Камнеломка

Глава 1

– Вы уверены? – переспрашивает парикмахер. – Не жалко?

– Уверена. Не жалко.

Клацают ножницы, темная коса падает на кафельный пол.

– А дальше как?

Лида осторожно смотрит в зеркало.

– А не знаю. Сделайте, как хотите. Только не совсем коротко, ладно?

Она даже не узнала, сколько будет стоить стрижка. Просто увидела вывеску, вошла и с ходу спросила, есть ли свободный мастер. Нет, она не записывалась. Да, ей все равно к кому. Лида смотрит в зеркало и надеется, что салон не слишком дорогой, – по крайней мере, внутри все выглядит очень просто. Хотя откуда ей знать, она в парикмахерских не была лет триста: в семье ее мужа признается только неслышная скромность. Длинные убранные волосы, неприметные серые кофточки... а если у нее еще останутся деньги, она купит ту лазурную блузку, на которую смотрит со вторника.

Со вторника, а сегодня четверг. Утро началось с того, что она застряла в лифте, когда поднималась в офис, – Лида работала в маленьком турагентстве на верхнем этаже огромного торгового центра. Правда, лифт быстро поехал снова, но, пока он стоял между этажами, Лида успела посмотреть на себя в зеркале. Обычно она этого не делает. На что там смотреть-то? Тощая коса да бурый свитер на пару размеров больше. А тут вдруг несколько минут в лифте, где со всех сторон зеркала.

Тьфу, выхухоль облезлая.

Как будто ее и нет вовсе. Как неживая.

В рабочей почте среди горы спама и рассылок от разных авиакомпаний оказалось спецпредложение от «Эйр Балтик» на эти выходные в Осло. Ох, зачем они ей это прислали?

Конец марта, ближайшие пятница, суббота и воскресенье, местный норвежский чемпионат по лыжным гонкам.

Шестьдесят евро. Туда-обратно, со всеми таксами и сборами. Да, без багажа, но зачем ей багаж на выходные? Да, пересадка в Риге, ну и что? Зато прилет ночью и вылет ночью. Значит, она успеет к утру доехать до Лиллехаммера, а на следующий день после последней гонки успеет из Лиллехаммера добраться до аэропорта. И на пятницу можно взять отгул, ей как раз должны за работу в праздники.

А если он не приедет?

Он. Лида посмеивалась над собой: в школе, когда одноклассницы с ума сходили от актеров и рок-звезд, она никогда ни по кому не страдала. Вот еще. А сейчас – солидная взрослая дама, и на тебе. Все началось несколько лет назад, когда Володя наконец позвал ее знакомиться с родителями. Лида так долго ждала этого, что вдруг растерялась. Стоял колючий февраль, у нее была или тонкая замшевая куртка, или белая шубка, которая досталась от старшей сестры. В куртке холодно. Шубка слишком хорошенькая. Лида не знала, что надеть, чтобы не явиться в приличную семью, как из колхоза, и не выглядеть так, словно три дня наряжалась.

Володин отец быстро ей кивнул и пошел к телевизору. Мать долго сверлила неуютным взглядом. И как припечатала с первой минуты – «вы, Лидия» – так и называла всегда только полным именем. На столе стоял чай и покупной пирог с покупным вареньем. Отец не отрывался от лыж в телевизоре, мать вела светскую беседу, экономно разливая заварку по чашкам:

– Чай... вот Чехов писал, что люди пьют чай, а в это время рушатся их судьбы. Вы, Лидия, знаете, кто такой Чехов?

– Мама! – не выдержал Володя.

Лида смотрела в телевизор, изо всех сил смотрела в телевизор, чтобы не сорваться. На экране лыжник шел в крутой затяжной подъем. Светлые всклокоченные вихры, легкая тонкая фигура, перекошенное лицо – упрямое, почти злое.

– Ну держись, совсем чуть-чуть осталось, – тихо сказала она.

– Лидия, вы с кем сейчас? Вы меня не слушаете?

– Лид, ты чего?

Позже Лида вместе с Володиной матерью, Риммой Борисовной, мыли посуду. Точнее, мыла Лида, мыла и старалась лишний раз не отворачиваться от раковины. Она чувствовала себя драной помоечной кошкой, словно ее приличная языковая спецшкола и элитный филологический факультет куда-то исчезли, а юбка из секонд-хенда и давно забытая детская комната милиции – вылезли на первый план. Но вот последняя тарелка была домыта, и прятаться стало некуда.

– Все, – Лида повернулась, стараясь улыбаться. Легко и открыто улыбаться.

– Пойдемте в комнату, Лидия, – Римма Борисовна открыла дверь. – Боже, как тут орет телевизор! Лыжи?!. Есть же прекрасный канал «Культура»! Лидия, вы любите канал «Культура»? Мы раньше каждый месяц ходили в театр. В Мариинку. Даже не знаю, как вам, Лидия, объяснить, что это значит для ленинградца… простите, упустила, вы откуда?

Лида молчала. Надо было отвлечься на что-то, отвлечься на что угодно, чтобы сдержаться и не нагрубить в ответ. Да хоть на эти дурацкие лыжи на экране. Показали бы еще раз того светленького лохматого парня – как он, доехал?

И его показали – уже после финиша, мельком. Лыжи в руках, мокрые вихры, веселая улыбка в камеру. Лида чуть не улыбнулась в ответ.

– …и сейчас кругом только торговля, хотя как же надо себя не уважать, чтобы торговать, например, в электричках шоколадками, или вот песни в метро по вагонам ходить петь… – говорила Римма Борисовна. Лида не расслышала начало фразы.

Какая славная улыбка у этого лыжника. Она вдруг, словно от этой улыбки, снова стала сама собой.

– Я тоже хожу, – повернулась Лида к Римме Борисовне. – С гитарой. На Филевской линии. Она открытая, там слышно лучше. Да, я из Выдропужска. Тверская область. Я думала, Володя вам рассказал.

Телевизор в доме Володиных родителей работал всегда. На всю катушку. Римма Борисовна кривилась, но Володин отец постоянно смотрел спортивные программы. Лида была у них уже третий или четвертый раз, но все никак не могла хоть чуточку освоиться. На экране сменялись каналы: футбол, бокс, новости, лыжи, футбол, бокс, лыжи. Краем глаза Лида вдруг увидела легкого быстрого лыжника – он чем-то неуловимо выделялся среди остальных, скользил так, словно зимний воздух и еловый лес расступались перед ним.

Она улыбнулась и выдохнула. Отчего-то Лиде стало все равно, как ее принимают в этом доме.

Володин отец потянулся за пультом, Лида испугалась, что сейчас он переключит канал.

– Я и не знала, что вы в лыжах разбираетесь, – осторожно начала она. – Володя как-то не рассказывал.

– Не разбираюсь, просто смотрю иногда. Ну, наших знаю. Не всех. Наши в синем.

– А в красном кто?

– Норвежцы, я их никого не знаю. Да там такие имена, захочешь – не запомнишь.

Но Лида уже не ответила – она начала прислушиваться к репортажу и к словам комментатора. Только бы сейчас не переключили канал. Кажется, ей удалось разобрать, как комментатор называет «ее» лыжника. Эскиль Хальворсен.

Вечером, вернувшись от Володиных родителей в маленькую комнатку, которую она снимала пополам с приятельницей, Лида стала рыться в интернете. Ведь если спортсмен выступает на международных соревнованиях – значит, он известный, и про него что-то должно быть в сети? Она забила в поисковик имя так, как расслышала, и нашла правильный вариант – как оно пишется латиницей. На сайте международной лыжной федерации была только дата рождения, несколько фотографий и результаты гонок. Лида нашла норвежскую поисковую систему и попробовала забить фамилию туда. Увидела множество разных материалов, статей, интервью, но понять на этом странном языке с перечеркнутыми буквами ничего не смогла.

Через два месяца, в апреле, она вышла замуж. Стояли первые теплые дни, на Лиде было не по погоде легкое платье с открытыми плечами и серебристые босоножки – и то, и другое осталось еще со школьного выпускного. Сразу после ЗАГСа и ресторана они с Володей укатили в свадебное путешествие. На целых три дня, в Ярославль и Кострому. Римма Борисовна настаивала, чтобы все было прилично – пышная белая фата и поездка на море – но Лида уперлась, неожиданно для себя уперлась и решила не брать ни копейки у Володиных родителей. Хотя ей очень хотелось кружевное платье, как у принцессы. Ведь всего раз в жизни. Но сейчас вместо моря она с Володей уехала в русскую северную провинцию – и ей было хорошо. Все три дня напролет они гуляли по старинным улицам и набережным Волги. Лида очень любила набережные.

На обратном пути в привокзальной книжной лавке она купила учебник норвежского языка, каким-то чудом завалявшийся на полке. И как только углядела!

Лыжи, правда, по телевизору уже не показывали. Наверное, сезон закончился. Лида проштудировала за лето учебник, освоилась с несколькими норвежскими сайтами и прочитала об Эскиле Хальворсене все, что сумела. Что-то понимала, а что-то угадывала по смыслу.

Все это было много лет назад – а сейчас Лида сидит в кресле парикмахера, смотрит в зеркало и еле сдерживает улыбку. Ей непривычно видеть себя без косы. Она давно хотела отрезать волосы, оставить короткие, чуть ниже плеч, только вот Володя был против. Он и сейчас против, но Лида вспоминает мальчишескую улыбку Хальворсена – и делает, как ей самой нравится.

Распечанный электронный билет до Осло лежит в сумке, Лида хочет его достать, развернуть и перечитать. Или просто еще раз подержать в руках. Прямо тут, в парикмахерском кресле.

– Челку делать?

Меняться так меняться.

– Да.

Она снова смотрит в зеркало. Надо же, у нее вьются волосы, она и забыла.

Распечатка билета – словно раскаленная, Лида ее чувствует сквозь толстую кожу сумки и папки с документами.

А если он не приедет?

Ну и бог бы тогда с шестьюдесятью евро. И вообще интересно. Она никогда еще не была на соревнованиях. Столько лет смотрит по телевизору, жадно читает чужие рассказы, и все никак не соберется поехать. А ведь Хальворсен в любой момент может уйти. Ему уже за сорок, это много для лыжных гонок, очень много. Тогда, в год ее свадьбы, он был зеленым мальчишкой, только из юниоров. Потом стал суперзвездой, и почти пятнадцать лет все говорили, что он убивает лыжный спорт – скучно смотреть, все равно он выиграет. А в последние годы каждый сезон дается все труднее. Этот, нынешний, – совсем тяжело.

– Укладку сделать?

– Нет, спасибо, просто посушите.

Стрижка оказывается даже дешевле, чем Лида рассчитывала. Хватит и на лазурную блузку, и еще на что-нибудь. Лучше не тратить, оставить на поездку в Норвегию, – но Лида не может остановиться. Она так давно ничего себе не покупала. На остаток денег она выбирает помаду и тушь. Польские, дешевые и, наверное, не самого лучшего качества. Но Лида не помнит, какими должны быть помада и тушь.

Она переодевается в примерочной, там же перед зеркалом неловко красит ресницы, чуть проходится по губам помадой. Еще бы несколько килограммов долой.

Прямо в торговом центре Лида выкидывает бурый свитер.

По дороге домой она осторожно просматривает норвежские спортивные новости. Осторожно, не понимая сама, чего боится: прочитать, что он приедет, или прочитать, что не приедет? Короткое свежее интервью – скорее, не интервью даже, а вежливое «да отстаньте вы» журналистам. Нет, в этом сезоне совсем ничего не получилось. Да, он будет разбираться, в чем дело, и попробует лучше выступить в следующем. И ни слова про местный чемпионат. Наверное, если б не собирался – как-то бы сказал. Хотя кто его знает.

– Лидия? – свекровь, открывшая дверь, поджимает губы, словно увидела насекомое. – Вы что с собой сделали?

– Лид, ты чего, вообще? – пугается муж. – Хотя… а тебе хорошо!

Римма Борисовна бросает на Володю огненный взгляд.

– Вот только не начинайте, – отрубает Лида. – Мне некогда, у меня самолет через три часа.

Она влетает в комнату и останавливается в растерянности. Что она наделала? Может, никуда не ехать?

– Ты серьезно? – муж входит в комнату следом за ней, закрывает дверь.

Лида достает из-под дивана старый рюкзак. Страшный, потрепанный, но удобный.

– Да. Володь, так получилось. Билеты со скидкой, очень дешево. Виза у меня еще с командировки осталась.

– А там ты на что собираешься жить?

Лида замирает. Она как раз начала потихоньку копить, твердо решив, что в следующем сезоне поедет на лыжные соревнования и увидит Хальворсена вживую, а не по телевизору. Но кто же знал, что подвернутся такие дешевые билеты и что она внезапно сорвется в конце этого сезона. У нее еще ничего не накоплено, почти ничего.

– Разберусь, – улыбается она. – Подумаешь, пара дней.

На койку в хостеле должно хватить. И на то, чтобы доехать от Осло до Лиллехаммера. Немного еды можно взять с собой, чтобы не покупать по норвежским ценам. А вообще выходные можно перетерпеть и без еды – кто там сегодня думал, что надо сбросить несколько килограммов?

– Отвезешь меня в Шереметьево? – спрашивает она и тут же жалеет. Лучше такси. Такси она потянет, а вот рассказывать, объяснять, обсуждать что-то с Володей по пути ей сейчас совсем не хочется.

– Я уже в гараж отогнал, ты ж видела, что у подъезда машины нет.

– Не заметила.

– При мысли о своем лыжнике вообще по сторонам не смотришь?

– Хорошо, такси вызову.

В такси Лида наконец выдыхает. Хорошо, что ехать до аэропорта недолго, и самолет уже скоро – все впритык, времени подумать у нее совсем нет. А то бы она точно струсила и развернулась. Как она там будет добираться? А если потребуют кучу броней и подтверждений на паспортном контроле? А если первый самолет опоздает, и она застрянет в Риге? А если Хальворсен не приедет?

Уже в самолете, пока все рассаживаются, она достает телефон и, прежде чем перевести его в авиарежим, быстро просматривает новости. Старт-листы на завтрашнюю гонку, командный спринт, уже выложены. Лида видит ссылку на эти старт-листы, но боится по ней кликнуть – вдруг там не окажется Хальворсена? Вдруг он не приедет? А она уже сидит в самолете пристегнутая.

Вдоль прохода идет стюардесса, проверяя, у всех ли убраны столики, защелкнуты ремни и выключены телефоны. Лида должна успеть посмотреть старт-лист. Почему эта ссылка так долго открывается? Сама виновата, зачем тянула?

Наконец список открыт. Хальворсен побежит завтрашнюю гонку в паре с Арне Люндом, своим самым принципиальным соперником в сборной в последние годы. Стюардесса просит выключить телефон, Лида кивает, выключает и откидывается на спинку, показывая, что ремень у нее застегнут.

Значит, он все-таки приехал и собирается бороться, хотя сил, судя по всему сезону, у него совсем нет.

Если самолеты не подведут, она к раннему утру будет в Осло. Багаж ей получать не надо, паспортного контроля в Осло тоже не будет – Лида пройдет его в Риге. Схему аэропорта она выучила и даже распечатала. На первый поезд в Лиллехаммер должна успеть. И тогда она приедет на стадион заранее, еще до гонки. Наверное, там ходит автобус, или можно будет попробовать поймать машину. Мысль о такси по норвежским ценам Лида отмела сразу. Какое такси, у нее на еду денег нет.

Все должно сложиться. Она столько лет мечтала увидеть Хальворсена живьем, что это наконец должно сбыться.

Лида приезжает рано, задолго до старта. Так боялась не успеть, что уже за два с лишним часа до гонки была на стадионе. Еще и не рассвело толком. Ни спортсменов, ни зрителей пока нет, но жизнь уже начинает проявляться: смазчики откатывают лыжи, телевизионщики готовят аппаратуру, рабочие прямо по снегу какой-то краской рисуют яркую финишную черту. На подъезде к стадиону стоит здоровенная фура, которую Лида много раз видела по телевизору, – она знает, что в такой фуре готовят лыжи.

Начинают подтягиваться спортсмены. Сначала приезжают совсем юные и неизвестные, – даже Лида, постоянно читающая новости о норвежских лыжных гонках, их не знает. Потом появляется и первая сборная. Лида во все глаза смотрит на людей, которых видела только по телевизору. Настоящий живой Пер Норхейм! Настоящая живая Стине Бакке! А что она так рано тут делает, ведь женская гонка только после мужской? Наверное, приехала поддержать младшего брата, который пока в юниорской команде.

Зрителей почти нет, Лида удивляется: по телевизору она видела, какие толпы собираются на стадионах на Кубке мира. Но, похоже, местный норвежский чемпионат мало кому интересен.

На парковку въезжает потрепанный микроавтобус с логотипами лыжной федерации, останавливается совсем рядом, – и у Лиды перехватывает дыхание. На пассажирском месте – Арне Люнд, за рулем – Эскиль Хальворсен. Словно по команде, оба лыжника синхронно выпрыгивают из машины.

Она во все глаза смотрит на Хальворсена. Понимает, что нельзя так смотреть, но смотрит. В конце концов, он давным-давно привык к поклонницам, так что ничего страшного. У Лиды яркая розовая куртка и розовая шапка, народу на парковке почти нет, и она бросается в глаза. И Люнд, и Хальворсен быстро ей улыбаются и поднимаются в фуру к смазчикам.

Лида переводит дыхание. Он совсем такой же, как на экране, и совсем не такой. Стройный, узкокостный, широкоплечий, с четкими чистыми движениями, словно со сжатой пружиной внутри. Легкая щетина, заспанные глаза, светло-русые вихры из-под шапки – это все, что Лида успевает заметить за те несколько секунд, что Люнд с Хальворсеном идут от парковки к фуре.

Дверца фуры открывается, и на приставной лесенке снова появляются Люнд и Хальворсен, оба уже с лыжами в руках. Они направляются к стадиону, и Лида, подумав, на некотором расстоянии идет за ними. Можно было бы и ближе, можно было бы даже пожелать удачи, но ей неловко.

Перед самым входом на стадион лыжников окликает молодая женщина из пресс-зоны:

– Привет, парни! Настроены на победу?

– Иселин, – улыбается в ответ Люнд. И добавляет что-то еще, но Лида не понимает: они далековато, слышно не очень хорошо, да к тому же Люнд говорит на каком-то сложном диалекте. Она и интервью-то его, выложенные в интернете, понимает через слово. Впрочем, не очень-то и хотелось.

А вот Хальворсена она разбирает отлично. У него тоже диалект, но Лида смотрела столько интервью и передач с ним, что уже привыкла и выучила все его интонации.

– Иселин, ты же знаешь, никаких комментариев перед стартом.

– От тебя и после не дождешься, – смеется женщина.

На ней, несмотря на весеннюю грязь и слякоть, белоснежные джинсы, белая водолазка и белые сапоги – без единого пятнышка. На шее болтается карточка аккредитации. Сверху накинута блестящая серебристая куртка, по плечам рассыпается лавина смоляных кудрей.

Арне Люнд выразительно кивает в сторону стадиона.

– Иди, я сейчас догоню, – отмахивается Эскиль и снова обращается к девушке в белом: – Вот черт. Я же тебе обещал.

– Да.

– В воскресенье, после последней гонки?

– В воскресенье сезон закончится. И твое интервью будет даром никому не нужно. Сегодня.

– Хорошо. Двадцать минут.

– Я уложусь.

– Не сомневаюсь, – усмехается он. – И будешь безжалостна, как обычно.

Девушка вдруг вскидывает голову, черная волнистая грива взлетает и снова падает на плечи:

– Хальворсен, ты лучший в мире. Какая еще жалость?

Больше всего Лида боится быть навязчивой и назойливой фанаткой, тем более что Эскиль явно уже понял: заледеневшая до полусмерти девушка в розовой куртке и розовой шапке – именно его поклонница. Наверное, не надо на него смотреть такими глазами, но Лида ничего не может с собой поделать и неотрывно смотрит.

Люнд и Хальворсен становятся третьими. Каждый раз Люнд выигрывает свой этап, и каждый раз Эскиль, получив эстафету, проигрывает нескольким гонщикам – и передает четвертым-пятым. Хорошо, что финишировать должен Люнд.

Последний кусок перед сменой у Эскиля получается даже хуже предыдущих. Лида видит, что сил у него совсем нет. Краем глаза замечает, как напряженно ходит из угла в угол микст-зоны черноволосая журналистка в белом. Наконец Хальворсен, едва коснувшись напарника, валится в снег, а Арне Люнд улетает на заключительный этап – и, получив эстафету шестым или седьмым, финиширует третьим.

Призеров награждают детишки из местной спортшколы: женщин – мальчики, мужчин – девочки. Три белокурых пацана лет шести-семи тянут спички, разыгрывая, кто кому будет вручать цветы и подарки. Лида пристраивается в стороне, чтобы не мешать детям и спортсменам. Рядом с ней встает норвежская семейка с малышами, Лида чуть-чуть с ними разговорилась во время гонки. Они из того же предместья Тронхейма, что и Хальворсен, и приехали поддержать его и поболеть за него по-соседски.

Болельщиков совсем мало, но Лиде это даже нравится: нет толпы, никто не мешает стоять и любоваться, – и она стоит и любуется. Черт, черт, не надо так пялиться, смотри куда-нибудь в сторону, дура.

Эскиль перехватывает ее взгляд и подмигивает с пьедестала. Вот черт.

Мальчишки вручили призы лыжницам, теперь пора награждать мужчин, а девочки-школьницы тянут жребий. Одна из девчушек чуть ли не бросается в слезы: ей выпало награждать победителей, а она хотела дарить цветы Хальворсену. Лида не очень хорошо разбирает быструю речь на слух, но понимает, что девочку утешают. Мол, ну что ты, победители– это гораздо круче, чем какое-то там третье место.

– Зато вон тот – самый красивый! – рыдает девочка, указывая на Эскиля.

Хальворсен на своей третьей ступеньке пьедестала чуть не складывается пополам от смеха. Другая школьница, как раз та, которой досталось вручать призы за бронзу, оборачивается к плачущей девочке через плечо и показывает ей язык. Наконец лыжников награждают. Эскиль, чуть наклонившись, легко подхватывает на руки заплаканную малышку. Пожилая дама рядом судорожно хватается за фотоаппарат. Наверное, бабушка.

Хальворсен осторожно спрыгивает со ступеньки и идет к зрителям, умудряясь при этом в одной руке держать нескрепленные лыжи, палки и наградной букет, а в другой – пакет с подарками от организаторов и девочку. Потом ставит малышку на снег, отдает ей букет и разворачивается к выходу со стадиона.

– Пойдем, – кто-то тянет Лиду за рукав. А, это его соседи, из пригорода Тронхейма.

– Что?

– Пойдем, мы вас познакомим.

– Вы что?! Не надо, он же устал после гонки, и вообще...

– Пойдем-пойдем, ему будет приятно, что аж из России болельщики приехали. Эскиль, постой, есть минутка?

– Ммммм? – Хальворсен оборачивается к землякам. – Ой, вы тут? Здорово!

Он уже не такой зеленый, как сразу после финиша. Стоит, улыбается, в серых глазах пляшут черти.

– Вот тут за тебя аж из России болеют, – Лиду подталкивают в спину, она понимает, что надо что-то сказать, и теряется – что?

Сказать, что он самый лучший и что такого другого нет? Но он это слышал сто тысяч раз. Даже больше.

– Херр Хальворсен... – осторожно выдыхает Лида.

– Эскиль, – он протягивает руку. – Nice to meet you. From Russia, really?

– Да она говорит по-норвежски, – смеется сзади сосед и, прежде чем она успевает его остановить, продолжает, - из-за тебя специально выучила!

Лида чувствует, что становится одного цвета со своей курткой и шапкой.

Нет, пожалуй, даже ярче.

Глава 2

Черти в глазах Хальворсена прыгают все резвее.

– По-норвежски? Да ладно? Что, правда, что ли?

– Правда, – смущенно кивает Лида. Надо ему что-то сказать, но что? – Херр Хальворсен...

– Эскиль.

– Эскиль, я... я просто хотела сказать спасибо. За все-все, за каждую гонку... – Лида чувствует, что ее заносит куда-то в патетику, но не может остановиться и не знает, что она вообще должна сказать.

Что можно сказать человеку, который видел не одну тысячу восхищенных поклонниц? И даже не один десяток тысяч. Она растерянно улыбается – в разговорной норвежской речи практически нет обращения на вы, и Лиде неловко сразу обращаться к мировой звезде на ты. Неловко, но приятно.

– Я очень за тебя болею...

– Я знаю, – смеется он.

Лида замечает, что он старается говорить медленнее и четче, чем обычно.

– Откуда?!

– Ммммм... ну я не слепой.

– Удачи тебе завтра, – Лида, совершенно растерянная, не хочет его задерживать после гонки, хотя Хальворсен давно уже и закатался, и переоделся, и награждение уже прошло.

– Спасибо!

В хостеле есть вай-фай, и вечером Лида, устроившись на диване на общей гостевой кухне, наконец-то проверяет все сообщения и почту. «Ты там как?» – пишет муж. Ей хочется ответить, что прекрасно. Что ее норвежский, за который она так переживала, оказался вполне боеспособным. Ее все понимают, она почти всех понимает. Что это лучшая поездка. Что ей, конечно, очень повезло: на Кубке мира в разгар зимы фанатов полно, к спортсменам и близко не подойти. А тут зрителей почти нет, а этому замечательному лыжнику после неудачного сезона очень-очень нужны поклонники. Что это был лучший день в ее жизни, а впереди еще две гонки, и Эскиль собирается их обе бежать, он ей сам сказал! Нет, наверное, Володе лучше написать не «Эскиль», а «Хальворсен». А лучше ничего не писать.

«Нормально» – отвечает Лида. «Встретишь меня?»

Окно гостевой кухни выходит прямо на железнодорожную станцию. Лида слышит шум поезда, поднимает голову, смотрит на огни за стеклом. Вечер пятницы. Она сорвалась в дорогу вчера, в четверг, чуть-чуть умудрилась поспать в самолете от Москвы до Риги, еще чуть-чуть – в поезде из Осло до Лиллехаммера. Она должна сейчас валиться с ног, но ничего подобного – сна ни в одном глазу. Хочется на простор, на улицу. Лида набрасывает куртку, кидает в карман телефон, спускается вниз и топает куда попало: сначала вдоль железнодорожных путей, потом – по асфальтовой дорожке, которая выводит к мосту через озеро. Мост длинный, на другом берегу светятся окна невысоких домов. Лида выходит на мост и, дойдя до середины, замирает. Внизу – озеро, еще покрытое льдом. С обеих сторон горят огни, с одной даже виден лыжный трамплин. Наверху – чистое небо, на котором сияет яркий и четкий, как из учебника астрономии, ковш Большой Медведицы.

Если бы не Хальворсен – у нее не было бы сейчас ни этой бездонной черной воды внизу, ни Большой Медведицы, ни сверкающих огней маленького городка с обеих сторон.

Надо все-таки выдохнуть, успокоиться и лечь. А то у нее завтра будут синяки под глазами. «Лебедева, ты хочешь, чтобы Эскиль видел тебя с синяками под глазами?» - сама себя спрашивает Лида и направляется к хостелу. Забрать с кухни рюкзак, пойти в спальню, принять наконец душ и лечь.

Едва поймав вай-фай, телефон начинает вибрировать. «Лидусь, возьми лучше такси. И тебе проще, и мне среди ночи не тащиться. Кинуть тебе денег на карту?»

На кухне никого нет. Все, чашка кофе – и спать.

«Нет, спасибо, не надо» – отвечает она. И потом все-таки добавляет, не сдержавшись: «Слушай, мы столько лет женаты. Можно было запомнить, что я терпеть не могу, когда меня называют Лидусей?»

Зрителей на стадионе сегодня куда больше – суббота, выходной. И классика, а норвежцы любят классику и разделки. Вчера было тихо, а сегодня играет музыка, на парковке не протолкнуться, и около входа появился даже передвижной ларек с сосисками, вафлями и кофе. А вчера его не было.

Начинают подъезжать спортсмены. Ей очень хочется увидеть перед стартом Хальворсена. Хотя бы мельком. Нет, конечно, она не будет его отвлекать, – сейчас он настраивается на гонку. Просто увидеть. С утра она успела только прочитать его вчерашнее интервью. Хорошее. Прямые вопросы, прямые и открытые ответы. Молодец эта Иселин Иверсен с канала НРК, Лида теперь ее вспомнила. В кадре она бывает редко, хотя любая другая с такой внешностью, наверное, только и рвалась бы в телевизор. Зато отличных статей у Иверсен выходит много, Лида и раньше читала ее материалы.

– Эй, ты, привет!

Другого Лида убила бы за такой оклик. Да нет, просто не среагировала бы.

– Привет, – она оборачивается и расцветает.

Конечно, он не запомнил ее имени. Сколько у него сумасшедших поклонниц? Счет наверняка не на тысячи, а на десятки тысяч.

– Удачи тебе сегодня, – улыбается она.

– Спасибо. Я постараюсь. Вчера было тяжело.

– Я видела, ­– кивает Лида. – Держись.

Похоже, она перегнула палку, – Хальворсен, не ответив, разворачивается и направляется к стадиону. Ну да. Кто она вообще, чтобы так говорить?

Лида идет к зрительским местам. Народу хоть и больше вчерашнего, но вполне можно встать так, чтобы было видно и круг по стадиону, и табло с отсечками, и длинный подъем, который начинается ближе к лесу.

Эскиль стартует одним из последних. Зло рвется вперед с первых же метров, стремительно взлетает на горку и скрывается в лесу. На табло над стадионом горят результаты уже финишировавших. На верхней строчке пока кто-то, кого Лида не знает, – здесь ведь не только первая сборная, а вся Норвегия, со всеми ее бесчисленными лыжными спортклубами. На втором месте – Пер Норхейм.

Других отсечек на табло нет – только время на финише. Стадионный комментатор рассказывает о ходе гонки, но рядом играет музыка, соседи шумно болеют за всех проезжающих мимо, и комментатора слышно плохо. Лида ждет появления Хальворсена на стадионе. Сколько ему понадобится на первый пятикилометровый круг? Двенадцать минут, тринадцать? Зрители начинают шуметь – но нет, они не ждут Хальворсена, просто на финиш едет Арне Люнд. Он размашисто пересекает красную черту, и строчка с его фамилией становится на табло первой, сдвигая остальные вниз.

А Эскиль, похоже, едет так плохо, что комментатору уже не интересен.

– Люнд-то красавец какой! – случайный сосед по стадиону, норвежец в классическом национальном свитере, бурно делится с Лидой впечатлениями. – Разорвал всех! И Норхейм молодец. Тройку уже точно никто не сдвинет! Хальворсену давно пора уходить и не занимать место в команде.

Лида выдыхает.

Не отвечать, не обращать внимания.

– Чье место? – оборачивается она.

Черт, надо же было молчать!

– Что?

– Чье место Эскиль… то есть Хальворсен… занимает в вашей сборной?

– Да полно талантливой молодежи!

– В чем проблема? Пусть будут лучше него, отбираются, выигрывают. Как тот же Норхейм.

– Да куда им пробиться, если он не уходит?

– Ну, раз не могут пробиться, – значит, до свидания. Конкретных имен непробившихся, как я понимаю, ты назвать не можешь?

– Эй, не злись.

– Я не злюсь, – неловко врет Лида. – Просто он честно на свое место отобрался. И не заслужил такого. Чтобы о нем так… да ну, – отворачивается она.

– Да я раньше сам за него болел! Юнас, – представляется собеседник.

– Лидия.

– Из Польши?

У нее, оказывается, резкий славянский акцент. За эти два дня уже несколько человек спросили, не из Польши ли она.

– Нет, из России. Из-под Твери... а, ну проще считать, что из Москвы.

– А я из Тромсё. Это на севере.

– Я знаю, где Тромсё.

– Живешь здесь? Давно?

– Нет. Просто на три гонки приехала.

– Специально на гонки? – переспрашивает Юнас. – Из России? Тут же нет русских лыжников.

– Я в курсе, что это чемпионат Норвегии.

– Ты хорошо по-норвежски говоришь.

– Спасибо.

– Бойфренд – норвежец? Или замужем здесь?

– Нет. Здесь не замужем.

– О, пойдем ближе к награждению, – переключается Юнас.

Лида смотрит на табло, надеясь все-таки увидеть там нужную строчку. Когда Эскиль после первого круга проезжал по стадиону, он смотрелся вполне неплохо. После второго было заметно, что начал уставать, но выглядел все равно сносно. В последние годы бывало и куда хуже.

Наконец он приезжает на финиш и, сняв палки, швыряет их на снег так, что Лиде кажется, сейчас пойдет взрывная волна. Злится на себя. Ну еще бы. Он девятый. Ладно проиграть Люнду и Норхейму. Но не пойми каким ребятам из местечковых спортклубов?

– Пойдем, пойдем поближе! – тянет ее Юнас. – Сейчас награждение будет.

Он, спросив взглядом разрешения, берет Лидин здоровенный рюкзак и перетаскивает его чуть ближе к фанерному пьедесталу. На ступеньках от руки краской написаны цифры 1, 2 и 3. На небольшой площадке вокруг пьедестала, как вчера, толпятся малыши-спортшкольники, которые будут вручать цветы и подарки первой десятке и вешать медали на шею призерам.

Через несколько минут церемония начинается. Зрителей не так и много – большинство после финиша потянулись сразу к выходу, на награждение остались далеко не все.

Лида смотрит на Хальворсена – тот, похоже, уже успокоился и перестал на себя злиться. В серых глазах снова пляшут черти. Он, заметив ярко-розовую куртку, прицельно кидает Лиде в руки наградной букет и, подхватив лыжи с палками, разворачивается к выходу.

Лида пытается помахать вслед рукой, но Хальворсен на нее уже не смотрит.

– Ух ты, – Юнас поглядывает на букет. – Он прямо как знал, что ты за него так заступалась.

– Ага, у нас астральная связь.

***

Краем глаза она замечает свое отражение в зеркале. Никогда в жизни она себе не нравилась так, как сейчас.

Легкая, весенняя, искристая, в яркой лазурной блузке и с новой стрижкой. Надо же, оказывается, у нее темно-каштановые волосы, а она-то столько лет считала, что бурые. Лида еще раз украдкой смотрит на себя в зеркало, потом снова утыкается в бланк анкеты.

– Володь, я фамилию твою оставлю, а?

– Чего это? – Володя отрывается от телефона.

– Тебе что, жалко? Паспорт, загранпаспорт, права, диплом – вот представь, мне это все менять?

– Оставляй, мне-то что.

– Тогда все, – Лида отодвигает наполовину заполненный бланк. – Держи, теперь твоя часть.

Пока Володя возится с анкетой, Лида на коленках раскрывает ноутбук. Она успеет ответить на пару писем от туристов. Ну хотя бы на одно. Если решила дальше идти одна – надо больше работать, и даже эти несколько минут не должны пропадать. Ничего, она прорвется.

Но не работается. Мысли возвращаются к прошедшим выходным.

***

После финиша воскресной гонки Лида дожидается Хальворсена. Просто сказать спасибо и попрощаться. Она посмотрит на него и поймет, наверняка поймет, стоит ли пытаться что-то сказать, или лучше просто кивнуть ему и уйти.

Зрители расходятся, на парковке становится все свободнее и свободнее, но темно-синяя BMW Хальворсена еще тут. Значит, он пока на стадионе. Сегодня с утра он прикатил не на микроавтобусе лыжной федерации, а на своей машине. Может быть, собирается куда-то уехать сразу после гонки. Все уже, конец местного чемпионата, последняя гонка сезона.

Рядом с Лидой стоит молодой парень. Помладше нее, наверное. На груди – аккредитация, хотя на прессу он не похож. Он явно ждет кого-то из спортсменов – Лида за эти три дня научилась распознавать персональных болельщиков. Парень волнуется, видно, боится пропустить своего лыжника.

– Прошу прощения, – обращается он к Лиде, – Стине Бакке еще не уехала?

Он говорит по-норвежски примерно так, как и сама Лида, – медленнее и отчетливей норвежцев. Но она его прекрасно понимает.

– Я не видела. Но только что тут был ее брат, он на сером фургончике, вон, – кивает она в сторону. – Может быть, и Стине с ним.

– О, ты тоже не норвежка, – радуется парень. – Я Томми, из Франкфурта.

– Лидия. Из Москвы.

Она уже поняла, что объяснять про «из-под Твери» нет смысла. Тем более она и правда давно живет в Москве.

– У меня свой сайт про лыжные гонки, – с ходу начинает Томми, показывая ей аккредитацию. – Сам пишу, сам фотографии делаю, сам выкладываю. Сейчас раскручиваюсь, чтобы больше народу заходило. Это важно. Сейчас дам тебе ссылку.

– Я не понимаю по-немецки, – улыбается Лида.

– Я и англоязычную версию делаю. Все сам.

– А про что пишешь? – спрашивает она. Скорее из вежливости.

– Про все. Про то, что больше посетителей привлечет. Норхейм подрезал Петра Быкова на повороте и проехал по его лыжам, они второй день друг от друга отворачиваются. У Хальворсена новая девушка из шведской биатлонной юниорской сборной, Йенни Линдблум. Братьев Дюм не пустили в ночной клуб в Лиллехаммере, потому что рыжий – несовершеннолетний. Вот визитка с адресом, заходи! – Томми впихивает ей в руку клочок картона. – Я болею за Стине Бакке. Ой, вон Стине! – он бросается к высокой белокурой лыжнице.

Следом за Стине Бакке появляется и Хальворсен. Лида смотрит на него, пытаясь понять, можно ли сейчас подойти и попрощаться, или лучше его не трогать. Но Эскиль сразу ее замечает сам.

– Ждешь? – усмехается он.

– Да. Просто хотела проститься и сказать спасибо.

– Ммммм… Я плохо выступил в этот раз.

– Ты боролся. И для меня все равно самый лучший.

– Приезжай в августе, – смеется Хальворсен. – В Саннес. Буду в приличной форме, обещаю. Все, мне пора, – он достает ключи, темно-синяя BMW подмигивает фарами в ответ. – Счастливо добраться домой!

Лида машет рукой вслед, хотя, конечно, он не смотрит в зеркало. Йенни Линдблум. Красивая, наверное.

***

– Все, готово, – Володя протягивает заполненный бланк. – Теперь куда? В банк, платить?

– Я уже все заплатила. И за тебя тоже.

Лида сохраняет неотправленное письмо и захлопывает ноутбук. Почти успела. Сегодня надо обязательно всем ответить. Если она собралась в этот Саннес в августе – надо постоянно работать. И на командировку в Осло надо соглашаться, теперь она не должна возвращаться домой, как приклеенная. Заодно и норвежский подтянет.

Она отрывает талончик электронной очереди. Вот дурочка, сразу не догадалась взять! Видит по талончику, что перед ними еще несколько пар, есть еще время. Надо бы поработать, но сейчас эти несколько минут – ни туда, ни сюда, ничего толкового она не напишет. Говорить не о чем. За окном ничего интересного, обычная московская стена. Лида вынимает из кармана телефон.

Кто-то просится к ней в друзья на фейсбуке, она кликает по картинке. У, так это ж Юнас. Тот самый, с которым она чуть не поругалась несколько дней назад на стадионе в Лиллехаммере. Накинулась на него, как фурия. И правильно накинулась.

В друзья? Ну пусть.

– Спасибо, что добавила, – тут же пишет он.

– Да ну, не за что.

Никаких новостей нет. Сезон закончен, всем уже все равно. На фейсбуке мигает еще одно сообщение. Опять Юнас.

– Я знаю, что у вас в России выходные в начале мая, да? С первого по пятое?

– Ага.

– У тебя тоже?

– Да.

– Есть какие-то планы?

– Нет, никаких, – отвечает она.

Если повезет, Лида наберет заказов и все выходные будет работать. Если нет – то нет.

– А ты тут, в фейсбуке, прямо под настоящим именем? Лидия Лебедева – так и есть?

Вот прицепился! Но скрывать ей нечего, да и смысла нет.

– Да, это настоящие имя и фамилия.

Юнас замолкает. Через пару минут окошко сообщения снова загорается, Лида кликает по нему и видит какое-то вложение.

Билет от Москвы до Тромсё. Через Копенгаген. На ее имя. С первого по пятое мая.

Лида еще раз смотрит на билет. Авиакомпания SAS не спрашивает паспортные данные и дату рождения, Юнасу хватило ее имени и фамилии. Она снова перечитывает каждую строчку – даты, аэропорты – и спотыкается на словах non refundable. Юнас купил ей билеты по невозвратному тарифу, не зная ее и даже не спросив, готова ли приехать? Глупость. Потрясающая глупость, но Лида почему-то чувствует… пожалуй, уважение.

– Сто сорок лошадиных сил, – Юнас кивает в сторону пришвартованных у пристани катеров. – Каждый. Есть два послабее, по шестьдесят. По мне, так шестьдесят – ни о чем, но немцы их берут напрокат, потому что они дешевле. На большом катере до моря – двадцать минут, на маленьком – все сорок. Но немцы в море обычно не выходят, рыбачат прямо здесь.

– А это разве не море?

– Нет. Это фьорд. Каттфьорд.

У Юнаса свое дело – он сдает туристам-рыбакам напрокат лодки, снасти и костюмы. Летом и осенью работы невпроворот, зимой спокойно, а весной – напряженно, но выкроить немного времени можно. Сейчас, в начале мая, – последние дни, когда еще получается найти время.

Рыболовного костюма размера S у него нет, чудом отыскался один М, в котором Лида болтается, как в скафандре. Юнас посмеивается, мол, а что ты хочешь, приезжают же крупные здоровенные рыбаки.

– Ну, смелее! – он протягивает руку, и Лида, неловко путаясь в костюме, перебирается на борт катера. – Ты чего боишься-то?

– Свалиться боюсь.

– Я ж тебя держу!

Держит, да. Он вообще надежный и правильный, и к концу второго дня Лида немного успокаивается. Хотя, собираясь сюда, она приготовилась ко всему. И эпиляцию сделала, где только можно, и телефон дешевого хостела в Тромсё на всякий случай себе сохранила.

А Юнас второй день смахивает с нее пылинки, и это должно быть приятно, но ей почему-то не по себе. Лида смотрит, как он уводит катер от пристани. Симпатичный, спокойный, надежный. Что он вообще в ней нашел?

– А теперь держись! – оборачивается Юнас. Лида кивает, и катер словно срывается с места.

– Красиво тут у вас.

– Да. А город тебе как?

– Понравился.

– Мы только часть посмотрели. Завтра, если хочешь, досмотрим остальное.

– Хочу, да. Я тебя точно ни от чего не отрываю?

– Ни от чего. Эти четыре дня – только тебе.

– Спасибо.

– А ты хорошо Осло знаешь? – спрашивает вдруг он.

Лида кивает. Ее трехдневная командировка на туристическую выставку в Осло сразу после развода оказалась очень кстати. И норвежский подтянулся, и все лишнее из головы выветрилось, и по городу она нагулялась вдоволь.

– Знаю, да. Ну... как минимум – очень неплохо. А что?

– У меня выставка с понедельника. В Берлине. Стенд не мой, свой слишком дорого, – так, рабочее место на общем норвежском стенде. А билет я еще не брал.

– Почему не брал, это ж уже через два дня?

– Тебе честно сказать?

– Да.

– Ты ведь тоже в понедельник улетаешь.

– Ну да, ты же мне сам билет покупал. Тромсё – Осло – Копенгаген – Москва.

– Я подумал – если все пойдет хорошо, я возьму себе билет на твой же рейс из Тромсё в Осло. У тебя там длинная стыковка, шесть часов. За шесть часов можно посмотреть Осло?

– Вполне.

– Вот. А вечером я тогда полечу из Осло в Берлин. А ты – в Копенгаген и дальше.

– А если...

– А тогда я бы просто взял себе вечерний рейс отсюда, под вечерний самолет из Осло в Берлин.

– А ты разве Осло не знаешь?

Юнас оборачивается к ней:

– Не поверишь, я вообще там в сознательном возрасте не был! Только в аэропорту. А, ну вот к маме в Лиллехаммер в конце марта ездил, но тоже прямо из аэропорта. И на гонки посмотреть в Лиллехаммере заехал. На свою голову, – усмехается он. – А в столице, считай, и не был.

– Да ладно?

– Серьезно. Так, теперь смотри на эхолот, видишь? Вот это – косяк рыбы. Прямо под нами. Сто десять метров и глубже.

– Ты мне только заранее скажи, что ты в Осло хочешь посмотреть. Чтобы я сообразила, как нам логичнее маршрут скроить.

– «Кон-Тики» и лыжный музей – обязательно. Остальное – как скажешь. Осторожнее, ты так пальцем на крючок напорешься.

Через пару минут после выхода с вокзала Лида понимает: Юнас не обманывал, он действительно совершенно не знает города.

– Сначала – наверх, – решает она. – Пока ясная погода. А потом уже вернемся вниз и двинемся на Бюгдой.

– Как скажешь.

Редкие легкие облака совсем не мешают яркому, почти летнему солнцу. Вид на центр Осло с Холменколлена – просто чудесный.

– Со смотровой – еще красивее, – обещает Лида. – Только я не пойду в музей, ладно? Я тут подожду.

– Что это? Боишься?

– Ага, высоты боюсь.

Она не боится высоты, но очень хорошо помнит, сколько стоит вход в музей и на смотровую площадку. И не хочет, чтобы Юнас за нее платил. Там, в Тромсё, она была на его территории, а тут чувствует себя на своей. Как это ни странно. И, отправив Юнаса в музей, Лида остается внизу – ждать и любоваться видом на стадион и город.

Подойти к ограждению, посмотреть сверху на знакомые трибуны, которые столько раз видела сначала по телевизору, а потом и вживую. Дальше чуть прогуляться вдоль дороги.

Лида отходит в сторону от подножия трамплина, замечает встречного прохожего, и у нее пересыхает во рту еще до того, как она его узнает.

Эту прямую осанку и хулиганскую походку нельзя спутать. Ни с кем, никогда.

– Эй, ты, привет! Ты... ты что здесь делаешь?

– Ну, будешь теперь считать, что я тебя преследую. Привет, Эскиль.

- Ничего, преследуй. Я быстро бегаю, если что.

– Я в курсе, ага.

– Нет, правда, ты как тут?..

– Я город показываю знакомому, он первый раз в Осло. А ты? – спрашивает она и тут же спохватывается: – Тьфу, прости, идиотский вопрос человеку с лыжероллерами и палками в руках.

– Ага, догадалась! – смеется Хальворсен. – У нас да, сегодня сбор начался. Здесь.

Точно, она же читала про этот сбор. Но в материале было написано просто «первый сбор нового сезона», ей и в голову не пришло, что он будет прямо в Осло.

– Ты где так загорел? Успел отдохнуть?

Он действительно загорел чуть ли не до черноты, только кисти рук белые – ровно по перчаткам.

– На леднике в Австрии. Успел немного, но еще хочется. Все, убегаю.

– Ты там что, в футболке катался? Ой, тебя же ждут, да? – спохватывается Лида. – Извини!

– Ага. Здорово, что встретились. Увидимся в августе, ты же приедешь? – он прищуривается. – Обещаю быть в форме.

– Приеду обязательно. – Лида разворачивается и идет вместе с ним к парковке, от которой можно спуститься вниз. Пусть до нее всего лишь метров тридцать, но все же. Целых тридцать. От парковки, наверное, можно было бы проводить его и чуть дальше, но Лида боится, что это уже назойливо.

– Все, да? Счастливо. Ой, подожди немного.

– Ммммм?

– Я тебе когда-нибудь говорила, что ты лучший в мире лыжник?

– Да уже раз сто успела, – смеется Хальворсен. – Но говори, говори еще, давай!

– Не-не, не буду задерживать, – смеется в ответ Лида. – Счастливо!

– Пока!

Вечером в аэропорту она наконец вытягивает истоптанные за день ноги. Холменколлен, Бюгдой, весь центр города, Фрогнер и Экеберг, набережные и крепость... Лида отхлебывает густой крепкий эспрессо из картонного стаканчика и устраивается поудобнее в жестком пластиковом кресле. В кармане сумки вздрагивает телефон. «Привет с гейта 37B, счастливого полета!» – пишет Юнас. «Привет с гейта 48, и тебе счастливого полета!» – отвечает она.

Все-таки он славный.

Лида делает еще глоток кофе и на секунду закрывает глаза.

Прямая осанка, стремительная хулиганская походка, загорелые руки с белыми кистями.

– Вот же черт! – она даже не замечает, что ругается вслух.

– Коля, Коля! – радостно кричит пассажирка с соседнего кресла. – Я ж тебе говорила – наша! А ты мне – книжка не по-русски, книжка не по-русски!

Глава 3

Она давно уже просмотрела график соревнований на год вперед, прикинула, куда и на сколько дней сможет вырваться, и написала во все оргкомитеты с просьбой посоветовать жилье подешевле. Надо подсчитать, во что это выльется и где можно подработать. Зря она отказалась вести инстаграм турфирмы, в которой работает. Может, еще не поздно согласиться?

Удивительно, но из оргкомитетов Лиде очень дружелюбно отвечают. Местечковые стадионы, похоже, не избалованы иностранными болельщиками. Впрочем, она это и сама видела в Лиллехаммере.

Вот и еще одно письмо.

Лида щелкает курсором по полученному письму и с ходу смотрит на цену. Четыре с лишним тысячи крон. Не потянуть, никак не потянуть.

А она так хотела приехать на эти ноябрьские отборочные гонки, в глухой Бейтостёлен, где наверняка не будет слишком много народу. Уж на тренировках-то – точно не будет.

И Эскиль точно приедет на эти отборы: в этом году чемпионат мира будет в Тронхейме, в его родном городе, и ему обязательно надо отобраться в команду на чемпионат. А для этого с первых гонок сезона придется доказывать, что, несмотря на возраст и на прошлые неудачи, он может бороться и выигрывать.

Но – четыре тысячи крон за чахлый домик на краю стадиона. А все остальное жилье – и того дороже.

И если в ноябре никак не получится, значит, сегодня она его увидит в последний раз в этом году. Августовские шоу-гонки под Ставангером – соревнование неформальное, зрителей тут немного, и того сумасшедшего накала страстей, что бывает на Кубке мира, здесь нет даже близко. Все весело и легко, хотя, конечно, все равно каждый из участников борется всерьез и до последнего – просто потому, что никто из них не любит проигрывать.

Два дня лыжники и биатлонисты носились прямо по городским улицам маленького Саннеса, а сегодняшняя гонка – высоко в горах, и соревнования будут на крутом серпантине.

Длинная асфальтовая дорога штопором закручивается вверх. Перед взрослыми стартами идут детские гонки, как раз заканчивается один из забегов. Девчушки лет двенадцати-тринадцати падают сразу за финишной чертой, многие из них прибегают совсем без сил. Лида стоит у металлического ограждения, с другой стороны загородки Хальворсен готовится к своему старту, придирчиво, до последнего винтика, осматривая выданные организаторами лыжероллеры. К финишу подъезжает одна из отставших девочек. Точнее, подходит. Она еле передвигает ноги, с ободранных локтей и коленей ручьем течет кровь, зубы стиснуты, в глазах слезы, – но девочка не сдается и идет к финишу. Как может.

– Господи, бедная, – выдыхает Лида. – Представляю, как ей плохо.

– Не-а, - усмехается Эскиль. – Не представляешь.

Он оставил в покое лыжероллеры и теперь занимается наконечниками палок, подтачивая их напильником. Потом собирает вещи и двигается в сторону старта.

– Удачи!

– Ага, спасибо.

Отсюда, с верхней точки горы, совсем не видно, что происходит на трассе. Никакого экрана с картинкой тут нет, а комментатор, ведущий гонку, рассказывает только о лидерах, но среди пяти-семи первых Хальворсена он не упоминает.

К Лиде подходит смутно знакомая девушка. Здесь кругом знакомые лица. То тут, то там мелькает черная волнистая грива – Иселин Иверсен носится, как маленькая молния, успевает поговорить со всеми призерами и умудряется держать в уме все результаты на всех отсечках. А немец Томми уже поинтересовался у Лиды, заходила ли она на его сайт.

И эту девушку Лида точно видела весной в Лиллехаммере. Кажется, она из Эстонии, поклонница Арне Люнда.

Точно.

– Привет! – начинает девушка по-английски. – Я вас знаю, вы русская. Я из Эстонии, меня зовут Янника.

– Привет. Лидия.

– Я вас видела в Лиллехаммере.

– Да мы все тут друг друга знаем в лицо, – усмехается Лида. – Только простите, у меня очень плохой английский.

– Нормально. Я подумала про ноябрь. Вы не хотите разделить пополам номер в отеле? Или домик?

– С вами?

– А что такого? – эстонка вдруг замирает, услышав проскользнувшее в речи комментатора «Арне Люнд». – Что, что он сказал?

– Что Люнд пока четвертый, но догоняет третьего, – Лиде не хватает английских слов, и она половину объясняет жестами.

– Ух! Так вот, я про жилье, – девушка оборачивается к Лиде. – Я знаю, вы болеете за Хальворсена и терпеть не можете Арне Люнда. У вас даже сейчас на лице все написано. Я болею за Арне и, мягко говоря, недолюбливаю Хальворсена. Но я очень хочу приехать на отборы в ноябре, а платить за жилье одной мне дорого.

Лида понимает, наверное, с половину сказанного, но легко додумывает остальное.

– У меня очень плохой английский, – повторяет она. – А по-русски вы не говорите, да? Или, может, по-норвежски?

Янника удивляется:

– О чем нам говорить? Просто разделить жилье, и все.

Комментатор по-прежнему не упоминает о Хальворсене, и даже непонятно, борется ли он еще или сошел – не в его характере, конечно, но тут очень многие сходят, не доехав до финиша.

А девушка из Эстонии честна, и это здорово.

– Я жаворонок, – говорит Лида, с трудом подбирая английские слова. – Встаю в шесть утра, начинаю шуметь водой в душе, варить кофе, работать и стучать по клавишам ноутбука. И еще не выношу телевизор и музыку фоном.

– Я курю, – отзывается эстонка. – Но, конечно, только на улице. Еще я надолго занимаю душ. И ненавижу, когда мое имя сокращают до Яны.

Телефон вибрирует, Лида смотрит на экран и вздрагивает - сообщение от Янники. Неужели что-то случилось? Пока она тут весь день скачет по ноябрьскому городу в делах, пытаясь все успеть до отъезда, Янника могла прочитать какие-нибудь новости. Мало ли что... передумал, решил не приезжать на этот отбор, приболел, еще что-то...

Лида заносит палец над экранчиком смартфона, но не решается открыть сообщение. Нет, ну что теперь, сидеть и пялиться на него? Ну, соберись, давай! Все будет хорошо. Она выдыхает и открывает текст.

Нет, ничего, про Эскиля – ни слова. Янника всего лишь пишет, что она пока не может вылететь из Таллина, там снегопад стеной. По прогнозу он уляжется к вечеру, и если она все-таки долетит сегодня до Осло, то, наверное, приземлится где-то в то же время, что и вечерний рейс Лиды из Москвы. И не встретиться ли им тогда уже в аэропорту, чтобы ехать вместе, это ведь дешевле?

Да, конечно, встретиться. Лида быстро набирает ответ. Эх, надо хоть пару слов по-английски вспомнить, ну им же придется как-то разговаривать. Неужели Янника, выросшая в Эстонии, совсем не говорит по-русски? Хотя кто знает, где она росла. И как им договариваться с едой? Лиде вдруг становится неловко – как она должна сделать, предложить разбивать чеки из супермаркета пополам? Или предложить разделить полки в холодильнике? Вряд ли Янника собирается ходить в кафе и пиццерии – будь у нее деньги на еду в кафе, она бы не искала себе совершенно незнакомую попутчицу.

Вот зря она переживала из-за расходов на еду – с Янникой договорились сложиться пополам и купить продуктов сразу на все дни. И даже успели в супермаркет до закрытия. Остается еще десять минут, народу нет, и Лида с Янникой торопливо катят тележку вдоль полок.

– Берем? – Янника снимает с полки упаковку сыра.

– Ага.

– Хлеб надо?

– Хлеб я не ем. Но если вам надо... – Лида опять смущается, ей не хватает английских слов.

– Не-а, я тоже не буду.

– Чай, кофе, сахар?

– Я без сахара пью, – Янника мотает головой. – И только кофе.

– Как и я, отлично. Вот простой «Паулиг», пойдет? Не знаю, какой у вас в Эстонии. Турка у меня с собой, я вам писала, что возьму.

– Пойдет. И еще надо йогурта взять. Такого, с ложками. Его на стадион брать удобно. А то гамбургеры за сто крон меня как-то не радуют.

– И бананов, – кивает Лида. – Их тоже удобно есть на стадионе, – она немного медлит, сомневаясь, спросить или не спросить, но все-таки решается: – Все в порядке? Вы так трясетесь, и зеленая вся?

– Заметно?

– Еще как.

– Я летать очень боюсь, – отвечает эстонка. – Очень. Всю неделю настраивалась. А тут снегопад и ветер.

– Ну, долетели же. Уже даже доехали. Все, это уже позади, – улыбается Лида.

Ее немножко начинает отпускать с английскими словами. А, ладно, как-то же пока объясняется.

Они идут к кассе.

– Ага. Я теперь на обратный перелет буду настраиваться. Знаете, как самолет швыряло?

– Ну все, все уже.

– Я знаете что подумала, – Янника останавливается, – вот Арне, он же сам мне сказал, мол давай, приезжай в ноябре на отборы, да?

– Все они так говорят.

– И он знает, что я из Эстонии. Вот если б этот самолет грохнулся – он бы вообще подумал, что я там могла быть? Как раз лететь в Осло из Таллина? А?

Домик такой крошечный, что два раскрытых чемодана на полу не помещаются, поэтому Янника и Лида пакуют вещи по очереди.

– Цветы бы не перепутать, – усмехается Янника, глядя на два одинаковых наградных букета у подоконника: Люнда – за бронзу в пятницу, и Хальворсена – за победу в воскресенье.

– Ваш в кастрюле, мой в ковшике, – отзывается Лида. – А дайте мне, пожалуйста, тетрадку синюю. Вон ту, на столе, да.

Янника передает потрепанную синюю тетрадку, из которой падает на пол фотография.

– Ой, у вас сестра есть? – спрашивает эстонка, передавая Лиде подобранный с пола снимок. – Старшая? Вы не говорили.

– Сестра старшая есть, но это не она на снимке. Это же я.

– Вы? – Янника несколько раз переводит взгляд с Лиды, пакующей чемодан, на фотографию. – Вы на фото намного старше и... и...

– И страшнее.

– Ну я не так хотела сказать!

– Да уж как есть. Это старый снимок. Прошлогодний.

– Прошлогодний? – Янника прищуривается. – Интересно. А с Хальворсеном вы живьем давно знакомы?

– А какая связь? Совсем недавно, полгода… нет, побольше, с конца марта. Нас на их местном чемпионате познакомили.

– Это он вас вот из этого раскопал? – кивает Янника на фото.

– Что? Не понимаю...

Эстонка усмехается:

– Все вы понимаете. Значит, он.

– Пойду я лучше кофе поставлю, а? Вы будете?

– Да.

Карауля турку, Лида вспоминает тот старый снимок. Бурый свитер мешком, зачесанные назад волосы, куцая темная косичка. Тьфу, черт. Лидия Васильевна, по-другому и не скажешь. Она смотрит на свое отражение в стекле входной двери – там оторва Лида, вечный кошмар опорного пункта охраны порядка. Повзрослевшая, конечно, но все та же.

А ведь правда – еще совсем недавно она была другой.

На плите шипит темная лужа.

– Ну раз я его застегнула, когда сюда летела, значит, и сейчас должна! – Янника борется с чемоданом. – Ну давай же, собака!

– Помочь? Да застегнется, конечно. Тем более вы «Вана Таллин» Люнду отдали, а там бутыль на полчемодана. И консервы мы съели. Давайте, давите на крышку, а я застегну молнию. Йесс! Идем?

– Летим. Семь минут до автобуса, между прочим. Мы как инкубаторские будем – с одинаковыми цветами. Я все про ваше старое фото думаю.

– Ну хватит, – отмахивается Лида. – Просто другая прическа.

– Ага. Прическа. Ну да.

На остановке уже ждет Томми. Автобус до Осло вот-вот отправится, они успели! Ехать четыре с лишним часа. Янника говорит, что будет спать, и забивается на заднее сиденье. Лида и Томми садятся перед ней и тихонько болтают. Лида все отнекивается, что не понимает ни по-английски, ни по-немецки, поэтому не ходит на сайт Томми о лыжных гонках.

Перед ними сидит старенькая норвежская бабушка. Она долго держится, очень долго, с полчаса точно, но потом все-таки оборачивается:

– Извините, конечно, но откуда вы оба?

– Из Москвы, - отвечает Лида и, спохватившись, добавляет, – из России.

– Из Франкфурта, – отзывается Томми.

– И вы говорите друг с другом по-норвежски? – бабушка смотрит то на одного из них, то на другого, и Томми с Лидой начинают хихикать, как школьники.

Томми, наверное, где-то лет двадцать пять. Максимум тридцать. Он с детства любил смотреть лыжи, горные лыжи, коньки, хоккей, вообще все, что со льдом или со снегом, но всегда – ну так, смотрел и смотрел. А несколько лет назад случайно, мельком, увидел в одной из гонок Стине Бакке – и пропал.

– Я как-то даже сам не понял, как так получилось, – рассказывает он. – Нет, ты не подумай чего такого…

– Не подумаю, – усмехается Лида.

Всю дорогу от Бейтостелена до Фагернеса, а дальше до Осло, Томми показывает ей свежеснятые фотографии. Стине Бакке в стартовом створе. Стине с кем-то из сервисеров тестирует лыжи, скатываясь с горки. Стине на трассе. Стине на финише. Стине на выходе со стадиона вместе с другими девушками из команды и с Арне Люндом. Стине с Эскилем хохочут над чем-то, стоя у бортика в микст-зоне.

– Пришлешь мне потом эту? – просит Лида.

– Конечно. Да я прямо сейчас перекину. Она тут хорошо получилась, правда? Вообще хорошие снимки, сейчас выложу на сайт и везде в соцсетях напишу, должно много посетителей зайти!

– Хорошие снимки, да.

– Сейчас выложу, и народ пойдет! А то пишу-пишу… Вот Иверсен как напишет – так все ее читают, столько комментариев под каждой статьей! А меня…

– Ты не сравнивай государственный телеканал и любительский сайт! Хотя если будешь писать, как Иверсен, – народ к тебе точно повалит.

– Ну уж нет, не хочу столько вкалывать! – хохочет Томми и вдруг оживляется: – Знаешь, что я о ней слышал? За нее дрались работодатели с разных каналов, но она почему-то уперлась в этот зимний спорт и чуть ли не по трупам конкурентов шла к работе в спортивной редакции. Такие вот слухи. Надо бы разнюхать, почему. Такая фея – и вдруг лыжи со всяким там биатлоном. Не стыкуется у меня, разузнаю.

– Томми, ну хватит! Ты хоть о ком-то не собираешь слухи? Покажи лучше еще фото.

– Вот. Хорошие же?

Лида кивает. Тихая, скромная, некрасивая Стине Бакке получается на фотографиях Томми яркой грозной белокурой валькирией.

– А вот еще с награждения, – Томми пролистывает снимки на нетбуке. – Вот она с призами и букетом.

При виде букета Лида кривится.

Первая гонка, в пятницу, у Хальворсена не получается с самого начала – Эскиль на редкость неудачно выбрал лыжи, прямо как врагу, и Лида видит, что он начинает уставать чуть ли не с первого километра, и пару раз даже останавливается, чтобы сбить с колодки налипший снег.

Эх, обидно, на тренировке же накануне говорил, что хорошо готов. Но строчка с его фамилией на табло сползает все ниже и ниже, а потом и вовсе исчезает.

– Пока двадцать третий, - говорит Томми, подошедший с женского награждения.

– Там еще куча народу не финишировала.

Томми сияет: Бакке выиграла и отдала ему свой наградной букет.

На предсезонных лыжных отборочных гонках зрителей совсем нет, и можно стоять у самого финиша, они никому не мешают. Лида смотрит на Хальворсена, собирающего вещи. Подойти сейчас, сказать что-нибудь хорошее, – видно же, что он совсем не в духе. Или не надо, сейчас она ему только помешает? Эскиль не умеет всегда быть лучезарным, по нему очень заметно, когда устал или расстроен.

– Ты пойдешь или будешь пока тут? – спрашивает Томми Лиду. – А то я хотел сбегать за кофе. В пресс-центре можно бесплатно взять.

Все-таки от его сайта есть прок – дали аккредитацию как представителю прессы.

– Пока тут. Слушай, а можешь мне тоже стаканчик кофе прихватить? Или неудобно?

– Конечно. Удобно, там и крышки есть. Оставлю, чтоб не таскать, раз ты здесь? – Томас скидывает с плеча на снег здоровенный рюкзак и сует Лиде в руки букет Стине Бакке. – Подержи пока. Я сейчас.

– Ага, давай.

Лида все-таки хочет дождаться Эскиля. Все равно он не уйдет со стадиона прямо сейчас, наверняка будет еще закатываться. А там, может, и повеселеет, а то сразу после гонки – туча тучей.

– Эй, ты, привет! – окликает ее со спины Хальворсен.

– Ой! – она оборачивается и чувствует, как у нее сама по себе появляется улыбка до ушей. – Привет!

– Так, – Эскиль смотрит на букет в ее руках. – Не понял, а это что?! Ммммм?

Лида растерянно хлопает глазами.

– Это... это вообще не мой, – смущается она.

Подбежавший Томми протягивает ей картонный стакан с кофе и забирает букет.

– Привет, Эскиль! - он устраивает букет на снегу, фотографирует его с нескольких разных ракурсов и тут же, с телефона, выкладывает фотографии на сайт. – Смотри, мне Стине свой букет отдала. Она вот выиграла, а с тобой вообще что происходит? Что с твоей формой? Ты же говорил, что у тебя и план подготовки есть, и лето как надо прошло? Ты собираешься отбираться на чемпионат? Он же в твоем родном городе! Думаешь, тебя просто так возьмут, за старые заслуги? Просто потому, что ты Эскиль Хальворсен?

– У тебя сейчас кофе замерзнет, – перебивает его Лида. – Пей давай. Эскиль, прости, у тебя полминутки есть?

– Ага.

– У меня для тебя маленький подарок, – Лида, смущаясь, лезет в рюкзак и достает оттуда сверток. – Вот.

– Ой, опять, да? – смеется Хальворсен. – Спасибо. А что там?

– Развернешь – увидишь. Удачи завтра! Завтра все будет лучше, намного лучше!

– Надеюсь. Вряд ли я смогу так лохануться две гонки подряд, это еще суметь надо. Спасибо!

Хальворсен направляется к выходу со стадиона. Лиде очень хочется дойти с ним хотя бы до ворот. С полмгновения она думает, потом, кивнув Томми – мол, пока, до завтра! – забрасывает на плечо рюкзак и направляется к выходу. В конце концов, ничего в этом такого нет: выход со стадиона – один, и ей вообще-то тоже нужно уйти, не ночевать же тут. Хальворсен, видимо, заметив краем глаза ее движение, чуть замедляет шаг. От выхода со стадиона дороги расходятся, Эскиль нашаривает в кармане ключи от машины, Лида поворачивает в сторону домика-сараюшки, где ночуют они с Янникой.

– До завтра!

– Ага. Эй... я вообще какой сегодня? Ты же дождалась, когда все приедут?

– Да. Сорок второй. Самый лучший.

Хорошо, что ему не приходит в голову развернуть подарок прямо на стадионе, а то Лида уже сто раз пожалела о своей задумке. Но старое интервью, в котором Эскиль, вспоминая детство, рассказывал, что любимым развлечением было палить из рогатки по воробьям, так запало ей в душу, что она нашла рогаточного мастера и заказала рогатку. Да еще и баночку металлических шариков приложила. Рогаточного мастера, мама дорогая. То есть этим кто-то занимается. То есть она все-таки не одна такая идиотка. Хотя Хальворсен теперь, наверное, решит, что она совсем с приветом.

– Видела, Люнд снялся сегодня с гонки? – спрашивает с утра Томми.

Он, как обычно, живет в одном отеле с командой, чтобы быть в курсе всех новостей, слухов и сплетен.

– Нет, вообще новости не открывала. А что с ним? Черт, Янника расстроится.

– Не знаю, вчера вроде все нормально было. Бронзу же вчера взял.

– Перетренировался небось, – хмыкает Лида.

– Да видел я их тренировку, – Томми варежкой сбрасывает снег с ограждения. – Они вчера всей командой, пока не стемнело, пивные банки из рогатки с забора сшибали. По-моему, на деньги. Ты что смеешься? Лучше б правда тренировались.

– А вот смотри, еще Стине.

Автобус катит среди заснеженных елок, Томми, устроившись на сиденье, пролистывает фото на ноутбуке. – И вот. И вот тут хорошо получилась. Здорово, что мы на день раньше приехали, на тренировки. Хоть пофотографировать нормально можно. И разузнать, что происходит.

– Я сильно сомневалась, ехать ли на этот день. Эскиль же легко может на официальную тренировку забить.

– Он вообще на что угодно может забить.

– Ну да. А лишний день – все-таки и за жилье платить, и есть что-то надо. Но если б я не приехала, а он приехал, – я бы себе не простила.

– Смотри, если я вот этот снимок на сайт себе поставлю, нормально? – Томас показывает фотографию. – Я как раз сейчас выкладываю фото с тренировки.

– Нормально, конечно.

– Все равно пишу-пишу, а почти никто не читает. Вот про что еще бы написать?

– Не знаю.

– А про что бы ты написала?

– Я? – оборачивается от окна Лида. – Про технику безопасности, наверное. Моральной.

– В смысле?

– Что никогда нельзя им давать становиться чем-то большим, чем фигурка с телеэкрана. И гонки можно смотреть только из дома, с дивана. Не принимая близко к сердцу, под пиво-кофе – это да. Все остальное – нет. Не привязываться. Не думать, что они простые живые люди, что им так же тяжело, больно. Просто фигурка с экрана. Выиграл – молодец. Проиграл – пошел к черту.

– Ты серьезно?

– Да. Только фигурка с телеэкрана, – твердо кивает Лида. – И никогда никаких личных контактов.

Она снова отворачивается к окну, стараясь отстраниться от Томми с его проклятым сайтом, и вспоминает последний день. Хальворсен вдруг выигрывает коньковую гонку на пятнадцать километров – легко, уверенно, с запасом, словно и не напрягался. Радуется этой победе, как мальчишка. Носится по стадиону, сверкая улыбкой. Дарит Лиде свой наградной букет. Черти в серых глазах беснуются так, что Лида изо всех сил заставляет себя не смотреть на него. Не смотреть, не смотреть… Она ходит в обнимку с букетом, утешает Яннику, – в конце концов, с Люндом ничего страшного, и в пятницу он был в призах. Янника дразнится, мол, будь Арне в строю сегодня, Хальворсен бы не выиграл.

Домик, где они поселились, стоит на горке рядом со стадионом. Домик простенький, старый, с хилой проводкой – если включить одновременно чайник и батарею, выбивает пробки. Зато совсем рядом со стадионом, а тренировку можно вообще хоть с террасы смотреть – все как на ладони.

Лида никак не может успокоиться после гонки. Они давно уже вернулись в свой скворечник, пообедали, Яника ушла в душ, предупредив, что займет его надолго, а Лида то вскочит, то сядет, то погладит хальворсеновский букет… Это первая его победа у нее на глазах! Она столько раз видела эти победы по телевизору, и вот наконец увидела вживую. И прекрасную гонку, и его лицо после финиша, когда стало ясно, что никто, никто уже не сможет сдвинуть с первой строчки.

Наверное, ей просто нужно проветриться и охладиться. Лида берет термокружку, в которой еще осталось немного чуть теплого кофе, накидывает пуховик и выходит на террасу. Белый снег, тяжелое предзимнее небо, край стадиона внизу. Кто-то катается – Лида видит вдалеке женскую фигурку на снегу. Ярко-алый костюм. Красивый, свободный, размашистый коньковый ход. Из леса выныривают Хальворсен с Пером Норхеймом, в два счета догоняют женщину в красном. Ну еще бы. Норхейм, кивнув ей, катит дальше, а Эскиль замедляется и какое-то время скользит рядом с женщиной, видимо, о чем-то болтая.

Йенни Линдблум? Лида присматривается к красной фигурке. Она никогда не видела Йенни Линдблум на лыжне, но нет, это точно не шведская юниорка: женщина едет очень красиво, но все-таки это не ход профессиональной биатлонистки. Перед подъемом Хальворсен, помахав женщине, в два удара палками улетает от нее вперед, а фигурка в красном, развернувшись, подкатывает к стартовой поляне, к своим вещам, оставленным прямо на снегу. Легко наклонившись, она расстегивает крепления, снимает лыжи, стягивает с головы ярко-красную спортивную шапку. Волна смоляных кудрей расплескивается по ее плечам.

Глава 4

Дорогу в аэропорт Тромсё Лида хорошо помнит с прошлого раза. Выезд из города, мост, поворот.

Еще не поздно сейчас все сказать. Она собиралась с силами все три дня, все то время, что была в этот раз у Юнаса. И дотянула до последнего, до дороги в аэропорт. Она просто не знает, как вообще такое говорить. Никогда не доводилось. «Ты очень хороший, но у нас ничего не выйдет»? Тьфу, мерзость. Ну, соберись. Сейчас. Давай.

Вышка аэропорта, парковка, вход, яркие фонари среди ноябрьской утренней темноты.

Все, поздно.

– Может, приедешь на Рождество? – осторожно спрашивает Юнас, вытаскивая ее чемодан из багажника.

– Постараюсь, – неловко врет Лида. – Но не уверена. Ну посмотрим потом, ладно? – она отворачивается в сторону. Вроде как случайно. ­– Все, побежала. Счастливо!

Она уже зарегистрирована, и у нее вполне достаточно времени, чтобы посидеть с Юнасом, сказать все и выпить по чашке кофе. Но лучше она выпьет стаканчик кофе одна, глядя из окна на самолеты.

Лида провожает взглядом темный джип с рекламой рыбацких снастей, подхватывает чемодан и идет к багажной ленте. Струсила, просто струсила и не нашла слов, не собралась с духом.

Позвонить или написать смс сейчас ­– еще хуже. Юнас хороший, он ничем не заслужил, чтобы с ним так расставались.

Первый рейс из Тромсё в Осло – в седьмом часу утра. В половине девятого она будет в Осло, к десяти уж точно доедет до центра, к одиннадцати – до Холменколлена.

Как раз к началу тренировки. Если только не задержится самолет. Но SAS вроде не склонен к опозданиям, и погода нормальная, и вон он, самолет, уже прилетел и стоит у гейта.

Гонки Кубка Норвегии, они же – фактически последние отборочные соревнования. Лида не собиралась на них, никак не собиралась, – она только что вернулась из Бейтостёлена, и денег у нее осталось – еле-еле дотянуть до конца месяца. Она смотрит через огромное панорамное окно на парковку аэропорта. Большого джипа с рекламой снастей уже не видно, уехал.

Как дурацки все получилось. Ну почему она не сказала?

Юнас написал несколько дней назад – мол, приезжай, у меня день рождения. Хочешь, пришлю тебе билеты?

Лида не хотела. Сидя перед монитором, она пыталась подобрать слова и сказать все как можно мягче и сдержаннее. И не решалась. «Сейчас, – пообещала себе она. – Еще чашка кофе, и я ему отвечу».

Когда через десять минут Лида вернулась с кухни с чашкой кофе, в почте ждало новое письмо: Юнас проверил рейсы и написал, что готов ей прислать билет, только на обратном пути получается целых две ночевки в Осло, ничего? Обычно из Тромсё в Осло полно рейсов, и можно состыковать с чем угодно, но как раз в эти дни будет забастовка. Он бы и сам побыл с ней в Осло, но у него приезжают важные клиенты. Но он оплатит ей отель, какой Лида захочет.

Лида смотрела на письмо, забыв про кофе.

Две ночи и почти три дня в Осло.

Как раз в то самое время, когда у сборной будут последние отборочные гонки к сезону.

Конечно, она не может позволить Юнасу платить за отель. Но билет на самолет… от этого отказаться невозможно. В конце концов, он сам ее позвал – значит, хочет видеть.

Лида отхлебнула остывший кофе и написала, что да, приедет, но платить за нее в Осло не нужно, она остановится у знакомых. И полезла в дальний ящик стола за кредитной картой. «Что ты делаешь, дура, – бубнила сама себе Лида, распечатывая конверт с картой. – Какая, к черту, кредитка? Ты как расплачиваться потом собираешься? Зачем ты ее вообще оставила, надо было сразу же выкинуть!»

Хостел. Койка в общей спальне вполне ее устроит, не привыкать. Мест должно быть полно, конец ноября и начало декабря – самое мерзкое время, какое только можно представить. Пока она искала хостел подешевле, пришло еще одно письмо от Юнаса – с билетами и вопросом, точно ли ей не нужен отель?

Точно.

Она быстро, боясь передумать, оплатила выбранный хостел и снова потянулась к холодному кофе.

Билет на деньги Юнаса. Хостел – сама.

– Лебедева, ты думаешь, что можно быть скотиной только наполовину?

Дурацкая привычка – разговаривать с собой вслух.

Соревнования начнутся завтра, сегодня только тренировки, но на подступах к стадиону кипит жизнь: из смазочной фуры доносится врубленный на полную катушку тяжелый рок, вокруг тесно от машин. Едва подойдя к парковке, Лида чуть ли не сталкивается с идущим навстречу Арне Люндом.

– Эскиль сейчас приедет, – вместо приветствия ухмыляется ей Люнд. – А где твоя подружка?

– Подружка?

– Ну, вы вместе были в Бейтостёлене. Высокая такая, не говорит по-норвежски.

– А, твоя фанатка. Не знаю. Грозилась приехать болеть за тебя на Кубок мира в Рыбинск.

– Привет ей.

– Я ведь передам.

Лида, кивнув ему, оборачивается в сторону фургона смазчиков и видит, как подмигивает ей дальним светом подъезжающая машина, грязная настолько, что с ходу даже не определить цвет. На заляпанном лобовом стекле – небольшой чистый просвет от дворников.

– Привет! – Хальворсен выскакивает из машины. Именно выскакивает, а не выходит. – Я так и знал, что ты приедешь.

– Привет. Эскиль, тебе нормально с таким стеклом?

– Чего, по-твоему, я на этой дороге не видел? Подожди, сейчас покажу тебе, где на трассе встать, – он взлетает в фургон смазчиков, словно не касаясь лесенки, и через несколько секунд выпрыгивает обратно с лыжами в руках. – Пойдем. Вон, видишь, – подъем, поворот и спуск? Вот там, на вершине подъема, хорошо. Все видно. Встанешь и будешь мной любоваться, – с очень серьезным лицом говорит он.

На вершине подъема – тоже жизнь: несколько тренеров, дети из местной спортшколы, журналисты, которых Лида уже знает в лицо. И Томми.

– Ты Стине не видела? – с ходу спрашивает он.

– На мужской тренировке? ­– улыбается Лида. – Нет.

– Я ее машину на парковке видел, а ее саму – нет.

– Мог брат приехать. На ее машине.

– Кстати, да, – меркнет Томми. – Хальворсен-то как настроен?

– Не знаю, – теряется Лида. – Я не успела спросить, он же как обычно – как вихрь... и я ничего не спросила... будет теперь думать, что он мне не интересен.

– Ага, он именно так и будет думать. Что настолько не интересен, что ты аж в Осло притащилась. Ты видела? Уже есть составы на завтра. Заходи на мой сайт, я все уже выложил. Как вихрь, говоришь? Ну-ну, посмотрим завтра.

– Он что, завтра бежит? Я думала, он на личных гонках сосредоточится, а эстафету пропустит.

– Куда он денется, твой Хальворсен. Бежит как миленький. Он сейчас не в том положении, чтобы выбирать. А чего ты приехала, если думала, что не побежит?

– А я случайно. Да и так, на тренировки посмотреть. Ты меня прямо расстроил с завтрашней гонкой.

– Ты что, не рада будешь его видеть?

– Я просто заранее знаю, что будет. Насмотрелась уже на команду его округа. Два классических этапа проиграют каждый по минуте. Потом этот их юниор с третьего этапа – он же на третьем, да? – подтянется секунд на двадцать. А потом давай, Эскиль, вывози!

– Тебе б в аналитики идти, – ухмыляется Томми. – И что, вывезет?

– Посмотрим. У других-то как составы?

– Из первой сборной мало кто. Это Хальворсену нужно доказывать, что он еще есть. Остальным эта эстафета даром не сдалась, они уже на Кубок мира в мыслях едут.

Увидеть Эскиля после тренировки не удается. Лида идет к метро, и по пути в центр успевает написать и Яннике, и Юнасу. Янника в восторге от переданного привета. Юнас жалеет, что не может быть с Лидой сейчас в Осло.

Почему она ему не пишет, что приехала на тренировку к сборной?

Словно в этом есть что-то нехорошее. Нет, ну что такого, она должна проторчать два с лишним дня в Осло – почему не посмотреть на отборочные гонки?

К концу второго классического этапа команда Хальворсена проигрывает больше двух минут. Пацан с третьего этапа чуть-чуть исправляет дело, но толку от этих нескольких отыгранных секунд мало.

Эскиль стоит в зоне передачи эстафеты, не глядя на табло. У него лицо второгодника, который хочет подраться, всерьез так подраться, как минимум до директорского кабинета, а то и до милиции. Разгон, передача эстафеты, касание – и гонщик с третьего этапа падает на колени, а Хальворсен улетает в горку со стадиона, как укушенный.

Лида провожает его взглядом. Минута сорок пять не отыгрывается на десяти километрах, почти не отыгрывается. Опять на него свалят всех собак.

Она поднимает глаза на табло и ахает – отыграть двадцать семь секунд за два с половиной километра?

– Ой, ты что... ты что делаешь? – шепчет она себе под нос, одновременно испуганно и восхищенно.

К седьмому километру отыграна уже минута с лишним, и Лиде больше не нужно смотреть на табло – Эскиль догнал второго-третьего лыжников, и теперь его показывает камера. Злющее лицо, ни следа усталости в движениях. Крутой подъем, несколько резких отталкиваний, и второй-третий остаются уже за спиной, счастливо, ребята, не усните тут с таким темпом, мне с вами некогда, мне еще первого догонять.

– Ничего себе твой Хальворсен отжигает! – говорит подошедший из пресс-центра Томми.

Лидера Эскиль достает уже на стадионе, когда и камера не нужна, все перед глазами. Точнее, почти достает, – догнать и обогнать не хватает дистанции. Кажется, еще метров пять – и он точно был бы первым, но этих пяти метров нет – и он вместе со своей командой только второй. Быстрый взгляд на табло, знакомая веселая улыбка. Как она скучала по этой улыбке! Пусть он и не выиграл, но это была отличная гонка. Совсем как раньше.

– Томми, у них же пресс-конференция будет? Или на Кубке Норвегии их нет?

– Будет-будет.

– Ты… ты расскажи мне потом, ладно?.. Как он, что сказал?

– Я все напишу на сайте. А ты заходи на сайт, почитаешь!

– Да ну тебя! – Лида подхватывает рюкзак и идет к загородке возле микст-зоны.

Хорошо все-таки, что у нее яркая куртка и яркая шапка. И что зрителей мало, и ее легко заметить.

– Эй, привет!

– Привет, – Лида оборачивается на оклик и расцветает. – Молодец, поздравляю! Просто супергонка!

– Я думал, лучше будет, – усмехается он. – Ну не получилось. Извини.

– Что – извини? Слушай, ты не в первый раз так... Мне... – Лида на секунду сомневается, сказать или нет, – мне обидно, когда ты так говоришь.

– Что?

– Мне обидно, когда ты извиняешься. Очень.

– Почему? – непонимающе смотрит Хальворсен.

– У тебя есть две минуты?

– Две – есть.

– Так. Черт, я не знаю, как тебе объяснить... ну... ты, когда говоришь «извини», – как будто считаешь, что я от тебя чего-то ждала и не получила. Победы, медали, не важно, чего. А мне ничего не надо, понимаешь? И никакие другие лыжники не нужны, и ты любой все равно – самый лучший. На любом месте. Второй. Сто второй. Не извиняйся никогда. Никогда больше. Я и так знаю, что ты все, что мог, сделал.

На награждении Лида старается не смотреть на пьедестал. Ну вот зачем она, ну надо ж было так ляпнуть. Хальворсен, спрыгнув со своей второй ступеньки, отдает ей букет, но сказать ничего не успевает – его уже тянут за рукав репортеры с микрофоном.

В метро по пути со стадиона Лида зарывается в цветы носом. А может, и не обиделся. Но все-таки зря она так.

В кармане куртки звонит мобильный.

– Так. А теперь расскажи мне, что все это значит, – Юнас говорит словно сквозь зубы.

– В смысле?

– Я телевизор смотрю. Лыжи. Канал НРК транслирует Кубок Норвегии, ты не заметила? Все гонки транслирует. – Юнас на мгновение замолкает, потом продолжает: – И эстафету. И награждение после нее тоже.

– Эх, – выдыхает Лида. – Я как раз тебе хотела сказать...

На следующее утро она приезжает к самому началу тренировки. Даже еще раньше. Самолет в Москву, на который Юнас купил билет, только вечером, так что у нее в запасе целый день. Сегодня женская эстафета, это Лиде не особо интересно, но перед эстафетой – тренировка мужской сборной.

Она поднимается от метро к трамплину, обходит стадион сверху и мимо вакс-кабин и парковки идет к пустым трибунам.

– Лидия! Лидия! Подожди!

Лида вздрагивает. Но нет, это не голос Эскиля, – да он и не помнит ее имени и окликает обычно бесцеремонным «эй, ты».

Она оборачивается. Ее догоняет Томми, чем-то радостно размахивая.

– Я тебе кричу, кричу, а ты не слышишь! Смотри! – он машет планшетом. – Сколько заходов на мой сайт, а! Вчера выложил после эстафеты статью – и столько заходов! Никогда столько не было! Я еще сделал комментарии, устроил там дискуссию, и народ заходит! Ну смотри же!

Томми открывает статью на планшете, Лида читает заголовок – и стоит, хлопая глазами.

– Ты… ты вообще вчера эстафету-то смотрел?

– Конечно! Вот я после нее и написал! «Хальворсен упускает победу на последних метрах» – клевый же заголовок, да? Я бы кликнул. Все кликают.

– Ты… нет, ты точно гонку видел? – Лида слышит, как резко звучит ее голос, но ничего не может поделать. Да и не собирается. – Томми, он принял эстафету девятым. Была минута сорок пять от лидера. Финишировал вторым, отстал всего на полсекунды от первого места.

– Ну! – кивает Томми. – Он же не выиграл! Значит, проиграл. Упустил победу.

– Он… он не упустил победу! Он завоевал для команды второе место, выгрыз просто, хотя это было вообще невозможно! Любой другой плюнул бы и сдался!

– Не понимаю, что тебе не нравится, – Томми забирает планшет. – Даже Иверсен, и та про эту статью отозвалась.

– Не верю, – фыркает Лида. – И что она сказала?

– Что не готова обсуждать материалы такого уровня. Но она же ее прочитала!

– Скорее, начала читать. Ты б не нарывался с ней. Я эту Иселин, конечно, знать не знаю, но, похоже, одно ее слово – и ты в жизни больше не получишь аккредитацию ни на какие норвежские соревнования.

– Ха! Это ты еще на Кубке мира не была ни разу. Кстати, почему ты на Кубок мира не приезжаешь? У нее там тоже все шелковые, она даже вашего русского комментатора, двухметрового медведя, одним взмахом ресниц по стойке смирно вытягивает!

– Ладно. Я побежала, тренировка скоро, – Лида делает шаг в сторону трибун.

– Куда ты побежала, мы и так на стадионе? И еще нет никого. Я в пресс-центр. Надо на новые комментарии ответить. Я там дискуссию развернул – не пора ли Хальворсену из сборной. Тебе кофе взять?

– Нет уж. Обойдусь.

Кофе не помешал бы, она заледенела, пока поднималась от метро. Но шел бы он к черту, этот Томми со своим бесплатным кофе из пресс-центра.

– Ты чего, злишься, что ли? – не понимает Томми.

– Иди отсюда. А то комментарии свои выложить опоздаешь, новые заходы на сайт проворонишь.

– Ну, значит, тебе новости не интересны. И как тренеры настроены, и что Хальворсена уже пару раз видели с Николь Шефер из немецкой юниорской команды. Не понимаю, что ты вдруг злишься на ровном месте.

Лида разворачивается, не отвечая, спускается по трибунам к самой трассе, смотрит, как начинают подходить спортсмены. Надо найти Эскиля, извиниться за вчерашние слова. Увидеть его и попросить прощения. Она случайно наговорила резкостей. Кто она вообще такая, чтобы это ему говорить?

А вдруг они сейчас не увидятся, мало ли, он не придет на тренировку? Легко может и не прийти. А когда ей удастся вырваться в следующий раз – кто знает…

Но Эскиль приходит на тренировку – одним из первых. Лида стоит внизу, на стадионе, совсем рядом, – так близко, что слышит щелчки креплений и шелест липучки на темляках палок. В метре от нее Хальворсен, не замечая ярко-розовой куртки и ярко-розовой шапки, застегивает на талии подсумок с питьем. Потом, подняв голову, какое-то мгновение в упор смотрит на Лиду, быстрым движением опускает на лицо очки – и срывается с места.

Зря она так вчера. Такое и на родном-то языке трудно сказать, а уж на неродном… Мало ли, как для Эскиля прозвучали ее слова? Надо подойти и извиниться после тренировки – но он ее в упор не замечает. Но цветы же вчера отдал? Но у него и так были заняты руки, понятно, что хотелось поскорее избавиться от тяжелого букета. А она-то, дура, уже каждый цветочек по сто раз перецеловала.

Эскиля на стадионе не видно, он мог укатить наверх, за часовню, или через дорогу в лес по самой длинной петле, – кто ж его знает, что у него в планах на сегодняшнюю тренировку. Но рано или поздно он вернется к своему рюкзаку. Обычно он катается пару часов, так что у Лиды полно времени. Она еще раз смотрит по сторонам, потом решает проверить, есть ли какие-то новости после вчерашней эстафеты, и, достав телефон, быстро проглядывает норвежские спортивные сайты.

Прямая речь от самого Эскиля – сделал все, что мог в такой ситуации. Осторожные слова тренера сборной – не впечатлил, но, может быть, мы дадим ему еще шанс, время пока есть.

Что значит не впечатлил? Лида еще раз пролистывает материал. Может, она чего-то не поняла? Или вчера видела другую гонку?

Она совсем замерзла, но боится отойти и проворонить Хальворсена. Да и уйти греться некуда, тут только пресс-центр, куда ее без аккредитации не пустят. Правда, наверху есть теплое фойе лыжного музея, вот там она и погреется на обратном пути к метро. Там и кофе есть, но тут Лиде придется подождать – у нее осталось ровно девяносто крон, как раз на вечерний поезд до аэропорта. Ну ничего, в самолете дадут и кофе, и бутерброд. Несколько часов она протерпит.

Вокруг начинается суета – готовятся к женской эстафете. Самих спортсменок еще нет, но на трассе появляются сервисеры, а возле микст-зоны телевизионщики выставляют свет для быстрых интервью после финиша. Лида замечает знакомую женскую фигуру – слишком тонкая талия, слишком крутые бедра, облако черных кудрей. Интересно, она их хоть когда-нибудь собирает в хвост? Нет, вряд ли, – будь у нее самой такие роскошные волосы, Лида бы тоже носила их только распущенными.

Иселин останавливается в нескольких метрах от нее, видимо, отвечая кому-то на сообщение. В одной руке – телефон, в другой – распечатанный старт-лист женской гонки.

– Видела? – Эскиль Хальворсен тормозит возле журналистки так резко, что морозный снег разлетается в стороны. – Новые совсем, – кивает он на лыжи. – Пока не серийные.

– Слушай, инженеры «Россиньоля» от тебя еще не вешаются?

– Ну, бывает.

­– Ты такой же чокнутый на лыжах, как и на машинах, и на том, чтобы выигрывать, – Иселин убирает телефон, ее зеленые рысьи глаза вдруг загораются. – Чокнутый, точно. «Женщины, лошади, власть и война», – усмехается она. – Все, побежала, сейчас Стине с девчонками подтянется, надо успеть всех записать.

Иверсен уносится, не дожидаясь ответа, – впрочем, Эскиль на нее и не смотрит. Он надевает теплую куртку, закидывает рюкзак на плечо, подхватывает лыжи и палки – и вдруг оборачивается к Лиде:

– Эй, ты так целых два часа тут и стоишь? Примерзла, что ли?

Значит, он прекрасно ее видел перед тренировкой.

– Не примерзла. Прости, я… я что-то не так сказала вчера… как-то очень неправильно все получилось… Тьфу, – она выдыхает, – я сейчас опять какой-нибудь ерунды наговорю.

– Валяй, – Хальворсен оборачивается, Лида замечает, что в серых глазах скачут черти. И, похоже, он совершенно не сердится. – Вперед? – он кивает в сторону выхода со стадиона.

Лида молча идет следом. Надо что-то сказать – что она улетает этим вечером, что он самый лучший, обязательно со всем справится и все сможет, что… да много что…

Наверху, у лыжного музея, паркуется большой и неповоротливый автобус, из его дверей тут же появляются шумные туристы с фотоаппаратами. Все сбиваются в кучку возле рослого мужчины – наверное, гида, – и вдруг одна женщина смотрит на Хальворсена и бросается к нему.

– Ой, это же вы? Простите, вы же Эскиль Хальворсен? – по-английски спрашивает она.

– Да, – он поворачивается к подошедшей туристке, улыбается и начинает производить впечатление – становится вдруг образцово-показательным Эскилем Хальворсеном, словно из рекламного ролика лыж или с олимпийского награждения.

Лида смотрит на него, и ей на миг становится обидно – ей он никогда так не искрился – и тут же делается стыдно за то, что так подумала. Она отворачивается, чтобы на него не смотреть, но все равно краем глаза смотрит. И не знает, куда ей деваться, – уйти тихонько? Или дождаться его? Или она его и так уже достала, и лучше уйти?

– У вас же скоро Кубок мира, да? – спрашивает туристка.

– Да, – улыбается Хальворсен.

Лида знает эту улыбку, это его дежурная веселая улыбка хорошего настроения, для автографов и фото с болельщиками.

Эскиль даже приосанивается, кажется.

– Я вас сразу узнала! – повторяет женщина. – Я все-все гонки смотрю по телевизору, ни одной не пропускаю! А Арне Люнд тоже здесь, да? Он такой крутой, я так за него болею, так мечтаю с ним сфотографироваться!

Глава 5

Хальворсен весело объясняет узнавшей его туристке, что Арне Люнд сегодня на тренировке не был – ему не надо отбираться в команду, так что гонки Кубка Норвегии он пропускает. Лида стоит в стороне, дожидаясь его. Все равно пути сейчас расходятся, но ей все-таки хочется нормально проститься и пожелать удачи. Наконец туристка бросается догонять группу, а Эскиль оборачивается к Лиде:

– Ты в отель?

Лида еле сдерживает усмешку. Хальворсен думает, что она ночует в дорогом отеле на Холменколлене, а она лишнюю чашку кофе не может купить.

– Я к метро и вниз. И не слушай никого. Тоже мне, фанатка Люнда. Ты в сто раз лучше Арне Люнда, лучше вообще всех. Ты очень сильный, ты справишься и с отборами этими, и со всем. Только верь в себя. Хотя с этим у тебя все в порядке. Все, счастливо. Береги себя, не болей и знай, что ты самый лучший. И твои поклонники тебя любят, и верят в тебя, и слава…

– Плевать на славу. Отберусь, – кивает он и направляется к гостинице, совершенно уверенный, что Лида за ним пойдет, хотя она только что простилась. В любом другом эта уверенность ее бы взбесила. – Я об этом чемпионате в Тронхейме всю жизнь мечтал. Чтоб не тут, не в Холменколлене, – он кивает на лежащий внизу стадион, – а именно у нас.

– Представляю себе. Помню историю, как в Тронхейме был юниорский чемпионат, а тебя не взяли.

– Как ты это можешь помнить?

– Я что-то не то ляпнула опять?

– Да нет. Просто я вроде никогда нигде это не рассказывал.

- Ты – нет. А тренер твой тогдашний в интервью местной газете рассказал.

– Ммммм, чего он там наговорил?

– Что взяли пацанов, формально на год старше, рожденных в ноябре-декабре, у которых ты всегда выигрывал. А тебя, родившегося в январе, но уже следующего года, отсеяли.

– Ага. Так злился тогда, чуть в биатлон не ушел.

– Уфф. Хорошо, что не ушел. Если б ты еще и стрелял, я бы свихнулась. И так близка.

Они доходят до развилки: направо и вверх – к гостинице, налево и вниз – к метро.

– Все, счастливо, – Лида поворачивает к метро. – Я не могу остаться на завтрашнюю гонку, улетаю сегодня. Ты самый сильный и все сможешь.

– Угу. Чемпионат в марте. Состав утвердят в феврале. У нас, кроме Кубка мира, еще пара местных отборов впереди, – он смотрит на Лиду, прищуривается, в серых глазах пляшут черти. Потом быстро достает из кармана телефон, что-то открывает там. – Думбос, с третьего по шестое января. И Бейтостёлен, десятое-двенадцатое февраля. Вот в Бейтостёлене всех и назовут, – Хальворсен резко разворачивается и быстро идет к отелю.

Лида направляется к метро. Ладно, в Бейтостёлене она уже была, все там знает, все найдет и доберется. А Думбос – это что? Это где вообще?

Времени до позднего вечернего самолета еще полно, но она решает заранее поехать в аэропорт. Там тепло, нет ветра, есть интернет и бесплатные туалеты. Ну и что, что торчать несколько часов. Зато не на улице.

Никаких новостей нет, только Янника спрашивает – не слышала ли Лида что-нибудь про Люнда? Ну мало ли, вдруг хоть краем уха? Лида отвечает, что нет, а потом вдруг следующим сообщением пишет ей про будущие отборы в Думбосе и Бейтостёлене. «И не понимаю, к чему он мне все это рассказал».

Через минуту телефон беззвучно подпрыгивает в кармане. «Я, конечно, знать не знаю, что там в голове и у вас, и у Хальворсена. Но если бы мне Арне так сказал – я бы это сочла прямым приглашением. Почти открытым текстом».

Надо хоть посмотреть, где этот Думбос. Нет, ну что за бред, вот о чем она сейчас думает? Никакого Думбоса. Нужно бросать эту ерунду, зализывать финансовые раны, вести нормальную жизнь.

К чему он все-таки сказал про эти отборы, еще и даты в телефоне проверил?

«Но это не было прямым приглашением!» – пишет она Яннике.

Интересно, а жилье в этом Думбосе такое же дорогое, как везде в Норвегии?

«Лида, вы боитесь поверить, да?»

Она растерянно смотрит на экранчик телефона, не зная, что на это ответить Яннике. А потом вспоминает, как раньше, в юности, решала все сложные вопросы за пять минут. Просто себе командовала: через пять минут ты примешь решение, и точка. А как и какое – это уже другое дело. Может, за эти пять минут случится что-то, что подскажет и поможет.

Лида поднимается с пластикового кресла и идет дальше по аэропорту – пора уже потихоньку подтягиваться к паспортному контролю.

Суровая дама в будке деловито перелистывает ее паспорт.

– Ты часто приезжаешь в Норвегию, – говорит она, разглядывая штампы. –У тебя здесь семья?

– Нет. Я приезжаю, чтобы посмотреть на лыжные гонки.

– В России что, нет лыжных гонок?

– Есть. Но таких лыжников у нас нет.

– Хорошего полета! – пограничница, хлопнув штампом, возвращает Лиде паспорт.

Лида проходит вперед, убирает паспорт в рюкзак, поднимает голову – и упирается взглядом в фотографию Хальворсена.

Плакат на стене. А, точно, он же продвигает элитные швейцарские часы. Где, как не в аэропорту, их рекламировать. Черно-белый снимок с какой-то коньковой гонки. Фотограф поймал прекрасный момент на равнине – словно в полете. Четкие, чистые линии. И слоган часовой марки – «Безупречный ход» – хорошо вписывается.

До истечения пяти минут, которые Лида себе отвела, еще есть время. Но решение уже принято.

Телефон снова вздрагивает в кармане.

«Я нашла жилье в Думбосе, – пишет Янника. – Правда, до стадиона, если верить гугл-картам, минут сорок пешком и в горку. Зато есть кухня, и платить заранее не надо, можно при заселении».

Это какая-то ошибка, конечно. Так не может быть.

Лида еще раз пересматривает состав норвежской команды на ближайший этап Кубка мира. Арне Люнд, Пер Норхейм…

Эскиля в составе нет.

Она не могла пропустить – у него длинная фамилия, самая длинная в сборной, и строка с его именем всегда выделяется. А сейчас ее просто нет.

Черт. Что с ним случилось?

Если болен – она бы почувствовала. Странно, но она всегда это чувствует. И он же собирался в эту Руку, заполярную дырищу, и там как раз самые подходящие для него гонки, и его любимая тридцатка коньком.

Что вообще происходит?

Лида быстро вбивает в новостной поиск имя Эскиля. Почти ничего, только пара слов от тренеров вскользь, – мол, пусть пока отдохнет, надо попробовать молодых ребят, например, Каспера Бакке, младшего брата Стине.

Интересно, от чего ему отдыхать, если сезон всерьез пока и не начинался?

Пресса молчит, словно сговорившись. Что, никого и правда не интересует, почему тренеры сборной так решили? И даже Иверсен молчит? Лида кликает на сайте НРК на ее фамилию и видит несколько совсем свежих материалов – но они не о лыжах, Иселин сейчас с биатлонистами в Остерсунде. Да и составы на этап в Руке только-только объявлены, еще и информации толком нет, – новости продолжают прибывать.

Материал Иселин Иверсен, спокойный и жесткий, появляется через пару часов. Эскиль отказался что-либо комментировать, мол, все решения приняты тренерами. Иселин, дозвонившись до тренеров, получила ответ: на Кубке мира будет пробоваться молодежь, но Хальворсен в это время может себя показать в гонке Кубка Скандинавии в Кируне. В спринте.

Лида снова не верит своим глазам, второй раз за два с небольшим часа. В спринте у Эскиля практически нет шансов. Ну разве что в каждом забеге трое впереди будут падать. А лучше четверо.

Если это понимает она – это не могут не понимать тренеры сборной.

Иселин задает тренерам этот же вопрос, получает невнятный ответ – гонщик должен быть универсален.

Лида дочитывает статью, кусая губы. Материал совсем свежий, но внизу уже есть комментарии. И первый же: «Интересно, сколько платит Хальворсен, чтобы на канале НРК вообще о нем вспоминали?»

И еще несколько похожих.

Кируна. И ему никуда не деться, придется бежать этот спринт, – не в том он сейчас положении, чтобы отказываться.

Север Швеции. Наверное, можно добраться поездом от Стокгольма? Или только лететь?

– Стоп, Лебедева, - говорит она сама себе. – Ты вообще о чем?

Объявляют посадку.

Она никогда не была ни на Кубке мира, ни на Кубке Скандинавии – там, наверное, много народу, никак не увидеться? Хотя… Кируна – край географии, мало кто туда поедет специально. И на каждом лыжном стадионе есть точки, где сходятся все пути и где рано или поздно пройдет любой спортсмен. Надо будет только сориентироваться и быстро ко всему присмотреться.

Если сейчас выскрести начатую кредитку до конца – хватит и на Кируну, и на Думбос с Бейтостёленом. Правда, потом придется каждый месяц вносить кучу денег и как-то вписываться в оставшееся.

Лида устраивается в кресле, защелкивает ремень и, пока салон самолета заполняется, достает наушники и включает случайный порядок в плеере на телефоне. Вот так-то. Пусть попадется любая песня из всего, что записано в бездонной памяти телефона. Что угодно, только чтоб развеяться.

Он смеялся над славою бренной,

Но хотел быть только первым –

Такого попробуй угробь!

Еще и плеер словно издевается, подбрасывая Высоцкого. Хорошо. Кируна, Думбос, Бейтостёлен. Пусть она не нужна, пусть потом придется выбираться из финансовых ям – но лучше сделать. Эскиль в любой момент может уйти, и тогда Лида вообще его не увидит. Может отобраться на этот проклятый чемпионат, провалить его и уйти. Может отобраться, прекрасно выступить и уйти. А может не отобраться и уйти. Давно бы ушел к чертовой матери, что ему вообще надо? Нет уже в лыжных гонках ничего такого, что он не выигрывал бы по сто раз.

Но зачем-то ему очень нужно пройти

Четыре четверти пути.

На последнем куплете она выключает плеер. Нет. Никаких зверей с лапами на носилки.

Ветер пробирается через куртку и капюшон, лезет под свитер, под шапку. Вот спине хорошо: на ней рюкзак, который отлично защищает. В рюкзаке уместились все вещи, взятые на день, – Лиде удалось подобрать самолеты из Москвы в Кируну через Стокгольм так, что она обошлась без ночевки и без оплаты жилья. И стадион оказался удобным и совсем небольшим. Зря переживала. И зрителей почти нет – видимо, у всех нашлись дела поинтереснее, чем в минус девятнадцать и в надвигающуюся метель торчать на лыжном стадионе.

Интересно, на чем он приедет? На микроавтобусе команды? На прокатной машине? В другую погоду она стояла бы у самой правильной точки, у парковки, – но сейчас слишком холодно, чтобы стоять на месте. Рядом есть огромный теплый шатер с какой-то местной ярмаркой внутри, можно погреться, но идти в теплый шатер она пока боится, чтобы не пропустить Эскиля.

Она и куртку свою розовую надела – пусть куртка и слишком тоненькая для такой погоды, но зато примелькавшаяся. Должна броситься в глаза. Захочет – окликнет. Нет – сама она приставать перед гонкой не будет. А после… а после будет видно. Может, он вообще вылетит в первом же заезде. Нет, Лида верит в него, конечно, верит. Но классический спринт никогда не был гонкой Эскиля Хальворсена.

Лида пристраивается у самого въезда на парковку. Ну и пусть сразу заметно, что ждет кого-то из спортсменов. Эскиль прекрасно знает, что ждет именно его, а что подумают остальные – ей совершенно безразлично.

Он приезжает на каком-то «Вольво» – похоже, правда прокатном. Один, без постоянного соперника-приятеля Арне Люнда, который вместе с остальной первой сборной бежал сегодня гонки в Руке. Без молоденького Пера Норхейма, которого они с Люндом оба все время и подначивают, и опекают. Паркуется, достает из машины чехол с лыжами и огромный рюкзак – в таком жить можно. Закутан по уши, баф надвинут на нос, только серые глаза видны.

– Эй, привет. Давно ждешь? Замерзла? Погодка та еще, и метель надвигается.

– Привет. Ничего, нормально.

Он даже и не удивляется. Удивлялся он в Бейтостёлене и в Лиллехаммере, – тогда ему было странно, что какая-то сумасшедшая поклонница притащилась не на Кубок мира, где все мировые звезды разом, а в глухую норвежскую дыру. А теперь даже в лице не изменился, как будто так и надо. Впрочем, ему сейчас точно не до сумасшедших поклонниц.

– Удачи, – улыбается Лида. – Ты самый крутой, и у тебя обязательно все получится. Удачи. Особенно в финале.

– До финала еще дойти надо, – усмехается он. – Но кого-нибудь я точно сегодня обгоню, обещаю.

– Ага, давай. Если станешь последним в первом же забеге – уйду за Люнда болеть, вот. Он меня и в лицо уже знает.

– Только попробуй! – Хальворсен закидывает на плечо рюкзак, делает шаг в сторону. Лида тоже чуть отступает, чтобы не слишком мозолить ему глаза.

На парковку вкатывается небольшой автомобиль. Небольшой, но броский – красный, спортивный. Водитель выходит, резко хлопнув дверцей.

Женщина. Порывистые движения, точеная фигура, волнистая смоляная грива до пояса.

Лида отходит совсем в сторону – ей неловко, но пройти наконец к теплой палатке, не маяча сейчас ни у кого перед глазами, она не может. Приходится ждать.

– Черт. Ты должна сейчас быть в Руке.

– Я тоже рада тебя видеть. Хоть бы побрился.

– Так теплее. Что ты тут делаешь?

– Приехала пожелать тебе удачи.

– Из Финляндии?

– А что такого? Шесть часов за рулем – и тут. Думала дождаться финиша, но будет метель, – сейчас поеду сразу обратно, а то застряну, а мне с утра надо быть в Руке, хоть тресни. Хотя бы часа за три до старта эстафет. Все, давай.

– Ты как на войну меня провожаешь. Тьфу. Обычная гонка.

– Ага. Вот и удачи тебе. В обычной гонке, – женщина резко оборачивается к машине, открывает дверцу.

– Стой, Иселин.

– Ну?

– Напиши, когда доедешь. Не нравится мне эта метель.

– Я выросла на зимней дороге, – фыркает она, щуря рысьи глаза.

Красный автомобиль выруливает с парковки и скрывается за поворотом, Хальворсен исчезает на стадионе, Лида тоже пробирается на стадион – очень хочется погреться в палатке, но лучше она полюбуется разминкой.

С первых же метров гонки, с первых секунд после выстрела пистолета она видит этот настрой – выиграть во что бы то ни стало. Эскиль с запасом побеждает в первом забеге, хотя вполне мог бы чуть сэкономить силы – все равно прошел бы дальше. Но, похоже, он совершенно не собирается сейчас беречься и экономить. Во втором посложнее, но дальше он все равно проходит. Лида прыгает за загородкой в самом конце длинного спуска с поворотом. Если до начала гонки она хотела, чтобы он хотя бы не вылетел в самом начале, то теперь думает как минимум о третьем месте. Как минимум.

Стартовый городок от ее места далеко, и первые мгновения финала она видит не живьем, а на экране – на большом световом табло над трибунами. Хальворсен стоит в стартовом створе, чуть прикрыв глаза, словно мысленно еще раз проходит трассу. Когда стадионный комментатор его представляет, Эскиль весело улыбается прямо в камеру.

Какая все-таки у него улыбка!

Под выстрел пистолета шестеро лыжников срываются с места. По движениям Хальворсена Лида видит, что сил у него достаточно. Он не рвется в лидеры с самого начала, но легко выходит вперед там, где ему нужно, – перед коварным спуском. Если какой-то завал и случится, то у него за спиной. До неприличия уверенно проходит спуск с поворотом в конце, вылетает на горку – и дальше Лида снова может видеть его только на экране. Два лыжника в шведских комбинезонах идут с ним почти вровень, отставая едва ли на полсекунды, – но, как только начинается по-настоящему крутой подъем, Эскиль уходит вперед.

Лида вдруг вспоминает самую первую гонку, когда увидела его. Еще по телевизору. Тоже на подъеме, точно такого же, как сейчас, – злющего и уверенного в себе. Только тогда во все стороны торчали всклокоченные светло-русые вихры, а сейчас он замотан в баф, да еще и шапка сверху – все-таки мороз в северной Швеции ударный.

Два шведа на длинном крутом подъеме отстают так, что на финише Эскилю даже не приходится растягиваться в шпагате. К пьедесталу и награждению здесь пробраться нельзя, там только аккредитованные журналисты и фотографы, – и Лида наконец-то идет к теплой палатке. Как минимум минут двадцать у нее есть: пока допинг-контроль, пока пресс-конференция...

Народу в палатке почти нет, а кто есть, пришли скорее не на спортсменов посмотреть, а по ярмарке побродить – ярмарка тут же, в этом огромном шатре. В одном конце шатра – прилавок с бургерами и шоколадками. В другом – столики со всякими местными изделиями. Оленьи шкуры, оленьи унты, ножны из оленьего меха, варежки из оленьего меха, яркие саамские шапки на оленьем меху, броские и грубоватые серебряные украшения. Посередине – столик, за которым девушка в сине-красном саамском костюме продает пирожки, бутерброды и кофе из кофемашины.

Нет уж, пусть сами пьют свой кофе за тридцать пять крон.

– А, ты тут, – Хальворсен подходит к столику с кофе.

– Как-то ты быстро после финиша.

– Там шведские журналисты, их интересуют шведы. Вся нормальная пресса в Руке на Кубке мира, – он что-то говорит девушке, продающей кофе, та радостно улыбается в ответ. – Ты какой кофе пьешь?

– Черный, без всего.

Он снова что-то говорит девушке за кофемашиной, потом забирает два стаканчика – один с латте, второй – с черным кофе. Молча протягивает один стакан Лиде.

Она отхлебывает кофе и начинает понемногу согреваться.

Вот зачем он ей взял этот стакан? Она его так достала, да? Почему она не сказала, что ничего не надо? Должна она ему отдать тридцать пять крон за кофе, у них же так принято... или это его обидит? Или, наоборот, само собой разумеется, что должна? Может, спортсменам тут кофе дают бесплатно? Но нет, Лида видела, как он прокатывал карту.

Почему она не сказала, что ничего не надо?

Вообще-то, если б не этот стакан, она бы сдохла от холода прямо здесь. Нет, все-таки надо отдать тридцать пять крон. Нет, бред, он обидится. Или надо? Лучше всего было бы сразу сказать, что ничего не надо, но она растерялась и не сообразила.

– На каком языке ты с ней говорил? – кивает Лида в сторону девушки с кофемашиной.

– На саамском.

– Ты говоришь по-саамски?!

– Я три года жил в Каутокейно, – он вдруг смеется. – Удивительно, что мой прекрасный личный биограф об этом не знает.

Глава 6

– Ну что вы, – утешает ее Янника. – Ну что вы, Лида, не плачьте, ну…

Будь они едва знакомы, как в первые дни их первой совместной поездки, – Лида, конечно, держала бы себя в руках и ни за что не позволила бы себе так расклеиться при чужом человеке. Но они уже не раз делили жилье, дорогу и незамысловатую еду, и даже с языком как-то приспособились, – Янника вспоминает какие-то русские слова, которые учила в детстве, а Лида напрягает свой чахлый английский.

– Янника, простите… Я… я сейчас соберусь…

– Что-то не похоже.

– Ну вот зачем он так? – Лида размазывает остатки туши по щекам. – Ну если чувствовал, что не совсем здоров, зачем на тридцатку вышел? Я понимаю еще, на короткую гонку бы, а тут… Тьфу, дурень, горе мое луковое… так бы, может, забил бы на эту тридцатку и оклемался, а теперь и остальные гонки точно пропустит, и вообще никуда не возьмут больше…

– Почему не возьмут? Он же спринт в Кируне выиграл.

– Ага, – кивает Лида, снова всхлипывая. – И тренер их тут же в нескольких интервью сказал, что там просто не было соперников его класса, и что такая победа ни о чем не говорит. А интервью Эскиля в «Афтенпостен» меня вообще добило.

– Неумный тип их тренер. Ну не хочет брать его на чемпионат – все понятно, но зачем так неизящно?

– И Томми на своем проклятом сайте уже такую статью запустил – пишет, что все, время Хальворсена ушло.

– Да я думаю, ваш герой эту чушь даже не читает.

– А что ему сейчас делать? Лежит и читает.

– Лида, ну перестаньте! То, что еле доехал тридцатку и думает пропустить остальные гонки – совершенно не значит, что прямо лежит. Тусит где-нибудь в холле, запудривает мозги очередной юниорке. Или вообще собрался и уехал, что ему теперь тут делать?

– Еле доехал, да… Дурень, зеленый весь, вот зачем надо было? Лучше б сразу сошел.

– Хм. Равнодушна я к вашему Хальворсену, но не представляю его сошедшим. Вот вообще. Ну все, все, хватит реветь. Так, – Янника поднимается, – Лида, вам точно надо коньяка или егермейстера. И не здесь, а в какой-нибудь другой обстановке, где вы отвлечетесь и переключитесь. Умывайтесь, пойдем наверх, в отельный бар. Хоть развеетесь.

– Ага, с красной отекшей мордой мне сейчас только в бар.

– Умывайтесь, сказала же. Пока по морозу дойдем – уже не так страшно будет. И выпить вам точно надо. Как врач говорю.

– Вы же ветеринар, – сквозь слезы усмехается Лида.

– Ветеринарный врач.

На улице слезы действительно отступают. Не потому, что она успокоилась, а потому, что Янника бодрым шагом топает в крутую горку, и у Лиды просто не хватает дыхания, чтобы и не отставать, и плакать. Приходится выбирать что-то одно.

– Вы были в Рыбинске когда-нибудь? – на ходу спрашивает Янника.

– Нет. Ну то есть на экскурсии с теплохода – да. А на лыжных гонках – нет.

– Странно, почему? Недорого же должно быть. И кубок мира там постоянно, и Хальворсен вроде обычно приезжает. Я почему спрашиваю – сама хочу в марте приехать, Арне вроде собирался.

– А я вообще никогда на Кубке мира не была.

– Да ладно?

– Да. А теперь, может, и не придется… если его никуда больше не возьмут…

– Так, опять началось! – Янника, идущая впереди по узкой тропе, оборачивается. Она намного выше Лиды, да еще и стоит чуть выше на заснеженной тропинке, и получается, что смотрит сверху вниз. – И почему вы на Кубок мира не приезжаете?

– Ну… дорого…

– Можно подумать, сюда дешево, – усмехается Янника. – Но мы, две состоятельные дамочки, приезжаем, находим себе сараюшки подешевле, тащим с собой еду, – но справляемся же как-то. Нет, дело точно не в деньгах.

– А вы на Кубке мира были?

– Нет. Вот как раз думаю.

­– Мне кажется, там все по-другому… болельщиков тьма, никуда не подойти спокойно… ну, я не была, но читала рассказы тех, кто ездил. И по телевизору видно, сколько народу. И спортсменов все рвут на части – пресса, фанаты… да и лыжники там, мне кажется, напряженные все…

– Наверное.

– Но, конечно, главное – что там, наверное, и не увидеться нормально, – признается вдруг Лида. – А просто посмотреть на него – это я и в телевизоре могу. А еще… там у него тьма болельщиков, я буду стотысячной. А здесь, в этой дырище, – единственная. Глупо, да?

Наверху уже видны огоньки небольшого отеля – единственного в такой глуши. Лида с сомнением поглядывает на красивые гирлянды у входа, видно, не убранные с Рождества:

– Ох, у них, наверное, дорого все в баре.

– Ну, потянем как-нибудь, – Янника тоже вздыхает. – Много ли нам надо?

– Если что, кофе возьмем.

– Ага. Мы сорок минут в горку тащимся именно для того, чтобы выпить кофе! Который есть у нас в сараюшке даром! Уффф, наконец-то. Они же тут должны в отеле говорить по-английски? – вслух думает Янника.

– Конечно. Но, если что, я переведу.

Народу в баре много, лица почти все знакомые: тренеры, смазчики, массажисты, кто-то из спортсменов. За одним из столиков устроились двое самых молодых в первой сборной, Пер Норхейм и Каспер Бакке. В углу Томми, раскрыв на коленях ноутбук, о чем-то разговаривает с тренером команды. Увидев Лиду, Томми отодвигает ноутбук, поднимается и идет к столику девушек.

– Знаете что, – быстро говорит Янника, пока немец пробирается через тесно заставленный зал, – нам на следующую поездку надо одинаковые футболки заказать, а? С надписью «Томми, я не хожу на твой сайт!»

Лида фыркает.

– Прекрасного вечера, леди, – Томми, зная, что Янника не говорит по-норвежски, обращается к девушкам на английском. – Янника, вас отдельно поздравляю, Люнд провел сегодня шикарную гонку. Лидия, не пробовали присмотреться к Касперу Бакке? За него будет интересно болеть, перспективный парень.

– У меня есть за кого болеть, – выдавливает Лида, и, чувствуя, что она снова забыла все английские слова, переходит на норвежский: – Тебя их тренер ждет. Валяй, пиши, чтобы было много кликов.

– Напишу, да, – Томми оживляется, смотрит на Яннику, продолжает по-английски: – Разузнал многое. За один только вечер! Быков, ваш русский, и Норхейм поспорили на ящик водки, кто из них будет выше на полтиннике в конце сезона. Стине почти помолвлена, оказывается! Ну, про нее совсем неинтересно писать, она приличная.

– Томми, тебя ждут, – снова по-норвежски говорит Лида.

– Да, да, делаю статью, тренер много интересного рассказывает! Кстати, он говорит, Хальворсен таки собрался завтра стартовать. Ну хоть поржем.

Томми разворачивается и уходит к своему столику.

– Лида, тихо! – шепчет Янника. – У вас такое лицо, как будто вы сейчас его задушите.

– Я могу, да.

– Не сомневаюсь. Не обращайте внимания. Он же беззлобный, он от всей души.

– Ага, – выдыхает Лида и по-русски, сама себе, говорит: – Лучезарный идиот.

– Коньяка, два по пятьдесят, – обращается Янника к подошедшему наконец официанту.

В январе темнеет рано, и под конец гонки на стадионе уже почти сумерки. Лампы телевизионщиков бьют Хальворсену прямо в лицо, но он привычный и даже не щурится. Он стоит перед камерой, в одной руке – уже надкушенный банан, в другой – поясная фляжка, – и отвечает кому-то из журналистов. Дышит еще тяжело, но уже не хватает воздух ртом, как сразу после финиша.

– У тебя не получилась сегодня гонка, что произошло?

– Не знаю, – он пожимает плечами, быстро проглатывая кусок банана. – Лыжи работали хорошо, и мне казалось, я должен быть в лучшей форме. Потом будем анализировать и разбираться с тренерами, что не так.

– Что с тобой вчера случилось?

­– Тебе с физиологическими подробностями? Что-то не то съел. В гонке было очень плохо, живот сильно болел, потом к финишу отпустило. Сейчас все хорошо.

– А почему сегодня так много времени проиграл? – интересуется корреспондент.

– Не знаю. На трассе не было как-то особенно тяжело. Мне казалось, что все нормально.

– Что именно не задалось?

Хальворсен чуть прищуривается, в серых глазах мелькают отблески ламп, он отхлебывает из фляжки и лишь после этого откликается:

– Как я только что уже два раза сказал – у меня пока нет ответа. Чуть позже вместе с тренерами будем разбираться, что и почему.

Он подхватывает лыжи и одновременно откусывает банан. Все, разговор окончен.

Лида замирает за оградой у выхода из микст-зоны. Спрятаться в сторону, не показываться на глаза? Или показаться? Когда он такой – можно легко нарваться и на ледяную стену, и на «ой, как здорово, что ты тут!». Не угадать.

Стоящая рядом Янника смотрит на табло – Люнд еще не финишировал, но, похоже, будет как минимум вторым. Если на оставшемся километре с ним ничего не случится.

Хальворсен выходит из-за загородки, на ходу дожевывая банан. Несколько местечковых репортеров с диктофонами наготове провожают его взглядом, но не кидаются вслед – обладатель места в двадцатке никому не интересен, когда на финише вот-вот будет один из призеров.

Телевизионщики, и те брали интервью, скорее, по старой памяти, ну и чтобы занять чем-то паузу между отсечками. Несколько болельщиков подбегают за автографами и фото, Эскиль терпеливо расписывается на протянутых блокнотах, флагах и даже кому-то – на рукаве лыжной куртки. Лучезарно улыбается для фотографий. Краем глаза замечает стоящую у загородки Лиду, быстро, вскользь, ей кивает, – Лида знает этот его взгляд, «не трогай меня сейчас». Хорошо, нет так нет. Может, он еще вернется чуть позже, закататься после гонки. Может, и нет. Все равно ей нет смысла пока уходить со стадиона – Янника будет ждать Люнда до упора, а тому еще награждаться, и вот уж на него-то репортеры накинутся по полной.

С финишем последнего участника болельщики уходят со стадиона, а немногие оставшиеся перемещаются к пьедесталу. Лида чуть отходит в сторону, к трассе, – если Эскиль придет закатываться, то наверняка поедет к горке.

И едва она успевает подумать о горке – как тут же видит Хальворсена, взлетающего в этот подъем. Он уже переоделся в разминочную форму и совсем не кажется уставшим. Злым – да, а вот уставшим – нет, ничуть. Хотя понятно, что только что выложился, как мог. На вершине горки он поворачивает, стремительно скатывается вниз, исчезает в лесу, через несколько минут снова выныривает из леса, взлетает в горку, поворачивает, мчится вниз и опять скрывается среди елок. На четвертый или пятый раз, летя вниз с горки, он вдруг резко останавливается возле Лиды – так резко, что снег летит во все стороны белыми брызгами.

– Ну привет.

– Привет, – Лида чувствует, что улыбается от уха до уха. – Остыл?

– Почти. Но все, хватит, ухожу уже, – он кивает в сторону выхода со стадиона и скатывается с горки вниз, уже спокойно, не летя как сумасшедший.

Внизу, у начала подъема, Хальворсен останавливается возле своего рюкзака, брошенного на снег. Снимает лыжи, забрасывает на плечо рюкзак, привычным ловким движением подхватывает лыжи и палки.

– Арне награждается еще? – спрашивает он.

– Интервью вроде дает. А кто хоть выиграл?

– А тебе какая разница? – Эскиль прищуривается. – А?

– Никакой. И, кстати, у меня для тебя подарок, – Лида достает из своего рюкзака сверток. – Держи.

– Ух ты, а что там?

– Эскиль, ты тут еще? – подошедший Арне Люнд весело размахивает каким-то ярким цветным пакетом – похоже, подарком от организаторов. За его спиной, в паре шагов, идет Янника с наградными цветами в руках.

– Куда я денусь, если мы на твоей машине?

– Угу, – Люнд скидывает с плеча рюкзак и пытается утрамбовать туда пакет.

– Счастливо, – улыбается Лида. Она еще постояла бы рядом, но не хочет мешать.

– Уходишь? – Хальворсен оборачивается к ней и вдруг хмурится. – Эй, ты что?

– Ничего, – она опускает голову. – Все, счастливо.

– Стоять. Ну, говори?

– Да ничего, - Лида изо всех сил старается смотреть куда-то в сторону. – За тебя вчера испугалась.

– Врешь. Ну то есть испугалась, конечно, но сейчас ты видишь, что все нормально, похороны не скоро. Ну? В чем дело, Лидия?

Она замирает на полувздохе. Забыв глотнуть воздуха, вообще забыв, что надо дышать.

Первый раз. Первый раз за все время этих проклятых ее разъездов, ночевок на вокзалах, съемных коек в хостелах, – первый раз он назвал ее по имени.

– Да ну, – Лида улыбается, стараясь не расхлюпаться прямо сейчас. – Ничего такого, ерунда. Счастливо. Тебя Люнд ждет уже. Держись, ты самый лучший.

– Стоять, кому сказал. Ну?

Она понимает, что от ответа не увернуться.

– Я… я вчера твое интервью прочитала. В «Афтенпостен».

– И?

– Где ты говоришь, что болельщики перестали в тебя верить. Знаешь, у меня такое ощущение, что мне съездили по морде.

– А он что? – спрашивает Янника через плечо, пробираясь вниз по тропинке.

– Не знаю. Я развернулась и ушла.

– Да, я ж вас только у выхода догнала. Не переживайте, до Бейтостёлена еще месяц. А там все сгладится.

– Не поеду я ни в какой Бейтостёлен. Вот еще. Что мне там делать, раз я в него перестала верить?

– Ага, ага, не поедете, – Янника усмехается. – Последний шанс отобраться, плюс важная пресс-конференция команды. Не поедете, конечно.

– У меня билет на самолет невозвратный. И номер в гостинице там оплачен – в кои-то веки номер. Оказалось дешевле, чем нашу сарайку в одиночку заказывать. И пусть все пропадает к чертям.

– Номер в отеле! Лида, точно надо ехать! Когда вы еще поживете в отеле?

Глава 7

Номер в отеле оказывается уютным, даже очень. И сам отель чудесный: в настоящем деревенском норвежском стиле, с камином в холле внизу, с охотничьими трофеями и старинными лыжами, развешанными на стенах.

Лида приезжает днем, чтобы застать вечернюю пресс-конференцию, которая как раз посвящена отбору на чемпионат. На саму пресс-конференцию ей, конечно, не попасть, – но хотя бы просто быть рядом, в этом же отеле. А все действие она посмотрит на экране – на сайте НРК обещана прямая трансляция. Вот сядет в холле, как раз напротив пресс-зала, и будет смотреть на телефоне.

Жизнь в небольшом отеле кипит: приехала вся команда, куча прессы, все ждут вечера. Внизу, в холле, не приткнуться – все диваны заняты журналистами разных мастей. Ну ничего, на пресс-конференции эти журналисты будут в зале, а холл-то как раз опустеет, и Лида легко найдет, куда приютиться.

Быстро переодевшись, она выходит на улицу – пройтись по уже знакомы местам и успокоиться. Хотя успокоиться не получается. Она дура, конечно. Не надо было так. А Эскиль молодец, совсем молодец, – собрался, провел несколько отличных гонок. Правда, каждый раз в прессе появлялись потом реплики тренера сборной, что его это выступление не впечатлило и что в Тронхейме лучше рассчитывать на молодежь. Удивительно даже, как Хальворсен такое выдерживает, не срываясь. Хотя в том самом интервью для «Афтенпостен» как раз сорвался. И видно, что в последнее время очень взвинчен, словно на пределе.

Постоять у стадиона, посмотреть на звездное небо – и пора уже возвращаться. Пока она дойдет до отеля мимо бревенчатых домиков кемпинга, пока поднимется в номер и снимет куртку и сапоги… Вон и Иверсен, катавшаяся внизу на стадионе – Лида с прошлого раза запомнила этот ход, слишком хороший для простого любителя, слишком слабый для спортсмена – уже закончила, собрала лыжи и палки и двинулась к гостинице, срезая путь прямо по сугробам. Наверное, там тоже какая-то протоптанная дорожка, уж Иверсен-то тут точно все знает. Лида поднимается по знакомой тропинке к кемпингу и вдруг замирает, слыша голоса – похоже, за соседним домиком.

– Привет, парни. Так, а почему вы тут? Пресс-конференция через полчаса.

– А ты сама полюбуйся, подойди поближе.

Вестланнский диалект Арне Люнда невозможно не узнать.

– Иселин, не слушай его, я в норме.

Тон у Хальворсена неожиданно веселый и даже развязный. Странно, во всех последних интервью по телевизору выглядел напряженным и собранным, а тут…

– Черт, – Лида слышит, как у Иселин срывается голос. – Черт, Эскиль, ты что, даже не закусывал?

Лида не знает, куда деваться, и стоит с другой стороны домика. Дурацкая ситуация, она же не подслушивает и ни за кем не следит, она просто идет своей дорогой. Точнее, шла. А теперь лишний раз и не шевельнуться – морозно, и снег заскрипит от любого ее движения.

– Ну, сама все видишь, – говорит Люнд. – Вот и проветриваю тут его. Там сейчас небось не пройти?

– Там точно не пройти. Все сидят в холле и ждут. Одних наших там четыре человека. Плюс «Дагбладет», «Афтенпостен», плюс из вашей федерации, плюс местная пресса и чуть ли не «Евроспорт». Черт. Если он там в таком виде появится...

– Иселин, да говорю же, в норме я.

– Заткнись, звезда лыжных гонок. Так. В отель же есть второй вход?

– Заставлен мебелью, как раз твои ребята сегодня ругались, кабель какой-то не могли протянуть.

– Черт. Арне, сверяем часы. Да отпусти ты его, он вроде вполне держится на ногах. Сколько времени?

– Восемнадцать пятьдесят.

– И у меня. Ровно в девятнадцать вы входите в двери отеля и, не обращая никакого внимания на происходящее, идете в свой номер. Вы же вместе живете?

– Да.

– Что бы ни творилось в холле – не останавливаешься и не обращаешь внимания, понял? Держать его не надо, только лишнее внимание привлекать будете. Пусть сам идет. Капюшоны оба наденьте. Если лифт стоит на первом этаже – то сразу в лифт. Если лифта надо ждать – не ждите, поднимайтесь пешком. Арне, оставляешь его и спускаешься на пресс-конференцию. Эскиль, ложишься спать и завтра появляешься на завтраке, свежий, как майская роза. Черт, все будут спрашивать, почему тебя нет. Ладно, буду уводить разговор в сторону. Все. За мной сейчас не идите. В холл входите ровно в девятнадцать.

Лида слышит быстрые шаги по снегу – сначала, похоже, убегает Иселин, потом уходят мужчины. Она идет к гостинице, боясь уже с кем-то столкнуться, – но нет, на улице больше никого не осталось. Быстро закинув в номер куртку, Лида спускается вниз. Чем она может помочь? Ничем. Главное, ничем не помешать.

Холл и правда переполнен. Лида со страхом смотрит на минутную стрелку больших часов, висящих над камином. Без трех минут семь. Без двух.

Без минуты семь двери разъезжаются, и в холле появляется Иверсен. Ее черные волосы растрепаны, разминочная лыжная куртка порвана, лицо в слезах и в крови, ладони тоже в крови. И одна штанина в крови и порвана.

В руках журналистка держит лыжи и палки, носок одной из лыж сломан.

– Господи, Иселин! – первым к ней бросается тренер сборной. – Что случилось?

– Грохнулась на спуске, курица такая, – кривится она. – Испугалась очень… Когда летела – думала, шею себе сверну…

У нее и правда дрожат от испуга губы, в глазах стоят слезы. Кто-то уже освобождает место на диванчике, девушку усаживают и успокаивают.

– Крови откуда столько? Иселин, не молчи! Голова не кружится, не тошнит?

– Нет, нет, все нормально, – всхлипывает она. – Скорость большая была. Бедром на свою же палку наткнулась, на штырь. Не понимаю, как меня так закрутило.

За спинами столпившихся возле девушки журналистов через холл к лифту проходят две фигуры в капюшонах. Мягко закрываются двери, лифт уезжает наверх.

– Да все в порядке, спасибо, – Иверсен осторожно поднимается. – Просто испугалась очень. Руки перемазала, наверное, когда смотрела, что с ногой.

– Я к тебе врача нашего отправлю, хоть обработает нормально.

– Спасибо. Потом, после пресс-конференции. Сейчас некогда. Черт, лыжи жалко.

Лида не знает, как от него отвязаться. Можно вообще не отвечать – но он и не ждет ответа, он непрерывно говорит сам. Можно встать из-за столика и пересесть – но он пойдет следом, проверено. Можно послать куда подальше открытым текстом – но как послать человека, который в ответ на «Томми, катись к черту!» с милой улыбкой говорит – мол, ну что ты такая нервная, а я вот что разузнал…

– Смотри, сколько новых посетителей! – Томми ставит ноутбук на столик, за которым Лида допивает кофе после завтрака. – Написал про вчерашнюю пресс-конференцию. Куча откликов.

– И что ты написал? – не удерживается Лида.

– Как есть, так и написал. Что состав на чемпионат в Тронхейме практически назван, осталось одно место, но на него почти точно возьмут Каспера Бакке. И не представляю, что должен сделать Хальворсен, чтобы взяли его, а не брата Стине.

– Он весь сезон выступает лучше Каспера Бакке! В каждой гонке выше!

– Ну да, Хальворсен на тридцатых местах, Бакке на сороковых. Но возьмут Бакке, и Хальворсен это прекрасно понимает. И нервничает: вчера вон на пресс-конференцию не явился, сегодня за завтраком над пустой тарелкой сидел.

– Отвяжись уже от него, а?

– Не могу, – ничуть не смущаясь, отвечает Томми. – У него за двадцать пять лет карьеры знаешь сколько ненавистников накопилось? Вооот! Куча народу, кто его не любит. И вот я пишу – и они заходят, читают мои статьи, у себя в соцсетях ссылки дают! Знаешь, как посетителей прибавилось! Ему уже все равно, его считай что нет. А мне важно.

– Томми. Вот честно, а? Ты идиот?

– Нет, ну что ты! Я просто очень любопытный. И все всегда разузнать хочу. Иногда странные вещи узнаю, что-то начинаю искать, сопоставлять… Много до чего можно докопаться!

– Тьфу. Тебе б в желтой прессе работать. Скандалы, интриги, расследования.

– Да! – Томми оживляется. – Я об этом мечтаю!

– Отлично. Только давай ты будешь мечтать об этом где-то подальше от моего столика? Тут полно свободных мест, зал пустой, все уже позавтракали.

Лида утыкается в телефон, показывая, что ответа не нужно и разговор закончен. Стадион в десяти минутах ходьбы, и до начала разминки у нее еще куча времени. Эскиль обычно приходит в первых рядах, долго и придирчиво выбирает лыжи, пробуя кучу разных пар, – можно будет насмотреться на него еще до начала гонки. Лида с ним пока так и не встретилась: она прилетела только вчера днем и надеялась увидеться до или после пресс-конференции. А получилось… так, как получилось. Хватит ли у него после всего этого сил на сегодняшнюю гонку? Нет, десятку-то он, конечно, как-нибудь да проедет – но ему не нужно как-нибудь, ему нужно быть в призах. А лучше – выиграть.

И, может, лучше на него пока не натыкаться. Ей очень хочется его увидеть, но как-то нехорошо они в прошлый раз расстались. Нет, ерунда, он наверняка тут же все выкинул из головы – кто она вообще такая, чтобы Хальворсен помнил ее слова?

Еще одну булочку – и пора уже идти и собираться. А лучше всего стянуть булочку со шведского стола с собой, пусть это и плохо, но на стадионе плюшка очень пригодится. Обернув булочку салфеткой, Лида прячет ее в карман и выходит из ресторана в холл, где уже начинается предгоночная суета. На одном из диванчиков, обложившись распечатанными старт-листами, с ярко-красным ноутбуком на коленях сидит Иверсен и что-то торопливо пишет. Красный ноутбук, красные ногти, красная ленточка с аккредитацией…

Из лифта выходят Пер Норхейм с Хальворсеном и врачом команды и, хохоча над чем-то, направляются к дверям.

– О, Иселин, – останавливается перед журналисткой врач. – Ты как? Нормально?

– Да-да, все отлично, – отвечает она, почти не поднимая глаз от ноутбука. – Спасибо за помощь.

– Как ты так умудрилась-то наткнуться? Уж сколько я за двадцать лет этих ран от палок перевидел, особенно от роллерных, но чтобы под таким углом…

– Вы о чем? – Хальворсен переводит взгляд с врача на журналистку.

– А, ты ж уехал вчера внезапно. Она, бедолага, умудрилась себе бедро распороть – на спуске неудачно упала. Как раз перед пресс-конференцией.

– Так, – Эскиль, не опускаясь на диван, садится на широкий подлокотник рядом с Иселин. – Идите, я догоню сейчас. У нас тут будет теоретическое занятие по прохождению спусков.

Гонка удается. Лида даже не сразу верит: лыжники приезжают на финиш один за другим, но фамилия Хальворсена так и горит на табло над стадионом первой строчкой. Не зря он все-таки говорил в интервью пару дней назад, что в очень неплохой форме.

Сняв варежку, Лида открывает на телефоне онлайн-отсечки. На трассе еще остались те, кто стартовал позже Хальворсена, но вряд ли кто-то из них сможет догнать: на двух последних отсечках никто даже и близко не подобрался. Второй, Пер Норхейм, в двадцати с лишним секундах. И те, кто еще не финишировал, на всех отрезках уступают.

Она убирает телефон. Рука за минуту на пятнадцатиградусном морозе заледенела, Лида скорее снова надевает варежку. У Хальворсена сейчас должно быть хорошее настроение, – может, если она подойдет поздравить после гонки, все как-то и сгладится?

Выход из микст-зоны только один, зрителей на этих гонках практически нет, затеряться тут негде. Лида устраивается возле выхода – так она и награждение увидит, хоть и сбоку, и потом сможет подойти. Эскиль ее не замечает, зато она может любоваться, сколько угодно.

Наконец-то все финишировали. Прессы на стадионе мало, Лида видит только пару незнакомых журналистов – наверное, из местной газеты – да Иверсен, берущую интервью у каждого из призеров. Она еще раз смотрит на табло. Как же не хватало этой фамилии на первой строчке!

И тридцать-какое-то-там место Каспера Бакке Лиду тоже радует.

Лыжников награждают, все как обычно: цветы, пакеты с подарками от организаторов. Хальворсен весело улыбается с верхней ступеньки пьедестала, позирует вместе с Пером Норхеймом и третьим призером для обязательных протокольных снимков. На какой-то миг оборачивается к стоящей внизу Иселин, коротко усмехается, серые глаза искрятся. Снова улыбается немногочисленным фотографам, снова смотрит на журналистку – и, спрыгнув с пьедестала, легким, уверенным, привычным движением закидывает свой букет в пустую зону для зрителей.

Лида перебирается из уголка ближе к выходу, чтобы быть заметней. После финиша гонки жизнь на стадионе стихает не сразу, и в микст-зоне еще остаются журналисты и фотографы. Если захочет – он остановится, если нет – значит, нет. Похоже, никто не ждал его победы. А вот нате, съешьте! Она вспоминает одно из недавних интервью Эскиля, где он говорил, что чувствует себя прижатым к стене, и у него нет никаких других вариантов – только выкладываться по полной сейчас.

И холодные интервью тренеров команды она тоже вспоминает.

Похоже, нашла коса на камень.

Хальворсен выходит из-за загородки, направляясь к пресс-центру. Лида привыкла, что после удачных гонок, особенно после побед, он по-мальчишески радуется, но сейчас кажется, что вокруг него словно электрические разряды в воздухе. Нет его обычной полудетской улыбки – он собранный, почти хмурый, серые глаза прищурены. Весь как натянутая тетива. Она хочет куда-нибудь отшатнуться в сторону, но поздно – Эскиль ее уже заметил.

– Приехала все-таки.

Она теряется.

– Привет… Да… ты же сам… – Лида окончательно теряется. – Поздравляю, – наконец собирается с силами она. – Отличная гонка.

– Да. Теперь все будут говорить, что всегда в меня верили и я самый лучший, да?

Именно это Лида и хотела сказать.

– Держи, – она отдает заранее приготовленный сверток с подарком. – Удачи завтра. Ты правда самый лучший.

– Спасибо. Мне пора, – Хальворсен быстро, не глядя, убирает сверток в рюкзак и резко разворачивается к выходу.

Лиде очень хочется снова пожелать ему удачи, победы завтра, – ему очень нужна эта победа. Но она молчит, не понимая, что происходит.

Он все-таки злится еще с прошлого раза?

Вечером, просмотрев все новости и материалы о прошедшей гонке, Лида спускается в холл – раз уж она все равно влезла в долги и разорилась на дорогой отель на все эти дни, то можно и кофе выпить нормально, в баре в холле, как приличный человек. Сгорел сарай – гори и хата. Внизу полно народу, все те же уже знакомые примелькавшиеся лица. Взяв чашку кофе у барной стойки, Лида ищет место, куда можно присесть. За ближайшим низким стеклянным столиком с двух сторон стоят два диванчика, на одном что-то обсуждают Томми и один из тренеров, а на другом диванчике, не обращая на них ни малейшего внимания, работает Иверсен. Лида хочет снова вернуться к стойке, но журналистка, заметив ее, чуть отодвигается и собирает разложенные на стеклянном столике бумаги, освобождая место.

­– Спасибо, – кивает Лида. – Точно не помешаю?

– Привет. Ничуть.

– О, уже комментарии посыпались, - Томми напротив радостно смотрит в планшет. – Многие со мной согласны. Лидия, тебе даже не интересно, что я написал?

– Чушь какую-нибудь.

Иселин быстро усмехается, но тут же берет себя в руки.

– Я уверен, что сегодня у Хальворсена был разовый взлет. Скорее всего, один из последних или последний.

– Может быть, – кивает вдруг Лида. – Пусть даже и так. Но он все равно – боец. А впрочем… да пиши, что хочешь, – себя же идиотом выставляешь. Пиши свою чушь, ни черта больше ты не умеешь.

Тренер, выбравшись из-за столика, направляется к барной стойке.

– Я еще информацию собирать умею и разные истории раскапывать. Вот, например, интересно же, кто с кем поругался, кто с кем спит…

– Ты вроде комментарии свои проверить хотел? – не выдерживает Иверсен.

– Комментариев сейчас наберется. А историй у меня куча раскопана, даже тебе будет интересно.

– Не думаю.

– Да? – он вскидывается, с интересом глядя на черноволосую журналистку. – А вот представь историю: живет себе девочка из глухого Каутокейно, талантливая красавица, звезда местной драматической студии. В пятнадцать лет она уезжает в Тромсё, доучивается, играет в любительском театре. Там она тоже звезда. В семнадцать – поступает в школу искусств в Осло. К восемнадцати у нее уже есть три роли в кино – принцесса в детской сказке, главная героиня в подростковой драме и какая-то глухая дура в немецкой пьесе.

– Немая, – спокойно, не отрываясь от ноутбука, уточняет Иселин. – Немая Катрин. И она не дура.

– Тебе виднее. У девочки великие планы: с такой красотой, талантом и безупречным английским можно покорять мир. Может, она мечтает о кинофестивалях, красных ковровых дорожках, цветах и поклонниках. Девочка вкалывает, учится, играет в полупрофессиональном театре, ходит с кастинга на кастинг. Ее охотно берут – не скажу, что везде, но чаще берут, чем нет. На Рождество она приезжает к родным в Каутокейно и на одной из студенческих вечеринок знакомится с парнем из юниорской лыжной сборной, на несколько лет старше. Вернувшись в Осло, девочка бросает школу искусств и начинает прокладывать себе путь в спортивной журналистике. Странный выбор для нежного цветочка. К тому времени, как парень пробивается в первую сборную, девочка становится толковой стажеркой-практиканткой и мотается от лыжников к биатлонистам и двоеборцам. Вместо блестящих Канн и красной дорожки у нее Бейтостёлен, Бруксваларна и то слякоть по колено, то сугробы по уши. Вместо изысканного юмора людей искусства – шутки лыжников, от которых краснеют и опадают обои на стенах. Парень с годами становится мировой звездой, девочка – известной журналисткой и очень толковым экспертом. Но как он ее не замечал со студенческих дней – так и не замечает. Девочка, наверное, жалеет об упущенной красной дорожке, букетах и поклонниках, да поздно.

Лиде хочется ввинтиться куда-нибудь поглубже в диванчик, словно ее здесь нет. Но Томми явно рассказывает с расчетом и на нее, а Иселин, кажется, совершенно все равно, кто и что подумает.

­– Вряд ли девочка жалеет о красной дорожке, – равнодушно откликается Иверсен, все так же не отрываясь от статьи, которую пишет на ноутбуке. – Думаю, эта девочка, будь она в реальности, была бы просто счастлива. Почти каждый день. Просто от того, что его видит. От того, что он рядом, что иногда она может чем-то помочь. Хоть чем-то. Развеселить, поднять настроение, не спрашивать о том, о чем он не хочет рассказывать. А что ее в упор не замечают – это она, наверное, еще с первых дней поняла. Мне кажется, твоя девочка не дура. И нечего ее жалеть – она знала, что делает.

Тренер возвращается к столику с бокалом пива, Томми радостно листает свой сайт на планшете. Лида осторожно, стараясь не дышать, выбирается с диванчика и тихо идет к себе в номер.

Завтра последняя гонка, после которой все решится. Хотя по лицу тренера она видит, что все уже решено.

Случайный разовый прорыв. Да конечно.

Правильней всего было бы не идти на стадион, не показываться на глаза, посмотреть эту гонку из номера по телевизору. Или вообще не смотреть. Но вчерашние слова Иселин отчего-то запали Лиде в самое сердце.

Просто счастлива. Просто от того, что можно его видеть.

Тем более любая гонка сейчас может стать последней.

Лида быстро собирается на стадион. Она становится на свое вчерашнее место – около микст-зоны. Отсюда не очень хорошо видно табло с отсечками, но сегодня оно Лиде и не нужно, сегодняшняя гонка – с общего старта. А вот огромный телеэкран над стадионом прекрасно виден. И часть подъемов и спусков тоже видно. Финиш совсем рядом, правда, старт на другом конце стадиона. Лида замечает Хальворсена, который спокойно раскатывает вдали. Лица не видно, но она знает, чувствует это его настроение на разминке: плеер в уши, очки на лицо – словно и не здесь.

До старта остается пара минут. Она любуется легкой тонкой фигурой Эскиля. Скинул разминочную куртку, плотнее затянул липучки на темляках палок, о чем-то говорит со стоящим рядом Арне Люндом…

– Что ты ей вчера наговорил?

– Не твое дело, мы разберемся. Не лезь. И ей не надо было лезть, это моя драка.

– Балбес. Подойди к ней после гонки, скажи, что ты вчера сорвался и все такое, что тебе очень жаль.

– Совершенно не жаль.

Высокий крупный Арне Люнд хмурится:

– Я ж тебя сейчас по лыжне размажу. По всем тридцати километрам.

– Догони сначала.

– Они что, с ума оба сошли? – ахает рядом с Лидой кто-то из местной прессы. – Что они делают, они же оба профессионалы?

– Не знаю, - Лида смотрит на экран с восхищением и ужасом одновременно. – Правда, он… он же никогда так не бегал. Еще двадцать пять километров впереди. А он… они оба…

– Угу. Они сейчас загонят друг друга насмерть.

Глава 8

Гонщиков на стадионе не видно, все укатили в лес, и Лида смотрит на большой экран, на котором – два лыжника, уже сильно оторвавшиеся от остальных. Позади только пять километров, им еще больше часа бежать, – они что, правда оба с ума сошли, так срываться с места, словно на стометровку?

Песня про «на десять тыщ, как на пятьсот» вспоминается совершенно некстати – и крутится, не отпускает.

Остальные лыжники пробуют удержаться за Люндом и Хальворсеном, но не могут, все-таки это местный отбор, а не Кубок мира, уровень здесь не тот. Какое-то время за спиной у двух лидеров маячат другие лыжники первой сборной, Каспер Бакке и Пер Норхейм, но и они отстают. К пятнадцатому-шестнадцатому километру Эскиль и Арне выигрывают у остальных минуту. К двадцать девятому – две с лишним.

Оба уже вымотались и вымотали друг друга. Остался последний километр, и Лида очень надеется на крутой длинный подъем, где, может быть, легкий худощавый Хальворсен сумеет хоть немного оторваться. Если они вместе доедут до последнего поворота и выката на стадион, то шансов в финишной разборке с мощным Арне Люндом у него практически нет.

Эскиль и правда чуть отрывается на подъеме, но, как только лыжники снова оказываются на равнине, Люнд сразу же начинает догонять. До конца остается метров пятьдесят, никто не собирается сдаваться, и Лиде кажется, что сейчас, после тридцати-то километров, дело дойдет даже до фотофиниша, – но на последнем шаге у Люнда все-таки не хватает сил.

За финишной чертой оба падают и долго не могут подняться. Эскиль пару раз пытается встать, но снова валится в снег. Люнд даже и не пробует шевелиться. Начинают финишировать остальные, значит, прошла уже пара минут.

В первый раз, в свой самый первый приезд, Лида испугалась, увидев, как смотрятся спортсмены на финише сразу после гонки. Ну, не за всех, а за одного. А сейчас она, хоть и переживает, но уже понимает, что ничего страшного нет, и что он вот-вот поднимется, соберет лыжи и палки и пойдет, как ни в чем не бывало, к выходу в микст-зону. Так и происходит: Эскиль встает, подходит к Люнду, о чем-то его спрашивает – и направляется к выходу.

Лида смотрит на него, словно не узнавая. Куда делась обычная задорная мальчишеская улыбка, которая у него всегда, всегда бывает после удачных гонок? Он хмурый, даже злой. Что-то не так? Не очень себя чувствует после гонки? Нет, не похоже, – да и потом, когда на самом деле плохо, он изо всех сил старается не показывать. А тут ему просто плевать, как он смотрится. Недоволен гонкой? Не может быть, отличная гонка.

На награждении он по-прежнему хмур, только для фотографов несколько раз улыбается. Но это совсем не та улыбка.

– Держи, – Хальворсен протягивает ей букет, и на секунду в серых глазах появляются знакомые искорки. – Будешь брать билет из своей Москвы до Тронхейма – не бери поезд от Осло. Дорого и долго. Бери самолет.

– Спасибо, - Лида, уже не смущаясь, зарывается носом в холодные розочки и какие-то еловые ветки. – А ты так прямо уверен, что я собираюсь в Тронхейм?

– Ага. Состав сегодня объявят, – если я отобрался, ты приедешь. На последние дни. Эстафета и полтинник. Хотя на эстафету могут не пост… – он оборачивается на чей-то оклик. – Да, иду. Все, до встречи.

Лида растерянно смотрит вслед невысокой тонкой фигуре.

Вот это что сейчас было?

В холле отеля суета: отборы закончились, но мало кто сегодня уезжает. Команда отправляется в дорогу только завтра, у них будет последний сбор перед чемпионатом. Разъехалась часть прессы, но большинство еще в гостинице – все ждут объявление состава на чемпионат в Тронхейме. Лида устраивается в холле с чашкой кофе, быстро просматривает новости – и натыкается на несколько ссылок к сайту Томми. Оказывается, он сегодня выложил новую статью, которую вдруг все заметили и принялись цитировать.

Она просматривает статью – материал написан по-английски, но даже Лидиного чахлого английского хватает, чтобы в общих чертах понять, о чем речь.

Томми пишет о Хальворсене, о том, что на чемпионате мира и вообще в лыжных гонках делать ему уже нечего. Материал опубликован утром. Еще до победы Эскиля на тридцатке, но никого из многочисленных комментаторов эта победа почему-то не смущает, – статью уже всюду процитировали, и даже приличные спортивные сайты успели ее разместить.

В материале Томми говорит, что положиться на Хальворсена уже нельзя, – пусть ему и удается несколько гонок за сезон, но в любой момент он может дать сбой и провалиться, причем провалиться гораздо сильнее, чем молодые ребята из команды. Лида читает, продираясь через английский текст, и кусает губы.

Это… нет, но ведь любой может провалиться!

Томми вспоминает все яркие срывы последних двух лет, все гонки, где не хватало сил, – те, где совсем не получалась последняя часть, и те, что не получались все, от начала до конца. Таких и правда было много. Про яркие и удачные гонки в материале, конечно, нет почти ни слова, – лишь вскользь упоминается, что они тоже были. Когда-то. Зато все провалы подробно и со вкусом описаны. Ну, Лиде кажется, что со вкусом, – оценить уровень текста на английском она не может.

И про болельщиков Томми тоже не забыл. Что их все меньше.

Неужели из-за этого материала Эскиль так злился? Лида еще раз пролистывает статью на телефоне. Нет. Может, он ее и видел, и даже наверняка видел, – но, во-первых, у него уже давно должен быть заслон на такие вещи. А во-вторых, он же был очень весело настроен до гонки. По-боевому, собранно, но очень весело.

Что-то случилось на трассе, – что-то, что его страшно разозлило, даже почти взбесило. Лида видела, как он через силу улыбался фотографам.

Она поднимается к барной стойке за новой чашкой кофе – и почти сталкивается с Хальворсеном, который выходит из лифта.

– Привет снова, – Эскиль смеется, но все равно видно, что он словно на взводе.

– Привет. Ты… слушай, прости, я знаю, я не должна такое говорить… не читай всю ту чушь, что о тебе пишут. Не принимай близко к сердцу. Ты самый лучший.

– Тьфу, да забей, – вот теперь он смеется почти по-настоящему. – Нашла из-за чего переживать. Пусть пишут, что угодно.

Лида оборачивается к холлу и смотрит на дальний столик, где с планшетом устроился Томми.

– А мне обидно такое читать, – признается она.

– Я знаю. Забей. Эй, не смотри на него так, ты его взглядом сейчас сожжешь. Все, счастливо. Мне надо идти, – улыбается он и направляется в большую переговорную комнату, куда уже подтягивается остальная команда. Похоже, у них какое-то общее собрание, куда прессу не зовут. Ни Томми, ни другие журналисты, которых Лида уже знает, в переговорную не идут. Но и из холла никто не уходит.

В кармане дергается телефон, и она быстро читает сообщение от Янники.

«Лида, вы случайно Арне не видели после гонки? Он как?»

«Нормально. И на награждении, и после. Не переживайте.»

«Спасибо! А то он так валялся после финиша…»

«Да все в порядке. Сейчас там обсуждают что-то – наверное, решают, кого брать. Ну Люнда-то точно возьмут, не волнуйтесь».

«Конечно, его точно. А вам удачи!»

«Спасибо!»

Она убирает телефон обратно в карман, обводит взглядом холл, видит, что Томми с планшетом в руках поднимается и идет к лестнице – наверное, в свой номер. Лида хочет отвернуться, но поздно.

– О, привет! – замечает ее немец. – Знаешь, сколько раз меня сегодня перепостили и процитировали? А сколько комментариев!

Лида не отвечает.

Зато отвечает другой голос.

– Привет, Томми, - слышит Лида у себя за спиной. – Это успех, да. Отличный материал для тебя. Местами даже мысль есть, и эту статью почти можно читать.

– Иселин, я старался!

– Да, видно, что вымучивал, как мог. Но молодец, с несколькими строчками справился, есть пара связных абзацев.

Иверсен становится рядом с Томми – пожалуй, чуть ближе к нему, чем могла бы. Не так уж тут и тесно. Лида растерянно смотрит на журналистку. На той узкие джинсы и легкая черная водолазка, обрисовывающая слишком тонкую талию и слишком крутые бедра.

– Открой-ка текст, – улыбается Иверсен.

Томми с готовностью открывает статью на планшете.

– Да, сразу: один только негатив в тексте лить не надо. Разбавь чем-нибудь хорошим, это гораздо лучше работает. Что за «на протяжении текущего зимнего периода», ты это серьезно? Не умничай, напиши просто «этой зимой», – говоря о статье, написанной по-английски, Иверсен переходит на английский, и Лида сразу же почти перестает ее понимать. Впрочем, что Лиде до разговоров Томми с кем бы то ни было? Она осторожно отходит в сторону и пробирается к барной стойке, думая еще об одной чашке кофе. Все равно после этой поездки сидеть и сидеть на гречке, что уж теперь. А еще Тронхейм. Если, конечно, Эскиля туда возьмут. Но должны взять. Невозможно не взять победителя обеих отборочных гонок – зачем тогда вообще были отборы?

Краем уха Лида все равно прислушивается к английской речи. Нет, все-таки с английским у нее плохо, – вот даже мерещится, что Иверсен предлагает Томми вечером поработать над структурой текста.

В холле становится еще многолюднее. Официальный пресс-центр, тот, что на стадионе, уже закрыт, и, похоже, многие решили устроиться здесь. Вдруг все начинают суетиться – Лида понимает, что на сайте федерации наконец-то выложили составы на чемпионат мира.

Она осторожно открывает в телефоне сайт федерации. Не сразу решается посмотреть. Наконец выдыхает и смотрит.

Все в порядке, Эскиль в команде на чемпионат. Не взять его после двух побед было бы совсем уж странно.

Вокруг нее все утыкаются в ноутбуки – все срочно что-то пишут. Томми за дальним столиком тоже начинает быстро колотить по клавишам. Пока Лида тряслась в ожидании списков и глушила кофе чашку за чашкой, он, похоже, успел побриться. И переодеться. И сейчас сидит в белой рубашке – единственный человек в рубашке в этом мире лыжных флисок и свитеров. Дурак дураком.

Он что, правда ждет Иселин?

Два лыжника выходят из лифта и, пройдя по коридору, оказываются в номере. Только когда дверь закрыта, Хальворсен, весь день ходивший туча тучей, наконец взрывается:

– Так, Арне. А теперь говори – что это было?

– Ты о чем?

– Не юли. Какого черта ты это сделал?

– Да о чем ты?

– Слушай, ну хватит, – Хальворсен подходит к нему почти вплотную, так, что из-за разницы в росте вынужден задирать голову, чтобы смотреть Люнду в глаза. – Этого, конечно, не заметили зрители, ты ж не дурак. Да никто не заметил – ни журналисты, ни тренеры, никто. Но черт, меня ты не обманешь.

– Эскиль…

– Какого черта ты не боролся на финише?

– Ты издеваешься? Загнал меня чуть ли не до смерти, сил уже толкаться не было.

– Кому-нибудь другому вот это все, ладно? – Хальворсен вешает куртку, швыряет на стол перчатки и шапку, пытается сдержаться, но снова взрывается: – То есть я – слабак, с которым только в поддавки играть. Да? Я тебя правильно понял?

– Да уймись ты.

– Черт. Арне, мы знаем друг друга лет тридцать. Ты никогда не сдаешься. В чем дело, а?

– Тебе нужна была эта победа. Этот чемпионат. Победителя обеих отборочных гонок невозможно не взять в команду.

– Ну спасибо. Нет, какого черта? Я сам в состоянии выиграть. Или не выиграть. Но сам. Без поддавков.

– Идиот. При чем тут вообще ты?

Люнд подходит к окну и, глядя куда-то сквозь темное стекло, говорит, не оборачиваясь:

– Идиот. Она из-за этого твоего отбора с ума сойдет скоро. Ты ее и так измочалил своими сороковыми местами в последние годы, если еще и в Тронхейм не отберешься – ей будет больно, очень. А я не хочу этого, понимаешь? А я хоть выиграю, хоть вообще не побегу – она не заметит. Моя задача в ее мире – как можно лучше бежать третий этап в эстафете. Чтоб тебе было полегче на четвертом.

Хальворсен растерянно сгребает со стола перчатки и шапку, мнет их в руках:

– Да кто она-то?

– Идиот, – в третий раз повторяет Люнд.

Глава 9

Хорошо, что в автобусе из Бейтостёлена в Осло есть интернет, ­– Лида успевает немного поработать. Точнее, она пытается работать, а перед глазами все стоит вчерашняя гонка. Да и не наработаешь много с телефона.

И что значило «приезжай на последние дни»? Он знает, что на другие гонки его не поставят? Или сам не собирается бежать? Лида быстро открывает на телефоне программу чемпионата, хотя знает ее почти наизусть. Да, пожалуй, на все другие гонки в сборной сейчас полно спортсменов посильнее Хальворсена. Что уж там. Тем более ему так ясно давали понять, что его не хотят.

А вот в самой длинной и сложной гонке – нет, сильнее него никого не найти. Есть спортсмены сопоставимого класса, да тот же Люнд. Но в сборной ведь и не одно место.

Значит, на последние дни. Все равно на чемпионате мира, наверное, лишний раз и не увидеться. Интересно, а на тренировки там можно попасть? Может, приехать на пару дней пораньше – с учетом тренировок?

Лида уже и не пытается поработать в автобусе со смартфона – она ищет жилье подешевле и считает, во что обойдется Тронхейм. Хотя… что уж подешевле, – наверное, это будет последний раз… Эскиль в любой момент может уйти, видно, что он еле-еле это тянет. Так что надо жить вместе с командой – так будет больше возможностей его увидеть. Томми наверняка знает, где будет команда. Эх, жаль, она не спросила. Можно было бы спросить, прежде чем послать его к черту. Ну да ладно, он непосылаемый, так что все равно расскажет.

Кстати, ей показалось, или Иселин явно пыталась покрасоваться перед Томми? Зачем ей это? Да она и старше него на несколько лет, если не на целых десять…

После сорока девяти километров Эскиль словно упирается в невидимую стену. Лида много раз, особенно в последние годы, видела, как ему не хватает сил на вторую половину гонки или на последний круг. Но чтобы на единственный оставшийся километр, даже меньше, – такого никогда не было. Он летит впереди остальных с хорошим запасом, на последней отсечке было секунд двадцать, а сейчас еще чуть оторвался. И осталось меньше километра, он уже вкатывается на стадион, остальные где-то за спиной. Остался последний крутой подъем, поворот, спуск и пологий выкат к финишу мимо основной трибуны стадиона.

Он словно ломается перед подъемом – внезапно, почти в один миг. Весь его эталонный ход, стократно разобранный по кадрам на ютубе фанатами, тренерами и комментаторами, рушится. Лида и сама не раз пересматривала эти замедленные съемки – красиво же! И все специалисты говорят, что у него самый чистый коньковый ход среди мужчин. Красивей только у Бьорндалена, но он биатлонист и не считается.

А сейчас от этого хода в один миг не остается ничего – словно Эскилю вдруг стали мешать лыжи и палки. Он, обычно легко взлетающий в любые подъемы под каждый шаг, сейчас еле взбирается в горку. Лида слышит крики болельщиков по-русски: «Петя, давай!» – к середине подъема Хальворсена догоняет Петр Быков, отстававший на двадцать с лишним секунд. А с ним еще и кто-то из немецкой сборной. Догоняют и проходят, словно стоячего. Рядом с Лидой на трибуне смотрит гонку тоненькая светленькая девушка – точнее, она смотрит только на Эскиля, а не на разборки Быкова с немцем за первое место.

Лида вдруг узнает ее. Йенни Линдблум, юниорка из шведской биатлонной сборной, бывшая девушка Хальворсена. Или не бывшая? Лида давно перестала слушать сплетни Томми. Нет, наверное, все-таки бывшая, после нее была уже и Николь Шефер из немецкой молодежной команды, такая же тоненькая и светленькая, и вроде еще одна шведка-юниорка, совсем худенькая и белобрысая. Что эта Йенни здесь делает, сейчас март, у них что, нет своих биатлонных соревнований? И если она бывшая – что она на него так смотрит и губы кусает?

На выкате к финишу Хальворесена догоняет очередной лыжник, но тут Эскиль, словно очнувшись, упирается – и третье место все-таки не отдает. Йенни Линдблум, протискиваясь сквозь публику, выбирается куда-то с трибуны – наверное, к микст-зоне. Вот не зря Лида заранее не любила крупные соревнования – и точно, никуда спокойно не пробраться! Она привыкла к местечковым норвежским гонкам, где почти нет зрителей, где всегда можно пройти, куда угодно, и где все ее уже знали в лицо. А тут... Полный стадион – тем более Эскиль для горожан свой, он же почти из Тронхейма, и три четверти стадиона пришли болеть именно за него.

С ее места на трибуне не видно, что происходит в микст-зоне, а на большом экране над стадионом показывают только очередных лыжников, приходящих на финиш. Пару раз камера выхватывает тех, кто уже за финишной чертой, но Хальворсена среди них нет. Оттащили в сторону, увели, или все-таки сам ушел?

Еще несколько минут – и почти все наконец финишировали. Болельщики не расходятся со стадиона, ждут награждения. Еще бы, земляк в призах!

Потихоньку начинают готовить место для награждения, вытаскивают пьедестал. Теперь уже камеры подробно показывают именно финишную зону. Все празднично: оркестр, девушки в красивых национальных костюмах, медали на красных подушках. Иверсен берет интервью у Петра Быкова, говоря по-английски отчетливей и медленнее, чем обычно, и явно стараясь строить фразы как можно проще. Лида всматривается в ее лицо – рысьи глаза, уверенная улыбка. Если она так спокойно улыбается – значит, с Эскилем все в порядке? Кто ее знает, с ее актерским-то прошлым. Нет, ну а что ей, биться головой о снег?

Перед награждением Лида все-таки пробирается к финишной зоне: просто посмотреть на него поближе, убедиться, что все хорошо. Лыжники уже выстроились у пьедестала и ждут начала церемонии, все трое о чем-то весело перешучиваются, и Эскиль, хоть и очень бледный, смотрится задорным и сверкает улыбкой. Своей, обычной.

Лида выдыхает. Вечно она из всего устраивает себе драму. Он ведь не упустил победу, а отстоял третье место и все-таки завоевал медаль.

Тьфу, а еще болельщица. С такими болельщиками никаких злобных журналистов не надо.

Лыжников награждают. Хальворсен с веселой усмешкой бросает букет точно в руки Йенни Линдблум, и по лицу юной биатлонистки Лиде кажется, что шведка еле сдерживается, чтобы не зашвырнуть цветы обратно. А что, она, наверное, попала бы, должна же. Петр Быков отдает цветы Иверсен – похоже, он очень благодарен за то, что она в интервью старалась выбирать самые простые слова и говорить четко-четко. Немец со второго места, фамилии которого Лида не знает, выглядит совершенно растерянным. Кажется, он вообще первый раз оказался на пьедестале. Да еще в такой компании, на чемпионате мира и в самой тяжелой гонке.

Хоть какая-то польза от Томми есть: как Лида и думала, он ей все уши прожужжал, рассказывая, в какой из гостиниц Тронхейма будет жить команда, – очень уж ему хотелось поселиться вместе со всеми. То ли чтобы собирать слухи, то ли чтобы почаще сталкиваться со Стине Бакке. Хотя, кажется, он уже остыл к белокурой лыжнице.

Так что Лида знала, где бронировать номер. И ей повезло, свободная комнатка на два последних дня нашлась. В переполненном автобусе от стадиона к центру все обсуждают гонку, Лида невольно вслушивается в чужие разговоры – нет, никто не считает выступление Эскиля неудачным. Наоборот, тронхеймцы в восторге, что их тронхеймский парень в таком зрелом для лыжных гонок возрасте попал в призы, да еще в такой тяжелой гонке.

Эх. Она неправильная болельщица.

А вот Томми успевает состряпать злобную статью о закате суперзвезды – Лида ее видит, когда просматривает в автобусе новости с телефона. И еще видит в новостях, что Хальворсен собирается сегодня вечером сделать какое-то заявление для прессы.

Вот и все. Наверное, все. Правильно она приехала. Эх, увидеть бы его, – за три дня, даже живя в одном отеле, они так и не пересеклись. Это не местечковые гонки, тут все по-другому, и время у лыжников чуть ли не по минутам расписано.

Телефон вздрагивает в руке. «Лида, поздравляю! – пишет Янника. – Супергонка! Я знаю, что вы расстроены, я бы тоже расстроилась. Но на самом-то деле – супер!»

Она быстро отвечает Яннике и снова думает, как бы увидеться хоть на минутку. «Встреться мне, пожалуйста, – мысленно обращается Лида к Хальворсену. – Я не отниму много времени, я даже минутки не отниму, – просто скажу спасибо. И что ты самый лучший. Да, ты сто раз это слышал. Тысячу. В том числе и от меня. Еще есть время, впереди еще полдня и весь вечер, ты же не уедешь сегодня? Останешься на финальную вечеринку? Где тебя найти? Где-нибудь в холле наверняка промелькнешь… эх, буду ждать, буду там торчать, как пятнадцатилетняя поклонница рок-звезды. Только ты обязательно встреться, ладно?»

На своей остановке Лида выпрыгивает из автобуса, заворачивает за угол на нужную улицу – и почти сталкивается с Хальворсеном, выходящим из дверей гостиницы. Он в куртке нараспашку, без шапки, непричесанные светло-русые вихры торчат в разные стороны.

– Все-таки приехала, – улыбается он.

– Ага. Привет! Поздравляю, отличная гонка! Я же говорила – ты самый лучший!

– Самый лучший сегодня ваш Быков.

– Нет уж, мой – только ты, – отвечает Лида и тут же осекается, – я имела в виду, что болею только за тебя, – она теряется, спросить или нет, но все-таки спрашивает: – Ты… ты нормально?

– Испугалась, да? – он усмехается. – Нормально, спасибо. Последних метров восьмисот вообще не помню. А так ничего.

– Ой, я ж тебя задерживаю. Извини. Еще и замерзнешь…

– Да и ладно, – он снова усмехается. – Свобода. Можно без шапки, можно мороженое, можно вообще что угодно. Увидимся еще, ты же не улетаешь сейчас?

– Сейчас не улетаю. Завтра утром улетаю, с первым самолетом.

– В смысле, через Копенгаген, в шесть утра? – прищуривается Хальворсен. – Тебя подбросить? – он смотрит на ее растерянное лицо и, не дожидаясь ответа, говорит: – Полпятого тебя заберу в холле. Все, правда побежал, пора.

Лида, так же растерянно хлопая глазами, входит в стеклянные двери гостиницы.

В холле – сумасшедший дом: туда-сюда снуют спортсмены, тренеры и прочий народ из команд, у дверей стоят болельщики в надежде заполучить автографы и фото. Иногда попадаются обычные нормальные постояльцы, которые здесь по своим делам и вообще не понимают, что за суета творится вокруг.

Пару столиков в холле оккупировали журналисты. Ждут, что же им собирается сказать Хальворсен. Лида уже и так все поняла, его слова «свобода, можно без шапки, можно мороженое, можно что угодно» – явно о том, что сегодняшняя гонка была последней. У барной стойки возле администратора на высоком стуле сидит Иверсен с чашкой кофе. Кажется, Лида впервые видит ее не за работой, без неизменных то ноутбука, то микрофона, то старт-листов, то протоколов. На ней все та же тонкая черная водолазка, на груди – карточка аккредитации и серебристая цепочка с какими-то подвесками. Вышедший из лифта Томми тут же кидается к журналистке, что-то показывая ей на планшете, Иверсен взмахивает длинными загнутыми ресницами и улыбается.

Вот как у нее получается так улыбаться – одновременно и завлекая, и отталкивая? Этому в драматических студиях учат, или это у нее свое, природное?

Томми при виде этой улыбки становится похож на крысенка, бегущего за дудочкой.

В холл с улицы входит Эскиль, в руках у него большой пакет из супермаркета. Он что, за едой бегал?

– Ну все, – он останавливается около стойки, обращаясь к журналистке. – Десять минут, и я ваш. Собирай своих и прочих. Надолго не задержу.

– Да все понятно, что ты скажешь, – влезает Томми. – Ой, а что это у тебя за буквы на цепочке? – спрашивает он у девушки. – Почему Э и Х, ты же Иселин Иверсен?

– Кстати, да, интересно, – подключается Хальворсен.

Он в упор смотрит на девушку, в серых глазах – знакомые Лиде черти. С журналистки вдруг слетает вся уверенность – Лида видит, каким растерянным и беззащитным становится ее взгляд.

– Это не мои инициалы, ­– наконец собирается она. – Так… один прекрасный спортсмен-зимник.

– И кто же? – не унимается Эскиль.

Иселин опускает голову, черные вьющиеся пряди падают ей на лицо.

– Эмиль Хегле Свенсен.

Хальворсен убегает в сторону лифта, помахивая пакетом из супермаркета. Ну точно, с едой.

– Все, надо собираться, – Иверсен отодвигает пустую чашку. – Погнали.

– Постой. Подожди, есть же еще пара минут, – Томми оборачивается к ней. – Я… – он мнется, потом вдруг решается – и говорит даже громче обычного, намного громче. Так, что все заинтересованно на него смотрят. – Иселин, я… Я давно тебе хотел сказать, ты… ты самая замечательная, самая красивая… я не мог представить, что такое вообще бывает… думал, такие чувства только в стихах… а ты все перевернула… Ты – как солнышко в моей жизни… чернокудрое зеленоглазое солнышко… Когда ты мне улыбнулась в первый раз, у меня весь мир… – Томми сбивается, мотает головой и вдруг выдает во весь голос: – Иселин, пусть все слышат. Я тебя люблю, я совсем с ума схожу, когда ты рядом.

– Что? – заливисто смеется она и запрокидывает голову, рассыпая по плечам черные локоны. – Ты еще на одно колено встань! Не смеши меня, я же просто резвилась! Забыла с этой чертовой работой, как оно, и решила поупражняться на мышах!

Журналисты за столиком рядом со стойкой валятся от хохота.

– На… на мышах? – он хватает ртом воздух. – Зачем ты?.. Я же живой человек…

– Ну да, ­– Иверсен снова смеется, запрокинув голову. Хрупкая нежная шея, длинные ресницы, лавина смоляных волос… – Хватит, не смеши меня! – она вдруг чуть поворачивается, резко, быстро, и говорит негромко и очень четко, так, что ее слышит только Томми. Ну, еще стоящая совсем рядом Лида и, может, бармен за стойкой. – Ты – живой человек? А Хальворсен, над которым ты устроил этот глум в своих статейках, – так себе, медальная машина, которая забарахлила и больше не нужна, да?

Хоть Лида и поняла заранее, что именно Эскиль собирается сказать журналистам, – а все равно чуть не плачет. Да, это была последняя гонка. Да, все его вопросы с лыжной федерацией улажены. Нет, он не определился с планами на будущее, идей и вариантов очень много. Да, пока просто хочет отдохнуть. У него с самого детства, со школьной лыжной секции, никогда не было свободного времени – так что теперь он для начала просто куда-нибудь отправится. Нет, прессе совершенно не обязательно знать, куда. И с кем – тоже совершенно не обязательно.

Лида очень хочет подойти и сказать спасибо, просто спасибо, – но сейчас его рвут на части журналисты. Ничего. Потом. Она все скажет завтра утром. А сейчас лучше выдохнуть и спокойно выспаться в номере. На вечеринку ей все равно не попасть, там только команды и аккредитованная пресса. Да и что там делать? А вот выспаться надо, иначе у нее завтра в полпятого утра будут синяки под глазами.

В номере она еще раз быстро просматривает с телефона новости. Все спортивные издания уже написали об уходе Хальворсена, все наперебой начинают вспоминать его карьеру и словно заливать лыжника медом и сахаром. Пишут только хорошее, но Лиде почему-то больно это читать. Где ж они раньше были с этим сахаром? Почему никто, кроме Иверсен, не написал ни единого доброго слова в начале сезона, когда косяком шли тридцатые-сороковые места, когда приходилось c таким трудом отбираться в родную команду?

Только не плакать. Все, поздно уже плакать, да и незачем: он со всем справился, завоевал медаль в последней гонке, ни один недоброжелатель не сможет ничего сказать, – вон, даже Томми уже молчит.

У нее тихо вздрагивает телефон. Новое сообщение. С незнакомого номера, по-норвежски. «Лидия, если ты не спишь, спустись, пожалуйста, в холл. Юнас».

С незнакомого номера. Ну да, старый-то его номер она заблокировала.

«Сейчас приду», – отвечает Лида. И, даже не посмотрев в зеркало, быстро идет к лифту.

– Я боялся, что ты уедешь после гонки, и я тебя не застану, – говорит он. – Увидел тебя по телевизору в самом начале, еще до старта. Прямых рейсов из Тромсё в Тронхейм нет. Летел через Осло. Хорошо еще, стыковка удачная попалась. Очень боялся, что ты уедешь.

– Мог бы мне написать, – отвечает Лида, глядя в сторону.

– Тогда бы ты точно уехала. Или заблокировала бы и этот номер.

– Да, – кивает она. – Зачем ты прилетел?

– Не знаю. Слушай, еще не поздно, давай пойдем куда-нибудь? Просто посидим. В какое-нибудь тихое место?

– Не хочу никуда. Пойдем, поднимайся ко мне в номер. У меня чайник с собой, и кофе есть, только растворимый. И еда найдется, я ж знатный бомж-турист.

В номере она молча наполняет чайник, ставит его греться и, щелкнув клавишей, оборачивается к Юнасу и снова спрашивает:

– Зачем ты прилетел?

– Не знаю, – повторяет он. – Увидел тебя. Перед стартом показывали зрителей на трибунах, ты стояла около финиша, в розовой куртке, розовой шапке.

– Да.

– Я подумал – им еще бежать два часа, потом всякие церемонии, награждение, пресса… короче, вряд ли ты улетишь до вечера. А скорее всего – вообще завтра.

– Да.

– Хотел еще раз попробовать. Хотя бы увидеться. Попытаться, что ли. А то ты улетишь совсем, затеряешься где-нибудь, и я себе никогда не прощу, что не попробовал еще раз.

– Двадцать первый век. Не затеряюсь – соцсети, сообщения отовсюду.

– Ну да. Еще б ты отвечала.

Чайник с щелчком выключается, Лида достает гостиничные стаканы.

– Я в них уже наливала кипяток, не лопнут. Чай или кофе? Кофе растворимый. Чай обычный черный. И есть бутерброды с сыром и с курицей, свежие, я сегодня после гонки покупала.

– А что сама не съела?

– Да я что-то с голодухи купила, замерзнув на стадионе, а потом подумала – э нет, я ж так в джинсы не влезу. И не стала, – она с радостью переключает разговор на другую тему.

– Вот дурочка же.

– Осторожнее, стакан горячий, и брать его неудобно.

– Правда дурочка. Будь такой, как есть. Давай свои бутерброды.

– Как ты меня нашел-то?

– Ну... понятно, что ты будешь там, где он. Слушай, я... я должен был побороться. Попробовать еще раз. А то никогда себе не простил бы.

– Да с кем побороться?

– С тобой же самой.

Лида садится на стол, осторожно берет стакан с кипятком, размешивает в нем растворимый кофе.

– Прости меня. Мне надо было сказать все честно, еще когда я улетала от тебя из Тромсё. Я собиралась. Всю дорогу собиралась, весь день до этого. И не смогла. Ты очень хороший. Все мои слова звучали бы по-дурацки, ты не заслужил такого, – она растерянно улыбается. – Ты заслуживаешь какой-нибудь самой-самой лучшей девушки. В сто раз лучше меня.

– Дурочка, – повторяет Юнас. – Мне не нужна самая лучшая девушка, – он поднимается, ставит стакан на тумбочку. – Ладно. Извини. Вижу, я зря приехал.

– Нет. Не зря, – Лида оборачивается к нему, смотрит почти в упор, не пытаясь сейчас отвести глаза. – Знаешь, драться за тех, кого любишь, – верно и правильно. Только так. Пусть ничего и не получится. Но что ты мог – ты сделал.

– Ничего не получится?

– Нет. Ничего. Я слишком хорошо знаю, что это такое – ехать, лететь к черту на рога за тем, кому ты совершенно не нужна. И не хочу тебе такого. Ты, наверное, все сделал правильно сейчас. Но ничего не выйдет. Так... так бывает.

– Ну да. Тебе ли не знать.

– Вот именно, – Лида, сидя на столе, раскладывает рядом салфетку. – Еще русское печенье есть, шоколадное, очень хорошее. Будешь?

– Давай. Я поеду скоро.

– Куда? Первый самолет отсюда в шесть утра.

– Есть поезда. Есть автобусы.

– Ладно. Прости меня.

– За что? – Юнас удивленно смотрит на Лиду. – Нет, ты правда дурочка. Вот скажи – ты же на свои разъезды по лыжным гонкам за Хальворсеном сколько всего угрохала? Сил, времени, слез, денег? Да?

– Ага.

– Ты хоть о чем-то жалеешь?

– Нет. Ты что, я... я хоть поняла, что живая. Что я вообще есть.

– Ну вот. И я не жалею. Ладно, пойду.

Внизу, в ресторане и конференц-зале отеля, полным ходом идет вечеринка в честь завершения чемпионата. Юная девушка-волонтер на входе сверяет списки приглашенных с карточками аккредитации, вычеркивая уже пришедших. Молодые лыжники – Петр Быков, Каспер Бакке, Пер Норхейм – смеясь и перешучиваясь, подходят к сотруднице, показывают аккредитации. Волонтер, и без аккредитаций прекрасно знающая всех звезд в лицо, расцветает, быстро отмечает в листе три фамилии.

– Ого, все пришли, – по-английски говорит Каспер Бакке, замечая, что на листе вычеркнуты уже почти все имена. – Двое осталось, да?

– Да, – улыбается девушка-волонтер. – Остались Хальворсен и какой-то Томас Краузе. С какого-то немецкого сайта о лыжных гонках. Хальворсен придет, не знаете?

– Эскиль? Не знаю. Он вымотался сегодня, и улетать ему вроде рано. Хотя кто его знает, – обращается Каспер к остальным. – А этот, Краузе, это вообще кто?

– Это ж Томми, наверное? – догадывается Быков.

– Точно. А где он, его кто-то вообще видел?

– Не-а. Да черт бы с ним.

– Странно, что его нет, – Быков смотрит то на одного норвежца, то на другого. – Он же такой... всегда вынюхивает. А тут самое то. Вечеринка. Кто-то напьется, кто-то какую-нибудь глупость учудит. Он такое любит. И Стине вон, а он за ней вечно как хвостик.

– У него уже новая любовь, – хохочет Каспер. – Правда, она его отбрила. Эх, жаль, мы не видели. Ребята с телевидения рассказывали, что целое шоу было. Они так ржали!

– Я б после этого тоже на его месте на людях не показывался, – отвечает Пер Норхейм. – Ну, спросим у кого-нибудь, кто его знает. Пойдем, хватит уже тут стоять.

– Я думала, ты не придешь, – оборачивается Иселин.

– Я ненадолго. Проститься со всеми, спасибо всем сказать, – Хальворсен замедляет шаг возле нее. – Красивое платье, очень красивое.

– Спасибо.

– Будешь здесь? Я подойду потом.

– Ага.

Каспер Бакке и Пер Норхейм останавливаются рядом.

– Иселин, ты что сделала с Томми? – смеется Каспер. – Мы все пропустили.

– А что ты с ним сделала? – оборачивается Хальворсен, собравшийся уже уходить.

– Говорят, было сатирическое шоу.

– Ой, да бросьте. Он сдуру признался мне в любви. Я... скажем так, отклонила предложение. Все, тут и рассказывать не о чем.

– Ага, – Каспер берет со стола бокал с шампанским. – Хорошо ж ты его отшила, что следов не найти. Мы его пробовали искать. Но он расплатился за номер, заказал такси и уехал. Его сайт не работает. Мейлы возвращаются. А его телефона у меня нет. Ладно, мы пойдем. Увидимся еще.

Молодые лыжники, посмеиваясь, идут в другой конец зала.

– Иселин, – Эскиль, задержавшись, смотрит на журналистку. – Ты что творишь?

– Я должна была согласиться?

– Он же мальчишка! Если он что-нибудь с собой сделает?

– Он давно совершеннолетний. И естественный отбор никто не отменял.

– Ты его спровоцировала? Зачем? Он же глупый ребенок.

– Ты в его возрасте был олимпийским чемпионом.

– Трехкратным. Зачем ты все-таки так с ним?

– Иди, прощайся, с кем хотел, – Иверсен быстро отходит от стола, резко оборачивается. Слишком резко, так, что черные волнистые пряди вспархивают в воздухе, словно крыло. – Счастливого полета, куда бы то ни было. Береги себя.

– Спасибо.

– Стой.

– Ммммм?

– Все равно на нас никто не смотрит, все в другом конце зала у столов с алкоголем крутятся…

– Ты к чему это?

– Обними меня, – она поднимает голову, смотрит на Хальворсена по-детски растерянно и беззащитно. – Пожалуйста, а? На полминутки?

– Ты что? – Эскиль притягивает девушку к себе. – Так?

– Да. Не отпускай.

– Эй, ты что, плачешь? Из-за этого идиота?

Иселин вырывается из его рук.

– Да. Из-за идиота.

Она резко, не покачнувшись, разворачивается на своих двенадцатисантиметровых каблуках и бросается к выходу из зала. Стараясь собраться, не дрожать, не плакать. Просто пройти через зал и где-нибудь забиться в уголке, чтобы взять себя в руки.

– Иселин, что с тобой? – голос Арне Люнда словно выдергивает ее из тумана.

– Все хорошо. Оставь меня.

– Иселин? Ты что дрожишь? Так. А ну-ка пойдем отсюда, – он разворачивает ее к себе и бережно, но твердо направляет к выходу. – Не смотри по сторонам, смотри на меня. А то сегодня увидят слезинку – завтра кости обглодают.

­– Какая теперь разница. Пусть.

– Ну-ка соберись. Хотя пришли уже, можешь не собираться, – Люнд достает из кармана джинсов карточку от номера, открывает дверь, усаживает девушку на одну из кроватей. – Все. Вот теперь плачь сколько влезет, никто не увидит. Ты чего дрожишь, холодно?

– Я пойду, – Иселин пытается что-то сказать, но из-за слез не может.

– Да куда ты пойдешь. Ты б себя видела. Сиди.

Он выпинывает ногой из-под кровати полусобранную спортивную сумку, достает из внутреннего кармана фляжку.

– Глотнуть сможешь, или совсем трясет? Ну-ка давай, смелее. Все, хватит, – Люнд убирает фляжку, садится рядом с Иселин и осторожно притягивает ее к себе – скорее успокаивая, чем обнимая.

– Арне, я тебе всю флиску сейчас тушью измажу.

– Да черт с ней. Плачь сколько хочешь.

– Ты до собора-то хоть дошла? Посмотрела? Внутри была?

– Да. Только совсем быстро, уже закрывали. Я… я вместо собора на тренировке была, на тебя смотрела, вернулась поздно.

Серый «мерседес» с прокатными номерами выруливает на дорогу к аэропорту.

– Не люблю ранние рейсы, сплю на ходу.

– Я помню, что ты сова. Ты во многих интервью говорил. Хорошо едешь для спящего.

– Зато днем уже дома. Эй, ты чего грустишь?

– Тебе сейчас Рамзау – больше дом, чем Тронхейм?

– Тронхейм – всегда дом. Рамзау – ну, за столько лет уже тоже. Чего грустишь?

– Ну… я ж тебя больше не увижу. А если и увижу – ты меня не вспомнишь.

– Почему это не вспомню?

– А что вспоминать? У тебя стада поклонниц. А я ничем не примечательна, та еще незабудка.

– Незабудка? – Хальворсен быстро смотрит в зеркало, перестраиваясь. – Ты-то? Нет. Ты камнеломка.

– Что? – спотыкается Лида о незнакомое слово.

– Камнеломка. Черт. Я не знаю, как она по-английски.

Лида достает телефон:

– Скажи по буквам.

– S, i, l, d, r…

– А, все, нашла, – она смотрит на открывшуюся картинку. – А почему?

– Маленький бесстрашный цветок. Тихонько растет, никогда ничего не просит. Со временем разламывает любые камни. Вон уже аэропорт, видишь башню?

Вместо эпилога

На зализывание финансовых ран уходит почти год. Но Лида правда ни о чем не жалеет, как и сказала когда-то Юнасу. На коммуналку, проездной и кошачий корм хватает. На еду тоже. А со временем все налаживается, и даже денежный запас появляется. Небольшой, но все-таки.

И никаких лыжных гонок. Никаких. Никогда больше.

Иногда они с Янникой обмениваются сообщениями. Вот Яннике-то сейчас хорошо – Арне Люнд выигрывает чуть ли не каждую гонку, в которой выходит на старт. Болельщики и журналисты в один голос твердят, что он убивает всю интригу – когда заранее знаешь, кто победит, смотреть совсем не интересно.

Лида и не смотрит, ей не на кого. Она подписана на новости на одну-единственную фамилию, но новостей нет. Никаких. Только редкие упоминания, да и те все реже.

Но с ним все в порядке. Она бы почувствовала, если бы что-то было не так.

Постепенно она разгребает компьютер от всякого хлама. Зачем ей куча фотографий с разных гонок, куча видеозаписей с послегоночных пресс-конференций? Долой. Все долой. Никогда больше.

И вообще пора избавляться от всего лишнего. Февраль, скоро весна. Можно уже купить к весне что-нибудь новое и нарядное, может же она за год купить хоть что-то новое? Уже может.

Вот сейчас она доберется с работы до дома, потискает кота – и выкинет к черту все-все. Разгребет место на компьютере, удалит все фотографии и выбросит кулон и серьги, которые специально заказывала – и мастер запаял в прозрачное стекло лепестки красной розочки из самого первого наградного букета.

Добравшись до дома, Лида решительно включает компьютер. Сейчас. Час, максимум полтора – и она все вычистит. Главное – ничего не открывать. Удалять сразу и не глядя. Не листать фотографии. Не пересматривать гонки.

Обычное письмо, новостная рассылка, на которую она подписана.

Нечего так вздрагивать. Удалять, не читая.

Не открывать.

Но она уже открыла письмо. Лыжная новостная рассылка.

Эскиль Хальворсен будет участвовать в знаменитом лыжном марафоне «Биркебейнерреннет» в конце марта.

Не надо было открывать.

Пятьдесят четыре километра по горам. Классикой, и обязательно – с рюкзаком за плечами.

И финиш на олимпийском стадионе Лиллехаммера – на том стадионе, где когда-то их познакомили. На стадионе, который она знает до последней дыры.

Это не она слабовольная – она не виновата. Виновато норвежское посольство, давшее ей визу аж на три года. Не было бы визы – не было бы вопросов. А так…

Сайт «Аэрофлота». Ввести город, ввести даты, подтвердить списание денег.

Сайт норвежских железных дорог, билет от Осло до Лиллехамммера. Выбрать дату. Выбрать поезд.

Сайт уже знакомого привокзального лиллехаммерского хостела.

Она, наверное, и по-норвежски разучилась говорить. За целый год. И не поймет ничего. Проверить бы. Можно открыть и просмотреть несколько старых интервью Эскиля, которые она так и не успела удалить с компьютера, – но это нечестно, их она знает наизусть. А вот вспомнит ли живую речь, поймет ли?

Надо посмотреть какой-нибудь сериал. Или новости.

Лида открывает сайт государственной телекомпании, тычет мышкой в первую подвернувшуюся программу, которую можно открыть из России – и попадает как раз на выпуск новостей.

Какая-то горячая точка. В репортаже несколько раз произносится название – похоже, ближневосточное – но Лиде оно ничего не говорит. Но она все понимает. Все до последнего слова. Навык не потерян.

Кадры на экране ужасны: разрушенный город, искореженные улочки, и совсем рядом, кажется, что прямо над головой корреспондентки, что-то постоянно вспыхивает и грохочет.

Лида смотрит на экран. На вспышки, на корреспондентку. Та и ухом не ведет – стоит среди разрывов, не обращая на них никакого внимания, и ведет свой репортаж.

Потрепанная джинсовая рубашка, твердый взгляд, точеное лицо и короткий ежик черно-серебристых волос.

–…а пока сильные мира сего никак не могут договориться – на улицах идет стрельба, и каждый день гибнут ни в чем не виноватые мирные жители. Иселин Иверсен, специально для канала НРК.

Лиллехаммер – Осло – Москва, 2014-2018