, вокруг головы закрученных... Он показал жестами, как лежали косы, и у меня внезапно упало сердце. - Как ты сказал? - тихо переспросила я. - Много кос вокруг головы? - Да, такие мелкие косы, с разных сторон заплетённые и уложенные красиво. Я замолчала. Оживление моё сразу куда-то делось, я задумалась - А ты помнишь этот сон? - я подняла на него глаза. - Скорее нет, чем да, - отозвался князь. - Там не было сюжета, просто ты... Внешне это была другая девушка. Но это была ты. Я ощущал тебя. Я помолчала. - А во что она была одета? - Какое-то длинное платье. - Синее? - Н-не помню. Но не белое. Может, это был чёрно-белый сон? - Вспомни поточнее платье. - Ну, такая юбка пышная... - он пожал плечами. - С такими... как это называется, когда пышная юбка? - Сборки? Складки? - Да, сборки... Какой-то узор внизу тёмный красивый. Несовременное платье. Старинное. - Рукава длинные? - Вроде, до локтей. Я больше запомнил эти косы - такими калачиками на голове. - Калачиками... - машинально повторила я. - А о чём мы говорили? - Да ни о чём, просто обнимались, было так хорошо... А что такое? - Сон тот страшный, - тихо проговорила я. - Когда я кричала. У меня там были вот такие косы, какие ты описал. И такое же платье. - А что там было ужасного? Почему ты кричала? - Жертвоприношение. - И в чём оно заключалось? Кого-то съели в саду под бананом? - Ты смеёшься. Не расскажу теперь, - обиделась я. - Хорошо, не буду, - князь протянул руку через стол, взял мою ладонь. - Расскажи. Ты говорила про какие-то розовые цветы. - Да, цвели розовые цветы, летели пушинки, были хорошо. А потом всё стало плохо. Полетел камень сверху, его раскрутили белые лошади, они ходили по кругу и камень поднимался вверх. Огромный. А потом верёвку обрезали, и камень полетел. Он много километров летел, можно было убежать, но мы не убежали. - Мы? - князь поднял бровь. - Да, мы, - я кивнула. - Наши маски лежали внизу. В глубокой шахте это было, всё уходило вниз на несколько километров, но почему-то было видно дно. На дне лежали наши маски. Белые, из гипса. Три маски. Ты, я... и... - И? - И... детская маска, маленькая. Камень их разбил вдребезги. И вот тут я закричала. - Маски разбились. Но мы-то остались. - Нет. Нас не стало. - Но ты же видела всё это. Значит ты была жива! - Я, может быть, уже и не была жива! - воскликнула я. - Не знаю. Я очень хотела тебя спасти. - Скажи одну вещь, - князь посмотрел на меня исподлобья. - Как ты меня звала во сне? Вспомни, пожалуйста. - Я помню. Ясень. А что? - Дело в том... - он запнулся. - В моём сне меня тоже звали Ясень. - Что?!
Мы замолчали и уставились друг на друга. - Тебя так звали в твоём сне? Но ты же сказал раненому: "Славка". - Богорада звала меня Ясенем. Мы помолчали. Потом я встала и машинально начала сметать со стола мусор. - Как видишь, все не так просто в снах, - промолвил князь. - Значит, я всё неправильно угадала, - разочарованно пробормотала я, доставая тарелки. - Ну почему, про Белку, скорее всего, все правильно. Но Белка - только фрагмент. Видишь, ещё куча всякого. Ведь ты не знала про Ясеня?
Я покачала головой, хмурясь, перебрала листки. Моя стройная версия, направленная на обрушение мистических совпадений, рухнула. Князь был прав, Белка только часть истории. А где же остальное? Где у этой истории начало? Где конец? Я достала из хлебницы буханку и подвинула князю: - Нарежь. Знаешь, что... - я вздохнула. - Мы всё равно ничего не накопаем сейчас. Всё перепутано. Давай подождём - может ещё что-то приснится. А про Белку я всё-таки попробую узнать в музее - просто для очистки совести. Это единственное, что мы можем проверить точно. А ты что мне хотел рассказать? У тебя какая-то новость была. - Новость... - князь аккуратно нарезал ломтиками хлеб и аккуратно складывал в хлебную тарелку. - Новость такая. Помнишь, ты хотела, чтобы я попал в Москву? Жить, работать? - Конечно! Это было бы так здорово! - Кажется, у меня появится такая возможность. - Да?! Правда?! Я бросила вилки и ложки и уставилась на князя. - Ты была бы рада? - Я?! Ты ещё спрашиваешь?! А как это получится? Тебя командируют? Стажировка? - Нет... Помнишь, я рассказывал тебе о Веронике? - Конечно! - Она приезжает в союз и... - Она приезжает?! Да ты что?! Я ещё больше таращу глаза. Вот так новость! И он такой спокойный, стоит и разглядывает кастрюльку... Нет, мужчины всё-таки поразительно спокойны. Как они умудряются? У самой меня всё скачет внутри. - Князь! А ты что, не рад? И что дальше? - Дальше… Она же хореограф, - князь так и не поднял глаз от кастрюли. - Она хочет организовать в Москве… поставить что-то вроде мюзикла и... В общем, у неё есть идея пригласить меня. Он взял половник и погрузил в борщ. - Тебя? В мюзикл? - я даже из-за стола поднялась, словно во время гимна советского союза. - Да. Но я пока ничего не знаю. Надо будет встретиться, обсудить... - Но ты даже не рад... - Я просто пока ничего не знаю. Может, ничего и не получится. А вот ты как раз хотела познакомиться, помнишь? У тебя будет возможность. - Надо же... - я глядела на него во все глаза. - Она приедет... - Она уже приехала. Прилетела. - Уже? Да ты что?! - Да. Она остановилась у Норы. Так что пока Нора знает больше всех нас. Ну, давай тарелку? Будем тестировать произведение искусства? Я машинально подала свою мисочку, и что-то прекрасное – душистое и вишнёвое - хлынуло с блестящего половника. - Мне пожиже! - успела я воскликнуть в последний момент, и князь покачал головой: - В хорошем борще ложка должна стоять, - сокрушённо заметил он, но всё-таки добавил мне бульончика и поставил исходящую паром тарелку передо мной. Я пригубила осторожно. Потом ещё. Было неожиданно по вкусу, но невероятно аппетитно и ароматно. Чесночок, лавровый лист, ещё какие-то неведомые травы...
Какое-то время я молча дегустировала блюдо. Князь сидел напротив и с интересом наблюдал. Наконец, я устроила паузу, помотала головой, подняла на него глаза. - Никогда такого не ела, - созналась я. - И так сытно, я, наверное, всё не съем.... Моя мама делала борщ, но он у неё не был таким вишнёвым. А как получается такой цвет? - Свёкла натирается в конце, - спокойно объяснил князь, запуская ложку в свою тарелку. - И лимон. - И это есть настоящий борщ? - Настоящий - с салом, причём, со старым. Но я подумал, вдруг тебе не понравится. Я сделал, как у мамы. А ты как делаешь? - Я? - я даже есть перестала. - Я вообще такое ни разу не варила. Мы с девчонками в общежитии делали борщ из банки. - Ясно, - князь с аппетитом куснул краюху хлеба. - Когда мы с тобой поженимся, я буду сам варить борщи. Я люблю готовить. Особенно под музыку. Причём, музыка, - он потряс куском хлеба, - должна быть каждый раз разной. Под каждое блюдо - своя. Он ещё что-то говорил, весело и живо, рассказывал про музыку, перечислял какие-то музыкальные группы, но я уже не слышала ничего после слова "поженимся" - тихо сидела над ополовиненной своей тарелкой и тихо продышивалась.
Бывают такие слова - совсем простые, вроде "я тебя люблю", но от них ты перестаёшь жить. Но не умираешь, а куда-то перемещаешься. Начинаешь жить в другом мире, где ты уже не просто девушка, а чья-то жена... А ведь это уже было, уже не впервые это - когда он вот так с маху определял наше будущее. И каждый раз меня захлёстывало чувством. В первый раз это было летом, на набережной. "Приезжай, ты будешь моей женой"... И я споткнулась от неожиданности. А потом заплакала... Странно... Ну, неужели это так значительно? Или я опять ничего не понимаю в жизни? - А ты чего не ешь? Ау?
Я с усилием вернулась в себя, собрала свой растерявшийся взгляд на его невинной физиономии. Он ел, как всегда, с красивым аппетитом, не алчно, но весело, деловито и аккуратно подметая еду. На него хочется смотреть, когда он ест. На него вообще хочется смотреть - на ладные плечи, на ловкие кисти рук... Свободные движения, раскатистый смех, нежные загнутые ресницы, жёсткие скулы. Мой муж? Вот этот очаровательный раздолбай? Это вот таким может быть муж? Интересно, что скажет мама, увидев это голубоглазое чудовище в закатанных штанах... Хотя нет, он будет в костюме. Наверное, он выглядит представительным в этом светлом костюме, который я видела в шкафу... Может, он в нём и понравится маме. Я мысленно облачила его в костюм. Да нет, даже в костюме он останется голубоглазым чудовищем, решительно не готовым к семейной жизни. Даже если он принесёт с собой ведро борща, мама поднимет бровь и скажет с милой улыбкой: "Что ж, борщ прекрасный, но этого ещё мало, чтобы затевать такое ответственное дело, как семья." А смотреть будет на меня. А отец будет на нашей стороне... Выпьет водочки, хлопнет князя по спине и скажет: нормальный парень, я сам такой был...
Господи... что у меня в голове. Почему муж?.. Он же ни разу не сказал мне "люблю". И я тоже. Почему? Мы боимся? Но ммм... какую же вкусноту он сотворил и в таком количестве. И так вовремя. Мне, оказывается, сейчас так нужно такое горячее густое варево. И Милка... она же тоже тогда удивилась: Он борщ умеет готовить? Ценный товарищ. Но нет же, нет, не может быть он мужем, ну, какой из него муж? Он просто же пошутил, а я просто сошла с ума...
В сумятице мыслей и чувств я не сразу осознала, что в прихожей трезвонит телефон, только отметила, как князь пружинисто поднимается из-за стола – на ходу дожёвывая, на ходу дорассказывая, на ходу ногой элегантно подцепляя и отодвигая в сторону мешающуюся табуретку. Табуретка отодвинулась, повинуясь его жестам, словно партнёрша в танце. Всё у него всегда получается легко и между делом... И жениться ему, как табуретку отодвинуть...
Он ушёл в прихожую, а я осталась. Доедала волшебный борщ и всё примеривала, всё примеривала своё будущее житьё с ним - там в Москве... И всё получалось так сумасшедше хорошо, что дух захватывало, и воздушные шары толкались в меня изнутри, мешая есть... А князь там ржёт весело в прихожей… А я сейчас натрескаюсь и ляпнусь обратно в постель... И буду тупо и сладко, как моллюск, отдыхать до завтра. А завтра - Севастополь...
- Ну, конечно, приезжайте, - раздалось из прихожей. - У меня как раз борщ ещё горячий... Да конечно, удобно... ну, хорошо, спрошу...
Почти не осознавая, что делаю, я автоматически поднялась из-за стола, вышла в прихожую и встала возле князя, комфортабельно облокотившегося на стену с трубкой в руках. И он сразу поменял позу, нежно обнял меня и быстро чмокнул в висок. - Мы ведь можем принять гостей? - спросил он у меня, не отнимая трубки от уха и утвердительно кивая мне головой. Я пожала плечами, неуверенно улыбнувшись. - Ну и окей, - сказал он в трубку, брякнул её на место и повлёк меня обратно в кухню, жизнерадостно щёлкая пальцами над головой. - Ещё подлить горяченького тебя? Сейчас девчонки приедут, - буднично сказал он, усаживаясь за стол и снова принимаясь за еду. - Девчонки? - я вытаращила глаза. - Какие?! - Нора и... Вероника. Они сейчас в Симферополе. Будут здесь через час. - Как? - еле вымолвила я, окаменев и обледенев одновременно. Он поднял глаза. - Не надо было звать? Ты устала? Не хочешь? Ну, ничего страшного, они заедут, и мы передоговоримся... - Нет-нет! - панически закричала я. - Всё хорошо, всё правильно! Пусть! Ещё чего не хватало - из-за меня откладывать встречу. Ещё подумают, что я испугалась... Просто надо стряхнуть это окаменение и обледенение. Через час... через час - это значит... Я загнанно огляделась. - Слушай, - выговорила я не очень послушными губами - ты, пожалуйста уберись тут, в кухне, и... у нас ещё остался кофе? Угостить? А я себя в порядок хоть приведу... - Да, ладно, - сказал князь, легкомысленно мотая головой, - не суетись, все свои... - Ну как ты можешь! - не выдержала я. - Ты же четыре года не видел человека. Давай, доедай и убирайся! А я...
А я панически метнулась одновременно сразу в три места: в туалет, в ванную и к зеркалу. И потом, так же панически - в свою сумку с вещами. Что надеть? Вот что - чтобы не тельняшка, которую я так и не сняла с себя. Или ладно, пусть тельняшка, она мне идёт. Ой, нет, нельзя, нет, это такая глупая деревенская манера - появиться в гостях у парня и тут же напяливать и таскать его одежду, демонстрируя, что он - твоя собственность… нет, нет, долой тельняшку... Я судорожно опрокинула сумку на кровать. Милка, вот где тебя не хватает. Сейчас бы ты навела порядок в моей пустой голове и непременно одела бы меня достойно и прилично...
Я лихорадочно перебирала и отбрасывала свои лёгкие тряпочки и не могла унять биения сердца. Чёрт, едва я кое-как пережила появление Норы и, сдружилась с ней и успокоилась, а теперь появляется ещё одна блестящая дама. Вообще из-за рубежа. Да что там из-за рубежа - из-за океана! - Князь!!! Он мгновенно появился возле меня, увидел меня в одном бюстгальтере и немедленно принялся обниматься. - Ой, пусти, пусти же... - забарахталась я в его руках. - Скажи... Вероника... она где живёт - я забыла... - Вероника... Вероника - это же ты... ты... Губы его теплы и так привычно и упоительно скользят по шее, по плечу вниз и опять вверх, забираются на край щеки, замирают возле уха и дышат теплом, я закрываю глаза... Я уже всё забыла... - Вероника... ммм... она... живёт... в Калифорнии... - А ты... ты убрался в кухне?! - я беру себя в руки, вырываюсь, наконец, и поворачиваюсь к нему лицом. - А ну-ка, давай быстро! - командую я безжалостно. - И пол подмети! Там мусора на полу после борща твоего! Ну, проваливай, давай! Он стоял в дверях, не уходил и ухмылялся, и я не выдержала, схватила с кровати рубашку и запустила ему в физиономию. Он заржал и провалился, а я села на кровать и взялась обеими руками за лоб - жар бросился в голову. Вот почему, стоит ему ко мне прикоснуться, я теряю голову и обо всём забываю...
Вероника... Женщина, которую он любил. А что я так волнуюсь-то? Ну, любил, ну был с ней. А теперь он со мной. Мне просто надо одеться и причесаться. Но дура я дура, почему я не попросила у князя фото её посмотреть - была бы хоть готова к чему-то... - Князь!!! Он появляется снова - уже деловитый и наконец-то слегка озабоченный. - Я пол подмёл. - Умница. Скажи - она брюнетка или блондинка? - Кто? Нет, он совершенно невыносим. Или все мужчины такие толстокожие? - Вероника же! За моей спиной зависает молчание. Я перекидываю вещи с одной стороны на другую. И это всё нужно будет успеть убрать. - И сам, пожалуйста, оденься поприличнее. Так какие у неё волосы? - Чёрные. Чёрные волосы... Я хватаю щётку, косметичку и кидаюсь к зеркалу мимо князя. Нет, сначала одеться. Я бегу обратно. Заодно распахиваю дверцу шкафа. - Найди что-нибудь себе одеться! - торопливо бросаю через плечо. Нет, это невозможно - так нервничать по пустякам. Можно подумать, у меня впереди - королевский приём... - Не буду я одеваться. - Как? Почему? В этой майке будешь? - Буду в этой майке. - Но она же старая! - И что? Я у себя дома. Со своей девушкой. Кому не понравится моя майка, могут уйти. Вот так.
Я какое-то время растерянно молчу. А потом медленно поворачиваюсь к тебе. Ты стоишь в своей любимой позе - прислонившись к дверному косяку. Смотришь на меня исподлобья. Подозреваешь, что я буду спорить и запихивать тебя в новые одёжки. Не буду спорить. Я просто всегда забываю, что ты ни на кого не похож. Что ты всегда свободен... Что ты - такой... Я подхожу и кладу руки тебе на плечи. Мне так хочется сказать: Я тебя люблю... Почему я не говорю? Почему?..
Глава 16. Любовь в Зазеркалье и шок-контент в реале
Мы всё успели вовремя. Час ещё не прошёл, а я уже стояла перед зеркалом накрашенная, с расчёсанными волосами, в Милкиной золотой кофточке и сама себе нравилась: шея в этой кофточке выглядит длиннее, талия в ней тонкая, руки гибкие...
Мне очень хотелось надеть ещё и туфли на каблуках, чтобы быть повыше ростом, но я понимала, что рядом с князем, который упрямо остался в старой футболке, я буду выглядеть вызывающе и провинциально.
Я всё ещё сомневалась насчёт завершающего штриха - собрать волосы заколкой или оставить распущенными - когда неслышно подошёл князь, встал позади меня, мягко обнял и положил свой подбородок мне на плечо. Я взялась обеими руками за его тёплые ручищи, и мы замерли, глядя друг на друга в зеркале.
Там, в непостижимом Зазеркалье стояли и смотрели на нас двое: тоненькая девушка со свежим макияжем на лице и высокий парень, уютно устроившийся на её плече. Такие красивые и влюблённые... Это правда мы? Только правду ли видим мы? Может, у Зазеркалья своя какая-то правда? - Как ты думаешь - заколоть волосы или оставить распущенными? - тихо спрашиваю я у зазеркального тебя. - Распущенными, - говоришь зазеркальный ты и целуешь меня настоящую. - Я люблю распущенных девушек. И мы опять смотрим на своё отражение. - Знаешь, о чём я сейчас подумал? Я качаю головой. Я никогда понятия не имею, о чём ты думаешь. Я бы очень хотела знать, что там у тебя в голове - за этой милотой голубых глаз, за соблазнительностью слегка ассиметричных губ, за этим упрямым загорелым лбом - за всем этим Зазеркальем, куда мне не удаётся попасть. Но я не знаю... - Я подумал: какое счастье, что мы встретились... - Мне кажется, каждая встреча важна, - тихо говорю я. - Вот сейчас ты встретишься со своей когда-то любимой женщиной. Разве это не важно? - Важно, конечно, - говоришь ты, - но это ушедшая жизнь. С ней больше нет проблем. Проблемы - это настоящее. - У тебя со мной разве проблемы? - изумлённо спрашиваю я. - Конечно. - Конечно? И ты так спокойно говоришь? - А что я должен делать? Рыдать, вешаться? Иногда, кстати, хочется, повеситься, да...
Вот это новости Зазеркалья! Я во все глаза смотрю на тебя, но твоё отражение и не думает шутить. - И какие со мной у тебя проблемы? - спрашиваю я растерянно. - Ну, какие... - ты продолжаешь меня обнимать и тихонько раскачивать, так что я чувствую себя, словно в колыбели. - Я часто не знаю, чего ты хочешь. Что ты сделаешь в следующую минуту. Я не знаю, что тебе понравится, что нет. Не знаю, уйдёшь ты или останешься после какого-то моего слова. Не знаю, обнимешь или стукнешь подушкой... С тобой, как на пороховой бочке.
Ну, вот почему такой важный разговор затеян только сейчас? Не на второй день моего приезда, не вчера. А только сейчас, в эти считанные минуты до прихода посторонних людей. - Значит, вот так всё? Тогда почему же ты решил, что с тобой должна быть именно я? - Просто понял. Почувствовал. Я тебе рассказывал сто раз. - А если ты ошибся? Сделал не тот выбор? - А я похож на человека, который не может сделать выбор? Я молчу. И наше Зазеркалье молчит. - А я? Я похожа на человека, который не может сделать выбор? - тихо спрашиваю я. - Похожа, - ты вздыхаешь. - Поэтому я и боюсь тебя потерять, - говоришь ты настоящий у меня над ухом, а зазеркальный закрывает глаза...
Ну, и, конечно, мы забыли - и настоящие, и зазеркальные - что ждём гостей. Звонок в дверь прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула. Не выпуская меня из объятий, князь подвёл меня к двери и повернул ручку.
Дверь распахнулась – и… я увидела перед своими глазами торт. Большой и, судя по фирменной коробке, московский. На фоне серебристого меха его держала за верёвочки рука в кожаной перчатке, подняв на уровень головы, и всё это - коробка, мех и перчатка оживлённо двинулось на нас.
- Рermettez moi d'entrer! – весело зазвучало из-за торта. - May I come in!
Мы отступили – и я не смогла удержаться от соблазна - оглянулась назад, в Зазеркалье - посмотреть: где там истинные мы? Но зеркало уже непроницаемо молчало, отражая лишь узор на обоях...
А Зазеркальем теперь стала входная дверь, и в неё вслед за Норой - из какой-то другой непостижимой жизни, где меня нет и не было - входила к нам стройная, статная женщина в длинном пальто и накинутом поверх пёстром шарфе. И я тихо отшагнула, уступая ей место рядом с князем.
Всё изменилось мгновенно. В прихожей стало тесно, шумно, в руках у меня каким-то образом оказался торт, и я, дежурно улыбаясь, смотрела, как князь и вошедшая дама тепло целуют друг друга и улыбаются друг другу... Перед глазами моими мелькнул в суете всего лишь край её щеки, но у меня вдруг сжалось сердце. Я увидела, как особенно они выглядят среди нас, как особенно стоят рядом - словно две половинки одного целого. Про таких людей говорят: красивая пара. Они действительно под стать друг другу...
Князь между тем помогал раздеваться, он сразу оказался ввергнут в весёлое женское чириканье, какое бывает между давно знакомыми людьми, а я стояла в стороне, вдруг потеряв своё месте в этом доме. И было мне даже неловко, как бывает неловко, когда смотришь на чьи-то близкие отношения и понимаешь, что без тебя тут прекрасно обойдутся.
Чёрное пальто с серебряными пуговицами повисло на нашей вешалке, женщина повернулась ко мне, и у меня даже дух захватило от красоты точёного лица и почему-то на миг показалось, что я стою на узкой доске над пропастью. - А это моя пани, - словно прочитав мои чувства, объявил князь, быстро привлёк к себе, обнял и чмокнул в висок. И я передохнула, словно перешла по доске над пропастью. - Пани - это Вероника Вейзен. Вероника - это пани Эсмеральда, - дурашливо представил нас князь.
Она улыбнулась. Я улыбнулась. Я знала, что умею выглядеть вполне мило и непринуждённо. Вот только чего мне это стоит... - Ну, пошли, девчонки! - весело скомандовал князь и, словно стаю птиц, собрал всех взмахами своих рук. - Пошли есть борщ. Вы с дороги, вам нужно усиленное питание.
В кухне суета усилилась. Князь кинулся дорезать хлеб, я нырнула в шкаф за тарелками, Нора принялась сновать вокруг стола, и всех нас вдруг обдало роскошным съестным запахом - это она открыла кастрюлю посмотреть, что там такое. - Вау! Вики, ты должна это попробовать! - воскликнула она с чувством. - Дас ист фантастиш! Она была чрезмерно оживлённой, и я вспомнила, что ещё в прихожей мне почудился от неё запах алкоголя, но я не особенно обратила внимания, замирая над своей пропастью.
- Спасибо, я не буду, - с улыбкой отказалась Вероника, скромно сев в уголке и скромно сложив руки.
Я почему-то аккуратно не смотрела в этот уголок, но всё равно видела её - подчёркнуто прямую спину, изящество позы, простой мягкий джемпер спокойного цвета... - Как это не буду? - возмутился князь. - Комсомол сказал «Надо»! - Нет-нет, я не ем борщ... у меня диета. Если можно, кофе, - сказала она извиняющимся тоном. - А я буду! - провозгласила Нора громко, водружая на стол бутылку коньяка. - У меня нет диеты, мне всё можно. Вики, зря отказываешься, он делает непревзойдённые борщи.
Она так и не села и кружила по кухне с сигаретой в руке, приоткрывала дверцы шкафов, заглянула в холодильник, обнаружила недопитый коньяк и вытащила его тоже. - Норхен, тебе наливать? - спросил князь, глядя почему-то на Веронику. - Подожди! Мне нужно в дамскую комнату, - объявила Нора и вдруг подхватила меня под руку и повлекла за собой. - Здесь есть дамская комната? - журчала она. - Мы сейчас придём, не забывайте нас!
Она ловко вывела меня из кухни и прикрыла за собой дверь. Довольно бесцеремонно притащила в зал и посадила на диван. Села сама рядом, спокойно затянулась, спокойно выдохнула дым в потолок, посмотрела, как он поднимается. - Ничего, что я тебя умыкнула? Пусть они хоть пять минут побудут одни. Посмотрят друг на друга. Ты не волнуйся, она по делу приехала. Я кивнула. Мне самой, похоже было нужно время, чтобы прийти в себя. - Я тебе хотела сказать одну безжалостную вещь, - продолжила Нора, по-прежнему глядя на дым. - То, что ты сейчас видишь, с чем обнимаешься, целуешься и спишь в одной постели - это в большой степени её заслуга. Ему повезло с женщиной: в шестнадцать лет он попал в очень хорошие руки. - И что? - спросила я, помолчав. - Просто, чтобы ты знала, что там за отношения. И не делала резких движений. Тебе же с этим жить. - Мне с этим жить? - Ну ты глаза-то удивлённые не делай, - промолвила Нора лениво. - Что же, я не вижу, куда у вас может зайти. Она протянула руку и взяла меня за кисть. Рука у неё была худая и тонкая, а ладонь прохладная, словно неживая. - Не бросай Славку, а? - Она посмотрела на меня как-то снизу, и глаза у неё были просительные и голос почти умоляющий. - Пожалуйста. Куда бы его ни занесло. - А его куда-то должно занести? - спросила я сдержанно. - Да куда угодно молодого красавчика может занести. Если он согласится работать у неё, в Москве начнутся соблазны. Но в Москве ведь будешь ты? Ведь так? Она всё смотрела на меня, всё держала меня за руку и мне вдруг стало это невыносимым. Я поднялась, чтобы как-то освободиться от её руки и от её власти, и встала напротив. - Ты зачем бусы забрала? - спросила я в лоб. Она даже не удивилась. - А зачем они вам? - ответила она вопросом. - Ему не нужны, тебе это ни о чём не говорит. А мне - память. О том времени, когда... - она помолчала. - Когда я мечтала быть хорошим человеком. Она смотрела на меня спокойно, и мне вдруг стало неловко за свой прямой вопрос. - А портрет? - спросила я уже неуверенно. - Портрет? - она повела глазами и я поняла, что она увидела своё фото на шкафу. - Нашли... - она усмехнулась. - Зачем? - Случайно, - сказала я. - Искали одну вещь в шкафу. Странно это. - Странно? - Она воззрилась на меня. - Ты женщина или нет? Ты в спальне со своим парнем, а на тебя с полки смотрит посторонняя девушка. Это нормально? Я удивлённо молчала, а она продолжала неожиданно жёстко: - Запомни на всю жизнь. Если ты человеком дорожишь, никак чужих глаз в спальне не должно быть. Ни портретов, ни фотографий. Ни мамы, ни папы римского. - Предрассудки, - бросила я небрежно. - Конечно, - согласилась она спокойно. - Поэтому и работает. Я молча смотрела на неё, не зная, как реагировать. А она встала и обняла меня с улыбкой. - Глупая ты. Но хорошая. Но глупая. Пошли борщ есть.
Я шла по коридору вслед за Норой в настолько раздрызганных чувствах, что готова была застать за дверью поцелуи и объятия - и не удивиться. Но всё было спокойно на нашей с князем кухоньке. Никто не бесчинствовал в любовной горячке, пользуясь нашим отсутствием, всё было пристойно, витали прекрасные кофейные запахи, торт был открыт и нарезан на аккуратные порции. «Киевский», с ума сойти... Кажется, в последний раз я ела его в школе, на выпускном в восьмом классе...
Вероника всё так же сидела в своём уголке, только в её руках была чашечка кофе, а князь и вовсе стоял возле окна, скрестив руки на груди и задумчиво глядя под ноги. И я вдруг поймала себя на странной радости, не увидев в его руке кофе. Кофе - это что-то, что их объединило бы сейчас в одно целое.
Да. Есть объединяющие вещи. Всякие. Иногда пустяки, иногда важное. Стол может объединить двух людей. Цвет может объединить двух людей. Постель. Чашечка кофе может объединить. Особенно, если чашечки парные. А тут не было ничего. Два человека по разные стороны жизни. И очень хорошо. Я покусала губы. Мелко. Мелко и пошло. Откуда это во мне, я же всегда это презирала в других. Неужели за десять дней я стала такой мелкой собственницей? Что со мной? Я так и буду ловить моменты их связи и радоваться, если их нет? Так же невозможно жить!..
Я налила себе кофе и, страшно недовольная собой, уселась за стол. Нора спокойно нагребла себе борща и устроилась с тарелкой поближе к князю, успев перемигнуться с ним. Видно невооружённым глазом, что у них хорошая дружба. Они легко понимают друг друга. И мне это нравилось. И тут я не чувствовала тревоги.
Тревога была через стол, в уголке, куда я боялась взглянуть.
- Ника? У тебя тоже много имён?
Я не сразу поняла, что это вопрос мне. Медленно подняла глаза. Она невероятно хороша собой. Глубокие тёмно-карие глаза. Потрясающе красивые губы, похожие на лепестки цветов. Темень волос. Ни одной неверной линии. Таких красавиц описывают в восточных сказах. О, газель моя, фея, ты в сердце моём, пусть зурна о твоей красоте говорит... ты зажгла моё сердце горячим огнём...*
- Я так спрашиваю, потому что нас с тобой зовут одинаково, - продолжает Вероника. - У меня почему-то много разных имён. У тебя тоже? Она улыбается мне через стол. - Да, пожалуй, - соглашаюсь я. - У меня тоже много имён. И я совершенно не против.
Она ставит чашку, кладёт рядом сцепленные кисти рук. Опускает густые ресницы, поднимает. Я неприметно вздыхаю. Таких красавиц нельзя пускать в общество обыкновенных девушек. Может быть, она об этом знает. Поэтому и стремится сидеть незаметно в уголке, никак не проявляя себя. Кофе в её чашке едва отпит. Зато Нора ловко управилась с борщом и протянула мне пустую тарелку, глазами прося добавки.
Я поднимаюсь, иду к плите. Совсем рядом со мной прямая спина Вероники, её изящно сложенные ноги с прикрытыми коленями. Я наливаю борщ и вижу её боковым зрением: она очень скромно одета. Простая тёмная юбка, простой серенько-бежевый свитер с широким воротом. Больше ничего. Ни серёг, ни колец, ни даже цепочки на шее, хотя женщинам такого типа как раз идут меленькие изящные цепочки. И ни капли косметики. Даже ногти не накрашены, хотя и аккуратно ухожены. Они сейчас антиподы с Норой, затянутой в немыслимые лиловые штаны с медными пуговицами по бёдрам. Нора в этих штанах и полосатом балахоне рядом с ней, словно бабочка-махаон рядом с неприметным ночным мотыльком. Вот у Норы сегодня всего на десятерых - и синие тени до бровей, и красные ногти, и броские кольца на пальцах. Она сегодня совершенно не та, которую я увидела впервые. Она, наверное, умеет бывать разной. Но она опять нравится мне. - Крутой борщ! - хвалит она с чувством. - Ценный. Девчонки, киньте тортика! Вероника аккуратно кладёт на блюдечко торт. У неё аристократические руки с длинными, тонкими в конце пальцами. Мне кажется, что я вовсе не смотрю на неё - но почему-то всё время вижу - вижу, вижу во всех подробностях...
- Я хотела тебе сказать важное. И я делаю усилие и смотрю ей в глаза. И сразу проваливаюсь в бездонное. В моём детстве в бабушкиной деревне было такое озеро. Оно и называлось "Бездонка". Среди торфяных болот вдруг - провал чёрной бездной. Топкие берега, обросшие коричневым мхом. И сама вода коричневая и на ощупь тёплая и мягкая. И никто не знает, где дно - потому что его никто не достигал. Чтобы пройти к озеру, нужно знать тропку. Если не знаешь - утонешь в болоте. К этим глазам тоже нужно знать тропу. Князь знал эту тропку, а я не знаю, я тону в этих глазах, мне страшно, как страшно бывало в детстве смотреть в коричневую жуть озера, в которой ничего не отражалось... И эти цветы её губ, они мне тоже знакомы с детства, я же знаю их. Бабушка звала их мальвочками, они каждый год цвели вокруг старой яблони, высокие и стройные розовые цветы... Высокие и стройные розовые цветы...
- Нужно, чтобы ты знала подробности, - говорит она серьёзно и дружелюбно. - В Москве сейчас начинается набор на большое сценическое шоу. Я - один из руководителей этого проекта. И я предлагаю Вячеславу...
Ну, нет же, хватит сходить с ума! Надо выслушать, что она говорит. Это же, действительно, важно!.. А она даже ни разу не взглянула на князя, она вообще замечательно держится - спокойно, правильно, уверенно. Я тоже должна быть такой. И я невольно выпрямляю спину. - Я предлагаю Вячеславу участие. Это интересный, перспективный проект. Можно получить серьёзные возможности на будущее. Желательно принять решение в ближайшее время, пока у нас проходят кастинги. Я уже говорила - это редкая удача. В общем... - она сделала паузу и улыбнулась мне. - В общем, помоги нам уговорить его.
И она по-прежнему не смотрит на князя. Смотрит на меня. Словно я тут главное решающее лицо. А я вот сейчас возьму и посмотрю на него. Вот сейчас это важно - связать нас взглядами. И я оглядываюсь к окну.
Он смотрит на меня со своим любимым уморительным выражением - исподлобья и изломив бровь. Когда у него такая рожа, не хочется думать ни о чём серьёзном. И мне вдруг становится легко. Я знаю этот взгляд, помню с лета - он так смотрел на меня, когда хотел развеселить. Конечно же, он со мной. И я, словно паутину, сметаю с себя страх.
- Она сама хочет в проект, - подаёт вдруг голос князь, и все мы облегчённо смеёмся. И я чувствую, как возвращается ко мне весёлая уверенность. Я здесь хозяйка. Гости уйдут - а я останусь. В этом доме. С ним. - Через месяц начнутся репетиции, - говорит Вероника. - Понадобится не меньше полугода работы. - А когда будет премьера? - спрашиваю я. Мне, действительно, интересно. - Ориентировочно запланировано к началу сезона, на сентябрь. - Это будет мюзикл? - я прямо поздравляю себя с этим непринуждённым тоном, и голос не дрожит, звучит естественно, просто и тоже дружелюбно. Я молодец. - Скорее, шоу-балет. Но с вокальными фрагментами и мелодекламацией. - Интересно, - говорю я. - А, в самом деле, ты не хотела бы попробовать? - спрашивает вдруг Вероника. - Не хочешь рискнуть? Ты танцуешь? Поёшь, может быть? Я качаю головой. Вот сейчас я даже жалею, что не обладаю никакими способностями. Это было бы здорово - быть вместе на одной сцене. Я неуверенно пожимаю плечами. - Ну, я танцевала в школе, как все девчонки. Мы ходили на бальные танцы, на народные танцы, но... И пела я немного... но у меня нет голоса. Вернее, как говорит папа, у меня домашний голос. - А ты попробуй, - предлагает Вероника. - Это же не опера, здесь совсем не нужны какие-то уникальные способности. У тебя хорошие внешние данные. Тебе нужно посмотреть на всё это. Вдруг у тебя получится? Когда ты будешь в Москве? Приходи на кастинг или на репетицию. Хотя бы просто посмотреть. Ты ведь уже скоро будешь в Москве? Она смотрит настойчиво. И я уже понимаю, что эти бездонные глаза могут быть решительными и требовательными. И лёгкая жуть берёт меня изнутри холодной лапой. - Спасибо, - говорю я. - Да, это интересно. Правда, у меня будет поначалу много работы на новом месте. Но... если это можно... конечно, мне будет интересно. - Разумеется, можно. Приходите вместе с Норой, - кивает Вероника. - Кстати, я её тоже зову, она прекрасно танцует. Приходите вместе. Мы сейчас пока базируемся в ДК - она называет известный московский Дворец культуры. - Приходи с подружками. Приводи каких-то заинтересованных знакомых. Я оставлю визитки. Созвонитесь со мной, хорошо?
Она не говорит: "Приходите со Славой", - вдруг думаю я. Она сразу отделила его от меня. Для неё он был какой-то отдельной судьбой, сам по себе, или даже с ней. А я - с Норой, с подружками, но не с ним...
Внезапно князь отделяется от подоконника, вдруг поднимает со стула, садится сам и усаживает меня на колени. - Она придёт-придёт, я её приведу с собой, - обещает он, обнимая меня. И тёплая счастливая волна обдаёт моё сердце. Он со мной. И больше ни с кем. Мне хочется обнять его за шею, повиснуть на нём в щенячьем счастье. Но я просто улыбаюсь. И мне немного неловко, что из всех троих меня обнимают одну.
И девушки словно чувствуют, что мы уже скучаем друг по другу. Начинают смотреть на часы, прощально улыбаться, допивать почти на ходу кофе...
Не расцепляясь, мы с князем выходим провожать гостей. Лёгкая суматоха одевания, обувания, прощальные улыбки, вежливые слова - и мы с князем остаёмся одни.
Хотя нет, не совсем одни. На подзеркальнике - несколько толстеньких картоночек, чёрных, с красивым золотым обрезом и маленькой фигуркой танцовщицы в уголке.
Я осторожно беру их в руки и читаю: Вейзен Вероника. Хореограф. Лос-Анджелес, Лас-Вегас, Буэнос-Айрес. Названия легендарных городов брызжут неоном рекламы, ослепляют цветными сполохами, кивают гигантскими перьями, хвостами и шлейфами... И я смотрю на это невидящими глазами - словно в бездонное озеро, которое ничего не отражает. "Лаватера" - внезапно вспоминаю я. Вот как называется этот цветок, бабушкина "мальвочка", на которую похожи её губы. Это лаватера. Высокие и стройные розовые цветы. Цветы из моего сна...
Глава 17. Фильм о самих себе
...Розовые цветы на фоне голубого неба. Белый пух в воздухе. Ты сидишь рядом, примяв нагретую солнцем синеватую траву. Солнце заливает светом нашу поляну, золотит твою кожу в распахнутом вороте. Никого вокруг. Ты, я, небо, цветы... Я утыкаюсь в твоё плечо и украдкой вытираю слёзы. - Что теперь будет? Не хочу, не хочу… - шепчу я. – Зачем мы всё затеяли, от него одни несчастья, от этого кольца… Ты долго молчишь. Я вижу, как тебе тяжело. - Ясень… Ты вздыхаешь. - Я не знаю, что можно сделать, – говоришь ты наконец. - После обряда мы не можем здесь оставаться. Мы всё равно исчезнем, нас всё равно не будет. По сути, нас уже здесь нет. - А кто был третий? Там было три маски, был третий, маленький… - Не знаю. Может быть, наш ребёнок? - Наш?! Наш с тобой?.. Слёзы опять бегут по моему лицу. Ты молчишь. - Ну, почему? За что? И всё из-за этого кольца. Чтоб оно пропало! Это я виновата… - Это я виноват. Нельзя было мне тебе его давать… - Это я виновата! Забери. Зачем оно теперь… Я достаю из-за выреза корсажа тяжёлое кольцо и протягиваю, не глядя, почти отвернувшись. - У нас есть право взять одного человека, - говоришь ты, беря кольцо с моей ладони. Я знаю это. У тех, кто уходит, есть право позвать с собой кого-то одного из близких, если этот один захочет уйти. Это акт милосердия. Слёзы опять бегут по моим щекам. Как же было всё хорошо… Была весна, цветы набирали бутоны, мы шли, обнявшись, через месяц мы должны были стать парой… - Что теперь будет, - плачу я. - А если будет ещё хуже? Совсем плохо? - Я тоже не знаю, что будет. Будет другая жизнь. Но мы с тобой будем вместе. - Но здесь, здесь, – я обвожу рукой вокруг, – я же умру для всех… Как же так? Папа, мама? Братья? Ты молчишь. - А Сауле? Она пойдёт с тобой? - спрашиваю я, вытирая слёзы белой вышитой юбкой. - Если она захочет, я не буду ей мешать. Ты медленно встаёшь с земли, стоишь против солнца, свет нимбом стоит над твоей русой головой – словно у молодого бога. Кольцо на твоей руке вдруг вспыхивает, поймав солнечный луч. Мне становится больно глазам, я зажмуриваюсь - Я буду ждать до завтра, - говоришь ты. – Ты можешь думать до завтра...
* * * - Ты можешь опять побить меня в подъезде, но в Севастополь мы опять не едем!
Я вздрогнула и открыла глаза. Князь стоял надо мной, держа за хвостик красивое яблоко. Сон вильнул последней картинкой и спрятался, оставив чувство тревоги. А яблоко было такое красиво и так пахло детством… - Крымское! А-ах! – закричала я, мгновенно прощаясь с тревожным сном и вываливаясь в счастливое настоящее. - Где ты его взял? – растроганно пробормотала я, хватая яблоко, нюхая и грея его в руках. - Не его, а их, - сказал князь, смеясь. – Их много, это один представитель. Самый красивый. - Много крымских яблок? Да ты что? Они же сейчас, наверное, дорогущие? - У нас же праздник сегодня. Забыла? - Старый Новый Год! – воскликнула я. - Наш с тобой, - он улыбался. – Персональный. Встретим его вдвоём – чтобы весь год был счастливым. Ты хотела ёлку, как в детстве. Конфеты, мандарины и крымские яблоки. К твоему приезду я нарядил мандаринами. Теперь можно яблоками нарядить. То, что осталось от ёлки… - Там ещё много осталось! – азартно заверила я. – Правда, конфеты все съели. - Я ещё купил. - Ах, князь!... Я бросаюсь на шею – и я опять счастливая. Меня с яблоком в руке выносят из постели и торжественно тащат на шее по коридору. Ах, вот они, на столе, я сую нос в газетный пакет и нюхаю, нюхаю, а потом разворачиваю пакет, раскатываю яблоки на столе и опять нюхаю… - Детством пахнут... Ой, такая счастливая! – самозабвенно верещу я. - А почему их сейчас не продают? Их моя мама помнит. И я немножко застала. А потом они пропали… - Знаменитый Кандиль синап, - торжественно провозглашает князь. - Как-как? – таращу я глаза. - Так они называются. Они и сейчас есть в частных садах. У нашей бабушки не было, а вот у соседки была такая яблоня, и мы с Норой через забор лазали. Дело чести – наворовать яблок… - Кандиль синап… - заворожённо повторяю я. – Мои мечты сбываются. Так, а почему мы не едем в Севастополь? – спохватываюсь я. - Добежал до нашей Люськи, она сказала, что сегодня музей закрыт. - А завтра? - А завтра мы узнаем об этом завтра. - Это какое-то наваждение, - я всплеснула руками. - В чём дело? Судьба никак не пускает меня в Севастополь. - Зато она, наконец, пустила вчера тебя в ресторан, - напоминает князь с многозначительным видом. - Ой, слушай, вот ужас-то... - спохватываюсь я во второй раз. - Ты меня напоил… Мне же нельзя столько пить. Я помню, мы шли домой мимо кустов, и я всё время на них хохотала, как дурочка. А в ресторане - я хоть прилично себя вела? - Ну как тебе сказать? - закатывает глаза вредный князь. – Ну, ты немного потанцевала на столах в одном нижнем белье, разбила пару зеркал и подралась с официантом. - Морда! Ах, ты, морда! – кричу я, хватаю со стены полотенце и молочу им, куда попало, князь отбивается, хохоча. - Почему эти женщины всегда бьют меня всякими подручными средствами?! – орёт он на всю квартиру, а потом ловит меня, заматывает в полотенце и нежно целует… Губы его теплы, и я сразу слабею и обо всём забываю. - Ой, пусти… нет… уйди… С трудом выворачиваюсь из его пленительных рук, я знаю, чем кончаются все эти невинные поцелуи, а сейчас я что-то важное хотела спросить у князя – и вот, пожалуйста, всё забыла… Вот что это такое в нём, что можно всё на свете забыть? В чём его магия? В горячей его крови, может? Он всегда такой тёплый, и, кажется, никогда не мёрзнет… - Уйди от меня, ну пожалуйста, уходи! – усиленно гоню я. - Вон, туда, к двери иди! И не приближайся! Я хотела у себя серьёзное спросить… И нечего тут покатываться… А он именно покатывается, отходя к дверям, и невозможно в этот момент быть серьёзным. - Всё, молчу, - он выпрямляется, и делает строгое лицо. - Я просто очень люблю, как у тебя от поцелуев кружится голова… Ну, что там за важные дела? -Ты очень несерьёзное существо. Мы даже не поговорили о главном. А хотели всё в ресторане обсудить… Я ставлю чайник на огонь и сажусь за стол.
- Это я-то несерьёзное существо? – он подходит, ставит яблоко мне на голову и прицеливается в него пальцем. - А кого весь вечер приглашали танцевать всякие хмыри?
Это правда. Меня, действительно, то и дело приглашали, очевидно, Милкина кофточка с янтарными бусами произвела на посетителей ресторана неизгладимое впечатление. Хитрый князь привёл меня в тот самый ресторан, перед которым мы летом танцевали своё незабываемое танго. Конечно, я не узнала ни место, ни здание, и ему пришлось потоптаться со мной возле входа, показывая, откуда неслась музыка, где мы стояли и на каком месте целовались, пока нас не застукал его батя.
Князь заряжает кофеварку и усаживается напротив с невозмутимым видом. - Хорошо, давай говорить о главном. Ты точно хочешь, чтобы я был в Москве? - Конечно. Очень хочу! – я опять вскакиваю с места. - Очень! Это… это же невероятное везение для нас обоих! - Хорошо, - спокойно говорит князь. – Тогда я соглашаюсь. - И всё? – я растерянно смотрю на него. - А как должно быть? Пушечные выстрелы? Ядерные взрывы? - Просто ты так легко согласился… - Ну, ты же этого хочешь! - Ну, это же не я буду танцевать... - А ты бы хотела танцевать? - Я?.. Я замолкаю. Я не умею так относиться к серьёзным вещам. Я стараюсь взвешивать и обдумывать. Меня приучил к этому Вадим. Он всегда ругал меня за скороспелость, приучал к методичности, воспитывал разумность. А теперь у меня всё наоборот, я словно откатываюсь назад, ну, и дела… - Подожди… Надо же всё обсудить, взвесить. А ты решил без всяких рассуждений. - Я примерно представляю, что меня ждёт, - сказал князь, наливая себе и мне кофе. - И что же тебя ждёт? - Работа до упаду, нагрузки, погонялки. Я буду сильно занят и будут женат на своей партнёрше. - Что?! – я смотрю на него во все глаза. - Фигурально, – кивает князь и отхлёбывает кофе. – Нам придётся много времени бывать вместе. Это же бесконечные репетиции. Ты вспомни, как мы танцевали на берегу. Партнёрша – это очень сильная связь. В чём-то уникальная. - Это обязательно? – помолчав, спрашиваю я. - А иначе номер не получится. Будет пустым, бесчувственным. А ради чего тогда всё затевать? - Но в кино, в театре… - с сомнением говорю я. - Есть же случаи, когда актёры даже неприязнь испытывают, а всё равно играют. - Сцены можно сыграть. Особенно одни диалоги, без прикосновений. В танце не получится. В танце надо проникаться чувством. Тем более в танго. Я не знаю, какие танцы там будут, но за танго могу поручиться. - Ну, не ко всем партнёрам же можно проникаться чувством... - Не ко всем. Поэтому так важен подбор пар. Для хорошего уровня, не для самодеятельности. А насколько я понимаю, там будет очень высокий уровень. Я просто знаю Веронику. Она сама работает на пределе и будет от всех то же требовать. Она железная леди.
Я сижу молча. Вдруг всё мне представилось в новом свете. А он, действительно, всё очень хорошо представляет, зря я на него наезжала. Вовсе он и не легкомысленный… Легкомысленная опять я…
Я вздыхаю, и князь немедленно замечает перемены в моём настроении. - Ты не горюй, у нас ещё сутки на подумать, - успокаивает он. – Ты можешь думать до завтра. А ты как себя чувствуешь? Выздоровела? Выспалась? - Да, да! - я усиленно киваю. - Только мне опять снились розовые цветы. - Ну-ка, расскажи, - просит князь, подсаживаясь ко мне. Мне и самой интересно вспомнить. Это же была моя идея – подождать новых снов. - Это был другой мир, не Земля, - начинаю я неуверенно. - И в нём фигурировал какой-то выход из него, вроде портала. Портал можно было открывать при помощи кольца. Но нельзя было нарушать… правила. Правила пользования.
Я задумалась. Пересказывать сны и не наврать - чрезвычайно сложно. Тебе кажется, что снился длинный и понятный сон, а когда начинаешь пересказывать, выясняется, что половину тебе не показали. Или ты забыл. Или придумал. И вот этот мой сон: всё в нём было вот так, или я всё придумала? - В общем, мы играли с этим кольцом - и портал не закрылся, - говорю я, решив не вдаваться в подробности. - А это очень плохо было для нас. В прошлом сне проводили обряд: разбили слепки, маски белые гипсовые – такое своеобразное жертвоприношение. Но портал всё равно не закрылся. В таких случаях принимаются крайние меры – в портал уходят нарушители. То есть, мы… - И мы ушли в портал? – сочувственно спросил он. - Не знаю, - я запнулась. - Сон кончился… Но мне было страшно, я там плакала. Наш ребёнок тоже не должен был родиться, - совсем уже упавшим голосом закончила я. - О, господи… бедная моя… иди ко мне… Он затаскивает меня к себе на колени и обнимает. - Не бойся, - шепчет он. - Не плачь… у нас с тобой родятся дети… я тебе обещаю…
Я замираю. Я всегда замираю, когда он вот так шутит о самом важном. У порядочных людей предложение руки и сердца делается торжественно и выглядит жутко неловко. Дорогие Владимир Иванович и Татьяна Дмитриевна, позвольте попросить у вас руки вашей дочери… Напыщенно, архаично, старомодно, но зато всё ясно. А у князя, наоборот, весело и ловко. Но совершенно, совершено несерьёзно. Поэтому я всегда чувствую себя по-дурацки. Вот сейчас - он шутит? Утешает? Валяет дурака? - У нас с тобой обязательно родятся дети… - шепчет он мне на ухо. - Я позабочусь об этом... Нет, в каких-то случаях его можно только прибить. Но я только безнадёжно вздыхаю. - Белка ты моя Белка… - ему хоть бы что, он тихо меня баюкает. - Это же просто сон. Да ещё ты его допридумала… - Вот и нет, - пытаюсь я спорить. - Кольцо было именно то самое, что мне тогда примерещилось у тебя на руке. И ещё… там была какая-то знатная дама... - Какие дамы… - веселится князь. - Какие драмы… Так чьё кольцо-то было? Моё или твоё? - Вот именно, что кольцо было не наше, оно было… от богов. Оно вообще было могучим. Мы были как бы его недостойны. И оно было то самое. Точно! Я его даже нарисовать могу. - Потом нарисуешь. Успокойся. Я тебе скажу твоими словами: ты это кольцо где-то видела, оно на тебя произвело впечатление, и теперь оно у тебя в подсознании всплывает и снится. - Да, наверное, - послушно говорю я. Я знаю. Всё, что нам снится, сидит у нас в подсознании. Всё так. И не нужно гадать о том, кто такая была эта красивая и знатная Сауле. Это и так понятно. Я её не видела во сне, но знала, что она красавица. Всё понятно, кто есть кто… Только одно непонятно: кто же пошёл с тобой, мой князь? Кто ушёл с тобой в другой мир?.. А кто пойдёт с тобой здесь, наяву?.. И я кладу голову тебе на плечо и слушаю твоё дыхание.
* * *
Мы всё сделали очень здорово. Дорядили ёлку, усыпая пол дождём осыпающихся иголок. Приготовили красивый ужин. Достали вино. Князь отодвинул в сторону стол, мы расстелили на полу скатерть, накидали подушек, а мне ещё дали и одеяло, чтобы уж совсем ничего и никуда не поддувало. Я чувствовала тихое счастье. Меня любили, обо мне заботились. Вытертые мною до блеска бокалы благородно поблёскивали в темноте, когда мы в одиннадцать часов уселись на пол провожать старый год.
Мы решили, как и положено, вспомнить прошедшее. Но только наше. А наш с князем персональный прошедший год – это семь июльских дней. Всё. Всего семь дней - но как же ярко могут выглядеть они, и сколько же всего в них, оказывается, уместилось… Мы перебивали друг друга, горя глазами: - А помнишь, как мы рисовали родословную на камнях? Я тогда подумал: какая она умная!.. - А я тогда подумала: он всё врёт, сейчас я его выведу на чистую воду! - А как ты меня этой гадостью напоила? – помирал со смеху князь. - Я чуть не умер. Смотрю на тебя и думаю: ну всё, держись, вот теперь точно поцелую в подъезде… - А помнишь, как ты спросил: вы любите славу? И я так удивилась… - А ты ничего тогда не заметила в этом вопросе? - Нет, а что? - И сейчас не замечаешь? Ну, подумай. Как меня зовут? - Ой, да! Да!!! Ты что, нарочно так спросил? - Нет. Я только потом сообразил, как это выглядело и сам удивился.... А помнишь, как ты в горах испугалась омелы? Кричала: ой, что это? Кто это?! - Ой, да я и сейчас её боюсь… А я помню, как мы шли по набережной, я была в твоей шляпе – и все нас смотрели. А когда мы потом танцевали на берегу, я впервые подумала о тебе серьёзно… - А что ты подумала? - Я подумала: какой-то мальчик, моложе меня на целых полгода, – и знает больше меня, и умеет танцевать лучше меня, и так уверенно держится… Я даже стала робеть и слушаться тебя. Ты так много знал о танго… - А помнишь, как нас застукал батя? - Ой, ужас! Я просто не знала, куда деваться. А ты стоял, как будто ничего особенного не случилось… - А помнишь столовую? Розовый кисель? А как мы бегали и целовались возле каждого фонаря… - Слушай, правда, сколько всего было! Прямо на целый роман! - Представь, если его кто-то написал бы. Интересно было бы почитать… - Нет, фильм! Фильм! – закричала я с восторгом. – Про нас с тобой! Я уже выпила целый бокал шампанского, в голове у меня весело зашумело, и море мне было по колено. – Точно, надо такой фильм снимать! – воодушевилась я. – Вот интересно – какие мы бы там получились? Ой, а красиво было бы, море, горы, корабли… А ты бы хотел сняться в кино? - Честно говоря, не думал, - сказал князь. - А ты, конечно, хотела бы. - Я бы снялась в роли самой себя! – азартно объявила я. – И ещё я была бы режиссёром. Я бы знаешь, с чего начала? Сняла бы стойку с соками, и там среди них – этот кумыс. Он же отличается – все соки цветные, вишнёвые, жёлтые, янтарные, такие красивые – и вдруг этот белёсый какой-то – и стаканы, стаканы… все их обратно возвращают, возвращают почти полными – и надпись на весь экран: «Эликсир жизни»… Я бы так и назвала кино. А ты? А ты бы с чего начал? - Я бы какую-нибудь драчку снял для начала, - сказал князь. – Под титры. «Эликсир жизни» - мне нравится, кстати. - Драка в темноте! – воскликнула я. – О, пусть будет драка на дискотеке! Ритмы громыхают на весь город, все с ума сходят, танцуют, цветомузыка бесится, и вот во вспышках стробоскопов стоп-кадры – драка! Р-раз – стоп. Р-раз - стоп! Кому в зубы, кому под дых - и во весь экран – «Эликсир жизни»… Представляешь? Здорово? А потом титры кончаются – день, море шумит, и моя стойка с соками, и продавщица кричит на весь бар пронзительным голосом: за коктейлем не стоять!.. И тут камера отъезжает, отъезжает – и я в очереди. В своём синем сарафане, никому не нужная… Ой, а Милка тоже бы сама себя сыграла! Она такая актриса! - Минуточку, - прервал мой поток князь, становясь вдруг серьёзным. – Как директор киностудии я останавливаю съёмочный процесс, создателям фильма нужно встретить Новый год.
Он постучал по циферблату своих часов. И я сразу замолчала, глядя на него во все глаза. Он за руку поднял меня с пола. И хотя мы заранее договорились, что будем целоваться ровно в 12 часов, мороз вдруг прошёл у меня по коже. Словно мы сейчас должны дать клятву верности друг другу на всю жизнь.
Старый радиоприёмник был включен заранее, и мы услышали сквозь шум помех знакомый сигнал точного времени. И я вдруг оробела. Словно на краю обрыва – и дальше некуда идти. И губы его вдруг оказались непривычными… Словно я целовала не его, знакомого и тёплого. Словно я целовала бога и обещала что-то – тоже богу… А я-то думала, что знаю эти губы наизусть… Наверное, он тоже что-то почувствовался, отодвинул меня от себя и посмотрел в глаза. - С Новым годом. Иди под ёлку, - шёпотом сказал он. - Время подарка для пани Эсмеральды. Он осторожно, за плечи подвёл меня к ёлке и отошёл к окну.
Когда это он всё успел запрятать? И главное, так, что я ничего не заметила... Я осторожно вытянула из-под ёлки свёрток, запакованный, как конфета "Трюфель": с хвостиком наверху. Хвостик был завязан весёлым бантиком. Я с любопытством распустила бантик, разворошила бумагу – и… Боже! Боже!... Это была она! Большая, как блюдце, ребристая, светящаяся… Та, та, о которой я горевала всё это время! Та, что снилась во сне… Цветные елочные огоньки гоняли по её перламутровой поверхности радужные блики…
Слёзы немедленно закипели на моих глазах и тихо поползли по щекам. - Князь… боже мой… Откуда она, где ты её нашёл?.. Господи… как же ты её нашёл, мою мечту? - Да это нетрудно, - откликнулся князь. - Вот тебя было трудно найти… Неверными пальцами я открыла синюю коробочку, подняла к глазам благоухающий синий пузырёк – тонкий профиль, синее платье… - Какой ты… какой же ты… я даже не знаю, что сказать, у меня нет слов… – растерянно пробормотала я. - Не надо ничего говорить, иди сюда, - позвал князь от окна. - Иди, посмотри, что творится…
Я подошла, прижимая к груди пакет и встала рядом. За окном крупными хлопьями густо валил снег. - Новый год, - сказала я тоже шёпотом заворожённо. - Наш Новый год… - Наш Новый год, - эхом откликнулся он, прижимаясь щекой к моей щеке. – Помнишь, после нашего телефонного разговора у тебя пошёл снег? - Помню. Я шла домой через снегопад и плакала… - И у нас потом шёл снег всю ночь. А теперь он опять идёт для нас… Хочешь, пойдём сейчас гулять по набережной? …И я зажмурилась крепко-крепко и отчаянно кивнула головой.
Глава 18. Ещё одна методичка по огненным знакам и... немножко принцесс.
Я не знаю, почему так получилось. Сначала всё было хорошо и весело. Мы спускались к набережной, бегали вокруг зелёных кустов можжевельника, осыпаемые снежными хлопьями, смеялись, обнимались, целовались и сочиняли наш фильм во всех подробностях.
И как-то одновременно дошли и до этого момента в нашей истории, и до этого места на набережной. Места, где я выслушала летом длинное откровение князя* Момент истины. И сразу пропала охота бегать и дурачиться.
Наверное, мы не специально очутились здесь. Просто шли, куда глаза глядят, и вспоминали. А помнишь, как мы здесь танцевали? А помнишь, вот тут сидели за столиком? Неужели здесь? Конечно здесь, просто столики на зиму убрали. А потом вот здесь спустились на пляж? Помнишь? Я ещё сигареты купил…
Да, вот это. Я отлично помнила этот киоск. О пошёл покупать сигареты, а я смотрела вслед, и сердце холодно сжималось. Почему? Вот почему? А потом он возвращался, подкидывая пачку то ногой, то головой, и мне становилось всё страшнее, всё холоднее… В тот момент мне вдруг стало ясно: я ошиблась, считая его близким, простым, своим. Не был он моим. Он был ещё чьим-то…
И каким-то шестым или десятым чувством я тогда угадала её. И угадала, как оказалось, правильно. Да, вот не верилось мне сначала, что за этим очаровательным раздолбаем может стоять какая-то удивительная, драматическая история любви...
Не верила. И сейчас отказываюсь верить. Но сейчас она словно вышла из темноты, поднялась к нам с пустого пляжа - в своём длинном пальто с серебряными пуговицами, с пёстрым шарфом на плечах. Отбросила волосы за спину, встала рядом и стала смотреть вдаль.
Это она привезла ему туфли, внезапно поняла я. Как же я сразу-то не догадалась! Они же виделись! Это было видно по всему! Не могут так встретиться люди после нескольких лет разлуки. Не так они смотрят друг на друга. Ну, не так! Они говорят, не смолкая, рассказывают, как жили, особенным чувством ностальгии у них светятся глаза, по-особенному звучит голос…
Нора специально меня увела! Но вовсе не для того, чтобы они освоились друг с другом. Она увела меня для того, чтобы я не догадалась с самого начала, что уже они виделись...
О, господи! Просто мне некогда было вдуматься. А вот сейчас, когда я смотрела на чёрную воду впереди себя, простая истина спокойно открылась мне. Правильно князь сказал летом: если человек живёт у моря, он начинает понимать, в чём смысл жизни. Приходит в душу откровение, когда ты стоишь один на один с морем. Жаль только, что мне пришло сегодня вот такое именно откровение. Лучше бы какое-то другое…
- Ты о чём думаешь? - О Веронике, – честно сказала я.
Он ничего не ответил. И не повернулся ко мне. Вообще не шевельнулся. Просто стоял и молчал. А потом, когда молчание стало уже совершенно невыносимым, коротко вздохнул и проговорил: - Хорошо. Я чувствую, мне всё равно не будет покоя. В общем... да, это она привезла эти туфли. - И ты виделся с ней, – вымолвила я замёрзшими губами. Я вдруг вспомнила такой же зимний вечер в своём городе накануне Нового года. Мы с Милкой, замёрзшие, на берегу. Река внизу. Снег. А если она приедет? Кто приедет? Ну, как кто? Женщина его первая. А зачем она приедет, вот ещё, с какой стати-то-?.. Мне тогда дико было думать, что она вдруг появится. Зачем? Всё кончено там. Это Милка всё придумала, у нас с князем всё не так, а Милка просто приземлённое что-то насочинила… Оказывается, ничего она не насочинила. Оказывается, это просто я была дура. И была дура, и сейчас тоже опять дура - которую все одурачили… - Да, мы виделись, нет смысла отпираться, - сказал князь. – Это что-то меняет между нами? - Просто… нужно было мне сказать. Я бы поняла, - сказала я, понимая, что фраза выглядит жалко и сама я выгляжу тоже жалко. - Я не думал, что нужно говорить об этом, - сказал он, опять не глядя на меня. – Но, если тебе нужна правда, – я увидела, как у него напряглись скулы, – пусть будет правда. Раз мы сегодня встречаем свой Новый год, пусть он будет с чистого листа. Да? – он посмотрел, наконец, на меня.
Я опустила глаза, покусала губы. Я не хотела никаких чистых листов. Не нужны мне были никакие чистые листы! Я хотела туда, где всё началось! Обратно в лето, где я бежала рядом с ним беззаботно, размахивая босоножками, где весёлое море шумело внизу и подпевало нам… Велкам ту зе хоутел Кэлифорния… Я хотела остаться там - в чарующей летней южной ночи, в безмятежном чуде первой встречи. В волнах музыки, в нашем первом прикосновении в танце... И я пошёл искать этот дом, у которого солнце встаёт… Я думала, всё это будет сейчас опять, в наш Новый год... Вместо этого мы застыли в молчании, и нас разносила бездна. И я становилась всё слабее и беспомощнее. Что же это такое тут на набережной-то происходит? Второй раз нам плохо на ней… - Не хочу я никаких чистых листов, - сказала я тихо и упрямо. Повернулась и пошла.
Он сразу догнал меня. Цапнул своей длинной рукой, развернул к своим ищущим глазам – сейчас огромным и тёмным, какими они всегда бывали в темноте. - Ты можешь сказать, что случилось? - Да просто я не понимаю, нужна я тебе или нет, - сказала я, страдая. – Я приехала и никак не пойму, зачем? Может быть, не надо было? - Хорошо. Что мне сделать, чтобы ты поверила мне? Ну, что? Броситься в море? - Ну, почему нужно куда-то бросаться! – воскликнула я с досадой. – Почему обязательно подвиги?! Бежать раздетым из дома, лететь по лестницам, делать какие-то идиотские жесты? Зачем? Почему просто нельзя поделиться с человеком? - То есть, я должен всё время отчитываться? – он тоже повысил голос. - Да не отчитываться! – закричала я в полном отчаянии. – А поделиться! Ты видишь разницу? Отчитываются, когда нет доверия, отчитываются начальникам, посторонним людям! А близким… а с близкими и дорогими людьми – делятся! Понимаешь ты? Делятся! Потому что больше не с кем - только близкий тебя поймёт! И простит тоже он! Понял?! Близкий! А не кто попало! А раз ты молчишь - значит, я тебе - кто попало!
Я вывернулась из его рук, плюхнулась в отчаянии на мокрую скамейку. - Куда на холодное села! – заорал немедленно князь, сдернул меня со скамейки, сел сам, посадил меня на колени, прижал крепко. - Ника… - прошептал он, и у меня сжалось сердце. Ника. В первый раз он назвал меня так. Не "пани" и не "Белка". Так странно прозвучало моё имя, сказанное им… Лицо моё уткнулось в его шею, от него пахнет родным, морем, вот что мы делаем, дураки… Да ещё в наш Новый год… да ещё ночью на набережной… Надо идти домой, в тепло… - Пойдём домой, холодно, - прошептала я, давя комок в горле. - Ты замёрзла, прости меня…
Он выглядел расстроенным, было его жалко. И веселье кончилось. Уже не хотелось беситься, кидаться снежками, орать во всё горло, обниматься с размаху. Мы просто поднимались в город, оба задумчивые – а, может, просто уставшие?
- Ты права, наверное… Но я просто не умею, - говорил князь с трудом. - Я не знаю, как это всё делать. Со своими пацанами знаю, а с девушками… с тобой… Понимаешь… я привык ничего не рассказывать матери. Лет с семи, наверное. Потому что она расстраивалась от каждого слова. От каждого пустяка. Она сверхтревожная. Переживала… Мне в голову не приходило, что делиться – это хорошо. Потому что от того, что ты делишься, бывает только хуже… и… и лучше уж вообще ничего женщинам не говорить… проще напиться с пацанами… - Но как же тогда нам быть? – спрашивала я безнадёжно. – Если люди не делятся, значит, они не верят друг другу. Получается, мы чужие? Вот сейчас, в такую ночь, мы чужие? - Не говори так, не смей так говорить...
Он говорил, я говорила, мы говорили... А наша новогодняя ночь всё длилась, и утро всё приближалось...
* * *
Уходя, мы выключили свет и оставили зажжённой ёлку, и сейчас, в прихожей я на миг испытала дежавю – словно в первый раз вошла в этот дом. Вошла, открыла глаза, увидела ёлочные огоньки... Дом счастья... Ходит по свету легенда о том, что счастье в том доме живёт...
В зале на полу так и стоял наш импровизированный стол. Князь поднял с пола бутылку коньяку, подбросил её в руке, налил коньяк в фужер, залпом выпил, постоял с закрытыми глазами и сел рядом со мной на диван. - В общем, так, - сказал он обречённо. - Она позвонила на мой день рождения. Поздравила. Сказала, что приехала в союз и скоро будет у нас. Через несколько дней я случайно встретил её на набережной. Она остановилась в санатории, где когда-то работала. Устроила там просмотры для своего проекта и позвала меня. Остальное она тебе рассказала. Мы встретились, она попыталась подарить мне эти туфли, я не взял. Но мне потом передали их всё равно – через знакомых. - Почему ты их не взял? - А зачем они мне? - Как зачем? – я подняла на него удивлённые глаза. - Разве ты не собираешься танцевать? - Надо собираться? - Ты… - смотрела на него во все глаза. – Ты хочешь отказаться? - А я должен согласиться?
Я замолчала. Всё-таки, у него своеобразная манера разговаривать, мне трудно привыкнуть. Оказывается, прошлое держало меня сильнее, чем мне представлялось. Оказывается, моё общение с Вадимом вросло в меня прочнее, чем я думала. Вадим никогда не разговаривал в такой манере - отвечая вопросом на вопрос. Князь строил короткие компактные предложения, почти лозунги, и мне, чтобы понять его, приходилось всё время вдумываться в суть. Вадим был другим, умел говорить образно, подробно, любил объяснять, останавливаться на мелочах, анализировать. Он заботился о том, чтобы его поняли, мог задержаться на каком-то пустяке надолго, нарисовать что-то, начертить схему для наглядности… И это всё я считало правильным и необходимым. А тут... А тут никто ни о чём не заботится, никто ничего не объясняет, изволь всё сама выискивать, додумываться, догадываться...
- Значит, ты ничего не решил? Он посмотрел на меня. Коньяк уже подействовал: складка у него между бровями разгладилась, взгляд стал мягче и спокойнее. - А что бы ты сделала на моём месте? - Я бы согласилась, - быстро сказала я. – Мне было бы интересно. А ты? - я посмотрела на него. – Что тебе мешает быть в этом интересном проекте?
Он подумал, потёр руками лицо, потом взял мою руку, сжал её в кулачок и поцеловал косточки пальцев. - Мне ничего не мешает, кроме одного: там нет тебя, - сказал он просто.
Пусто было утром возле меня. Я и проснулась от пустоты рядом. А уснула ведь обнятая и влюблённая... Я встревоженно поднялась, одёргивая завернувшийся свитер. Ночью, до того, как мы, наконец, заснули на старом нашем диване - не раздеваясь, но крепко обнявшись, - мы обо всём договорились. И всё было в конце концов хорошо. Мы оба капали слезами, шмыгали носами и просили друг у друга прощения. Я старалась не думать о том, что, кроме туфель, могло быть между ними. Я решила больше ни о чём не спрашивать и не догадываться. Не надо мне больше откровений. Главное – то, что сейчас между нами.
И мы всё придумали хорошо. В оставшееся до моего отъезда время не мотать друг другу нервы, не ссориться по пустякам, а вместе съездить в Севастополь, а потом в Керчь – в музей, где нам, может быть, смогут прояснить что-то о Нине Бельченко и о дольмене. Потом я улечу двадцать первого числа, чтобы двадцать второго выйти на новую работу. А он останется, согласится на проект, будет думать, будет в нём искать себя и делать всякие полезные для жизни выводы. И при первой возможности прибудет в Москву, где я его буду ждать. А потом… потом всё будет прекрасно. Не может не быть прекрасно в последнем десятилетии уходящего века. Ведь оно – особенное...
В кухне меня ждала всё та же пустота и наскоро нацарапанная записка: Срочно вызван на аварию, Севастополю опять не везёт, не скучай. Внизу было приписано ещё более неразборчиво: Сонная любимая женщина, даже одетая – это прекрасно... Я счастливо засмеялась, прижала записку к лицу, потом разозлилась на себя за глупый школьный жест, потом опять рассмеялась. Меня всегда волновали наши ночи – они всегда были прекрасны – медовое шальное счастье наших тел, тёплые медленные губы, тёплые медленные руки... Да, да, я дожила до двадцать двух лет, и у меня это было впервые – столько упоительности и нежности в постели, столько головокружительных, волшебных и остро тебе необходимых прикосновений – и, чёрт возьми, провались всё остальное пропадом! Сонная любимая женщина - мне так никогда не писали, не говорили. Да и сам он не говорил. Он мог сказать «моя девушка» - и даже эти слова наполняли меня чувством. Мы так и не признавались друг другу в любви - возможно, по разным причинам. Однажды я попыталась об этом заговорить, но он только засмеялся: о любви надо не говорить, любовью надо заниматься. Но вот сейчас он взял и написал это: любимая женщина… Я прошептала эти два слова – и воздушные шары в солнечном сплетении ринулись вверх и затрепетали… Это я - любимая женщина… И хочется опять закрыть лицо руками и смеяться от счастья, и светиться от счастья…
Я ещё раз полюбовалась на записку и оставила её на столе – чтобы можно было перечитывать и вдохновляться. Шёл первый час. Я выспалась, на душе было светло. Чайник на плите был полон – обо мне позаботились, но он был холодный – значит, и правда, всё было срочно, и он убежал без чая. Он спешил, и всё равно оставил мне свои удивительные слова. Впрочем, при всей прекрасности в записке вразумительности - ноль. Во сколько ушёл, во сколько придёт, когда его теперь ждать? Ничего непонятно. И опять всплыл Вадим. Он никогда так не написал бы. У него всё было обстоятельно: когда, с кем, во сколько, на сколько. Когда позвонит, если позвонит. Что делать, если не позвонит. А мой прекрасный шалопай, конечно же, не позвонит. И я сама не знаю, куда звонить. Тоже дурёха, уж можно было за это время узнать его рабочий телефон… Но зато, зато он написал главное! Из-за чего хочется жить, смеяться, петь и танцевать Что ж, буду ждать, сколько получится, за такие слова можно вообще ждать всю жизнь. Как Сольвейг.
Я прибрала вчерашнее застолье и уселась за дела. Перед поездкой в музей мне хотелось привести в порядок записи. Хорошо, что я захватила с собой просторный блокнот, как раз сейчас пригодится! Я полезла на самое дно сумки за блокнотом и наткнулась на коробку с куклой. Господи, забыла! Кукла для самой маленькой Вероники – красивая, гэдээровская, прелестно одетая, уже редкость, попалась в Москве случайно, и я сразу придумала, что куклу сестрёнке передаст князь и скажет, что это дед Мороз принёс для неё на старую квартиру. И вот забыла начисто...
Я положила куклу на кровать, вытащила блокнот и с удовольствием вернулась к столу. Я уже успела соскучиться по рукописям, загадочным документам, старым письмам, и теперь почти с наслаждением переносила на чистые листы блокнота наши нервные каракули, превращая их в удобные записи. Странный это был мир. Да, в него не верилось, но в нём была своя чёткость, своя сокрушительная логика, своя география... И были свои люди, странно знакомые мне. Я словно всё это уже знала когда-то. Дом, который князь по моей просьбе описал подробно, печка, вокруг которой можно было обойти кругом, маленькие тесные окна – всё это словно было в моей жизни. Странное было чувство. Словно читаешь захватывающую книгу, которую когда-то писала сама...
Захваченная работой, я не сразу осознала, что в дверь стучат. Сначала мне показалось, что это у соседей. Там жила довольно активная семья с музыкальным уклоном, и я уже привыкла ко всяким шумам и бряканьем пианино за стеной. Однако, через секунду стук повторился – стучали именно к нам, и к стуку добавился звонкий детский голосок.
Я кинулась в прихожую, повернула замок – и обнаружила перед собой на лестничной площадке весёлую девчушку лет пяти-шести в голубой курточке с капюшоном и тёплых резиновых сапожках. - А где Чеслав? – спросила она, смело глядя на меня весёлыми карими глазами. - Он на работе, - ответила я, уже догадываясь кто передо мной. – А ты, наверное, Вероника? Она кивнула, не переставая улыбаться лукаво сжатыми губами-бантиками. Я втянула её через порог и присела на корточки. Глаза у неё были тёмные, горячие – не князя глаза, но что-то неуловимо знакомое и родное сквозило во взгляде, в наклоне головы – она была неожиданно своей, близкой… - С кем ты пришла? Где твоя мама? - Мамка на консультации, - выговорила она солидно. - А меня Оксана взяла в город, мы на автобусе ехали. - Оксана? - я кинула взгляд за порог. – Кто это? - Соседка, она на другой стороне живёт, - обстоятельно объяснила девочка. - Я за ней присматриваю. - Ах, это ты за ней присматриваешь, – засмеялась я, держа её ладошки в своих. Маленькие лапки её были холодными, варежек не наблюдалось, и я забеспокоилась, закрыла за ней дверь. - А ты не замёрзла? У тебя ножки тоже холодные? - Нет, мамка мне носки связала из своего свитера, и бабушкины валенки вырезала и в сапоги положила. Я засмеялась. Она была умилительной, и я вдруг поняла, что, когда она уйдёт, мне станет грустно. - А ты жениться к нам пришла? – спросила она застенчиво. - Нет, - сказала я, смеясь. - Я просто в гости приехала. - А когда Чеслав женится, я с тобой буду жить? Я хочу с тобой жить здесь. - А вдруг я сердитая? Буду на тебя ругаться. Она засмеялась, на щеках у неё вспыхнули ямочки, но одна погасла, а одна осталась. И у князя были похожие ямочки… Я не выдержала и обняла её. - А ты к нам придёшь? - спросила она так же застенчиво-весело. – Я тебе своих принцесс покажу. - Принцесс? Ой! - спохватилась я. – У меня же есть принцесса для тебя! Подожди!
Я кинулась в спальню, дивясь такому невероятному совпадению. Лежала-лежала эта кукла забытой, и вот сегодня едва попалась на глаза – и тут же судьба всё устроила.
Я торопливо вынесла коробку, открыла крышку и с удовольствием наблюдала, как у моей гостьи расширились глаза, как захлопали ресницы – точь-в-точь, как у самой куклы. - Это твоя? – вежливо спросила она, не трогая коробку. - Нет. Это твоя! - сказала я, завязывая коробку. – Теперь она твоя принцесса. Бери! Дома откроешь и будешь играть. У неё шляпка снимается, и платье снимается… - И туфельки? – спросила она озабоченно, принимая в охапку коробку. - И туфельки, и чулочки… - А как её зовут? - Ты её сама назовёшь, как захочешь. Оксана за тобой придёт? - Не-ет, - безмятежно объявила девочка. – Она пошла таблетки покупать, а я к Чеславу, я за ним скучаю. - А ты у Оксаны разрешения-то спросила? – спохватилась я. - Не-ет, - опять замотала она головой. – Она меня не пускает одну, потому что в городе маньяки ходят. - О, боже! Я срочно натянула на голые ноги сапоги, накинула куртку, подхватила маленькую гостью и посыпалась с ней по лестнице, крепко держа её за руку. - Где же Оксана твоя? Как же ты не отпросилась? – волновалась я. - Она тебя искать будет, в милицию пойдёт… - В милиции дядя Толя работает, он маньяков ловит, он меня найдёт, – уверила меня девочка безмятежно. - О, господи!.. Мы выскочили на крыльцо, я встревоженно завертела головой. А если нет нигде этой неведомой Оксаны, придётся везти потеряшку домой, а я даже ключей от квартиры не имею, как же быть, не оставишь же дом на одной защёлке... - Вон она! – воскликнула девочка и поскакала вниз, загребая красными блестящими сапогами. - До свиданья! – крикнула она мне, не оглядываясь, прижимая к себе коробку с куклой. Я с тревогой смотрела ей вслед, моля бога, чтобы ребёнок не упал на крутой горке, но всё кончилось благополучно: девочка подбежала к женщине в зелёной куртке, которая, как было видно издалека, немедленно принялась её отчитывать, и я благоразумно отступила в подъезд.
По лестнице я возвращалась, улыбаясь. А в квартире вдруг, и правда, стало пусто. Словно лучик солнца скрылся. Я постояла у стола. Мои бумажки, которые совсем недавно меня так радовали, вдруг померкли. Я чувствовала странное опустошение. Словно всё стало ненужным после этой малышки, потеряло важный смысл. Странно… что же такое случилось? Я представила на минутку девочку в этой комнате, где она жила когда-то с самых первых дней своей жизни. Представила, как помогаю снять красные сапожки, сажаю на диван…
Я взяла со стола листочки, перебрала их бездумно и вдруг совершенно неожиданно для себя поняла: чтобы жизнь была ценной, нужно, чтобы была такая девочка. Такая славная, маленькая принцесса. Жить с ней в одном доме. Покупать ей кукол, шоколадки, красивые платья. Расчёсывать её рассыпчатые косы, завязывать банты в школу… И больше никак, никакими другими путями не сделать свою жизнь ценной – ни книгами, ни бумагами, ни великими делами…
И внезапно и остро захотелось такую девочку рядом – только свою. Такую же милую, смешную, прелестную. Но только свою. Совсем-совсем свою. С голубыми глазами князя…
-------------------------------------- *ключевой эпизод истории "Эликсир жизни" https://author.today/reader/418848/3960653
Глава 19. Танго катастрофы
Я походила бесцельно по квартире. Несколько раз перечитала, словно мантру, спасительную записку, пытаясь вернуть безмятежное счастье. Ничего не получилось. И работать расхотелось. Словно тёмным плащом накрыло меня. Я закурила в кухне, стоя перед окном. Ничего ужасного, - уговаривала я себя. Просто этот дурацкий сон царапает меня: «Ваш ребёнок не родится». Зачем мне это приснилось? Что мне с этим делать? А князь сказал: у нас с тобой будут дети… Он прав, надо плюнуть. Надо ему верить. Он придёт - и всё встанет на свои места. С ним в дом приходит солнышко. Это, наверное, у них семейное: пришёл человек – и принёс свет, ушёл – свет погас. Когда он со мной – мне светло, он уходит – я свечусь отражённым светом. А потом-то что? Получается, во мне самой этого света нет? Надо будет спросить, что он чувствует, когда бывает со мной. И что чувствует, когда меня нет рядом... Он… у него… к нему… с ним… Всё крутится вокруг него, всё завязано на нём – как же я буду без него, господи? Буду уходить в работу без остатка, искать спасение в бумагах? Обрежу волосы, высохну, стану синим чулком…
Звонок прозвенел солнечно, спасительно. Я в своих лёгких тапочках, с надеждой в сердце, полетела к дверям, готовая броситься на шею со своими печалями, щёлкнула замком - и… …И отступила, впуская в прихожую высокую стройную женщину в длинном чёрном пальто.
- А Славы нет дома, - я с огромным принуждением улыбнулась. В который раз я уже произношу эту фразу? Наверное, в третий. И каждый раз с разным чувством, а сейчас – совершенно упавшим голосом. Она явно уловила моё разочарование и поняла, кого я ждала. Поняла, но не подала вида – спокойная, лучезарная безмятежная... Ну и пусть, ну и ладно. Пусть. - Я предполагала, что он не дома, - сказала она, раздеваясь и потирая руки с холода, - Авария на подстанции. Три комплекса - в том числе один детский – с утра остались без воды и света. Так что мы все сегодня без горячего, у всех на завтрак был кефир, - она улыбнулась. - Ничего страшного, мы сейчас вдвоём поговорим, пока будем его ждать. - Без горячего завтрака? Ой... он же утром не поел, не успел, - вырвалось у меня. - Так, возможно, уже починили электричество. Ты не звонила? Не узнавала?
Честно сказать, мне в голову не пришло звонить. Честно говоря, у меня даже нет номера телефона. Я быстро отворачиваюсь, чтобы скрыть смущение. Глупо… Нет телефона, нет ключа от квартиры… кто я вообще здесь такая? Мелкая самозванка? Внешне я старательно веду себя, как хозяйка – располагающе и гостеприимно - внутренне во мне всё напряжено, словно на поле боя. Хотя она совсем не похожа на врага.
Она всё та же – в бежевом свитерке и скромной тёмной юбке. Только чёрные волосы не распущены по плечам, как в прошлый раз, а заколоты на затылке мягким узлом. Такая спокойная, неброско одетая учительница начальных классов. Я попыталась представить её в танце – и ничего не получилось. Для танца нужна страсть – так учил меня князь. А здесь - никакой страсти, спокойное озеро...
- Кофе? Чай? – у меня вполне хорошо получается гостеприимство. - Всё равно, лишь бы горячее, - она машет рукой. – Можно чай. В Америке ужасный кофе, но я даже такой научилась пить. - Тогда лучше кофе. Потому что у нас чая вообще нет, - усмехнулась я.
Хорошо хоть князь научил меня нажимать кнопки. И я не подкачала, всё правильно включила, громадным усилием воли заставив себя не суетиться. И кухня заполнилась волшебным ароматом. А она за моей спиной, конечно, уже успела прочитать записку, которую я не сообразила убрать, так она и красуется на видном месте. Сонная любимая женщина… Ну и ладно! Ну и пусть!
Я наполняю две чашки. Она выкладывает из сумки на стол красивую пачку с иностранными надписями. Печенье. Я такого никогда не видела и никогда не ела. Лёгкие ореховые лепёшечки, внутри малиновое желе. Очень вкусно…
- Как хорошо выпить горячего! - говорит моя гостья с наслаждением. – На улице ветрено, я уже отвыкла от холодной погоды. И я опять впадаю в беспокойство. Быстро прикидываю: до часу мы гуляли, до двух мирились, заснули, дай бог, в три, а в седьмом часу его уже вытащили из дома. Он спал часа три всего! И сейчас там вкалывает, голодный, холодный, невыспавшийся… Я замираю в ужасе, прекрасный кофе с прекрасным заграничным печеньем так и застревает у меня в горле. Она чувствует моё состояние. - Ты не волнуйся, - успокаивает она. - Уж поесть-то ему найдётся что-нибудь в целом здании, покормят его. Скажи, пожалуйста, вы давно знакомы? - С июля прошлого года. Я поздравляю себя с этой фразой: по моему ответу получается, что больше года, но не рассказывать же, что мы знаем друг друга в общей сложности немногим больше двух недель. Но она кивает головой и больше ни о чем тактично не спрашивает. - Ты знаешь, зачем я пришла? - говорит она словно между делом. - Я жду его решения. Если он откажется – придётся искать другого танцора. Если согласится – сценарий будет подстраиваться под него. Мне сейчас нужна оперативность. Он принял решение? Какое?
Мне не нравится эта фраза. От неё несёт официозом - совещаниями, заседаниями, протоколами… Почему «принял решение»? Просто «согласился» - и всё. - Наверное, он скажет сам, - мне не хочется говорить за князя. - Он скоро придёт и… - Нет, - возражает она мягко. – Мне хотелось бы знать твоё личное мнение. - Моё мнение необъективно, - не уступаю я, – но… мне на его месте было бы интересно. Мне кажется, она вздохнула облегчённо. Ей важно, чтобы я не склоняла его в обратную сторону, это понятно. - Ты могла бы его уговорить. Ты же женщина, - она смотрит на меня своими прекрасными подкупающими глазами, и я понимаю, что возражать ей трудно. - Мне кажется, убеждать должен профессионал, - делаю я вторую попытку отступления. - У профессионала доводы, аргументы… - Вот как профессионалу мне не удалось его убедить, - говорит она в тон. - Хотя я только этим и занималась целых три дня. Знаешь, если мужчина по какой-то причине не хочет делать выбор, он будет слушать женщину, мнением которой дорожит. Которая является для него ценностью. Она смотрит на меня пытливо и одновременно кротко. Признаёт за мной мою ценность в глазах князя. Фу, глупость… Опять какая-то канцелярщина… - А у него, действительно, такие способности, что он сможет танцевать на большой сцене? - А ты разве ты не видела, как он танцует? - Ну… со стороны нет, - честно отвечаю я. - Минуту. Сейчас ты увидишь.
Она достаёт из сумки кинокамеру, включает, устраивает её передо мной. - Посмотри, пожалуйста. Тут ты увидишь со стороны. Впереди рабочие записи, - предупреждает она, - это наши прогоны, а за ними сразу будет он. А я на минутку отойду позвонить, у меня сегодня ещё деловые встречи.
Она уходит с блокнотом в прихожую, а я смотрю в камеру на мелькание фигурок – в подавляющем большинстве женских. Это всё очень интересно, но что-то она сказала, от чего меня обдало холодом. Что же она сказала такое?.. Ах, да! Про три дня. «Я его уговаривала три дня». Значит, три дня они были вместе? А он как сказал? А он никак не сказал - просто перечислил сухие факты. Как всегда. Более-менее подробно он рассказывал о себе один-единственный раз – когда мы сидели летом ночью на пляже. И мы сразу практически поссорились. Более того, когда мы вчера дошли до этого места на пляже и вспомнили эту ситуацию, мы опять поссорились… Я покусала губы. Что же это? Как же так? Почему мы не можем договориться?
Ага, вот он! И на моём лице против моей воли расцветает улыбка. Это он… в паре с девушкой в голубом платье. До меня доносится из камеры знакомая мелодия. «Две звезды»… Сложно для танца, но очень здорово. Так красиво и легко… У девушки ангельская внешность, светлые волосы до пояса… И он прекрасен в своём элегантном костюме, который я видела краем глаза. Невозможно не залюбоваться… И я чувствую гордость в сердце, и восторг, и опять гордость. И счастье от того, что он – со мной, такой красивый и сильный, такой способный и талантливый… Всё-таки, какой же он молодец! Да, глупо будет, если он не попробует себя на серьёзной сцене, правильно мы всё решили… Я счастливо вздыхаю.
Экран мигает, картинка сдёргивается – начинает звучать другая музыка. Незнакомая, странно захватывающая – немного нервная, быстро-ритмичная, раскручивающаяся, словно спираль… Я вижу, как женщина выходит в центр, красиво и уверенно. Это что? Это кто? Это она? Неужели это она - в оранжевой кофточке, словно искра пламени? Я взволнованно наклоняюсь ниже, смотрю заворожённо, словно не веря, не узнавая - но это же она! Невероятно! Совершенно другая, просто другой человек!.. А это… это он?
Я и его вдруг не узнала. Но да, это он! Уже без пиджака, спустился по ступенькам, встал перед ней, они дотронулись друг до друга.
И меня словно ударило изнутри - столько силы и чувства было в их первых движениях. Все начали расступаться, оставляя их одних. Секунды они словно вслушивались друг в друга, а потом музыка подхватила их обоих одним аккордом, словно волной, и понесла по кругу. Я затаила дыхание. Красивые па, красивые сдержанные жесты, и как мелькают её ноги в лёгких вырезных туфельках, и как же они прекрасно свободны оба, и одновременно видно, как они принадлежат друг другу, как наслаждаются друг другом, как вспыхивают их взгляды, пересекаясь, видно, что между ним связь, чувство…
Я не ожидала, что таким может быть танец. Таким откровенным и горячо пульсирующим, как стук сердца, как любовь, как близость… Мне вдруг становится неудобно, словно я вошла в чужую спальню. Я хочу выключить, остановить, но не знаю, на что надо нажимать. Наверное, мне надо просто уйти, но я не могу оторвать взгляда и смотрю, не мигая, почти не дыша…
Это магия? Это страсть? Это же не танец! Это что-то происходит между ними! И во всём этом нет меня, нет… Вот что самое главное: там, где у него самое острое, красивое и яркое – там нет меня…
Чья-то голова на миг закрывает мне обзор, потом отодвигается – я снова вижу их, только теперь они слиты в одно целое бережным, тёплым объятием, так плотно, так глубоко и трогательно, что у меня вдруг слёзы наворачиваются на глаза, как в кино, и я опять начинаю кусать губы… Её красивую спину пересекает его рука, её красивая рука лежит на его плечах, её локоть обнимает его склонённую шею: когда-то он так учил класть мою руку на своё плечо, у меня не хватало роста, я становилась на цыпочки, а она спокойно это делает на высоких каблуках, и он легко прячет в её волосах своё лицо… Сколько же можно так стоять, упиваясь слиянием, такое впечатление, что они забыли обо всех, просто утонули друг в друге под тонкие звуки скрипок…
Вот оно, настоящее свидание, настоящая встреча. А не то, что я видела в прихожей – дружеские объятия, дружеские поцелуи… Вот где они по-настоящему встретились – на глазах у всех, и им было наплевать, что весь мир смотрит на них. Весь мир смотрел на них – и только меня там не было… И нет до сих пор…
Звук шагов по коридору приводит меня в чувство. Она появляется со своим блокнотом – и я прерывисто вздыхаю, словно меня держали за горло и только сейчас отпустили. Она спокойно усаживается, улыбается, подносит чашечку к губам – у неё в глазах живой вопрос ко мне.
Но я не могу ни о чём думать, кроме того, что внезапно открылось мне сейчас. Я поняла: они были вместе. Эти губы открывались под его губами и отвечали на его поцелуи. На неё он смотрел тем ищущим тёмным взглядом, который я так люблю. Эти пальцы расстёгивали на нём рубашку. Он целовал запястья этих рук – как он любит, именно запястья - он всегда говорит, что самое нежное, красивое и беззащитное у женщин – это внутренняя сторона запястья, он всегда целует сначала правое, потом левое… Когда я спросила однажды, почему в таком порядке, он засмеялся и сказал: потому что правша.
- Прекрасно, - говорю я спокойно и поднимаю на неё глаза. – У него действительно способности. И в этот момент раздаётся звонок.
КНЯЗЬ
В третьем часу дня, вымотанный, замёрзший и голодный, я приплёлся с подстанции в свой профилакторий. Свет уже был везде, и я отправил сменщика Володю по кабинетам - проверять, что вырубилось в момент замыкания. Воды ещё не было. Девчонки насобирали мне с полведра изо всяких стратегических кувшинов и графинов, вскипятили чайник, и я кое-как вымылся до пояса и с наслаждением выпил кружку чаю с куском чьей-то домашней шарлотки. И отключился у Валентины в зале, растянувшись прямо на полу, устланном серым ворсяным покрытием.
Валентина неслышно ходила рядом, мягко ступая своими кожаными гимнастическими тапочками, и от того, что рядом со мной была хорошая женщина, было мне покойно и уютно. Хотя, конечно, было бы много лучше, если бы это была моя Белка. Я прикрыл глаза, вспоминая прошедшую ночь - наши бормотанья и шмыганья в темноте, наши ладони, вытирающие друг другу мокрые лица, наши солёные поцелуи, наши прощения и заверения - и блаженно улыбнулся. Мы так и уснули, утомлённые, не раздеваясь, словно школьники в походе, и почему-то в этом целомудрии оказалось ещё больше чувств, и ещё больше нежности, и я хотел её ещё сильнее, чем когда она была без одежды, но ещё больше я хотел беречь её сон и покой, и это тоже был особенным чувством… Смешная моя, любимая моя девчонка сероглазая, ясная, чистая, умница, дурочка невозможная, моя, никому не отдам… А танцы, ну, чёрт с ними, пусть будут танцы, она хочет, ну и почему нет… Вероника, конечно, выжмет из меня все соки, но ничего, справлюсь. Мужик я или нет, в конце концов, ещё не хватало бояться каких-то танцев…
- Иди, поешь по-нормальному, – потрясла меня за плечо Валентина. – Тётя Маша с Надюхой лапшу куриную сварганили. Пошли, похаваем горячего. - Да не, - я улыбнулся. – Я домой. К жене. У меня там селёдка под шубой. - Ах, к жене… - протянула Валентина. – Ах, селёдка под шубой… Ну, понятно, против селёдки на хрена тебе наша лапша закаталась. Я бы тоже сейчас селёдочки рубанула. Она села рядом со мной на пол, вздохнула. - Хорошая девчонка-то хоть? Не открывая глаз, я поднял большой палец. - Таньке, значит, не светит ничего. - Таньку тут замуж выдадите, - пробормотал я. - Что, правда, в Москву решил рвануть? - Уже проводили? – усмехнулся я. - И проводили, и женили, - засмеялась Валя. - Девчата целыми днями так и трещат. - Ах, девчата… Информационная программа «Время»…
Я усмехнулся, повернулся неловко и сморщился – похоже, потянул-таки спину, возясь на холоде. - А ну-ка дай! Валентина бесцеремонно перевалила меня на живот, задрала на мне майку и начала своими сильными пальцами проминать мышцы вдоль позвоночника. Я заорал, потом взвыл, потом с наслаждением закряхтел. Валя тихо засмеялась. Руки её профессионально трудились на моей спине, прокручивая, прищипывая и нажимая нужные точки. - Красивый ты малый, Славк, - бросила она, не прерывая процесса. - Смерть девкам. Жалко, если тебя Москва спаскудит. Ты тут, как у Христа за пазухой, всешний любимец. А там что будет, там ты никто… - Ничего, прорвёмся, - пробормотал я с натугой, стоически выдерживая её тренированные тычки. – Прорвёмся, Валюха… кто был никем, тот станет всем… - А и то, правда! – весело сказала Валентина, закончила массаж и шлёпнула меня по пятой точке.
* * * Как же сладко звонить в собственную дверь, когда знаешь, что за ней – любимейшее существо ждёт тебя и считает минуты. Мне открыли быстро. Я распахнул объятия – и... И сходу почуял неладное.
Прямо вот с первого взгляда почуял. Повёл глазами и просёк источник. Чёрное пальто с серебряными пуговицами на нашей вешалке. Ну, японский городовой!.. Ну, вот что теперь делать? У Белки прямо-таки опрокинутый вид, мне показалось, что я поцеловал статую. Эх, а я-то, дурак, думал, что праздник у нас будет продолжаться, так всё было хорошо вчера… Права была Норхен, когда говорила: разберись со своими женщинами. Ну, хорошо, окей. Сейчас разберёмся. Хотя я и хотел сначала пожрать. Я сердито вошёл в кухню, сдержанно поцеловал вторую женщину – не менее прекрасную и не менее когда-то любимую. Вот она была вполне благополучной. Спокойной, миролюбивой. Что ж тут было-то такое… Хотя, что тут гадать. Ясно, как три рубля - пока две Вероники будут сталкиваться возле меня, житья не будет никому.
Я пошёл мыть руки в ванную, а перед глазами моими со всей отчётливостью замелькали кадры будущей жизни. Ночные репетиции. Беспрестанные тусовки. Девушки. Мелкие и крупные соблазны. Всякие интимные моменты, которых ты профессионально не замечаешь. А иногда замечаешь – и тогда что-то происходит – какие-то всплески чувств в тёмных кулисах, в пыльных занавесах... Частично об этом рассказывала Вероника. Частично я сам это пережил. Однозначно, житья не будет никому. И в первую очередь ей. Потом мне. К чёрту! Не будет этого.
Я посмотрел на себя в зеркало, ополоснул рожу. Глаза были голодные и злые. Мокрыми руками я взъерошил волосы, причесался. Конечно, она ревнует меня к прошлому. И Вероника – живое олицетворение этого прошлого. Плохо, что мы мало об этом говорили, она права. Это я дурак виноват. Ну, отлично. Значит, надо всё это кончить раз и навсегда.
Я вернулся в кухню, взял налитую чашку кофе, подержал и поставил на стол. - Я так понял, от меня нужно решение? – осведомился я. - Да, - Вероника бросила взгляд на часы и посмотрела на меня кротко и просительно. – Я за этим пришла и уже убегаю. Ника сказала, что ты всё решил. - Да, решил, - сказал я спокойно. Достал из холодильника коньяк, плеснул из бутылки в пустую чашку, выпил одним глотком, взял с тарелки яблоко. Подкинул его в руке, поймал. Откусил с аппетитом. - Да, я решил, – я посмотрел в потолок. - Я отказываюсь.
В кухне стало тихо, слышен был только хруст яблока у меня на зубах. В полной тишине я догрыз яблоко, внимательно разглядывая потолок и углы кухни. Потом принёс сигареты и закурил, швырнув пачку на стол. Девочки молчали. Обе молчали и обе не смотрели на меня.
- Что смолкнул веселия глас? Что-нибудь не так? - спросил я подчёркнуто вежливо. Мне никто не ответил. Я прекрасно понимал, что это было шоком для обеих, но сейчас меня это мало волновало. Я плеснул ещё на два пальца и махнул, чувствуя знакомую весёлую злость. Вытащил из блестящей обёртки печенье, кинул в рот.
Вероника подняла на меня глаза. Я хорошо знал этот её взгляд. А она очень хорошо знала меня в таком состоянии – и эти мои весёлые, злые глаза, и этот наглый тон. Знала, что такого меня лучше не трогать. Надо уйти и дать мне перебеситься одному. Просто уйти, а перед тем, как уйти – согласиться со всем. Со всей ересью, на какую я только способен. - Классное печенье, - похвалил я, глядя на неё и беря опять сигарету. – Ты привезла? Она вздохнула. - Ну, хорошо, - произнесла она примирительно, поднимаясь. – Я пойду, мне пора. Ко мне скоро приедут люди. Спасибо за кофе.
Она улыбнулась Белке, которая сидела у стола с вымученным выражением лица. Я прошёл мимо неё, потрепав ободряюще за плечо. Она на секунду взглянула на меня обречённо и тут же опустила голову. Белка меня не знает. Она вообще меня мало знает. Она знает меня влюблённого, одуревшего от желания. Она знает, какой я любовник. Знает, как я забочусь, как валяю дурака и прикалываюсь. Немножко знает, как психую. Совсем чуть-чуть - как могу заплакать. Этого мало. Этого ужасно мало… Ей трудно…
Зажав сигарету в зубах, я подал Веронике пальто. - Может быть, проводишь меня? – очень тихо спросила она. Она всё-таки надеется на моё благоразумие. Думает, что я повзрослел и научился владеть собой. Кстати, я научился. Благодаря ей и танцам. Но нет, нет во мне благоразумия, если я вижу такие опрокинутые глаза. Мне хочется пойти и разбить окно. А я тут стою и изображаю олимпийское спокойствие. - Нет, извини. Я очень устал. Договорим завтра. - Хорошо. Завтра. Она улыбнулась так же кротко. Я поцеловал воздух и закрыл за ней дверь.
Вернулся в кухню, раздавил сигарету в пепельнице – чуть не раздавив саму пепельницу. Крепко взял Белку за руку, привёл в зал, посадил рядом, повернул к себе лицом. - Что случилось? Пожалуйста, я очень прошу, расскажи. Только не говори «ничего». Если ты скажешь «ничего» - я прыгну с балкона.
Глава 20. Чем кончается правда или Параллельные миры где-то рядом
Она молчала. Кусала губы и молчала, потом медленно пожала плечами. - Да в общем-то, наверное, правда ничего особенного, - пробормотал она, не глядя на меня. - Окей. Я решительно встал, шагнул к балконной двери, дёрнул ручку. Сырой зимний воздух обрадованно ломанулся в комнату. - Стой! Стой сейчас же! Она вскрикнула, вскочила, очутилась возле, схватилась за меня… Скорее всего, не поверила, но… сработало же... Да, глупо, конечно, с моей стороны, но я уже просто не знал, что ещё сделать. Я взял её за плечи, вглядываясь в лицо. - Пожалуйста, - повторил я очень внушительно. – Скажи, в чём дело. - Дело в том, что… мне трудно соперничать с женщиной, которая видела бразильский карнавал, - проговорила она, глядя в сторону. - Что ты несёшь! – я взялся за голову и зажмурился. – Господи! Что ты несёшь?! Тебе не нужно ни с кем соперничать! Как тебе это могло прийти...
Она хотела отойти, но я опять схватил её за руку. - Послушай, ну, ты же знаешь, как все сложилось до тебя. Я тебе рассказал. Я очень рисковал - и всё-таки рассказал. Я не должен был? Скажи? - Нет, ты всё правильно сделал, - быстро сказала она, по-прежнему не глядя на меня. - Тогда что случилось? Мы же вчера всё обговорили. Ведь только вчера всё было хорошо! Что случилось сегодня, чёрт подери, пока меня не было?! - Просто я увидела твой танец, - коротко сказала она. - Какой ещё танец? - С Вероникой. - И что? Она видела наше танго в записи, вот, оказывается, что. Чёрт, а я так и не удосужился посмотреть, что там наснимали... Что там могло быть? Что-то она почувствовала женским своим чутьём, в этом танго… Хотя чёрт с ним, с танго, дело не в нём. - И что?! – повторил я, тряхнув её за руки. - Я увидела… я увидела… - Что? - заорал я не своим голосом, она отшатнулась, а я вылетел на середину комнаты. – Что ты там такое увидела, что прямо стало невозможно дальше жить? Вот что?! - Я увидела правду, - сказала она тихо. - Которую не услышала от тебя. Но, на самом деле, действительно, ничего особенного… наверное. Она вздохнула. Опять. Опять эта чёртова правда! Ну, осталось мне вывернуть себя наизнанку, чтобы от этой чёртовой правды, наконец, всем успокоиться.
Я стиснул кулаки. Разжал кулаки. У меня не было выхода, меня припёрли к стенке. Кстати, уже не впервые. Это судьба. Хорошо. Прекрасно. - Ладно, - сказал я. – Я всё понял. Хорошо. Прекрасно. Но за правду надо выпить.
Я пошёл в кухню, забрал коньяк, печенье, по дороге свинтил крышку с бутылки и хорошо глотнул прямо из горла. Пищевод приятно ошпарило, я переждал и сделал ещё один большой глоток. Отлично. Я присел на стол. - Хочешь правды? Пожалуйста. Я тебе скажу. Только давай договоримся. Больше. Никогда. Ты. У меня. Не будешь об этом спрашивать. Договорились? - А ты не будешь прыгать с балкона? – Она подняла на меня глаза. - Обещаешь? - Я что, ненормальный? Обещаю. Странно, что именно это для тебя самое ужасное.
Перед глазами у меня вдруг совершенно отчётливо крутанулась вся комната, и я ухватился за стол. Стиснул зубы – кружение прошло. А, чёрт, да пусть всё кружится. Пусть вообще всё летит в тартарары...
Чувствовал я себя исключительно паршиво – в голове, в желудке было мутно и тяжело. Как раз подходяще для того, чтобы говорить правду. Ладно. Просто надо контролировать слова и не срываться на грубости. А уже жутко хочется хрястнуть что-нибудь об стол или об стену – потому что прямо до слёз жалко этот вечер, которого я так ждал и который теперь безнадёжно пропал. - Итак, правда, - я посмотрел на неё. - Как на духу, слушай. Я не знаю, что ты увидела в том танце, но да, мы были вместе после того, как встретились. Да, я её любил тогда. Да, я с ней спал, всё так. Три дня мы провели вместе.
Она не изменила ни позы, ни выражения лица, только глаза подняла. И какая-то детская обречённость была в её взгляде, словно у птицы со сломанными крыльями. Я не мог этого выносить. И назад отступить было уже невозможно. Идиот! Не так надо было! Чёрт, ляпнул, как всегда, со всего маху, садист… Надо было искать какие-то правильные слова, которые могли бы замазать боль. Какие? Какие слова? Есть ли они вообще на свете? Но не врал же. Не выкручивался… - Послушай, я не хочу оправдываться, - я повысил голос. – Да, я её обнимал, да, я её любил! Но я её любил просто, как женщину из прошлого. Как свои шестнадцать лет, которые никогда не вернутся больше! Как первую любимую женщину, которую я ценил, и боялся потерять, и всё-таки потерял! И всё это ты знала!
Я перевёл дыхание. Самое главное было сказано, только легче не стало ни грамма. Ни мне, ни ей. Ну, и вот зачем тогда?.. - И я не собирался это ни с кем обсуждать, - сказал я угрюмо. – И не потому, что это тайна от тебя. Или просто какая-то тайна. Никакая это не тайна, кто-то спокойно может из этой истории сделать роман и даже снять кино, не в этом дело. Это я ничего не рассказываю, это я ничего не обсуждаю. Я! Но я не скрыть хочу, а просто… ну, качество такое у меня. Не трепать. Не обсуждать. И ни один нормальный мужик не будет это со своей девушкой обсуждать, понимаешь! Ты это понимаешь?
У неё уже потемнели глаза, мне было пора заткнуться, но меня понесло, я не мог остановиться. - Я не чувствую себя виноватым, потому что не изменял своему слову. Потому что я просто его не давал! Но совсем не потому, что хотел тебя обмануть. Тогда летом, когда… когда увидел тебя, когда смотрел на тебя, я понимал, что тебя невозможно обмануть. И если бы мы тогда друг другу что-то пообещали – я бы не нарушил слова. Ты понимаешь это? Я тебе клянусь своей жизнью: я не нарушил бы слова! Я бы, наверное, умер лучше! Ну, просто так случилось вдруг. Просто вот так сошлись линии жизни. Глупо звучит, я понимаю. Но это так и есть, это просто такой подарок мне был. Чтобы мы простились по-человечески. А не так, как тогда, когда я жить не хотел, когда мне хотелось сдохнуть на каком-нибудь пляже... И я его просто взял и принял. Но я не собирался это обсуждать! Нечего там обсуждать! И незачем!
Это было очень по-детски и очень неправильно, но я завёлся. И голос поднял, и обида в нём зазвенела, в моём голосе... Может, потому, что сильно устал сегодня и был не готов... Да что там устал, вымотан я был до последнего…
- Это только моя история, - сказал я, стараясь говорить спокойно, но понимая, что это не удаётся, обида так и рвалась из меня. - И я сам с ней разберусь. Ты просто это сейчас вытянула из меня, и я не знаю, тебе что, легче стало? Вот сейчас, тебе легче? Это что-то изменит? То, что было только моим, ты сделала ещё и своим? Так и должно быть? У меня вообще есть хоть какое-то право на своё собственное? Хоть на воспоминания о прошлой любви? Которые можно ни с кем не обсуждать?! Или я всё на свете должен делить со всеми на свете?! Должен делать так, как считают другие? Мать, тётки, дядьки, она, ты?.. Жить, как считают другие, работать, как считают другие, любить, как считают другие? Так, да?! Я, вообще-то, ещё есть на свете? Или меня уже нет, а я только фантом, придуманный вами всеми, чёрт возьми-то!
Я не удержался и выругался. И тут же пожалел об этом. Она побледнела и выпрямила спину. И стала смотреть в сторону. И мне сразу стало её жалко. Потому что и спину выпрямила, и нос вздёрнула, и глаза опустила… Я тяжело вздохнул. Тупая муть поднялась во мне. Возможно от коньяка - нахлебался натощак, придурок…
В зависшей тишине звонок прозвучал, как приговор в зале суда. Слегка пошатываясь, я пошёл на звонок. В глазах у меня опять поплыло, когда я распахивал дверь – шире, чем было нужно - но я не обратил на это внимания.
- О-о-о! А вот и Норхен! – завопил я с подъёмом, увидев на пороге знакомую шубку. - Норхен! Тебя здесь, конечно, не хватало. Ты всегда приходишь в трудную минуту. Ты просто её чуешь! Ты может быть, колдунья, Норхен? У тебя может, третий глаз открылся? Надо проверить! Я всегда подозревал, что зеленоглазые женщины - колдуньи... всегда подозревал...
Ни на минуту не умолкая, я бесцеремонно протащил Нору по коридору и втолкнул в зал. - Прошу любить и жаловать! – заорал я с воодушевлением, простирая руку вверх. - Прошу обратить внимание! Эта девушка всегда приходит вовремя! Спасибо тебе, Элеонора Исаева, ты всегда появляешься в моём доме, когда надо кого-нибудь спасти, спасительница ты наша!
Я покланялся ей в пояс. Подумал и ещё раз покланялся. - Ты что, сдурел? - нахмурилась Нора. Она посмотрела из-за моего плеча на безмолвную Белку. - Я, наверное, не вовремя… - Нет, почему же?! – я фамильярно обнял её ниже талии. - Как раз наоборот. Ты, Элеонора Исаева, всегда очень вовремя появляешься в моей жизни. Наверное, специально подбираешь моменты, а может ты под дверью стоишь, а может ты прослушивающие устройства мне тут по дому понаставила, от тебя ведь всего можно ожидать? А может, у тебя и правда, третий глаз открылся. Мне кажется, я даже знаю – где… - Что ты сказал? – зелёные глаза Норы сузились. – Ты что мелешь? - А что я сказал? Что я такого сказал?! – радостно заорал я. - Что услышала, то и сказал! Понятно?! Я снова выругался. Я бы, наверное, так и не остановился, но тут - опля - точно выверенная, вполне себе увесистая затрещина полетела мне в физиономию. И я заткнулся, пошатнувшись. У Норы была крепкая рука, у меня все чувства притуманились на секунду, и какое-то время я стоял со свёрнутой шеей и зажмурившись, потом медленно повернул голову. - Ну как? – спокойно спросила Нора. – Полегче стало? Или ещё охота куражиться?
Белка сидела совершенно замершая и смотрела во все глаза. У неё даже губы слегка были приоткрыты. Я усмехнулся. В голове, действительно, прояснилось. Я постоял, приводя в порядок мысли. - Ну, отлично, - сказал я тоже очень спокойно. – Молодцы, девчата.
Я вышел в прихожую, обулся, взял куртку и вернулся в зал. Там ничего не изменилось. Белка так же сидела, замерев и прижав кулачки к груди, Нора так же стояла посреди комнаты и смотрела на меня исподлобья.
- В общем так, - сказал я, накидывая куртку и всё ещё чувствуя тяжесть пощёчины. – Вы, наверное, все правы. И каждая в отдельности, и все вместе. Но я не буду извиняться. Потому что мне не в чем. Я сегодня семь часов гробился на подстанции, чтобы полторы тысячи человек не сидели без света, и зверски устал. Да, я был не один. Со мной были ещё скромные герои труда, имён которых не узнает страна. Но тем не менее, я охренительно устал, поэтому я пошёл. А вам, девочкам, будет тут о чём поговорить. И съешьте тут за меня селёдку под шубой. Я покосился на Нору. - Спасибо, Норхен, - сказал я, хлопая по карманам и проверяя деньги и ключи. – Спасибо, ты настоящий друг. А я, разумеется скотина. Ну, как всегда.
В какой-то миг мне показалось, что я смотрю фильм, в котором вдруг заело плёнку. Замершие фигуры – две красивые, безмолвные девушки и осыпавшаяся ёлка между ними. Картина маслом: «14 января, 1991 год»
- Сейчас скажу глупость. – объявил я, поднимая палец. - Но зато правду. Знаете что? - я оглядел притихшую публику. - Тут некоторые когда-то интересовались, сколько у меня было женщин. А некоторым нужна обязательно правда. Ну так вот, правда: вас у меня было много. Да. – Я потряс пальцем для убедительности. – Много у меня было женщин. А теперь всё. Не будет больше никого. Хорош. И я думаю, это будет самым правильным. Я себе сделаю такой подарок в новом году… В старом новом году. Счастливо оставаться.
Я взял под козырёк, повернулся было, но тут безумные глаза мои наткнулись на ракушку, которую Белка поставила на книжный шкаф, чтобы можно было на неё любоваться. Очень кстати. Я подцепил её со шкафа и с наслаждением хрястнул о дверной косяк.
Хрупко брызнуло в разные стороны белым перламутром, кто-то ахнул, кто-то закричал. Это она закричала, Белка. Хотя нет, никакая это не Белка. Никакая это не Белка! Белка осталась там, в штольне... и, может быть, она ещё ждёт меня…
Я наступил на осколки и пошёл к двери.
Мне показалось, что я закрыл за собой дверь аккуратно и даже элегантно. Только почему-то грохнуло так, что захотелось зажмуриться. Интересно, чем это там грохнуло? Пушечные выстрелы и ядерные взрывы сопровождали его уход из родного дома. Вот так.
Я спустился по лестнице, вышел на улицу. День мерк. Небо было низким, шёл мокрый снег. Чем ниже я топал через знакомый парк, тем больше давило мне на голову. Я пошёл медленнее, потом совсем остановился - продышаться. Тупая тяжесть встала в желудке. Поесть горячего и лечь спать – вот правильное решение, подумал я. К Сарману завалить. Там накормят и уложат. Если, конечно, он не в ночь. А если в ночь, надо чесать в корчму. У Арсюхи таблетку какую-нибудь перехватить, а то уже что-то совсем хреново… Ну, правильно, практически не спал и практически не ел. Идиот, надо было хоть закусывать нормально, была же в доме еда, селёдка под шубой…
При мыслях о селёдке меня замутило так, что я срочно свернул с дороги и махнул подальше, в заросли кипарисов и сосен. Схватился за мокрый жёсткий ствол, нагнулся – и вся муть со дна моей души, всё, накопившееся за последние часы моей жизни, рвануло из меня, давя мысли и глуша горьким ядом. Вот и правильно… Вот и хорошо…
Несколько секунд я хватал воздух, шмыгал носом и приходил в себя. Стало полегче. Я затёр ногой снег. С трудом сделал несколько неверных шагов, зачерпнул рукой свежую горсть снега, схватил его ртом, ещё раз зачерпнул, умылся. Искать по карманам платок не было сил, я утёрся подкладкой распахнутой куртки.
Ну, с Новым годом, сказал я себе. Вот теперь уже окончательно и бесповоротно - здравствуй, девяносто первый…
Я ещё постоял, привалившись к кипарису, вдыхая сырую свежесть снега и чуть смолистую свежесть хвои. Тошнота прошла, боль тоже, оставалась слабость, хотелось крепкого чаю и куда-нибудь прилечь.
Домой? Просто в спальню – тюкнуться и забыться. Или, может лучше на работу? Дома девочки. Две горячо любимые девочки обсуждают мою драгоценную персону. Одна плачет, другая курит. Нет уж, хрен там уснёшь… Лучше на работу. Пока я недалеко ушёл. Плюхнуться у Валюхи на полу, красота. Вскипятить чаю и рухнуть. Хотя нет, Валюха уже ушла и апартаменты свои заперла. Значит, в свою каптёрку. Хотя там Володя дежурит, койка занята… Да чёрт с ней, на полу лягу, делов-то… И под каждым ей листом был готов и стол, и дом…
Я повернул к дороге. Прошёл несколько метров по направлению к ней, но чаща не кончалась, даже как будто стала ещё гуще. Я всмотрелся в просветы между деревьями. Нигде не светлело, наоборот сумерки сгущались. Интересное кино. Потеряться в двух шагах от дороги может только очень сильно напившийся. Конечно, я надрался коньяку, но не до такой же степени. Я оглянулся, чтобы сориентироваться. Всё правильно, я сейчас шёл к дороге, там и было-то от силы всего метров двенадцать… Внезапно я похолодел: я только сейчас понял, что подо мной нет никакого уклона. То есть, я находился не на спуске к морю, а на абсолютно ровной местности. Я ещё раз огляделся. Последний ориентир был потерян. Со всех сторон меня окружала примерно одинаковой густоты лесная чаща. Я сощурился, пытаясь преодолеть сумеречное зрение, свойственное всем близоруким людям. Ага! Что-то там вроде просветлелось между стволами. Вот они где кончаются, заросли… совсем в другой стороне… Я кинулся к светлому пятну, удивляясь, куда меня занесло за такой короткий срок на практически знакомой с детства дороге.
Но белое пятно вовсе оказалось не просветом. Это была большая каменная плита. Точнее, несколько плит. Они были выстроены камерой и накрыты сверху ещё одной плитой. Дольмен?
Я не поверил своим глазам. Подошёл ближе, протянул руки - руки ткнулись в холодный камень. Дольмен! В последней надежде я рванулся к своим наручным часам, судорожно ловя циферблатом меркнущий свет. Часы стояли.
Глава 21. Там, за поворотом...
Часы стояли, как я ни стучал по циферблату. И где-то в глубине моей души вдруг кольнула отчётливая и простая мысль: надеяться тебе, парень, больше не на что. Надо примиряться.
Но всё-таки я предпринял ещё одну попытку выйти – хотя бы просто из чащи. Дольмен – чёрт с ним, пусть. Хотя и не было тут сроду никаких дольменов, были просто обросшие травой холмики с каменными выходами на поверхность. И где-то тут невдалеке ютилась наша беседка, куда мы сбегали с уроков покурить и пообжиматься с девочками. В общем, всё было без дольменов. А теперь, видимо, спьяну, у меня начались голографические галлюцинации. Ладно, попробуем ещё раз.
Я повернулся к дольмену спиной и пошёл, отмеряя большие шаги, чтобы потом прикинуть расстояние в метрах. В густых сумерках пришлось смотреть исключительно под ноги, так что я довольно скоро чуть ли не всей рожей уткнулся в каменную глыбу. Я поднял глаза – я опять стоял перед дольменом. Ну, или дольмен стоял передо мной. Обежал меня, понимаете ли, пока я пялился в землю, и встал на дороге? Блин, это уже не смешно...
Из отверстия, которое можно было считать дверью, точно так же клубился еле живой тёмный, жёлтый свет. Как и в том дольмене. Или это всё один и тот же? Ладно. Сейчас всё будет ясно. Я подобрал неподалеку с земли заметный сучок, воткнул в щель над дверью. Потом обошёл сооружение и встал спиной к его задней стене.
Теперь я шёл, поминутно оглядываясь, чтобы не терять дольмен из виду. Всё было окей – дольмен превратился в неясное пятно, потом исчез из виду – но зато светлое пятно появилось впереди. Я приблизился. На этот раз я тоже подошёл к нему сзади. Я хмыкнул, обошёл стены – сучка над дверью не было. Он так и валялся на земле. Я поднял его, повертел в руке – это был тот же самый сучок и лежал на том же самом месте – и бросил в сторону. Прислонился к влажному камню, достал сигареты, зажигалку, и с наслаждением закурил. Хоть курево оставили, и на том спасибо. Зеркало героя, твою мать…
Я курил и отслеживал свои чувства. Страха не было. Интересно, что не было уже и усталости. Словно кружение вокруг дольмена – теперь было ясно, что он один – давало какие-то силы. Мне не было холодно, у меня ничего не болело, есть не хотелось. Чуть-чуть подкруживалась голова. Чуть-чуть – ровно настолько, чтобы ничего не бояться и ни о чём не жалеть. Я посмотрел в пачку – там оставалось семь сигарет. Счастливое число. И сегодня четырнадцатое – два раза по семь. И три попытки выйти из заколдованного круга. Занятно.
Я даже не думал – просто ловил предчувствия. И предчувствия, и логика событий говорили одно – я могу выйти из петли только через дольмен. Можно, конечно, и дальше кружить. Но сколько? До утра? А оно будет, утро это?
Я покосился в нутро дольмена. Если я ещё жив – подумал я не без лихачества – значит, это зачем-нибудь нужно, и я пройду. Если суждено мне помереть здесь, во временной петле перед дольменом без всякой попытки на спасение – то я бы уже помер.
Я бросил окурок под ноги – оглянулся в последний раз, посмотрел на тёмное небо, сказал вполголоса «Айл би бэк» - и нырнул в дверь.
ПАНИ Это потом я буду ненавидеть себя за то, что не побежала, не кинулась сразу вслед, не догнала на лестнице. Это потом я буду рыдать ночами навзрыд и прокручивать в голове все свои дурацкие ошибки… А сейчас я просто онемела. Смотрела на свою вдребезги разбитую ракушку и не могла двинуться. Я, может быть, и побежала бы, если бы была одна. Но Нора совершенно спокойно вытащила из сумки несколько бумажек и положила на стол. Я с трудом вспомнила, что в прошлый раз у нас возник разговор о билетах на самолёт, и она вызвалась похлопотать. - Билет твой на двадцать первое, паспорт и сдача, - сказала она. – Что стряслось? Где это он надрался? - Спасибо, - пробормотала я еле слышно, не зная, что ответить на вопрос. - А ты что зависла-то, мужика пьяного не видела никогда? - Таким никогда не видела, - я кусала губы, чтобы не разрыдаться. - Тю, - сказала Нора. – Таки ты его, считай, вообще не видела. Это он только одну феньку раздербанил, а мог бы и мебель поколошматить. Стол, конечно, ему не сдюжить, а табуретки запросто полетели бы. Правда, его надо для этого хорошо достать.
Она подняла с полу осколок раковины, посмотрела на свет. - Красивая, - сказала она. – Так понимаю, это тебе презент? Я молча кивнула. - Понятно. Значит, достала. - Я… я даже ничего не говорила, - дрогнувшим голосом возразила я. - Ну да, ну да, - покивала Нора. - Я знаю, как мы, женщины, ничего не говорим. Прямо совсем ничего не говорим, а потом бежим вслед, теряя тапки. Когда уже поздно.
И вот тут я ожила. Вскочила и бросилась в прихожую. - Куда?! – крикнула Нора, но я уже хватала куртку, шапку, сапоги… - Пожалуйста, побудь здесь, - попросила я сквозь слёзы, - у меня ключей нет… - И куда ты собралась? - Не знаю. К набережной… я знаю дорогу до набережной... - Графиня изменившимся лицом бежит пруду, - невозмутимо промолвила Нора и выключила в комнате свет. - Ладно, вместе пошли, заблудишься ещё на ночь глядя. - Надо бегом… надо его догнать, - я лихорадочно одевалась. - С ума сошла, - сказала Нора, надвигая капюшон. - Догнать Савранского – это утопия, - процитировала она сквозь зубы. - Да не нервничай ты, он у Арсюхи сидит, небось.
Без Норы я, конечно же, ничего бы не сделала. Мы примчались к корчме, той самой, где, как оказалось, летом я была с Арсением Николаевичем – я вспомнила её по маскам на стенах и бухтам канатов в углу. Господи, как давно это было… Пока я стояла и, озираясь, узнавала интерьер, Нора тихо переговорила с толстым барменом. Я видела, как он качал головой, потом нырнул под стойку, вынырнул с телефоном, и Нора подозвала меня взмахом руки, а сама уже крутила диск. - Держи сумку, - шепнула она, отворачиваясь от посетителей.
Она разговаривала тихо, закрывая трубку ладонью и заглядывая в записную книжку. Потом вернула телефон бармену, и они опять пошептались. Я чувствовала себя чужой, ненужной и беспомощной. Ни на что не годной, ничего не умеющей... Наконец, оставив на стойке купюру, Нора подхватила меня под руку мягким меховым рукавом. - Пошли домой… - Как домой? Как это домой? Я остолбенела. Надо же искать, бегать! Не домой, а прочёсывать город! Мы очутились опять на набережной, и я панически рвалась во все стороны, чуть ли не кидаясь на незнакомых мужчин. Нора вздыхала, хотя и поспевала рядом. Наконец я устала и встала, запыхавшись под фонарём. Слёзы уже давно текли по моему лицу, я вытирала их перчаткой, чтобы не мешали вглядываться в людей. - Слушай, - сказала Нора, доставая две сигареты и передавая одну мне. – Ты сама подумай: какой смысл ему тут дефилировать. Меньше всего шансов, что он тут окажется. - А вдруг! - спорила я. Мне хотелось верить в совпадения, в чудо. Ну, ведь встретились же мы однажды случайно именно тут, именно так… Он просто шёл, я просто шла… ну, почему нет?... - Послушай меня, - сказала Нора. - Я позвонила во все места, где он может быть: Сарману, на работу, Веронике. Даже Алке. Его нигде нет. Но это не значит, что он не объявится по этим адресам. Я договорилась, что позвоню через час. Полчаса уже прошло. Нам резонно вернуться домой – как раз вот здесь можно подняться в город и пройти по верху. В конце концов, он сам вдруг может позвонить. Быть на телефоне сейчас гораздо благоразумнее, чем метаться просто так. Согласись. Она была права, и я дала себя увести, хотя и всё время сворачивала шею, пока мы поднимались. - А что здесь? – я кивнула на заросли, когда мы уже были на половине подъёма. - Куски парковой зоны. Мы просто её с другой стороны обходим. Там, возле аллеи, всё ухожено, цивилизованно, а тут запустение. - А вдруг он там? - Там? С какой стати? - Ну, просто… шёл-шёл… - И потерялся, - усмехнулась Нора. - Мы эти чащобы с детства облазили, не бойся, вот здесь он точно не потеряется. - А вдруг? А если ему плохо стало, он упал… И лежит где-то здесь… - Или скатился в море, - усмехнулась Нора. - Послушай, мне не до шуток сейчас! - Ну, просто это маразм, - сказала Нора. – Я, совершенно не удивлюсь, если он сейчас встретит нас дома. Он не первый раз дурит. Но он уже большой мальчик. Попсихует и вернётся, я тебя уверяю. Или завтра утром придёт. Он вспыльчивый, но отходчивый. Будет просить прощения. Ещё и ракушку принесёт новую. Он, наверное, за ней и пошёл, поэтому и нет его не стрелках. Спохватился и пошёл ошибки исправлять - За ракушкой пошёл - я даже остановилась. - Как это? Куда? - Да к пацанам, которые ими торгуют. Не сам же он поймал её тебе среди зимы. У нас тут есть любители толкануть туристам всякий экзот. Кто-то сам промышляет, кто-то перепродаёт… - И ты думаешь, он пошёл к ним? – у меня даже голос зазвенел от надежды. - Вполне возможно, - сказала Нора. - Ещё не поздно, никто не спит. Я не удивлюсь, если через час он явится со своей фирменной улыбкой во все тридцать два зуба…
Я ожила. Это была, правда, самая лучшая версия, за которую можно было цепляться, и у меня даже ноги побежали быстрее. Но взгляд мой всё равно тянуло вниз, в заросли, и я так и оглядывалась до тех пор, пока не остановилась совсем. - Ты сказала, что вы тут всё облазили в детстве? - И в детстве, и в школе. Здесь же школа наша рядом. – Нора махнула рукой в сторону. - Там, в зарослях, беседка старая есть – мы бегали туда тайно курить. - Беседка? – я встрепенулась. - А вдруг он там? Пожалуйста, давай посмотрим! - Тоже маловероятно, - возразила Нора. – Чего ему там сидеть? Ладно бы, если с кем-то. - А вдруг с кем-то? Друга встретил? Я тебя очень прошу – давай посмотрим. Пожалуйста. Ты же говоришь это рядом. Я просто не усну… - Хорошо. Но там грязюка, учти.
Держась друг за друга и за стволы, мы спустились среди зарослей вниз. Беседка и впрямь была недалеко – сама простая деревянная, четырёхугольная, изъеденная временем. Она стояла на каменном постаменте из тяжёлых каменных плит. И уже издалека было видно, что она пуста. - Я же говорила, - сказала Нора. - Нет, надо вблизи посмотреть, - настаивала я. - Там лавки? Может он на лавке лежит…
Я подбежала первая, заглянула внутрь. Никого. Нора подошла и тоже облокотилась на перила. Держась за стены, я обошлала беседку кругом, мне захотелось подняться по ступенькам – и тут свежий окурок на ступенях бросился мне в глаза. Я присела, подняла его. - Это же его сигарета! – воскликнула я, держа окурок на ладони. - Ничего не значит, мы тут с ним курили несколько дней назад, - отозвалась Нора. - Да нет же, свежий совсем! Я вбежала по ступенькам в беседку, протянула Норе ладонь через перила. - Посмотри сама! - Свежий, да, - пробормотала Нора и нахмурилась. – Бежим домой.
Вопреки моим чаяниям, дома нас никто не встретил. Мы вошли в тёмную квартиру. Я тупо села на табурет в кухне, и если бы не Нора, так, наверное, и сидела бы в темноте, не раздеваясь и не шевелясь. Но Нора задвигалась, зажгла свет, привела в движение жизнь. Зашумела кофеварка, на стол выставился коньяк, из холодильника явились наши недоеденные закуски, забренчали вилки. - Селёдку кто делал? - Вместе, - еле слышно ответила я. - Сейчас продегустируем, - с энтузиазмом провозгласила Нора, ставя на стол рюмки. – Эх, хорошо тяпнуть после холода... Пей и ешь, – велела она, разливая коньяк и взглядом заставляя меня взять рюмку. – За благополучное возвращение героя!
Она легко, не морщась, выпила коньяк, посмотрела на меня. - Так что всё-таки стряслось? Отнекиваться не было сил. Мне уже надо было высказать всё, чтобы увидеть перед собой всю эту спираль, что раскручивалась в последние дни.И я всё рассказала. - И понимаешь… оказалось, что пока я там, дома, думала о нём ежедневно, рвала старые отношения, дышала воспоминаниями, жила встречей, он тут любил другую женщину, обнимал её, говорил те же слова, что мне… - Очень ты драматизируешь, - вынесла Нора вердикт. - Дышала им… летала им… - Но так оно и было! – воскликнула я. - Ну, дышала, пускай. Если тебе так хочется. Но пока ты там дышала, у мужика тут камбэк случился. Ну, и что? Дело житейское. - Что случилось? - Камбэк. «Возвращение» по-английски. Ну, бывает так. Кажется, всё кончено, и вдруг тебя накрывает и несёт обратно. Рип каррент. Знаешь про такое? Обратка в море? - Князь рассказывал, - пробормотала я. - Вот тебе и оно. Возвратная волна. Накрыло его прошлым. Они просто встретились, как люди, у которых что-то было. Это можно понять. Он что тебе, жениться обещал? - Нет, - промолвила я еле слышно. – Ничего мы не обещали. Мы и знакомы были неделю. И что, мне теперь, уйти? - С ума-то не сходи, - сказала Нора. – С какой стати тебе уходить? - А что, делить его на двоих? – в голове у меня уже шумело, и слёзы закапали из глаз. – Я не знаю, что мне делать... - Выпить, - быстро сказала Нора и плеснула мне в рюмку. - Дорогая моя. Всё кончено там, успокойся. Вики живёт совсем другой жизнью, у неё голова не тем занята. У неё дела, какие тебе и не снились, у неё дочь скоро повзрослеет. - У неё дочь? – я воззрилась сквозь слёзы на Нору. - Да, одиннадцать лет уже. И вообще, Вики тебе не соперница. А мы давай выпьем. За взаимопонимание. Знаешь… - она посмотрела на меня задумчиво. – Я когда о тебе узнала, подумала: ну-у, как всегда. В очередной раз побегает, задрав хвост, и в очередной раз забудет. А потом пригляделась – нет… зацепило его. За пожениться не скажу, но зацепило. Поэтому, просто жди. - А ты можешь со мной остаться сегодня? Какие у тебя планы? - Послезавтра лечу в Москву, - сказала Нора. – Слава богу, у нас мёртвый сезон, вырвалась на несколько дней за свой счёт. Вики со мной. Мы улетим. Он вернётся, будете опять вместе. Ну, полегче тебе стало?
Я кивнула, всхлипывая, и уже облегчённо вздыхая. Мне, действительно стало легче. То ли от убаюкивающей рассудительности Норы, то ли от коньяка, то ли от всего вместе – но ко мне возвращалась способность думать. - Как ты думаешь, почему окурок был на том месте? - Почему окурок… - Нора подняла свою рюмку и посмотрела на свет. – Можно рассуждать об этом до утра. Во-первых, это может быть не его окурок. Во-вторых, он мог кого-то из знакомых встретить по дороге и завернуть покурить по старой привычке. - Почему тогда окурок один? - Один из двух докурил в беседке, второй бросил свой окурок на дороге. И вообще - почему обязательно второй должен курить? - А тогда зачем они пошли в беседку? - Слушай, давай не ломать голову. Делай свои дела. Ты хотела в Севастополь? Вот и поезжай завтра. - И в Севастополь, и в Керчь хотела… с ним… А, знаешь, он мне сказал, когда мы летом прощались: живи так, как будто мы не расстаёмся. - Уже не в первый раз удивляюсь, что он не совсем балбес, - объявила Нора. - Впрочем, наверняка где-нибудь вычитал.
* * *
Ночью я плохо спала. Да мы с Норой, собственно, и спать-то не легли, приткнулись в разных углах дивана, и так и дремали вполглаза. Я вскакивала на каждый шорох и бежала к двери. Несколько раз я её судорожно распахивала, потому что мне начинало казаться, что кто-то стоит за дверью и не решается войти. Я кое-как забылась сном, но и утром всё было по-прежнему. С тяжёлым сердцем я обошла всю квартиру несколько раз, заглядывала на балкон, не веря своим глазам, ворошила одежду на вешалке и обувь под вешалкой. Пусто, никаких знаков присутствия. Куда-то надо было бежать, сотрясать эфир, сотрясать земной шар! Что-то надо было делать! Что?!
Нора пыталась меня утешать, успокоить очередным кофе с коньяком. Кому-то она звонила, с кем-то переговаривала, в квартире стали появляться люди, которых я видела, как в тумане – какой-то небольшого роста крепкий парень чем-то неуловимо похожий на Высоцкого - он неприметно сидел в кухне, что-то тихо обсуждая с Норой, почти не обращая внимания на меня, потом появилась красивая, стройная блондинка, яркая и нарядная – я узнала её: это с ней он танцевал там, в кинокамере… Потом появилась ещё девушка, рослая дивчина, и высокий парень с волосами до плеч… Со мной знакомились, меня знакомили, я пыталась улизнуть от всех, мне хотелось уменьшиться, чтобы не бросаться в глаза, мне казалось, все смотрят меня, как на виновницу. Я уходила в спальню, сидела там одна, меня никто не искал, словно я и вправду была незначительным звеном. А так оно и было вообще-то – все эти ребята, его друзья, они знали его с детства, со школы, он был частью их жизни, у них было право на него, а я – я знала его всего две недели – значит и не знала вовсе, и не было у меня никаких прав на него, но зато именно я и сделала всё для того, чтобы он пропал… Что-то там они обсуждали своё, договаривались, спорили. До меня доносились обрывки: - Не мог же он свою девушку бросить тут одну... - Да он всё может. Как его тогда всё лето искали… - Ну, тогда он маленький был… - Если он упрётся, то всё... - Алка, смотри, не протрепись на работе… - Здрасте, дура я, что ли?..
Потом всё стихло. Нора пришла и села рядом. - Ребята ушли. Мальчишки решили сходить пошукать кое-где, кое в каких местах. Если что – я тебе отдам ключи. - Нет! – закричала я испуганно. – Я не останусь одна. В чужой квартире - нет! - Вообще, да, - Нора задумалась. - Тётя Наташа может прийти, если до неё докатится. Хотя мы все договорились молчать. Давай, я с девчатами созвонюсь, они примут тебя на несколько ночей. - Нет! – закричала я ещё громче. - А что такого? У нас практикуется. Курортная зона, в любой квартире койка есть лишняя, ну, заплатишь мелочь какую-то… - Нет-нет, - я вспомнила надменный взгляд красотки Аллы, лукаво-любопытный – другой девушки. – Нет, я не хочу, я сама как-нибудь. - У тебя ж тут нет никого. - Ну и что… Хотя... почему нет? Есть! Есть у меня!.. Рая! Совсем забыла про неё! Такая свойская и простая, попутчица моя… Если только телефон не потеряла. Я кинулась к сумке, вывернула карман – вот он, лоскуток бумаги с двумя телефонными номерами.
И первый же набранный номер зажурчал уютным грудным голосом: - Ой, та каже не помню… каже не помню... Очень даже помню… та давай заходи, а прямо хоть сейчас... а шо я, местечка тебе не найду… - В общем, если у меня вдруг так получится, что мне придётся, что мне некуда будет... - лепетала я. - Ой, та вже не думай... - пела трубка. - И коечка есть, и бельё дам чистое…
- Всё нормально, - сказала я, вернувшись в кухню. - Не беспокойся, мы договорились.
КНЯЗЬ
Первое, что я вспомнил, когда очутился под землей и прошёл бездумно первые метры круто вниз – что у меня за пазухой должна быть тетрадь Белки. Я даже приостановился и похлопал себя по всем карманам. Никакой тетради нигде не было. Странно, где же я её потерял? Я помнил её очень хорошо и подробно – цвет обложки, портрет Ленина, помнил, как она была подписана – аккуратно, перьевой ручкой. Я помнил все записи. Даже песню, которую она упоминала - «Чайка смело пролетела над седой волной».
И песня эта закрутилась у меня в голове, и я начал машинально подстраивать шаги к её ритму и даже нашёптывать слова, которые, оказывается, знал, надо же, удивительно… Верь, мой сокол, ты далёко, но любовь со мной, будь спокоен, милый воин… Но куда же я всё-таки дел эту тетрадь, ведь она всё время была со мной, я ещё хотел посмотреть, есть ли там на задней стороне рисунок дольмена, сделанный моей рукой. И так и не посмотрел… испугался дурак. Хотя… что бы это дало? Судя по всему, здесь так же бесполезно ориентироваться во времени, как во сне. Но куда он делся, этот дневник?.. Я нёс его и тыкал в лицо людям, когда искал Белку и метался по комнатам, а потом мне сказали: она здесь*. И я пошёл и шагнул в небо… Вот так всё и кончилось - шагнул в небо… Будь спокоен, милый воин…
Между тем, пол подо мной всё ещё продолжал уходил вниз. Белый камень на стенах незаметно сменился кирпичной кладкой, стало просторнее и темнее. Я пошёл медленнее и осторожнее. Интересно, что же дальше-то будет – мне придётся ползти наощупь? Вообще-то мы так не договаривались… Глаз царапнуло чёрное пятно на красных кирпичах. Копоть. Я провёл пальцем. Да, это сажа. Значит, здесь ходили, и светили, и коптили… Вопрос, когда. Голова моя всё ещё подкруживалась, и я приготовился набраться терпения на дальнюю дорогу. В прошлый раз мне казалось, я шёл несколько суток. Интересно, что будет сейчас.
Свет мерк всё сильнее, я двигался всё медленнее и неувереннее. Через какое-то время пришлось идти, держась за стену. Наконец, мрак полностью окутал меня, и я достал из кармана зажигалку. Теперь я двигался отрезками: чиркал на секунду зажигалкой, освещая кусок пути, и потом кое-как продвигался в темноте до следующей вспышки. Отчасти это было даже занятно - за короткий срок охватить взглядом максимально подробностей вокруг. В один из таких светлых моментов я опять увидел пятно сажи на кирпичах и возле него – простой факел, закреплённый на стене. Я вынул факел из кольца, чиркнул зажигалкой, пакля ярко запылала – я зажмурился. И всё вспомнил. Она сказала: Выйдешь от Несвижа к северу. Тебя будет ждать конь. А потом буду ждать я… Как же я забыл!
И я почти побежал, развевая полы плаща. Теперь всё было ясно – откуда, зачем, почему. И пол перестал уходит вниз и выпрямился. Я бросал отгоревший факел и снимал со стены новый. Коридор расширился ещё, в нём начали появляться ответвления, но пока ещё в нём невозможно было заблудиться, он был широкий и прямой, и я не чувствовал усталости.
А потом впереди вдруг забрезжило. Тёплый отсвет лежал на кирпиче слева, и я понял, что впереди поворот. Последний факел валялся прямо посреди пола, и не просто палка, обмотанная ветошью, а кованый светильник с витой ручкой, украшенный фамильным гербом. Я подхватил его, добежал до поворота – и замер.
Всё пространство подземелья впереди меня сияло, освещённое факелами, установленными на стенах. Было такое ощущение, что это меня встречали торжественной иллюминацией. И вдруг свежим повеяло мне в лицо – совсем чуть-чуть, но я уловил это движение – и факельные огни уловили тоже – дружно накренились и погнали по стенам дикие чёрные тени. Значит, выход близко. Я легко вздохнул, повертел в руках факел, полюбовался на вычурную резьбу. - Шиковно… - проговорил я тихо, покачав головой. - Кветисто взор…**
Поправил плащ, накинутый на контуш, и зашагал вперёд, вслед свежему дыханию свободы. ---------------------------------------------
*история описана здесь - https://author.today/reader/476880/4662285
** Великолепно... витиеватый узор... (польск)
Глава 22. О тёмных ночах и бессмысленных слезах
Я вернулась из Севастополя ещё засветло. День был сдержанный, суровый, тревожный. И погода была под стать: рваные тучи в пронзительном небе. Я бежала с автобуса через город, и меня подхватывал ветер, норовя свалить с ног. Я привычно куталась в шарф, хотя не чувствовала ни холода, ни ветра, ни усталости. Только перед самым домом спохватилась, что и руки-ноги ледяные, и с утра, кроме бутерброда, ничего во рту не было.
Но всё было неважно сейчас. Перед самым домом я на секунду зажмурилась и быстро и беззвучно попросила одними губами: господи, сделай так, чтобы он сидел дома живой-невредимый и ждал меня. Я весь день это повторяла. В каждом удобном случае, лишь только выдавалась свободная минуточка. И сейчас это было сказано в последней надежде.
Нора открыла мне дверь. И по одному её взгляду я поняла, что ничего утешительного не было и нет. - Бесполезно спрашивать, как ты съездила, - промолвила Нора, глядя, как медленно и обречённо я раздеваюсь. - Понятно, что ты о другом думала.
Я прошла в кухню, села на табуретку и замерла. - Поешь горячего, - Нора включила газ под кастрюлькой. – Я супчик слепила из того, что было. Банку консервов нашла у вас. Но хлеба одна корочка осталась. Никуда не выходила по твоей просьбе, караулила звонки, но… увы… Это я её утром попросила – быть на телефоне и никуда не отходить, даже за хлебом.
- Сегодня третий день, - упавшим голосом пробормотала я. - Так не может быть, что-то случилось! Надо в милицию. Нельзя больше ждать! - Уже, – Нора налила тарелку и поставила передо мной горячий суп. – Уже ребята были. - И что, подали в розыск? - Нет, конечно. По своим каналам обещали посмотреть – там же у него дядька работает с сыном… Обойдутся без заявлений, они знают, что делать. - Надо было вчера! Почему мы не обратились! – воскликнула я с болью. – Сейчас бы, возможно уже знали. - Если бы случилось что-то плохое, мы бы уже, конечно, знали, - хладнокровно сказала Нора. - А если вот только что случится? А если он где-то избитый лежит? А если он… - Не каркай, а? - спокойно оборвала меня Нора. – Не такой уж он лох, чтобы избитому где-то валяться. И не так уж был пьян, чтобы куда-то по дури ввязаться. Ешь. У меня есть версия, но тебе она не понравится. - Скажи, - потребовала я, беря ложку и держа её на весу.
Нора вытащила сигарету из пачки, приблизилась к окну, встала напротив форточки. - Снял тёлку и залёг на дно. Она прикурила от зажигалки и выдохнула лёгкую струйку дыма в сторону форточки.
И я вдруг успокоилась. При всём ужасном это была самый благополучный вариант. И самый реальный. Обиделся на всех, хлопнул дверью, и пошёл, и снял тёлку. Очень даже просто. И очень в его стиле. Наверное. И сейчас жив и здоров. Но страдает от угрызения совести. Ну и чёрт с ней, с этой тёлкой, лишь бы жив был и здоров… Я освобождённо вздохнула и принялась с аппетитом есть суп, размачивая в нём сухую горбушку. Суп был вкусный, я подлила ещё.
- А что там был за танец? – не оборачиваясь, спросила Нора, когда я отставила тарелку. Я собиралась выпить чаю, потянулась уже за чайником, но осеклась. - Это не танец был. Это был… Это было… Это было тяжело. Я замолчала. - Так что это было? – не отставала Нора. - Понимаешь… когда люди никого не замечают, потому что поглощены друг другом. Вот так на эскалаторе целуются. Потому что им всё равно, кто там вокруг, где они вообще… - Может, ты преувеличиваешь? Вероника талантливая. Она артистка. Она просто хорошо танцевала. - Я даже её не узнала, – сказала я, дрогнув голосом. - Словно другой человек. И я увидела… они были близки. Они были вместе, они были парой. И это было не со мной. Вот и всё. - Да, понимаю, - сказала Нора, не оборачиваясь. - Это больно, когда видишь такое. - Это не ревность, - сказала я быстро и нервно. – Ревность – это когда ненавидишь. А тут… просто удар. Как будто что-то обрушилось на тебя. И не знаешь, как быть, как пережить. И он в этот момент пришёл. Нужно было говорить, общаться... А у меня все слова пропали. Я просто обледенела. И всё время эта музыка в голове звучала. И сейчас звучит. Я передёрнулась. - То есть, если бы не танец, вы бы не поссорились, и он не ушёл бы? – Нора обернулась ко мне. - Наверное, нет. Всё было хорошо накануне. - А почему она показала тебе этот танец? - Я сказала ей, что не видела, как он танцует. Она достала камеру, чтобы я посмотрела. - И включила этот танец? - Нет… там были другие записи… Просто она отошла, а я сидела и смотрела всё, что там было… - Слушай, - Нора вернулась к столу, потушила сигарету. - Вероника специализируется на аргентинском танго. Это значит, она очень чуткая партнёрша. Она просто делала своё дело. Как на сцене. Остальное ты достроила в своей голове. - Не знаю, - тихо пробормотала я. Она помолчала. - У нас в десять двадцать вылет, в восемь из дома. Что ты решила? - Я не останусь здесь, - сказала я непреклонно. - Тогда тебе придётся выходить со мной с утра, - сказала Нора. - Тебя там встретят, у этой твоей Раи? На работу не разбегутся? Я задумалась. Там двое детей, муж, утром суета, беготня - и тут я… - Ты права, сегодня вечером надо уходить. Неудобно как-то с утра пораньше являться в чужой дом. - Смотри, - сказала Нора. – Я тебя могу сейчас проводить. - Нет! - воскликнула я. – Ты будь на телефоне. Пожалуйста!.. Я сама найду, сама дойду! Ты только от телефона не отходи. И я тебе сразу позвоню, как приду. И утром тоже. И вот… - я заторопилась, вскочила, поискала на столе бумажки, - возьми телефоны Раи. И адрес, вот.... На всякий случай. И ребятам отдай, пожалуйста. Чтобы сразу мне всё сообщали, хорошо? - Всё сделаю, - сказала она успокаивающе. – Иди, собирайся. А я всё-таки схожу за хлебом. Очереди тут у вас, к счастью, не московские, так что, - она усмехнулась - может быть, вернусь.
Я проводила Нору до двери и застыла посреди прихожей. Надо было прощаться с этим домом, где я была счастливой. Когда-то, совсем недавно, я вошла в него с зажмуренными глазами, как в сказку. Светилась ёлка, я угадывала запахи, всё только начиналось…
Я прошла по коридору в зал. Здесь, на большом столе мы разбирались со снами, писали свои бумажки, спорили, искали календарь, обнимались, смеялись… Здесь мы ссорились, мирились. Здесь я двигала громадный диван, чтобы найти его детские игрушки. Здесь нашла кольцо. Здесь он ходил, живой, весёлый, хохотал, орал, прыгал, дурачился… Я подошла к ёлке, выключила гирлянду, которая горела все эти дни, освещая цветными огоньками нашу короткую счастливую жизнь. Сняла с ёлки оставшиеся конфеты и яблоки, принесла в кухню, завернула в пакет – хоть какие-то гостинцы Раиным детям…
Потом вошла в спальню, остановилась на пороге. Вспомнила, как пришла сюда одна ночью, как трогала вещи на полочках, смотрела на портрет Норы… Потом отсюда расцветали наши счастливые дни, меня будили поцелуями, тащили из постели на шее, на закорках… Одиннадцать дней с ним рядом, почти не расставаясь. И пять летних. Всего шестнадцать. Как ужасно много… Как мало…
Я подняла с полу свою сумку и опять замерла. Он должен вернуться. Он вернётся к себе, в эту комнату. Где уже не будет меня, где ничего не останется от меня. Повинуясь порыву, я быстро расстегнула молнии на сумке, достала из внутреннего кармана билет на поезд – то, что от него осталось – быстро написала на одной стороне: я тебя жду. Приподняла стекло на письменном столе и подложила под него билет надписанной стороной вниз.
* * *
Раин дом оказался на самой верхотуре. Я вспомнила, как она хвасталась в поезде, что летом её куротники довольны – нет комаров, как внизу, под горой. «С моря далеко домой в гору ползти, - стрекотала она, - а зато домик справный, и телефон есть, и комарив нема, всё ветром здувае. Внизу всех комари жрут, а мои все чистеньки, не покусаны, всех ветром здувае»
Насчёт комаров я, конечно, сейчас сказать ничего не могла, но ветер «здувал» весьма ощутимо. Меня пробрало насквозь, пока я моталась в темноте по переулкам в поисках нужного дома. Наконец, долгожданный номер проявился на стене под далёким светом фонаря, и я возблагодарила судьбу.
«Справный домик» оказался небольшим, белёным, одноэтажным строением под шиферной крышей. Он был окружён прочным каменным забором. Звонка я в темноте не нашарила, однако, не успела стукнуть в железную калитку, как сбоку заворкало, забавкало, заурчало и разразилось лаем. Да, звонки здесь явно были без надобности...
Через минуту я уже сидела в уютной кухоньке, и вокруг меня творилась невероятная суета: мою куртку и прочие вещи по Раиной команде тащили сразу несколько пар рук, другие руки мне волокли тёплые тапки, метали на стол тарелки, солёности, мочёности, печёности, где-то под боком у меня запевал электрический чайник, а потом вдруг вмиг вокруг стало тихо и пусто по воле певучего голоса - всех выпроводила Рая, всех построила, и села сама рядом, уютно положив на ладони румяное лицо.
- Та Бобика взяли на зиму, шоб брехал по темнотюке, - лилось на меня нескончаемой рекой, - а весной назад мамаше сдадим, я тебе в боковушечке постелю, там тихонько, никто не забеспокоит, и утром подниму на автобус, а Лёва тебя докинет до низу, ребят в сад повезёт, и ты доедешь, та ты не журись, не горюй за своего хлопца, вот горенько, надо ж такое, а шо ж, мы вот с Лёвой душа в душу, а вон тоже як счепимся, як счепимся языками, прямо убила бы, не могу, а потом отойдём, сами смеёмся, ты не горюй, мужики, они гордые, им гонор надо выказывать, та и пусть их выказывают, всё перемелется, вот увидишь... Слова лились, журчали успокаивающе, лился в чашку горячий чай, дышали жаром разогретые в сковороде лепёшки, таяла на них сметана...
Спать я захотела уже за столом. Прямо тут же и захотелось лечь, положить голову на стол, на уютную скатёрку с матрёшками, облегчённо вздохнуть и забыться под напевные, умиротворяющие слова.
Я безропотно дала увести себя в боковушку, и тупо сидела на стуле, пока Рая стелила мне постель, окрыляя её белыми простынями, распространяя по всей комнатёнке морозные запахи свежего белья. На минутку она открыла большую форточку, и ветер надул тюлевую занавеску, а потом взвил её, протолкнув в комнатку громадную волну уличного студёного воздуха.
Меня отвели к умывальнику, деревенскому, железному, уклеенному полустёртыми переводными картинками, рядом красовался чисто отмытый белоснежный унитаз, являя собой городские «удобства», я уже полусонная чистила зубы, вдруг понимая, что нет у меня сил звонить Норе, прямо совсем меня сморил сегодняшний день, весь наполненный тревогами, дорогами, ветрами, и ни на что больше не была годна сейчас моя замученная, промёрзшая голова - ни на слова, ни на мысли, ни на чувства… Хотелось только одного: ткнуться в душистые простыни и заснуть, сохраняя в душе Раино напевное баюканье и надежду на то, что всё будет хорошо...
Пробуждение было смутным, тёмным. Я не сразу сообразила, где нахожусь – во сне мы с Милкой перебирали какие-то платья, рвали их на отдельные тряпочки и делились этими тряпочками, а вокруг была чужая кухня, на столе, прямо на клеёнке была разбита грядка с маленькими цветками, а из-под кровати вдруг выбегало полуметровое насекомое – то ли жук, то ли таракан – нестрашное, домашнее такое – я становилась на колени, чтобы посмотреть поближе и поиграть, а мне кричали: ой, не надо, вставай, вставай!.. - Вставай, вставай, гостичка…
Я стряхнула сон, повернулась под тёплым одеялом – это Рая меня тормошила и поднимала – и я вспомнила всё, хотя сон был таким явным, что захотелось заглянуть под кровать – а вдруг там сидит домашний полуметровый таракан? Но, конечно же, я не кинулась под кровать. Конечно же, не успев встать, я кинулась к телефону – словно подкошенная, лихорадочно глядя на часы, с чувством вины, что вот вчера уснула, как последний предатель. Нора сразу взяла трубку и коротко отчиталась: всё по-прежнему, никаких новостей, она выходит из дома через полчаса. Будет звонить. Будет ждать моего звонка. Всё.
Я вернулась в кухню. Тут бушевала жизнь, было тепло, пахло вкусно, вся семья сидела за чаем с горячими лепёшками, Раин муж Лёва в майке молчаливо и сосредоточенно хлебал борщ, двое ребят в чистеньких рубашечках и самовязанных жилетках болтали ногами в таких же пёстреньких самовязанных носках; Рая, румяная, в летнем платье без рукавов, шуровала у плиты, подавала кипящий чайник, на подоконнике рдел букет оранжевых бессмертников, на трубе сохли маленькие вязаные варежки, праздничная скатёрка с матрёшками висела на спинке стула, а на столе, на клеёнке - поди ж ты – цвели цветочки прямо из моего сна…
Уютное, домашнее, семейное тепло – только не моё это тепло, я тут чужестранка, гостичка, у меня тут просто угол на краю чужого гнезда… Рая привычно, по-утреннему, понукала всех, одёргивала сыновей, раздавая весёлые подзатыльники, мне налила чай в красивую «гостевую» чашку, положила на красивое блюдце поджаристую лепёшку, шлёпнула сверху добрую ложку сметаны, и всё ворковала, всё рассказывала, уютно, без устали – где мне половчее зайти в автовокзал, как найти окошечко билетной кассы, сколько стоит билет до Керчи, сколько ехать, – всё-то она знала, Рая, всё, что нужно для жизни - и как по-быстрому сварганить утром лепёшки, и на каком рейсе до Керчи быстрее, а на каком подешевле – и насколько подешевле - и как вязать носки и жилеточки из распущенных старых своих и мужниных свитеров, и как высушить бельё, чтобы комната пахла чистотой и свежестью… И всё, что знала и умела, она передавала своим щедрым воркованьем, делилась со всеми, и это бесконечное воркованье было для меня одновременно и умиротворяющим, и тревожным – потому что внутри меня была пустота и неприкаянность. Потому что сама я была выкинута из гнезда, и впереди были только ожидание и неизвестность.
После завтрака все дружно, как солдаты, оделись, прошли гуськом через терраску между рядами стеклянных банок с огурцами, перцами и помидорками, дотопали гуськом по тропке до калитки. Рая вышла провожать всю ораву – как была, в одном сарафане, вышла спокойно в холодную, тёмную изморось.
Меня, как гостью, усадили на переднее сиденье старенького «москвича», Рая махнула с порога - и мы покатили вниз с горы. И пока мы ехали, в моей полусонной голове стояла эта картина: мозглое утро, чёрное небо, чёрные лужи, и в этой сырой черноте – ярко, гостеприимно светящаяся дверь в дом, и Рая на пороге – в ярком платье, с поднятой рукой, вся освещённая домашним теплом – словно памятник женской красоте и силе. Всех проводила – а потом будет всех ждать обратно домой, и будет вертеться под её ловкими руками посуда, и крышки будут ловко закрывать красивые банки с соленьями и вареньями, и простыни будут послушно стелиться, чтобы принять на себя вечером усталых людей…Вот к такой женщине захочет вернуться мужчина, - думала я, глядя перед собой в темноту. Вот от такой не уйдёт он, хлопнув дверью, не побежит, как от меня, по холодной лестнице вон из дома на ночь глядя… Да, не знает она ни Бодлера, ни Шагала, не знает, что Шлиман открыл Трою и кто такие прерафаэлиты. Но зато она знает самое главное - такое, к чему я даже не умею подступиться: как утром поднять-накормить семью, как наготовить солений-варений на зиму, как навязать тёплых носков своим мужчинам, чтобы не мёрзли они вдали от дома... А самое главное, она знает, как сделать, чтобы мужчину тянуло к тебе и чтобы дарил он тебе самое ценное, что у него есть – заботу и верность… Она знала, а я не знала. Несмотря на все свои прочитанные книги, несмотря на все свои написанные работы, просмотренные фильмы, и картины, и спектакли... Что же получается - не надо ничего этого? Раз от этого никакого толку в жизни? Зачем это вообще всё, если любимый мужчина уходит от тебя, не оглянувшись, как от чумы? И не возвращается, не возвращается, не возвращается обратно...
У меня давно уже горячело в глазах, и мокрое текло по щекам, я украдкой подтирала глаза перчаткой, и старательно кусала губы, и отворачивалась в светлеющему окну, чтобы не видел суровый и молчаливый Раин муж Лёва дурацких моих, горьких, бессмысленных слёз…
Глава 23. Не видать им Крыма
КНЯЗЬ
Последние метры подземелья я бежал по мраморным плитам. И стены коридора были мраморными, и ступени вверх тоже были из мрамора. Где-то на задворках воспоминаний мелькнуло: узкий тёмный лаз, в который я с трудом протиснулся, тёмный сарай, тряпьё под ногами... бочка, синяя одинокая звезда в дверном проёме – где это было? Почему мелькнуло? Куда я протискивался и зачем?*
Но видение мелькнуло и пропало. А вот сейчас-то уж никуда не надо было протискиваться. Крепкие дубовые двери с золочёными ручками были распахнуты передо мной. Я легко взбежал по ступенькам в мягких сапогах, вышел на волю, вдохнул сырой воздух. Простор, тишина. Далеко за лесом садилось солнце, зажигая полнеба бурей цвета. Лента дороги белела впереди, огибая невысокий холм. Да, я всё вспомнил. Имение – за холмом. Встреча. И расставание. Опять расставание. Опять и опять разлуки – без всяких надежд на новые встречи…
Конь всхрапнул чуть ли не возле моего уха, но я не испугался, а усмехнулся, протянул руку, похлопал по морде, по шее. Конь трогал меня бархатными губами, фыркал, радостно мотал головой… - Узнал, узнал… - бормотал я, проверяя сбрую, гладя серые в яблоках бока скакуна. Поставил ногу в стремя и вскочил в седло, ощутив под собой мощную силу красивого животного и словно становясь с ним единым целым.
И дорога, знакомая, хорошо утоптанная, привычно застелилась под копыта, и музыкой желанной зазвучал для меня дробный мерный перестук, и горизонт словно вздрогнул, а потом опять встал на место, и полетели на меня плавно и неумолимо темнеющие осенние поля. Вот так бы всегда – мелькнуло в голове – мчаться бесконечно вдаль, зная, что тебя ждут, встретят и обнимут. И я летел в гаснущий закат, летел, упоённый скачкой, дыша острым осенним запахом, а закат всё мерк, а потом вдруг туман накрыл всё, заволок – лёгкий и сизый - и в этом тумане и цокоте копыт меркнуть стала и сама явь.
...А потом не было уже дороги, и не было заката, а стояла ночь, пылали дрова в очаге, горели свечи в бронзовых подсвечниках, гоняя тени по разбросанной одежде, стояли на столе недопитые чары вина, и женская рука ворошила мои волосы, и сладок был вкус её кожи, и тонок был её запах, и горька была мысль о скорой разлуке... - Нельзя тебе здесь, нельзя… - шептала она я, когда я отрывался от её губ. - Смута идёт… магнаты присягают Карлу… погромы вокруг, околицы горят… А я тебе провожатого дам, или сама проведу через лес, я знаю дорогу. Только бы не было погони, засады… Заночуешь у наших, потом у Чарторыйских, а потом дальше на юг до Клевани… только береги кольцо… - Рута… - шептал я.
…И ночью мы шли сквозь лес, и лес всё редел, а туман всё сгущался, и наконец остался только один туман, и только вкус хвои на её губах, и горе прощания, и она что-то шептала мне невнятно, и я вытирал её слёзы своими заросшими щеками, вдыхал запах её чёрных волос, и всё пытался согреть её под плащом, чуть влажным, как и всё вокруг, А потом она сняла со своей руки кольцо и надела мне на палец. В сером тумане камень был неясного, бледного цвета, оправа тускло светилась серебряной чернёной зернью. - Рута… - шептал я.
А потом и туман стал редеть, и я, ведя коня в поводу, уже увидел внизу, рядом с моими тонувшими в сырой листве светлыми сапогами, тонкие, стройные и нервные ноги коня, а её уже не было рядом, она словно растаяла вместе с туманом. И только тяжесть кольца на пальце возвращала меня всеми чувствами к ней, к той, ради которой хотелось жить. Без которой не хотелось жить…
Я сел на коня, когда последние деревья остались за спиной. Небо было белёсым, словно ненастоящим, и всё вокруг было ненастоящим, а, может, и вообще неживым. И только справа, из-за вытянувшейся на север опушки леса вставали, перемежаясь чёрными дымами, вполне настоящие, яркие и тревожные, далёкие зарева пожаров. Три дня пути было впереди. Три дня неизвестности. И я был готов.
Но едва только первый день перевалил к вечеру, как от ближнего леса заслышался топот погони. И всё очень быстро кончилось: конь словно споткнулся, я почувствовал толчок, потом удар в голову, и боль пронзила тело, словно вспышка, а последнее, что мелькнуло перед глазами – моя рука, всё ещё сжимающая поводья, с драгоценным перстнем на пальце.
Остатками сил я успел стянуть кольцо зубами и, борясь с тяжёлой пеленой в голове, затолкал драгоценность за подкладку контуша. И сразу показалось, что в этом мире я уже умер, хотя кто-то всё ещё шептал надо мной, трогал меня, приподнимал, гладил... Но было мне тяжко, жарко, больно, было мне смутно, и я не мог вздохнуть глубоко – а глубоко вздохнуть так хотелось – и я то терял сознание в тупой тошноте, то опять возвращался к жизни, жалея, что вернулся...
А потом вдруг дрогнуло что-то в голове, белый чистый свет метнулся в крохотном оконце, и встало перед глазами светлоглазое девичье лицо, строгое, но улыбчивое. Хотелось смотреть и смотреть на него – свет от него шёл, живой, полный жизни, и только потом я разглядел рядом ещё одно женское лицо, пожилое. И я смежил ресницы – вдруг пришёл покой, а когда снова открыл глаза, опять она была рядом – ясноглазая панна… - Вроде и шляхтич, а все лопочет не по-нашему, - говорила пожилая, промокая мне рану на голове чем-то пахучим. - Тётушка, да он наш, наш! - убеждала ясноглазая. - Ну, ты посмотри на пояс его – это ж трубы Радзивилловы вытканы… - Что пояс, - бубнила старуха, – мало ли разбойников сейчас по дорогам шатуется… А пояс и с убитого можно снять. Сама знаешь, стамбульские пояса на всю Речь Посполитую славятся. - Нет, тётушка, нет, ты посмотри, какое лицо! У него лицо благородного пана… не разбойник он. Он Радзивиллова рода… - Да просто молод и хорош он собой, панна моя, вот тебе и мерещится благородство. - Нет, тётушка, нет… Не разбойник он, сердцем я чую… - Сердцем она чует… Сердцем ты, милая, другое чуешь... Подай питьё со стола, да скажи в людской, чтобы ещё согрели воды. Кольцо… - плывуще вспомнил я. - Если гнались за мной просто так, добили бы, не оставили в живых. Если гнались за кольцом – должны были обшарить всего меня и всю одежду. Если не нашли кольца – не бросили бы так, пытали, дознавались бы. Или думали, я умер… Тогда бы саблями изрубили одежду…
Я с трудом повёл глазами – голова тошнотно кружанулась - но взгляд успел ухватить знакомый контуш, брошенный на сундук рядом с постелью. На полу лежали мои сапоги. Всё было целым. Надо ж проверить, что там с кольцом – и я было рванулся привстать, но едва-едва приподнялся, как сознание замутилось, и силы снова оставили меня. - Куда, пан, куда? Лежи… - забормотали заботливо надо мной. – Не вставай, нельзя тебе, лежи…
И я с бессилием покорился.
ПАНИ
Уже рассветало, когда я взобралась в большой, тёплый экскурсионный "Икарус" с голубыми занавесочками. И как-то всё прояснилось в душе. У меня было уютное место возле окна, народ заходил в автобус весёлый, голосистый, деятельный, и я вдруг словно встряхнулась и подумала, что всё у меня сложится. Ну не может быть, чтобы в последнем десятилетии двадцатого века вдруг ни с того, ни с сего пропал человек только потому, что в обиде вышел из дома. Перестала, в общем, я в это верить. Пока мы спускались с Лёвой в темноте с горы – верила. Пока глаз мой цеплялся в сумраке за одинокие дома и глухие заборы – верила. А вот сейчас, в тепле, сухости, под звуки популярных мелодий, весело льющихся из динамика – разуверилась. Не может быть плохо. Я вернусь – мы встретимся, помиримся. И хватит ныть и убиваться, хватит. А вот эти четыре с половиной часа в автобусе надо прожить максимально по делу.
Поэтому, как только автобус выехал за город, и в окошках промелькали последние пригородные домишки, я вытащила из сумки блокнот и набор ручек в мягком пенальчике. Большую часть материала я успела-таки привести в порядок, теперь надо было всё уложить в голове, чтобы потом на месте не терять времени на поиски записей. А времени у меня будет сегодня мало. Вернуться обратно мне хотелось уж не прямо в ночь-полночь, а чтобы городские автобусы хотя бы ходили ещё…
Я открыла блокнот и сосредоточилась на записях. Самое главное я уже успела оформить, и теперь на отдельных страницах друг за другом красовались маленькие досье. Знак вопроса в них обозначал или неточную, или неизвестную, или непроверенную информацию. Я углубилась в первое досье, подчёркивая и обводя имена красной ручкой, а даты - зелёной.
Персона 1. Нина. Белка. Бельченко Нинель. Отчество - ? Москвичка. 19 лет. Родилась - 1922 г? Место рождения - ? Адрес в Москве: Трубниковский пер. д.1, кв. 14. Студентка. Закончила 1 курс. Вуз - ? Комсомолка. Время пребывания в Севастополе у тёти Оли – июнь-конец июля 1941г Из-за болезни вернуться в Москву не сумела, попытка выехать не удалась, состав разбомбили под Джанкоем предпол. в конце июля. Время пребывания в музее г. Керчи – август-октябрь 1941.
Я подумала и приписала прыгающим из-за качки автобуса почерком "Время пребывания у Богорады - октябрь 1941" - и задумалась. Князь мне сразу сказал: я познакомился с ней зимой сорок второго года... Но вот точно ли зимой?.. Крымская зима - она и как осень и как весна. Почему он решил, что это именно зима? Надо будет уточнить. Я приписала со знаком вопроса - "зима 1942 - ?" Надо будет по событиям войны восстановить время - может быть, это всё-таки, осень? По моим ощущениям от рассказа погода была осенней. Ой, как же много ещё уточнять... Я перекинула лист.
Персона 2. Тётя Оля. Бельченко Ольга. Отчество -? Жительница Севастополя. Предпол. 35-40 лет. Родилась – 1901-1906 год - ? Место рождения - ? Адрес в Севастополе - ? Аппаратный работник. Обком? Горком? Местком? Профсоюз? Коммунистка. Училась в партшколе – где? В Севастополе? В начале войны оставалась в городе.
Я задумалась, грызя ручку. Тётя Оля... Судя по рассказам, имя было зафиксировано Белкой. А вот возраст мы написали наобум. Исходили из фамилии. Раз фамилии одинаковые, значит, это сестра отца. Отцу Нины могло быть 42-45 лет. Если тётка старше, ей уже под 50, будет ли она вести такую активную деятельность, какую описывала Нина? Подумав, мы с князем решили утвердить тётку более молодой, а значит, более энергичной, тем более, она носила девичью фамилию и, значит, была не замужем. Но сейчас я засомневалась. Вспомнила книги, фильмы. Старая гвардия коммунистов – люди крепкой закалки, умели быть на посту до глубокой старости. Я немного подумала и подписала во второе досье в строку «возраст»: « 35-50 лет». Вот так пусть будет. Теперь дальше.
Персона 3. Вера. Вера. Фамилия -? Отчество - ? Предпол. 25 лет. Родилась – 1916? Жительница Керчи. Место рождения - ? Адрес в Керчи – ? Проживала в одном доме с мамой и семьёй брата. Сотрудник Керченского музея. Коммунистка. Училась в партшколе – где именно? В Севастополе?
Я внимательно перечитала записи. Данных было на первый взгляд немного, но я знала, что и более скудная информация помогает поискам. Правда с одним простым условием: это реальный человек. А у нас... у нас были приснившиеся. Приснившиеся! Это меняло всё. Впрочем, сегодня могло что-то проясниться. Я очень надеялась.
Я ещё погрызла ручку, вглядываясь в строчки. Имена могли быть другие. Меньше всего сомнений было в отношение девушки Нины. Потому что о ней имелось больше всего сведений. Князь её называл, она отзывалась на это имя, рассказывала о своём имени сама. Имя у неё было с историей, кстати - вот это было очень важным: папа хотел назвать Искрой, но во двор приехала девочка Искра, и наша героиня получила другое имя, но всё равно ленинское... Можно считать информацию бесспорной. Я подчеркнула имя «Нинель».
А вот остальные имена... Князь, например, обмолвился, что имя Вера – не стопроцентно точные ощущения. Кажется, что Вера. Но вполне может быть и Зина, и Тамара, и Надя. Почему ему так кажется? Потому что имена по ощущениям похожи друг на друга. Так он сказал. И я сейчас сосредоточенно хмурилась и сравнивала эти три имени. Что он имел в виду, когда сказал: похожи? Чем похожи? Вера, Надя, Зина имеют по два слога. Тамара – три. По звучанию между этими тремя именами не было ничего общего. Всё разное – мягкость, дробность согласных, длина гласных... Почему он сказал, что они похожи? Что он имел в виду? И теперь не узнать. И об этом я не успела расспросить. Как много мы не успели друг у друга спросить… Как много не успели друг другу сказать… Почему так? Думали, что впереди – вечность?
Я оглядела салон. Соседка моя дремала, опустив сиденье. Да и вообще большинство пассажиров спали, убаюканные движением. Только где-то впереди капризничал малыш – то принимался плакать, то замолкал, то опять начинал хныкать. Я подумала и тоже опустила спинку. Прикрыла глаза, приноравливаясь к мягкому качанию салона. Еле слышно зашептала про себя «Вера… Зина… Тамара… Вера… Тамара… Зина…» Должна быть буква «эр», подумала про себя, укладываясь уютнее, это самый активный и запоминаемый звук. Значит, или Тамара, или Вера… Или Тамара… или Вера… Но Тамара - три слога, а Зина - два, значит... значит, всё-таки, Вера?..
- Вера! Вера! Ты где?! - Нина, я здесь! Нина, прыгай! Прыгай в окно, я здесь!
Прорываясь сквозь крик и стон, я пыталась уловить знакомый голос. Людская визжащая, кричащая, орущая волна волокла меня по проходу то в одну сторону, то в другую, прижимала к сиденьям, спинкам, ручкам, сгибала пополам, а гул и свист всё ударяли, всё ударяли по ушам, перекрывая вой и детский плач, вагон сотрясался от близких взрывов, и я быстро подумала: это конец, всё, мама, папа, прощайте, родные мои, всё, вот как это бывает… А перед глазами мелькали распахнутые глаза, зажмуренные глаза, кричащие, оскаленные рты, мелькали взлохмаченные волосы, сбитые платки, корзины, мягкие узлы, сыплющиеся яблоки и абрикосы, углы чемоданов, которыми вышибали уцелевшие стёкла, кто-то меня ударил в живот коленом, кто-то больно наступил на плечо, и опять поволокло меня к распахнутым дверями накренённого вагона, под ногами хрустело, люди вываливались из дверей и выбитых окон, скатывались под откос насыпи, прижимались к земле… В какой-то момент я вдруг очутилась возле окна, и в голове мелькнула надежда на спасение, но сзади навалила толпа, и я упала верхней половиной тела наружу; ужас объял моё существо: меня могло так раздавить совсем о жёсткий подоконник – перед глазами мелькнула кровь на раме – кто-то цеплялся здесь из последних сил - или это кого-то порезали разбитые стёкла… я закричала от боли и страха…
- Руки убирай, Нина! Убери руки с окна, тебе руки сломают! - пронзительно закричал знакомый голос откуда-то снизу, и я с облегчением подумала: Вера… жива… И это придало мне сил.
- Руки убери, дура! - завопило и над ухом.
И вдруг чей-то бас грохнул сзади: девку задавите, уроды, девку-то пустите! – и внезапно за спиной стало свободно, напор ослаб, и я панически выпрямилась и судорожно передохнула – оказывается какие-то мгновения я не дышала вовсе, намертво пригвождённая к подоконнику… - Прыгай! Чего стоишь! – рявкнул на ухо мужчина. - Нина, прыгай, не бойся! Быстрей! Вагоны впереди горят, прыгай!
Поддерживаемая сзади чьими-то грубыми, но надёжными ладонями, я вскарабкалась обеими ногами на раму окна – мне показалось, что подо мной отрицательный угол, словно в «Ласточкином гнезде», но даже испугаться было некогда, я только помнила, что за мной люди - ждут, когда можно будет ринуться на волю. Где-то внизу, под откосом ворошилась людская масса – ползла, бежала, выла, звала, причитала… людей накрывал наползающий едкий дым… Я расцепила руки и упала в неизвестность.
Земля ударила меня сразу в три места – в голову, плечо, и кисть руки. Но почему-то болью прострелило лодыжку, и в глазах потемнело.
Куда-то я потом катилась, на что-то натыкалась, кто-то падал на меня сверху, крича и визжа… И всё довершило солнце – расплавленное в небе, оно пролилось на меня, и я сама вдруг стала солнцем, исходящим жаром…
Первое, что я увидела, когда пришла себя – моя замотанная мокрой тряпкой нога, приподнятая и уложенная на мой чемодан. Ткань была знакомая – моя ситцевая юбка, которую я носила летом. Солнце шло на закат. Я лежала на чужих мешках и узлах в тени низких деревьев. С трудом я повела глазами: кусочек знакомого платья в горошек рядышком, а дальше - загорелые запылённые ноги в знакомых парусиновых туфельках с голубой каёмочкой… Вера… Я хотела её позвать, но издала только стон. И её лицо сразу появилось надо мной – встревоженное, тоже запылённое, испачканное гарью. Вдалеке одиноко стоял на рельсах наш поезд с несколькими опрокинутыми вагонами, оттуда густо дымило и несло запахом, страшным и тяжким. И где-то рядом всё плакал и плакал ребёнок…
Я разлепила губы. - Вера, малыш плачет… потерялся… найди его… - Нашёлся... Нашлась мать, жива, - торопливо заговорила Вера. - Ручку повредило, больно ему… - Надо полечить, сходи, отнеси ему что-нибудь, Верочка… печенье ему отдай… - Сходили уже, перевязали… всё сделали, игрушек нашли… Лежи… - Ты сходи, воду отнеси… я потерплю… - Нашли, нашли воду ему бабы… - А что так народу мало кругом? - Кто мог идти, ушли до Джанкоя, будут поезд ждать на Москву. - Пешком… как же они дойдут… - Дойдут ночью по холодку… ничего… - А погибших много? Раненых?.. - Много… в локомотив метили, сволочи, попало по двум первым вагонам… третий загорелся… - Как же там?.. - Машиниста убило и кочегара. Второй кочегар спасся чудом, малость оглушило… - Голову не могу повернуть… Что там сзади, скажи… - Убитых хоронят… две лопаты на всех… А ты была без памяти, потом я тебя напоила, ты спала часа два. Слабенькая ты совсем… Ты поспи, Ниночка… поспи… За ранеными из деревни подводы пришлют к ночи, и ты доедешь. А там видно будет. Ты спи, силы не трать на болтовню… - Мне так легче… когда я говорю, мне легче… - Ну, тогда говори… - Как же ты чемодан-то мой нашла? - Так вагон-то наш цел остался, только перекосило его да вывернуло… Пустой и стоит… Пошли тут с людьми, вещи взяли. Походили вокруг, пособирали узлов всяких, одеял, раненых устраивать надо было… - Это вы с убитых взяли вещи?.. - А что делать, им не нужно… о живых надо думать. - Так правильно, Вера? - Правильно так, правильно… это война… спи, Ниночка… спи… - Не могу я спать… я лучше буду говорить, мне так легче… - Ну, говори тогда… - А с поездом что теперь? - А что? Не бросят его… Пришлют паровоз, отгонят уцелевшие вагоны… - Отремонтируют? Опять пустят? - Конечно, пустят… Ещё послужит, ещё нас с тобой повезёт… Вот кончится война, и мы с тобой на нём поедем до Москвы… - Ты как с маленькой со мной, а я же комсомолка… сама должна помогать… Раненым первую помощь оказать, я умею, нас учили… - Ну, ты лежи уже… Всё там сделали, что могли, и первую помощь оказали. Медработники среди пассажиров есть, всё делают, медикаментов только нет, ты главное, силы не теряй… - Тётя Оля лекарства положила… йод, бинты… - Отнесла уже… - Это кончится, как думаешь? Война кончится? - Конечно, кончится. Наши немцев бьют. - Но мы же отступаем, Вера… мы отступаем… - Временные это меры. Ничего. Неделя-другая – и немцам конец. Ты даже не думай. У нас лучшая армия в мире. Вся страна на оборону работает, ты не сомневайся, выгоним гадов, не видать им Крыма, не видать! Голова не кружится? … - Вроде нет, жарко только…
Я повернула голову, щеку царапнуло острое. Ребёнок всё плакал. Что же там с ручкой у него, надо же посмотреть… Я машинально стащила душный шарф. Это молния куртки колола мне щёку, надо снять её, жарко в салоне… автобус мчится вперёд, пассажиры, разморённые, спят… И нет войны…
Глава 24. Керчь. Открытия и потрясения
Я сошла на керченском автовокзале немного бледная, немного зелёная, но вполне живая. Было морозно, но солнышко светило приветливо, и это было хорошим знаком. Дорогу к музею мне рассказали охотно и подробно, заблудиться тут было невозможно. Городской автобус за считанные минуты вырулил от автовокзала на набережную. Всё оказалось рядом: не успела я вытянуть шею, чтобы разглядеть море в просветах между домами и заборами, как водитель уже кричал через плечо: кто там до музея – вылазим!
Выбравшись из автобуса, я какие-то секунды боролась с желанием добежать до моря и постоять у парапета, но здравый смысл победил: делу время, потехе час. А времени для дела было в обрез. Ужасно не хотелось беспокоить Раину семью ночью, поэтому надо было всё успеть галопом до обратного четырёхчасового рейса. Я с любопытством оглядела стены соседней с музеем церкви и направилась прямо к входу, броско отделанному художественным литьём в стиле модерн.
Директор музея оказался на совещании, меня проводили к научному секретарю Кире Петровне, милой женщине в белой кофточке и расшитой гуцульской меховой безрукавке.
Наскоро представившись сотрудником подмосковного краеведческого музея, я предъявила документы. «Я по личному вопросу» – торопливо добавила я, спохватившись, что отношение к московским визитёрам здесь может быть неоднозначным. Но Кира Петровна московских визитёров не устрашилась, приветливо мне улыбнулась и предложила присаживаться.
- Видите ли, - начала я приготовленный заранее и по дороге почти выученный наизусть спич, - один из наших внештатных сотрудников в детстве бывал в вашем городе и запомнил рассказы старожилов о некоем дольмене, через который можно попадать в другое время. Они с мальчишками искали этот дольмен и так и не нашли. Узнав, что я еду в Крым, он попросил разузнать, что скрывается за этой легендой. Я подумала, что если этот дольмен есть, то он должен быть задокументирован, как местная достопримечательность и культовый памятник эпохи неолита. Вот, поэтому я у вас, - закончила я. Я очень гордилась своей легендой: она выглядела страшно правдоподобно и, самое главное, не требовала официальных запросов и совершенно ни к чему не обязывала. Вполне можно было рассчитывать на доверительную приватную беседу. Так оно и вышло. - Дольмен… - Кира Петровна задумалась. - Ну, я вам так скажу: наша крымская земля на исторические памятники богата, но дольменов в черте города нет. Вообще за дольменами надо на юг, - она сняла очки, положила перед собой на толстую тетрадь. - Севастополь, Инкерман, Ялта, Гаспра… Вот там этого добра хватает, как грибов. И мальчишки там в войну играют, и молодёжь собирается с гитарами, и археологи самозваные лазят, копают там, долбят… - А как же легенда? – почти расстроенно спросила я. - Легенда имеет основания, - она покивала головой. - Ходили такие слухи, что в центре полуострова есть заколдованное место. - Заколдованное место? А что именно говорили? – я даже спину выпрямила, боясь упустить хоть слово. - Да чего только ни говорили, – Кира Петровна махнула рукой. – И духи-то там обитают, и люди-то там пропадают и не возвращаются, и память теряют... В общем, местный бермудский треугольник, - усмехнулась она. - Значит, всё-таки, дольмен есть? - Есть там развалины исторические, да. Но нет никаких доказательств, что это именно дольмен. Просто, знаете, культовые места часто обрастают легендами, далёкими от действительности. А у нас и от действительности далеко шагать не надо. Под землёй всё изрезано: штольни, переходы на много километров. А дальше как бывает? Кто-то когда-то и заблудился ещё при царском режиме, кто-то когда-то и не вернулся. Подземелья – это всегда легенды. - Значит, это повсеместно? – упавшим голосом спросила я. – Просто традиционные мифы? - Не совсем повсеместно, именно на этот участок все кивают, да. - Но хоть какие-то расследования там проводились? - Знаете, там особо-то не порасследуешь, - доверительно посетовала Кира Петровна. – Всё-таки закрытая зона... - Как закрытая зона? – изумилась я. - Это же военный объект. Аэродром, полигон. - Как полигон? - ахнула я удивленно. – На этом месте? Военный объект? - Да, военный объект, секретная зона, – покивала Кира Петровна. – В Багерово с самой войны аэродром. Потом в том районе испытательный полигон создали, штурманское училище открыли, всё серьёзно там у нас.... - Багерово… Багерово, - эхом повторила я и метнулась в сумку за блокнотом.
Я помнила. У меня это было записано и даже нарисовано рукой князя. Это туда, в ту сторону побежала Белка. Значит, она пробиралась на аэродром? Или в посёлок? - А когда был построен аэродром? – торопливо спросила я, ища бумажку, нарисованную князем. - Во время войны. Потом немцы его захватили. Немцы… Значит, не могла она бежать на аэродром. Она бежала к своим, но куда? - А посёлок ведь был во время войны? Может, местные жители что-то знают? - Посёлок был, а как же, посёлку больше двух веков. Местные, конечно, знают и расскажут и про аэродром, и про каменоломни. - Каменоломни? Там тоже каменоломни? - Багеровские каменоломни, да. Там партизанский отряд базировался. И просто местные жители прятались. - Партизаны… подождите… а как же Аджимушкай? - Аджимушкай в другой стороне. У нас же весь полуостров шурфами внутри изрезан. И Аджимушкайские, и Багеровские, и Старо-Карантинские – все эти катакомбы ещё с первой мировой войны были убежищами. А куда ещё здесь деваться? Лесов нет, одни степи и кругом море. Единственный шанс спастись – каменоломни. Сотнями, тысячами люди под землю уходили… Только вот спасся мало кто, - Кира Петровна вздохнула. - Странно, - пробормотала я, помолчав. – Не помню, чтобы нам в институте про Багеровские каменоломни рассказывали. Аджимушкай, Старый Карантин – знаю, а Багерово не помню… - Правильно вам не рассказывали, - кивнула Кира Петровна. - Если бы рассказали – с работы могли бы снять. Всё очень строго было. Засекреченный военный объект, ядерный полигон. Сейчас-то, конечно, после перестройки, полегче стало, а раньше люди подписку давали о неразглашении. Вся личная корреспонденция шла через Москву, каждое письмо проверяли, прежде чем адресату передать. Поэтому Багерово и мало известно широкой общественности. Да и Акмонайские каменоломни мало кто знает. А они по слухам связаны все между собой. Под землёй, говорят, наш Керченский полуостров можно пройти из конца в конец. А как там уж на самом деле - кто знает, в такую экспедицию никто ещё не пускался...
Я молча осмысливала информацию. Теперь мне стало ясно, что это вполне жизненный эпизод, когда князь во сне вдруг наткнулся на лаз, который вёл в длинное подземелье. И даже то, что Белка, случайно провалившись под землю, вернулась домой через штольню – всё это имеет реальную основу, оказывается. А я-то думала - просто сон...
- А насчёт учёта я вам так скажу, - продолжала рассказ Кира Петровна, - под охрану дольмены взяты далеко не везде. Больше сказать – редко где. В городе насущных проблем хватает. С водой, например. Вот, пожалуйста, – она позвенела пустым графином. - Опять сидим без воды второй день. Не до всех развалин у руководства руки дотягиваются. Ну, а народ, сами знаете, как памятники старины бережёт – и свалку устроит, и пьянку устроит, и костры разожгут... Так что... никаких официальных документов насчёт вашего дольмена у нас нет. - Ясно...
Я, наконец, нашла нарисованную князем карту и положила на колени. - А это заколдованное место далеко отсюда? - Далековато, - кивнула Кира Петровна. - Вглубь полуострова в сторону Каларарской степи. Отсюда километров двадцать. Как раз в черте полигона. Знаете, - она оживилась. - Вам с этим вопросом надо к Движанскому. Вот он вам всё подробно расскажет. Движанский Сергей Яковлевич, руководитель нашего археологического общества. Он туда организовывал походы с ребятами своими, архаровцами. Это у него кружок так называется - «Архар», - пояснила она, улыбаясь. – «Археология, аргументы, разгадки» - так расшифровывается, ребята сами придумали. Так вот, он к этому месту ходил. Специальное разрешение оформлял у командования, чтобы пройти в закрытую зону. Он у нас энтузиаст, сквозь стены пройдёт. Он вам всё и расскажет, и фотокарточки покажет.
Она глянула на часы – и я тоже посмотрела автоматически. - Он сейчас экскурсию проводит для гостей города, - она покачала головой, - День сегодня не самый удобный. Подождёте минут пятнадцать? Походите пока по залам, посмотрите. - Ой, я с радостью. Но у меня ещё вопрос, - заторопилась я. – Меня просили разузнать об одном человеке. У нас есть сведения, что во время войны в вашем музее жила и работала короткое время девушка из Москвы. Мы разыскиваем её. Она жила в… - я полистала блокнот, – жила здесь осенью сорок первого года. До прорыва Перекопа. Помогала сотрудникам музея. Может быть, кто-то знал о ней? Её звали Ниной. Полное имя – Нинель. Ей на то время было девятнадцать лет. Во время бомбёжки пассажирского поезда под Джанкоем ей помогла спастись сотрудница вашего музея, молодая женщина по имени Вера, и временно поселила её здесь. Они вместе участвовали в спасении ценностей от гитлеровских захватчиков, организовывали эвакуацию экспонатов... - Нинель? – Кира Петровна задумалась. - Не помню, чтобы такое имя встречалось... Но если девушка не была сотрудницей, никаких официальных документов быть не может даже предположительно. Значит, только частные воспоминания. Тут вам надо со старожилами говорить. - На неё карточку продуктовую оформляли, – вспомнила я. - Карточка – конечно, документ, - кивнула Кира Петровна. – Если она сохранилась. И если она оформлена была на её имя. Но, как вы понимаете, шансов мало. Это неотоваренные карточки сохраниться могут. У нас есть продуктовые карточки в военном отделе, жители приносили. Но я не помню такого имени. Вам надо у старейших сотрудников музея узнавать. - А Вера? Она же сотрудница как раз. Кира Петровна встала, сняла с верхней полки несколько папок. - Сейчас посмотрим, - пробормотала она, надевая очки и принимаясь листать папки. – Все музейные архивы во время войны погибли. Но кое-что потом восстанавливали... Фамилию Веры вы не помните? - Нет. Возраст – двадцать пять-тридцать лет. - Так... вот я всех сохранившихся смотрю… Коваленко Вера… перед войной вышла на пенсию. Это не она. Кудашева Вера Андреевна... а эта, наоборот, слишком молода, сорок один год... Нет, без толку тут искать. Вам может помочь разве что Галина Борисовна Скороходова. Она до войны работала в отделе культуры городского совета. Если она себя хорошо чувствует, с ней можно увидеться и поговорить. Она болела последнее время. Возраст… - покачала головой Кира Петровна. Я вам адрес сейчас дам. Она здесь недалеко живёт. Вторая Митридатская улица. Прямо на Митридатской горе. - На Митридатской горе? А она рядом, гора Митридат? – удивилась я. - А вы её не заметили? - Так это там, за музеем, холм? – догадалась я и вдруг почувствовала волнение. - Конечно. Вы пройдите туда, такая хорошая погода сегодня. Поднимитесь, полюбуйтесь на город. - Я с удовольствием. Интересно… - я покачала головой. - Да, очень. Приятно видеть заинтересованного человека. Вы надолго к нам? Я бы вам помогла с экскурсией по музею. - Я бы с огромной радостью… но у меня так мало времени, - я развела руками. - К сожалению… Буквально часа два… - Ну, тогда пойдёмте к Сергею Яковлевичу, – Кира Петровна поднялась из-за стола. - А по дороге я вам, как гостю из Москвы, покажу закрытую экспозицию. Вам будет интересно. Приедете в Москву - расскажете, какие у нас здесь экспонаты бесценные…
Меня повели через залы - мимо знакомых ещё со школы чёрно-золотых амфор и каменных табличек. Я зачарованно оглядывалась. Витрины манили, но я послушно неслась по залу за расшитой безрукавкой.
- Мы самые главные находки не можем держать в помещении музея, – рассказывала по дороге Кира Петровна, - у нас нет соответствующей охраны. Но кое-что вы увидите. Я вам покажу закрытую экспозицию. На неё специальный пропуск должен быть и только с экскурсоводом. - Проходите сюда. Она отперла несколько замков и впустила меня в совсем маленькую комнатку с одной-единственной длинной застеклённой витриной. - Вот, любуйтесь. А я пойду Движанского искать.
Я медленно, заворожённо пошла вдоль стола, обтянутого чёрным бездонным бархатом. Да тут было чем полюбоваться. Поэтому я и не сразу поняла, за что глаз зацепился так, что сердце словно сделало лишний удар. Я отшагнула назад, вгляделась. Вот оно...
Прозрачный камень, чуть неправильной формы, почти бесцветный, слегка опалесцирующий. Он протаивал по краям то бледно-жёлтым, то бледно-сиреневым, а в самом центре его густился тёмный тревожащий сумрак.
Это было кольцо из моего сна.
...И солнце прянуло мне в лицо, запах разомлевшей синей травы окутал тело, я сощурилась, зажмурилась... Открыла глаза… Залитая солнцем поляна, обросшая по краям высокими розовыми цветами, белый пух в воздухе, я встаю с нагретого солнцем камня, чтобы встретить тебя, идущего мне навстречу. Ветер развевает полы твоей белой рубахи, треплет твои длинные светлые волосы, схваченные шнурком на лбу… И у меня такой же шнурок на волосах, только синего цвета… - Ясень! Я здесь!.. Я бегу к тебе, путаясь в густой траве, цепляясь за кочки плетёными сандалиями, повисаю на шее, ты кружишь меня, поднимающееся солнце смеётся вместе с нами, это счастье… - Ну, ты готова? - А ты не передумал? Тебе не достанется? Может, мы зря, Ясень? – тревожно спрашиваю я. - Сегодня же твоё рождение. И оно совпало с таким днём. Так редко бывает. Раз в году открывается будущее. Пусть оно откроется тебе, это мой подарок. Держи, надевай, не бойся, ты же всё знаешь, ты же всё учила… Я осторожно беру кольцо в руки, оно тоже тёплое, согретое твоими ладонями, камень таинственно глядит на меня своим тёмным оком, выплёскивая к краям то сиреневое, то золотое… - А вдруг нельзя?.. - Если сердцем чист – можно.
Мы все учились владеть ключом. Нас специально обучали. Но это были просто деревянные и медные модели. А теперь всё всерьёз... теперь оно настоящее, кольцо-ключ, кольцо ВАДО, Око Бога, дающее возможность увидеть то, что не властно всем другим… Мне немного страшно, но я, повинуясь твоей улыбке, поворачиваюсь к восходу солнца. Оттуда идёт время. Медленно, аккуратно надеваю кольцо на палец левой руки. Я знаю, что оно бывает впору тому, кто его наденет. Да, всё вышло… Теперь нужно сжать руку в кулак. И дотронуться камнем трижды до середины лба, чтобы открыть третий глаз. Раз… два… три… А теперь снять кольцо и аккуратно повернуть камень. И считать щелчки по числу своих лет. Есть… И теперь всё так же, всё точно так же, но правой рукой… Где же солнце, надо ловить закрытыми глазами солнечные лучи… Раз… два… три… Чтобы попасть в будущее или в другой мир, надо ещё замкнуть каналы на руках и на ногах, но я же не хочу уходить отсюда, я просто хочу увидеть немножко вперёд, для этого достаточно третьего глаза. И опять снять, и опять повернуть камень… Всё так просто, что не верится, что что-то получится. Камень снова на левой руке, и теперь осталось сцепить руки в замок и отвести от себя, держа камень на уровне глаз… Сцепленные мои пальцы вдруг прошивает дрожью и колет, словно иглами… Так и должно быть, это всё правильно, но если это всё происходит с тобой в первый раз, то это так страшно… А бояться нельзя… нельзя бояться, иначе ты не переступишь реку времени…
В ушах у меня тоненько зазвенело, потом звук начал усиливаться и понижаться, переходя в зуденье, потом в низкое гуденье, и вдруг прямо совсем рядом загудело ритмично, затопало неожиданно, сгустилось в слова, и чей-то весёлый голос зазвучал совсем близко: - И где это тут у нас наша московская гостья прячется?.. Ау?! Где же она?
Глава 25. Керчь. Новые новости, новые мальчики, старые слёзы
Я вздрогнула. И словно проснулась, упала откуда-то сверху, с солнечной поляны в маленькую комнатку с длинным чёрнобархатным столом посредине. Кольцо спокойно лежало передо мной – тусклая серебряная зернь окружала почти бесцветный камень с тёмным безграничным зраком в центре…
А голос, зовущий из коридора, был так бодр и весел, что захотелось стряхнуть всякие видения и пойти навстречу этому голосу – явно ко мне приближался весёлый, ясный человек, и я всей душой подалась к нему, в настоящую жизнь. А он уже по-хозяйски входил в дверь, располагающе распахивая руки, словно давнему другу - невысокий, коренастый, крепкий, с прошитой проседью бородой и весёлыми бровями – и в комнате сразу стало мало места. - Вот и ваш нужный человек, - сказала, появляясь из-за его спины улыбающаяся Кира Петровна. – Прошу любить и жаловать, Сергей Яковлевич Движанский. А это наша гостья, Вероника Владимировна Беляева, - представила нас Кира Петровна. - Рассказывайте ей всё, что можете. - У-у, о-о, прелесть, прелесть вы моя, здоровеньки будете, Вероника свет Владимировна, добро пожаловать в нашу скромную обитель, - загудел весело и трубно вошедший, увлекая меня из комнатки в коридор широкими жестами. - Расскажу всё, расскажу, что могу, такой прекрасной птичке-москвичке... А ну, как там Москва наша, жива ещё? Жива, старушка?
Беспрестанно приговаривая и балагуря, мой новый собеседник уверенно увлек меня через зал и приземлил на кожаный диван в уголке. – Эх, Вероника Владимировна, дорогая вы моя, спрашивайте, что хотите. Мы ведь с моими архаровцами куда только тут ни заползали. Весь полуостров обшарили-облазили. Вы только спросите меня, где мы не были, - с удовольствием поведывал он. - На косе были, на Казантипе были, в каменоломни слазили, на солёные озёра сходили… А если вас интересует чёртово место, то даже сей объект нами был посещён и исследован по мере возможности. - Раскопки были? – спросила я сразу главное. - Ни боже мой! - замахал руками Движанский. - Ни под каким видом. Мы и попали-то туда исключительно по блату, – весело и доверительно поделился он, понизив голос. - Меня тут каждая собака знает, я тут тридцать пять лет окрестности баламучу. В общем, дали пропуск, и ребят моих троих самых проверенных пустили, у кого отцы в зоне. Пустили с провожатым, которого мои дети удачно окрестили конвоем, – он с удовольствием расхохотался. – А что делать-то, дорогая моя? Режимный объект, военная авиация, радиактивные захоронения… В семьдесят третьем сняли гриф секретности, стало полегче. А так бы и не видали мы никакого чёртова места. - То есть, вы всё видели? И что оно собой представляло? - Да практически ничего уже. Судя по всему, это чёртово место просто взорвали во время войны. - А почему вы решили, что это было именно оно? - У, какой подход у вас, одобряю, одобряю, не хотите к нам в архаровцы, я вас запишу - по блату, - он заразительно расхохотался и сразу стал серьёзным. - Указывали некоторые факты и приметы. Камни определённой формы. - Значит, всё-таки были камни? - Очень плохо сохранились, повреждены, расколоты, засыпаны землёй, кусты сквозь них проросли… Но в основном просто яма. Точнее, несколько ям. - Там мог быть дольмен? - Вполне мог быть и дольмен. - А дом? - Дом? Теоретически мог быть, маленький, каменный домок. - И ничего-ничего не говорило о жилье? - На поверхности ничегошеньки. - А почему чёртово место? Какие-то предания? - У-у, предания там предостаточно, - махнул рукой Движанский. - Например, если потереть какой-то камень, то можно выйти в любое место полуострова, а то и чуть ли не к южному берегу. А то и чуть ли не в Краснодар. И чуть ли, извиняюсь, не в Москву – ну, это уж у кого сколько фантазии хватит. Ещё говорили, что клад зарыт в том месте. Про золотой чемодан не слыхали ничего? Я покачала головой. - И-и, миленькая моя, вам надо тут пару неделек пожить, да съездить в Багерово – вам таких преданий накидают, всю жизнь будете разбираться. И дольмен приплетут, и дом, и пирамиду Хеопса. - А золотой чемодан – это что? - Золотой чемодан - это не вымысел. Печальная история. Я старого директора успел застать, от него и наслышан об этом удивительном деле, - Движанский поднял палец. - Сокровища нашего музея пропали бесследно во время войны, хотя их и успели вывезти через Тамань просто чудом и с огромным риском. Но все следы исчезли. Начисто! А там бесценные экспонаты, боже ты мой, какие! Марфинский клад двадцать шестого года, готские сокровища, за которыми немцы охотились - зондеркоманда прямо по следам этого чемодана шли. Но… - Движанский горько развёл руками, - не нашли ничего. Ни немцы, ни мы. Зарыли эти ценности наши где-то под Армавиром, поиски ничего не дали, все концы в воду. Так вот, местные наши сказочники считают, что не зарыли, а через подземные ходы сюда обратно занесли и спрятали именно в районе этого чёртового места. Якобы защищают это место духи таким образом, что найти его никому невозможно. А можно только потеряться и память потерять, а то и сгинуть. Я так полагаю, - продолжал он, - немцы это место и взорвали, считая, что это, действительно, вход в катакомбы. Гадать можно бесконечно. Но факт налицо – местные жители твердили, что до войны место было ровнёхонько. А теперь там, изволите видеть – ямищи. Может, и бомба упала, кто знает.
Я молчала, немного ошеломлённо. События вдруг распахнулись передо мной совершенно в других реалиях, и мой профессиональный интерес внезапно вспыхнул, на миг заслонив всё остальное. Но я отбросила чувства и вернулась к своему делу. - То есть, место само есть, но что там было – понять решительно невозможно? Так? – подытожила я. - Совершенно верно, моя дорогая. Что делать, не вся история спешит нам распахнуть свои тайны. Но будем ждать, будем ждать… - Скажите, а вам незнакома такая фамилия, – я опять сунулась в книжечку - Турилов. Он во время войны жил в этих местах… - Э, миленькая вы моя, я после войны в пятьдесят втором году только здесь осел, учителем истории после Университета. Тогда и застал прежнего директора. Турилова не знаю. - Сергей Яковлевич! – понесся к нам звонкий голос из коридора, и в арке возникла красивая девушка в строгой блузке. – Вы экскурсию возьмёте, или мне вести? - Возьму, возьму, моя дорогая, – заторопился Движанский и обратился ко мне: - Вы мне разрешите откланяться, или я вам ещё нужен, старый болтун такой? Я засмеялась. - Спасибо, - искренне сказала я. – Вы мне очень помогли.
Поцеловав мне ручку, Движанский унёсся, а я осталась сидеть на диванчике в раздумьях, пока не услышала лёгкие шаги Киры Петровны. - Вот адрес Галины Борисовны, - она протянула листок, вырванный из блокнота. - Обойдёте здание музея - и сразу вверх. Это недалеко. Я тяжело вздохнула, с отчаянием взглянула на часы. - Мало времени? – сочувственно спросила Кира Петровна. - Прямо вообще нет, - с отчаянием вымолвила я. - Уже у меня автобус через час, я и так приеду в 10 вечера. Ужасно неудобно беспокоить хозяев… Жаль... когда ещё сюда попаду… - А вы оставайтесь до завтра, – вдруг предложила Кира Петровна, - раз такое дело важное. - Думаете, стоит? Может быть правда, поискать мне гостиницу? - Ой, в гостиницу даже не думайте. Вряд ли место найдёте сейчас. У нас сегодня культурный съезд, артисты приехали из Симферопольской филармонии, школьники… Да вы у нас оставайтесь. У нас есть, где переночевать. Специально держим комнатку. Заплатите суточные и живите, сколько хотите. - Ой, правда? – обрадовалась я. - Было бы здорово… - Катерина Ивановна! - крикнула Кира Петровна в вестибюль. – Иди сюда! Девушку расположи в гостевой!
Катерина Ивановна, пожилая, кругленькая, споро провела меня по бесконечным подсобным закоулкам, и в одном из них открыла крашенную коричневой краской дверь.
Комнатка мне понравилась. Простая железная коечка, накрытая абрикосовым пикейным одеялом, маленький школьный стол и такой же простой стул. Белёные стены, крашеные полы, белая занавеска на окне и вешалка возле двери. Я присела на минутку, зажгла настольную лампу, бросив на стол уютный круг света - и вдруг почувствовала покой. Захотелось лечь с ногами на кровать и закрыть глаза. Оказывается, я уже устала... - Два рубля с вас за ночь будет, – располагающе сказала вахтёрша. - Да, конечно… Я положила на стол деньги. – Спасибо большое. А перекусить где-то можно поблизости? - А почему ж нельзя? «Дельфин» у нас до шести работает. А вечером я вас чайком горячим напою, приходите, я дежурю в ночь. Дело моё сладилось прямо здорово. Конечно, Рая будет волноваться, надо будет позвонить ей, чтобы не ждали. Но это вопрос технический. Катерина Ивановна вышла, и я первым делом, пока не забыла, достала ручку и набросала в блокноте кольцо. Несколько секунд я смотрела на рисунок в смутных чувствах. Надо спросить, откуда оно. А ещё было бы здорово взять в его в руки. Я представила, как открываю витрину, поднимаю стеклянную крышку, беру в руки кольцо, поворачиваю камень… Странное чувство. Странные мысли…
Кира Петровна, которую я пошла поблагодарить за приют, картину прояснила довольно скупо. - Есть предположение, - сказала она, – что это кольцо принадлежит Салах ад-Дину. Вы в курсе, конечно, что это за личность? - Саладин! – ахнула я. - Ну, конечно же, я же историк. Мы подробно изучали этот период. Все завоевания и битвы. Скажите, а когда вы осматривали кольцо, не обратили внимания, что камень в нём поворачивается? - Поворачивается? – удивилась Кира Петровна. - В каком смысле? - Поворачивается вокруг своей оси. - То есть, вы хотите сказать, что он не жёстко закреплен в касте? Почему вы так решили? - Я… - я замялась, стараясь быть как можно более правдоподобной. – В нашей университетской библиотеке есть старинные документы и описи. Я что-то такое встречала. Там было упоминание о подобном кольце – оно якобы было не столько украшением, сколько ключом. Ключом к чему-то. - Ключом? - Кира Петровна сняла очки и задумалась. - А вы знаете, оно в какой-то мере по предположениям и могло работать ключом. Никаких реальных подтверждений, только догадки и версии. В общем, мелькала где-то предание, что именно это кольцо было пропуском для христиан, покидавших Иерусалим после захвата его Салах-ад-Дином. Салах-ад-Дин вручил им кольцо с обещанием, что их не тронут, если они покинут город. То есть одно только предъявление этого кольца давало возможность сохранить жизнь и сулило беспрепятственный путь в пределах его царства. - Как интересно. - ошеломлённо проговорила я. – То есть, оно имело могущественную власть? - К сожалению, не могу утверждать точно, - развела руками Кира Петровна. - Это всё должны устанавливать историки и аналитики. Кстати, может, директор наш знает больше. Но сегодня вы его точно не дождётесь, сегодня крупные мероприятия в городе до позднего вечера. А я вам мало что добавлю. Наше дело маленькое, – улыбнулась она, - обеспечить драгоценностям неприкосновенность и доставить в целости и сохранности в Москву. Мы и трогать-то эти экспонаты не можем без специальной охраны и представителей милиции и горисполкома.
Я помчалась на улицу, окрылённая новыми впечатлениями и желанием всё немедленно вывалить князю. И только за порогом, когда ветер с моря охладил мою пылкую голову, резануло откуда-то из глубины: а некому рассказывать-то мне… одна я сейчас… одна... Князь, ну, где же ты?..
* * *
Я всё-таки умудрилась запутаться среди бесконечных Митридатских улиц, которых было не две, а три, а может, даже и четыре - или четвёртый был Митридатский переулок – я уже сбилась со счёту. На узких кривых шоссейках было безлюдно, дорогу расспрашивать было не у кого. Я пометалась между разнокалиберными заборами - и дома, и калитки были заперты.
Мне показалось, что я начинаю бегать по кругу, когда передо мной вдруг очутились широкие, красивые и совершенно неожиданные здесь ступени. Поддавшись соблазну, я преодолела один пролёт, дивясь на прекрасную облицовку, красивые фонари, тараща глаза на монументальные смотровые площадки с вазонами и грифонами – и тут мне стали попадаться прохожие. Я кинулась за помощью к ним. Но мне никто не помог – все встречные разводили руками. «Мы не местные» - извиняюще объясняли они.
Не сразу до меня дошло, а когда дошло – молнией пронзила догадка: это не прохожие, это экскурсанты, туристы! Они поднимались по этой лестнице на вершину Митридата! Большая Митридатская лестница – символ города и главная его достопримечательность – вот куда я попала в своих запутанных блужданиях… Какая же широкая и стройная она – и упирается прямо в небо! Ликование понесло меня вверх. «Полюбуйтесь на город», – советовала мне Кира Петровна. Отлично! Само провидение вывело меня сюда, ну, наконец-то я увижу что-то значительное и важное после заборов и мелких домиков…
Я почти взлетела на вершину, забыв про усталость. И задохнувшись от ветра, переводя дыхание, долго стояла перед уходящим ввысь монументом славы, ощетиненным у подножия стволами орудий - высокого стройного обелиска с пламенеющей красной звездой…
Уже темнело. Город лежал внизу – простой и тихий, медленно погружающийся в синеву ранних зимних сумерек… Светло-серый камень, серое небо, свинцовое море - строго и скупо. Как молчание. Как вечный огонь… Я стояла, ни о чём не думая – просто чувствуя время и вечность, стояла, пока не продрогла на ветру, а потом медленно спускалась, не сдерживая льющихся слёз - спускалась уже при зажжённых фонарях – и было у меня на душе горько, но светло и легко, словно вымело из меня ветром на этой священной высоте все мои пустые страхи и пустые мысли…
А когда я спустилась – уже другая, наполненная каким-то высоким смыслом - вдруг всё нашлось: буквально через три минуты я очутилось прямо возле нужного дома.
Мне открыл высокий подтянутый парень лет двадцати. Чем-то вдруг он напомнил мне князя – и у меня сжалось сердце. - Бабушка в больнице, - вежливо объяснил он мне. – Мама тоже у неё. Но вы можете подождать. Вы из собеса? - Я?.. Я внезапно смутилась. Парень был модно подстрижен, хорошо одет – в густо-синий шерстяной спортивный костюм с белыми полосками - я вдруг почувствовала себя неприглядной и запущенной. Наверняка размазалась тушь под глазами, пока я хлюпала, а помаду я ещё днём в «Дельфине» «съела» во время обеда и не стала больше обновлять. Мне стало неловко, но парень смотрел заинтересованно и доброжелательно, и я решила не уходить. - Я не из собеса, я приезжая, мне нужно было поговорить с Галиной Борисовной, - объяснила я, ни на что, впрочем, не надеясь. - Мне посоветовали её в музее, как свидетельницу событий оккупации Крыма. Я ищу её сотрудниц, я историк... - Понял, - кивнул парень. - Да, бабушка тут старожил. А может быть, я чем-то помогу? Я беспомощно пожала плечами. - Да вы заходите, - спохватился парень. – Мы сейчас порешаем. Он сказал это так участливо, что я доверилась – а вдруг что-то прояснится. - Присаживайтесь… Он принял у меня мою курточку и шапочку с Милкиными бусинками-слёзками, я одёрнула свой тинейджерский свитерок с ёлочками и оленями, села на диванчик. - Располагайтесь, грейтесь, - улыбнулся парень. – Я сейчас принесу бабушкин альбом, там могут быть сотрудники. А вы… может быть, выпьете чаю? Воспитанный мальчик. Нет, не похож он на князя. Никто на него не похож, один он такой на свете, мой князь… - Нет, спасибо. - Тогда секунду.
Он скрылся в комнатах, а я судорожно метнулась в сумку, выкопала зеркало, торопясь, подтёрла следы туши под глазами. Губы красить сейчас как-то странно – сразу будет заметно. Я ограничилась тем, что стащила резинку со смятых под шапкой волос и быстро расчесалась. Но он даже и эти невинные мои прихорошения заметил, когда вошёл – скользнул одобрительным взглядом. Я, видимо, понравилась ему. Он мне тоже нравился – такой интеллигентный, аккуратный, предсказуемый, похожий на наших университетских мальчиков… Он положил передо мной старинный альбом с вытертыми золотыми буквами и медными уголками. - Ещё прабабушкин, - заметил он доверительно, переворачивая толстые страницы. – Бабушка его продолжала. Для истории. У нас в семье всё хранится и бережётся. - он улыбнулся. - Вот тут предвоенное время… А кого вы ищете? - Сотрудницу музея по имени Вера. - Музея? Знаете, здесь есть одна фотография… Именно с сотрудниками музея. Может, не со всеми, правда… Вот, смотрите, - он повернул ко мне раскрытую страницу. - Это осень 41 года. Немцы ещё не вошли на полуостров. Фотография была маленькая, любительская, девять на двенадцать. Уже хорошо прожелтевшая и со сломанным краем. Но я сразу узнала фасад музея по витиеватым узорам в стиле ар-нуво. Несколько мужчин в военной форме, мужчина в штатском, женщины в летних платьях, белых панамках… - Вот бабушка, - показал парень на женщину в светлом платье. – А вы можете кого-то узнать здесь? - Я, конечно, никого не узнаю, - созналась я. – Я же не местная. - А вы… из Новороссийска? - вежливо предположил парень. - Я из Москвы. - О, из Москвы? – чему-то обрадовался он. – Давно вы здесь? Просто я тоже из Москвы, я учусь там, - пояснил он. – Последний курс. Сдал сессию, сейчас на дипломе, и вот… с бабушкой тут приключилось… Я и приехал на недельку. А вы учитесь? - Работаю второй год.
Он уважительно замолчал, а я продолжала вглядываться в старую фотографию. Довоенные причёски и моды сглаживали возраст женщин, но две из них точно были помоложе… И одна из них, кажется, с косами... Лица людей были неулыбчивыми, наверно, солнце светило в глаза. Потом я спохватилась: какое солнце, враг же был не за горами, бои шли на Перекопе, до улыбок ли тут… А у крайней девушки в клетчатом сарафане поверх белой кофточки, действительно, косы, одна была перекинута на грудь. А вдруг и правда – Белка… Надо запомнить – клетчатый сарафан и белая кофточка. И, кажется, там шнурочек у ворота… а шнурочек бабушка связала… и вышивала кофточку тоже она – «булечками»… Я тряхнула головой. Что это ещё? Почему бабушка? Что за булечки?.. Странно знакомое слово, откуда это всплыло? Странно…
- Странно, – произнесла я вслух, подняла голову и поймала внимательный взгляд парня. - Странно, что эта фотография не в музее, - спохватилась я. – Это же архивный документ исторической ценности. Или это оригинал, а в музее – копия? Тогда почему мне её не показали?.. - Её может не быть в музее, - предположил парень. – Её бабушке в начале зимы прислали. Внуки одного из… кажется, вот этого мужчины. Он погиб на войне. Бабушка, возможно, не успела передать в музей, она как раз расхворалась… - Ясно. Ну… вы, конечно, это фото мне не отдадите, - я отодвинула альбом. - Но я и не прошу. Просто оно для меня важно. - Можно устроить по-другому, - заторопился парень. – Пока я здесь, я сделаю копию и вам перешлю Или… передам прямо в руки. Если вы не против, – не очень уверенно закончил он. - Буду только рада, – кивнула я без улыбки. Я вытащила блокнот и написала адрес и телефон. - Я оставлю свои координаты… если позволите? – неуверенно сказал он. - Конечно, - я подвинула блокнот, и он написал в нём несколько строк. Почти не читая, я спрятала блокнот и поднялась. - Я вас провожу? – кинулся он к вешалкам. - Спасибо, нет, меня ждут. - Нет-нет, что вы, вы тут у нас заблудитесь в темноте… Пойдёмте, я вас проведу правильной дорогой. Нет, спасибо, мне ещё на почтамт, мне нужно позвонить... Или купить талон на межгород... - Тогда точно заблудитесь, пойдёмте, - сказал он решительно.
Глава 26. И белоснежная свадьба...
Мой длинный керченский день закончился в тёплой и дружественной компании Катерины Ивановны. Я захватила по дороге плюшек, и мы при полном взаимопонимании устроили пир. Катерина Ивановна оказалась личностью многогранной, и под плюшки с домашним абрикосовым вареньем поведывала мне сведения совершенно фантастические. Я только успевала ушами хлопать. - Я тебе что говорю, - Катерина Ивановна смотрела значительно. – «Буран» суды сажать будут! - Что? – я изумлённо таращилась на старуху. – Какой буран? - Какой «Буран»… Спутник космический. С атмосферными явлениями, – с удовольствием цитировала Катерина Ивановна. Ей нравилось просвещать малограмотную москвичку. - Катерина Ивановна, как же это может быть? Почему к вам? - Он, когда по орбите-то накрутит, сколько надо, суды его и посодят, - авторитетно объясняла Катерина Ивановна. - Приземлят по радио. Прямо в степь. А не получится в степь – в море посодят. - Да почему вы решили? - Племянник у меня в зоне, – обстоятельно поясняла Катерина Ивановна. - Глухонемой. - Как глухонемой? – изумлялась я. - Разве глухонемые могут в армии служить? - Тебе говорю, – повышала голос Катерина Ивановна. - Бумагу они подписывали. С печатями. Ничего не слышу, ничего не скажу. А если что скажут лишнее – под трибунал. Вот тебе и выходит глухонемой. - Ах, вот оно что... Катерина Ивановна, – веселилась я, разобравшись. - Ну как же вы-то теперь? Вы мне про «Буран» военную тайну рассказали. Трибунала-то не боитесь? - Да что с меня взять, со старухи, - резонно ответствовала хитрая Катерина Ивановна. - Мало что в голову старую взбредёт. А может и брешут, - подумав, выводила она вердикт. – Народ молодой. Шутковать любит.
Я смеялась, с удовольствием хлебала с блюдца горячий свежий чай, в музее было тихо, покойно, уютно тикали часы в каптёрке Катерины Ивановны, меня ждала уютная постель в уютной келье, а завтра - обратный путь, и может быть, наконец-то – мой князь… Всё будет хорошо, уговаривала я себя. Всё уже хорошо.
А где-то рядом, через стены, тихо сияло во тьме на чёрном бархате священное кольцо Саладина. И оба мы с ним собирались в далёкий путь, в Москву…
Мне казалось, что я усну, как только окажусь в своей уютной келейке, но я ошиблась. Возможно, непривычная обстановка действовала, возможно, я устала так, что не могла успокоиться – но я вертелась под одеялом, вставала с постели, включала лампу, писала что-то в блокноте, ложилась опять…
Дневные впечатления не отпускали меня, вспыхивали кусками, словно кадры кинофильма… Расстилающаяся за окном автобуса степь, амфоры и каменные таблички в витринах музея, заваленный бумагами кабинет Киры Петровны, широкие ступени, озарённые фонарями, мои блуждания по незнакомым улицам… Молодой человек в освещённых дверях дома… Почему я решила, что он чем-то похож на князя? Может, ростом, статью? Наверное, спортом занимается…
Он всё-таки пошёл меня провожать. А я хотела побыть одна. Почему-то понадобилось побыть одной после этого фото - что-то нужно было обдумать, вспомнить, понять… Чем-то странно знакомым, далёким пахнуло на меня от пожелтевшего изображения – я даже ощутила жар солнца на лице, даже почувствовала ветер с моря… Мне хотелось всё это пережить снова – чувство прекрасного сна охватило меня со всей силой – и я должна была этот сон вспомнить – что-то в нём было нужное, необходимое… Но мой замечательный молодой человек – я успела заметить по его записи в моём блокноте, что его зовут Юрием – даже и слышать не хотел о том, чтобы отпускать меня одну. Быстро оделся и вышел со мной в ночь. И мне ничего не оставалось делать, как смиренно принять провожание. Идти рядом, говорить о чём-то дежурном – о том, как мне понравился город, о том, чем я занимаюсь - а сон всё ускользал дальше и дальше – таяла залитая солнцем стена за моей спиной, таяли люди, окружавшие меня на фотографии… Меня? Почему меня? – спохватывалась я, а сон растаял совсем, и осталась незнакомая, тёмная улица и незнакомый молодой человек, предупредительно подстраивающийся к моим шагам…
А мне хотелось, чтобы это был князь – здесь, рядом. Я представила это – и кровь бросилась мне в лицо, и чаще застучало сердце. Закрыть глаза – и можно поверить: это он идёт рядом, меряя дорогу своим длинным, лёгким шагом – летящим и точным. «Это у тебя от танцев такая походка?» - «А какая у меня походка?» - «У тебя особенная походка» - «Впервые слышу…» Я даже интонации его голоса услышала так явственно, что улыбнулась невольно. Если бы он был рядом, он бы не шёл просто так рядом, он непременно вдруг одним лёгким прыжком встал бы у меня посреди дороги, чтобы я уткнулась в него носом, или вдруг небрежно на полуслове подсёк бы меня подножкой – и тут же поймал бы на лету с невинным видом. – «Девушки всякие падают прямо мне в объятия… наверное, с неба...» И мы оба хохотали бы – просто радуясь друг другу и тому, что вместе…
Но мой спутник и не думал валять дурака и ставить подножки. Хороший, приличный мальчик. Из хорошей семьи. С хорошими манерами. Красивый. Только он не князь, он – как все…
А князь был, как никто. И ним было - как ни с кем. Суматоха, игры, дурачество… Смешные розыгрыши, дурацкие вопросы, дурацкие анкеты… Любимый суп, любимый фильм, любимое мороженое… Однажды я спросила, что он любит делать больше всего на свете. - Больше всего на свете я люблю своими губами открывать твои губы, – ответил он. Я смутилась, возмутилась, кричала, что я совсем другое имела в виду, что я про жизнь, а не про это… А он спокойно сказал: - И я про жизнь. Для него жизнь – это любовь… И он ведь прав, он прав…
- Князь!.. – шёпотом зову я чужую музейную темноту и тишину. И он появляется. Неслышный, босой, лёгкий. В штанах, закатанных до колен, в тельняшке с засученными рукавами, лохматый, весёлый… Наклоняется надо мной, опершись руками о кровать. - Князь… Я отодвигаюсь к стене, давая ему место рядом. Тельняшка, штаны и плавки летят на пол, он скользит под одеяло, и я утыкаюсь лицом в заросшие щёки и мягкие молодые усы, и тону в запахе, долгожданном, уже родном, уже необходимом…
Я скучала по этому запаху, сотканному из сигаретного дыма, горячего тела, горячего песка и морской воды. Если сидеть у моря, обнявшись, и курить одну сигарету на двоих – вот такой это будет запах… - Я скучала по тебе, - жалобно шепчу я, - я скучала по тебе… Зачем ты попался в моей жизни, зачем?.. Как мне быть без тебя? - Тебе не надо быть без меня…
Он кладёт свою ладонь между моими коленями, его ладонь тепла, наши губы встречаются, они тёплые и нежные, наши лица тонут друг в друге, в нас столько тепла, что хочется плакать… И не нужно ничего, никаких порывов и страстей – просто лежать, прижавшись в друг к другу, слившись друг с другом в этой святой теплоте, слышать стук своих сердец, чувствовать абсолютное счастье, облегчённое и сладкое… Его тихий смех, беззастенчивые руки, тёплые губы, сначала нежные и бережные, а потом повелительные – и хочется раствориться во всём этом без остатка, быть одним существом, божественным в своём совершенстве…
Проста и понятна любовь, почему этого не понимают люди – какое смотренье в одну сторону, зачем? Чего там смотреть? Какие великие дела и свершения? Зачем нужны они – нужно просто вот так слиться каждой клеточкой и чувствовать себя в колыбели бога – и вот это и есть любовь…
Я открываю глаза. Темно. Тихо. Одиноко. Глухой удар послышался вдалеке, я тревожно приподнялась на локте. Это уже стало привычкой – замирать при любых звуках и ждать… Взрывы? Бомбы? Тишина… Что это было? Я устала держать голову в напряжении, осторожно повернулась, спустила ноги с постели, не переставая вслушиваться в тишину. В моей комнатке всё привычно: электрическая плитка на столе, на спинке кровати висит поверх сарафанчика моя белая кофточка, вышитая бабушкой. Кофточку из Испании привёз дядя. Красивая, но оказалась мне велика. «Ничего, - утешала бабушка, - я тебе её обужу булечками…» И обузила булечками. И показала, как захватывать цветными шерстяными нитками полоски на груди и на талии. На груди оказалась вышивка, а талия сразу сузилась. «Учись, - требовала бабушка, показывая приём. – Выйдешь замуж, будут дети у тебя, дочки родятся, – вот так им платьица будешь ушивать – и красиво, и на вырост. Будут подрастать – будешь булечки по две, по три распускать – и опять всё будет впору… А я тебе ещё помпончики скручу на шнурочках… Будет у тебя вырез то большой, то под горлышко... Когда станет жарко – ослабишь шнурочек…» И скрутила помопоничики, которые то стягивали, то растягивали вырез, а я потом вертелась перед зеркалом… А потом, когда пришла в институт в этой кофточке, все подружки бросили свои книжки и тетрадки и разглядывали кофточку, и спрашивали, как это делается… И Фира Окунёва через несколько дней пришла в похожей – взяла свою старую блузочку и вышила её булечками… И мы все уже теперь бросились к Фире, разглядывали, сравнивали, ахали, и было всем весело… И не было войны…
Я натягиваю на ночную рубашку сарафанчик, сую ноги в тапки. Нога ещё болит – особенно после сна и в конце дня. Но надо обойти залы. Конечно, я здесь не одна: у входа Митрич и Петя дежурят. Но вдруг что-то случилось? Вдруг кто-то проник в музей? Надо выйти, проверить, заперты ли экспонаты, которые мы каждый день тщательно упаковываем, чтобы перебросить на Большую землю… Немцы рвутся на полуостров, и надо успеть, до того, как они прорвут блокаду – а многие говорят, что прорвут, многие не верят, что наши удержат Перекоп…
Дверь в коридор коротко скрипнула, выпуская меня в тёмное пространство. Спросонья я плохо вижу, но я уже хорошо ориентируюсь в темноте и помню все повороты, и все дверные ручки знаю наощупь. В коридоре прохладнее, чем в моей комнате, где я уже успела обжиться и надышать. Я делаю несколько уверенных шагов в темноте – вот здесь будет поворот, и я его знаю наизусть. Свет включать нельзя – в городе режим затемнения... Я благополучно прохожу поворот, я здесь уже знаю каждую стену – надо прежде всего проверить чемодан, он стоял под замком в комнате директора. А потом дойти до Пети или позвать его сюда. Чтобы вдвоём убедиться, что в музее всё в порядке. А Митрича мы будить не будем, он старенький, пусть спит… Интересно, Петя слышал взрывы? Или это не взрывы?.. Что же это было? Может, мне приснилось? Вот здесь надо обойти колонну и рядом с ней дёрнуть дверь – просто дёрнуть, чтобы убедиться, что она заперта. Она должна быть заперта, вечером её запирали при мне. Я просто проверю, просто дёрну за ручку. Где же она, эта знакомая медная старинная ручка… А вдруг эта дверь сейчас распахнётся? Тогда я просто с ума сойду – тогда придётся думать, что замок сломан, музей ограблен, и что же тогда делать? А вдруг и Пети уже нет? Вдруг его застрелили грабители? И его, и Митрича? А вдруг немцы ворвались на полуостров – а я ничего не знаю…
Ужас медленно ползёт из моего сердца и леденит каждую клеточку, ручка не находится вообще, этого же не может быть, я же сразу за колонной протягивала руку – и ладонь упиралась в ладную медную витую скобу…
Я взяла себя в руки. Встала вплотную к колонне. «Спокойно» - сказала я себе. Я просто нервничаю и теряю ориентировку в темноте. Я, наверное, от волнения промазала, сейчас всё будет нормально. Я осторожно протянула обе руки и выставила вперёд ладони. Медленно повела ими по стене. Двери не было! Это было невероятно, этого не могло быть!
Я снова прижалась к колонне и снова, почти не дыша, повела руками… верх… вниз… вправо… влево… Странно… это странно: под моими ладонями всё длилась и длилась, протягиваясь куда-то в бесконечность, глухая стена… Невероятно… А если ещё раз?
Я не сразу заметила, что кричу. Я просто узнала свой голос, разорвавший тишину. Ужасный голос, ужасный крик, но это был мой крик, он был мой… - Петя! Петя!!!
Я куда-то побежала, натолкнулась ещё на одну стену, потом больно ударилась о витрину – откуда она взялась тут, витрина эта… господи, что со мной?.. - Петя!!!..
Какая-то пожилая женщина бежала ко мне – и вдруг зажегся свет, что ж они делают-то – нельзя же, надо гасить, я билась в руках и кричала: погасите свет! Петя, чемодан пропал!!! Чемодан!!! - Господи, доченька… - большие, чуть шершавые руки меня сжимали, гладили по голове… - Приснилось чего-то, господи помилуй, да что ж такое… пойдём, милая, в постельку пойдём... - Катерина Ивановна… - только и вымолвила я, узнавая мир вокруг себя. И тихо заплакала...
В моей комнатке всё было так, как и должно быть: лампа на столе, раскрытый блокнот, где я успела сделать перед сном несколько записей, мои сапожки внизу под вешалкой. Моя синяя куртка на крючке, моя шапочка, вышитая бисеринками… Никакого клетчатого сарафана, никакой кофточки с бабушкиными булечками. И никаких тапочек на полу - я вышла из комнаты босая, прошла коридор в темноте, наткнулась на стену… Господи, какой-то кошмар, хорошо хоть ничего не разбила… - Ну, всё-всё, господь с тобой, - успокаивала меня Катерина Ивановна умиротворяющими приговорками. - И-и… примстилось тебе, спи, милая, спи… господь с тобой… - Катерина Ивановна, не уходите пока… я боюсь, что не усну… - Я тут… я тут посижу с тобой, помолюсь угодникам… не бойся, спи… Страх и сон медленно отпускали меня, я закуталась в одеяло и притихла под ласковой рукой Катерины Ивановны, облегчённо и судорожно вздыхая. Всё вставало на свои места. Я была не одна. И не было больше войны. И страх медленно уходил... Только нога почему-то ныла. Совсем чуть-чуть, совсем чуточку…
* * *
Я уснула, едва автобус тронулся с места. Только и успела сказать себе: что бы ни приснилось, буду спать – и всё. Уж в автобусе-то не дадут мне пропасть, спасут, даже если приснятся налёты, бомбёжка и третья мировая война… И приснилась мне свадьба. Наша с князем. Чистый, сияюще-белый сон. Моё длинное белое платье – воздушное, с голыми плечами. Фата, короной стоящая на голове и ниспадающая вниз - почему-то она всё время соскальзывала, и я то и дело поправляла её перед зеркалом. Князь, ослепительно красивый в белом костюме с белым шёлковым жилетом и белым галстуком… Свадьба уже вступала в чайную стадию, на столах под белыми скатертями расставляли торты – шоколадные, с белыми кремовыми розами. А мы с князем в своих сияющих нарядах сновали по залу, и нас тянуло друг к другу неудержимой нежностью. Иногда мне хотелось броситься к нему и повиснуть на шее, но я понимала, что только запутаюсь своим подолом и своей длинной фатой – и он, наверное, это тоже понимал – и мы просто улыбались, осторожно трогали друг друга – и ловили, и пили взглядами затаённый свет нежности, льющийся из наших глаз… Невероятное это было счастье – словно кончились все беды, и мы вместе – и светлое будущее раскидывается перед нами, уверенное и чистое...
Я проснулась на середине пути, отдохнувшая, счастливая, и жалко мне было выплывать из этого сна. И я всё закрывала глаза, пытаясь снова в нём очутиться. Вспоминала все подробности, чтобы потом рассказать князю. А я помнила множество мелочей, и это было немножко смешно – белый крем на коричневой шоколадной крошке, белые туфли князя на коричневом паркете, муаровый узор на его галстуке и жилете, и даже пуговицы на жилете – маленькие, перламутровые с тонюсенькой золотой обводочкой. Про пуговицы я обязательно ему расскажу отдельно, он будет хохотать и скажет: пани, какая же ты прелесть! И потом будет поминать мне эти золотые обводочки при каждом удобном случае… И я старалась нанежиться всласть в этом сне, улыбалась с закрытыми глазами, старательно отворачиваясь к окну, чтобы любопытные пассажиры не сочли за дурочку – но потом всё-таки жизнь взяла своё, и обнаружилось, что я жутко голодная. В сумочке нашлось несколько ирисок и два яблока. Утром мне было не до завтрака, когда я, полусонная и хмурая, спешила на автобус, а вот по приезде надо будет хоть чаю попить, а лучше похлебать горячего супчика, - я знала свои блестящие способности свалиться без сил в самый неподходящий момент.
Я с аппетитом схрумкала оба яблока, положила в рот ириску и достала из сумки блокнот. Свадьба свадьбой, но ехать ещё два часа, надо и делом заняться. Подытожить керченский улов, чтобы прежде всего рассказать князю о важном.
Глава 27. Спартак, Спартак, она осиротела...
В принципе, фактического материала поездка дала мне не так много, но я привыкла ценить крупицы. Крупиц было три.
На первом чистом листе блокнота и написала крупными буквами: «Кольцо». По этой теме новость была номер один: кольцо существует на самом деле. И даже окутано какими-то легендами.
Я зажмурилась, пытаясь вспомнить тот момент, когда увидела кольцо впервые. Это было... Это было вскоре после моего приезда... Мы сидели рядом с князем и говорили. Кажется, я рассказывала ему историю своего имени. Вдруг подумала: какая у него красивая рука. Потом взяла его за руку - и внезапно увидела на пальце кольцо. Оно словно вспыхнуло перед моими глазами: простое, но тяжёлое, округлый камень и массивная оправа. Чернёное серебро, простой, почти примитивный узор. Вообще ничего такого особенного. Но камень своеобразный: при разных углах освещения он становился другим: то тёмным, то прозрачным, то опалесцирующим… Хотя нет, это я уже в музее разглядела...наверное...
Я зачиркала в блокноте, и через несколько минут запись на странице выглядела так:
1. Видение кольца. Общий внешний вид: серый металл с чернью, тяжёлая старинная оправа, серый камень.
2. Сон первый - возможности кольца. Это не кольцо, а ключ к сверхъестественному. Портал? Связь между мирами? Связь между разными временами?
3. Сон второй - использование кольца. Кольцо позволяет заглянуть в будущее, если повернуть камень и произвести определённые ритуальные движения.
4. Кольцо в музее. Реальный внешний вид и реальные факты. По предположениям кольцо - оберег великого визиря, султана Египта и Сирии Салах-ад-Дина.
Я полюбовалась на запись. Так. Теперь оргвыводы. Внизу страницы я подписала: "Позвонить Кире Петровне. Узнать, где найдено кольцо, при каких обстоятельствах, как оказалось в музее и сколько времени там находится". И задумчиво погрызла ручку. А вот в последнем сне никакого кольца не было и в помине. Зато был какой-то сверхценный чемодан, о котором я очень беспокоилась. Может быть, в нём и было кольцо? И что же это был за чемодан такой?.. В него были явно уложены экспонаты музея. И Движанский упоминал о чемодане, там была какая-то своя история. И во сне я, похоже, видела кусочек этой истории… Надо узнать про этот чемодан подобно. Написать Движанскому? Написать в музей? Позвонить? Из Москвы или прямо сегодня по приезде. Я открыла вторую чистую страницу и сделала надпись «Чемодан». Рассыпанные клочки одной большой истории вились в моей голове, не соединяясь в один стройный сюжет, а надо было их соединить. Сложить мозаику из кусков в стройную картинку…
Третий темой была фотография. Фотография... Конечно, по-хорошему нужно было посидеть с этим многоценным прабабушкиным альбомом подольше, возможно там нашлось бы ещё что-то важное. Эх, непрофессионально я поступила. Поддалась чувствам, ушла… Хотелось разобраться с нахлынувшими воспоминаниями, неизвестно откуда взявшимися. Вдруг показалось, что я что-то вспомню, что-то важное… И ничего не вспомнила, только мальчику голову заморочила… Но зато мне пообещали копию фотографии – и это грандиозная удача. Копию я предъявлю князю, и, если девушка на фотографии – Белка, значит, всё, что снилось князю – это правда. Кроме князя, девушку на фото может опознать Галина Борисовна. Значит, нужно будет готовить письмо Галине Борисовне. И до отъезда позвонить её внуку. Я листанула блокнот, нашла размашистую надпись. Адрес общежития и телефон. Скороходов Юрий. Тут всё просто и понятно. А если князь не узнает девушку на фотографии, может, он узнает сарафан? Это удача, что сарафан в клетку, клетчатый рисунок легко запоминается. Впрочем, я рано радуюсь, оборвала я себя. Сарафан - это летняя одежда, а князь встретился с ней зимой. И всё время говорил о синем платье…
Я ещё задумчиво покусала ручку. Клетчатый сарафан и белая кофточка на фото. Зелёные и коричневые клетки на сарафане – так было в моём сне. Во сне, который не был сном. Или был? Или это было видение? Что вообще со мной? Я словно проваливаюсь куда-то, и вижу клочки другой жизни. Чьей жизни? Может быть, моей?.. И кто мне тут поможет?
Озноб вдруг прошёл по моему телу. Князь! Я быстро посмотрела на часы. Через полчаса я приеду. Какие новости меня ожидают дома? Что я узнаю? Что принесёт мне новый день? В одно мгновение в голове моей пронеслась вереница возможных событий: князь возвращается и ищет меня. Узнаёт, что я уехала в Керчь и не приехала ночевать, бежит к остановке встречать прибывающие автобусы…Он встретит меня сейчас! Вот так должно быть! Я выйду – и увижу его весёлую лохматую рожу... Господи, пусть будет так, пожалуйста, сделай, чтобы получилось так – это же самое простое и правильное, что может быть! И я кинулась причёсываться, красить губы и подправлять глаза.
На вокзале меня никто не встретил. Я постояла на площади, на ветру, наполняясь тревогой. Тревога поднималась снизу, дохлынула до сердца и ударила в голову. И я уже больше ни о чём не могла думать, кроме одного – быстрее бежать домой. Быстро, срочно. Я знала, как добраться с автовокзала к Рае, но не знала, как попасть отсюда к дому князя. Поэтому почти полчаса у меня ушло на метания по улицам, а потом я вдруг очутилась на набережной – уставшая, растерзанная, с тоской осознающая, что, всё-таки, заблудилась, и теперь придётся подниматься обратно в гору.
Без меня море штормило, обледеневшая набережная напоминала дикие апокалиптические пейзажи, светило солнце, вспыхивая в причудливых сосульках, но я не смотрела по сторонам – летела вперёд. И чем ближе подбиралась к дому, тем сильнее колотили меня тревога и волнение. По парковой аллее я почти бежала, шёпотом повторяя, как заведённая: пожалуйста, найдись, пожалуйста, будь дома, будь дома, открой мне дверь… Перед подъездом я обессиленно остановилась, разворошила шарф на шее – было трудно дышать. Ухватившись за перила, беспомощно посмотрела вверх. Ну, пожалуйста, окажись дома… И прости меня! Да, всё произошло из-за меня, но зачем так жестоко, появись же - просто появись хоть где-то, хоть откуда-то... Я вздохнула глубоко и побежала по ступенькам. И если с тобой что-то случилось, - билось внутри меня, - я тебя спасу, отдышу, и, может быть даже отмолю у злых сил… Вдохну в тебя жизнь, если ты будешь её терять…
Знакомая дверь. Знакомая ручка. И угасающая, и тающая после каждого звонка надежда… Пусто было в квартире. Я повернулась спиной к двери, изнеможённо сползла вниз и закрыла глаза. Кто-то снизу шёл по лестнице, мне было всё равно. Я только знала по шагам, что это не князь – ну и зачем тогда смотреть на мир, зачем?.. Человек поднялся на лестничную площадку и остановился рядом. На меня повеяло сигаретным дымком.
- Привет, - сказал надо мной чей-то смутно знакомый голос. Я с трудом подняла глаза. На меня смотрел невысокий парень, чем-то неуловимо напоминающий Высоцкого. Я не сразу его узнала, а потом в памяти всплыл тот первый роковой день, когда всё случилось, и к нам с Норой заходили и заходили люди… - Сарман… - прошелестела я из последних сил. - Он самый, – без улыбки кивнул парень. - Я за тобой, - сказал он негромко. - Мы тебя искали. Ждали. Пойдём. Машина внизу. - Я только приехала… - пробормотала я. - Что случилось? Что? Он нашёлся? Что с ним? Где он? - В больнице, едем. - Что с ним?! – голос у меня сорвался, и я закашлялась. - Жив-жив… - сказал он, подавая мне руку. - Сама сейчас увидишь. Пошли.
Как сомнамбула, я спустилась вслед за Сарманом к синим "жигулям", притулившимся возле соседнего дома. Из-за руля на меня смотрел незнакомый водитель. Сарман открыл передо мной заднюю дверь, я тупо села рядом с красивой блондинкой, которую уже видела. Это она танцевала с князем на том видео… Кажется, Анна или Алла. Она сочувственно кивнула мне. - Как он нашёлся? - с трудом вымолвила я. – Где? Сарман полуобернулся ко мне. - За городом, возле промзоны. Рабочие шли с ночной смены, думали пьяный. Позвонили с проходной, приехала милиция. Был без сознания. - Драка была? – непослушными губами вымолвила я. - Да не похоже, - возразил Сарман. - Одежда чистая, сам целый. Ну, правда, на лбу фингал, но, это скорее, поцарапал об лёд, когда упал. Я собралась что-то спросить, уже открыла рот, и вдруг передумала. Не надо ничего. Неважно всё теперь. Главное, что он нашёлся и что он жив. Какая разница, откуда, почему. Пусть даже и пьяный. Неважно. Пусть даже и от женщины. Пусть. Всё равно. Главное, что жив. Значит, я спасу тебя, отдышу тебя, отмолю, отвоюю у злых сил...
* * *
Крым, 18 января 1991г.
Милая моя Милка! Я скоро приеду – уже совсем скоро. К сожалению, мне придётся остаться в Москве до конца недели, так что мы с тобой пока не увидимся, но ты всё равно знай, что я тебя безмерно люблю. 21-го я вылетаю из Крыма – «с Крыма» - как тут говорят, и я уже вполне сама так говорю. Так вот, утром я вылетаю с Крыма, и по прилёте незамедлительно кинусь в институт – оформляться, знакомиться, устраиваться – в общем, входить в новую жизнь. Переночую у своего шалопая-братца – надеюсь, не спугну его девиц – впрочем, я его предупредила, чтобы он на этот день не назначал интимных рандеву. Ждите меня на Татьянин день. В родных пенатах окажусь в пятницу вечером, надеюсь, на выходных все соберутся отметить моё возвращение, а с меня будет мускат «Красный камень» – можешь оповестить всю банду. Тебе же, моя радость, я везу подарки, и даже расскажу какие, чтобы заинтриговать и лишить сна. Во-первых, красивые баночки в кухню – не знаю, для чего, наверное, для специй – с морскими картиночками, с крышечками, и с ручками из ракушек. Во-вторых, очень приличная «неделька» местного пошива. Хотя, что я говорю! Как раз неприличная, судя по надписям, а приличное – это я про качество. А также во всех магазинах и палатках я скупила все сушёные кальмары, так что дольче вита тебе и всей кодле обеспечена. У меня всё хорошо, твою шапочку носила в хвост и в гриву, а в твоей кофточке пьянствовала в ресторане, сразив всех посетителей наповал.
Расскажу всё при встрече. По всем соскучилась, ах, где же ты, моя адекватность! Целую! Твоя беспутная Вавка.
Я вхожу к тебе в палату, где ты лежишь один. Ты почти всегда прикован – то за одну, то за другую руку – к капельницам. По их венам в тебя сочится жизнь. Я смотрю на твоё лицо. Такое родное и одновременно незнакомое. Я никогда не видела у тебя такого лица – такого спокойного и такого далёкого от меня. Даже во сне ты не был таким – может быть, потому, что спал рядом и словно был частью меня. И когда я просыпалась – ты улыбался мне во сне. Наше общее счастье освещало наши лица жизнью. А сейчас ты совсем другой – спокойный и далёкий. Я тихо сижу, тихо смотрю на тебя и заново привыкаю к тебе.
У тебя всё в норме. Нормальное давление, нормальная температура, хорошая кардиограмма. У тебя даже гемоглобин не понижен. У тебя всё хорошо. Просто ты не просыпаешься.
Я сажусь рядом. Тихо касаюсь рукой марлевой нашлёпки на лбу – это единственное, что выдаёт в тебе больного и совмещает тебя с этой бело-голубой палатой. В остальном у тебя вполне здоровый вид – ну, может быть, чуть бледнее обычного твой летний загар. На тебе незнакомая рубашка с мягким воротом – я такой у тебя не видела. Это твоя мама выбрала и принесла. И надела на тебя, и распахнула поудобнее ворот, и закатала слегка рукава, чтобы не мешались… А я даже не знаю, где лежат твои рубашки и майки, хотя и прожила с тобой целых десять дней…
Мама тебя одевает и причёсывает, а умывает тебя медсестра. А однажды тебе убирала капельницу не медсестра, а темноволосая девушка в накинутом белом халате – и смотрела на тебя особенно, а на меня взглянула искоса и тут же отвела глаза. Она, наверное, тебя хорошо знает. И, я, наверное, ей не понравилась…
К тебе каждый день приходят ребята – узнать, есть ли новости. Бегают к врачам и сёстрам. О чём-то совещаются. Все что-то делают, исполняют свои обязанности, одна я ничего не могу сделать для тебя. Все вокруг всё знают лучше меня. Я могу только тихо сидеть в уголочке, чтобы никому не мешать, и рассказывать то, что берегла для тебя в душе.
Я уже многое рассказала тебе. Как бросилась вместе с Норой тебя искать, как Нора уводила меня с набережной, и, если бы не она, я так и осталась бы там до утра – ходить, как полусумасшедшая, заглядывая всем в глаза… Рассказала, как мы свернули в парке к вашей беседке и нашли на ступеньках твою сигарету… Рассказала, как ездила в Севастополь, а Нора караулила телефон. Как искала в темноте Раин дом и как было мне грустно в нём без тебя. И какая Рая хозяйка – мне такой ни за что не стать… И очень много и подробно рассказала про самое главное – про Керчь. Про то, что узнала в музее. Про то, как стояла на горе Митридат под обелиском с красной звездой. Про кольцо, про чемодан, про странный сон, про Катерину Ивановну и даже про посадку «Бурана». И самое главное – про девушку на фотографии. И самое главное – про то, как ты ко мне приходил…
И всё не кончались эти керченские рассказы, всё не кончались – словно я была там не один день, а недели две - всё всплывали в памяти мелочи и подробности – и я спохватывалась и рассказывала опять – еле слышным шёпотом.
Я рассказываю, а ты слушаешь. Ты со мной? Или с кем-то другим сейчас? Где витает твоя душа? Ты слышишь меня?
«Он всё слышит, - строгими голосами говорили мне строгие медсёстры. - Он же не умер. Конечно, он вас слышит. У него нормальные рефлексы. Он может даже улыбнуться. Что-то сказать. Мы же говорим что-то во сне. Смеёмся, плачем» И я верила им, хотя и робела перед ними. И всё время спрашивала: ты слышишь меня? Слышишь? Кивни мне. И замирала от радости, когда видела в ответ трепет ресниц. Когда чувствовала еле слышное пожатие руки. И однажды ты действительно легко улыбнулся и еле слышно прошептал: "Вики…" Вики… Не со мной был ты, мой князь… Где же летает твоя душа? Почему не возвращается? Что она ищет там – в других мирах? Может, она ищет Белку, исчезнувшую в катакомбах сорок второго года? А может быть, ты её уже нашёл, и вы вместе? И нет тебе нужды возвращаться назад, ко мне?.. Может быть, ты уже нашёл своё счастье? И я уже осиротела здесь, рядом с тобой? Спартак, Спартак, она осиротела, – кружатся в моей голове полузабытые стихи… Именно так во мне сейчас…
Я осторожно встаю с постели, подхожу к окну, смотрю на больничный двор. Он блестит от растаявшего снега. А ты знаешь, здесь без нас штормило море. Рвалось на набережную, сердилось, плескало своими седыми рукавами, заливало берег. И застывало потом дикими ледяными кружевами на фонарях, скамейках, кустах… Ты, наверное, видел это не раз, а я впервые. И если бы мы были вместе, я была бы восхищённой, очарованной. Но я осиротела без тебя, мой князь, и нечем меня больше удивить, и нечем поразить, я словно тоже заснула. Ты замер, и я замерла. Обледенела, как фонари и деревья на набережной. И весь мир потускнел, и город стал чужим... Спартак, Спартак, она осиротела, и вместе с нею мир осиротел… Он прошептал: "Вики!… А про меня он не спрашивает.
Врач говорит: надо ждать. Врач говорит: делаем всё возможное и всё нужное. Организм молодой, - говорит врач, - выкарабкается. Отоспится и выкарабкается. Не волнуйтесь зря. Дайте человеку поспать. Я бы тоже спал, зная, какие красивые девушки надо мной хлопочут. Но потихоньку подглядывал бы за ними. Я вас уверяю – он за вами подглядывает. Шутит врач. И мне немножко легче от этой шутки.
Звонила Нора – мне, в моё Раино жильё. Утешала, иронизировала, подбадривала. Обещала вырваться двадцать четвёртого. Мне её очень не хватает. Может быть, ты проснёшься рядом с ней, мой князь? А может быть, прилетит Вероника, и ты проснёшься рядом с ней? А я, наверное, та, которая не в силах разбудить. Наверное, рядом со мной тебе больше не хочется просыпаться…
Сегодня утром он почти открыл глаза, и я даже дышать перестала, замерла, жаром обдало меня с ног до головы. Но он пробормотал «Юстына» – и снова смежил веки. Ну и кто же она, эта неведомая Юстына? А может, просто послышалось? Может это вовсе не имя? Ах, князь-князь… полон загадок твой мир, и ничегошеньки я не знаю о нём...
И вдруг что-то кончилось во мне сегодня, к исходу третьего дня. Я словно про всё рассказала и сделалась пустой. А я и правда рассказала про всё. Про всё, кроме нашей свадьбы. Почему-то не смогла рассказать про свадьбу – про самое красивое и счастливое видение, что было в эти дни без тебя... И вечером, после ужина, когда призатихло шарканье по коридору, а дежурные начали зажигать на постах ночники, я в последний раз посмотрела на тебя и тихо поцеловала тебя – в щёку и в висок. И отчаянная мысль мелькнула вдруг: ты проснёшься от моего поцелуя?!..
«Рута» – тихо прошептал ты, не открывая глаз. И я выпрямилась. Словно оборвала последнюю ниточку. Всё. Завтра я буду в Москве.
На набережной горели фонари. Обледенение полностью растаяло за эти три дня – словно штормом принесло в город тепло. Что-то весеннее веяло в воздухе – от мокрых плит и мокрых деревьев. Даже от моря. Оно уже не было седым и зимним. Зима оставалась только во мне. И завтра я вернусь в зиму.
Я видел фильм, там Спартака распяли, - звучало во мне в такт моим шагам, - распяли ночью, когда в Риме спали, мятежный раб на вздыбленном кресте, и женщина застыла перед телом, Спартак, Спартак, она осиротела, и вместе с нею мир осиротел... Я подошла к краю набережной. Взялась за холодные перила. Наверное, надо сказать: Прощай, море! Но как-то это уж слишком мелодраматично. Я просто молча постою, глядя в тёмную даль. Или, может быть, вспомню стихи…
Спартак, Спартак, герои всех эпох, иль не таким ваш путь бывал в финале, вы тихо на кресте своём стонали, и кто-то спал, когда вас распинали, и застывали женщины у ног…
А где-то там, за моей спиной, в доме на взгорке, на четвёртом этаже, целых десять дней был мой счастливый дом. А сейчас это просто чужая квартира. Куда я не имею права заходить. И там, в чужой квартире, лежат на письменном столе мои наскоро написанные слова «Я тебя жду». Наверное, я поторопилась, не надо было этого делать. Нельзя лишать человека свободного выбора. Буду надеяться, что он не прочтёт эти слова…
Слёзы текут по моему лицу. Хорошо, что темно, и никто их не видит, не бросается утешать. Не надо меня утешать. Ничего ведь особенного не случилось. Просто кончились мои каникулы в этом городе. Ничего страшного. Каникулы всегда кончаются. Каникулы не могут быть бесконечными…
Море шумело в такт моему дыханию. И было оно таким же грандиозным, как всегда - и так же дышало - размеренно, уверенно и мудро. Что были ему мои глупые печали? Ему, знающему, что такое вечность? Оттуда, из тьмы веков, из дали непостижимой катило оно свои волны и жило своей жизнью, и были ему смешны и наивны наши терзания, и чаяния, и слёзы... -------------------------------------
Конец 5 части "Каникулы пани Эсмеральды"
Далее - Эпилог.
Глава 28. Эпилог. Возвращение
Плохо я считал свои дни. Потом зима пришла. То ли на третий день, то ли на пятый, а может, и на десятый. Плохо считал я дни и ночи свои, то и дело проваливаясь в жар и бред - но только в одно утро в крошечном оконце вдруг забелело чистотой. Стало сразу светлее в моей комнатушке и прохладнее – а может, жар миновал меня, но проснулся я тем утром один и был укрыт своим контушем.
И когда я увидел контуш этот свой, словно ударило меня изнутри - всё, что случилось недавно, встало передо мной. Я протянул обе руки вперёд и медленно прощупал плохо слушающими пальцами подкладку, полы, прошивки – со всей внимательностью, на которую только был способен. И ничего не нащупал ни в одной складочке, ничего не нашёл. Не было больше нигде той прорехи, что я прорвал зубами в последний момент. Вообще не было ни одного отверстия, сколько я ни теребил сукно.
Скоро я устал, уронил руки и откинулся в постели. Все силы словно ушли у меня на борьбу с собственной одеждой, и я потом отдыхал, глядя, как светится оконце. А отдохнув, упрямо принялся искать потайное место снова. И только теперь заметил, что на контуше моём не было ни пятнышка - он был выбит и вычищен. Что ж было-то со мной... Я вспомнил тот момент – как я падал, как протянул руку, как, зажмурившись, перегрыз шов и протолкнул кольцо… Нет, всё правильно, с этой стороны нужно было искать это место, в раструбе правого рукава… Я ещё раз прощупал, переводя дыхание, весь край, старательно проверяя каждый стежок. Чисто было всё! Ни одной дырочки… ни единой… И я вздохнул и закрыл глаза. А снег летел за окном, заметая всё, что я пережил за свою недлинную жизнь - спокойной белой пеленой ложился, лёгкой, рыхлой, ажурной - словно шаль белой козьей шерсти с затейливым кружевным узором… И где только мог я видеть эту белую шаль… И была ещё панна ясноглазая, панна Юстына... Или это всё приснилось мне?..
................................................................
- Нора… это ты? Я собрался потрепать её по щеке, поднял было руку, но голова резко закружилась, и я зажмурился. Интересное кино. Вроде, и не пил совсем… Но как же здорово видеть её чудесное, знакомое с детства лицо с кудряшками и раскосыми зелёными глазами… - Норхен… А здорово ты меня вчера наваляла… Я не сержусь, не переживай. - А я не переживаю, - спокойно ответила Нора, не сводя с меня глаз. - Только не вчера это было. Две недели назад.
Кружение в голове прошло, но теперь оказалось, что не поворачиваются глаза. Тяжёлый случай. Я подышал через рот. - Что ты сказала, я не понял? Чёрт, башка чугунная просто... Какие две недели? Ты шутишь? - Ничуть. Какое по-твоему, сегодня число? Я скривился, что должно было означит умственный труд. Вчера Нора мне наваляла, значит, сегодня четырнадцатое? Нет, пятнадцатое! Я не успел ответить, Нора опередила: Не трудись, мон шер, сегодня двадцать шестое января. - Что? Какое?! Я сумел наконец повести глазами – и наткнулся взглядом на белую раковину в углу, потом на белую дверь… - Слушай? Что случилось? - страшным шёпотом проговорил я, дёрнулся было вверх, но в голову стрельнуло, и я опять рухнул обратно, сморщился и выругался. - Эй, полегче прыгай, - встревоженно одёрнула меня Нора. – Допрыгался уже. Лежи тихо, не дай бог, опять окочуришься. - Подожди, я не понял - я, что ли, в отключке был всё время? - пробормотал я, мучительно жмурясь. - Ну, вроде начал на днях подавать признаки жизни, - сказала Нора. - Я вчера утром прилетела - и сразу к тебе. А тут праздник у всех: Ах-ах, мальчик чихнул. Какое счастье. – Нора фыркнула. – Ну, а сегодня мальчик уже сказал «Мама». Завтра сядем на горшок. - Какой ещё горшок… - я, наконец, сфокусировал зрение. - Слушай… что со мной стряслось? - Это у тебя надо спросить. Яблочка хочешь? - Какое яблочко… - отмахнулся я. Ситуация мне страшно не нравилась. Я пока ничего не понимал. - А я схряпаю, - Нора потянулась рукой, достала откуда-то из-за моей головы большое яблоко и вкусно откусила. - Тебе тут на месяц всего натащили, всё равно столько не слопаешь. - Слушай, я ничего не... Двадцать шестое… Что?! Двадцать шестое! – дёрнулся я опять, осенённый страшной мыслью. - Пани!.. – только и вымолвил я обессиленно и в отчаянии закрыл глаза. - Вспомнил наконец, - кивнула Нора, хрустя яблоком. - В Москве уже давно твоя пани. На своей новой работе. - Уехала… - отчаянным эхом вымолвил я. - Улетела, - подтвердила Нора. – Пять дней назад. Всё сидела, ждала, пока ты продерёшь свои ангельские очи. - Идиот, - простонал я. - Что я натворил… Норхен, я идиот… - Как всегда, - спокойно сказала Нора. – Ничего нового. Ладно, пойду доложу, что пациент скорее жив, чем мёртв. И покурю на улице. Пока вокруг тебя будут квохтать. - Стой! – я поймал её за рукав. – Скажи: наши в городе? - Ну… Танюха побежала позавтракать. Тоже караулит твой бесценный сон. Остальные после тихого часа набегут. А что? - Ладно, иди… - я откинулся на подушки. - Ничего. Просто срочно нужен мозговой штурм коллективного разума.
К вечеру набежавший коллективный разум дал кое-какие результаты. Впрочем, особо легче мне не стало. С чего может быть легче человеку, если он узнаёт, что четыре дня пропадал неизвестно где, а потом возник совершенно в неподходящем месте. Целый, невредимый, совершенно здоровый и в незапятнанных одеждах. И без памяти потом провалявшийся ещё восемь дней.
После домашнего обеда, принесённого счастливо заплаканной мамой и плавно переходящего в дружеский ужин, я, несмотря на то, что мне разрешили только бульон, почувствовал себя настолько прекрасно, что вознамерился идти домой и потребовал штаны. Среди сестёр начался переполох - оказывается, мне до понедельника не велено вставать даже в туалет. Поднялся гвалт, пришлось подчиниться. Нора проводила ребят и вернулась в мою опустевшую палату. Больничный коридор за стеной затихал после ужина. Впереди предстояла непривычная ночь.
- Танюху я домой отправила, - доложила Нора. - Она тут две ночи возле тебя вилась, пускай поспит. А я останусь до утра. На диванчике перекантуюсь, не привыкать к походной жизни. Ну что, вечер воспоминаний считать открытым? - Опять спасаешь в минуту жизни трудную? – пробормотал я, вздыхая и укладываясь поудобнее. Я уже смирился со всем произошедшим. Нора постояла перед окном, потом присела на кровать – и мы усмехнулись друг другу. - Ты хоть что-нибудь помнишь? – сочувственно спросила она. - Твою затрещину помню отлично. - Вспоминай дальше, - без улыбки сказала Нора. – Попробуй вспомнить всё, что было. Куда пошёл. О чём думал. Все подробности. - Куда пошёл?.. Вниз пошёл, к набережной. Хреново было жутко. Башку ломило. По дороге думал, куда лучше завалить. Вариантов было три. А, нет, четыре: на работу, к Арсюхе, к Сарману и… обратно домой. - Дальше что? - Потом совсем замутило, пошёл в кусты, вывернуло меня хорошо так... Ну… очухался, утёрся снегом, пошёл обратно к дороге. И тут, знаешь, какая-то хрень началась. Нет дороги. Кусты, чаща. Ещё подумал: не настолько же я напился… В общем, заблудился в трёх соснах. Я замолчал, вспоминая. - Дальше. - А дальше… Слушай, дальше пошла вообще мистика. Утыкаюсь носом в дольмен. - Чего? В дольмен? – с изумлением переспросила Нора. - Представь себе. - Точно помнишь? Какой он был из себя? - Да как обычно. Коробка, сверху крышка. Чуть повыше меня. Но вместо круглого отверстия – дверь. А может, пролом. Вход, короче. И тут началось: ухожу от него – и опять натыкаюсь. Разворачиваюсь на сто восемьдесят, а он опять на дороге стоит. Думал всё, белочка прилетела... - Скажи, ты курил там сигарету? - Когда понял, что попал – закурил. Я бы и выпил, да нечего было. Идиотское состояние, веришь? - Верю. Где ты стоял в этот момент? - Прямо возле дольмена. И что? - Ты понимаешь, - задумчиво сказала Нора, - мы с твоей принцессой нашли твой окурок на пороге беседки. Вернее, она нашла. - А вы-то там что делали? – удивился я. - Бегали, искали одного идиота, - хмыкнула Нора. - Оказались возле нашей беседки. Вспоминай, где ты свернул. - Ну, как раз там и свернул недалеко. Правда, до самой беседки не дошёл. Так я и не собирался. Но она была рядом, однозначно. В этой стороне. - И ты не видел её вообще? - Ни грамма. А почему вы решили, что окурок именно мой? - А ты много знаешь мужиков и пацанов в нашем городе, которые приходят в одиночестве в нашу беседку покурить «БТ»?
Я задумался. Все, кто мог среди зимы забрести на наше место, курили что попроще – местные изделия. Тут Нора была права. Чужой же приезжий эту беседку в чаще просто не найдёт, да и что ему там делать зимой?
- Это мог быть старый окурок, - предположил я. - Наш с тобой, например. - Думаешь, я не отличу свежий окурок от старого? Он был чистый и сухой. И главное - с твоим характерным прикусом. - Мда… - я заложил руки за голову и задумался. – И что ты скажешь на это? - Пока ничего не скажу, но обрати внимание на одну деталь, - Нора взглянула на меня. - Вспомни, на чём стоит беседка. - Беседка… там фундамент каменный, две ступени… - Фундамент каменный ни о чём не говорит тебе? - Фундамент… слу-ушай! Ты гений сыска, Норхен! – воскликнул я шёпотом и даже привстал в кровати. - Там же в основании несколько примерно одинаковых камней! Мощных таких… Чёрт! Значит, беседка просто выстроена на развалинах дольмена! Ё-моё… - То-то и оно, – кивнула головой Нора. - Значит, значит… я курил на самом деле не возле дольмена, а возле беседки. Только… - Только триста лет тому назад, - усмехнулась Нора. - Точнее, три тысячи. - Чёрт, где же я был? – я хлопнул себя по лбу, зацепил ссадину и выругался. - Вспоминай, командир, - сказала Нора. – Времени у тебя полно. В понедельник тебя ещё не отпустят. - Не отпустят... - пробормотал я с досадой. - Вон, в туалет - и то не пускают без провожатого.
Мы помолчали. Нора была права. Подумать обо всём явно не мешало. И в первую очередь - далеко не о дольмене… - Слушай, - я повернулся к Норе. - Будь другом, купи мне талон на переговоры с Москвой. - Зачем тебе? - В театр пойду, - огрызнулся я. – Оперы и балета. - И подождать до дома не можешь? - Не могу. Ну, я тебя очень прошу! Сколько мне тут ещё валяться? Я с ума сойду без неё… - И что, мне вот прямо сейчас переться на переговорный пункт? - Но он же круглосуточный! - Скотина ты, - подумав, определила Нора. – Это мне через весь город пилить на ночь глядя. - Слушай, я бы сам ушёл, но ты же видишь - у меня даже штанов нет… Она помолчала, постояла перед окном. - Ладно, чёрт с тобой. Тачку возьму. - Я тебе верну деньги! - Ой, иди ты в баню! - сморщилась она.
Нора ушла, а я встал и пошарил в тумбочке. Она была забита бутылками, банками, яблоками, какими-то пирожками, какими-то сырками... А пива никто не догадался принести, друзья, называется… Я выволок трёхлитровую банку абрикосового сока, сбил крышку о батарею и, глядя невидящими глазами в темноту за окном, выцедил половину прямо из горла. И улёгся ждать.
Плана у меня никакого особенного не было. Я просто хотел как можно скорее услышать её голос. И если Нора вернётся к десяти, ещё не поздно будет позвонить. Проскользнуть мимо дежурной, уболтать девочек на вахте… В общем, фигня. Единственная проблема – вечером забиты линии. Тем более, в субботу. А в одиннадцать ночи уже неудобно звонить, особенно, в первый раз. Или удобно? Ладно. Потерплю до завтра… Завтра все будут дома, завтра я услышу её голос.
Так. Теперь дольмен. Сейчас, в тишине и одиночестве, хаос в голове улёгся. Я отчётливо вспомнил тот вечер - запах снега, сырой земли, сосновой хвои, своё недоуменное блуждание, своё мимолётное, холодное оцепенение…
А ведь я почти не испугался тогда – подумал я. Видимо, напряжение, отчаяние, обида, усталость – всё, что я пережил за те сутки – притушило страх. Может, если бы я был выспавшийся, сытый и не рассорившийся – я бы и испугался. Впрочем, вряд ли я бы наткнулся на дольмен, если бы был сытым и трезвым … И этот странно тёплый и странно влекущий жёлтый свет в глубине, почти под землёй - он тоже придавал решимости. Нигде меня не ждут, а там ждут – как-то так подумал я тогда. И пошёл на этот свет. Что было дальше? Дальше был спуск. В какой-то миг спуска я вспоминал дневник Белки. Даже искал его за пазухой. А потом какой-то провал - как во сне – и в памяти остались только факелы, которые я снимал со стены. Кто же их зажигал, интересно? Я? Наверное, я…
Картинки всплывали невнятные. В целом - мрачно, темно, средневеково. Какая страна? Какой век? Чёрт... Какой-то конь… Откуда конь в подземелье? Камни, факелы, лошадь… красивая такая… Контуш – вдруг вспомнил я – и машинально провёл рукой по груди, словно ища что-то. Кольцо! Ага! Кольцо - вот что было ещё там важным! Какое-то драгоценное кольцо, которое надо было не то передать, не то спрятать… Какая-то байда там была из-за кольца… И вдруг хлынуло мне в сердце тепло – женское лицо, невыразимо желанное, мелькнуло мимолётно, словно пламя свечи коснулось меня. Рута!.. Так вот же она откуда! Это же она была! Имя, что впервые примерещилось мне, когда я свалился под окнами у тётки. Вот она где отыскалась. И была там ночь, и была любовь… Потом она проводила меня, передала кольцо. Лес, туман... И это прощание мне тоже грезилось несколько раз… Она уходила, я смотрел ей вслед… Что же это за кольцо чёртово такое… И кольцо снилось пани. Интересное кино… И было что-то ужасное вокруг. Война? Смута? Куда же я скакал? И сабля ведь была у меня…
Картинки расплывались, теряли чёткость, я с досадой помотал головой. Нет, надо подходить научно. Как делала пани – она сначала упорядочивала информацию, а потом выстраивала предположения. Как же мне её не хватает сейчас! Ладно, завтра я услышу её голос. А сейчас надо самому. Значит, так. Если беседку взять за точку отсчёта… Нарисовать бы это... вот гадство, ни бумаги, ни завалящего карандаша...
Я закрыл глаза, чтобы ничего не отвлекало. Значит, беседка – это наше время. А дольмен… Дольменам несколько тысяч лет вообще-то… Да, но я же дошёл не до конца. Может быть, надо идти месяц, чтобы попасть на глубину тысячелетий. А я-то попал не очень глубоко – сначала, видимо, на уровень войны – поэтому и вспомнился дневник. Да, наверное, так. Сначала близкое прошлое подходит, потом всё дальше - чётко по линии времени... Потом этот военный уровень кончился, а спуск всё продолжался. То есть, я спускался глубже во времени. А вот когда я выходил из подземелья – спуска не было, пол был ровный. Потом я вышел, сел на коня, поскакал… поскакал в замок… И была там ночь, и была любовь, и была свеча… Стоп, парень, оборвал я себя. Ночь, любовь и свеча были у тебя на самом деле не так давно. Значит, вполне ты мог додумать, допридумать и донаврать… И вообще - хорош маяться дурью. Хватит сворачивать в эту сторону, ты уже погорел на почве любви – лучше забудь про всё это и думай о деле. Думай о деле.
Хорошо, будем думать о деле. Значит, там, в этом дольмене и в этом подземелье есть временные уровни. Коридоры времени… Ага, это как этажность в доме. В доме есть вертикали – лестницы. И есть горизонтали - лестничные площадки и жилые блоки. Вот именно в такую горизонталь я и попал. Спустился в жилой блок какой-то эпохи.
Версия была интересная и даже где-то красивая. Я даже есть захотел, как после тяжёлой работы. Не вставая с кровати, я выкопал из тумбочки большой пирог с капустой и смолотил его, запивая соком из банки, стоящей на полу. И размышляя. Действительно, красивая версия. Даже странно, что это я её придумал…И оценить её могла одна только пани. Но пани не было. Пани завтра. Завтра я её услышу по телефону. Завтра...
И - словно в ответ на мои мысли - в тишине больничного коридора послышались издалека приближающиеся быстрые, аккуратные шаги: Норы шла ко мне. И даже слышно было, как она старалась не стучать каблуками. Я облегчённо улыбнулся. Нора пришла – значит, всё будет хорошо. Завтра, завтра я услышу её голос…
* * * Однако, голос назавтра мне откликнулся в трубке совсем другой. Женский, но другой, учтиво-вежливый, взрослый, абсолютно незнакомый. - Вероники нет дома, она вчера уехала с друзьями за город. - А когда будет? - Не могу вам сказать, позвоните после двух.
Я положил трубку, поблагодарил девочек, посмотрел на часы. Десять сорок. Три часа ожидания. Я потопал по лестнице вверх. Хоть бы ребята пришли, чтобы я не метался, как загнанный, в четырёх стенах...
После двух меня не выпустили даже из палаты. - Что за самовольство, вы уже один раз звонили! Соблюдайте режим! – возмутилась дежурная медсестра. - Но я же не дозвонился! – пустился доказывать я. - Дозвонитесь, когда кончится тихий час. Соблюдайте режим! - А когда он кончится? - В четыре часа. Ступайте в свою палату и не нарушайте дисциплину!
Без трёх минуты четыре я вырвался из палаты в коридор. Домчал до дежурного поста. И полчаса мучительно ждал, когда меня соединят. Слонялся по коридору, волнуясь, как школьник перед контрольной.
На этот раз трубку взял мужчина. - Вероники нет, она уже уехала в Москву. - Как… совсем? – глупо пробормотал я. - Ну, почему же «совсем»? – сказал мужчина добродушно. - Надеемся, что не совсем. Надеемся, что приедет на следующие выходные. - А как с ней связаться? Это возможно? - Пока невозможно. Вот как устроится – тогда только… А пока придётся подождать.
Я вернулся в палату мрачный и опустошённый. Шандарахнул внушительно дверью, тяжело огляделся: Нора сидела на моей кровати и допивала из банки сок. - Я тебе новый принесла, - доложила она. - А эту банку возьму, ладно? Алка просила для помидорков. Ну, как ты? - Прекрасно, - сказал я злобно. - А я на минуточку – попрощаться. Сегодня ночью улетаю, и недели две меня не будет. Дозвонился? Не слушая, я сел перед ней на колени и взял за обе руки. - Норхен! Дай мне её московский телефон! - А с чего ты взял, что он у меня есть? – удивилась Нора. - Как это? У тебя разве нет связи с ней? - Ну, для связи был телефон этой Раи… Так ты не дозвонился? - Я не застал её! Она уже в Москве! Я тебя умоляю! Дай мне её московский телефон! Слышишь? А то я в окно выпрыгну!
Нора стряхнула с себя мои ладони и встала. - С ума-то не сходи, - сказала она сердито. - Ромео недоделанный... Я дала ей свой номер, да, а у неё и телефона в Москве не было. - У неё же брат в Москве! – закричал я. - Ну, нет у меня никакого телефона никакого брата! Чеслав, будешь орать – тебя не выпишут. Положат с белой горячкой. - Ну, что же мне делать-то! – я в отчаянии стукнул кулаком по постели. Потом ещё раз. - Мебель не ломай, - спокойно сказала Нора. – Что делать? Ждать. И взрослеть наконец. В конце концов, сам виноват. Я тебе когда ещё говорила: разберись со своими женщинами. - Чёрт! – мне хотелось плакать. - Ещё больница эта некстати, чёрт бы её побрал!
Я прошёл по палате, пнул ногой дверной косяк. Повернулся, заметив взгляд Норы. - Ну, нету, нету у меня этой вашей верности, которой вы от меня ждёте! Ну, вот нету! Может я дурак, осёл, урод. Но нет у меня этой верности, которая всем женщинам нужна. Я любил Вику до умопомрачения, но я же не было был верен! - Как это не был верен? – Нора воззрилась на меня с изумлением. - У тебя кто-то ещё был? - Да не было у меня никого! - закричал я шёпотом. – Не было! Мне просто не нужен был никто. Но это же не верность! Это просто никто не нужен. Потому что всё самое лучшее у тебя уже есть. Понимаешь? Не нужно ничего, потому что у тебя всё есть. Это что, верность? Разве это верность? Это просто… достаточность какая-то… Просто счастье. Но не верность же!
Нора задумчиво посмотрела на меня, потом молча подошла к раковине, молча аккуратно прополоскала банку. И повернулась ко мне. - А что же тогда верность? – спросила она. - Ну… - я сел на кровать. - Наверное, если ты какой-то обет себе даёшь, как-то головой осознаёшь это всё. Когда тебе хочется, а ты на себя наступаешь, наступаешь, наступаешь… Говоришь: нет, я вот этому верен… Когда соблазны тебя сжирают, а ты стоишь стеной. Не знаю. В общем, не знаю. А ты знаешь? - Ты меня сейчас с толку сбил, - сказала Нора. – Я раньше знала, что такое верность. А теперь тебя послушала и, наверное, тоже не знаю… А ты вообще чего хотел-то? - Чего я хотел? Нажраться я хотел. Потому что я предатель. Если по-вашему. Сволочь и гад. Приехала Вероника - я был с ней. Я её любил. Приехала… - я запнулся. - Ещё одна Вероника, - подсказала Нора, откровенно усмехаясь. - Да, конечно, можно иронизировать, сколько влезет, - я подавленно покусал губы, потом повернулся к ней. - Да, она приехала, и я был с ней. И я обеих любил. Понимаешь? Ты вот это понимаешь? Что я никого не обманул? У меня сердце в горле стояло каждый раз… я заплакать мог… - я вскочил с постели и пустился мерить шагами палату вдоль и поперёк. - Я одну проводил, она у меня кусок жизни увезла. Вторую проводил – она тоже полжизни унесла с собой, вообще сердце вынула… Понимаешь, одна сердце вынула, другая сердце вынула… А мне что делать? Мне одного хочется. Пойти и надраться. Чтобы не думать ни о чём. Потому что по-вашему я бабник и предатель. А что у меня полжизни убито после этого, это никого не волнует… И ты ещё тут… пришла судить. Ну давай, ты у меня ещё забери что-нибудь, пока я ещё живой. Легкие вон ещё остались… желчный пузырь… А хочешь, возьми мочевой, забирайте всё! Бери, давай! Мне уже ничего не нужно!
Я оглянулся от двери – Нора сидела в своём белом свитере и молча смотрела на меня исподлобья. И я замолчал. Выдохся и устал. - Я тебе кофе горячий принесла, – сказала Нора, наконец. - И хватит орать, никто тебя не судит. Разорался, разобиделся… Вот нужен-то мне твой мочевой пузырь… Иди лучше кофе пить.
Она поставила на тумбочку термос и отвинтила крышку. Волшебный аромат разнёсся по палате, и я рефлекторно вздохнул. - А что такого-то, - пробормотал я, остывая и подходя. – Вполне хороший пузырь. Без камней.
Глава 29. Эпилог. Женщины той осторожная тень...
Странно мне было: зима крепчала, а сны снились летние, тёплые, сладкие. Мягкая трава, белые облака, розовые цветы, девушка с косами вокруг головы… И легко так было с ней! Бежать, взявшись за руки, смотреть на неё, смеяться вместе. Брать в свои руки её тёплые ладошки, смотреть, как румянятся её щёки. Хотелось быть с ней рядом, подносить ей подарки, сокровища дарить великие – такие, каких нет ни у кого… Такие, каких нет вокруг. Самые главные драгоценности… А вокруг твердили: не спеши, Ясень, рано, ты ещё себя не знаешь. И она себя не знает, Олита твоя. Ни у тебя, ни у неё путь не сложен. Не спешите. Наделаете глупостей. Она всё равно будет твоя. Занимайся своим делом. Учись у своего аватара. Учись у Сауле…
Да, странны были мои сны. Странные имена, странные речи. Только она одна была понятной, девушка с косами. Своя, родная. Тепло было её вспоминать, и тепло просыпаться с мыслью о ней. И каждый раз этот сон словно заново мне снился. Словно что-то сказать хотел. Белые облака, розовые цветы - и мы бежим, держась за руки, перескакивая через волны травы, а она расступается перед нами, подобно морю… А жизнь прорывалась сквозь мои сны, вторгалась в видения. Кто-то приходил вытопить огнище, впуская зимнюю прохладу. Кто-то открывал ставень на оконце, а на ночь закрывал. Кто-то, невидимый за пологом, стряпал в очаге, кто-то поил меня, лечил и обихаживал. Жизнь шла вокруг своим чередом, а я висел между нею и своими снами, беззаботными, тёплыми, укромными, словно колыбель…
А потом пришёл день и час – и я вынырнул из видений. И было мне на душе легко и спокойно. Любопытно было оглядеться, и весело смотреть вокруг. Справное место окружало меня. Хорошая, добрая лачуга, а, может, и гостевая изба. Окошко светлело высоко надо мной. Сам я лежал на деревянной крепкой кровати с цветным пологом. Укрыт был хорошо, тепло – медвежьей полостью, лисьей шубой. И волчья шкура была растянута на стене у кровати. Рядом, на вешалке из рога, висел мой отчищенный контуш, а в головах стояла моя сабля. Глинобитный пол был чисто прибран, в очаге дотлевали угли.
И я лежал один, радостно вдыхая воздух, пахнущий дымом, домом, сухой травой, мясной едой… А потом она пришла, ясноглазая панна. Вошла в дверь, чуть наклонившись, потопала заснеженными жёлтыми сапожками и встала рядом. Вслед за ней зашла ещё женщина, по виду сенная девушка, с подносом белого хлеба, но я видел только её - в куньей шапочке поверх пухового платка - белого, словно метель - в беличьей шубке синего бархата. Мне захотелось улыбнуться ей, и я улыбнулся. И словно сил прибавилось у меня, и захотелось говорить. И захотелось её расцеловать – в розовые щёки и розовые губы… А она вдруг, не чинясь, присела рядом, вынула свою белую ручку из беличьей муфты и положила мне на грудь. А на пальце – кольцо. То самое, из-за которого всё… То самое, чернёного серебра. И камень, словно облако грозовое…
* * *
В среду, после обхода, заведующая отделением с большим подозрением пересмотрела мои последние анализы, долго и сомнительно листала мою кардиограмму, но в итоге, тяжело вздохнув, подписала право на свободу. Я возликовал. Я так надоел за последние дни всему персоналу уверениями в отменном самочувствии и необходимости срочно начинать сознательную жизнь на благо отчизне, что меня отпустили на день раньше. Прямо в последний день января. Правда, пришлось нейтрализовать масштабные планы мамы: она вознамерилась приехать за мной всем семейством. Но мне удалось и это - путём бесконечных напоминаний о моём солидном возрасте и заверений в максимальном благоразумии светлый мужской разум победил тёмные материнские инстинкты. И назавтра, после тихого часа, моя верная шайка подкатила на синем автомобиле, с гиканьем и воплями, дружными пинками закинула меня с сумкой на заднее сиденье и победоносно, под слаженное здоровое гоготанье, провезла по городу до самого подъезда. Друзья с чувством пожали мне руку и отправились за горячительным для вечера.
Я взлетел по лестнице, чувствуя после больницы непривычную лёгкость, вошёл в квартиру, и - прямо от двери, не разуваясь, не раздеваясь, снял телефонную трубку, набрал ноль семь и заказал межгород. И только после этого расстегнул куртку, прислонился к двери спиной и обвёл глазами знакомое пространство. Пуст был мой дом. Пуст, аккуратен и безжизненно чист. А совсем недавно здесь жило счастье. Здесь хохотали, целовались бегали, спорили. Здесь кидались подушками, обнимались. Сидя на полу, пили вино. Здесь был бардак. Здесь жила любовь....
Я постоял, с тупой тоской глядя на знакомые стены прихожей. Совсем недавно она вошла сюда с закрытыми глазами. Стояла в своей белой шапочке, неуверенно улыбаясь, угадывала запахи моего дома. А потом побежала к ёлке – так легко, в одних чулочках, словно маленькая девочка… Совсем недавно. А как будто и не было этого…
Я отлепился от стены, заглянул в кухню. Идеальный порядок. Пепельница сверкает, блестят стол и плита, висят чистые полотенца. На столе лежала записка: Сыночка, еда в холодильнике, хлеба купила, бельё стирать забрала, чистое тебе постелила. Ёлку не успела – отнеси на мусорку сам. Смотри с балкона не кинь, знаю я тебя. Потом подмети на лестнице иголки, чтобы от соседей не стыдно. Мама. Всё это я уже слышал от матери вчера и позавчера. Но, по материнскому мнению, дети всё пропускают мимо ушей. И мнение это правильное, между прочим… Я взял записку, пристроил её на видное место - на холодильник. Ничего от этого не изменилось. Пустота и тишина...
И в зале царила чистота и пустота. И безжизненность. И безжизненная, опавшая ёлка оскорбительным монстром топорщилась в углу. Посреди голых ветвей и немногочисленных игрушек на ней пламенел скукоженный мандаринчик – мы без конца оставляли его друг другу, и он так и усох сиротой… Я подошёл, взялся за голую ветку. И голос Сармана под его гитарные переборы, поплыл в моей голове знакомой мелодией... Синяя крона, малиновый ствол, звяканье шишек зелёных, где-то по лестницам ветер прошёл, там поздравляли влюблённых… А как счастливо под этой ёлкой сияли её глаза, как весело в них отражались огоньки. Как она радовалась этим мандаринам и конфетам… А как она обрадовалась ракушке – до слёз… И я стоял рядом, и любовался её радостью, и грелся в лучах этой радости, и остро желал, чтобы так было всегда... Ель моя ель, уходящий олень, зря ты, наверно, старалась, женщины той осторожная тень в хвое твоей потерялась…* Я подтянул к дивану стол, и уселся, положив на него ноги. Возбуждение моё, связанное с выпиской, улеглось, и реальность, из которой я стремительно выпал после той новогодней ночи по старому стилю, неотвратимо вставала вокруг. И пока я не знал, что с ней делать.
Звонок зазвенел – и я рванулся в прихожую, как сумасшедший. - Ваш номер не отвечает, будете продлевать заказ? Я посмотрел на часы. Ребята должны прийти к восьми. - На девятнадцать отложите, - попросил я. - Ждите, - злобно бросила телефонистка.
Я скорчил рожу в пустую трубку. Мельком, на ходу, взглянул на себя в зеркало – впервые за много дней. М-да, маму можно понять: бледновато, помято, морда обтянулась, плохо выбрита, глаза тоскливые, свитер висит… И где ж ты, парень, таскался-то всё это время? Где тебя так носило, кретин ты кретинский, что даже не можешь вспомнить… Я взъерошил привычным жестом волосы и постарался принять максимально бравый вид. Ничего, скоро завалят мои верные гардемарины, а с ними, скорее всего, девочки, тяпнем по двадцать капель, всё утрясётся. И на фиг, на фиг, все эти подземелья, каменья, дольменья, к чёрту всю эту мистику и средневековый маразм. Нечего об этом думать. Думать можно только о Ней. Всё! Вуаля!
Я не без удовольствия навернул маминого борща и до семи прилежно разбирал ёлку и честно думал только о пани. Теоретически надеяться было не на что. День сегодня был рабочий, она не должна быть дома, она должна быть в Москве. Но вдруг? Есть же маленькие, прямо-таки микроскопические шансы, которые называют чудом. А если не чудо, то у меня всё-таки будет её московский телефон. А это самое главное.
Меня соединили в девятнадцать ноль три, я даже не поверил. Ответил уже знакомый мужской голос – очевидно, это папа. Я подосадовал, что не удосужился расспросить, как зовут родителей. - Веронику? – голос был такой же добродушный, и я приободрился. – Знаете, тут такое дело… её нет. Ведь это вы звонили в воскресенье? Мне явно сочувствовали. - Понимаете, - заторопился я, – меня не было дома, а она могла звонить... Мне очень нужен её московский телефон. Очень-очень… Вы не могли бы… - Московский телефон… - мужчина кашлянул, как мне показалось, неуверенно, но тут что-то запроисходило на том конце, зашуршало, я расслышал название моего города, потом в трубке коротко трюкнуло, и я услышал ещё один знакомый голос - женский, уверенный и учтивый. - Молодой человек, здравствуйте, вы - Вячеслав? Мне сильно не понравился заход, я слегка оторопел. - Очень приятно, - любезно реагировал голос. - Я мама Вероники. Видите ли, моя дочь просила передать лично вам, чтобы вы сюда не звонили, потому что она здесь больше не живёт. У неё новая работа в другом городе, новое жильё, и пока она будет очень занята. Она просила её извинить. Я оцепенело молчал, пока не услышал гудки. Медленно повесил трубку. Ощущение было, как от пощёчины. У меня даже лицо загорелось. Это не могло быть правдой. Так не могла сказать моя девушка! Так не могла сказать моя Белка, моя пани!.. Это какая-то ошибка… Я потёр лицо. Руки были холодные, щёки горячие. А как это было сказано: «в другом городе»… То есть, я не был удостоен даже точного местонахождения, мне даже не назвали этот город, меня вычеркнули из списков допущенных хотя бы просто к городу... Что же это такое? Этого не может быть…
Я на автомате вернулся в зал, выдернул пустую ёлку из укрепления, уронив редкий дождик оставшихся иголок, и понёс к двери. Ель моя ель, уходящий олень… Нет, этого не может быть!.. Я не оделся – просто забыл, и даже на лестнице не спохватился - и когда вышел из подъезда на улицу, порыв чёрного ветра пошатнул меня. Острая ветка царапнула щёку. Ель моя ель… что ж ты так?.. Последний день января – вот такой? И невозможно, невозможно поверить, что всё, что случилось за этот месяц, случилось с тобой.
Мусорка, как всегда, была безобразно забита на километр вокруг, так что я даже подходить не стал, чтобы не увязнуть, сильно размахнулся и комлем вперёд метнул ёлку в черноту. И чернота ответила глухим царапающим звуком удара. И в суете тебя сняли с креста, и воскресенья не будет...*
Я вернулся в дом, так и не заметив ни холода, ни ветра. Вошёл в спальню, остановился в дверях. Здесь начинались наши утра. Здесь мы просыпались, разнеженные, растворённые друг в друге, и, ещё не открывая глаз, начинали улыбаться… Отсюда безумно не хотелось уходить по утрам – отрываться от тёплого, сонного, нежного тела, от счастливого чувства праздника. И это чувство окрыляло потом весь день, каждую минуту… Здесь кругом всё тогда дышало ею: заколочки, расчёсочки, пуховочки… смешные её хорошенькие тапочки на резиночках… перчатки, носочки… А чаще это была одна перчатка или один носочек – и мы ползали по всему дому, по углам, отыскивая пару, хохоча и натыкаясь на стулья, натыкаясь друг на друга, иногда падая от смеха на пол, и там на полу, начинали целоваться, забыв про перчатки, забыв про всё… Сейчас комната была чиста и пуста. И даже заходить в неё не хотелось.
Что ж такое стряслось-то, Белка ты моя Белка? Словно и не было тебя. Только чистота и пустота. Единственно, на письменном столе лежал какой-то бесформенный газетный свёрток. Я медленно подошёл, машинально развернул - и скривился, зажмурившись. И крепко взялся ладонью за лоб. И так стоял, зажмурившись от боли, пока не отхлынуло от головы. Потом бережно взял с газеты крупный перламутрово-жемчужно-розовый осколок раковины. Сел на кровать, не выпуская его из рук, и долго сидел, не сводя с него глаз. Мне кажется, я ни о чём не думал. Просто тупо смотрел. Осколок был неровный, глянцевый с одной стороны и шершавый с другой. И я водил пальцами то по гладкой стороне, то по шершавой…
Не знаю, сколько времени прошло, когда полоснул по моему глухому забвению весёлый жизнерадостный звон. Я поднял голову. Звонок прозвенел ещё раз, потом ещё. И ещё. И ещё раз. Короткие, весёлые, настырные трели. Так могли звонить только мои охламоны. До меня донёсся взрыв смеха, потом короткий девчоночий визг. И снова смех. Это жизнь ломилась в мое небытие. Это жизнь рвалась в мои двери, зовя вперёд. И я встал и пошёл навстречу ей.
* * *
Больше мне сны не снились.
Нет, снилось что-то обычное – тупо-невнятное и незначительное. Но не более того. Ничего мистического – ни колец, ни дольменов, ни военно-исторических приключений. Ни девушек с белокурыми косами.
И никуда я, слава богу, больше не проваливался.
Я просто жил. Привычно и автоматически.
Привычно ходил на работу, делал своё дело, поглощал завтраки-обеды под привычное, подбадривающее квохтанье тёти Маши, заплывал в тихий час с Танюхой и перекуривал после обеда с Валей, болтая о пустяках. Потом на автомате возвращался домой, на автомате смотрел телик и засыпал под мельтешенье на экране. Я просто так хотел – ни о чём не думать, ничего не анализировать и ни о чём не страдать.
Но каким-то краем сознания я всё-таки ждал Нору. Я был почти уверен, что она знает о том, что произошло с пани.
В ту сторону я больше не звонил. Хотя после памятного разговора с её родителями, сгоряча я пару раз хватался по вечерам за трубку - трезвонить, обрывать телефоны, требовать, объясняться…
А потом вдруг отпустило. Словно возник внутри меня некто веский и трезвый, взял разобиженного, распалённого мальчика за шкирку и сунул под холодный душ.
Может, я всё-таки взрослел? Может быть…
А дыхание весны становилось всё отчётливее. Хотя для глаза ничего особенно и не менялось. Сыпал иногда снег, иногда немного гололедило, иногда дождило. Но сильнее и победительнее чувствовался среди дня на припёках запах отогревающейся земли. По ночам небо тревожно, фосфорически светилось, а днём то поднималось, пьяно кружа голову, то низко нависало, гоня с гор тяжёлые, напитанные талой водой облака.
И море теплело и наполнялось жизнью, штормило, играло волной. Ещё недели три – и в начале марта пляжи зашевелятся вознёй рабочих, уборщиков, ремонтников…
Зима готовилась к отступлению. И что-то в моей душе подтаивало и ломалось.
* * *
Нора появилась в субботу вечером. Уже не в шубке, а по-весеннему - в супермодном джинсовом пальто – даже я, повидавший её всякой, развёл руками и поднял большой палец. Традиционно мы дислоцировались в кухне. Сырой ветер с моря, прорываясь через форточку, подмешивал к запахам свежего кофе, сигаретного дыма и арабских духов свою беспокойную мятежность. И в какой-то момент мятежность достигла критической массы, и я практически на полуслове, прервал рассказы о прекрасностях зимней Европе и спросил о самом главном. В своей мало дипломатичной манере - прямо в лоб. - Только не ври мне, что ты её не видела, - предупредил я. - Честно не видела. Клянусь, - покачала головой Нора. - Один раз говорили по телефону, она звонила, чтобы узнать, как ты. Слушай, в Москве такие морозищи стоят, - эпически продолжила она, кладя на край пепельницы свою сигарету и отворачиваясь от стола за очередной порцией кофе. – Я в этом модерновом пальто в аэропорту продрогла, как зюзик. А в шубе ехать – тут у нас сдохнешь от жары… А в Дрездене… - Норхен, - предостерегающе одёрнул я. – Давай про погоду потом. - А что ты хочешь-то от меня? - Нора отпила кофе и поставила чашку на стол. - Штатный разговор. Она в Москве, всё по плану у неё, работает, привыкает. А как тебе вюрстеры? Я в Мюнхене купила, в самый последний день, для тебя, кстати, специально, и думаю – как же я их повезу, а в Москву прилетаю… Я не выдержал, ахнул ладонью по столу, Нора замолчала и уставилась на меня с укором. - Она не звонит мне, - произнёс я отчаянным шёпотом. – Ты понимаешь это? Она мне не звонит! Я каждый вечер, как идиот, жду. Она молчит! Почему? Почему?! - Потому что, - внушительно сказала Нора. – Потому что, в отличие от тебя, она заинтересована в своей работе и не хочет, чтобы всё у неё развалилось с самого начала. Она уже один раз всякими отношениями изгадила свои рабочие дела и больше не хочет повторять. Примерно так я её поняла. Она узнала, что с тобой всё нормально, что ты проснулся. Чего тебе ещё надо? - То есть, отношения со мной могут развалить её работу? – уточнил я. - Не передёргивай. Не отношения, а выяснение отношений. И не работу, а душу. Ты что, думаешь, ты такой простой мальчик для неё? Ты вон, несколько суток где-то прошлындал и даже сам не знаешь, где. И даже не удосуживаешься выяснять. Это, вот, нормально с точки зрения обыкновенной девушки? Это я ничему не удивлюсь, потому что знаю тебя сто лет… - Она не обыкновенная девушка! – закричал я. – Она! Не обыкновенная! Она меня понимала, чувствовала! Она должна меня понимать! Там что-то случилась. Или здесь что-то случилось. Пока меня не было. Что? Что тут было без меня, ты мне можешь сказать, чёрт побери? Почему она не хочет слышать меня? - Думаю, по той же самой причине, - сказала Нора спокойно. - Потому что ты - раздолбай, который ни во что не вкладывает сил и которому на всё начхать. Должна она его, видите ли, понимать... Разбежался. Ничего она тебе не должна. Ты будешь свои подарки об стену мозжить, а она должна за тобой бегать? Привык, понимаешь, что с ним женщины носятся… Я молча, сердито стиснув губы, встал и подошёл к окну. За чёрным стеклом стояла чёрная южная ночь. И уже почти весенней была эта чернота. За моей спиной зависла тишина. И сам я молчал. Нора была права. Не было у меня такого дела, которое могло дать захватывающий интерес и смысл жизни, как у пани. Это не она меня, это я её должен был понять. Кретин. Как всегда. Я искоса оглянулся. Нора курила, глядя в потолок на поднимающийся дым. - Норхен, послушай. Приютишь меня у себя в Москве на пару дней? - На пару дней? – Нора скептически подняла бровь. - Да. Не хочу тебя стеснять. Устроюсь потом куда-нибудь. Она долго молчала. Потом встала из-за стола, подошла ко мне, встала рядом и заглянула в лицо. - Ты это серьёзно? Или временное помрачение? - Серьёзно. Абсолютно. Впрочем, можешь считать это также помрачением. - Ладно, не злись, мон шер. – Нора толкнула меня плечом. – Я только за. Хочешь осмотреться и что-то решить? - Я уже решил. - А Вики знает? - Нет. Когда у неё начинаются репетиции? - Да она хоть завтра тебе будет рада. А с матерью как? - Скажу, что еду на пару недель. Это наполовину правда. - А сам на сколько? Ты думаешь, что всё-таки не удержишься? - Нет. Думаю, что за две недели я всё-таки её найду и верну. - А танцы? – помолчав спросила Нора. - Не знаю пока, - честно сказал я. - Посмотрим. Возможно. И у меня будет к тебе просьба. Будь другом, посмотри в шкафу мои шмотки. Может быть, что-то нужно прикупить. Всё-таки, Москва...
--------------------------------------------
* Булат Окуджава, "Прощание с новогодней ёлкой"
Глава 30. Меганом. Прощай, Зурбаган.
И сразу стало всё просто и понятно. Пришла ясность, и теперь я знал, что делать дальше. Теперь у меня был план – правда, какой-то странный, словно не я его составил, а кто-то посторонний написал и принялся руководить мною. Но теперь я опять думал о ней. Практически каждую минуту, не переставая.
Думал о ней на работе и по дороге с работы, думал, когда искал нужного парня, торгующего сувенирами и выбирал у него похожую раковину. Думал дома, укутывая раковину в плёнку и бумагу… Думал утром, после ночного дежурства, когда шёл на городской автовокзал и брал билет до Судака. И когда сел в автобус, тоже думал – до тех пор, пока не заснул, убаюканный кружением берегового серпантина и маячащим впереди на горизонте синеватым крокодильим профилем Меганома...
Я, наверное, и во сне о ней думал – потому что что-то мягкое и светлое мне грезилось, и был я во сне бесконечно нежным, прямо-таки размытым нежностью, и, выплывая из дрёмы на крутых заворотах, чувствовал на своей физиономии глупую, но счастливую улыбку.
Дед встретил меня, как всегда – не в доме и не в дверях, а на дороге перед домом – так было с самого моего детства. Когда мы приезжали, и я шёл с мамой от автобусной остановки – я всегда видел деда издалека.
Раньше я думал, что так и должно быть, а когда подрос, стал удивляться: как, откуда можно знать о нашем приезде без писем и телефонов? Это было загадкой. Потом я вырос и вообще думать об этом перестал – молодое шальное время вытеснило тесный семейный мир, и вот сейчас я вдруг с особой отчётливостью осознал эту странность.
- Дед… дед… ты что тут делаешь-то на ветру? Кого-то ждёшь? - Тебя и жду, внучек дорогой... Прощаться пришёл? Далеко собрался-то? В Америку?
Глаза у деда были хитрые, и я сначала принял его слова за шутку, а потом немного оторопел. Ну, не мог дед знать моих планов. Никто их больше не знал, кроме меня и Норы. Даже матери я ещё не говорил, да и некогда было – она хлопотала, собирая для деда сумку и снабжая наставлениями. В общем, чудеса. Ладно, разберёмся. Я обнял деда, и мы вместе вошли через калитку во двор.
Давненько я тут не был – больше года. И это чувствовалось. И дед был постаревшим и словно уменьшившимся в росте, и калитка была покосившейся, и дом показался мне словно присевшим, когда я, наклонив голову под низкой притолокой, вошёл в кухню. Всё тут было привычным и знакомым с детства – кухонные самодельные шкафчики, рубленые табуретки, старые скоблёные лавки. Только клеёнка была новой, блистала нарядным узором – дед любил на столе красоту, и родня заботилась об этом регулярно. Старые клеёнки не выбрасывались, резались, стелились в шкафы и ящики, клались под ноги – в кухне, в сенях, в отхожем месте, сараях… Чем дальше от дома, тем больше лет клеёнке.
- Дед, ну чего ты сидишь этой дыре? - выкладывая на стол гостинцы, пенял я, повторяя семейные лозунги старшего поколения. – Пустыня, пылища, до моря далеко… Переезжай. У тёти Поли комната тебя ждёт. А хоть и в нашей квартире живи. Ну да, уезжаю я, вроде. Правильно ты угадал. Временно пока. Перебирайся, давай. Будешь под боком у наших. - Может, и случится когда, - мирно гудел дед, вертя в руках мамины аккуратные свёрточки и баночки. - Помирать приеду. Хотя у вас там, в квартирах этих, разве помрёшь? - А где надо помирать? На глине, под виноградной лозой твоей? - А чем плоха та лоза? Я её своими руками растил. На зиму обрезал, от мороза отваживал, летом поливал. Осенью урожай снял. Тут вон супостаты-то нынешние поизвели всё под корень. А я сохранил. Лоза... Та лоза с моих рук по всему миру пошла. Та лоза моя у президентов на столе. Под ней и помереть почётно. А под вашими капельницами? – дед хмыкнул, совсем, как я. - Полюшка тоже приехала… ковыряла-ковыряла меня, поставила ту капельницу, тьфу…
«Донюшка, Полюшка» – зазвучало вдруг в моей голове тревожно. Я ведь должен спросить у деда про знахарку. Обещал пани разузнать. Ладно, потом. Я выгреб на стол оставшиеся мелочи – зубную пасту и мыло - и бросил пустую сумку под лавку. - Пошёл я, дед, забор починять.
Но сначала мне был нужен сарай. Там, в полутьме, среди инвентаря и старых винных бочек стояла старинная бабушкина укладка. Я поднял горбатую, расписанную цветами крышку, и из-под овчинного кожуха извлёк свёрток. Коробка была упакована в коричневую почтовую бумагу. Два года это лежало здесь, вдали от меня, храня свою щемящую тайну. Я развернул бумагу, секунду помедлил, внутренне готовясь – и снял крышку.
…Они были такими же красивыми – такими же красивыми, как тот день - женские изящные тёмно-синие туфельки с высоким каблуком и серебристым переплетением… И пахли они до сих пор новой кожей. И немножко, совсем чуть-чуть – её запахом… Впрочем, может мне это только казалось.
Я осторожно расправил чуть пожелтевший листок бумаги. «May your girlfriend be happy». Пусть твоя девушка будет счастлива… Счастья твоей девушке.... И сердце всё-таки вздрогнуло. Но чуть-чуть. Всё это теперь в прошлом. Новая жизнь пришла. И пусть она будет, и пусть она хлынет, эта новая жизнь. Я завернул коробку, сунул подмышку, забрал из сарая инструменты и потопал к забору.
Когда я вернулся в кухню, там уже трещала на сковороде рыба, на столе стояли открытые привезённые мной консервные банки и домашний сыр. Я сполоснул руки под бренчащим рукомойником и сел резать хлеб.
- Капельница, прости господи, - не успокаивался дед. - Моду взяли, мужику водой кровь разбавлять. Что это за мужик – с пипеткой? У мужика в крови солнце должно быть, вино молодое… А то вода… Разве тем лечат?
Он вытащил из крашеного коричневого шкафа большую бутыль толстого стекла, тяжело плеснувшую тёмным гранатовым цветом, веско поставил на стол. - Вот чем мужика лечат. А пипетками вашими только травить…
Я разлил вино – и мы взялись за наполненные гранёные стаканы.
- С приездом, внучек, - строго сказал дед, зорко глядя на меня из-под седых бровей. - И с отъездом уж сразу. Раз собрался.
Я глотнул из стакана и невольно прикрыл глаза. Мне не раз доводилось, бывая на дегустациях, слышать современные цветистые отзывы сомелье. Рассказы неизменно снабжались модным словом "послевкусие" и выглядели утончённо и солидно. На туристов производили неизгладимые впечатление все эти ноты ванили, дымки и древесных углей, но мы, местные, только иронически хмыкали на эти тирады. Потому что не было, ну, не было на свете слов, чтобы по-настоящему описать эту густую глубину, и солнечную лёгкость и терпкость, весь этот собранный лозой зной сентябрьской раскалённой земли, и пустынного ветра, и неумолчный, вечно живой шум близкого моря... Невозможно. Не было таких слов.
Под такое вино хорошо молчать, чувствовать жизнь, силу земли, силу любви. Но мне надо было узнать хоть что-то. Однако именно сейчас, когда мы одновременно пригубили из своих стаканов, именно сейчас, когда я сидел в этом старом доме, который был нашим родным гнездом и где дед прожил всю свою жизнь - именно сейчас я понял тщетность и праздность своих вопросов. Не было на них ответов - внезапно понял я. И тут тоже не было таких слов...
Но я обещал. Я поставил стакан и вздохнул. - Дед, скажи… Вот, мужика лечить, говоришь. А, может, помнишь, кто тебя лечил, когда ты спасся тогда? Дед замолчал и долго сидел, держа в кулаке стакан. - Чего хочешь узнать-то? – спросил он наконец, подозрительно глядя из-под седых бровей. – Не спроста ведь? - Просто… сведения нашлись, что во время войны была там знахарка одна. С Полесья. - Ну, была там знахарка одна, правда это. Уж откуда, не знаю. - А как звали, не помнишь? - Я и в глаза её не видал. Без памяти валялся. Мужики бачили. Говорят, красивая была. - Красивая? – я удивлённо воззрился на деда? – Молодая, что ли? - Говорю, не видал. Мужики бачили. Видать, молодая была ещё. Я задумался. - Дед, а парень этот куда делся? Что тебя спас? - Кто ж его знает… Вытащил меня с обрыва того. Значит, судьба мне такая была – живым остаться. - И совсем не помнишь лица? - Не до того мне было, чтобы лица разглядывать, - сурово сказал дед. – Ну, чуток помоложе меня. Вот, вроде тебя. Глаза ясные, плечи широкие. - И ты его больше не видел? Дед опять замолчал. Потом допил вино и налил стакан снова. - Как не видел. Видал, - наконец сказал он. - И не один раз видал. - Видал?! – потрясённо переспросил я. - Где? - Здесь и видал. Ходит он где-то тут, на мысу… А то и не один… Рыбу-то ешь, простынет. - Здесь ходит? Не один? – я был ошарашен. - Здесь на мысу? Пятьдесят лет ходит? Дед, ну, ты шутишь опять, да? - Шутишь… Больно мне надо. А то ты не знаешь, что за места тут. Кого только в горах ни видят. И он бродит, спасатель тот… Только идти за ним нельзя. Заведёт.
Я почти разочарованно вздохнул. Традиционные здешние слухи про Меганомские привидения и летающие тарелки я, конечно, знал. Не знал только ни одного человека, кто бы их видел. Да и не было их, на мой взгляд. Нет, положительно с дедом не договоришься. И ведь знал я, чуял... А интересно - пани смогла бы договориться? Интересно, что бы он сказал пани? - А ты, значит, в Америку решил податься? – взглянул на меня дед. - Почему в Америку? В Москву. - Думаешь, в той суете жизнь узнаешь?
Дед придвинул к себе деревянную точёную коробку с табаком. Коробку я помнил с детства, дед привозил её с собой, когда приезжал погостить, и мы с Норой любили её нюхать – даже снаружи она пахла медовым, каким-то золотым запахом. - Ты-то молод. А я, внучек мой Славка, всю жизнь тут прожил и знаю – тут и есть главное место для души. Не зря сюда люди за силой едут - по опасным местам ходить и смерти в глаза смотреть… А ты за силой в каменный город собрался, значит. - Я не за силой. Дед, – я помолчал, - я… за девушкой. - За девушкой… - тёмные дедовы пальцы бережно крутили трубку, трогали деревянную гладкую табакерку. - Это дело другое. Не сразу понял-то я, не разобрал тебя. Тогда езжай. Девушки нынче ждать не любят. - Благословляешь, значит? - Почему ж нет. - Тогда вот что, дед, - я отставил тарелку. - Нужно хорошее вино. Всё-таки, в столицу лечу. Помоги купить.
Не отвечая, дед медленно встал, вытащил из-за двери крепкую сумку, сшитую из защитного солдатского брезента. - Иди до погребов. Скажешь, от меня. Зинаида сегодня на смене. - Не, дед, бумажку черкани. - Эх, всё бы вам бумажки… Не верите вы человеку… Однако, на четвертушке бумаги из тетрадки, дед нацарапал пять слов и подал мне. Не читая, я сунул листок в карман и встал из-за стола. - Дорогу не забыл? Смотри, не своротись. И по сторонам не заглядывайся. А то на чёртову тропу привидение загонит. - Дед, ну что я маленький? - Маленький не маленький, а места тут строгие. Да сам знаешь, родина твоя. В этот дом и принесли тебя. Так бы и рос. Наташка испугалась, увезла... Мужика не дала воспитать… - Чего испугалась? - Женщины… - дед махнул рукой. - То им радиация, то мутация, то магнитная аномалия… Народ брешет, они верят. Я вот всю жизнь тут – и где она, аномалия ваша? Аномальные явления... аномальные явления... - осуждающе передразнил он. - А люди живут, а виноград растёт… - дед опять безнажёжно махнул рукой. – Мать она... Боялась, начнёшь подрастать, в горы бегать, а там места пропащие, тропы опасные, люди срываются... Девки мои и увезли тебя от греха. Сначала за тебя боялись, теперь вот за меня боятся… так и живём…
Уже на пороге, вскинув на плечо лёгкую сумку, я остановился. Я понимал, что бесполезно деду задавать этот вопрос – отшутится опять, но всё-таки спросил: - Ты всегда выходил нам навстречу. И сейчас тоже. Откуда ты знал, что мы приедем? Но дед ответил неожиданно серьёзно. - Сердце чует. - Сердце? То есть, предчувствие такое? Это так всегда было у тебя? - Не всегда. Когда один остался. Место тут такое – чуять начинаешь. Он похлопал меня по плечу, и мы вдвоём вышли во двор. - До маяка-то пойдёшь? – спросил он. - Нет, дед, - я обнял его. – Времени мало. Затемнеет скоро, а я пешком хочу. А маяк… Я помолчал, а потом уверенно сказал: - К маяку я пойду вместе со своей девушкой. Я привезу её сюда. Она хотела тебя увидеть. Жди нас. Ладно?
В сердце Солнечной долины, закромах винзавода «Архадерессе», дедова бумажка не понадобилась. - Ой, что же я, Андрея Иваныча не уважу? - разулыбалась черноглазая Зинаида. - Что же я, его внука не уважу? - А вы меня помните? – удивился я. - А то не помню, - засмеялась Зина. - Мы ж с твоей мамкой в школе учились. Я тебя ещё вот такоечким помню – она показала ладошками короткий кусочек чего-то. – А вот какой красавец вырос. Что будем брать? Горчаковский мускат? «Чёрный доктор»? «Солнечную долину»? - На свой вкус мне выберите марочного, - попросил я. - И мускат, и "Чёрный доктор"... Мне нужно для московских друзей. Сами понимаете, лучшее с Крыма...
Я отдал ей дедову сумку, и Зинаида расторопно исчезла в недрах винных подвалов князя Голицына. А я сел на старую табуретку и вдруг подумал: я проехал почти сто километров, и меня здесь знают и встречают, как родного - без бумажек, записок, паспортов… Это – родина? Это - Родина... А ведь так не будет у меня в Москве… прав дед…
От ворот «Архадерессе» я двинул по дороге на Судак. Мне хотелось напоследок пройти сквозь дикую, могучую красоту этих мест. День был светлый, идти было легко. Глаз ласкали волнистые линии холмов, то магически-плавные, то изломанные остриями скал. Справа от меня стелились величественные склоны, испещрённые чёткой графикой спящих виноградников. Слева дышало море, то скрываясь за холмами, то раскидываясь в ложбинах между ними. А за спиной моей с каждым шагом отступал назад, в солнечную дымку, исполинский хребет Меганома.
...Я тебя найду, моя пани, думал я в такт своим шагам. Хотя бы для того, чтобы привезти тебя в это суровое, полное загадок место. Я ведь ничего не успел рассказать тебе о нём. Но может быть, это к лучшему, я просто привезу тебя сюда. Мы придём сюда вместе. Поднимемся на Меганом, и может быть, пройдём через Кольцо любви на вершине Теке-Атан-Кая… К нему добираешься по узкой тропе – а потом прямо по скале – к самому небу – чтобы сквозь него увидеть море… И говорят, если пройти через это кольцо вместе – можно сохранить свою любовь навек, потому что она тогда никогда не кончится, как не кончается кольцо… Если только ты не побоишься. А ты не побоишься, я знаю… А потом вместе с тобой мы придём к маяку на вершине самого высокого мыса – чтобы стоять высоко над морем – чтобы почти взлететь над ним….
Неуловимая музыка звучала во мне в такт шагам, пока я шёл. А может музыкой были сами слова, всплывающие во мне? Как бы то ни было, в моей душе пело что-то прекрасное.
На минуту я остановился, чтобы перехватить сумку, машинально бросил взгляд назад и с удивлением заметил человека, поднимающегося той же дорогой. Странно, что он не встретился мне. Такое впечатление, что он возник ниоткуда или поднялся из волн, как Черномор. Судя по походке, это был молодой парень, он шёл упруго и уверенно. А когда я, проверив поклажу, снова поднял голову, то удивился ещё больше – теперь их было двое. Появилась ещё одна фигура, женская. Девушка шла рядом с парнем. И мелкая тень металась вокруг их ног. Собака…
Очень странно… Неужели я так задумался, что пропустил троих путников? Интересно, куда они направляются? Может быть, к Эльтигену, чтобы пройти через Кольцо Любви? Только почему к вечеру? А может быть, они местные?
Я прикрыл глаза от низкого солнца, вгляделся. Они шли дружно и споро, и что-то было до боли знакомое в этой картине – парень, девушка, собака, идущие вместе, уверенно и бесстрашно. Я словно их видел уже когда-то, словно знал…
Я пошёл снова вперёд, но теперь то и дело с любопытством оглядывался. Парень и девушка всё шли, не исчезая из виду, фигуры их странно не уменьшались в размерах, а словно, наоборот, увеличивались, но становились при этом всё прозрачнее, превращаясь просто в сгустки дымки. Скоро они совсем слились с воздухом, а я шёл дальше с особенным чувством – лёгким и слегка опьяняющим. Такое чувство бывает, когда когда ты встречаешь что-то чудесное. А ещё так бывает, когда ты встречаешься с любовью.
А ещё так бывает во сне. И это и было в моём сне - парень, девушка, собака... Я, Белка, Серко...
Нет, прав дед, и правы старожилы. Особенные тут места. Словно выпавшие из времени. Более фантастические, чем гриновские города. Ирреальный, запредельный мир. Мир между Лиссом и Зурбаганом… И надо сюда вернуться. Значит, я сюда вернусь.
Уже впереди замаячили мелкие первые домики Судака, когда я приметил сверху в серебрящемся море тёмную полосу. Было похоже на отбойную быстрину. Я спустился к воде. Да, я не ошибся, это был рип: быстрой неширокой речкой вода текла от берега в открытое море, мирно и безобидно. Никогда не поверишь, что этот поток может быть опасным. Рип каррент, возвращающая волна… Ещё один знак подают мне родные места. И, наверное, здесь мне надо попрощаться с морем.
Я поднял камешек, зашвырнул в воду. Девушки в таких случаях говорят: прощай, море! Но я так не скажу. Во-первых, слишком мелодраматично, во-вторых, я не собираюсь прощаться навсегда. Я просто постою, глядя вдаль. И пообещаю, что вернусь. И если возвратному течению будет угодно – мы вернёмся вдвоём.
…Тихо угасал вокруг короткий зимний день. Мир медленно замирал. Одно море не подчинялось правилам, било о берег незатихающей волной и было таким же грандиозным, как всегда - и так же дышало размеренно, уверенно и мудро. И что были ему наши правила - ему, знающему, что такое вечность? Оттуда, из тьмы веков, из дали непостижимой, катило оно свои воды, и были ему смешны и наивны наши терзания, и чаяния, и озарения, и слёзы...
Но весело мне было стоять перед ним сейчас, в эти последние на родине дни – весело и надёжно. Потому что я знал, что запомню и увезу с собой и эту вечную силу, и эту вечную тайну. Потому что я знал, что вернусь.
КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ "Между Лиссом и Зурбаганом"
-----------------------------------
Автор благодарен читателям, дошедшим до конца романа, и будет рад отзывам.
Действие третьей и последней книги цикла переносится в Москву, куда прибудут все главные герои трилогии.
Публикация продолжения начнётся через неделю
Спасибо за чтение
Вернуться к книге