Каменка

1 Дорога

Электричка медленно покачивалась, отбивая колесами равномерный убаюкивающий ритм. Володаров сидел на жесткой деревянной лавке и, подперев кулаком подбородок, задумчиво наблюдал за тем, как в окне мелькают поля и деревья. Монотонность происходящего навевала на него тоску, клонила в сон, но спать он не мог. Боялся пропустить нужную остановку. Хотя на самом деле это не имело никакого значения. Реши он в эту самую минуту плюнуть на все, сложить руки и поехать куда глаза глядят, все равно уснуть бы не удалось. Слишком шумно, да и сильный запах табака, смешавшийся со смрадом перегара и пота, казалось, проедал тонкую перегородку между переносицей и мозгом, словно кислота. В такой обстановке на трезвую голову попробуй поспи. Остается только сидеть и тоскливо смотреть в даль, будто ты старый философ, положивший всю жизнь на решение загадки бытия.

— Билет, — вдруг проскрежетал неприятный голос где-то справа.

Володаров повернулся, и окинул все тем же тоскливым взглядом вопрошающего. А вернее вопрошающую. Ею оказалась тучная женщина с короткими сальными волосами, закрученными в непослушные пружинки химией, тонкими губами, криво накрашенными ярко красной помадой, и непомерного размера грудью, которой можно встать сразу за несколько отчизн. Одета она была в строгую, почти военную, форму работника железной дороги.

— Билет, — все так же скрипуче повторила она, протянув вперед пухлую руку.

Володаров порылся в кармане ветровки, нашел заветный клочок бумаги и передал его проводнице. Она, слегка прищурившись, сперва посмотрела на пассажира, затем на бумажку, а после – снова на него.

— Куда едем? — с тонкой ноткой агрессии переспросила она, будто подозревая, что билет был подделан.

— Каменка, — выдохнул Володаров.

Проводница снова взглянула на билет, и вернула его владельцу.

— Что, бабка померла? — ее губы растянулись в гримасе, которая должна была быть похожа на улыбку, но что-то пошло не так. Помада, собравшаяся в уголках рта в комки, сделала лицо проводницы похожим на хищный оскал дикого животного, только что нагнавшего свою жертву.

— А? — не понял вопроса Володаров.

— Я говорю, что в Каменку никто кроме местных не ездит, а их я всех двоих в лицо помню. Вот и спрашиваю, бабка померла? На похороны?

— А… — нахальность и панибратство, с которым говорила проводница задели Володарова за живое, но он решил, что больше не пойдет на поводу у своего характера, стерпит. — Нет, я по работе.

— По работе? — удивилась женщина. — Это ж по какой такой работе можно ехать в Каменку? Неужто нефть нашли?

— Что? — Володарова удивил столь неожиданный вывод. — Какую нефть? Нет, я их новый участковый.

— Участковый, — повторила за ним проводница. — Участковый, это дело нужное. Но только не в Каменке. Село-то поди уже все повымерло. Ты лучше к нам, на электричку иди. Здесь тебе работы будет во! — она приложила ладонь ребром к горлу. — Что не день, то цирк.

— Извините, ничем помочь не могу, — уклончиво ответил Володаров. — Начальство направило в Каменку, значит там я нужнее.

Он отлично знал, что причина его назначения была совсем в другом. Никакому начальству он в Каменке был не нужен. Просто это самое начальство хотело избавится от него, сплавить куда подальше от райцентра. Но говорить об этом проводнице Володаров не собирался.

— Ну, удачи тебе тогда, участковый. Смотри только остановку свою не пропусти, она неприметная, — не дождавшись вежливого ответа, проводница отвернулась и двинулась дальше по вагону. Пройдя совсем немного, она остановилась у какого-то пьяного мужика, спавшего на лавке. Недовольно закатив глаза, она набрала воздуха в свою необъятную грудь, и громогласно рявкнула: — Да что ж ты, едрить твою бога душу мать, делаешь?! Ты посмотри, а?! Гадина такая!

Мужик нехотя приподнялся, но сесть так и не смог по причине того, что этила в крови было больше, чем самой крови.

— А ну вставай, давай! — продолжала разорятся проводница. — Думаешь, напился, так все можно? Нарыгал – убирай!

Мужик, все же умудрившись принять вертикальное положение, промямлил что-то нечленораздельное.

— Какой выходить?! Ты у меня никуда не пойдешь, пока пол не вытрешь, зараза! Так, а вы там билетики приготовили…

Володаров не стал дослушивать разгоравшийся скандал. Электричка начала сбавлять ход, а это значило, что пора выдвигаться к выходу. Стащив с багажной полки спортивную сумку, Володаров бросил последний взгляд на кричавшую толстуху и вышел в тамбур.

Запах табака, казавшийся в вагоне просто невыносимым, вышел на новый уровень насыщенности. И даже огромные дыры в полу, через которые было видно мелькавшие снизу шпалы, не справлялись с проветриванием. На какой-то короткий миг Володаров пожалел о том, что бросил курить. Сейчас бы достал папиросу из помятой пачки, закусил и вместо табачной вони как по волшебству приятная горечь «Беломора».

Электричка сбавляла скорость не плавно, а рывками, будто автомобиль на скользкой дороге, боящийся уйти в занос.

Володаров отогнал навязчивые мысли о сигаретах и оперся плечом о стенку тамбура, чтобы при очередном торможении не грохнутся на пол, который, к слову, был измазан чем-то бурым, подозрительно напоминающим кровь.

Лесополоса за окном сменилась еще не засеянными полями, растянувшимися до самого горизонта, а деревья остались где-то справа, тонкой темной полоской разделяя небо и землю.

Электричка затормозила еще раз, колеса жалобно скрипнули, вагоны загрохотали, а затем все стихло. Володаров поймал себя на мысли, что все происходящее слегка напоминает ему затишье перед бурей, когда лес погружается в зловещее молчание перед тем, как первые зигзаги молний разрежут свинцовые облака. Даже далекие отзвуки ругани проводницы с пьяницей прекратились.

В половину девятого утра 15 апреля 1993 года на станции Карьерная вышел всего один человек.

Володаров вдохнул полной грудью свежий прохладный воздух, опустил сумку на еще влажный после ночного дождя бетон перрона и осмотрелся по сторонам. Не считая самой железной дороги и электрички, уже набиравшей ход, вокруг не было ровным счетом ничего. Никаких признаков цивилизации. Лишь маленький бетонный островок в бескрайнем море пожухлой травы.

— Это и к лучшему, — пробормотал Володаров, разминая затекшую в поезде шею. — Подальше от города, подальше от людей… Это к лучшему, Гена. Нервы дороже. Думай об этом, как о курорте. Санаторий Каменка, в котором за отдых еще и доплачивают.

Он посмотрел в след удалявшейся электричке, тайно надеясь, что она вдруг остановится и сдаст назад. Этого, естественно не произошло.

— Санаторий…

Володаров закинул сумку на плечо, затем спрыгнул с перрона и пошел по тонкой тропинке, уходившей вдоль поля за горизонт.

***

Туман подкрался незаметно. После получаса ходьбы по размокшей от ночного дождя дороге Володаров поймал себя на том, что радиус видимости заметно снизился. Еще минуту назад все было в порядке, и вот уже невозможно различить ничего дальше чем за сотню метров. А еще через несколько минут и вовсе приходится смотреть под ноги, чтобы не потерять тропинку. И что самое любопытное, на небе ни единого облачка. Разве бывает такой густой туман в ясную погоду? Бывает ли вообще туман в ясную погоду? Ответов на эти вопросы Володаров не знал. Зато он знал, что до села идти оставалось еще примерно столько же, а учитывая грязь, налипавшую на каблуки ботинок, плохую видимость и одышку (привет «Беломор») этот путь мог растянуться на долго.

Стараясь отвлечься от раздражающей погоды и не менее раздражающего желания продать душу дьяволу за папиросу, Володаров погрузился в раздумья. Возможно, не всем покажется реалистичным сельский участковый, погружающийся в раздумья, но не стоит спешить с выводами. Гена Володаров оказался на низшей ступени милицейской иерархии отнюдь не из-за отсутствия ума. Можно сказать, его спустили с лестницы, и сделали это весьма грубо - пинком под зад. Так обычно происходит, когда тебя окружают звери в человеческом обличии. Дикие, озлобленные, они с жадностью хватаются за любую, даже самую маленькую возможность подсидеть соперника, откусить от него кусок в момент его самой большой слабости. А когда зверь чувствует опасность, если он вдруг, не приведи господь, решит, что ты позарился на его территорию, сам решил откусить кусок, тебя ждут большие неприятности. Ты оказываешься в чистом поле с килограммами грязи на ботинках, килограммами одежды за спиной и непроглядным туманом, который, чтоб его так, совсем не помогает.

От нервного срыва, к которому с настойчивостью ледокола двигался Володаров, спас удивительный дорожный знак. Сам по себе, вырванный из контекста происходящего, знак был довольно посредственным. Обыкновенный белый треугольник с красным ободком и двумя черными человечками в центре. «Дети» - машинально вспомнил его название Володаров, а вместе с тем и две неудачных попытки сдать на права. Удивительным же было то, что водителей, которых должен был предупреждать этот знак, быть здесь попросту не могло. Как и детей. Белый треугольник с красным ободком и двумя черными человечками в центре был примотан проволокой к бетонной свае, торчавшей прямо из земли, посреди поля, так же удаленного от ближайшей дороги, как и сам Володаров от заветной папиросы. Если не дальше.

— Что за чертовщина? — Володаров решил подойти к знаку поближе, чтобы рассмотреть его как следует, понять, в чем подвох. Тем самым он совершил ошибку, которую многие бы сочли глупой и детской. Но окажись эти люди в подобной ситуации, уверен, они бы поступили так же, если не хуже.

Володаров сошел с едва различимой тропинки и, чвакая грязевыми каблуками, приблизился к бетонной свае. В дымке тумана ее серая шершавая поверхность со следами от лопнувших в процессе застывания бетона пузырьков воздуха походила на испещренную кратерами луну. Не хватало только крошечного посадочного модуля и космонавта, тщетно пытающегося воткнуть флаг.

Володарову эта мысль показалась забавной. Он ухмыльнулся ей, но развивать не стал. Вместо этого он прикоснулся кончиками пальцев к гладкому металлу дорожного знака, будто проверяя реален ли тот, или же это просто плод воображения, раззадоренного туманом. Знак был настоящим и холодным на ощупь. На свае его удерживал провод, продетый через две маленьких дырочки по бокам от черных нарисованных человечков, и скрученный спиралью с противоположенной стороны столба.

— Интересно, и кому ты тут нужен? — спросил Володаров в слух, словно знак мог его услышать и ответить на поставленный вопрос. Его слова поглотил туман едва они покинули рот. — Стоишь один в поле, ворон пугаешь…

Естественно никаких ворон и в помине не было, а если бы и были, то в лучшем случае они бы использовали неуместный бетонный столб как удобную жердочку.

Володаров хмыкнул, пожал плечами и развернулся обратно к тропинке. Той самой, что должна бал привести его к будущему месту работы, той, что размокла от ночного дождя и оседала на ботинках увесистыми комками, именно той, которой больше не было.

Первой мыслью Володарова было: «Это просто туман стал плотнее. Сейчас я пройду пару шагов, и она проявится» Он сделал пару шагов вперед, еще раз осмотрелся, но тропинки по-прежнему видно не было. Тогда Володаров решил, что по всей видимости просто идет не в ту сторону. Нужно просто вернуться к бетонной свае со знаком, чтобы сориентироваться. Но тут его поджидал еще один неприятный сюрприз: дорожный знак «Дети» исчез в том же неизвестном направлении, что и тропинка.

Володаров снова привычно запустил руку в карман в поисках заветной пачки папирос. Он всегда закуривал, когда нервничал. Закуривал…

— Во дела… — он поправил сползшую с плеча сумку. Лямка, как и ткань куртки, покрылась налетом влаги. Ощущение воды на ладони заставило вспомнить о холоде, и от этого волосы на шее встали дыбом.

Делая широкие шаги, Володаров нервно прошелся по тому месту где, по его мнению, всего две минуты назад была вбита бетонная свая. Не обнаружив никаких следов, даже своих, он снова вернулся туда, откуда начал. А именно в никуда.

Сама по себе ситуация была не так страшна, как могло показаться на первый взгляд (по крайней мере Володаров утешал себя именно так). Ну подумаешь, заблудился в тумане. С кем не бывает? Ничего, сейчас всего девять утра, скоро солнце прогреет хорошенько воздух и туман рассеется.

Он поднял голову, но не увидел ничего, кроме все той же молочной дымки.

— А может и не рассеется…

На всякий случай Володаров решил не сидеть сложа руки в ожидании окончания этого погодного феномена. Приблизительно прикинув, как далеко от того места где он сейчас стоит могли находится тропинка и знак, он назначил его отправной точкой. Теперь оставалось ходить по кругу, все время увеличивая его радиус. Рано или поздно неопознанный ходячий объект класса «Участковый» должен будет пересечь прямую, соединяющую пункт «А» (Перрон) и «Б» (село Каменка), а школьный курс геометрии с алгеброй, наконец, пригодятся.

Не пригодились.

Спустя примерно пятнадцать минут безуспешных блужданий в продолжавшем густеть (хотя куда уж больше) тумане, Володаров бросил свою затею. Он остановился, постучал друг о друга ботинками, сбивая налипшую на них грязь, и снова потянулся за папиросой. Уже пятый раз за сегодня. Дурной знак. Так и сорваться не долго.

Как-то незаметно, но уверенно и стремительно обычное утро четверга портилось, из обычной рабочей поездки превращаясь в сущий кошмар.

Володаров вытер вспотевшие ладошки о штаны, чем сделал только хуже. Роса, осевшая на одежде, промочила руки, а холодная ткань неприятно прижалась к ногам.

— Ау! — не придумав ничего лучше, выкрикнул Володаров в молоко тумана.

Звук моментально утонул в белизне. Ни ответа, ни эха. Будто кричать в толстый слой ваты.

— Молодец ты, Гена! Просто гений, не иначе, — Володаров бросил сумку на землю и сел сверху. — Ой, а что это за знак такой? — перекривлял он собственные мысли голосом, которым, по его мнению, должны разговаривать крайне глупые люди. — Ой, как интересно. Надо срочно пойти посмотреть… Теперь даже не знаю, как обратно к железной дороге вернуться. Придется сидеть сиднем и ждать пока туман рассеется.

В ответ на это в его голове тут же проснулся его личный скептик. Этот гад частенько портил ему нервы своими замечаниями, ломающими стройный ход мыслей. И самое обидное, что зачастую он оказывался прав.

— А что, если не рассеется? — ехидно возразил скептик.

— Такого не бывает, — парировал Володаров. — Дождь, снегопад, туман. Это все временные неудобства. Они не навсегда.

— Возможно, но ты знаешь, что я имел в виду не это. Что если ты застрял здесь до ночи? Тогда уже будет не важно, есть туман, или нет. Все равно дорогу не найти.

Хоть Володаров и не любил своего внутреннего скептика, приходилось признать, что в этот раз он снова оказался прав. Как и во многие разы до этого. Это была отвратительная правота, та, которую никогда не хочется слышать, но без которой не обойтись.

— Хорошо, допустим до вечера не развиднеется. Что тогда? Критикуешь – предлагай.

— Все просто, — тут же ответил скептик, — продолжай искать тропинку. Только теперь включи голову и делай по уму.

— По уму я уже делал. Не помогает.

— Ну так сделай еще раз, но по-другому.

— Это как?

— Например, ходи не кругами, а квадратами. Сначала сто метров в одну сторону, потом пять поперек, и сто в обратную. И под ноги смотри как следует.

Володарову эта идея показалась дельной, а учитывая, что диалог был исключительно внутренним, то еще и гениальной. Встав на ноги, он закинул сумку за спину, сориентировался как мог по собственным следам и, наметив направление, пошел вперед.

С каждой минутой Володаров все больше убеждался в аномальности погодного явления, испортившего ему день. Кроме исключительной плотности и способности поглощать звуки, туман удивительным образом рассеивал солнечные лучи. Так обычно ведут себя обложные тучи, через которые свет проходит равномерно.

Первые сто шагов Володаров преодолел довольно быстро. Не найдя тропинки, он грустно вздохнул, сделал, как и задумано, пять шагов вправо, затем развернулся и побрел обратно. Ситуация с грязью становилась все хуже. Влага, стоявшая в воздухе, пропитывала землю, разжижала ее. Ботинки хоть и были непромокаемыми, но покрывшись толстым слоем грязи остыли, а вместе с ними и ноги. Это было уже совсем плохо. Нет, Гена не боялся простуды. Как раз ее он переживал довольно легко. Дело в том, что каждый раз, когда его ноги замерзали, а особенно часто это случалось во время сна, если сползало одеяло, его пальцы сводило болезненной судорогой, от которой избавиться было крайне сложно даже лежа спокойно в постели, не говоря уже о чистом поле. Сколько раз он просыпался от тянущей невыносимой боли и мучился почти до самого утра. Сколько занятий в школе милиции проспал…

— Ай-яй-яй! — на третьей сотне шагов заблаговременно проскулил Володаров, почувствовав подкатывающую судорогу. Не дожидаясь пика боли, он бросил сумку на землю, сел на нее и скинув ботинок принялся растирать ступню.

Около пятнадцати минут Володаров потратил на успокоение взбунтовавшегося мизинца. Интенсивное растирание с драматичным закусыванием губы и зажмуриванием от боли принесло свои плоды. Боль постепенно отступила. Но не стоит обманываться. В таком положении достаточно одного неверного движения, и она вернется с новой силой.

Соблюдая ровный ритм дыхания Володаров медленно отпустил ступню, выпрямился и не глядя попытался нащупать ботинок, чтобы как можно скорее надеть его на многострадальную конечность. Тут его поджидало очередное разочарование – ботинка на земле не было.

Володаров на секунду забыл про ногу (это к лучшему) и озадаченно осмотрелся. Туман по-прежнему окружал его со всех сторон плотной непроглядной стеной, но это сейчас было не важно. А важно было то, что ни при каких обстоятельствах ботинок не мог оказаться там, за границей видимости. Володаров точно помнил, как сбросил его прямо где стоял. Он не швырял его, не пинал, и даже не перекладывал. От сюда возникает закономерный вопрос: Куда, в таком случае, делся ботинок? Ответа, естественно, Гена не знал.

Еще раз как следует осмотревшись и убедившись, что ботинка нигде нет, Володаров, балансируя на одной ноге, открыл сумку, порылся в ней и нашел на дне пару туфель, которые предусмотрительно взял на случай резкого потепления. Туфли были новыми, но под погоду категорически не подходили. Подумав, что босиком идти не вариант, а простого переобувания будет недостаточно (иначе всю оставшуюся дорогу пальцы на его ноге проведут в состоянии перманентной корчи), Володаров запустил руку в сумку и достал оттуда пару носков с одной туфлей. Напялив на босую ногу дополнительный носок, он с трудом всунул ее в туфлю и тут же пожалел об этом. Лишний носок сделал ступню на размер больше и теперь новая туфля неумолимо жала.

— Ну что за жопа… — Володаров встал и сделал пару пробных шагов. Из-за разницы в толщине подошвы одна нога теперь была немного короче другой. Ощущение странное, если не сказать неприятное. Закинув сумку на плечо Володаров на всякий случай потоптался вокруг того места, где его схватила судорога. Никаких следов ботинка не было. Как сквозь землю провалился. Зато в голову пришла забавная мысль о том, что кто-то найдет не только странный дорожный знак посреди чистого поля, но и одинокий ботинок неподалеку. Вот так загадка…

Володаров улыбнулся, хмыкнул и побрел дальше, решив, что непременно вернется сюда, когда погода наладится. Уж больно жалко было обувку, тем более, что с зарплатой сельского участкового на новую лишних денег не предвидится.

***

Идея ходить челноком туда-сюда провалилась так же, как и предыдущая, с кругами. Ни тропинки, ни знака, ни ботинка. Один сплошной туман с грязью. Раздражающая дымка, казалось, заполнила собой все пространство, оставив Гене небольшой клочок, чтобы он мог идти вперед не спотыкаясь. И на том спасибо.

Володаров потерял счет времени. Он уже не знал, сколько блуждал по бескрайнему полю где-то неподалеку от станции Карьерная, но по внутренним ощущениям было далеко за полдень. А как было бы хорошо, купи он тогда на рынке те электронные часы. Коричневые, новые, целых восемь мелодий и встроенный календарь… С другой стороны, если б он потратил деньги на часы, тогда ему бы точно не хватило на туфли и ковылял бы он сейчас босой. Вот тебе и «нет худа без добра».

Но самым разочаровывающим во всей ситуации была не потеря обуви и даже не крайне маленькая вероятность не выйти к людям, а то, что потеряйся Володаров в серьез, надолго, его пропажу заметили бы ой как не скоро. Ведь дома его уже никто не ждет, разве что тараканы, но они горевать долго не станут. А начальство будет только радо, если этот гадский Геннадий Павлович перестанет мельтешить перед глазами и сгинет в неизвестном направлении.

«Выходит, остался ты один на один с миром, Гена» — грустно подумал Володаров, а потом вслух не менее грустно добавил: — Один на один…

И как только он это произнес, как только слова, вылетев изо рта, утонули в клубящейся дымке, впереди как по волшебству показался силуэт. Он был мал, едва заметен и его с легкостью можно было бы списать на игру воображения. Но Володаров не списал. Несмотря на то, что он был уставшим, замерзшим и голодным (с самого утра ни крошки во рту) своим глазам он по-прежнему доверял на все сто. И его глаза говорили ему, что впереди кто-то сидит. Пока было не ясно женщина это или мужчина, старик или юноша, но Володаров был преисполнен решимости выяснить.

Он подошел к силуэту поближе, и сказал громко, четко, как говорят хорошие милиционеры: — Добрый день.

Силуэт не ответил. Даже не шелохнулся.

Тогда Володаров подковылял еще ближе и повторил приветствие. Снова ничего. В груди потяжелело от мысли, что это не человек вовсе, а какая-то старая бочка, накрытая тряпьем. Кому она понадобилась в чистом поле? Да тому же, кто поставил знак «Дети».

Собравшись с духом и приготовившись разочаровываться, Володаров подошел совсем близко, настолько, что некоторые люди посчитали бы подобный жест актом посягательства на личное пространство.

Теперь сельского участкового и загадочный силуэт в тумане разделяло не больше полуметра. Такого расстояния хватило, чтобы развеять все сомнения. Это был человек. Старик. С виду древний как сама земля он сгорбившись сидел на трухлявом пне и смотрел куда-то вперед. Его темно-серые длинные волосы давно не видавшие мыла свисали слипшимися прядями вдоль острых скул и впалых щек, постепенно теряясь в густой бороде, сливаясь с ней.

— Здрасьте, — забыв про милицейский тон промямлил Володаров. Внешний вид старика каким-то непостижимым образом заставил его почувствовать себя мальчишкой, который заблудился в незнакомом городе и пытается спросить дорогу у встречного прохожего.

В ответ последовало едва слышное не то мычание, не то скрип. Маленькие карие глазки медленно сфокусировались на происходящем и уставились на Гену.

— Извините за беспокойство, — Володаров внутренне сам себя пнул за такую глупость, — вы не подскажете, как пройти до Каменки?

Старик продолжал смотреть.

— …Просто я не здешний. В ваших местах плохо ориентируюсь. А тут еще этот туман… — он переступил с ноги на ногу, — Заблудился в чистом поле. Представляете?

Володаров выдавил из себя смешок, который получился натянутым и нервным.

Старик снова издал странный скрипящий звук, поежился и замер, будто ожидая чего-то.

— Вы меня слышите? — Володаров решил проверить не глухой ли старик. Судя по внешнему виду, он вполне мог таковым оказаться. В селах от недостатка медицины любой отит грозил лишить слуха. А Володарову хватало стоять в разной обуви, потерявшись в чистом поле. Если бы в придачу к этому оказалось, что он пытался спросить дороги у глухого, сгорел бы от стыда на месте.

На вопрос старик не ответил, но и глухим не казался. По всему было видно, что он слышит Гену, но по какой-то причине либо не хочет, либо не может ответить. Лишь смотрит пристально да поскрипывает, как ножка старого стула.

Володаров озадаченно выдохнул. Сейчас в его голове вертелось слишком много мыслей из которых полезных было от силы пара. Оставалось только выловить их из вороха сомнений с сожалениями. А это для уставшего мозга участкового казалось практически невыполнимой задачей.

— Ну и что же мне теперь с тобой делать? — он устало сбросил сумку на землю (в который раз за сегодня) и уселся на нее, оказавшись лицом к лицу со стариком. — Ждать, пока домой соберешься? Плестись сзади, надеясь, что ты в Каменке живешь? Ну а где тебе еще жить? Конечно в Каменке. Тут других сел поблизости и нет, насколько я знаю… А может ты вообще на железную дорогу шел? Присел отдохнуть чуток и тут я, как черт из табакерки. Тогда ты меня не к селу, а к перрону выведешь. Так не годится. Я ж уеду к чертовой матери домой и с концами. Нет, работать надо. Слышь, дед? — он нагнулся вперед так, что кончик крючковатого, похожего на сухой сучок, носа старика чуть не коснулся его собственного. — Я говорю, Каменка в какую сторону? КА-МЕН-КА, — на всякий случай четко выговаривая повторил он.

Вдруг старик скрипнул громче обычного. Его рука очень медленно, будто он был не человеком, а хорошо замаскировавшимся ленивцем, поднялась и узловатый палец показал куда-то в сторону. При этом сам старик даже не шелохнулся, отчего складывалось ощущение, что он просто бутафория, призванная скрыть подъемный механизм руки – указателя.

Увидев движения Володаров сперва замер, неуверенный, как на него реагировать, а после, как и положено, удивился: - Да ладно?!

Он вскочил на ноги и посмотрел в сторону, куда показывал старик. Естественно, кроме тумана там ничего не было.

— КАМЕНКА? — теперь с надеждой в голосе повторил Володаров.

Старик едва заметно кивнул.

Забыв про все на свете, Володаров схватил сумку, закинул ее за спину и почти бегом поковылял в туман. Но через пару секунд остановился и вернулся к старику.

— Спасибо, дед! — он попытался пожать ему руку, но увидев, что та все еще указывает пальцем в пустоту, неловко пожал палец. — Буду должен!

***

Сохранять направление в условиях практически нулевой видимости крайне сложно. Недаром у пилотов самолетов для таких случаев существует целая армия приборов, призванных помочь им в этом. Но даже с этой армией только самые опытные летчики способны вернуть экипаж на землю одним куском.

У Володарова никаких приборов не было. Только руки, крепко сжимающие лямку спортивной сумки, ноги, от усталости гудящие как трансформаторная будка, и мозг, преисполненный верой в то, что глуховатый старик не обманул. Вооружившись ими, он бодро шагал вперед, надеясь с минуты на минуту увидеть хоть что-то отличающееся от тумана и земли. Шагал, и шагал, и шагал…

Дерево!

Увидев размытый туманом знакомый силуэт Володаров замер, а сердце в его груди забилось чаще. Это яблоня? Вишня? Он точно определить не мог, но был абсолютно уверен, что это что-то плодоносящее. Казалось бы, бесполезная в таком случае информация, но нет. Ход мысли Володарова был прост и логичен. Раз дерево плодовое, значит в разделительной лесополосе между полями его быть не может, ведь там обычно садят деревья высокие, хорошо защищающие от ветра (ну по крайней мере есть такая надежда). А где оно может быть в таком случае? Правильно, там, где живут люди. Ведь какой толк от вкусных яблок в чистом поле? Никакого.

Приняв свои умозаключения (за неимением других) как истину, Володаров пошел к дереву, надеясь увидеть поблизости хоть какие-то следы цивилизации. В идеале это должна была быть тропинка, но в сложившейся ситуации подошло бы что угодно, подтверждающее, что на этой планете остался не только туман.

Результат превзошел все ожидания. Дерево было не только плодовым, но и окрашенным. Его ствол на пол метра от земли был ярко белым. Это говорило сразу о двух вещах: первое – хозяин дерева хорошо за ним ухаживает, и второе – он был здесь относительно недавно, потому, как побелка выглядела свежей.

Володаров пощупал дерево, привычно проверяя его реальность, а затем огляделся по сторонам. Туман терял свою аномальную плотность. Не то, чтобы это происходило быстро. Для незнакомого с ситуацией человека он казался бы таким же, как раньше. Но Володаров уже достаточно долго жил «по приборам», чтобы заметить перемены. И эти перемены позволили ему разглядеть едва различимый огонек, фантом, колеблющееся пятно, когда-то давно бывшее светом. Подобно мотыльку безлунной ночью, он не задумываясь пошел на свет.

Расстояние до путеводного огонька определить на глаз было сложно, если не сказать невозможно. Удивительная способность тумана рассеивать любые источники света сыграла и здесь. Но Володарову было уже плевать. Впервые с тех пор, как он вышел из вагона электрички, он отчетливо видел цель. Она, конечно, была маленькой, скромной. Не какое-то грандиозное достижение в жизни, всего лишь небольшое размытое пятнышко где-то вдалеке. Но этого было достаточно, чтобы уверенно идти вперед. Ведь что еще нужно человеку, потерявшему ориентир? Ему нужен новый.

Быстро шагая вперед, Володаров неотрывно пялился на мутное светлое пятно, плавающее в океане молока. Постепенно, по мере приближения, оно становилось все четче, приобретая реальность, ограничивая себя четкими очертаниями. До боли знакомыми очертаниями. Это было обычное деревянное окно, завешенное легкими белыми шторками, проникая через которые, свет от лампы накаливания казался мягче и теплее.

Обрадовавшись увиденному Володаров прибавил ходу. Он хотел как можно скорее попасть туда, за белые шторки, окунутся в уют человеческого жилища, навсегда забыв про эту проклятую сырость тумана. Хотел так сильно, что словно маленький ребенок забыл житейскую мудрость, которой учила в детстве его мать – всегда смотри под ноги.

Не заметив выскочивший из тумана слегка покосившийся от времени штакетник Володаров на полном ходу влетел в него, потеряв равновесие, кувыркнулся через голову и, не успев опомниться, обнаружил себя сидящим задницей на земле. Неожиданное падение застало его врасплох. Володаров не успел сгруппироваться, отчего при ударе в его животе что-то дернулось и ёкнуло. Ощущение было не из приятных. К тому же одна из досок штакетника, не выдержав влетевшего в нее участкового, оторвалась и падая стукнула его по затылку.

«Ну и ну, — подумал Володаров, вставая на ноги. — Сейчас криков будет…» Он рассчитывал, что на звуки ломающейся древесины выбежит обеспокоенный хозяин дома, выяснить, что происходит у него во дворе. Но ничего подобного не произошло. Хозяин не выбежал и более того даже не выглянул в то самое окно. На улице по-прежнему было жутковато тихо.

Володаров невольно вспомнил случай, который случился с ним в прошлом году, в райцентре. Жильцы одной из девятиэтажек на окраине пожаловались на то, что из соседней квартиры пахнет тухлятиной, а дверь никто не открывает. Они думали, что старушка просто оглохла окончательно и не слышит, как ей в двери звонят. А оказалось, что она еще неделю назад померла и все это время соседи ни о чем не подозревали, ведь в квартире горел свет и работало радио.

Глядя на светящееся теплым желтоватым светом окошко Володаров подумал, что по ту сторону шторок вполне вероятно может лежать похожая старушка (или старик). Одинокая, забытая внуками, она спокойно доживала свое в селе, пока в один прекрасный день незадачливый милиционер не перецепился через ее забор. Отвыкшая от резкого шума она перепугалась, уставшее сердечко не выдержало и стало.

Мысль была мрачной. Можно даже сказать чересчур. Володаров отогнал ее куда-то на задний план, в дальний уголок, чтобы ночью она всплыла сама собой и не давала уснуть до раннего утра. Обычно Володарову были не свойственны подобные темные умозаключения. Когда по долгу службы постоянно сталкиваешься с ранами и мертвецами лучше стараться думать позитивно, иначе и спиться не долго. Но после аварии Гена начал периодически ловить себя на таких вот мыслишках. В этот раз он списал все на туман, хоть и знал, что он тут не при чем.

Дом на вид был примерно таким, каким его можно представить, услышав слово село. Один этаж, двускатная крыша, укрытая потемневшим от старости шифером. Стены обиты досками, окрашенными насыщенной темно-зеленой краской. Она тоже не новая, это можно сказать по грязи и пятнам, оставшимся от дождевой воды, годами стекавшей вдоль щелей. Окна выгодно выделяются на фоне всего остального белыми рамами, по всей видимости освеженными теми же белилами, что и плодовое дерево неподалеку.

Володаров подошел поближе, потирая саднящий живот. Сперва он хотел просто постучать в дверь, но тут же передумал. Мысль о мертвой старушке (или старике) все еще витала где-то рядом, и он слегка побаивался, что его больная фантазия на этот раз окажется права. Это был иррациональный страх, а значит бороться с ним предполагается иррациональными действиями. Поэтому Володаров сперва встал на цыпочки и попытался заглянуть в окно, но шторы полностью загораживали вид. Тогда он тихонько, чтобы лишний раз никого не пугать постучал по стеклу и тут же отошел от него, осознав, насколько глупо сейчас выглядит.

«Ну что за ерунда, Гена? — подумал он, шагая к двери. — Взрослый мужик, а всякой фигней занимаешься. Была бы там пугливая старушка, то не от шума ломающегося забора, так от зловещего стука в окно точно померла б. Ну и дела… Совсем непогода голову задурила. Теперь придется объясняться, извиняться…»

Он хмыкнул, прочищая горло, и постучал в дверь. К слову, она тоже была далеко не новой. Краски на дереве совсем не осталось, а сами доски выглядели трухлявыми и ненадежными. Хотя на самом деле были куда крепче чем кажется.

Хозяева дома, по-видимому, отчаянно игнорировали все, что происходило снаружи. К такому выводу пришел Володаров, не получив ответа на стук. «Удивительное дело, забор рушится, в окно стучат, в двери тоже, а им хоть бы хны. Может и правда чего случилось?» Он постучал еще раз, настойчивее и громче.

— Эй! Есть кто дома?

Володаров на мгновение задержал дыхание, вслушиваясь в тишину. Ему во что бы то ни стало хотелось услышать бодрые, гулкие шаги. Это бы помогло избавиться от навязчивой мысли про мертвую старушку. Но шагов не было. По крайней мере бодрых уж точно. Но и совсем тишины, которую обычно издают мертвецы – тоже. На долю секунды Володарову почудилось, будто за дверью кто-то крадется. Словно затаившегося по ту сторону старых досок хозяина дома выдало едва различимое шуршание одежды. Шуршание, которое не слышалось, но, почему-то ощущалось.

Володаров прильнул к двери, прижался к ней ухом. На секунду он полностью превратился в слух.

— Кто?! — вдруг спросили из-за двери. Голос был басовитый, глубокий. Создавалось впечатление, что его владелец очень большой, грузный человек.

От неожиданности Володаров вздрогнул и не задумываясь ответил: — Я.

Дверь скрипнула, приоткрылась немного и в образовавшуюся щель высунулось дуло двустволки.

— Ух ты ж ёб… — Володаров испуганно отпрянул, прикрыв лицо рукой. — Не стреляй, свои!

— Свои в туман дома сидят, — в дверном проеме показался владелец голоса и винтовки. Это был невысокий, полноватый мужичок с короткими, черными волосами и густой щетиной с проседью. — Ты кто такой? И откуда здесь взялся?

— Ружье убери, — Володаров выпрямился, но все еще выглядел напряженным. Оно и не удивительно. Не каждый день приходится быть на прицеле.

Мужичок окинул взглядом незваного гостя, а затем медленно опустил винтовку.

— Володаров Геннадий Павлович, — в привычной полувоенной манере представился Володаров, — ваш новый участковый.

— Вот как? — мужичок окончательно опустил ружье, упер его в пол и оперся на него, как на трость. — И документы сможешь показать?

— Конечно.

Володаров достал из-за пазухи «корочку» раскрыл ее и сунул мужичку. Тот прищурился, всматриваясь в маленькие буквы с черно-белой фотографией.

— Ну что ж, — убедившись, что перед ним стоит именно милиционер, мужичок явно повеселел и протянул руку для рукопожатия, — в таком случае добро пожаловать в Каменку.

2 Дом

— Ты проходи, не стесняйся. Вон туда, на кухню…

Володаров, послушно следуя указаниям хозяина дома, прошел по небольшому тесному коридорчику, повернул налево и оказался в помещении, которое мужичок самонадеянно назвал кухней. На деле же это было некое подобие мастерской, в которую по чистой случайности затесались печка, умывальник и обеденный стол.

Закрыв входную дверь, хозяин, не выпуская из рук ружья, пошел следом за Володаровым.

— Ого, — протянул он, войдя на кухню, — ты чего, с войны к нам?

— Что? — не понял Гена.

— Ты себя-то видел?

И тут Володаров осознал, насколько странным может он сейчас выглядеть для не знающего сути дела человека. Потрепанный, уставший, на одной ноге ботинок, а на другой – туфля. А грязи-то сколько? Матерь божья… И не только на каблуках. Она везде. На штанах от долгой ходьбы (тут уж никуда не денешься), на заднице от падения через забор, на спине (сидеть на сумке, а потом вешать ее на себя – плохая идея).

— Ах, это… — он замялся, будто снова стал ребенком, и мать сейчас будет отчитывать за испачканные новые штаны. — Это долгая история.

— Обожаю долгие истории, — мужичок жестом показал на табурет, стоявший у стола, а сам открыл один из шкафчиков и достал оттуда бутылку с двумя стаканами. — Все равно спешить сейчас некуда. Пустой день…

— А не рановато ли пить? — Володаров сел за стол. Он не собирался надолго засиживаться. Ему, как-никак, нужно было встретиться с сельским головой, познакомиться, узнать, что к чему. Но прежде стоило перевести дыхание и немного прийти в себя.

Мужичок посмотрел куда-то наверх и в бок, пожал плечами и одним отточенным движением пальца открутил пробку.

— Вроде в самый раз, — он налил по сто грамм, затем выудил из рукомойника стеклянную литровую банку, наполовину наполненную бычками, и поставил рядом.

Сперва, Володаров подумал, что мужичок сверился со своими внутренними ощущениями, но после заметил висящие над дверным косяком часы и с удивлением обнаружил, что те показывают время, которого быть в принципе не могло. А именно – половину седьмого.

— А они правильно идут? — спросил он у хозяина и показал пальцем на часы, надеясь услышать «нет».

— Ага, — мужичок уже вскрывал неизвестно откуда взявшуюся вторую литровую банку, но в ней были не бычки, а засоленные помидоры. — По крайней мере, с утра шли правильно.

— Такого не может быть…

— Отчего же не может? Часы хорошие, от отца остались. Не спешат, не отстают. Если не трясти и вовремя заводить, то…

— Да я не об этом, — он говорил сбивчиво, рассеяно. Его мысли разрывались между осознанием того, что он целый день потратил на блуждания в тумане, и тем, как ему следует поступить сейчас.

— А о чем? — мужичок не без проблем выковырял из банки вилкой помидор, протянул его Володарову, а затем повторил операцию для себя.

— Просто я из электрички вышел еще утром. Выходит, я весь день… — он машинально принял вилку и задумчиво повертел ее в руке.

— Ну что, за знакомство? — мужичок поднял стакан.

— Ага, — ничего не понимая, Володаров тоже поднял стакан и уже хотел было выпить, но остановился. — Стой, какое знакомство? Куда пить? У меня дел по горло. С администрацией вашей нужно поговорить, отчитаться, принять жилье, рабочее помещение…

— Тихо, тихо, — остановил его мужичок, — не мороси. Говорю, сегодня пустой день. Туман. Все по домам сидят. Голова сельский только завтра будет и то, если повезет. С жильем в Каменке все просто. Пустых домов вагон, бери да живи. С рабочим помещением может быть накладка, но это тоже вопрос решаемый. Вот только не сегодня. Так что давай, — он снова приподнял стакан, — за знакомство?

Володаров тяжело вздохнул, сумка медленно сползла с его плеча на пол, и в этот самый момент он осознал, насколько сильно устал. Не мудрено, если часы не врут (а судя по всему так и есть) то выходит, он провел на ногах целый день. Еще этот холод, сырость, судорога…

— Ладно, — сдавшись, он махнул рукой, — только знать бы еще с кем знакомлюсь.

— Точно! — мужичок постучал себя вилкой по лбу. — Дурья моя башка. Совсем забывать все стал на старости лет. Меня Валерой зовут. Но для протокола я Валерий Молчан, местный ветеринар и по совместительству сельский голова.

Он коротко и хрипло хохотнул, а затем буквально вплеснул содержимое стакана себе в рот.

«Во дела, — подумал Володаров, наблюдая за тем, как в человеке, представившемся сельским головой, бесследно исчезает алкоголь. — Порядка с таким не жди».

Пить совсем не хотелось. Хотелось отдыха, спокойствия и тишины. Санаторий Каменка приготовил Володарову «теплый прием» после которого не то, что за знакомство, даже за упокой рука не поднимется. От усталости, естественно. Но ситуация, как ей и подобает, требовала уважить хозяина. Ведь кроме него километров на двадцать, а то и больше, ни одной знакомой души.

Прозрачная жидкость, которую Володаров по наивности урожденного городского жителя принял за водку, жидким огнем обожгла горло, оставив во рту непередаваемый вкус чего-то химического и едкого.

Увидев, как гость зажмурился, Валера еще раз хохотнул, принял у него стакан и налил в него еще.

— Что, в райцентре таким не угощают?

— У-ух! — Володаров похлопал себя по макушке. — Что это?!

— Мой, родненький, на ореховых перепоночках. Ты это, давай закусывай. А не то помрешь, как наш прошлый участковый, — в этот раз Молчан открыто рассмеялся. Его смех был глубоким, присвистывающим и жутко заразительным. Таким, каким обычно могут смеяться только толстяки.

Володаров поспешно закусил адское зелье соленым помидором. Не помогло. Привкус химии никуда не делся, а рассол только эффектно его подчеркнул.

— Нет, это не дело, Валерий… как вас по отчеству?

— Просто Валера.

— Травить участковых – плохо, Валера. Это уголовная статья, между прочим.

— Ай! — Молчан махнул рукой. — Для сугреву – святое дело. Чай не мальчик, переживешь. Так и какими же судьбами тебя в наш Усть-Пердюйск занесло, участковый?

— Как это, какими? — удивился вопросу Володаров. — Работать у вас теперь буду, порядок охранять.

— Порядок охранять? — на этот раз удивился Молчан. — Дык чего его охранять, когда никакого порядка в Каменке отродясь не было?

— Ну, вот и наведу. И вообще, откуда такие вопросы? Вам же должны были позвонить, поставить в известность, что я приеду.

— Позвонить… — Молчан фыркнул так, будто Володаров сказал какую-то детскую глупость. — Телефонную линию еще четыре года назад грозой повалило.

— Так что ж вы так и сидите без телефона?

— Так и сидим.

— Ну, тогда письмо. Почта же у вас ходит?

— Почта у нас не ходит. Она ездит. На велосипеде, — Молчан выпил еще и жадно вгрызся в помидор. Тонкая струйка сока брызнула из его рта и оставила на грязном столе новый след. — Но от этого ни холодно, ни жарко. Из Шпака почтальон как из гомна пуля.

— Выходит, о моем приезде вас не уведомляли?

— Нет. Скажу больше, я бы удивился, если бы уведомили. Я и сейчас удивлен. На кой кому-то сдался участковый в Каменке? Тут людей то уже почти не осталось.

Володаров хотел было ответить на этот вопрос, рассказать печальные подробности своего назначения, но к собственному удивлению обнаружил, что не может их вспомнить. Будто вместо памяти о событии остался только краткий пересказ, замутненный алкоголем. Не сама картинка, а грубый эскиз, набросок.

— Крепкая у вас, Валера, самогонка, — промямлил Володаров, чувствуя, как по телу разливается тепло.

— Что есть, то есть. Градусов шестьдесят, не меньше. Что, пробрало?

— Ага…

— Ну, ничего. Тебе полезно нервы расслабить. Весь день в тумане проболтаться, это не шутки.

— Да что вы все с этим туманом заладили? Местное суеверие или что?

Молчан многозначительно посмотрел на Володарова, затем достал из нагрудного кармана старой рубашки самокрутку и закурил. Кухня тут же наполнилась едким дымом. Запах Володарову был до боли знаком – дешевый табак, но в нем присутствовала какая-то посторонняя нотка.

— Нет, Геннадий Павлович, не суеверие. Суеверие, это неверное толкование правил. В Каменке народ жизнью научен и правила эти на зубок знает.

— Какие правила? — дым самокрутки, солоноватый запах рассола и самогонка, дурманили голову, а тепло кухни наливало веки свинцом.

— Такие, без которых в здешних местах только горя хлебнешь. И первое правило – в туман сиди дома, целее будешь.

Последние слова Молчан произнес с особенным нажимом.

— Какая ерунда, — заявил Володаров, потянувшись к несуществующей пачке папирос в кармане ветровки. Вовремя опомнившись, он, стараясь не подать виду, сделал странный жест рукой, перенаправляя ее в сторону бутылки с самогоном. — Суеверие в чистом виде. Или вы хотите сказать, что в здешних туманах дикие звери ходят?

— Не звери, — поправил его Молчан, а после добавил, — Но и не люди.

— Точно суеверие, — Володаров выпил, вздрогнул, зажмурившись, и спешно закусил. — Никто в вашем тумане не бродит. Нечего его бояться. И я тому живое доказательство. С самого утра в нем ходил, но все равно целехонек. Разве что ботинок потерял.

— И что, ничего странного не видел за весь день? — заметив, как гость косится на самокрутку, Молчан извлек из кармана еще одну и протянул ее Володарову. Тот, по всей видимости совсем захмелев, без задней мысли принял ее и закурив жадно втянул дым.

— Видел странное. Не без этого. Знак у вас дорожный посреди поля стоит. Такой, треугольный, с детьми.

— А, это… Это ерунда. Его наши сами там поставили, чтоб зимой, когда снегом все засыплет, дорогу от электрички искать легче было. Сперва хотели просто палку какую воткнуть, с тряпкой. А потом Шпак приволок знак дорожный. Украл где-то зараза, а сам сказал, что нашел. Вот и приспособили.

— И что же, хозяева поля не против?

— Баба Зина? Нет, конечно. Она на том поле уже лет сто как не работала. С тех пор как муж ее, Толька, помер, она там коров пасет. Ей от знака никакой разницы. Вроде как даже удобство есть. Она к нему скотину привязывает, чтоб не разбредалась.

— Ну, тогда и странностей в тумане вашем тоже никаких не было, — язык Володарова под давлением алкоголя начинал заплетаться, так что слова выходили нечетко. — Надо только будет не забыть завтра вернуться на поле и ботинок свой найти. Жалко, совсем новый был. Почти.

— Найдем твой ботинок, Геннадий Павлович. Дело житейское. Ты мне лучше скажи, как ты к селу умудрился выйти? Да еще и к моему дому. Чай пол Каменки крюком обогнул.

— А, так это мне дед глухой дорогу показал.

— Какой такой дед? — удивился Молчан, ведь он точно знал, что ни один здравомыслящий житель Каменки в туман на поля не попрется.

— Ну, такой… Волосы – во! Борода – во! — не в силах поймать разбежавшиеся по углам мозга слова, Володаров показывал на себе, активно жестикулируя руками. — Сам горбатый, нос крючком. Сидел на пеньке и кряхтел тихонько.

Услышав знакомое описание, Молчан заметно напрягся.

— А одет во что дед был, не вспомнишь?

— Дед одет. Одет дед, — Володарову понравилась игра слов, и он глупо улыбнулся. — Помню, во что дед был одед. Хах. Мешок – не мешок. Тряпье какое-то старое.

— Везучий ты человек, Геннадий Павлович.

— Это почему это?

— Потому, что не живет в Каменке глухих и волосатых.

— Совсем?

— Совсем.

— Тогда кто же это был?

— Лучше не знать, — пожал плечами Молчан. — Но ботинок свой ты уже вряд ли найдешь.

— Думаете, тот дед спер?

— Думаю, что ты нашего местного лесовика повстречал. Еще думаю, что он в хорошем настроении был, раз дорогу показал. Обычно он только вредить горазд. Завел бы тебя в лес, и поди потом сыщи участкового.

— Да ну, что вы такое говорите? Какой еще лесовик? Сказки какие-то, — Володаров фыркнул, потянулся к бутылке, но вовремя себя остановил. На сегодня и так достаточно приключений. Не хватало еще завтра весь день болеть.

— Может кому лесовик и сказки, а в Каменке это обычное дело. Особенно в пустой день. Лесовик еще не самый вредный, на кого можно в тумане наткнуться. Вон, у Никитина в восемьдесят девятом жена на карьере купалась, когда туман налетел. Так ее к вечеру на погосте нашли. Вся мертвая была, и выпотрошенная. Будто зверь какой дикий ее поел.

— Да ладно? — Володаров приподнялся на табурете.

— Ага. Живот вспорот, а требуха по могилкам соседним развешена. Жуткое зрелище.

— И что же, поймали его?

— Кого? — не понял Молчан.

— Ну, убийцу жены.

— Дык, а кого ловить? Говорю же, нечистая сила ее умертвила. Злые духи в тумане.

— Значит никто даже не искал? А вы мужа ее, Никитина этого, спрашивали? Может это он ее…

— Та не. Он не мог. Хороший мужик, я ведь знаю. Он ее даже пальцем никогда не трогал. Бывало, напьются, поорут друг на дружку, чтоб пар выпустить, и мирятся потом. Но это другое, житейское.

— Ну, вот вам и суеверия. Напился ваш Никитин, с женой поссорился, а она от него в карьер сбежала. Он ее там со злости пришиб, и чтоб всех запутать на кладбище притащил.

— А требуха? Ее он тоже со злости развешал? Или из хитрости? Ты, Геннадий Павлович, поди ни разу в жизни скотину не забивал, чтоб такое на людей думать.

— Ну не обязательно. Внутренности жена могла и от животного потерять. Места у вас здесь глухие. Может, какая дичь учуяла ее и надъела. А со стороны все теперь кажется проделками темных сил. Я, конечно, не утверждаю, что все было именно так. Просто хочу сказать, что, если я с лету объяснение нашел, не прибегая к потустороннему, значит, оно все же есть. Нужно только разобраться в деле.

— Не прав ты, участковый. И скоро это поймешь. Со своей колокольни тебе кажется все виднее, но в Каменке особая жизнь. У нее нет объяснения. К ней можно только привыкнуть, приспособиться, или уехать куда подальше, как большинство и сделало.

— Может быть и так, — Володарова совсем разморило после тяжелого дня. — А может, и нет. Вы мне скажите лучше, как мне с жильем быть?

— Как, как? Каком к верху. Сегодня у меня переночуешь. На диване тебе постелю. А завтра с утра поглядим, что с тобой делать. Утром оно всяко мудренее.

Пока Молчан приспосабливал старый, скрипучий диван-кровать, Володаров обдумывал события дня, пытаясь прийти к какому-то очень важному умозаключению. Правда к какому именно, он точно сказать не мог, возможно потому, что думать о нескольких вещах одновременно, да еще и пьяным так себе затея, но сам процесс увлек его до такой степени, что не успел он опомниться, как оказался в горизонтальном положении и быстро уснул.

***

Куда ты так летишь?.. Нет, не прекращу… Замолчи!.. Гена!

***

Володаров проснулся достаточно резко, чтобы пожалеть об этом. Кошмар растаял мгновенно, не оставив ни следа и его место заняло похмелье. Оно ворвалось в разум грубо, как дикий зверь врывается в палатку к туристам. А что обычно остается после подобных инцидентов? Ошметки, беспорядочно разбросанные вокруг лагеря. Именно так себя сейчас чувствовал Володаров. Ошметками, разбросанными вокруг вчерашнего себя. Голова раскалывается, мышца на ноге после вчерашней судороги ноет, в горле першит от чересчур крепкой самогонки, в желудке полный бардак от нее же. Одним словом – провести весь день на ногах, а потом пить на голодный желудок, закусывая одним жалким помидором было очень плохой идеей.

Сев на край дивана, Володаров осмотрелся. Он плохо помнил большую часть вечера, только смутные обрывки разговора о том, что в Каменке много суеверий и нет телефона. А потому интерьер комнаты, в которой он ночевал, оказался для него новостью. Хорошей новостью. Не такой, в которой диктор с серьезным и очень озабоченным видом рассказывает, как в селе Каменка был пойман серийный убийца, заманивавший в свой дом невинных участковых, и стрелявший в них из двустволки, пока те спят. Это больше походило на позитивный репортаж про провинциального гения-самоучку, живущего в плохих условиях, но не теряющего присутствие духа.

Комната, в которой провел беспокойную ночь Володаров, находилась прямо напротив кухни. Но в отличие от нее, совершенно не походила на сарай. Здесь было чисто и светло. Солнце уже встало и свет, проникая через небольшие окошки, отражался от побеленных от пола и до самого потолка стен, создавая иллюзию просторности. Мебели в комнате было не много. Только диван, пара стареньких стульев с резными спинками, и тяжелый на вид шкаф, забитый книгами.

Володаров поднялся и подошел к шкафу, чтобы рассмотреть его содержимое. Ему хотелось немного больше узнать о Валерии Молчане, но спрашивать в открытую он пока не хотел. А библиотека человека, как-никак, отражение его души. После недолгого изучения Володаров пришел к выводу, что голова Каменки (если он им действительно является) очень разносторонняя и любопытная личность. Большая часть книг была посвящена различным вопросам, связанным с ветеринарией, что само по себе логично, но остальные же оказались весьма разношерстными. Складывалось впечатление, что Молчану было попросту все равно, что читать. На одной полке могли соседствовать огородный справочник и «Мастер и Маргарита», руководство по эксплуатации ВАЗ 2101 и учебник анатомии.

Не заметив в расстановке книг никакой закономерности, как и порядка в целом, Володаров громко прокашлялся, пожалев о том, что вчера вечером сорвался и закурил. Два месяца насмарку. Он попробовал утешить себя тем, что это единичный случай, с каждым может случиться, но это не помогло. Внутренний скептик моментально включился в дело, заявив, что обычно сельской мужик – курящий мужик, а значит искушений и поводов каждый день будет хоть отбавляй. В таких условиях ни о каком единичном случае и речи быть не может. Совсем скоро этот единичный станет двоичным, троичным, а там и до постоянства не далеко.

— С добрым утром, — раздался голос Молчана.

Володаров невольно вздрогнул. Он часто, задумываясь, уходил в себя, забывая о внешнем мире, и когда его туда с силой возвращали, вздрагивал, напрягался будто шланг, в который резко подали воду.

— Ага, — ответил он, повернувшись к двери.

— Почитать себе ищешь? — Молчан показал пальцем на шкаф.

— Да нет, так, любопытствую. А откуда у вас столько разных книг, если не секрет?

— Нет, Геннадий Павлович. У меня от родной милиции секретов нет. Украл я их, — он замер на секунду, наслаждаясь меняющимся выражением лица Володарова, а затем раскатисто рассмеялся. — Да ты не напрягайся понапрасну. Это я так, для громкого словца. Из библиотеки школьной себе забрал на передержку. Школа-то у нас еще в… — он задумался, — дай бог памяти, в семьдесят седьмом закрылась. Ага, точно. В семьдесят седьмом. Ровно через год после того, как село бесперспективным признали. Ну, поначалу здание просто закрыли. Законсервировали, так сказать. А потом забыли, что оно вообще было. Так и стояло порожняком года три – четыре, гнило, пока Никитин там Лешку Сирого с дружком не поймал. Молодежь на водку воровала понемногу. В основном металл тащили, проводку из стен выдирали, да все, что к полу не прибито. Ну им Никитин тогда нагоняй устроил… А я, как узнал, так решил сам посмотреть, чего они там устроили. Угадай, что?

— Что? — как и положено переспросил Володаров.

— Ни одной книги из библиотеки не сперли. Двери, конечно, взломали, но книжки не тронули. Водка, наверное, им интересней была… Вот я себе часть и решил забрать. Для сохранности. Нет, ну а чего? Хуже никому не стало. Про них все равно никто не вспоминал. А я почитываю, просвещаюсь, — Молчан широко улыбнулся, показав желтые от старости и никотина зубы. — Ну ладно, заговорил ты меня совсем, Геннадий Павлович. Язык у тебя без костей. Я чего пришел? Там завтрак готов уже минут десять как. Поди остыло все давно. Жрать пошли.

От слов о еде у Володарова мгновенно потекли слюнки, а в животе предательски заурчало. После вчерашней совершенно неожиданной и не менее скоропостижной пьянки все еще слегка подташнивало, но он готов был пойти на риск – плотно позавтракать.

Плотно не вышло. Яичница из пары яиц, все те же соленые помидоры и стакан молока, это все, на что хватило Молчана. Но Володаров был благодарен даже за это. В наше время обмана, грязи и жестокости сложно вообще поверить в существование такого человека, как Валерий Молчан, смешливого мужичка, который с легкостью пускает в дом незнакомца, оставляет его у себя на ночь, а потом еще и завтраком кормит.

— Спасибо, очень вкусно, — Володаров говорил с набитым ртом, тщательно пережевывая помидор и стараясь не обращать внимания на легкую тошноту.

— Та не за что! — отмахнулся Молчан. — Извини, но хлеба предложить не могу. Его три раза в неделю привозят, а я на гостей не рассчитывал.

— Ничего страшного. И этого уже много. Честно говоря, не на такую встречу я рассчитывал, но рад, что все вышло именно так.

— Ну-ну, прожуй сначала.

На какое-то время на кухне повисла тишина, нарушаемая чавканьем Володарова и задумчивым сопением Молчана.

— А этот… — Володаров поморщился, вспоминая имя, — Алексей Сирый еще в Каменке?

— С чего такой интерес?

— Хотелось бы его поспрашивать по поводу хищения школьного имущества.

— Ого, Геннадий Павлович. Решил с места в карьер?

— В каком смысле?

— Да в таком, что тебя еще в должности не утвердили, а ты уже вынюхиваешь.

— Во-первых, не вынюхиваю, а интересуюсь, выясняю. И во-вторых, одно другому не мешает.

— Ну, раз так, то да, — Молчан пожал плечами. — Лешка все еще в Каменке. Но я бы на твоем месте его за школу не трогал.

— Если вы сейчас начнете рассказывать мне, что он хороший парень, то лучше и не начинать. Хорошие металлолом по школам не воруют.

— Тут ты прав, Геннадий Павлович, не воруют. И Лешку защищать я не собирался ни в коем случае. Он тот еще балагур, нервов мастным попортил знатно. Но свое уже заплатил, так что дергать его снова не надо.

— Вот как? — Володаров с любопытством заглянул Молчану в глаза. Голова не врал. — И сколько заплатил?

— Много… Очень много.

— Вы меня заинтриговали. Это какая-то тайна?

— Та не, — Молчан взмахнул рукой, словно отгоняя мрачные воспоминания. — Тайны здесь никакой нет. Просто история не из застольных, вот и все. Ладно, ты доел?

— Угу, — Володаров кивнул и отодвинул пустую тарелку.

— Ну, тогда пошли дела делать, участковый. Надо же тебя определить куда-то, верно?

— Верно, — снова кивнул Володаров.

— Я вчера еще немного посидел, после того, как ты уснул. Думал, куда тебя поселить. Так-то у нас с жильем проблем нет. Пустых домов стоит во, — он показал большим пальцем себе за спину, — пол села. Только вот ветхие они все, неухоженные. Хозяевам они не нужны, никто их не купит. Стоят, гниют годами. Такие чинить себе дороже. Домой уедешь раньше, чем заселишься. Но потом мне в голову идея пришла. Ты же у нас не суеверный парень, как я погляжу?

— Чего нет – того нет.

— Ну вот. Старожил у нас один на днях помер. Хороший дед был, бодренький. За домиком своим кое–как да следил. Родственников, как я знаю, у него нет, ну или совсем бросили… и такое бывает, — Молчан разочарованно покачал головой, но грусть в его глазах быстро сменилась на дежурную искорку. — Как ты, Геннадий Павлович, не против в доме покойника пожить?

Володарова удивила подобная формулировка. Он задумчиво хмыкнул, приподнял бровь и переспросил: — А покойник, я извиняюсь, еще в доме?

— Та не, ну ты чего? — Молчан покрутил пальцем у виска. — Похоронили как положено. Пашка в город сгонял, оформил все по-человечески, гроб купил. Не абы что, но на нашем свете никому не видно, а на том – все одно. Если надо, я могу могилку показать, еще свежая.

— Не нужно. Я вам верю. Вообще, мне много не надо. Главное, это крыша над головой, и стены по бокам. Чтобы ветром не сдуло.

— О, это по-нашенски, по Каменски, — Молчан хлопнул его по плечу. — С таким подходом ты у нас может даже и приживешься. Ненадолго. Ладно, — упершись ладонями в колени, он встал с табурета, достал из нагрудного кармана рубашки самокрутку, закурил и выпустил облако густого сизого дыма, тут же растекшегося по кухне. — Пойдем, санаторий, заселять тебя буду.

***

На улице Володарову открылась картина, которую вчера от него скрывал туман. Каменка во всей своей красе. Предсмертной, увядающей (или расцветающей, смотря с какой стороны посмотреть) красе. Дом Молчана действительно был расположен на самом краю села. Своей входной дверью он смотрел в лес, а подъездная дорожка выходила на улицу, от которой остались только две колеи, поросшие довольно высокой, высохшей на зиму, травой. С жилищем сельского головы соседствовали еще два очень похожих друг на друга дома. Отличались они лишь заборами и цветом стен, но в одном сходились в точности – в их окнах не было стекол, а на крышах – шифера. В придачу ко всему ворота дома слева ввалились во двор, сделав из улицы щербатую улыбку.

— Пойдем, — Молчан подождал, пока Володаров выйдет за калитку, закрыл ее на щеколду и показал вдоль дороги-тропинки. — Тут не далеко. Если так подумать, почти соседями с тобой будем.

— Это как так? — удивился Володаров. Все соседствовавшие дома выглядели совершенно непригодными для жилья, и он не мог представить себе, что его поселят в одном из них.

— Ну, Альбертыч, кстати, тезка твой, на той же стороне улицы жил, и между нами все заброшенное, так что…

— А, — Володаров понимающе кивнул, — как бы соседями.

— Ну, я так и сказал. Почти. Только ты на многое не рассчитывай. Наши домик пощипали немного. Так уж у нас заведено. Жизнь тяжкая, люди хватаются за все, что могут. Но все самое необходимое там есть, а чего нет – найдем. Ты, главное, спроси. Мы в беде не оставим.

— И что, дружно живете? — Володаров старался поспевать за Молчаном, но тот, несмотря на короткие ноги, шагал довольно быстро.

— А то! Это в городе можно самому по себе. Знай только работай, да деньги получай. В Каменке ты, можно сказать, в прошлое попадаешь. Тут без взаимовыручки далеко не уедешь. Оно ж ведь раньше как было? Охотник еду добывает, все время на это тратит. На пошив одежки не остается. А без одежки ты сильно не поохотишься. Вот он и отдает часть добычи портному за шубу. Это, грубо говоря, но ты меня понял. В Каменке примерно так же. Община живет сама по себе, как древние люди. Даже собирательство у нас в какой-то степени имеется. Это когда на водку не хватает и мужики по лесу рельсы собирают на металлолом, — он хрипло рассмеялся. Самокрутка, присохшая к его нижней губе, повисла и колыхалась в такт смеху.

Володаров ничего не ответил. Он изо всех сил старался удержать скудный завтрак в себе. Похмелье, которое настигло его сразу после пробуждения и отступившее немного позже, теперь вернулось, и было настроено вполне серьезно. Не ясно, что Молчан добавлял в свою самогонку, но на пользу это явно не пошло. Еще и погода на улице выдалась поистине весенней. Птички радостно поют, легкий ветерок разносит по округе запах свежести, и солнце светит, яркими лучами согревая землю. Землю и Володарова, одетого в грязную ветровку, с тяжелой сумкой за плечами, и непреодолимым желанием лечь прямо здесь, в колею.

Тем не менее, несмотря на все неудобства, Гена воспринял шутку про металлолом в серьез. Взял ее, как говорится, на карандаш. Ведь чем больше он узнает о местных, тем легче будет с ними наладить контакт.

— Ну, вот и пришли, — Молчан остановился у дома, бывшего зеркальным двойником его собственного. Зеркальным почти во всем. Вход не слева, а справа. Маленькое чердачное окошко смотрит не на лес, а в центр села. Стены не из зеленых досок, а из красного кирпича. Вместо штакетника по пояс - ростовой забор.

Молчан подошел к воротам, порылся в кармане штанов, извлек из него увесистую связку ключей и, прищурившись, принялся перебирать их один за другим. Спустя примерно минуту неторопливых поисков, он остановился на небольшом серебристом ключике с отметиной, сделанной белой краской, вставил его в навесной замок на воротах и повернул. Замок открылся. Молчан отворил только одну створку ворот, вошел во двор и жестом пригласил Володарова. Тот беззвучно икнул, борясь с тошнотой, и вошел следом.

Придомовой участок тезки Володарова выглядел не в пример окружающему запустению. Подъездная дорожка к дому была аккуратно засыпана гравием. Слева и справа от нее ровными прямоугольниками выделялась взрыхленная земля, скорее всего отведенная под цветники. Трава, временами доходившая за забором до пояса, здесь не дотягивалась и до щиколоток, будто кто-то совсем недавно ее косил. Между домом и забором красовалась беседка, сделанная из четырех вертикальных брусьев, вбитых в землю, соединенных у основания горизонтальными перегородками и накрытых сверху простой односкатной крышей.

Сам дом тоже выглядел свежим и обжитым. Даже свежее Молчановского. Стекла в окнах вымыты, краска на рамах почти без грязи и пузырей, стены без темных следов от дождей, а двери так и вовсе как новенькие.

— Интересно, — задумчиво протянул Володаров, осматривая свое новое жилище.

— Что такое, — Молчан бросил окурок в гравий и затоптал его носком резинового сапога, — не нравится?

— Этого я не говорил.

— А что тогда?

Володаров еще раз окинул взглядом придомовой участок, чтобы убедиться, что все верно понял.

— Просто вы сказали, что усопший был старожилом.

— Альбертыч-то? — Молчан задумался. — Девяносто два годка было, как помер, если мне память не изменяет. Может оно в городе теперь по-другому называется, но у нас – старожил. Значит, не ошибся, все верно сказал. А что?

— И жил, вы сказали, он один.

— Один. Есть такое. Ну а что?

— И даже родственники на похороны не приехали?

— Да, не приехали. Что ж такое-то, ну?

— Нет, нет, ничего. Просто я не совсем понимаю, как девяносто двух летний старик без посторонней помощи мог держать дом и двор в таком хорошем состоянии.

Молчан уже было открыл рот, чтобы ответить, но понял, что ответа на этот вопрос у него нет.

— А ты молодец, Геннадий Павлович. Хорошую тему поднял. Я раньше как-то и не задумывался. Альбертыч у нас боевой старичок был. Везде нос сунул, на всех собраниях сельсовета присутствовал. Да чего уж там, две войны мировых пережил и революцию. Думается мне, что такой человек дому своему управу найти мог.

— Но не в девяносто два же?

— Да кто его знает? Оно ж ведь как бывает? Старики на пенсию когда выходят, сладить с временем свободным не могут. Одни от безделья чахнут, разваливаются, а другие – начинают занятия себе придумывать. Кто в гараже с машиной возится, кто на огороде… Так и живут, пока шевелятся. Стало быть, Альбертыч из последних был. До победного шевелился, пока не помер.

— Стало быть, так, — кивнул Володаров, не желая больше развивать эту тему. Ему все еще было интересно, как предыдущий жилец в столь пожилом возрасте мог справляться с тяжелыми бытовыми задачами, но раз Молчан нужных ответов предоставить не мог, стоит повременить и поспрашивать других знакомых этого Альбертыча. Скорее всего, никакой тайны здесь не было, и старику помогал кто-то из местных, но Володаров просто не любил неотвеченных вопросов.

Молчан прошел вдоль заготовленных цветников к входной двери, поднялся по трем маленьким ступенькам и снова принялся ковыряться в связке ключей. На этот раз много времени не понадобилось. Нужный ключ был помечен такой же белой точкой, что и ключ от ворот. Отперев дверь, Молчан отошел в сторону, пропуская Володарова вперед.

— Заходи, Геннадий Павлович, будь как дома.

Гена дружелюбно улыбнулся, проходя мимо Молчана. Улыбку тут же смело резким запахом табачного дыма, вырвавшегося изо рта сельского головы.

Сразу за входной дверью располагался небольшой тамбур, в котором у стены стояла лесенка, ведущая на чердак. Володаров зашел в помещение, вытер подошвы туфель (ботинок он решил не надевать) о тряпку, лежавшую на полу, затем без задней мысли потянул за ручку второй двери и чуть не оказался сбитым с ног большим черным котом. Неистово вопя, животное выскочило из дома, наткнулось на Володарова, запуталось у него в ногах и после недолгого замешательства пулей вылетело на улицу.

— Ого! — Молчан проводил взглядом удалявшегося кота, затем тоже зашел в тамбур. — Вот это скорость, я понимаю.

— Предположу, что это кот усопшего? — поинтересовался Володаров.

— Наверное. В Каменке полно котов. Пойди разбери кто чей. Но животину жалко.

— Это почему?

— Ну дык я сюда три дня как не заходил.

— Думаете, он все это время здесь запертый сидел? — Володаров вошел во вторую дверь и оказался на просторной кухне, одновременно являвшейся центром дома. Отсюда можно было попасть в три прилегавших комнаты и небольшую кладовую.

— А как еще? В доме окна и двери заперты. Это чтоб народ раньше времени добро растаскивать не начал. Наверное, зараза, все углы обгадил. Смотри под ноги, Геннадий Павлович.

Убранство кухни было простым, но от этого не менее уютным. Пол из досок, дровяная печка с плитой для готовки и лежанкой в соседней комнате, большой обеденный стол в углу, умывальник с подставленным снизу ведром.

— А что, водопровода в доме нет? — спросил Володаров, разглядывая ведро.

— Да ну, ты чего? Компрессорная станция вместе с карьером закрылась. Хорошо хоть электричество осталось. Но это тоже ненадолго. Платить людям за свет нечем, в долгах сидим.

— Понятно, — безучастно протянул Володаров, заглядывая в соседнюю комнату. Ею оказалась гостиная, чем-то напоминающая Молчановскую. Похожий советский шкаф, вот только книг гораздо меньше и разложены они аккуратно. Похожий советский стол со стульями. Такие же светлые занавески на окнах. На полу истоптанный старый ковер.

Следующей комнатой, в которую отправился Володаров, была спальня. Здесь все было еще проще. Полуторная кровать с металлическими быльцами и досками вместо сетки, да шкаф для одежды.

За последней, третьей дверью скрывался рабочий кабинет. По крайней мере так решил Володаров, увидев массивный стол с различными письменными принадлежностями, в центре которого стояли увесистые часы.

Окинув беглым взглядом свое новое место жительства, Володаров вернулся на кухню, где его ждал Молчан.

— Ну как, хороший дом?

— Да, хороший. Я бы даже сказал, очень. Слишком хороший.

— Это как?

— Вы не подумайте, я не перебираю. Просто у меня в голове не укладывается, что здесь жил одинокий девяностодвухлетний старик. Смотрю я на всю эту чистоту и не верю.

— Ну что я могу сказать? Дело твое, Геннадий Павлович. Хочешь верь, хочешь – нет. Альбертыч, сколько я его помню, всегда был очень опрятный и дисциплинированный мужик. Такой хозяйство в узде держать мог, это точно.

Вололаров кивнул, принимая аргумент Молчана, но сам остался при своем мнении. Он слишком много раз бывал в квартирах пенсионеров, чтобы не заметить разницу. И дело было даже не в чистоте, которую могли навести уже после смерти хозяина. Дом Альбертыча отличался отсутствием специфического запаха, которым непременно пропитывались стены, пол, потолок. Запаха, который очень легко запоминается и крайне сложно выводится. Запаха человеческой старости.

— Еще вопросы надоедливые к казенной жилплощади имеются? — Молчан шмыгнул носом. В доме со смерти хозяина никто не топил и от того здесь было холоднее чем на улице.

— Думаю, как-нибудь разберусь, — ответил Володаров, заглядывая в пустую кладовую.

— Самостоятельный? Это хорошо. Тогда вот, держи, — Молчан снял со связки два ключа с белыми пометками. — Только не потеряй. Запасных пока нет. Не успел сделать.

— А мне документы никакие подписывать не нужно?

— Чего? Какие еще документы? Кому твои документы здесь нужны?

— Здесь может быть и нет, а начальству моему нужны.

— Тогда сначала разберись с этим начальством, на кой они тебя сюда засунули, Геннадий Павлович, — в голосе Молчана отчетливо читалось ехидство.

Володаров осекся. Он попытался снова вспомнить подробности своего назначения, но не смог. Лишь какие-то размытые образы и обрывки общих фраз, не более. Ощущение складывалось такое, что в тот день он был чертовски пьян или не в себе. Будто память не хотела, чтобы он в ней рылся.

Вдруг к горлу подкатила горькая волна, и Гену стошнило смесью яиц с солеными помидорами прямо в ведро под умывальником.

3 Работа

— Ты чего? — участливо поинтересовался Молчан, склонившись над усевшимся на пол Володаровым.

— Ничего, — он вытер рукавом рот и тяжело выдохнул. — Самогон у вас, Валера, чистый яд.

— Чего ж яд-то сразу? Ну может немного крепковат… Но дык это для безопасности. Тем паче спирт дорогой, а работать как-то надо. И вообще, ты, Геннадий Павлович, слишком городом разнежен. Вот поживешь у нас с годик, закалишься, так тебе мой ореховый нектаром покажется.

— Этот годик еще как-то пережить надо.

— Ай! — Молчан махнул рукой. — Давай только на полу не сиди. Простудишь себе все. Вставай, переодевайся в чистое… У тебя же есть чистое?

Володаров кивнул и похлопал рукой по сумке.

— Вот, приводи себя в порядок. А я пока воды тебе наберу. Умоешься хоть.

Молчан глянул в ведро под умывальником, поморщился и вышел. Спустя минут десять он вернулся с мылом и полотенцем. А после занес в дом другое ведро, наполненное до верха прозрачной колодезной водой.

— Я к Альбертычу в сарай заглянул, — он поставил ведро на пол, вода внутри колыхнулась, и несколько капель пролилось на доски. — Оказывается, за неделю наши еще не все дрова сперли. Представляешь?

— Не очень, — ответил из спальни Володаров. Чтобы хоть как-то отвлечь себя от тошноты он решил переложить вещи из сумки в шкаф.

— Вот и я так думаю. А оно вон чего. Стало быть, теряют хватку. Стареют…

— Стало быть, так, — повторил Володаров.

— Но это тебе же лучше, Геннадий Павлович. Тебе же лучше. Значит будет чем сегодня дом протопить. И воды помыться нагреть. А то грязный ты с дороги, как собака.

Молчан снова ушел, чтобы вернуться с охапкой дров на растопку.

— Печку топить умеешь? — спросил он у вышедшего на кухню Володарова. В ответ тот неуверенно кивнул. — Ничего сложного. Дрова в дырку суешь да поджигаешь. На вот, — он достал из кармана штанов коробок спичек. — Только себя не подожги. А я пока таз притащу.

— Это зачем?

— Как зачем? — удивился Молчан. — Мыть тебя, Геннадий Павлович, будем. Я бы, конечно, лучше в баньку сходил. Но это проситься надо, долго. А нам тебя надо в работоспособный вид привести.

Володаров спорить не стал. Да ему особо и не хотелось. Ему вообще ничего не хотелось. Приступ рвоты сильно облегчил его самочувствие, и теперь он находился в таком состоянии, когда человек просто рад тому, что жив.

Проявляя удивительную расторопность, Молчан носился к себе домой и обратно, каждый раз притаскивая еще немного необходимых на первое время вещей. Пока дрова в печке разгорались, он успел снабдить Гену неизвестно откуда взявшимся старым матрасом, на котором с одной стороны расплылось жутковатое пятно, такой же малопривлекательной подушкой и тонким шерстяным одеялом. Постельного белья он не принес, но пообещал к вечеру найти комплект. Еще он притащил набор для еды – кружку, ложку и миску. Скромно, но на первое время и такой сойдет. Последним «подарком» оказался широкий, но не очень глубокий таз, явно немало повидавший за свою долгую жизнь.

Пока Володаров налаживал кровать, дрова разгорелись основательно. Воздух в доме стал гораздо теплее и суше, от чего ощущение сырого подвала ушло, а на смену ему пришел домашний уют. Ведро воды, которое Молчан поставил на печную плиту, тоже нагрелось, и когда начало парить он стащил его на пол.

— Прошу! — он демонстративно похлопал рука об руку, стряхивая несуществующую пыль. — Ванна подана. Как помоешься, заходи, покажу, где работать будешь. Если оно тебе, конечно, надо.

— В каком смысле? — не понял Володаров.

— Ну, место. Накой оно тебе, если никто заходить не будет? А если и будут, то лучше пускай сразу домой к тебе идут. Так всяко проще.

— Нет, Валера, не проще. Проще четко разграничивать личную и рабочую жизнь.

— В Каменке так не бывает. Здесь все друг про друга все знают. Личная жизнь это для города. У нас по-другому.

— Это не важно. Если люди начнут ко мне домой приходить, чтобы на пьяного соседа пожаловаться, то я с ума сойду.

— Да кому ты сдался, Геннадий Павлович? — Молчан хохотнул. — Наши люди привыкли свои проблемы решать по-своему. Ты им и за даром не нужен, чтоб к тебе еще домой ходить.

— Может и так. А может и нет. Вот посмотрите, Валера. Когда в селе обо мне узнают, от жалоб оглохнуть можно будет.

— Может и так. А может и нет, — перекривлял его Молчан. — Все, хорош трепаться. Мойся и приходи. Только дом закрыть не забудь. Я ключи на столе оставил.

***

Как выяснилось, в доме Альбертыча не было ванны. Вернее, она была, но, судя по пустующей сливной трубе в полу и четырем вмятинам от ножек, только до совсем недавнего времени. Гена предположил, что после смерти хозяина местные (возможно тот самый Лешка Серой) присвоили ее себе, а, скорее всего, сдали на металлолом. К счастью унитаз трогать они не стали. Вероятно, не смогли найти ему применение, или же оставили на потом.

Володаров не мылся в тазу со времен службы в армии и даже подумать не мог, что этот навык ему еще сможет пригодиться. Дело это со стороны может показаться простым, но, как и любое занятие, имеет свои хитрости.

После импровизированного теплого душа из кружки, Володаров достал из своей сумки милицейскую форму. Она была помята, что лишний раз заставило его отругать себя за дурацкую идею сидеть на сумке. Затем он еще раз обошел дом. К его удивлению кот, просидевший, по словам Молчана, взаперти трое суток никаких подарков не оставил, как и неприятного запаха. К слову в доме вообще не было никаких посторонних запахов. Жилище Альбертыча находилось в удивительно хорошем состоянии, будто местные после смерти хозяина не только обнесли его подчистую, но и прибрались за собой.

— Ну что, Гена, — Володаров смотрел на блеклое отражение самого себя в стеклянной задвижке шкафчика с книгами, — хотел санаторий? Нате! Номер для всей семьи, удобства внутри… ну, по крайней мере, половина… незабываемый вид на заброшенные участки, приветливый персонал и освежающие напитки.

Он пригладил ладонями рубашку, тяжело вздохнул и натужно улыбнулся своему отражению.

— Все будет хорошо…

***

Молчан сидел у себя во дворе, задумчиво пыхтя самокруткой, но, увидев Володарова в форме, тут же встал и демонстративно отдал честь.

— Здравь жела тврсч участковый! — выпалил он, а затем хрипло рассмеялся.

— К пустой голове руку не прикладывают, — парировал Володаров.

— Извеняйте, других не имеем, — он оценивающе осмотрел Гену. — А ничего, Геннадий Павлович, на Каменского мента вполне потянешь.

— Не мента, а милиционера, — поправил Володаров.

— Ага, — отмахнулся Молчан. — Весь потасканный, форма мятая, на лице улыбочка… Именно такой представитель власти нам и нужен, — Он опять рассмеялся, громче прежнего, но увидев перемены в лице Володарова тут же прекратил. — Ладно, не обижайся. Это я просто шучу.

— Вы обещали показать мое место работы.

Молчан перекинул языком самокрутку из одного уголка рта в другой и кивнул.

— Все-таки решил в кабинете штаны просиживать? Ох и мороки с тобой… Ладно, есть у меня на примете парочка вариантов. Оба, конечно, так себе. Но выбирать особенно не приходится. Чай не столица. Чем богаты, тем и рады. Пойдем.

Молчан вышел через калитку и повел Володарова по все той же заросшей сорняками и травой улице в центр села. Большую часть пути они шли молча, иногда перекидываясь парой слов о погоде, но не больше, пока не дошли до перекрестка. Единственного полноценного перекрестка в Каменке. Здесь сходились две основных улицы села.

— Что это? — поинтересовался Володаров, показав пальцем на остатки разрушенного здания, торчавшие из зарослей кустарника, по правую сторону от улицы, по которой они шли.

— Церковь наша, — ответил Молчан. В его голосе промелькнула едва заметная нотка тоски.

— А что случилось?

— Ну а ты как думаешь? Развалилась, ясное дело. Чего ж еще?

— Нет, в смысле, как это произошло?

Молчан пожал плечами то ли, не зная, что ответить, то ли вовсе не желая отвечать. Володаров заметил это колебания и решил слегка надавить.

— Ее тоже местные разворовали?

Это сработало.

— Чего?! — возмутился Молчан, будто его самого только что обвинили в краже. — Ты таких глупостей на людях-то не болтай. Я еще ничего, знаю, что ты не со зла, а вот наши могут за такое и по роже двинуть. Не посмотрят, что ты милиционер, — он сделал акцент на последнем слове. — Нет, Геннадий Павлович, в отличие от тебя, эта церковь могла в Каменке действительно навести порядок. Но, видать не судьба. В семьдесят шестом ей в крест на куполе молния попала. Полыхнуло, будь здоров. Никто и сообразить не успел, а когда опомнились, уже поздно было. Три человека погибло, а попа еле спасли, но толку с того мало. На всю жизнь калекой остался.

— Печально слышать.

— Конечно, печально. Так что впредь не беги поперед паровоза, думай, прежде чем сказать. У нас народ хоть и тянет, что плохо к полу прибито, но делает это не от плохого характера. Они, может, и рады были бы жить по-другому, но выбора им никто не дал. Не нужно их в это носом тыкать.

— Согласен, прошу прощения, — искренне извинился Володаров, и тут же переспросил. — А что вы имели в виду, когда говорили, что церковь могла здесь порядок навести лучше меня?

— Да то и имел. Ты все одно человек не суеверный, тебе не понять.

— Верно, не суеверный. Но мне еще здесь работать, жить. Должен же я разобраться, что у вас за люди и как с ними обращаться.

— Как-как? Как с людьми и обращайся. Им… нам особого ухода не нужно. Мы-то здесь уже не первый годик выживаем, приучились. А вот за тобой присмотр на первое время пригодится. Как поймешь, что от суеверий есть прок, вольешься, так сказать, в Каменское болото, тогда и вернемся к вопросу о твоей полезности.

Молчан провел Володарова мимо остатков церкви, затем повернул налево, на вторую полноценную улицу села. Пройдя метров сто - сто пятьдесят, он остановился у двух одноэтажных кирпичных зданий.

— Вот, вариант номер раз, — он показал на здание слева.

— Что это? — не понял Володаров.

— Гордость и стыд Каменки – наш клуб, — продекламировал Молчан. — Он же сельсовет, он же дворец культуры, он же дискотека.

— Выглядит как заброшенный сарай.

— Это и есть заброшенный сарай. Но ты на красоту не обращай внимания. Главное, что стены еще стоят, крыша не течет… почти, а внутри есть куча кабинетов, которые ты можешь занять. М? Как тебе? — он широко улыбнулся, глядя Володарову прямо в глаза, будто был не сельским головой, а хитрым продавцом, пытавшимся впарить незадачливому клиенту некачественный товар.

— Куча кабинетов, говорите?

— А то! Целых три! Две гримерки и кладовая. В придачу есть актовый зал, в котором можно проводить массовые допросы с пристрастием, и танцы. Стульев-то нет давно, — он коротко хохотнул.

— Многообещающе, — протянул Володаров, имея в виду совсем не это.

— Еще бы! Когда наши узнают, что к ним из райцентра цельного участкового выделили, сразу к тебе ломанутся. А тут бац! У тебя актовый зал под рукой. Небось все село в него разом влезет. Еще и место останется.

— Вы, Валера, зря шутите. Дело ведь серьезное.

— А я и не шучу. В актовом зале поместятся все, вот те крест, — он быстро перекрестился.

Володаров бросил на него косой взгляд, затем вздохнул и спросил: — Какой там второй вариант был?

Смотря на сарай-клуб, Гена видел в нем все, что угодно, но только не кабинет участкового. Само по себе здание было не так уж плохо и еще могло когда-нибудь сослужить хорошую службу. Просто Володарову оно не нравилось, вызывало какое-то странное, неприятное ощущение тревоги в душе. Не нравилось и все тут. Точка.

— Второй немного похуже будет. Да и идти далековато. Может ну его? А? Ты же еще даже внутри не был. Давай зайдем, я тебе все покажу…

— Не стоит, — с небольшим нажимом отказался Володаров.

— Ну как скажешь, Геннадий Павлович. Как скажешь. Пойдем.

Молчан развернулся и быстро зашагал вдоль по переулку между домами.

***

— Во!

— Это оно?

— Оно самое. Я же говорил, что надо было на клуб соглашаться.

Володаров пока еще не совсем понимал на что именно смотрит. Второй вариант отличался от первого кардинально. И эти различия были явно не в лучшую сторону. Небольшое (гораздо меньше сельского клуба) одноэтажное здание находилось почти на самом краю Каменки. На вид оно было сильно потрепано и переживало не лучшие времена. Вытянутый прямоугольник, окрашенный темно-синей краской, одной стороной смотрел в центр села, а другой – в заросли кустарника, отделявшие его от соседнего поля. В центре фасада к нему была приставлена деревянная пристройка, по всей видимости служившая тамбуром. От времени и отсутствия ухода доски покосились, накренились немного влево, что создавало иллюзию, будто они-то как раз ровные, а наклонен весь остальной дом.

Но, несмотря на все недостатки, которых было не счесть, Володарову здание нравилось гораздо больше предыдущего. Хоть оно и выглядело куда хуже, но от него необъяснимо веяло теплом, уютом и обжитостью. В то время как сельский клуб мог только заставить волосы на спине и шее встать дыбом.

— Вы зря спешите с выводами, — Володаров подошел немного ближе и заглянул в окошко деревянного тамбура. — Мне нравится.

— Да? — удивился Молчан. — Клуб же гораздо больше.

— Дело не в размере, Валера.

— Ага, мне жена тоже так говорила, — он хмыкнул, попытавшись выдавить из себя смешок. — Странный ты, Геннадий Павлович. Точно клуб не хочешь? А не то поздно будет. Я за тобой туда-сюда бегать не собираюсь.

— Нет, клуб точно не хочу. Для массовых допросов с пристрастием мне актовый зал не нужен. Я и здесь прекрасно справлюсь.

Молчан сперва не понял шутки потому, как тон Володарова был весьма серьезен, но через секунду его прорвало, и он громко рассмеялся.

— Вот молодец, это по-нашему, по-Каменски! Выходит, быть нам с тобой везде соседями, — он порылся в кармане штанов, достал большую связку ключей и натренированным движением откинул нужный ключ.

— В каком смысле? — поинтересовался Володаров.

— Да в прямом. Других не держим, — Молчан повернул ключ в замке, открыл дверь сбитой на скорую руку пристройки и ткнул пальцем в табличку, висевшую на внутренней, кирпичной стене. Надпись на табличке была короткой и лаконичной: «Медпункт». — Видать судьба твоя - в Каменку попасть. Не иначе. Хоть ты и не суеверный, но признай, слишком много совпадений для одного дня.

— Я не совсем понимаю, — признался Володаров.

— Ну, сам посуди. Жилье тебе по удаче хорошее досталось. Можно сказать, новое, с иголочки. Причем с моим по соседству.

— Почти по соседству, — поправил Володаров.

— Ага, почти. И тут ты сам, ничего не зная, выбираешь работать в моем медпункте. Опять со мной по соседству. Не в администрации, а в медпункте. Кто бы мог подумать?

— Постойте, Валера. Но вы ведь ветеринар, если я правильно запомнил.

— Вот сразу видно городской. В селе что врач, что ветеринар, все одно.

— Я думал, это совсем разные профессии.

— Оно-то может и так, но людям до одного места. Ты или шишками еловыми лечишься, или у ветеринара. Выбор не велик. Ясное дело, с серьезными болячками я сразу в райцентр отправляю, но такое редко у нас бывает. Обычно мелочь всякая, а с мелочью и я справляюсь хорошо. Ты на пороге не стой, заходи.

Молчан открыл внутреннюю дверь. Володаров последовал совету, не задерживаясь, прошел тамбур. Внутри медпункт выглядел гораздо более ухоженным, чем снаружи. Он был пустым, можно сказать, бедным, но все же ухоженным. Стены, окрашенные до уровня плеча в бледно синий, а выше побеленные. Полы, устеленные старым кафелем, в котором были протоптаны тропинки, белые двери, избитые порги. Все, кому хоть раз доводилось побывать в советской больнице, могут с легкостью представить себе, на что был похож медпункт села Каменка - на ее младшего брата. Очень младшего.

Молчан захлопнул внутреннюю дверь и привычным движением вытер ноги о небольшую тряпку неопределенного цвета, лежавшую у порога. Настолько привычным, что Володарову оно показалось даже немного вальяжным, небрежным. Будто это была опостылевшая обязанность, а не норма.

Медпункт Каменки начинался с квадратной просторной комнаты, которая, по всей видимости, задумывалась как зал ожидания и регистратура одновременно, но время и сельский быт внесли свои коррективы. Стулья, на которых должны были сидеть пациенты, хоть и поистрепались за свою долгую жизнь, но более-менее сохранили товарный вид. Маленький столик, сделанный из толстой доски и двух поржавевших металлических ножек – тоже. Краска на нем облупилась почти полностью, но функцию свою выполнять он все еще мог. В отличие от двух шкафов, стоявших в углу. По неизвестной Водлодарову причине их дверцы отсутствовали, а в задних стенках были пробиты дыры размером с чей-то кулак.

— Ты на бардак внимания не обращай, — заметил направление взгляда Володарова Молчан. — Я их давно наладить хочу, да вот только руки никак не доходят.

— А что случилось? Тоже молодые хулиганили?

— Нет, не они. Долгая история, да и ты все равно не поверишь. Пойдем лучше я тебе кабинеты покажу.

Володаров кивнул. За то недолгое время, что он провел в общении с Молчаном, Гена успел слегка пообвыкнуться с его манерой речи, а потому легко понял, что тема со шкафами ему неприятна. Тем не менее, любопытство говорило ему, что эту историю непременно стоит узнать. Возможно не сейчас, чуть позже, найдя более подходящий момент для разговора.

— Вообще, их здесь четыре, но свободный только один, — от регистратуры влево и вправо расходились два коридора, деливших здание вдоль на две равных половины. Молчан выглянул в тот, что был слева и показал пальцем поочередно на две двери. — Это манипуляционная, ну или перевязочная, если по-простому. А там – склад. Хранить особенно нечего. Бинты да зеленка. Нам денег уже не выделяют, говорят, чтобы мы в поликлинику ездили. Но кто ж поедет? Особенно зимой по снегу.

— Что, действительно только бинты и зеленка?

— Ну, может еще чего по мелочи. Но в основном я там для скотины всякое держу. А вот здесь, — он перешел к правому коридору, — я работаю.

— Выходит, кабинет напротив – мой?

— Выходит, что твой. Но я тебе, Геннадий Павлович, еще раз говорю, зря ты в клубе не остался. Оттуда и до дома ближе и, всяко, в центре. А здесь что? Будешь сидеть, в потолок плевать и на поле пялиться.

— Руководствуясь здравым смыслом, предпочту работать здесь. Находясь в одном здании с администрацией села, я смогу реагировать быстро и эффективно.

— Ты смотри, как заговорил, — Молчан удивленно приподнял бровь. — Это тебя в школе милиции так научили, или сам где нахватался?

Володаров неопределенно пожал плечами. Просто ему не хотелось признаваться Молчану в том, что здание клуба его пугало. Сохраняя за собой статус человека, далекого от суеверий, он мог оградить себя от россказней местных про всякую потусторонщину, которая им померещилась в тумане, а необъяснимый страх перед заброшенным сараем мог сильно ударить по этому статусу.

Кабинет, в который определили Володарова, был категорически пуст. Кроме окна, как верно заметил ранее Молчан, выходившего на соседнее поле, в нем не было ровным счетом ничего.

— Ну как? — Молчан улыбался настолько широко, насколько только мог, снова на миг превратившись в проныру-продавца, пытающегося впарить никому не нужную жилплощадь.

— Что, как? — не понял Володаров.

— Как «что как»? — в ответ не понял Молчан. — Кабинет как?

— Кабинет как? — повторил Володаров, давая себе время подобрать нужные слова, цензурные слова. — Да никак. Здесь же ничего нет. Это пока еще не кабинет, а комната. Мне же даже сесть негде. Как я должен здесь людей принимать? А документацию заполнять? Хранить?

— Вот ты, Геннадий Павлович, странный мужик. Я тебе что, должен был все это из воздуха за ночь наколдовать? Ты вчера мне как снег на голову свалился, а теперь еще требуешь. Города за день не строятся. Будет тебе и стол, и стул. А если руки дойдут, то может даже шкаф. Только не мороси.

Володаров открыл было рот, чтобы извиниться, но вдруг тишину, к которой после жизни в шумном городе он все еще не мог привыкнуть, нарушил звук открывающейся двери и чьи-то тяжелые торопливые шаги. Молчан тоже их услышал и вместе с Геной выглянул в коридор.

Источником гулкого топота оказался сутулый мужчина. Он быстро ковылял из регистратуры вдоль коридора. Завидев Молачана, мужчина нервно помахал рукой и ускорил шаг.

— Никон? — Молчан, не дожидаясь пока незваный гость приблизится, протянул руку для рукопожатия. — Ты чего в такую рань бродишь? Случилось чего?

— Случилось, Валера, случилось, — из полумрака коридора Никон вышел в прямоугольник света, падавшего через кабинетное окно, и пожал протянутую руку, затем бросил быстрый взгляд на Володарова и коротко добавил: — Здрасьте.

— Доброе утро, — ответил Володаров стараясь сохранять невозмутимость, хотя делать это ему было крайне сложно. Когда Никон вышел на свет, Гене удалось как следует рассмотреть его и ничего хорошего он не увидел. Лицо мужчины было обезображено жуткими шрамами, протянувшимися плотной сеткой от правого уха, вдоль скулы и спускавшимися по губам к шее. Его левая рука тоже была изуродована. Кисть на ней отсутствовала, а остальная кожа, как и лицо, была покрыта старыми ожогами.

— А, ну да, — Молчан положил руку Володарову на плечо. — Это Геннадий Павлович, наш новый участковый. Геннадий Павлович, знакомься, отец Никон.

— Некогда, Валера, — прервал его Никон. — Беда у нас.

— Беда, это плохо. Жалуйся.

— Погост осквернили.

— Вот как? — брови Молчана подскочили вверх.

— Угу, — кивнул Никон. — Сам видел, как тебя сейчас. Крест на земле лежит, поломанный, а заместь могилы яма.

— Может собаки порылись?

— Нет, собаки так не роют. Говорю тебе, осквернили.

— Ну, хорошо, не роют так не роют. Посмотрю я на могилку твою, — задумчиво протянул Молчан, но тут же осекся и поправил себя: — В смысле не на твою... Кстати, а чью розрыли-то?

— Самую свежую, — ответил Никон таким тоном, от которого у Володарова по спине пробежали мурашки.

— Вот так новость… Ну что, Геннадий Павлович, — Молчан повернулся к Володарову, натянув свою дежурную улыбку, но вышло у него это не очень качественно, глаза выдавали волнение, — готов дом отрабатывать?

***

Каменское кладбище находилось на окраине, села, недалеко от леса. В отличие от остальных общественных мест, оно не казалось заброшенным. Отнюдь. Оно выглядело очень опрятно, аккуратно и ухожено. Трава скошена, надгробия и кресты не ржавые, заборчики окрашены. Володарова искренне удивил такой контраст и он не постеснялся поинтересоваться: — Хорошее у вас кладбище, ухоженное. Неужели люди так трепетно относятся к усопшим?

— Да куда уж там, — Молчан хмыкнул. — Это все Никон. Он у нас здесь порядок наводит. Да, Никон?

В ответ Никон положительно кивнул и показал пальцем в сторону леса: — Туда.

Про себя Володаров уже успел отметить, что для хромого человека этот Никон больно быстро ходил.

— И что, вам за это платят?

— Нет, это он все сам, — ответил за него Молчан. — Никон нашим священником был, но, когда церковь погорела, а народ из села в город попер, работы у него не стало. Вот, теперь за погостом следит. И то, пока сил хватает. Да, Никон?

Никон снова кивнул. По всей видимости, тема разговора была ему неприятна.

— Вот, Валера, смотри, — он подвел сельского голову и участкового к тому месту, где еще вчера была обычная могила.

— Ого, — шумно выдохнул Молчан и почесал затылок.

Володаров промолчал. На секунду он забыл о назойливом желании покурить, каждый раз возникавшим при виде очередной самокрутки, появлявшейся в зубах сельского головы, о страшных шрамах священника, и о пустом кабинете, который еще долго придется обставлять. Сейчас его внимание было полностью обращено на глубокую яму в земле и скромный крест с прибитой к нему металлической табличкой, на которой были указаны имя и годы жизни владельца могилы.

Геннадий Альбертович Балашов

1901-1993

— Тут ты, Никон, прав, — Молчан аккуратно наклонился над краем ямы и заглянул внутрь, — это точно не собаки.

— Вы уверены? — Володаров еще никогда не сталкивался с подобными случаями, а потому не исключал никаких возможностей.

— Уверен. Собаки так глубоко не роют. Ну, наши уж точно. А если б рыли, то от погоста уже бы ничего не осталось.

— А другие звери, которые могли бы такое натворить, у вас водятся?

— Тю, Геннадий Павлович, мне-то откуда знать? Я у них что, спрашивал? Может и водятся. Но раньше я такого не видал. Тем более, не думается мне, что это их дела. А ты, Никон, как считаешь?

Никон неопределенно пожал здоровым плечом.

— И вообще, я как ветеринар тебе скажу, могилы человечьи лесным зверям и даром не сдались.

— Откуда такая уверенность?

— Из головы. Вот сам подумай. Альбертыча мы сколько?.. — он задумался, вспоминая, — девять дней назад как похоронили. Выходит, тело уже не первой свежести было, когда его выкопали. Ежели это делало животное, тогда это точно падальщик, а им проще на земле найти, чем под землей. Уж больно много мороки два метра рыть, чтоб покушать. Нет, это не звериная работа, точно.

— Возможно, вы и правы. Но это при учете, что могилу раскопали именно сегодня.

— Этой ночью раскопали, — подал голос Никон.

— И вы уверенны, что именно ночью?

— Да. Я сюда каждое утро прихожу, проверяю, чтобы надгробия и заборы не покрали. Вчера еще все в порядке было. А могилу копать дело долгое. У меня окна на эту сторону выходят. Я бы заметил.

Володаров терпеливо выслушал объяснение Никона, обходя вырытую могилу по кругу, вглядываясь в разбросанную вокруг землю. Затем он нагнулся над ямой и заглянул внутрь. На дне виднелись остатки пустого гроба.

— Хм… — он остановился у перевернутого креста, присел и попытался его приподнять. Вышло это у него без особого труда. — Ну, хорошо, — он положил крест на место и отряхнул ладони, — предположим, то, что вы говорите - правда…

— Ну, ты чего? — тут же вмешался Молчан. — Конечно, правда. Никон за просто так врать не станет. Раз сказал, значит, так и было.

— Не спешите, Валера. Я не говорил, что он врет. Но и в правильности его выводов сомневаюсь. Если все так, как он говорит, и преступник находился на кладбище именно вчера ночью, тогда не совсем ясно каким образом он умудрился незаметно выкопать такую глубокую яму, при этом не оставив никаких следов на земле. Прошу заметить, она все еще влажная после дождя и если бы здесь орудовал человек с лопатой, то все вокруг было бы хорошенько утоптано.

— Я не говорил, что это был человек, — слегка угрюмо ответил Никон. — Может человек, может животное, может еще кто, — он бросил короткий взгляд на Молчана. — Я только говорю, что вчера вечером могила была еще цела, вот и все.

— Видишь? — снова вмешался в разговор сельский голова. — Он просто сказал, что вчера вечером…

— Я слышал, — не дал ему договорить Володаров. — Ну, хорошо. Тогда я не совсем понимаю. По вашим, Валера, словам это было точно не животное. Исходя из противного можно сделать вывод, что это точно кто-то из местных.

— Чего это? — возмутился Молчан, будто обвинили лично его.

— А того, что никому и в голову не придет переть в ваш, как вы сказали, Усть-Пердюйск чтобы вандализмом заниматься. Да еще каким! Вместо того, чтобы просто повалять здесь все, они яму выкопали, гроб вскрыли и тело забрали. Нет, это определенно был кто-то из местных. Осталось понять, зачем кому-то все это нужно. Еще и крест брать не стали. Значит, дело не в деньгах… Может месть? Этот ваш Альбертыч в селе врагов не имел?

— Да нет, вроде, — Молчан нахмурился, вспоминая. — Так-то оно все не без греха. Может и были с кем нелады, но чтобы до такой степени… Нет, такого я бы не пропустил. Тем паче ты, Геннадий Павлович, опять наш народ непонятно за кого принимаешь. То тебе Никитин жену прибил, то теперь покойников воруют.

— Но вы же не станете отрицать, что… — начал было оправдываться Володаров, но его оборвал Никон.

— Смотрите! — бывший священник стоял в паре-тройке метров от ямы, показывая пальцем на землю.

Аргумент нового участкового на тему отсутствия следов показался Никону разумным, а потому, пока у могилы разгорался спор на тему упадка нравов в вымирающих селах, он решил пройтись вокруг, поискать. Авось следы есть, просто их нужно найти? И оказался прав. Но, к слову, проще от этого не стало.

Володаров и Молчан подошли к тому месту, на которое указывал Никон и застыли как вкопанные. Причиной такой реакции были заветные отпечатки пары ног, довольно легко читавшиеся на темной земле. Они тонкой вереницей, слегка отклоняясь то влево, то вправо, уходили в сторону леса. И все бы ничего, только это были следы не ботинок, на которые надеялся Володаров (ведь по размеру и форме подошвы можно легко вычислить вандала). Это были следы босых ног.

— Интересно, — протянул Володаров.

— Ага, — подтвердил Молчан.

— Это что же получается? Некий босой неизвестный, предположительно житель Каменки, среди ночи выкопал могилу Балашова, сломал надгробный крест, затем извлек тело покойного и скрылся с ним в лесу? Интересная у вас тут в селе жизнь, однако.

— А если б ты, Геннадий Павлович, не был такой упрямый, то она бы стала еще интереснее, — Молчан хитро прищурился и закурил.

— Дайте угадаю, сейчас вы попытаетесь убедить меня в том, что здесь произошло нечто сверхъестественное?

— А чего тут пытаться? Все и так ежу понятно! Вот сам погляди…

— Нет, и речи быть не может. То, что мы в данный момент не можем объяснить случившегося, еще ничего не значит.

— Это отчего же не можем объяснить? Я-то как раз еще как могу. Ты меня не приплетай к своему неверию, а лучше возьми да погляди внимательнее.

Володаров раздраженно закатил глаза и тяжело вздохнул. Весь его тщательно обдуманный план сохранять образ человека далекого от суеверий мог покатиться ко всем чертям. И не потому, что он начал бессмысленный спор с сельским головой о сути происходящего. А потому, что он собирался выслушать полностью его теорию. Нет, он ни на секунду не сомневался в том, что дело только сейчас кажется странным, загадочным. Он был уверен на все сто, что это пьяная выходка одного из местных хулиганов или еще что-то в этом духе. Но судя по тому выражению лица, с которым Молчан призывал его выслушать свою версию, этот полный, низенький мужичок явно заметил какую-то деталь, ускользнувшую от Гены. И чтобы понять какую именно – придется с головой окунуться в сельские суеверия.

— Значится так, — начал Молчан, — дело и выеденного яйца не стоит. Зверям могилка нашего Альбертыча и даром не сдалась, это мы уже выяснили. Ага. Что ж тогда остается? Правильно, человеки! Оно, кончено, можно тут сейчас Агату Кристи развести и понапридумывать всякого, разного. Будешь ты, Павлович, по селу ходить, как дурак, во все двери стучать и спрашивать, не видел ли кто вчера ночью мужика с лопатой на погосте. Да вот только никто тебе ничего не расскажет. Потому что, во-первых, ты в Каменке человек новый, незнакомый. Нету к тебе доверия еще. А во-вторых, никого вчера ночью на погосте с лопатой не было. Знаешь, чего?

Володаров вопросительно кивнул.

— А того, что наш Альбертыч сам себя выкопал, — Молчан с довольным лицом выпустил густой клуб табачного дыма.

— Да ну, что вы придумываете?

— А вот и не придумываю. Как есть говорю. Вот ты когда в последний раз землю лопатой копал? А? То-то же! Ты же городской, какой с тебя спрос? Поди посмотри на яму. Нету на ней следов от лопаты. Края неровные, земля вокруг как попало разбросана.

— Это еще ничего не доказывает.

— Ага. И щепки от гроба тоже ничего не доказывают?

— А что с ними? — Володаров спрашивал искренне, потому что на них-то он как раз и не обратил внимания.

— А то, что ежели лопатой по гробу бить, как в твоей истории, то они где должны быть? Правильно, внутри. А они где? Снаружи.

— Возможно, они остались на теле Балашева и обсыпались, когда его доставали?

В голосе Володарова больше не было прежней уверенности. Теперь, после того, как Молчан выдал свое описание произошедшего, теория с похищением трупа каким-то непостижимым образом сама стала походить на фантазию, а необъяснимое воскрешение девяностодвухлетнего мертвеца – на обыденность.

— Или Альбертыч просто решил погулять немного, выломал гроб изнутри, выкопал себя и убежал в лес. Вот тебе и босые ноги. Ты же сам видел, следы неглубокие, такие мужик со стариком на спине оставить никак не мог.

— Ну а крест поломанный как в вашу версию событий вписывается? — идеи Володарова почти ничего не объясняли, а лишь вызывали больше вопросов, тогда как Молчановские, казалось, били прямо в точку. Гена знал, что мертвые из могил не встают и в лес не убегают, а потому отчаянно пытался найти ту одинокую ниточку, потяни за которую и весь этот псевдоправдоподобный бред рассыплется, как карточный домик на ураганном ветру.

— Очень просто, — ответил Молчан. — Нечисть кресты не любит. Да Никон?

Никон, все это время молча наблюдавший за спором со стороны, угрюмо угукнул.

— И что же вы мне теперь предлагаете за престарелым мертвецом по лесу бегать? — Володаров попытался добавить немного фарса, чтобы подчеркнуть абсурдность идеи.

— Ну, это уж тебе виднее, Геннадий Павлович. Ты ж у нас тут теперь участковый. Я-то чего? Обычный ветеринар. А вандализм – дело серьезное. Такими вещами милиция должна заниматься. Жилье я тебе нашел? Нашел. Нос воротит, говорит, чисто слишком. Кабинет выделил? Выделил. Нос воротит, говорит, слишком пусто. Версию дал? Дал. Опять нос воротит. Ну что ж я могу поделать? Не нравится тебе в Каменке жить по-Каменски? Живи по-своему. Но потом не жалуйся.

— И все же, что вы от меня сейчас хотите?

Молчан выкинул окурок, сплюнул на землю и ответил таким тоном, каким отцы отвечаю своим глупым сыновьям: — Работай, участковый.

4 Кот

После недолгого прощания Молчан пообещал подумать над вопросом мебели в новый рабочий кабинет, а затем вместе с Никоном отправился решать какие-то организационные вопросы, оставив Володарова одного стоять посреди сельского кладбища. Гена сильно сомневался, что у Молчана вообще возникали какие-то организационные вопросы. В таком селе как Каменка попросту нечего организовывать. Но придираться к надуманному поводу не стал. У него было дело поважнее, поинтереснее. Володаров до жути хотел выяснить, что же именно произошло прошлой ночью на кладбище, докопаться до истины и доказать упрямой деревенщине, что ничего сверхъестественного не существует.

К расследованию Володаров хотел подойти со всей серьезностью. И подошел. Первым делом он как следует осмотрел могилу. Со второго раза и без посторонних глаз, раздражающе пялящихся в спину, ему удалось увидеть нечто новое, что ускользнуло от внимания ранее. Приходилось признать, Молчан оказался прав по поводу щепок гроба, разбросанных вокруг ямы, но это было еще не все. Разрытая земля тоже имела большое значение. Вернее сказать, не сама земля, а то, как она лежала. Володаров уже видел подобное раньше. Сперва он не мог вспомнить где, но, как это обычно бывает, нужное воспоминание само выплыло на свет. Это были кадры из какого-то военного фильма. На них были изображены воронки от снарядов. Земля вокруг могилы Альбертыча лежала в точности так же, как и в том фильме, будто загадочный похититель (или похитители) трупов вместо лопаты предпочитал динамит.

— Интересно… — Володаров оглядел соседние могилы. Ничего не тронуто. Оградки целые, надгробия - тоже. Тот, кто здесь поработал вряд ли был пьян, хоть Гене этого хотелось больше всего. Пьяный дебош всегда прост. Никакой загадки, одни эмоции. Но здесь все иначе.

На всякий случай обойдя яму по кругу, Володаров убедился, что ничего не проглядел. Никаких затерявшихся в траве следов ботинок, никаких забытых в спешке инструментов. Только грязь, сломанный крест и… и… Что это? Краем глаза Володаров заметил что-то, что зацепило его внимание. В первую секунду он даже не мог сказать, что именно. Просто какой-то щелчок, заставивший его застыть на месте. Нечто едва заметное там, через два ряда, у основания светло-голубого надгробия в форме скошенного прямоугольника. Делая осторожные шаги, Гена переступил через поваленный крест, затем перешагнул через оградку, вторую.

В траве у надгробия некого Сергея Гаршина лежал белый похоронный тапочек. Володаров наклонился, поднял его и задумчиво повертел в руках. На вид тапочек был не из дорогих, можно даже сказать – дешевым, но довольно большим, минимум сорок четвертого размера, а то и больше. Гена приложил его к своей ноге, чтобы убедиться. Да, так и есть, ощутимо больше его собственного сорок второго.

Володаров довольно улыбнулся, ведь найденный тапочек, а вернее не он сам, а его размер мог послужить хорошую службу в деле развенчания сельских мифов. Оставалось только вернуться к загадочным следам босых ног неподалеку, приложить к ним тапочек, убедиться, что ступня человека, оставившего следы, никак не могла принадлежать покойнику, и с гордостью рассказать об этом Молчану.

Какого же было разочарование Володарова, когда белый похоронный тапочек идеально лег на след.

— Ну это уже ни в какие ворота, — он озадаченно развел руками. — Просто издевательство какое-то.

С каждым новым шагом, с каждой найденной уликой все больше логичных, реалистичных теорий разбивались о нарастающее ощущение того, что Молчан прав. Но этого попросту не могло быть. Абсурд! Вдруг Володарова осенило. Точно, издевательство! Каменчане решили подшутить над новеньким, разыграть его. Это такая злая шуточка, которая должна убедить его в том, что в Каменке ему не место. Здесь свои порядки и правила, по которым протекает жизнь. Бедная, залитая алкоголем и слезами жизнь, в которой он – чужеродный элемент, грозящий навести свои непонятные порядки. Ну что ж, в таком случае этому не бывать. Хоть пост сельского участкового должность не престижная, но это его должность, и он не отступит. Геннадий Павлович Володаров человек принципа. Доказательством тому служат его бурный полет вниз по карьерной лестнице и назначение в Каменку. А значит он не сдастся, пойдет до конца и выяснит, кому в голову пришла столь глупая идея. И когда выяснит – устроит ему такую головомойку, которая надолго отобьет желание шутить с органами правопорядка. Но чтобы это сделать, нужно сперва придумать каким образом поймать шутника.

Володаров шмыгнул носом и еще раз посмотрел на тонкую струйку следов, уходящую вглубь леса.

— Вариантов у тебя сейчас особенно и нет, Гена, — всплыл в голове знакомый внутренний голос. — Иди по следу, как ищейка, а там посмотрим, может куда и придешь.

Как и всегда, голос был прав. Володаров аккуратно сложил тапочек пополам, сунул его в карман штанов и пошел вперед, ведомый вмятинами на земле, оставленными босыми ногами минимум сорок четвертого размера.

***

Володаров ощущал себя индейцем, выслеживающим добычу. Здесь, в лесу, вдали от посторонних глаз он мог себе это позволить. Осторожно шагая между деревьев, изо всех сил стараясь не потерять след, он проникался странным чувством, которое не посещало его с самого детства. Таким знакомым, но давно забытым.

Вереница следов сперва сильно вихляла из стороны в сторону, а расстояние между ними было совсем маленьким, но постепенно шаги стали больше, увереннее, приобретая некое направление. Складывалось ощущение, что человек, прошедший здесь, был слаб, шатался, но потом пришел в себя и ускорился, будто вспомнив, куда идет.

Володаров увлеченно наблюдал за метаморфозами, происходившими с походкой неизвестного босяка, как вдруг замер на месте и настороженно огляделся. Взявшаяся из ниоткуда, мимолетная мысль заставила его инстинктивно напрячься всем телом.

«А что, если я дурак? — подумал он. — Что, если Молчан был прав, и Альбертыч действительно ожил ночью?»

Здесь, в чаще леса, вдали от помощи, от людей, эта определенно бредовая мысль уже не казалась такой бредовой. Словно под давлением неизвестности рациональное мышление отступало и его место потихонечку, по чуть-чуть занимало мышление мистическое. Вот, обычный весенний ветерок превращается в недобрый шепот за спиной, а ветки деревьев сплетаются, отбрасывая настораживающие тени.

— Нет, Гена, — в Володарове опять проснулся внутренний скептик, — не поддавайся на давление местных. Не сходи с ума. Дело плевое, обычный вандализм на почве алкоголизма. Таких в райцентре по паре на день происходило и что-то ты так не нервничал. Соберись, возьми себя в руки и начни уже, наконец, думать.

— Да, точно, — он поправил форму, напоминая тем самым себе, кто он есть на самом деле, — сейчас я всех выслежу, найду и накажу.

— Правильно. Вот это настрой. Только не спеши сильно, не теряй голову. Ты уже далеко ушел, так и заблудиться не долго. Тебе стоит вернуться назад и взять с собой того, кто знает эти места. А еще лучше, сперва опроси местных. Может и ходить никуда не придется.

С последним доводом скептика Володаров согласен не был. Он знал, откуда взялась идея отступить. Из страха. И поддаваться ему не хотел. Из лесу выйти проблем не будет, если возвращаться назад той же дорогой, а вот если сейчас след остынет, то поиски могут значительно затрудниться.

Решив все же продолжить путь, но не исключая возможности нападения (только чьего?), Володаров на всякий случай расстегнул кобуру.

Поиски продлились не долго. Около сотни метров далее того места, где след стал ровным, он оборвался. Как отрезали. И там, где он закончился лежали разорванные в клочья дешевый черный пиджак, не менее дешевые черные брюки и остатки белой рубашки. Одежда была выпачкана в земле и источала неприятный гнилостный запах, из чего Володаров сделал вывод, что именно в ней был похоронен Альбертыч.

«Любопытно… — он подобрал небольшую веточку и брезгливо потыкал ею в рванье. — Если теория с шуткой местных верна, то стараний в эту шутку вложили будь здоров. Это ж надо было так над правдоподобностью заморочиться…»

Вдруг история с похоронной обувью повторилась практически в точности. За одним маленьким исключением. Володаров опять краем глаза заметил нечто примечательное, что-то, что приковало его внимание к себе, но только на этот раз вместо белой кляксы, лежащей в траве у надгробия могилки некоего Сергея Гаршина, было темное сплетение теней и света, по форме подозрительно напоминавшее человеческую фигуру. Кто-то определенно стоял там, справа, за деревьями.

Володаров насторожился, но виду не подал. Он, отложив в сторону палочку, медленно встал, не отрывая взгляда от остатков одежды нарочито зевнул, заставляя тем самым таинственного наблюдателя подумать, что объект слежки предельно расслаблен и ни о чем не подозревает, а затем развернулся в сторону силуэта так резко, как только мог.

Старик в тумане… Это было похоже на наваждение. На короткий, едва заметный миг Володаров отчетливо увидел того самого старика с длинными седыми волосами и бородой, вплетавшейся в них, сливаясь в одно целое. Его крючковатый нос был все так же похож на сухой сучок, а маленькие карие глазки, казалось, смотрели сквозь этот мир куда-то во вне. Он стоял там, возле дерева, сгорбившись, согнувшись почти пополам, и следил за Геной. Ну или по крайней мере ему так показалось, ведь спустя долю секунды наваждение пропало, растворилось как тот туман, оставив после себя неприятный привкус во рту и учащенное сердцебиение.

Володаров еще несколько секунд стоял как вкопанный, открыв от удивления рот, а когда немного пришел в себя – тут же кинулся к тому месту, где увидел мираж. Будучи человеком разумным, осмотрительным (ему хотелось про себя так думать), он даже в такой ситуации верил своим глазам больше, чем стоило бы. И раз его глаза увидели старика, значит он определенно был. Но все факты говорили об обратном. Добежав до нужного дерева, Володаров завертелся на месте, словно юла, выискивая старика. Естественно, никаких следов его и в помине не было. Но было кое-что другое – его потерянный ботинок. Непонятно откуда взявшись, он с гулким стуком упал Гене прямо на макушку.

Не ожидав подобного, Володаров схватился за голову, хоть больно совсем не было, и, перепуганный, отскочил в сторону. Замешательство продлилось недолго. Поняв, что случилось он поднял с земли ботинок и удивленно повертел его в руках, а затем не менее удивленно задрал голову. Естественно наверху не было ничего кроме веток и стволов деревьев.

— Ну это уже ни в какие ворота, — промямлил он вслух и развернулся уходить.

Неудачно начавшийся день испортил Гене настроение похмельной тошнотой, затем подкинул сверху вандализм и приправил щепоткой галлюцинаций, а теперь еще этот ботинок... Некоторые могли бы решить, что это вполне себе приключение, но Володаров считал совершенно иначе. В полдень пятницы он предпочел бы находиться в своем кабинете, в тишине и покое разбирая бумаги, но никак не в чаще леса, выслеживая якобы ожившего мертвеца (про пинок в голову собственным каблуком и заикаться не стоит). Одним словом, в эту минуту нервы у Володарова были на пределе.

***

Решение не продолжать слежку было спонтанным, эмоциональным. На пользу дело пойти оно точно не могло, и Володаров знал это, но ничего не мог с собой поделать. Он больше не мог находиться в Каменском лесу. По крайней мере в одиночестве. Видение старика из тумана заставило его усомниться в собственном разуме. Ненадолго, всего на секунду. Но этого было достаточно.

Одно во всем происходящем было хорошо, Гене не обязательно было идти по следу до самого конца. Понял он это уже после того, как снова вернулся к кладбищу. Нервно запустив руку в карман в привычной манере пытаясь нащупать пачку папирос, он наткнулся на белый тапочек, что прихватил с собой ранее. И это натолкнуло его на странную мысль. Попроси бы кто сейчас Гену ответить быстро и не задумываясь, что же это была за мысль такая, и он тут же ответил бы — Золушка!

Идея была гениальна в своей простоте. Володаров хотел было поругать себя за то, что не додумался до этого раньше, перед тем, как переться в лес, но вспомнил хорошую поговорку про то, что хорошая мысля приходит опосля, и не стал.

Альбертыч оказался удивительно удобным человеком. По крайней мере для Володарова. Во-первых, он оставил ему в «наследство» хорошо сохранившееся хозяйство. И во-вторых, обладал размером ноги, который встречается весьма редко. При жизни, возможно, он пользовался популярностью у противоположенного пола, ведь бытует мнение, что чем больше ступня, тем длиннее…

Володаров улыбнулся, представив девяностодвухлетнего щуплого старичка в окружении сельских красавиц.

Но сейчас не об этом. Большой размер ноги – это отличная зацепка, будто удачно оставленный убийцей отпечаток пальца. Почему? Все просто. Только нужно размышлять логически. Вероятность того, что Альбертыч каким-то непостижимым образом восстал из мертвых, выбрался из могилы и босиком потопал в лес, стремится к нулю, хотя скорее и есть ноль. Из этого следует, что, либо похититель очень сильно постарался, чтобы ноги мертвеца оставили следы, а их собственные – нет (такую картину Гена представить просто не мог), либо в селе есть еще один человек с таким же размером ступни.

***

Вернувшись в медпункт, Володаров застал Молчана в регистратуре. Тот, кряхтя и чертыхаясь толкал по старому кафелю солидных размеров письменный стол. От трения ножки натужно скрипели в унисон матам сельского головы.

— Вот! — Володаров широко размахнулся, будто он играл в домино и вот-вот собирался сделать рыбу, и с силой положил на стол белый тапочек.

Молчан, не заметив вошедшего участкового, вздрогнул от неожиданности, затем выпрямился и вытер тыльной стороной ладони проступившие на лбу капельки пота.

— Чего это? — он вопросительно глянул на Володарова.

— Улика, — ответил тот. — А это мне?

— Стол-то? Тебе, тебе. Тяжелый зараза. Подумал, что обычный, кухонный не сгодится. Не солидно, вроде как. А вот теперь жалею.

— И где вы его такой взяли?

— Где взял – там больше нет.

— Экспроприация властью частной собственности?

— Она самая. И что, теперь в тюрьму меня заберешь?

— Возможно. Но потом. Позже. На этот раз обойдемся небольшим одолжением.

— Ну здасьте, приехали, — Молчан недоумевающе показал на стол. — Одного тебе уже мало?

— Мне нужен список жилых домов в селе.

— Накой?

— Это для расследования, — Володаров не хотел рассказывать ему о теории с шуткой местных, потому, что не исключал возможности причастности головы к розыгрышу. Еще и как на зло столешница закрывала вид на его ступни.

— Ого. Для расследования? Ну если для расследования, тогда святое дело… Ты совсем что ли? Откуда у меня список всех жилых домов? Их тут не так уж и много, чтоб целый список составлять. И зачем он тебе сдался?

— Хочу опросить потенциальных свидетелей. Может вам помочь?

Молчан открыл было рот, чтобы отпустить очередную колкость на тему неразговорчивости местных, но предложение помощи остановило его. Он глянул сперва на Володарова, затем на белый тапочек, лежавший на столе, и широко улыбнулся.

— А давай. Тем более, тебе в кабинет тащим, так что мог бы и не спрашивать.

Володаров кивнул, обошел стол с другой стороны и взялся за крышку, при этом едва заметно глянув на ноги Молчана. Размер был явно меньше сорок четвертого. Не удивительно, ведь ростом сельский голова не вышел, а у низких мужчин очень редко встречаются крупные ступни, но лучше проверить и убедиться, чем не проверить и гадать.

На деле стол оказался еще тяжелее, чем выглядел. Володаров, кончено, не подавал виду, но удерживаться от натужного кряхтения с каждой секундой становилось все сложнее. Благо, нести было не далеко. Единственная сложность, возникшая на пути, заключалась в небольшом несоответствии ширины крышки стола и дверного проема кабинета, но ее быстро удалось преодолеть.

— А знаешь, что? — Молчан упер руки в бока, созерцая новую мебель в кабинете. Пока это были только стол, стул и какая-то странного вида тумбочка. — Уже ничего, правда? Не райцентр, кончено, но для Каменки вполне сойдет.

— Не переживайте, Валера. В райцентре кабинеты выглядят ненамного лучше.

Молчан оценил шутку и коротко хохотнул.

— Может и так, Геннадий Павлович. Может и так… Стало быть список тебе нужен?

— Да. Было бы неплохо. Есть тут у меня одна идейка, как вашего вандала поймать. Но в слепую по селу бродить и в каждые ворота ломиться как-то не хочется. Да и времени на это уйдет уйма. Вот я и подумал, что кому как не вам знать, кто где живет.

— Забавный ты мужик, — Молчан взял со стола тапочек и повертел в руках. — Упертый, но забавный. Особенно, когда в сыщика играешься… Ну раз идейка у тебя есть, то куда деваться? Так уж и быть, помогу тебе, посмотрю, как ты зазря народ дергаешь.

Володарова слегка обидело, что его расследование не воспринимается всерьез, но заострять на этом свое внимание он не стал, запомнил на будущее, чтобы потом ткнуть носом, когда найдет похитителя трупов.

***

— Никитин, открывай! — Молчан громко постучал по воротам так, что они слегка пошатнулись. — Хорош дрыхнуть, алкота!

Сельский голова выбрал этот дом не просто так. По его словам, он, за исключением Никоновского, находился ближе всего к кладбищу. Для Молчана, по всей видимости, было совершенно не важно, что из его грязных окон света белого не видно, не то, что места преступления.

— Повезет тебе, Геннадий Павлович, — повернулся он к Володарову, — если эта скотина вообще встанет. Он в последнее время совсем сдал. Если ты меня понимаешь. Жена его как померла, так запил он. И с каждым годом все сильнее. Ему еще повезло, что по молодости спортивным был, запас здоровья какой-никакой имел. ОТКРЫВАЙ, СОБАКА, ЛЮДИ ЖДУТ!

Молчан заорал так резко и громко, что Володаров невольно поморщился.

Вопли сельского головы были услышаны. Входная дверь дома натужно скрипнула, и в проеме появился мужчина. На вид он казался старше Молчана лет на десять, не меньше, но в действительности был его ровесником. Нездоровый образ жизни сильно его состарил, подарил темные мешки под глазами, опухший нос, испещренный крупными синими прожилками капилляров, и огрубевшую кожу лица, делавшую его похожим на большую картофелину.

— Валера? — Никитин был явно спросонья и плохо понимал, что происходит. — Ты чего орешь в такую рань?

— Какую рань? Обед на дворе. Иди, алкота, ворота открывай. Разговор есть.

Громко ворча и шаркая по земле домашними тапочками, Никитин пересек двор, отпер ворота и вышел на улицу. Окинув подозрительным взглядом Володарова, он пожал руку Молчану и недовольно буркнул: — Чего тебе?

— Мне-то? — Молчан пожал плечами. — Мне ничего. Все жду, пока ты к Любе по вторникам заходить перестанешь.

— Никогда, — огрызнулся Никитин.

— Да хрен там плавал. Печенка отвалится, и сразу перестанешь. Вот и жду, чтоб не прозевать. А то потом на все село вонять начнешь.

Никитин только раздраженно отмахнулся и снова глянул на Володарова.

— Это Геннадий Павлович, наш новый участковый, — представил его Молчан, а затем с легкой издевкой добавил: — Он расследование ведет.

— Нахрена нам участковый? — Никитин выглядел немного растерянно.

— Да кто ж его знает? Но раз приставили, значит нужен.

— Вы ничего подозрительного этой ночью не слышали? — с места в карьер начал Володаров. Ему уже порядком поднадоело выслушивать неуместные вопросы в свой адрес, и он решил, что впредь будет пресекать их на корню.

Никитин ничего не ответил и вопросительно посмотрел на Молчана.

— На погосте могилку потревожили, — уточнил тот. — Вот, ищем кто это мог сделать.

— На погосте? Нехорошо это… Нехорошо… — Никитин замолчал и нахмурился, будто вспоминая что-то.

— Так слышали или нет?

— А? Нет ничего не слышал. Я в последнее время сплю подолгу. Вот вчера лег после ужина, а сегодня вы меня разбудили.

— Это много, — в голосе Молчана промелькнула нотка обеспокоенности. — И что, часто ты так?

— Ну с месяц уж точно. Старость не радость, сам знаешь. Но это ничего. Вот как потеплеет, так чаще на улицу выходить стану и все наладится.

— Точно? Может ко мне в медпункт зайдешь? Я на тебя гляну. Видок у тебя не очень.

— Нет, нет, — замотал головой Никитин. — Все хорошо. Только до тепла дотянуть, а там видно будет.

— Ну смотри, как знаешь. Только пить бы ты завязывал. Сколько можно-то?

— Да-да… Каждый раз одно и тоже. Ты меня, Валера, жизни не учи. Я сам кого хочешь научить могу. Лучше бы хоть разок в гости зашел со своей ореховой. А то как нотации читать, так ты тут как тут, а как с товарищем посидеть, поговорить по душам, так нет его.

— Ну уж дудки. Плавали – знаем. Ты как сто грамм выпьешь, так опять свою шарманку заводишь про жену. Сидишь, сопли жуешь. Никакого удовольствия.

— Да иди ты… — обиженно прошипел Никитин.

— Все там будем, — фыркнул Молчан. — Геннадий Павлович, у тебя еще вопросы есть?

Володаров взглянул на ступни Никитина, убедился, что их размер ощутимо меньше нужного и отрицательно мотнул головой.

Молчан без особого энтузиазма попрощался с Никитиным и повел участкового к следующему в его мысленном маршруте дому.

— Ты на нашу ругань внимания не обращай, — начал оправдываться голова, когда они отошли подальше от ворот. — Мы с Сашкой старинные друзья. Просто тяжело видеть, как человек сам себя гробит. Вот злость меня и берет. А со злости я всякого ляпнуть могу не подумав. Так-то он мужик золотой, но с тех пор, как жену его на погосте нашли, запил сильно.

— Я его понимаю, — ответил Володаров. — Потеря родственника, особенно близкого, это очень тяжело. У некоторых просто не хватает сил перенести. Но алкоголем делу не поможешь. Мне отец всегда говорил, что водка, как увеличительное стекло. Если тебе хорошо, то она добавит веселья, но если плохо – сделает только хуже.

— Вот-вот! И я ему так же говорил. Но он, гад, упертый, а своей головы не вставишь. Я уже и Любку просил, чтоб водку ему не продавала, а она только плечами пожимает. Говорит, мол, что он платит регулярно, а магазину как-то жить нужно. Короче патовая ситуация, Геннадий Павлович, патовая. Кстати, я заметил, ты не особенно его услышать хотел. Больше на ноги егойные смотрел. Это что у тебя за передовые методы ведения следствия такие?

— У того, кто след босой на кладбище оставил размер ступни большой… — не задумываясь ответил Володаров и тут же осекся. Он понял, что нехотя выдал секрет следствия человеку, возможно замешанному в преступлении.

— Ух ты хитрый какой, — Молчан одобрительно кивнул. — Теперь мы как в Золушке будем за нужной ножкой охотиться? Здорово. Только вместо хрустальной туфельки у нас белый похоронный тапок... Не, ну а чего? Все по Каменски, как положено. Одобряю. Только я тебе сразу могу сказать, что ничего у тебя не получится.

— Вот как? Неужели вы размеры ног всех жителей знаете?

— Глупость какая, Геннадий Павлович. Нет, конечно. Да и накой кому такое знание нужно? Разве что сапожнику…

— Ну и чего ж тогда не выйдет?

— А того, что ты старшего и опытного товарища не слушаешь. Ты, может, сам и не суеверный… пока, но остальные-то здесь давно живут. Кой чего понимают. Ни один здравомыслящий каменец могилу ворошить не станет. Дурная примета. Мертвых лучше не трогать, а не то беды на голову сыщешь.

Володаров задумался. Слова Молчана определенно имели смысл.

***

Следующим местом, куда сельский голова привел Володарова был дом, который выбивался из общей картины окружающей разрухи. Сам по себе он выглядел ненамного лучше соседствующих строений, но вот двор… Все расстояние от забора и до входных дверей было завалено какими-то железками, мотками проволоки, разобранными двигателями, кусками рельс. Среди всего этого парада ржавчины Володарову удалось разглядеть даже корпус от Нивы. В нем отсутствовали двери, крыша и капот, от чего он походил на скелет давным-давно умершего животного.

Подойдя к воротам, Молчан нажал на неприметную кнопку, спрятанную под кожаной накладкой (скорее всего от дождя), и в окне дома, выходившем на улицу тут же мигнул свет, а через пару мгновений появился бледный овал лица. По всей видимости это был хозяин. Молчан помахал ему рукой, тот помахал в ответ, а после скрылся из виду. Еще через пару секунд двери открылись, и на улицу вышел высокий парень с буйной шевелюрой цвета сухой соломы.

Ловко лавируя среди хлама, парень подошел к воротам и открыл их.

— Привет, Пашка, — Молчан пожал парню руку. — Как твое ничего?

— На-у-май-но, — неразборчиво промычал тот и улыбнулся.

— Нормально - это хорошо. А мать как?

Пашка пожал плечами.

— Здравствуйте, — на этот раз Володаров решил сам представиться, — меня зовут Геннадий Павлович Володаров. Я ваш новый участковый. Вы случайно не слышали ничего подозрительного сегодня ночью со стороны…

— Гена, — не дал ему договорить Молчан, — у него со слухом беда. Мать совсем глухая, а он почти ничего не слышит.

Володаров почувствовал себя неловко и переступил с ноги на ногу.

— Прошу прощения, — он стал говорить немного громче и четче. — Я не знал…

— Не на-да кри-и-чать, — улыбнулся в ответ Пашка. — Я чи-и-та-ю по гу-у-бам.

Володаров в одобрительном жесте поднял большой палец. Он не знал, почему, но всегда чувствовал себя неловко в обществе инвалидов. Он не знал, как с ними обращаться, о чем говорить, чего избегать. Они были будто не с этой планеты, и общение с ними для Гены было слишком тяжелым в плане самоконтроля и осторожности.

— Пашка наш местный Кулибин, — разбавил неловкое молчание голова. — Золотые руки у парня. Когда дело касается техники, он может починить что угодно. Да чего уж тут, он село практически спас своей дрезиной.

— Вот как? — заинтересовался Володаров.

— А то! — довольно ответил Молчан, будто лично был причастен к подвигу. — Из чего ты ее соорудил, Паш?

— Ко-у-пус от у-а-си-ка и ста-ый ди-и-сель, — промычал Пашка. — Бы-во не сло-ш-но.

— Ну, не прибедняйся, скромник. Благодаря его дрезине, Геннадий Павлович, наши теперь в город смотаться могут в случае чего. В магазин товару купить, себе лекарств в аптеке. Да и так, мало ли что понадобится.

— А что, на автомобиле никак? — задал глупый вопрос Володаров, ведь он сам добирался до Каменки пешком. Но пока говорил Молчан, он был рад задавать любые вопросы, лишь бы свести к минимуму общение с Пашкой.

— Сейчас уже да. Раньше дорога какая-никакая была, но ее в девяностом смыло начисто. Вот теперь только по карьерной узкоколейке и ездим.

— Понятно… — Володаров собрался с мыслями, сосредоточился и, наконец, спросил напрямую парня: — Павел, а у вас в селе компания есть? Друзья, товарищи с которыми вы проводите досуг?

— До-уг? — переспросил Пашка.

— Ну да, досуг, свободное время, — уточнил Володаров.

В ответ парень показал пальцем на свалку металлолома у себя во дворе: — До-уг.

— Спасибо, Паш, — Молчан еще раз пожал руку парню. — Бывай здоровый, и маме привет передавай. Если ей станет лучше, приводи ко мне. Хорошо?

Пашка кивнул, затем улыбнулся Володарову и скрылся за воротами.

— А нам с тобой, Геннадий Павлович, пора закругляться. Домой нужно идти.

— Постойте, — возразил Володаров, — но ведь времени еще только три часа. Нам надо обойти всех, кого успеем.

— Оно-то может и надо, но только завтра, — Молчан показал пальцем куда-то в сторону. Володаров проследил направление, и между двух заброшенных домов увидел, как вдалеке, из тонкой черной полоски леса, будто молоко сквозь зубы, сочится туман. — Сегодня тебе лучше дома переждать. Это я как врач советую. Завтра продолжим, уверяю, если в Каменке и есть большеногий дурачок, укравший Альбертыча из могилки, то сегодня он уже никуда не денется. Пойдем.

— Нет, Валера, вы идите, а я останусь. Рано еще, да и работы невпроворот. Сам как-нибудь справлюсь с ориентированием. Тем более на этот раз я не в чистом поле, дорогу домой найду.

— Да что ж ты упертый такой, а? Говорят тебе, что туман, пора, а ты не слушаешь. Запомни раз и навсегда, Каменский туман не простой. Налетает часто, и ничего хорошего от него не жди. Туманные дни местные пустыми зовут не просто так. В такую погоду лучше ничем важным не заниматься. Либо не получится, либо что еще. Считай, что сама природа тебя сглазить хочет. Так что обычно как из лесу эта гадость к нам наползает, так все по домам сидят и не высовываются. И тут ты, вдруг, такой весь участковый начнешь в ворота стучать. Кто ж тебе откроет?

— Ну вы же вчера открыли? Вот и они откроют.

— Я открыл потому, что у меня ружье есть. Пойдем, Геннадий Павлович, не испытывай судьбу. Один раз лесовик наш тебя пожалел, в другой не пожалеет.

Володаров не собирался соглашаться. Ему до жути хотелось поймать кладбищенского вандала, выяснить, зачем он все это устроил. Но по какой-то причине слова головы вселили в него сомнение. Нет, в сверхъестественную природу местного тумана он по-прежнему не верил, просто неприятные воспоминания о целом дне, проведенном в холоде и сырости имели определенный вес в принятии решения. Решения составить компанию Молчану по пути домой. Не от страха перед мистическим, но от страха перед судорогой, ведь сегодня Гена был в легких туфлях.

— Ну хорошо, — согласился Володаров. — Если вы говорите, что день пустой, то пусть так оно и будет. Но завтра с утра…

— А как же? — подхватил Молчан. — Конечно! Обязательно! Прям с самого утра и продолжим. Можешь сегодня даже не засыпать, Геннадий Павлович, чтоб не проспать не дай бог.

— Ну вот что вы все время меня подкалываете?

— Да не обижайся ты, я не со зла. Просто ты слишком городской еще для Каменки. Все время спешишь куда-то, торопишься. В селе ритм другой. Здесь нужно с чувством, с толком, с расстановкой. Понимаешь?

— Не совсем. Меня в школе милиции учили, что ковать железо нужно пока горячо. Чем раньше начинаются следственные действия, тем больший шанс поймать преступника.

— Тьфу ты… — Молчан разочарованно закатил глаза, достал из кармана рубашки самокрутку и протянул ее Володарову, но тот отказался, и он, пожав плечами, сунул ее в рот. — Вот что за человек такой? Тебе про одно, а ты про другое. Хрен с ними, с этими действиями. Никуда твой преступник не денется. Я тебе про жизнь, про жизнь говорю. Расслабься, здесь тебе не райцентр.

— Хорошо, — ответил Володаров, не придумав ничего лучше. Он по-прежнему не до конца понимал, что ему пытался сказать Молчан, но сам разговор казался бессмысленным, от чего и продолжать его не особенно хотелось. — А этот Пашка смышленый парень, как я посмотрю.

— Ага. Я вот иногда смотрю, какие он штуки из говна и палок собирает, так диву даюсь, как такие большие мозги в такую маленькую голову влезают. Вот правильно говорят, что все в мире равновесно. Отнял бог у пацана слух, да вместо него ум подарил. Единственное, что жалко, так-то, что этот ум в нашем Усть-Пердюйске пропадает. Не место ему тут, — Молчан сплюнул на землю, после продолжил на полтона тише: — Признаюсь тебе, Геннадий Павлович, только ты не смейся. Мечта у меня есть. Ну как мечта? Скорее замысел. Хочу в институт Пашку определить. Чтобы учился там, грыз, как говорится, гранит науки, стипендию получал государственную.

— И почему я должен был смеяться? — удивился Володаров. — Отличная идея.

— Отличная-то она может и да, но вот только не выполнимая, к сожалению. Мать Пашкина всегда против была в город его отправлять. Говорит, испортят его там, поломают. Я думаю, это все из-за его глухоты. Она считает, что его за болячку дразнить будут и обижать. А как по мне, это вдвойне лучше. И характер закалит, и в люди выбьется. Но тут опять, своей головы не вставишь. Когда было время подходящее, она его в город не пустила, а теперь он и сам не поедет.

— Почему? Боится?

— Можно и так сказать. Осенью мать заболела сильно, еле выходили. До сих пор слабая. А он пацан хороший, не бросит ее. Я все надеюсь, что она хоть немного на ноги встанет, чтоб Пашке полегче стало. А то он, бедный, из дому надолго уйти не может из-за нее.

— Мне иногда кажется, что не всегда есть смысл бороться за человеческую жизнь.

— Ой, ты чего? — Молчан чуть не споткнулся. — Откуда в тебе такое вообще взялось?

— Нет, вы не подумайте, Валера. Просто время от времени я задумываюсь, что было бы, если б человек свое будущее знал наперед. Вот, например, знала бы Пашкина мать точно, что с ее сыном в райцентре все в порядке будет, думаете, все равно не пустила бы?

— Если так посмотреть, то, наверное, отпустила бы. Она ж его любит и при себе держит не от вредности, а от заботы.

— А знала бы она, что так до конца и не оклемается от болезни, что станет обузой сыну, думаете все равно стала бы лечиться?

— Ну у тебя, Геннадий Павлович, и вопросики. Может чего повеселее спросишь?

— А врач? Врач стал бы ее спасть, знай наперед, что его лечение только продлит муки?

— Так, все! — Молчан не докурив выкинул самокрутку. — Не теми вещами у тебя голова занята. Вот как научимся в будущее глядеть, так сразу все и узнаем. Лечили бы или нет… Тьфу ты… Тебя бы точно не лечили. Взял и настроение испортил на ровном месте.

Володаров ничего не ответил. Он знал, что сейчас настал один из тех моментов, когда в его голове было место только мрачным мыслям, и исправить положение он никак не сможет. Откуда они могли взяться, он точно не знал. Может юный талант, прикованный к умирающей матери в умирающем селе навеял, а может погода. Главное, что Молчан не поддерживал подобных философских тем, а значит лучше оставить их при себе.

Остаток дороги участковый с сельским головой провели в тишине. Дойдя до ворот своего нового дома Володаров поблагодарил Молчана за мебель в кабинете, на что тот ответил коротким кивком и побрел дальше по улице.

Проводив взглядом удалявшегося голову, Володаров отворил ворота, прошел по усыпанной щебнем дорожке между двумя прямоугольными участками замели, заготовленными под цветники, порывшись в кармане брюк, отыскал там ключи, отпер первую дверь, затем вторую и зашел в дом. А если быть более точным – ввалился. Непонятно откуда взявшийся черный кот с диким воплем выскочил в коридор, тут же запутался в ногах Володарова, от чего тот потерял равновесие и упал. Не ожидав подобной атаки, Гена не успел сгруппироваться и со всего размаху грохнулся об пол. Нижняя челюсть ударилась о деревянную половицу, зубы клацнули так громко, что казалось вот-вот высыплются, а в глазах засверкали звезды разнообразных цветов и размеров.

По-прежнему не понимая, что произошло, Володаров, не вставая, перевернулся на спину, с опаской проверил пальцами все ли зубы на месте, а после обиженно крикнул куда-то в коридор: — Козел!

— Сам такой! — послышалось из коридора в ответ.

5 Пирожки

Услышав незнакомый голос, Володаров приподнялся на локтях, чтобы посмотреть, кого это в гости принесло, но к его удивлению на улице никого не было, только большой черный кот. Он сидел на дорожке, и пристально смотрел на него таким взглядом, каким могут смотреть только коты, не то надменным, не то равнодушным.

— Дожили, — Володаров поднялся на ноги и потер саднящий подбородок. — С котами разговариваю.

Он шагнул на улицу.

— И как ты опять в доме очутился? Я же тебя не впускал.

Как и ожидалось, кот не ответил. Он продолжал неподвижно сидеть между домом и сараем, разглядывая Гену.

— Ты уличный или домашний? — Володаров подошел ближе и присел на корточки. — На вид ухоженный. Наверное, домашний. Так чего ж тебе тогда дома не сидится? Или ты Альбертыча? Ты здесь живешь? Если так, тогда все ясно.

Незаметно Каменку обволакивал туман, густея на глазах, подступая со всех сторон, он просачивался между травинок, в щели заборов, заполнял улицы и дворы. Наступал пустой день.

— Ну извини, черныш, нету больше твоего хозяина. Умер Альбертыч, похоронили его… Теперь здесь живу я. И мне кот не особенно нужен. Ты, конечно, можешь приходить иногда, я тебя не обижу, может даже покормлю, но в дом больше не залазь, хорошо? Договорились?

Володаров протянул руку, почему-то думая, что кот пожмет ее. Он не знал, почему сделал именно так. Человеку свойственно иногда воспринимать животных и даже предметы, как нечто разумное. Взять к примеру водителя, ругающего свою старенькую «копейку» за то, что та в очередной раз заглохла. Он не ждет оправданий в ответ, просто ругает и все. С Геной было точно так же, за одним маленьким исключением. Протянув вперед руку, он увидел, как кот слегка приоткрыл рот, но вместо обыденного «мяу» из него раздалось хриплое: — Хрен тебе!

От неожиданности Володаров отшатнулся назад и сел прямо на щебенку. Угловатая, она неприятно колола сквозь брюки, но сейчас это его не особенно волновало. Все его внимание было приковано к большому черному коту, сидевшему напротив.

— Это ж надо, как я башкой сильно стукнулся, — после продолжительной паузы промямлил Володаров, решительно отказываясь верить в говорящих котов. — Второй раз подряд послышалось. А вдруг сотрясение? Нужно будет завтра к Валере зайти.

Тем временем туман становился все гуще, размывая заготовленные под цветники участки, сарай, и кошачий силуэт. Володаров снова почувствовал на коже неприятное прикосновение сырости и это слегка освежило его голову. Он встал и попятился к входной двери.

— Все, котик, — Гена сделал жест рукой, которым обычно разгоняют птиц, но никак не котов, — уходи. Давай, давай, тебе уже пора… Брысь, кому говорят?!

Черный силуэт в тумане не сдвинулся с места.

— Ну ладно, как хочешь, но внутрь я тебя не пущу. Можешь и не просить.

Он, не сводя взгляда с животного, спиной вперед вошел в дверь, а затем медленно закрыл ее, до последнего наблюдая за котом в исчезающую щелку. Черный силуэт так и не пошевелился.

— Фух, — Володаров тяжело выдохнул, зажмурился и оперся спиной о стену тамбура.

«Слуховые галлюцинации это дело серьезное, в особенности если они возникли сразу после сильного удара головой, — Гена старался рассуждать так холодно и рационально, как только мог. — У меня определенно сотрясение. Точно оно. А если не оно, тогда все еще хуже – я схожу с ума. Ну а как иначе? Коты ведь разговаривать не умеют? Не умеют. А этот говорил? Говорил. Значит, либо в Каменке живет никем не замеченный вид разумных кошачьих, либо у меня серьезные проблемы. У меня точно серьезные проблемы… Может лучше сейчас к Молчану заскочить, пока не слишком поздно? Вдруг у меня сосуд в мозгу лопнул и там кровища хлещет как из ведра?.. Я же так и умереть могу. С другой стороны, Молчан в такой ситуации вряд ли чем-то сможет помочь. Разве что только нальет своей аккумуляторной кислоты на посошок. А до больницы я точно не успею. Да-а… Ну и угораздило же тебя, Гена. Так, ладно, хватит панику разводить. Все со мной в порядке. Никакой кровищи, только небольшое сотрясение, вот и все. Сейчас холодный компресс на лоб положу, на всякий случай, и полежу немного. Там, вроде, в ведре еще воды оставалось немного».

Увлеченный раздумьями о сотрясениях, Володаров отшагнул от стены, открыл глаза и тут же пожалел об этом. За порогом второй двери, уже внутри дома сидел все тот же большой черный кот. Он пристально пялился на Гену своим фирменным взглядом и похлопывал кончиком хвоста по половице.

— Ой! — Володаров вздрогнул и замер. — Как ты?..

Он, не оборачиваясь, пощупал дверь за спиной. Она по-прежнему была закрыта.

— А, впрочем, неважно, — он попытался изобразить уверенность, но голос предательски дрогнул. — Я же сказал, что это теперь мой дом, и тебе здесь не место!

Володаров сделал два быстрых шага вперед, наклонился и протянул руки, чтобы схватить кота, но тот резко извернулся и укусил его за палец.

— Ах ты гадина! — он отступил, чтобы посмотреть на рану. Она была неглубокой, но прилично болела. — Ну все! Я хотел как лучше, но ты по-хорошему не понимаешь. А ну иди сюда.

Гена натянул рукава ветровки так, чтобы они закрывали ладони, и бросился на животное. Естественно, грация и ловкость сельского участкового ни за что не могла сравниться с кошачьей. Большой черный кот быстро отскочил в сторону. Володаров схватил воздух, по инерции слегка пробежал вперед, остановился, а затем пошел на второй заход. Кот ждал этого, и снова с легкостью избежал поимки.

— Так! — возмутился Володаров. — Ты долго еще собираешься от меня убегать?

— Пока не надоест, — вдруг прохрипел кот.

Вопрос был явно риторический, Володаров не рассчитывал получить на него ответ, и когда это все же произошло – опешил. Он все еще верил в то, что этот хриплый голос лишь галлюцинация, результат сотрясения. Но все происходящее было настолько реалистично, совсем не похоже на сон (а именно так он и понимал галлюцинации, как сон наяву).

— Кажется, мне хуже, — Володаров уставился на кота, и оперся о край печки, но тут же одернул руку.

— Осторожно, — кот слегка наклонил голову, — горячая.

Этой информацией Володаров уже обладал, а в придачу к ней ему достался маленький ожог на мизинце, ровно там, где тот коснулся чугунной плиты. Но ожог его пока не волновал. О нем он позаботится немного позже. Главное сейчас было понять, почему печка горячая. Гена точно помнил, что, уходя утром из дома, дров не подкидывал, да и времени с тех пор прошло немало. По всем законам логики и физики ни плита, ни потрескавшийся от времени кафель не должны были обжечь его мизинец. Но ожог был настоящим. Возможно, говорящий кот всего лишь галлюцинация, но ожог точно настоящий. В этом сомнений быть не могло. Как и в том, что кто-то в его отсутствие топил печь.

— Ну фто за день тафкой… — Володаров сунул саднящий мизинец в рот. — Сплофные травмы.

— Это тебе за то, что в чужом доме живешь, — кот вальяжно прошелся вдоль стены и запрыгнул на стол.

— А с тобой я вообще не разговариваю. Ты ненастоящий.

— Сам такой, — слегка обиженно огрызнулся кот.

Володаров отмахнулся от него как от назойливой мухи, что-то неразборчиво пробурчал и ушел в спальню. А если сказать точнее – спрятался там. Он бы с гораздо большим удовольствием вообще убежал из дома куда подальше, но знал, что эта идея ни к чему хорошему привести не могла. На улице опять чертов туман, в котором и на свежую голову ничего не разобрать, не говоря уже об отбитой. Да и шанс упасть в обморок от поднявшегося при беге давления все же был, а это риск, на который Гена сейчас пойти никак не мог. Вместо этого он решил отвлечься от пугавшего его до чертиков говорящего кота на что-то более приземленное. Например, на перекладывание вещей из сумки в шкаф.

Идея Володарову показалась стоящей. С утра он успел развесить лишь часть вещей, да и то малую. Это означало, что на ближайшее время ему точно найдется занятие. Ну а потом кто знает? Может быть и кот пропадет. Или хотя бы перестанет болтать.

На все про все у Володарова ушло около получаса. Две рубашки с запасными брюками он определил на вешалки, майки с трусами аккуратно сложил в выдвижное отделение, туда же отправились и носки. Это была легкая часть, в процессе которой он изо всех сил старался не думать о коте, сидящем на столе в кухне. Чтобы было проще, он про себя напевал «Катюшу». Почему-то именно эта песня пришла ему в тот момент в голову и оказалась как нельзя кстати. Мотив яркий, прилипчивый. Такой может забить любые неподходящие мысли. Сложности возникли, когда Гена добрался до умывальных принадлежностей. Оставить в спальне он их не мог по объективным причинам, а отнести в ванную комнату боялся, ведь тогда придется пройти мимо кота. Вернее, не так. Он боялся не пройти мимо кота, а самого его присутствия, ведь оно лишний раз докажет, что с его мозгами что-то явно не так.

Собрав все свое мужество в кулак, зажав под мышкой небольшую кожаную сумочку с бритвой, мылом, зубной щеткой и пастой, и закрыв ладонью глаза так, чтобы через щель между носом и пальцами можно было видеть только пол, Володаров осторожно вышел из спальни. Опасаясь потерять равновесие и упасть (до этого он ни разу в жизни не получал сотрясений и точно не знал, может ли такое произойти, но лучше перестраховаться) он приставными шагами проковылял вдоль пышущей жаром печи, затем мимо кухонного стола, сдерживая порыв взглянуть сидит ли еще на нем галлюцинация, и вошел в узкую дверку, отделявшую ванную комнату.

— Ты странный, — вдруг из-за спины послышался все тот же хриплый голос.

Это был провал. Самый большой страх оправдался. Проклятое животное все еще было там, и все еще разговаривало.

— Да ну хорош уже! — Володаров выскочил обратно на кухню и угрожающе наставил старую бритву, заводящуюся ключом, будто детская игрушка, на кота. — Прекращай давай, быстро!

Кот не сдвинулся с места, лишь слегка удивленно приподнял бровь. Володаров не знал, есть ли вообще у котов брови, но готов был поклясться, что у этого есть, и он ее точно приподнял.

— И не пялься на меня так! — он потряс бритвой в воздухе. — Хренова галлюцинация!

— Вот только грубить не надо, — прохрипел кот. — С самого порога меня обзываешь. Порядочные гости так не делают.

— Что? — не понял Володаров.

— Ну, сначала козлом назвал, теперь вот галюминацией какой-то. А я даже слова такого не знаю, но точно что-то обидное.

— Так, подожди, — слова кота совсем сбили его с толку. — Во-первых, галлюцинацией. И во-вторых, это не обзывательство. Оно значит, что ты не настоящий, тебя здесь нет. Это просто я головой очень сильно ударился, когда упал, и теперь мне мерещится всякое.

Вололаров поверить не мог, что стоит сейчас на кухне и с серьезным видом объясняет коту значение слова галлюцинация. Да и если быть откровенным, не собирался верить.

— Вот так здрасьте, — на этот раз кот приподнял сразу обе брови. — Не настоящий. Тебя еще раз укусить, или как? Не настоящий я, ты погляди. А убирает тут все кто? А? Печку топит, полы моет, окна? Или оно само по себе все красивое и чистое такое?

Володаров не знал, что ответить. Он посмотрел на бритву у себя в руке, затем снова на кота.

— Так это ты печку растопил?

— Я, конечно. Кто же еще? От вас фиг дождешься… А между прочим, если в холода долго не топить, то в доме сырость разводится, и плесень по стенам расти начинает. Вот ты пробовал когда-нибудь плесень со стен выводить? Нет? А я пробовал. Больше не охота.

Чем дольше кот говорил, тем больше Володаров свыкался с этим невероятным феноменом. Он в него по-прежнему не верил, но и такого сильного отторжения в душе уже не испытывал. Просто иногда человек может получить сильную травму, но не осознавать этого еще какое-то время. Шок сглаживает углы, притупляет чувства. И когда он проходит, тут же накатывает боль, а вместе с ней – осознание того, что с тобой определенно что-то не так. Но Володаров ощущал себя совершенно нормально. Да, подбородок все еще побаливал, что есть, того не отнять, но никаких других признаков серьезной травмы головы он не замечал. Никаких, за исключением говорящего кота. Такой простой самоанализ заставил его на миг, всего на малую долю секунды допустить вероятность того, что удивительное животное все же не плод его воображения. И в это же миг родился план, как это проверить наверняка.

— Значит, — оборвал Володаров кошачьи жалобы на трудности ухаживания за отсыревшей побелкой, — ты в доме следишь за чистотой?

— Да, — кот кивнул и, казалось, самодовольно улыбнулся. — Я здесь вообще за всем слежу, если уж на то пошло. Убираю, чиню, достраиваю, если нужно. Список моих талантов можно…

— И значит знаешь, где что лежит?

— Знаю.

— Ну хорошо, — Володаров показал бритвой в сторону комнаты, которую про себя называл кабинетом. — Тогда скажи мне, что находится во втором сверху ящике стола.

Он раз и на всегда решил поставить точку во внутреннем споре, существует кот или нет. Задумка была проста и действенна. С тех пор, как Володаров впервые зашел в дом Альбертыча, он так и не успел заглянуть в ящики письменного стола. А потому, если кот был продуктом его собственного разума, то он никак не мог знать их содержимого.

— Да легко! — фыркнул кот. — Два карандаша и книжка, которую хозяин писал.

Володаров быстро метнулся в кабинет, рывком открыл второй ящик и… кот угадал только половину. Карандашей действительно было два. От резкого открытия они прокатились по дну ящика, ударились о переднюю стенку и, срикошетив друг о друга, остановились. Но никакой книжки. Ни черной, ни белой, ни какой-либо еще. Ура! Здравый смысл восторжествовал. У Володарова определенно галлюцинации.

— Ага! — выкрикнул он, победоносно вознеся над головой бритву. — Вот ты и попался! Нету тут никакой книжки. А значит ты – ненастоящий!

Володаров с облегченно выдохнул и сполз на стул, стоявший у стола.

— Книжка есть, — прохрипел из кухни кот, совершенно не обратив внимания на перемены в настроении Гены. — Ищи лучше.

— Ну чего искать-то? Чего искать? — Володаров откинулся на спинку стула и расслабился. — Нет ее здесь и все.

Он на всякий случай открыл верхний ящик, затем нижний, чтобы убедиться наверняка, что кот не оговорился. Это было бы крайне неприятно. Но нет, никакой черной книги в письменном столе Альбертыча не было. Хотя…

Володаров на мгновение замер, держась за ручку нижнего ящика, затем медленно закрыл его и снова открыл второй. Карандаши снова прокатились туда-сюда внутри, но они лишь отвлекали не наметанный посторонний взгляд. Володаров вытащил их и положил на столешницу, затем снова перепроверил ящики. Так и есть, глубина второго разительно отличалась от двух других, но это было трудно заметить с первого раза.

У Гены по спине пробежал неприятный холодок.

— Ну ты чего затих, странный? — поинтересовался из кухни кот.

Володаров не ответил. Он молча встал со стула, вытащил второй ящик полностью и положил его сверху на стол. Затем, взял один из карандашей (тот что был сильнее заточен), вставил его острый конец между фальшивым дном и стенкой шкафчика, и потянул. Дно поддалось, приподнялось и под ним Володаров увидел записную книжку с обложкой черного цвета.

Поражение. Горькое чувство поражение, вот что сейчас испытывал Гена, доставая на свет неопровержимое доказательство того, что сейчас, там на кухне сидит и довольно ухмыляется настоящий говорящий кот. Да, конечно, он мог бы сию секунду придумать новую, еще более глубокую теорию о галлюцинациях. В ней записная книжка была бы их частью, а может и весь дом, или же вообще вся Каменка. Он бы мог пойти на любые хитрости перед самим собой, лишь бы еще хоть немного побыть в таком знакомом, таком любимом мире логики, мире здравого смысла. Но он этого не сделал и сам не знал почему. Возможно, в глубине души ему хотелось чего-то такого, чего-то отличного от простых будней сельского участкового. Да и кому бы не хотелось? Или же настойчивые речи Молчана про особый, наполненный мистическим, быт Каменки дали свои плоды, подточив, наконец, незыблемую колонну, на которой стояло здравомыслие Гены.

— Ну что, нашел? — поинтересовался кот у вышедшего на кухню Володарова.

Тот не ответил. Он, не отрываясь от задумчивого созерцания записной книжки, молча сел у печи.

На улице царила абсолютная тишина. Утренний легкий весенний ветерок уступил место полному штилю, солнце, которое еще только начинало набирать силу после зимы, спряталось за густым слоем непроницаемого тумана, птицы не пели свои песни, бродячие собаки не перегавкивались меду собой (в Каменке, по правде сказать, их было не так уж и много). Володаров слушал эту тишину и смотрел на записную книжку, а вернее сквозь нее. Его взгляд был пуст, мысли витали где-то далеко, пока мозг с великим трудом старался переварить нахлынувшую на него информацию.

— И откуда ты такой взялся? — неожиданно даже для самого себя задал вопрос коту Володаров.

Кот медленно повернул голову, зевнул и ответил: — А ты?

Его голос был настолько хриплым, что иногда казалось, будто он вот-вот сорвется в крутое пике и совсем исчезнет, заменится булькающими, клокочущими выдохами.

— Что значит «А я?», — Володаров бросил книжку на стол. — Я из райцентра приехал. Живу теперь здесь, работаю.

— Нет, не живешь, — утверждение прозвучало настолько безапелляционно, что с ним не хотелось спорить. Но Гена все же стал.

— Как это? Молчан мне этот дом выделил. Прошлый жилец умер, а других претендентов не было. Так что да, я теперь хозяин.

— Ты не хозяин, а гость, — кот спрыгнул со стола. — Гостям всегда здесь рады, но не злоупотребляй. В духовке еда, поешь и уходи, пока настоящий хозяин не вернулся.

Договорив, он юркнул в приоткрытую дверь тамбура и Володаров на секунду потерял его из виду, а когда опомнился и бросился за ним следом, несмотря на запертую наружную дверь, кота в доме уже не было.

***

Володаров не знал, что делать. Он простоял в тамбуре молча пялясь на входную дверь около десяти минут, но так и не решил для себя окончательно был ли кот на самом деле. Ему казалось, что сейчас наступил переломный момент в его жизни, та самая точка невозврата, пройдя которую он окажется по ту сторону баррикад, с людьми истинно верящими, что если пройти под лестницей, то не миновать беды, а уж если зеркало разбил, тогда пиши-пропало. И все бы ничего, не самые плохие товарищи по жизни, если так прикинуть. Подумаешь, на пару-тройку правил в ежедневной рутине больше, невелика беда. Но Гена был еще не готов. У него еще оставались неразрешенные вопросы, которые ломали стройную теорию необъяснимости происходящего, и пока его сердцу был ближе мир благоразумия, пока в голове все еще слышен голос внутреннего скептика, он готов был их задавать.

— Что за хрень только что случилась? — Володаров развел руками. — Какой еще кот? Какое двойное дно в столе? Какая к чертям собачим записная книжка?

Он приложил ладонь ко лбу чтобы проверить нет ли у него жара. Высокая температура точно могла вызвать галлюцинации. Жара Володаров у себя не обнаружил, зато узнал, что его ладошки мокрые от пота. Оно и не удивительно. Гена так не нервничал со своего первого рабочего дня.

Пока Володаров вытирал ладони о внутреннюю сторону карманов брюк, его нос уловил дивный аромат свежей выпечки. Это было так странно слышать до боли знакомый запах напоминающий о давно почившей бабушке. Не так странно, как говорящие коты, но все же. Этот запах невольно пробуждал воспоминания из глубокого детства, давно забытые, такие, что и при всем желании не выловить, а тут они сами выпрыгивают на тебя из темноты забвения, яркие, свежие, непрошенные…

На время забыв о своих душевных метаниях, Володаров вошел на кухню и попытался найти источник соблазнительного запаха. Под аккомпанемент урчащего желудка, в котором еда была только утром, и та на долго не задержалась, он шагнул влево, затем вправо, принюхиваясь. Казалось, запах шел прямо из печки, но никаких дополнительных отверстий кроме тех, куда клались дрова и откуда выгребался пепел, Володаров не видел. Он озадаченно почесал затылок и про себя заметил, что было бы весьма странно, окажись еда прямо в огне. С другой стороны, почему нет? Раз начал галлюцинировать, то будь добр идти до конца.

Ответ оказался немного проще. После более тщательного осмотра выяснилось, что печка является центром всего дома, буквально его сердцем, поставляющим тепло во все комнаты сразу. Дом был просторен буквально вокруг нее, и из этого следовало что в каждой комнате присутствовал фрагмент этой самой печки, часть одной из ее стенок. В гостиной этот фрагмент был предусмотрительно выделен тем же старым, потрескавшимся от температуры, кафелем, и был снабжен дверкой побольше тех, что были на кухне. За этой самой дверкой Володаров обнаружил духовку, в которой на противне красовались румяные пышные пирожки.

Вооружившись полотенцем (хватит с него ожогов на сегодня) Володаров вытащил противень из духовки, отнес на кухню и положил рядом с записной книжкой. Затем он аккуратно взял в руку пирожок, тот, что был ближе всех, и присмотрелся. Он пока еще точно не знал, что искал. Может следы от укола шприцом, в котором непременно должно было быть снотворное, или же подозрительную присыпку, на деле являвшуюся ничем иным, как крысиным ядом. После кладбища Гену не покидало ощущение подвоха, и теперь он неосознанно искал его во всем.

Никаких следов уколов и, естественно, никакой подозрительной присыпки на пирожках не было. Зато была аппетитная блестящая корочка будоражившая воображение, а запах просто сводил с ума.

Не выдержав соблазна Володаров, наконец, сдался и откусил кусок.

Блаженство! По-другому и описать невозможно. Гена испытывал именно блаженство. Вчера он успел только позавтракать. В следующий раз ему довелось поесть лишь вечером, да и то, Молчановские соленья с самогоном сомнительного качества трудно было назвать нормальным приемом пищи. Утренняя яичница в расчет не бралась, так как покинула организм почти сразу. А значит, последние сутки он поневоле голодал, от чего становилось весьма сложно непредвзято судить о качестве выпечки. Возможно, в действительности она была довольно посредственной, может быть, даже ниже среднего, но, в данную конкретную секунду, Володарову она казалась просто божественной. В добавок начинкой у пирожка была его любимая капуста, что, несомненно, добавляло баллов.

— Господи, как вкусно, — он сполз на стул и почувствовал, как горячее тесто согревает его изнутри. Снаружи согревала печка.

Покончив с первым пирожком, Володаров не раздумывая взялся за второй. Этот оказался до отказу набит мясом. Судя по вкусу, это была свинина. Да, такие бабушка точно не готовила. По крайней мере, количество начинки в бабушкиных было гораздо скромнее.

Володаров, держа в руке пирожок и продолжая усердно жевать, взял со стола записную книжку. Стараясь не испачкать жирными пальцами обложку, он кое как отвернул ее и пролистал несколько страниц. От времени они пожелтели, а от бесчисленного количества прикосновений поистрепались. На вид страницы выглядели обычными, расчерченными горизонтальными линиями, как в школьной тетрадке, и были плотно исписаны. Буквы выведены аккуратно, с нетипичным наклоном влево. Они жались друг к другу, чтобы слова занимали как можно меньше места. Володаров прочитал пару строчек и сразу понял, что это был дневник, или что-то подобное. Кот назвал (какая же все-таки дикость) этот блокнот книжкой, которую писал хозяин, из чего Гена сделал вывод, что дневник принадлежал Альбертычу. Ему стало любопытно узнать, о чем мог писать человек, живший в умирающем селе, и он заглянул в блокнот где-то посередине.

Писатель из Альбертыча вышел бы сносный, если даже не лучше. В том отрывке, который случайно выбрал Володаров, он в мельчайших подробностях описывал события того дня, когда случился пожар, разрушивший каменскую церковь. Гена уже слышал об этом происшествии от Молчана, но Альбертыч в своем повествовании упомянул одну любопытную деталь. По его убеждению, несчастные, что сгинули в огне тем днем, были заранее обречены. Он писал, что несмотря на все попытки жителей выбить входные двери, они никак не поддавались, словно были заперты изнутри на крепкий засов. Некоему Дягтереву, что жил ближе всего, пришлось сбегать домой за топором, но, пока его не было, двери распахнулись сами собой, и из них выбежал весь обожженный отец Никон. Это наталкивало Альбертыча на мысль о том, что истинной причиной пожара была не молния, а темные силы, что терзают село.

— Любопытно… — Володаров бегло просмотрел еще несколько случайных страниц записной книжки. Это был не простой дневник старого человека, страдающего от скуки. Черная книга была ничем иным, как своеобразной хроникой мистических событий, произошедших в Каменке.

За спорами с котом, чтением и поеданием пирожков, Володаров сам не заметил, как на улице основательно стемнело. Он отложил дневник в сторону и сладко потянулся. За окном по-прежнему клубился туман. Местное выражение «пустой день» обретало для Гены истинный смысл. Решив на время отвлечься от мемуаров Альбертыча, он занялся домашними делами. Благо настырный кот так и не вернулся, а значит, можно было спокойно закончить раскладывать вещи. Бритва, забытая на столе в кабинете, отправилась прямиком в ванную, на полку под зеркалом. Вернувшийся после долгих скитаний по полям ботинок занял законное место в тамбуре, возле своей второй половинки. Набор первой помощи (громкое название для пузырьков с зеленкой, йодом и перекисью, да упаковки активированного угля) Володаров определил в шкаф, стоявший в гостиной. Туда же закинул полотенце…

Весь вечер он благополучно потратил на превращение пустовавшего дома в обжитой. Получилось не ахти, конечно. Удивившие Володарова поначалу опрятные заготовки под цветники, ухоженный фасад, да и внутренности дома в целом, теперь начинали его напрягать. Ни тебе паутины в углах под потолком, ни пыли под кроватью и шкафами. Люди так чисто жить не могут, а если кто и живет, то с ним определенно что-то не так.

Еще кот этот… После того как он заявил, что уже один раз боролся с плесенью, Гена никак не мог выбросить у себя из головы картину, как наглое животное мучается, пытаясь отчистить стены от черных пятен. А позже к ней присоединилась другая фантазия, в которой тот же кот, но уже в фартуке и маленьких поварских перчатках засовывает противень с пирожками в духовку. На его черной как смоль морде хорошо видны белые пятна муки.

«Идиотизм какой-то, — подумал Володаров, напяливая на старую, дряблую подушку наволочку. — Коту было бы дико сложно приготовить пирожки. У него же нет пальцев, чтобы заворачивать начинку в тесто. Да и с противнем могут возникнуть сложности. Хотя, если подхватить его снизу, то…» Привыкший находить рациональное объяснение всему мозг Володарова все еще не мог свыкнуться с тем, что в Каменке не всему можно найти объяснение. Привычку, вырабатывавшуюся годами, не так-то и легко преодолеть.

«С другой стороны, — он закончил с подушкой и приступил к простыне, — иметь такого кота под рукой было бы крайне удобно. При условии, конечно, что он действительно так хорош в уборке. А если еще и готовит, тогда цены ему нет. Интересно, крестиком он вышивать умеет?»

Володаров накрыл простыней матрас, который предварительно положил неприятным рыжим пятном вниз, и не раздеваясь рухнул сверху. Бегать по лесу на голодный желудок было делом изматывающим, а сытный ужин тяжелой сдобой с мясом и капустой добил Гену окончательно. Он лениво перевернулся с живота на спину, заполз целиком на кровать и закрыл глаза. Сон пришел почти мгновенно.

***

Володарова мучал вчерашний кошмар. В нем не было никакого изображения, лишь отзвуки чьих-то голосов. Они всплывали из черного небытия, будто сквозь толстый слой ваты, сквозь непроглядный туман. Голосов было два. Первый принадлежал женщине. Несмотря на гулкость и неразборчивость он был приятен, ласкал слух, как ласкает слух приветствие любимой. Но голос этой женщины был груб с Геной. Он кричал на него, спрашивал чего-то, требовал чего-то. Чего-то хотел…

— Куда ты так летишь?.. Гена!.. Гена!.. Остановись!.. Стой!..

Затем женский голос замолчал, а ему на смену пришел второй, детский. Он ничего не говорил, только плакал и скулил так надрывно, что, казалось, вот-вот сорвется на хрип.

Для Володарова эти звуки были невыносимы. Он чувствовал, как его сердце трепещет в груди, ноет будто старая рана. Он всей душой желал, чтобы это закончилось, чтобы звуки, разрывающие его изнутри на кусочки, прекратились, чтобы этот кошмар ушел. Хотел так сильно, что подобно подводной лодке, экстренно сбросившей весь балласт, вынырнул из пучины сна в реальность. Из одного кошмара в другой.

Володаров открыл глаза. Туман на улице рассеялся, луна ярко светила сквозь лабиринт ореховых веток в окно спальни, накрывая ее витиеватым узором. В доме было абсолютно тихо. Так тихо, как бывает только в деревне, вдалеке от шумных ночных дискотек и никогда не засыпающих до конца автомобильных дорог. Но Володаров этой тишине был совсем не рад. Он вообще ничему был не рад, ведь кроме глаз в его теле больше не двигалось ничего.

Первой реакцией на внезапно разбивший Гену полный паралич был испуг. Дикий животный испуг, который способны понять только люди с клаустрофобией, очнувшиеся в гробу. Володаров не понимал, что с ним случилось, он вообще ничего не понимал. Беспомощно вращая глазами он изо всех сил пытался пошевелить хоть чем-нибудь, и при этом истошно орал, но губы более не подчинялись его командам, они были плотно закрыты.

Володаров судорожно осматривал спальню в поисках хоть чего-то, что могло объяснить весь этот ужас. Потеряв контроль над шеей, он лишился львиной доли угла обзора и теперь мог видеть только, подпиравшую слева кровать, стену, завешенную старым советским ковром, стоявшее справа от уже чужих ног трюмо с большим тройным зеркалом сверху, и окно без занавесок, выходившее во двор. Все было таким же как прежде, никаких видимых изменений. Никаких за исключением одного, за окном кто-то стоял.

Володаров остановил свой взгляд на плохо различимом силуэте, сливавшемся с сеткой теней от ореховых веток. Он попытался позвать на помощь, проскулить хоть что-то, подать знак. Естественно, ничего не вышло. Тело отвергало любые попытки себя контролировать.

Тем временем силуэт сдвинулся с места. Эта ожившая в ночи тень сделала шаг в сторону окна. Лунный свет осветил голову незнакомца, его лысый угловатый череп, бесформенные уши и глаза, налитые кровью, они двумя ярко красными точками неотрывно смотрели на Гену.

Желание кричать усилилось стократно. До смерти перепуганный, Володаров зажмурился, про себя пытаясь повторить тот же трюк, что проделал всего пару минут назад. Он изо всех сил пожелал, чтобы кошмар ушел. Он взмолился об этом. И снова сработало.

Когда волна ужаса схлынула, он осторожно приоткрыл глаза. Паралич был по-прежнему на месте, так же, как и ковер на стене, как и трюмо в ногах. Но о чудо, демона за окном больше не было.

Володаров выдохнул, стараясь успокоить колотившееся в груди сердце. Это была маленькая победа в маленькой битве, но война все еще впереди. Сейчас нужно было разобраться с параличом. Как быть человеку, который неожиданно обнаружил себя в подобном положении? Такому не учат в школе милиции. Да и на дополнительных курсах где-нибудь в мединституте тоже вряд ли можно услышать ответ. По мнению Володарова случаев спонтанного полного паралича в мире много быть ну никак не могло, а те что случались, вряд ли заканчивались выздоровлением, чтобы потом потерпевший мог поделиться бесценным опытом.

«Так, Гена, — мысли судорожно метались в черепе Володарова, — не паникуй, думай... Из-за чего меня могло парализовать? Из-за удара головой? Сотрясение оказалось гораздо сильнее чем я думал? А может инсульт?.. Нет, от него вроде только половина тела отказывает. А у меня все и сразу. Пирожки! Точно! Это все сраные пирожки! Так и знал, что этому коту не следует доверять…»

От раздумий на тему того, какой яд выпечке мог вызвать подобные симптомы (будто он был экспертом по ядам) Володарова отвлек звук, который в свете последних событий мог одновременно как успокоить, так и окончательно добить трепетавшее в груди сердце. Это был звук открывшейся входной двери. Володаров замер, вернее замерли только его глаза, и прислушался. Звук повторился, только в этот раз стал немного ближе, ведь его издали двери, ведущие из тамбура в кухню.

«Господи, пускай это будет Молчан, — взмолился Володаров. — Только бы это был Молчан».

В доме повисла зловещая тишина. Она тянулась и тянулась, растягивая нервы в один напряженный канат. Прошла секунда, две, пять. Почти минута с тех пор как открылись двери. А открывались ли они вообще? Может быть это страх сыграл злую шутку? Может быть воображение, подстегнутое темнотой, разыгралось?

Нет, не воображение. В гостиной едва слышно скрипнула половица. Ни одно, даже самое лучшее в мире воображение не может повторить такое. Скрип был тихим, но настоящим. Володаров готов был поклясться, что он был настоящим.

Изо всех сил повернув глаза вправо, он мог разглядеть лишь тонкую полоску дверного проема между гостиной и спальней, лишь самый край, которого было явно недостаточно. Канат натянулся до предела, сердце, казалось, вышло на тот уровень, за которым явственно маячил инфаркт, а мысли в черепной коробке остановились как вкопанные. Володаров косился вправо и ждал. Ждал и косился…

Это был не Молчан. Существо, скрывавшееся в тени ореховых веток, медленно вошло в спальню. Своим телом оно загородило лунный свет, и его сложно было разглядеть. Только красные, не моргающие глаза, пристально смотрящие прямо в душу. Только эти глубины самой преисподней, вот все, что мог видеть Гена. Только их и больше ничего.

Существо медленно нагнулось над ним, обездвиженным, беззащитным. Оно протянуло к нему свои костлявые длинные руки, распахнуло бездонную пасть и…

Володаров с воплем ужаса вскочил на кровати, проснувшись по-настоящему.

6 Хозяин

Володаров сел на кровати и шумно выдохнул, выдав звук, похожий на тот, каким кучер останавливает лошадь.

— Хорошо поспал, ничего не скажешь…

Он посмотрел на руку. Следов от укуса почти не осталось, зато небольшой ожог на мизинце неприятно ныл, да и ссадина на подбородке чесалась. Это лишний раз доказывало, что вчерашняя история с говорящими котами имела место быть. Может, все происходило не совсем так, как он себе это помнил. Может, хриплый кошачий голос был всего лишь побочным эффектом удара головой об пол, но печка в его отсутствие была растоплена, это точно.

Володаров слез с кровати, подошел к шкафу и только тогда вспомнил, что уснул в одежде. Чертыхнувшись, он скинул с себя мятую рубашку, мысленно продумывая наперед сложности стирки в доме без ванной, затем снял с вешалки запасную и переоделся.

— Палыч! — послышался голос Молчана из кухни. — Ты живой?

После насмешки сельского головы по поводу размеренности жизни в провинции Володаров не ждал гостей так рано. Продолжая застегивать на ходу рубашку, он вышел из спальни прошел сквозь гостиную и, оказавшись на кухне, ответил: — Живой, а что?

— Да ничего, — Молчан окинул взглядом помятого участкового. — Я пораньше сегодня проснулся, чтоб не пропустить, как ты в Пуаро играешься, а у тебя все двери нараспашку. Случилось чего?

Володаров прошел мимо Молчана, вышел в тамбур и выглянул на улицу. Никаких признаков черного кота.

— Странно… — он захлопнул входную дверь и вернулся на кухню. — Я, вроде, все закрывал.

— Ты это, поосторожнее с такими делами, — Молчан увидел лежавший на противне недоеденный пирожок, и незамедлительно отправил его в рот. — У тебя пистолет дома, может и плохое случиться. Люди у нас, конечно, добрые, но не без греха… — он на секунду замолчал, старательно пережевывая пирожок и таращась на Гену, а затем спросил: — Ты вчера подрался с кем-то что ли?

— А, это? — Володаров дотронулся до ссадины на подбородке. — Нет, об кота споткнулся и упал. Черный такой, здоровенный. Он в доме сидел, когда мы пришли, помните?

— Помню, конечно, — улыбнулся Молчан. — Он тебе тут подарков много оставил?

Володаров вздрогнул, решив, что Валера знает абсолютно все, что случилось вчера вечером и таким нехитрым образом просто издевается над ним. Но после понял, речь шла совсем о других «подарках».

— Да, не мало, — ответил он, затем показал на противень. — Все там.

Молчан поперхнулся и выплюнул кусок пирожка прямо на пол.

— Ты что, дурак?!

Володаров рассмеялся.

— Успокойтесь, не было никаких подарков. Кот очень порядочный оказался, хоть и немного грубиян. Вы его, кстати, по пути не видели?

— Да хрен его знает, — Молчан подобрал с пола недоеденный кусок и бросил его в ведро под умывальником. — Может видел, может нет. Я котов этих уже и не считаю. Народ, когда из села уезжать начал, так не все могли с собой животину забрать. Кто собаку оставит, кто кота. А те, кто остался, бросить их тоже не могут, жалко. Подкармливают понемногу, кто чем есть. Так эта зараза теперь вся друг друга пере это самое, — он сжал кулак и похлопал по нему ладошкой. — Расплодились, в общем. Хоть отстреливай.

— Странно, — хмыкнул Володаров. — Я и не замечал.

— Это потому, что мы на самом краю живем. Тут жрать нечего. Они все ближе к центру ошиваются. У Любки за магазином или к бабе Зине прут. Они их подкармливают по доброте душевной… Так ты признаешься, с кем вчера дрался?

— Да не дрался я. Говорю же, об кота споткнулся и упал. Вот и ссадина.

— Ага, как же, — протянул недоверчиво Молчан. — А потом этот кот тебя пнул разок напоследок, чтоб не повадно было?

— В каком смысле? — переспросил Володаров.

— Синяк у тебя на шее вон какой. Таких от котов не бывает, это я тебе как ветеринар говорю.

Ничего не понимая, Гена ушел в ванную комнату и взглянул на себя в зеркало, висевшее над умывальником. Молчан не соврал. Справа на шее расплылся большой пурпурный синяк. Володаров отодвинул воротник рубашки в сторону, чтобы получше разглядеть его. Синяк из себя представлял неравномерное вертикальное пятно, растянувшееся от самой челюсти и почти до ключицы, в центре которого виднелась бледная точка, походившая на укус насекомого.

— Колись, Палыч, — в ванную заглянул Молчан. — Что случилось?

Володаров сперва было открыл рот, но тут же осекся. Ответа он не знал. Синяк совсем не болел, не чесался, да и вообще, не скажи сельский голова о нем, Гена бы и не заметил. Разве так бывает с синяками?

— Я не знаю. Вчера спать ложился без него.

— Вот как? И что, не болит?

— Нет, — пожал плечами Володаров. — Вообще ничего не чувствую. Как будто обезболили.

— Странные дела. А у тебя с сосудами, случайно, проблем нет? Или, может, свертываемость плохая?

— Да нет, нет, все со мной хорошо, — он аккуратно провел пальцем по белому пятну в центре и нащупал небольшую припухлость. — Слушайте, а может у человека быть так, что ему во сне что-то приснится такое… ну… яркое, что утром…

Володаров силился четко сформулировать свою мысль, но сам не до конца еще понимал ее.

— Да говори уже, — недовольно поморщился Молчан.

— Может быть так, что синяк я во сне получил, а тело его само утром сделало?

— Чего? Это как так, само? Ты бы понятнее выражался, Палыч.

— Ну как бы объяснить-то… Вот, допустим, приснилось мне, будто меня кто-то ударил, и такой реалистичный сон был, что на этом месте, ну, куда ударили, синяк утром вскочил. Может так быть?

— Тебя что, во сне били?

— Нет, это я для ясности пример такой придумал.

— Ой, что-то ты темнишь, участковый, — Молчан прищурился. — Чего тебе там такое снится, что ты в синяках просыпаешься?

Володаров вздохнул. По-видимому, разговора о кошмаре уже не избежать.

— Эх, — он махнул рукой, — ладно. Расскажу. Только чур не смеяться.

— Вот те крест! — Молчан демонстративно перекрестился, и Володаров описал ему во всех мельчайших подробностях, как тварь с горящими глазами пряталась в тени ореховых веток, как она вошла в дом, как смотрела на него стоя у кровати, как склонилась над ним и…

Молчан не смеялся. Более того, его лицо помрачнело, словно он только что узнал о смерти близкого ему человека.

— И что, — наконец произнес он после недолго паузы, — ты не мог пошевелиться?

— Да, — кивнул Володаров. — Все, кроме глаз было полностью чужое. Будто я заперт в собственном теле, а эта… это существо знает, что я беспомощен.

Молчан задумчиво хмыкнул, затем подошел ближе и двумя пальцами отодвинул воротник Гениной рубашки.

— Так больно? — он надавил на белую точку в центре синяка.

— Нет, — ответил Володаров.

— А так? — он сместил палец чуть в сторону и усилил нажим.

— Немного.

— Ну что ж, — неожиданно угрюмая задумчивость Молчана снова превратилась в добродушную приветливость, — поздравляю тебя, Палыч. Ты у нас особенный товарищ.

— Да?

— Да. К тебе ночная ведьма приходила. Любит она людей во сне пугать. Это ты еще, кстати, легко отделался. Обычно она свою жертву душит. Садится сверху на грудь и дышать не дает. Но ты ей, видимо, не понравился, и она тебя просто пнула хорошенько.

— Ну вот опять вы со своими суевериями, — расстроился Володаров. — Я с вами по- человечески, а вы…

— Ладно, ладно, — Молчан коротко хохотнул. — Не обижайся. Твой недуг хоть и необычный, но давно известный. Сонный паралич называется. Он редко бывает, но это вполне медицинская штука. Оно же как? Все болячки от нервов. А у тебя сейчас переезд, смена места работы, да я еще со своими байками. Вот на нервной почве голова твоя и взбрыкнула.

— Сонный паралич? — Володаров недоверчиво приподнял бровь. Ему подумалось, что сельский голова это название только что на ходу придумал.

— Ага. Это когда тело уже заснуло, а сознание еще нет. Ну или в твоем случае наоборот, не проснулось. Вся хитрость в том, что ночью наши мышцы отключаются, чтоб не взбрыкнуть ненароком, а когда этот выключатель дает сбой ты либо во сне ходишь, либо вот такой паралич ловишь. Короче, нервы это, пройдет.

— Ну, а синяк?

— Да хрен его знает? Гадость какая-то укусила. Подозрительно, конечно, что гематома такая большая, но думаю ничего страшного. Если к вечеру больше не станет, значит не помрешь.

— А если станет?

— Ну, — Молчан пожал плечами, — тогда и будем посмотреть. Я бы на твоем месте не паниковал раньше времени. Тем паче, выбора у тебя и нету. Все что зеленка не берет, в Каменке не лечится, — он громко рассмеялся.

Володаров посчитал смех в данной ситуации более чем неуместным, но виду не подал. Он еще раз посмотрел на синяк в отражении, затем решил последовать совету единственного человека на ближайшие двадцать километров, хоть как-то разбирающегося в медицине. Сохраняя внешнее спокойствие (внутри он все еще прислушивался к себе в поисках новых симптомов) Гена застегнул рубашку, затем побрился бритвой, похожей на заводную игрушку и, напоследок, умудрился даже умыться в той кружке воды, что осталась от вчерашней помывки.

Осмотрев свое посвежевшее лицо, Володаров заключил, что для Каменки и так сгодится, вышел на кухню, где его терпеливо ждал Молчан, и заявил: — Все, пора искать труп!

***

Продолжать осмотр ног было решено по вчерашней схеме – рутинный опрос каждого жилого дома по очереди, в порядке удаления от кладбища. В вопросах о том, слышал ли кто-нибудь что-нибудь ночью с четверга на пятницу смысла уже как такового не было, просто Володаров хотел придерживаться проложенного курса, чтобы в его сумбурной жизни оставался хоть какой-то порядок.

— Слушай, Палыч, — начал Молчан, когда они вместе с Геной вышли через ворота на улицу, — а откуда у тебя пирожки?

— Кот напек, — не задумываясь ляпнул Володаров. Его мысли были заняты предстоящими делами, а потому придумать более правдоподобное объяснение он не успел.

— Во дела! — Молчан хитро улыбнулся, достал из кармана рубашки самокрутку и закурил. —Прям кот?

— Ой, в смысле… Да я это… — Володаров запнулся, пытаясь на ходу сварганить отговорку. — У меня с собой было в дорогу. Так, на всякий случай.

— Ну ты прям зверь, ничего не скажешь. На всякий случай с собой в дорогу пирожки вместе с противнем носить не каждый сдюжит, — он глубоко затянулся и выпустил густой клуб дыма. — Мог бы и не выкручиваться. Кот так кот. Это ж не я тут Фома неверующий. Но ты это, его далеко такого талантливого не отпускай. Вкусно печет, зараза. Мне бы такого, а то одни консервы жру… Кстати, насчет еды. Нужно бы сейчас к Любке заскочить, заказ оставить. Часам к одиннадцати наши в райцентр поедут, и на тебя могут не привезти от незнания.

— Какой заказ? — не понял Володаров.

— Обычный, — Молчан сплюнул на землю. — У нас народу мало, и магазин только один, Любкин. Дороги в наш Усть-Пердюйск нормальной давно нет, машины не ездят. Поэтому за товаром Лешку с Пашкой как самых молодых на мотодрезине два раза в неделю отряжаем. Только если не запишешь, чего тебе из магазинного нужно, то и не привезут.

— А я не знаю, что мне нужно, — Гена слегка растерялся. — Что обычно просят?

— Да всякое. То, чего в селе самому не сделать. Мыло там, спички, соль, сахар. Хотя с другой стороны, ежели у тебя коты пирожки пекут, то я и сам не знаю. Ты подумай, может чего в голову взбредет. С голоду до среды всяко не помрешь, я подсоблю, так что не волнуйся.

Всю дорогу до единственного магазина в Каменке Володаров шел молча. По совету Молчана он прикидывал, какие ему могут понадобиться вещи и в каком количестве, но как назло думалось с утра очень плохо. Да и вообще, в теле ощущалась определенная слабость. Не такая, от которой стоило начать волноваться, но и не заметить ее было нельзя. Вроде как не выспался, или встал не с той ноги. Что-то не так, а что именно - не поймешь.

Магазин оказался на редкость типичным представителем своей породы. Небольшое одноэтажное зданьице с зарешеченными окнами, входом с двумя выщербленными ступеньками и неказистой вывеской сверху. На вывеске большими буквами из выцветшего от времени и солнца пластика было выложено слово «Продукты».

Володаров с Молчаном подошли к магазину и уже хотели было войти внутрь, как вдруг двери распахнулись прямо у них перед носом, и из них выскочила всклокоченная женщина лет тридцати пяти – сорока. Она была одета в просторный синий сарафан в горошек, скрывавший ее полноту. Поверх сарафана она повязала белый фартук, от чего Гена сделал вывод, что она и есть та самая Любка, продавщица.

— Ой, — чуть не врезавшись в Молчана, Люба резко остановилась, сдула с лица прядь волос и схватила сельского голову за ворот рубашки. — Во! Валера! Ты то мне и нужен.

— А? Чего? — растерялся Молчан.

— Спасай, помогай, — она встряхнула его так, что Володарову показалось, будто бедный Валера вот-вот вывалится из рубашки. — Лешка опять ночью на склад залез и напился как скотина.

— Ну и чего? — Молчан попытался вырваться из цепкой хватки, но у него ничего не вышло.

— Да как чего-то? Как чего? Суббота же, ехать надо! У меня люди, ты же знаешь. Выручай.

— Так, погодите, — Вмешался в разговор Володаров, услышав в одном предложении заветные слова «склад» и «залез». — Кто-то ночью залез к вам на склад?

— А ты еще кто? — Любка окинула взглядом Гену, да таким, от которого хочется съежиться и убежать куда подальше.

— Это Геннадий Павлович, наш новый участковый, — тут же объяснил Молчан.

— А-а-а… — протянула Люба. Видимо, слова «участковый» и «новый» ее заинтересовали не меньше, чем Володарова взлом склада. «Новый» в особенности. Она отпустила, наконец, Молчана, вытерла крупные руки о фартук и кивнула. — Здрасьте.

— Доброе утро, — кивнул в ответ Володаров. — Так что у вас там со складом случилось?

— Ах это? Да этот гад, Сирой, опять за свое взялся. Ух, — она гневно потрясла кулаком, достойным профессионального боксера, в воздухе, — так бы и прибила.

— Не нужно никого прибивать, — попытался успокоить ее Володарв. — Давайте обойдемся без жертв. Лучше расскажите, что у вас стряслось, с самого начала и по порядку.

— Что стряслось, что стряслось? Оболтус этот, Лешка, стрясся. Чтоб ему пусто было. Я ему вчера сказала, чтоб меня не будил спозаранку. Дала ему ключ от магазина, чтобы он сам за списком и деньгами зашел. А эта скотина приперлась ночью и всю водку выжрала в одну харю. Щас пришла проверить, а он там на мешках спит, не добудишься.

— Так это что же получается, — Володаров нахмурился, — что никакого взлома не было?

— Та не, — она улыбнулась во все тридцать два, хотя там было максимум двадцать четыре. — Лешка чужого не возьмет. Он хороший. Дурак просто. Но хороший.

— Ага, хороший. А водку за какой кошт пил ночью? — проворчал Молчан.

— Он заплатит, Валера. Всегда платил и сейчас заплатит.

— Погодите, — Володаров нахмурился еще сильнее. — Если склад не взламывали, а ущерб возместят, тогда в чем проблема?

— Как в чем? — удивилась Люба, будто ответ был очевиден. — В райцентр ехать некому.

— Дык, а чего, Сирой совсем не в кондиции? — Молчан поправил рубашку.

— Ай… — Люба разочарованно махнула рукой в сторону магазина. — Сам посмотри.

Участковый и сельский голова переглянулись.

«Продукты» внутри выглядели так же захудало и неухоженно, как снаружи. Отгороженные прилавком по пояс, пустые продуктовые полки источали тоску, холодильник для скоропортящихся товаров, судя по налету пыли на стекле, не включался уже очень давно, и только старые зеленые весы, казалось, все еще регулярно выполняли свою функцию.

Зайдя в магазин Молчан, не задерживаясь, прошел мимо холодильника, протиснулся через проем в стойке и скрылся за обшарпанной дверью, которая вела на склад. Володаров последовал за ним.

— О-о-о, — протянул сельский голова, увидев лежавшего в дальнем углу Сирого. Тот в неестественной для человеческого организма позе распластался на двух мешках с сахаром. Рядом с телом на полу лежала бутылка дешевой водки, ее содержимое, которое, по всей видимости, жертва не успела выпить раньше, чем отключились участки мозга, отвечавшие за координацию движений, расплылось небольшой лужицей по грязному линолеуму.

Володаров подошел ближе и присмотрелся. Грудь Сирого едва заметно вздымалась каждый раз, когда тот вдыхал. Значит живой. Хотя, по цвету лица так сразу и не скажешь.

— Ну вот, — показавшись в дверном проеме Люба заняла его полностью. — И что ему спокойно не живется?

— Знала, кому ключ давала, — с укором заметил Молчан. — Нужно его на улицу вытащить. Пусть свежим воздухом подышит. Люба, принеси воды. Палыч, подсоби.

Володаров помог поднять бессознательное тело Сирого. Вместе с сельским головой они за руки и за ноги выволокли его из магазина и положили на лавку, стоявшую у входа.

Сирой выглядел плохо, если не сказать жалко. Хоть он и был почти ровесником Володарова, алкоголь его не пощадил точно так же, как и Никитина. Лицо смуглое, с грубыми чертами и обветренной кожей, волосы сострижены почти под ноль, пальцы на руках от тяжелого физического труда превратились в короткие толстые чурбачки, состоящие почти полностью из сплошной мозоли. Если бы не завидный рост, при плохом освещении его можно было бы с легкостью спутать со сказочным гномом, а добавь густую рыжую бороду, так вышел бы вылитый Гимли.

— Переверни его на бок, — скомандовал Молчан, вытирая руки о штаны (он нес Лешку за ноги). — А то блевать начнет и захлебнется к чертям собачим.

Володаров послушно повернул бессознательное тело на бок. Слегка запыхавшаяся Люба выбежала из магазина, неся на вытянутой руке граненый стакан, до краев наполненный водой. Зажав свободной рукой подол сарафана, она торопливо спустилась по ступенькам и быстрым шагом подошла к лавке.

— Вот, держи, — она отдала стакан Молчану. Тот деловито кивнул, залпом выпил все без остатка и протянул его обратно.

— Спасибо.

— Тьфу ты! — Люба хлопнула по своим массивным бедрам. — Я-то думала, ты его в чувства приведешь…

— Да ну, еще чего. Мне твой Сирой и задаром не сдался. Пусть хоть помрет прям тут. Напивался сам, никто его не заставлял. Вот теперь пускай сам и выживает. Ты лучше мне скажи, где список твой и деньги.

— Ой, точно! — растерявшись, Люба сперва метнулась вправо, затем влево, а после, сориентировавшись, развернулась на месте и снова скрылась в «Продуктах». Спустя минуту, она выбежала обратно, сжимая в руке тетрадный лист, сложенный пополам. Подбежав к Сирову, она прошипела что-то вроде «А деньги, скотина не забыл», обшарила карманы его спортивных штанов и извлекла из одного пачку купюр, перевязанных резинкой.

— На, — она вручила список и деньги Молчану.

— С Пашей-то все в порядке? — поинтересовался тот. В ответ Люба пожала плечами.

— Вроде ничего мне не говорил.

— Вот видишь, Палыч, с кем мне здесь приходится иметь дело? Никакой дисциплины, одни проблемы. С такими вот как этот, — он ткнул пальцем Сирому в спину, — каши не сваришь. Придется тебе сегодня самому покойника искать. Или, если хочешь, можешь со мной поехать. Лишние руки никогда не помешают.

Володаров может и хотел, но не собирался. Признаться, ему до жути было интересно посмотреть на собранную глухим пареньком мотодрезину. Ведь как ни как это было своеобразным чудом человеческой натуры, проявлением той самой искры, сделавшей из обыкновенной обезьяны биологический вид, способный прокладывать сквозь громады гор тоннели и седлать реки гидроэлектростанциями. Подумать только, застрявший здесь, в умирающем селе на задворках цивилизации, лишенный слуха, он, вопреки всему, смог найти себя. Маленький подвиг, достойный большого уважения.

Несмотря на подобное видение ситуации, Володаров все же отказался. Прагматизм, воспитанный в нем родителями, крепко засел в мозгу, а внутренний скептик был всегда прав. И сейчас он говорил, что следствие важнее. Дрезина была в Каменке до приезда Гены, останется и после, а вандалы, надругавшиеся над могилкой и телом местного долгожителя, должны быть пойманы как можно скорее.

— Нет, езжайте без меня. Как-нибудь в следующий раз, — он демонстративно извлек из кармана белый похоронный тапочек и приложил к явно меньшему ботинку Сирого. — У меня еще есть дела.

— Ну, как знаешь, Палыч, как знаешь. Привезу тебе тогда из страны заморской гостинцев невиданных. Чтоб ты прям в штаны наложил от радости. Ладно, Люба, я тогда побежал. А этому, — Молчан кивнул на Лешу, — передай как оклемается, что за моральный ущерб мне должен будет. Я, между прочим, не грузчик, а врач. Мне руки дороги.

— Ой, тоже мне, цаца, — скривила бровь Люба. — Ветеринар ты, Валера. В коровах ковыряешься. Нахрена тебе те руки?

Молчан хотел было возразить, но увидев взгляд продавщицы, предпочел ретироваться, напоследок бросив Гене: «Твой план забавный, но ты никого не найдешь».

Володарова это заявление слегка задело. Несмотря на то, что оно было сделано как бы невзначай, вроде как и не серьезно, тем более, сельский голова не впервые выражал свое мнение по этому поводу, но на этот раз в его голосе промелькнула особая нотка. Неясно откуда, но, казалось, Молчан знал наверняка. Нет, он точно знал, был уверен в себе на все сто, и именно это разбудило в Володарове упрямца, готового стоптать себе ноги до крови, обойти каждый даже заброшенный дом в Каменке, лишь бы доказать, что он прав, что он может. Может и найдет.

Не нашел.

Целый день Володаров потратил на то, чтобы пройти село вдоль и поперек, попутно заглядывая к местным жителям. Некоторые его гнали прочь, другие же радушно приглашали в дом. Так или иначе, Гена умудрялся взглянуть на ноги и в очередной раз убедиться, что сорок шестой размер действительно не самый распространенный. Под конец дня его даже стали посещать дурные мысли. Возможно, Молчан был прав? Нет, не в том смысле, что мертвый Альбертыч вдруг восстал из могилы и умчался в лес, попутно срывая с себя одежду в неудержимом порыве. А в том, что план с поиском «Золушки» забавный, но не более того. Злоумышленники давным-давно скрылись в неизвестном направлении, оставив бедного Гену с носом и нераскрытым делом. Первым делом в Каменке. Стыд и позор.

***

Уставший и голодный, Володаров ввалился в тамбур. На этот раз никаких черных котов на встречу, никаких неожиданных падений. Тишина и спокойствие. Что еще нужно после тяжелого трудового дня? Только отдых в спокойной обстановке может возобновить силы организма, которые непременно понадобятся для новых свершений.

Слегка повозившись с замком на внутренних дверях, Володаров открыл их и замер на пороге. Ему в лицо ударила волна теплого воздуха принесшая невероятно вкусный запах.

«Ну вот, опять, — промелькнуло в голове Гены. — Этот гадский кот просто не мог оставить меня в покое, исчезнуть, как полагается добропорядочной галлюцинации».

Володаров принюхался, чтобы понять, что же источает настолько дивный запах, от которого рот превращается в Ниагарский водопад, а желудок воет одиноким китом.

На тяжелой чугунной плите, накрывавшей печку, стояла сковорода, до краев наполненная жареной картошкой. Да такой, которой Гена ни разу в своей жизни не видал. Каждый кусочек похож на своего соседа как две капли воды, равномерно прожарен до золотистой корочки и пропитан подсолнечным маслом. Сверху картошка была обильно присыпана мелко порезанным зеленым луком, а судя по характерному оттенку запаха, в рецепте присутствовал еще и чеснок. Рядом со всем этим великолепием притаилась сковородочка поменьше, на дне которой растеклась яичница, поражавшая своим видом не меньше.

Завороженный зрелищем и не в силах противиться животным инстинктам, так нежданно заполонившим все его естество, Володаров подошел поближе, склонился над едой и жадно втянул носом воздух. Затем, наконец, сорвавшись окончательно, он забыл о коте, о тяжелом бессмысленном дне не увенчавшихся ничем поисков, и запустил руку в сковородку с жареной картошкой. Не мешкая, он пальцами схватил несколько кусочков и отправил их в рот. Они оказались довольно горячими, но Гену это не остановило. Он принялся пережевывать их одновременно с этим покряхтывая и постанывая, в попытке хоть немного охладить язык.

— Какая мерзость, — послышался булькающий бас кота из дальнего угла кухни.

Уже немного свыкшийся с подобными резкими появлениями, Володаров лишь бросил короткий взгляд в его сторону, махнул рукой, показывая жестом оставить его в покое, и отправил в рот новую порцию картошки.

— Не гость, а свинья какая-то, — нахмурился кот. — Хоть бы вилку взял, что ли…

Об кухонный стол тут же что-то звякнуло. Володаров обернулся на звук. Пустовавшая до этого момента столешница как по волшебству обзавелась белой скатертью, чистой тарелкой и отдраенными до блеска вилкой с ножом.

«Нет, с этой кошачьей едой определенно что-то не так, — подумал Гена. — Наркотики в нее добавляет, это точно».

Он застыл с набитым ртом, таращась на накрытый стол.

— Ну, чего стоишь? — кот запрыгнул на один из стульев, лихо вильнув хвостом. — Садись, пока хозяин не вернулся. Он не очень любит незваных гостей, особенно если они такие свиньи, как ты.

— М-м-м, — Володаров, продолжая интенсивно работать челюстями, покачал головой, взял с плиты обе сковороды, затем поставил их на стол и сел на предложенный стул. — Опять ты эту шарманку завел. Хозяин то, хозяин это… Помер твой хозяин, сколько раз повторять? Нет больше его. Причем настолько нет, что даже труп хрен найдешь. Так что пора бы тебе уже понять, я здесь живу, я новый хозяин. Не устраивает – вали хоть на все четыре стороны. Мне же легче. Не нужно будет с котами разговаривать.

— Ты меня не обманывай, — огрызнулся кот. — Он уже заходил, только не на долго. Значит скоро вернется насовсем.

— Как знаешь… — Володаров потерял всяческий интерес к этой бессмысленной беседе. Если упертая галлюцинация хочет верить в долгожданное возвращение хозяина, пускай верит. И не важно, настоящий кот или нет, настоящий хозяин или нет, главное, что еда просто отменная. И к тому же бесплатная. Возможно, наркотики, которые в ней непременно есть, превратят мозги Гены в маленький вонючий комочек, но это будет потом, позже. А сейчас – вкуснотища!

С помощью вилки поглощать жаренную картошку оказалось гораздо сподручнее, хоть и не было в этом некой романтики. Гене с детства нравилось выбирать с тарелки самые загорелые кусочки пальцами, но недовольство кота разбудило в нем воспоминание о давно почившей матери, безуспешно пытавшейся привить ему основы этикета. Перед ним явственно возник ее недовольный прищур, от которого мурашки побежали по спине, а на душе стало неимоверно скверно.

Покончив с ужином, Володаров, изображая прилежного гостя, поблагодарил кота за вкусную еду и даже сделал небольшой вклад в общее дело – помыл за собой посуду. Естественно, за водой в колодец бежать не пришлось, о ней кот тоже позаботился.

Остаток вечера, за неимением другого досуга, Володаров решил провести в компании Молчана. Несмотря на постоянные подколки и обидные шуточки, сельский голова казался ему вполне интересным человеком. Возможно, не совсем честным, иногда излишне хитрым, но все же интересным.

К сожалению Гены, Молчана дома не оказалось. По всей видимости он до сих пор не вернулся из райцентра.

На всякий случай еще раз постучав в ворота, но так и не дождавшись ответа, Володаров вернулся обратно к себе. «Ну, — думал он, входя в тамбур, — раз Валеры дома нет, значит придется болтать с котом. Не самое веселое занятие – поощрять собственное безумие, но других вариантов я не знаю. Как обычно в селе вечера коротают? Пьют? Нет уж, увольте. Тут вся Каменка яркий пример пагубного влияния алкоголя на человеческий организм. Хоть в учебники пиши.».

Но и вечерней беседе с непонятным черным котом состоятся тоже было не суждено. В доме было тихо и пусто. Даже печка перестала потрескивать дровами, будто кто-то в один миг взял и просто выключил ее, повернул рубильник, отменяющий огонь и тепло.

Окинув взглядом абсолютно чистую кухню, Володаров вдруг почувствовал себя совершенно одиноким, брошенным на самом краю земли. Наверное, так чувствует себя человек, очнувшийся на необитаемом острове. Растерянность, грусть и страх. Не самый лучший набор. Скорее даже один из худших. Хотя, куда уж хуже? Работа не клеится, голова выкидывает фокусы, село навевает печаль…

«А ну не раскисать, — скомандовал внутренний скептик. — Это всего лишь тоска по дому. Пройдет. Нужно отвлечься, вот и все. Найди себе занятие. Забей голову».

Первым, что пришло Володарову в голову, было умыться. Холодная вода всегда освежает и помогает собраться с мыслями. Зайдя в ванную, он набрал кружкой воды из ведра, склонился над раковиной и, как мог, умылся. Вода была не настолько холодной, как хотелось, но нужного эффекта добиться помогла. Голова стала яснее.

Уже собираясь уходить, Володаров мельком взглянул на себя в зеркало, и ему в глаза бросился большой синяк на шее, который стал заметно меньше, чем утром. И это хорошо. Он совершенно не болел, и не хотелось бы ради него в райцентр лишний раз ехать.

Володаров, на всякий, случай осторожно потрогал белую точку в центре синяка, чтобы лишний раз убедиться, что все в порядке, тяжело вздохнул и побрел в гостиную, туда, где стоял шкаф с книгами. Выбор был скудный, не в пример Молчановскому, но это все же лучше, чем ничего. На верхней полке, облокотившись друг на друга, стояли два толстенных тома «Войны и мира» вместе с биографией Гагарина «Дорога в космос». На второй же, на боку, лежали четыре тома сочинений Есенина 1966 года выпуска.

В молодости Гена не особенно любил уроки русской литературы. Причина тому была проста, он считал, что заставлять бедных детей читать на летних каникулах классику, совершенно далекую, чуждую современному ребенку, это совершенно точно насилие над несовершеннолетними. А после того, как на отрез отказавшись читать ту самую «Войну и мир» получил ремня, возненавидел ее лютой ненавистью. Отец весь вечер потратил на нравоучения. Мол, учителям виднее, у них учебная программа не просто так с потолка взята. Дескать, без этих крайне необходимых знаний не выйдет из Гены Володарова человека. «Вырастешь оболтусом, — говорил он, — и будешь всю жизнь метлой махать!» Но даже с его непоколебимым отцовским авторитетом он так и не смог заставить своего упрямого сына пойти навстречу классике. Может быть именно поэтому Гена теперь был там, где он есть? Не дворник, конечно, но и не миллионер. Так, обыкновенный сельский участковый… С другой стороны, те несчастные, что пошли на поводу у учебного плана тоже не особо блистали успехами.

Володаров взял в одну руку первый том сочинений Есенина, а в другую – биографию Гагарина. И та, и другая не предвещали ничего интересного, но у первой была хотя бы необычная обложка, матовая, темно серая со скромной надписью: «Сергей Есенин».

Володаров поставил биографию Гагарина обратно на полку, затем пошел в спальню, лег на кровать и начал читать. Продлилось это не долго. Сон плавно просочился под веки, сделал их тяжелыми, и они сами собой закрылись.

***

Спираль времени сделала еще один оборот. Снова ночь в Каменке, снова Гена спит в одежде, и снова ему снится невнятный кошмар. По-прежнему сознание парит в темноте, а откуда-то сбоку и сзади доносятся голоса.

— Я же тебе говорила? — эхом вибрирует женский голос. — У меня с этим все в порядке. Ты же знаешь… Нет, это все глупости. Так не положено.

Секунда молчания, сбивчивые мысли.

— Мы все успеваем, — продолжает голос. — Нет из-за тебя… Ну конечно…

— Да, папа! — присоединяется к разговору тонкий детский голосок.

— Куда ты так летишь?.. Нет, не прекращу… Замолчи!.. Гена!

Володаров проснулся в холодном поту. Еще несколько мгновений он не мог понять, где находится. В голове еще не до конца выветрившийся кошмар путал мысли, а горящая над головой лампочка не давала понять, сколько который сейчас час. Да и, ко всему прочему, вчерашний недуг, который Молчан назвал сонным параличом, по всей видимости, повторился. Гена был не в силах пошевелить ничем, кроме глаз.

«Хорошо хоть не задыхаюсь, — подумал Володаров. — Вот это был бы фокус. Лежит себе человек, никого не трогает, и тут вдруг хлоп! Умирает в собственной постели не пойми от чего.»

Он рассмеялся, но ни одна мышца на его лице не шелохнулась. Ощущение было странное и неприятное.

«Ну и что теперь делать? Лежать и ждать, пока все само пройдет? — он пробежался взглядом по комнате в поисках чего-нибудь, что могло бы хоть как-то отвлечь внимание от этой неприятной ситуации, занять мысли. — Если ни о чем не думать и расслабиться, то можно снова уснуть. В прошлый раз помогло. Ой! Нет! Зачем я подумал про сон? Теперь уснуть точно не получится…»

Блуждающий взгляд Володарова скользнул по комоду с зеркалом, затем по темному окну и перебежал на ковер, затем замер в нерешительности и снова вернулся к окну. Этой ночью в Каменке было пасмурно, а потому никаких лучей лунного света, теряющихся в лабиринте ореховых веток, никаких теней и прочей красоты. Только тьма, густая непроглядная тьма. Этот эффект усиливался горящей лампой. Но Володарова эта темнота не смущала. Он видел такую бесчисленное множество раз. Любой человек ее видел почти ежедневно, и страх перед ней остался в тех далеких временах, когда огонь был чудом, посланным богами. Гену волновало нечто иное. Там в глубине черного прямоугольника окна виднелись две уже знакомые красные точки. Глаза, полные звериной жажды крови, из глубины ночного мрака смотрели прямо на Володарова, а он смотрел прямо в них.

Существо вернулось. Время сделало оборот, и все повторялось в точности, как вчера. Ночь, паралич и оно, пялящееся через окно на свою жертву.

Володаров сжался под этим взглядом, способным, казалось, проплавить самую прочную сталь. Вернее, ему показалось, что он сжался. Тело было все так же непослушно и глухо к любым попыткам вернуть контроль.

Тем временем две ярко красные точки сдвинулись с места и исчезли из виду. Володаров еще раз осмотрел окно. За стеклом осталась только темнота. Но не стоило обманываться. Если все так, как он думает, если ужасный сон во сне повторится, тогда существо с красными глазами никуда не ушло. Сейчас оно обходит дом, переступает через аккуратные прямоугольники цветников, приближается по дорожке, усыпанной гравием, ко входной двери и…

Скрип. Да, все так и есть, между звуками своих собственных нервных вдохов, Володаров услышал еще один, тот, который ему слышать совсем не хотелось, тот, которого он ждал. Это был скрип открывающейся входной двери.

«Соберись, Гена, — даже голос внутреннего скептика подрагивал от напряжения. — Соберись и возьми себя в руки. Это просто плохой сон. Механизм, отвечающий за то, чтобы ты не брыкался во сне, отказал и ты видишь кошмар.»

Хотя еще утром из уст Молчана это оправдание звучало весьма убедительно, сейчас же Володаров не видел в нем ни единой даже малой крохи смысла. Ведь если он спит, тогда при чем здесь механизм пробуждения? А если не спит, тогда откуда взяться ночному кошмару?

От сумбурных мыслей его отвлек едва слышный шорох, доносившийся из гостиной. Существо приближалось. Оно было совсем рядом, там, за гранью поля зрения. Гена чувствовал его зловещее присутствие, как иногда зебра чувствует приближение льва. Но существо медлило. Оно не спешило заходить в спальню. Видимо, ему не нравился свет лампы.

Гена услышал, как оно принюхивается. Едва заметные резкие вдохи. Первый, второй, третий. Что это может значить? Оно испугалось? Не признало в нем добычу? Почему оно мешкает? Ожидание неизбежного выматывало, заставляло нервничать еще сильнее, хотя, сильнее, казалось, уже просто некуда. Но, как известно, нет предела совершенству.

Наконец, существо шагнуло в спальню. Гена почувствовал щекой едва заметный поток воздуха и недвижимо вздрогнул. Не в силах выдержать напряжения, он зажмурился, ища спасения в темноте век. И он его нашел. Хоть не на долго, и не в темноте (свет лампы проникал сквозь веки, делая их кроваво алыми, как глаза чудовища) но все же смог он спрятаться за этой ширмой. Тонкой, хлипкой ширмой, разделявшей его и кошмар.

Существо подошло ближе, снова принюхалось и замерло. Вместе с ним замерло трепетавшее в груди сердце Володарова. Он не мог понять, что собирается делать его новоиспеченный враг, не мог предугадать его следующий шаг. Эта неизвестность пугала даже больше, чем два пылающих красных огонька, скрывавшихся в глубине черепа. Черепа, который в прошлый раз он так и не смог рассмотреть

На долю секунды любопытство победило страх, и Володаров открыл глаза. Существо стояло справа, у изголовья кровати. Оно склонилось над Геной, головой перекрывая свет лампы, как луна закрывает солнце во время затмения. Но это не помешало в мельчайших подробностях рассмотреть его – ночной кошмар во плоти. Этим кошмаром был голый старик. Его спина была слегка сутула, дряблое тело, покрытое язвами и гнойниками, отливало мертвой серостью в теплом желтом свете светильника, а пах находился в неприличной близости к лицу Гены. Лицо старика искажала гримаса не то ярости, не то отвращения. Уголки потрескавшихся сухих губ опущены вниз, бледные щеки сильно впали, выделив острые скулы, а глаза… Белки были насквозь пропитаны кровью, зрачки сжались в две маленьких точки, от чего казались будто их нет вовсе, и в глазницах разверзлись врата прямиком в преисподнюю.

Старик еще раз принюхался, жадно втягивая носом воздух, как охотничья собака, идущая по следу, затем посмотрел на Гену и медленно открыл рот. Из-за пожелтевших редких зубов показался толстый, похожий на червя язык. Он вывалился наружу, обнажив короткое жало на своем кончике. Старик сделал странное движение челюстью, открывая рот еще сильнее, гораздо сильнее, чем это возможно обычному человеку. Жало качнулось в воздухе, словно голова змеи, загипнотизированной восточным укротителем, затем, уловив запах Гены потянулась к его шее. Старик начал нагибаться вслед за жалом.

«Ну вот и все, — подумал Володаров, не в силах отвести взгляд от этого одновременно пугающего и чарующего зрелища. — Настал тот миг, когда все решится. Либо я сейчас проснусь в холодном поту, либо… не проснусь уже никогда.»

Чудовищный язык старика все удлинялся, медленно приближаясь к своей цели - синяку на шее Володарова. И когда между жалом и кожей оставалось всего несколько сантиметров спальню вдруг наполнил оглушительный гром.

Время для Гены замедлило свой ход. Он отчетливо разглядел, как лысая голова старика вздувается, острые черты лица начинают трескаться и в конце концов их разрывает неведомой силой. Череп выворачивает на изнанку и облако черных как деготь брызг вперемешку с осколками костей разлетается по всей комнате. Обмякшее, почти обезглавленное тело старика падает прямо на Гену, прокатывается по нему и останавливается в районе коленей.

В наступившей звенящей тишине сквозь вату из шока к Володарову постепенно приходит понимание того, что больше нет никакого кошмара, нет сияющих в темноте алых точек-глаз, и больше нет никакого паралича. Его конечности снова в его полной власти. Пальцы на ногах сжались от страха, а руки дрожат, со всей силы вцепившись в брюки.

Воспользовавшись вернувшимся контролем, он резко сел на кровати, изо всех сил пнул тело старика пяткой и оно, вяло перевернувшись, с грохотом упало на пол. Затем, вспомнив причину, по которой этот монстр лишился головы, а именно резкий хлопок, похожий на гром среди ясного неба, Володаров повернулся и вжался спиной в ковер, висевший на стене. Но страх перед новой опасностью, той, что с такой легкостью превратила предыдущую в кровавое месиво, тут же отступил, сменившись приятным чувством облегчения.

Посреди гостиной стоял Молчан. Он крепко сжимал в руках нацеленное на мертвого старика ружье и готов был сделать еще один выстрел.

7 Момент

У каждого человека в жизни бывает такой переломный момент, когда все те знания, которыми он обладал до этого, под давлением обстоятельств переворачиваются с ног на голову. Обычно это случается в детстве и проходит весьма безболезненно. Деда мороза не существует, между ног у девочек не тоже самое, что и у мальчиков, и тому подобные мелочи. Некоторых откровение нагоняет уже в более зрелом возрасте. Например, когда только-только окончивший институт парнишка, полный амбиций и энтузиазма, сталкивается с суровой реальностью рабочих будней, осознавая, что, скорее всего, ни одной из его грез сбыться не суждено, а сам он умрет, как и все, от нелепой болячки или старости, так ничего и не изменив.

Гена Володаров сидел на кровати, поджав ноги и судорожно открывая рот, словно рыба, выброшенная на берег. Его настиг тот самый переломный момент, сокрушительный удар по устоявшейся картине мира, от которого не так уж легко оправиться. Сейчас, пока в ушах звенело от выстрела, а крошечные темные капельки медленно стекали по стене за спиной, он еще был не в состоянии осознать этого, но чуть позже, в более спокойной обстановке…

— Живой? — тихо спросил Молчан, продолжая целиться в старика на полу.

— Чего? — непонимающе переспросил Володаров.

— Живой, говорю?

Гена слегка наклонился вперед, взглянул через край кровати и увидел, как из ошметков черепа существа на пол сочится черная жижа.

— Кажется, нет, — он снова посмотрел на Мочана.

— Тьфу ты… — сельский голова опустил ружье и вошел в спальню. — Я тебя вообще-то спрашиваю.

— А, — Володаров несколько раз моргнул. — Вроде да.

— Вот и отлично. Тогда быстро обувайся и берись за ноги.

Все еще не понимающий ничего Володаров послушно встал с кровати, обулся и, немного нагнувшись вперед, положил руки себе на колени.

— Ты чего делаешь? — Молчан, повесив ружье на плечо, стоял у размноженной головы старика и с интересом смотрел на Гену.

— Как это? Берусь за ноги.

— Да не за свои, дурачина, — он коротко крякнул, пытаясь задушить в себе неподходящий к ситуации смешок. — За его ноги берись. Нужно до рассвета успеть, а не то все дело насмарку.

Сельский голова аккуратно, чтобы не испачкаться в дегтеобразной крови, подхватил тело под руки и кивнул Володарову. Тот, наконец поняв, чего от него хотят, взялся за тощие худые ноги старика, попутно про себя отметив необычно большой для такого роста размер ступней. Сорок четвертый, не меньше.

— А можно мне уже проснуться? — в голове у Гены творился форменный бардак, и его не покидало стойкое ощущение нереальности происходящего.

— Потом, — буркнул Молчан. — Сначала помоги его до могилки донести. Люди ждут.

Возражать Володаров не стал. По его мнению, в сумбурных снах толку от подобного было мало. Как, собственно, и во всем остальном. В таких делах как бред, суматоха ни к чему, трата нервов и времени.

Молча подняв тело, Володаров спиной вперед пошел на выход. Устройство дома было простым, а потому почти всю дорогу до дверей он мог себе позволить не оборачиваться, пялясь поочередно то на вывернутую наизнанку голову ночного кошмара, то на следы, которые оставлял за собой Молчан. Черные-бурые следы рыбацких ботинок с изрядно стершимся за долгие годы рисунком подошвы. Гена смотрел как они один за другим отпечатываются на деревянных половицах спальни, на ковре в гостиной, на полу в кухне. Левый – правый, левый – правый. Удивительные детали, любопытные подробности, созданные мозгом в процессе обработки информации, полученной за день. Как жаль, что в ту самую секунду, когда он проснется, они развеются, сотрутся из памяти, как стираются все порядочные сны.

Вытащив тело на улицу, Володаров хотел было предложить найти тележку, ведь до кладбища (а именно там, по его мнению, должна была находиться могилка) путь не близкий. Конечно, старик был сухоньким, да и росту небольшого, но так далеко даже мешок картошки за раз не унесешь, не говоря уже о человеке.

В ответ на еще не высказанное предложение Молчан кивнул в сторону улицы: — Не ложи. Давай за ворота его. Тут не далеко.

— А куда мы, собственно его несем? — поинтересовался Володаров, когда они проходили мимо цветников. — На кладбище?

— Не, — сельский голова перехватил тело поудобнее. — Там ему не лежится. Ну оно и понятно. Атмосфера слишком тяжелая, и соседи неприветливые. Мы его отдельно похороним. Как положено, на перекрестке.

— На перекрестке? — переспросил Гена, вынося труп в открытые ворота.

— Ага. Я думаю, ты уже заметил, обычная погостная земля эту заразу не держит ни хрена. К нему другой подход нужен, особенный.

Протащив тело обезглавленного старика вдоль по улице, мимо покосившихся заборов, Вололдаров заметил у ближайшего перекрестка высокую фигуру, усердно орудовавшую лопатой. При ближайшем рассмотрении он узнал в ней Сирого, еще утром лежавшего в бессознательном состоянии на мешках с сахаром в магазине Любы. Примерно в метре от дороги Леша копал могилу, и, судя по глубине, она была почти готова.

— Давай-ка его вот сюда клади! — Молчан отпустил руки старика, и тот распластался на земле, прямо возле ямы.

Не успев вовремя среагировать, Володаров по инерции слегка протащил труп вперед, от чего остатки размозженного черепа свесились вдоль стенки могилы, испугав Сирого.

— Валера, мы так не договаривались, — он отпрянул в сторону, прикрывшись лопатой.

— Ты там не отвлекайся, — огрызнулся Молчан. — Раньше сядем – раньше выйдем. Между прочим, твою работу за тебя сегодня делал. А я уже не молодой тяжести таскать. Спина спасибо не скажет.

Сирой злобно покосился сперва на сельского голову, затем на участкового, после чего осторожно отодвинул труп лопатой и продолжил копать.

— На, — Молчан достал из нагрудного кармана рубашки самокрутку и протянул ее Володарову. — Говорят, от нервов помогает.

Словно загипнотизированный, Гена принял самокрутку, закусил ее и, подождав пока Молчан ее подожжет, глубоко затянулся. Знакомая горечь наполнила рот, обожгла горло и с непривычки ударила в голову. В этот миг он полностью осознал, что произошло – тот самый переломный момент.

Глядя, как из будущей могилы одна за другой вылетают порции земли, Володаров задумчиво курил и молчал. Ему нужно было время, чтобы свыкнуться с новым собой. Старый Гена-не-верящий-в-суеверия умер, исчез в громе выстрела Молчановской двустволки. Он растворился в небытии, освободив место новому, Гене_Каменскому.

В шумных компаниях, особенно если в деле участвует алкоголь, частенько всплывают странные личности с уверенностью утверждающие что видели НЛО, приведение или снежного человека. Гена никогда не воспринимал таких всерьез. Он слушал их невероятные байки, которые те рассказывали с завидным энтузиазмом, активно кивал, чтобы не показаться грубым, а сам думал, как бы побыстрее перевести тему разговора. И что в итоге? Он сам стал одним из них. Теперь куда бы он ни пошел, кому бы не попытался излить пережитое, везде встретит участливые кивки и быструю смену темы разговора.

Несмотря на утренний инцидент, Сирой со своей задачей справился быстро. Убедившись, что яма достаточно глубокая, он вылез из нее, столкнул внутрь труп и закопал, напоследок притоптав землю. Если не брать во внимание необычное расположение и отсутствие какого-либо надгробия, могила получилась вполне сносная.

— Ну я это… пойду? — спросил у сельского головы Сирой с такой интонацией, с какой обычно сын отпрашивается у отца погулять лишний часик.

— Угу, — кивнул Молчан. — И деньги за водку Любе не забудь отдать.

— Ты же знаешь, Валера, я в долгу долго не сижу.

— Да, да, иди уже давай. Пугало огородное.

Сирой недовольно цокнул языком, взглянул на Володарова и, закинув лопату на плечо, поплелся вдоль по улице.

Гена неотрывно смотрел на свежую могилу. Часть его мозга все еще сопротивлялась действительности, пытаясь рационализировать, объяснить необъяснимое. Внутренний скептик засыпал бесконечными вопросами, на которые не было ответа, и все они оставались невысказанными, упираясь в черепную коробку.

— Я же не сплю, да? — Володаров повернулся к Молчану.

— Нет, Палыч, не спишь, — он скинул с плеча ружье, положил его на землю и сел рядом.

— Жаль, — Гена последовал его примеру. — Было бы здорово…

— Ага… — Молчан шмыгнул носом и сплюнул на могилу. — Земля пухом, Золушка хренова.

Услышав знакомое имя, Володаров запустил руку в карман брюк, и вытащил оттуда белый похоронный тапочек. Он повертел его в пальцах, а затем небрежно бросил примерно в то же место, куда ранее приземлился плевок.

— Нашелся, значит, Альбертыч. И никаких шуток…

— Я же говорил тебе, что сам он из могилки вылез. Никто его не воровал. Кому вообще в голову такая глупость придет, покойника с погоста тырить? Чай не мелочь. Вот если бы его с чем-то драгоценным зарыли, тогда другое дело. С голодухи и не на такое можно пойти. Но тут-то совсем другая история.

— Вы, Валера, не обижайтесь, но я совсем ничего не понимаю, — Володаров выпустил густой клуб дыма и задрал голову. Тучи на небе закрывали звезды, делая ночь особенно темной.

— Дык, а чего мне обижаться? Дело житейское. Я же все понимаю, не дурак. Сам бы ни в жизь не поверил, если бы не жил здесь. Но такая уж она, наша Каменка. Здесь место всякой дряни найдется. Даже участковому, — Молчан гортанно рассмеялся.

— Это что же получается? — Гена решил рационализировать вслух. — Ваш Альбертыч ночью с четверга на пятницу вдруг ожил, сам себя выкопал и убежал в лес, по пути раздевшись догола?

— Выходит, что так, — почти равнодушно пожал плечами Молчан.

— А потом, — не обратив внимания на ответ, продолжал Володаров, — следующей ночью он заявился ко мне… в смысле, к себе домой и… — он невольно дотронулся до синяка на шее и почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Да, Палыч, — заметил перемену в лице Гены Молчан. — Я, когда утром твое пятно увидел, сразу понял, что тут дело не чисто, а после истории с параличом уже был на все сто уверен. Упыри так и живут.

— Упыри? В смысле, вампиры?

— Да как хочешь называй. Оно же как раньше было? В старину люди во всякое верили, о всяком говорили. А учитывая, что истории из уст в уста передавались, то правило испорченного телефона работало будь здоров. Каждый коверкал как попало, вот и вышло, что на одну гадость по три выдумки. У кого упыри, у кого вампиры, а у кого вообще ночные ведьмы, а по сути все одно. В Каменке таких как Альбертыч принято упырями называть. Традиция такая, не более. Хрен его знает, как так получается, но иногда мертвые до конца не умирают. Не лежится им там, — он показал пальцем в землю, — спокойно, и все тут. Видать, кровушки хочется, вот и лезут обратно.

— Это что ж это получается? Он из меня ночью кровь пил?

— Ну дык, откуда по-твоему такому синяку взяться? Конечно пил. Помнишь, он к тебе в окно пялился? Так это не для страху, а чтоб обездвижить. Вроде как гипнотизирует он глазами своими красными, или хрен его знает чем еще. Короче, постоит упырь над своей жертвой, пока тут паралич не разобьет, а потом кровь пьет. С одной стороны, жуткое дело – покойник в дом проникает и мучает тебя. А с другой – комары не на много лучше, и ничего, не страшные. Ну, может каких-нибудь малярийных боятся и стоит, но наших точно нет. Раз его ладошкой и дело с концом.

— Значит это вы своего рода комара прибили? — Володаров понемногу начинал понимать куда клонит Молчан.

— Это я к тому, что о таких вещах лучше думать с простой точки зрения. Конечно, попервой вклиниться в новую жизнь будет трудно. В райцентре такого явно не увидишь. Но никто и не обещал, что будет легко, верно? — его глаза лукаво блеснули в темноте.

— Верно, — ответил Гена и после недолгой паузы, с подозрением глядя на свежую могилу, спросил: — А он точно снова не вылезет?

— Альбертыч? — Молчан выкинул окурок и встал на ноги. — Да вроде не должен. Раньше перекресток еще не подводил. Только не спрашивай, как это работает. Я и сам не знаю. Вроде как традиция такая, хоронить между двух дорог тех, кому на погосте не спится. Слыхал я, что народ на это дело с выдумкой и чего только не чудил. То сжигали упырей, то колами деревянными в сердце тыкали, да и мало ли чего еще. Вот только у нас в Каменке ко всему свой подход. Ежели человек умер плохо, или отпели его неудачно, то, как правило, с ним могут быть проблемы. В таком случае всегда помогает перекресток. Между дорогами неупокоенным спится спокойно и долго. Может где и по-другому, а у нас вот так. Это одно из тех негласных правил, которые ты суевериями называешь.

— Называл, — поправил его Володаров.

Для него больше не существовало суеверий. После того, как своими глазами увидишь вот такого Альбертыча, все переворачивается с ног на голову. Можно сказать, забываешь, чему тебя учили всю твою жизнь, чтобы поистине понять, что же все-таки здесь происходит.

— Ладно, Палыч, — снова заговорил Молчан после затянувшейся паузы, — пойдем домой. Тем более, на холодном сидеть вредно, хозяйство отвалится.

Володаров послушал совета и вместе с сельским головой отправился обратно, туда, где его ждали черные следы от ботинок на полу, брызги крови на стене и ошметки черепа под кроватью. Туда, где он, съежившись на неудобном диване, еще долго не мог уснуть, обдумывая случившееся, решая, как быть дальше. И только незадолго до рассвета его измученный мозг отключился, убаюканный шумом весеннего дождя.

***

Гену разбудил странный шум. Пробуждение было, мягко сказать не из легких. Оно и не удивительно, нанервничался вчера будь здоров, да еще и прикорнул всего на пару часов. Попробуй тут проснись по-человечески.

Володаров неуверенно приоткрыл один глаз, застонал от невыносимой яркости утреннего солнца, бившего прямо в окна, и снова закрыл его. Здоровье дороже. Кто бы сейчас ни грохотал в соседней комнате, он того не стоит. Тем более, если это не очередной упырь, вурдалак или еще как-нибудь потусторонняя мутотень, то он сможет войти в положение и подождать еще часик.

Но, к сожалению Володарова шум и не думал прекращаться. Более того, он, казалось, даже немного усилился, чем полностью развеял надежду как следует выспаться.

— Да что ж такое? — проворчал раздраженно Гена и сел. В спине тут же что-то кольнуло, и волной боли отдало под лопатку. Диван виноват, не иначе. Такой неудобный придумать нужно было постараться. Талант поработал, это точно. Зато теперь этой на вид ничем не примечательной мебелью можно смело пытать.

Володаров скорчил самую недовольную гримасу, на которую только был способен и осмотрелся. Злосчастный шум доносился из спальни, но что именно там происходило пока еще было не ясно. Одно Гена знал наверняка, судя по тени там кто-то был.

Собравшись с мыслями и придерживая рукой разнывшуюся спину, Володаров медленно поднялся с дивана. Затем, пройдя на цыпочках по ковру, он приблизился к столу и взял оставленный на нем ранее пистолет. Если вчерашнее приключение и научило Гену чему-то, так это тому, что даже восставший из могилы мертвец ничего не может противопоставить выстрелу в голову.

Сняв пистолет с предохранителя, Володаров двинулся в сторону спальни. Он не спешил, делал каждый шаг с максимальной осторожностью, обходя две скрипучих половицы и вслушиваясь в шум, в попытке понять, что же может его издавать.

Это было похоже на ритмичное шарканье вперемешку с едва различимым посвистыванием. Будто неведомый механизм, давно не видевший масла, пытается сдвинуть с места тяжелый груз, но это у него никак не получается.

Подойдя к двери в спальню, Володаров мысленно перекрестился (в свете последних событий это действие теперь имело гораздо больше смысла) и перепрыгнул через порог, одновременно с этим нацеливая пистолет на источник шума. Им оказался крохотный голый человечек, с ног до головы покрытый не то волосами, не то шерстью. Темная растительность буйными сальными локонами спускалась вдоль неестественно больших ушей-лопухов, скрывала под собой тонкую шею, узенькие плечи с маленьким туловищем и, доходя до пяток, практически сходила на нет. Странный свистяищий звук издавал большой нос-картофелина, которым человечек усердно сопел, пытаясь оттереть какой-то тряпкой большое кровавое пятно, оставшееся после Альбертыча.

Ожидая увидеть что угодно, но только не это, Володаров вскрикнул сорвавшимся на фальцет голосом и рефлекторно нажал на спусковой крючок. В спальне опять прогремел выстрел, но на этот раз никто не пострадал. Никто, кроме трюмо с тройным зеркалом, одна из створок которого большими осколками осыпалась на пол.

Человечек застыл на месте, затем медленно повернул голову, посмотрел на трюмо и слегка отрешенно сказал: — Ты что, дурак?

Володаров не знал, что ответить. Он уже вообще ничего не знал. За какие-то два дня его жизнь превратилась в полнейший хаос, разобраться в котором было решительно невозможно.

— Нет, ну точно, так и есть, дурак! — человечек отложил тряпку в сторону и принялся собирать своими тоненькими длинными пальчиками осколки, складывая их в аккуратную кучку. — Ладно хозяин, тут еще можно понять. Но зеркало-то тебе чем не угодило? Где я теперь новое такое возьму? А без одной створки уже не так красиво…

— Ты кто такой? — наконец решился подать голос Володаров. Он дрожащей рукой направил пистолет на человечка.

— Кто, кто? — буркнул тот недовольно. — Дед Пихто! Приходит тут, понимаешь, вещи свои вонючие везде разбрасывает, еду мою ест, ломает все подряд… еще и обзывается непонятно. Между прочим, порядочные люди так себя не ведут.

Он отправил последние осколки разбитого зеркала в кучку, сгреб ее ладошками и переложил с пола на трюмо.

— Ты кто такой? — повторил вопрос Володаров, немного осмелев и расправив плечи.

Человечек недовольно хмыкнул, а затем резко обернулся на месте, превратившись в большого черного кота.

— Теперь узнал?

Гена от неожиданности произошедшего впал в недолгий ступор. Медленно опустив пистолет, он еще с пол минуты молча пялился на наглое животное, прежде чем прийти в себя и ответить.

— Теперь узнал, — его голос прозвучал как-то монотонно и безжизненно. — А как ты?.. В смысле, что ты?..

— Ну не все же мне прятаться, — прохрипел кот. — Тем более, что ты больше не гость. Могу себе позволить.

— Больше не гость? — все так же монотонно переспросил Володаров.

— Ну да. Старый хозяин уже не вернется, так что выходит ты теперь новый. Не гость, то есть. Оно мне, конечно, не в радость, но кто ж меня спрашивать будет? Мое дело простое, за домом следить, а кто в нем бардак разводит, — кот недовольно покосился на трюмо, — уже не так важно.

Володаров перевел дух и почесал дулом пистолета затылок.

— Так ты, значит, домовой… — абсурдность общей картины не переставала его поражать. — Говорящий кот на побегушках у старого вампира… Какой бред.

— Это бред? — домовой опять обернулся в человечка и продолжил оттирать с пола кровь. — Говорящий кот на побегушках у невоспитанного милиционера, вот где бред.

— Согласен, — Гена почувствовал, как ноги постепенно превращаются в два непослушных столба из ваты, и сел на кровать.

— Вот ты мне скажи, вы зачем ковер испоганили? Не могли аккуратней выносить? Как мне его теперь отмывать? А зеркало разбитое вообще к несчастью, ты в курсе? Семь лет, между прочим. За что там семь лет положено давать?

— Не знаю, — пожал плечами Володаров. — За убийство?

— Во! За убийство и за зеркало. Ты и без того неудачник, а теперь уж совсем сгинешь.

— Почему это я неудачник?

— А кого еще в дом к упырю селят?

Домовой был прав и Гена знал это. Никаких доказательств не требовалось, достаточно было просто вспомнить, что везунчики не работают в умирающих селах участковыми. Это как минимум.

— И то верно, — согласился он и больше ничего не говоря вышел из спальни. Ему совсем не хотелось смотреть на кровавое пятно, лишний раз напоминавшее о ночном кошмаре, на разбитое зеркало, сулившее семь лет сплошных неудач (хотя куда уж хуже), и на странного маленького человечка, стремившего смешать его с грязью. Гене сейчас не хотелось вообще ничего. А потому он вернул пистолет на стол в гостиной, лег на неудобный диван и, свернувшись калачиком, просто лежал.

***

— Вставай, — выдернул из полного штиля мыслей Гену все тот же хриплый голос. —Мириться будем.

Володаров перевел безразличный взгляд с окна, за которым уже во всю светило солнце, на домового. Тот в облике кота сидел возле шкафа с книгами и активно вилял хвостом.

— А мы разве ссорились?

— Не совсем, но знакомство не задалось с самого начала. С этим-то ты спорить не станешь?

— Не стану, — Гена сел. Судя по настрою домового, тот был нацелен на длинный разговор.

— Ну вот. А раз нам с тобой еще вместе жить, то нужно же как-то притереться.

— А это обязательно?

— Притираться?

— Нет, жить вместе.

— Конечно нет. Ты волен в любую секунду съехать в другой дом. Не вопрос. Всем от этого только лучше будет.

— Но мне и здесь хорошо, — возразил Володаров. — Может лучше ты ТОГО?

Он большим пальцем показал в сторону выхода. Домовой на мгновение замолчал, по всей видимости, сбитый с толку подобным вопросом.

— Ясно, — наконец, выдохнул он, собираясь с мыслями. — Похоже ты вообще ничего не знаешь. Объясняю, домовых зовут домовыми не просто так. Мы не можем ТОГО. Если не вдаваться в подробности, дом и я есть одно целое. Так что выбора особенно нет. Либо ты съезжаешь, либо мы притираемся. Как по мне, лучше первое.

— Притираемся, — почти без раздумий ответил Володаров. Он не знал, что подтолкнуло его на подобное решение. Пойти прямо сейчас к Молчану и попросить найти другую жилплощадь было проще простого. Вряд ли сельский голова отказал бы ему, особенно после ночного инцидента. Но подобной мысли в голове Гены не было даже близко. Возможно из любопытства, от желания узнать как можно больше об открывшемся новом дивном мире сверхъестественного, или же из глубоко засевшего желания противопоставить себя нахальному домовому, он был преисполнен решимости остаться. Все же не каждый день выпадает возможность пожить бок о бок с говорящим котом. А если он еще хотя бы разок сподобится испечь те самые пирожки, то, считай, сделка беспроигрышная.

— Хорошо, — с легкой ноткой огорчения прохрипел домовой. — Тогда иди мой руки и за стол. Завтракать пора.

Не успел он договорить, как из кухни повеяло запахом жареного мяса. Володаров тут же почувствовал, как рот заполняет слюна, и поспешил увидеть, каким кулинарным шедевром порадовал кот на сей раз.

С виду ничего особенного. Обычный кусок жареной свинины с гарниром из макарон. Но это только с виду, только на первый взгляд. Гена знал, что за внешней простой скрывался вкус, добиться которого способен далеко не каждый именитый повар. Возможно, вообще никто.

Сгорая от нетерпения, Володаров схватил вилку (к слову стол был накрыт по всем правилам этикета), наколол на нее мясо и жадно откусил кусок.

Все так, вкус оказался неописуемо хорош. Удачнейшее сочетание приправ с характерными особенностями свинины превращало ее из еды в произведение искусства.

— О господи… — восхищенно выдохнул Володаров.

— Руки! — ворвался в момент настойчивый домовой. — Сначала помой руки, бестолочь! А не то на обед получишь суп из коровьего копыта.

— Но ведь вкусно же! — огрызнулся Володаров.

— Ты непонятно за что всю ночь хватался. Вкусно ему… Вот подхватишь болячку какую, тогда посмотришь, как вкусно будет.

Домовой был прав. Переноска неясного рода мертвецов, да еще и без перчаток, да еще и за ноги… Антисанитарией подобное назвать можно было только по доброте душевной. Полный бардак – вот точное определение.

Пристыженный Володаров, хоть и не без сожаления, отложил вилку с наколотым на нее куском мяса и отправился в ванную, где его уже ждало ведро свеженабранной колодезной воды. По всей видимости время для такого талантливого кота, как этот, попросту не существовало. Иначе объяснить его удивительную продуктивность было весьма проблематично.

— А имя у тебя есть? — тщательно намыливая руки, Гена повысил голос, чтобы докричаться до кухни.

— Не ори, — вдруг раздался голос домового откуда-то справа. Неизвестно откуда взявшись, он сидел на крышке унитазного бачка. — Я старый, но не глухой.

Еще не успевший привыкнуть к неожиданным появлениям животного, Володаров вздрогнул, хоть и почти не испугался.

— Фух, прекращай подкрадываться. Так можно и инфаркт получить раньше времени.

— Я не подкрадываюсь. Просто очень быстро хожу. И имя свое тебе пока не скажу. Не положено еще.

— Это еще почему? — удивился Володаров. — Что за тайны такие на ровном месте? Я думал мы притираться собрались.

— Собрались, не спорю. Но ведь еще не притерлись? Для домового имя - это самое важное. Зная его, хозяин дома может командовать. А тебе командовать еще рано. Вдруг ты человек нехороший и всяким гадким меня заставишь заниматься?

— Что, даже гаже чем голову прошлого хозяина с пола оттирать? —поинтересовался Гена не без ехидства.

— Да это ерунда, — махнул лапкой домовой. — В уборке как раз ничего такого плохого нет. Наоборот, хорошо поддерживаемая чистота любому хозяйству впрок. Меньше забот и проблем. А то, что голова, так это ничего, дело житейское. Защищаются все. Вот зеркало жалко, это да. Такого теперь уже и не сыщешь, а сам я сделать не сдюжу. Больно сложно.

— Что такого сложного в зеркале? Обычное стекло с серебрянкой. По-моему, больно сложно так неприлично хорошо готовить, — Володаров вытер руки и вернулся на кухню, готовый наесться как следует. Говорят, на сытый желудок гораздо легче переносить стресс. Кот последовал за ним.

— Каждому свое. Может быть где-то есть домовой, который сможет и зеркало наколдовать, но я такого не знаю.

— А что, вас здесь таких много? — сев за стол, Володаров первым делом вернулся к надкушенному куску мяса. За это время тот слегка остыл, но совершенно не потерял во вкусе.

— Каких таких? — кот запрыгнул на низенький табурет, стоявший у печки, и снова сменил облик, превратившись в косматого человечка. Он слегка вальяжно закинул ногу на ногу и скрестил тонкие как спички руки на волосатой груди.

— Ну вот таких, — Гена небрежно махнул в его сторону вилкой. — Домовых.

— Не особенно. Наш народ вообще редкий стал. Все больше этих поразводилось, — он недовольно поежился, — диких. Люди из Каменки уезжают потихоньку, и природа свое забирать начинает.

— Диких? Это таких, как Альбертыч? — продолжал засыпать вопросами Володаров. Раз уж новое место работы оказалось таким необычным, то нужно непременно разузнать про него как можно больше. Ведь как известно, информация – сила. Осведомлен значит вооружен.

— Нет. Старый хозяин совсем другое. Он до того, как помереть совсем хорошим был. Не обзывался, между прочим, и не выгонял. В отличие от некоторых…

— Ну я же не знал. Хочешь, прощения попрошу?

— Да не надо. Обойдемся. Лучше ешь аккуратней. Вон, пятно уже на скатерть посадил. Жирное. Стирать теперь придется.

— Это не я, оно там до меня было.

— Вот, теперь еще и дураком меня назначил. Я здесь уже пятнадцать лет хозяйничаю, каждой соринке счет веду, каждое пятнышко наизусть помню. И конкретно это только что ты поставил.

— Ладно, ладно, — Володаров раздраженно закатил глаза. Чистоплюйство домового заставило его вспомнить извечные нравоучения матери. — Сейчас доем и сам постираю, если тебе прямо так неймется. Лучше про диких расскажи. Кто такие? Где прописаны? Чем занимаются?

— Вот только самодеятельности не нужно. Скатерть не трожь, ей и без тебя плохо. А про диких рассказывать особенно нечего. Живут тихо, мирно, по-своему. От людей стараются сторониться, не любят их. Но если что, за себя постоять смогут.

— Постоять? Как с женой Никона? — вспомнил Володаров историю, которую ему рассказал Молчан в первый вечер. Тогда она показалась ему совершенно неправдоподобной, но теперь, когда восставший из мертвых Альбертыч спутал все карты, все в Каменке предстало в слегка ином свете.

— Это та, которую по погосту разметало? — насупился домовой. — Не, то сильно грубо, топорно сделано было. По животному… или по-людски. Чтобы запугать кого, или еще зачем, не знаю. Но уж точно не от страха за себя.

— Так ты все-таки из дома выходишь. Знаешь, что в селе происходит.

— Отчего же не знать? Дело было шумное, вся Каменка гудела. Мне старый хозяин много рассказывал. А на улицу выхожу разве что до забора, но не дальше. Вот если дом сгорит, или на крайний случай развалится, тогда да, свобода. Смогу хоть на все четыре стороны пойти, вот прям куда хош.

Домовой мечтательно посмотрел в окно, от чего у Гены сложилось впечатление, будто он совсем не рад своему положению. Будто быть домовым это какое-то наказание, а не вид существования.

— Слушай, — покончив с завтраком, Гена довольно откинулся на спинку стула, — а откуда ты всю эту еду берешь? Магазин ведь гораздо дальше чем забор находится.

— Как откуда? — искренне удивился человечек. — Готовлю, ясное дело.

— Да я не про это. Вот к примеру пирожки вчерашние. Для них же нужно было тесто замесить, капусту стушить, фарш тот же нажарить.

— Конечно нужно. Какие же пирожки без начинки?

— Ну вот, я и спрашиваю, откуда взялась эта начинка? Мука, мясо, капуста в конце концов.

— Все-таки странный ты. У вас там, откуда тебя принесло, про домовых вообще не слышали?

— Слышали, но как-то особенно в вашем устройстве не разбирались. Я бы даже сказал наоборот.

— Эх, — человечек сделал едва уловимое движение рукой, щелкнул пальцами, и в печке за его спиной тут же загорелись дрова. Увидев изменившееся выражение лица Володарова, он довольно ухмыльнулся. — Колдунствую потихоньку, не без этого. Нет, ну а ты как думал?

— Честно говоря, я пока еще никак не думал, — соврал Гена, предпочтя не рассказывать про свои фантазии о котах, пекущих пирожки. — Не до этого было. Стой, — вдруг его посетила мысль, которая казалась довольно логичной, и он не замедлил ее озвучить, — если ты можешь вот так запросто из воздуха еду наколдовывать, тогда откуда такая истерика по поводу зеркала?

— Откуда, откуда? От верблюда. Сказал же, не умею я зеркала. Каждому свое. Чего прицепился?

— Но разве это не одно и то же? Еда – предмет, зеркало – предмет.

— Все работает не так, — домовой обернулся котом и спрыгнул с табуретки. — И объяснять как, я не стану. Можешь даже не просить. Все равно в вашем языке словей таких нет.

Договорив фразу кот замер прислушиваясь. Его уши, подобно локаторам завращались в разные стороны, пытаясь поймать фокус на нужном звуке.

— Палыч, открывай! — донесся с улицы едва слышимый голос Молчана.

Володаров подошел к окну в гостиной, отодвинул шторку и увидел сельского голову, бодро махавшего ему рукой из-за забора. И чего ему только дома не сидится? Спугнет ведь кота, еще и на самом интересном месте.

— О! Палыч! — завидев участкового, Молчан даже подпрыгнул на месте. — Открывай воротА! Разговор есть!

Володаров помахал в ответ и подал знак, что сейчас выйдет.

— Разговор у него есть, — пройдя до тамбура он обнаружил, что кот по обыкновению куда-то испарился, и потому нехотя обувался, бурча себе под нос. — Мог бы и до понедельника подождать.

Гена знал, что ведет сейчас себя как капризный ребенок. Возможно дело важное? Гораздо важнее светских бесед с домовым. Может опять что-то случилось? Еще одна могила на кладбище с утра оказалась пустой, или не дай бог убили кого по пьяни. Тем более, Молчан спас ему жизнь как-никак. Одно только это ставило его выше в списке приоритетов. Но Гена ничего не мог с собой поделать.

Не став зашнуровывать ботинки, он вышел на улицу, преодолел двор и подошел к воротам.

— Чего тебе, Валера?

— Вот так номер, — поморщился Молчан. — Ни здасьте тебе, ни до свидания.

— Извини, — опомнился Володаров, торопливо отворил ворота и пожал сельскому голове руку. — Настроение с самого утра ни к черту.

— Ясный пень, — Молчан вошел во двор и закурил. — Откуда ж ему взяться? Это ничего, я понимаю. Для такого дела время нужно. Для понимания. Ну, в смысле как его… то бишь, ну ты понял.

Запах Молчановской самокрутки напомнил Гене о том, как остатки головы Альбертыча свесились в могилу, испугав Сирого. От чего ему стало тяжело на душе. Будто вчера он невольно стал соучастником преступления и теперь должен скрывать этот ужасный секрет от всех. Хотя, по сути именно это с ним и произошло.

— Понял, — кивнул Володаров, избавив Молчана от муки объяснения.

— Да я бы и не приходил, была б моя воля. Но тут такое дело… в общем, по твоей части.

— Что случилось?

— Ну, — крякнул голова, пытаясь подобрать нужное слово, — в райцентре это назвали бы хулиганством.

— Драка?

— Не, — он отрицательно покачал головой, и его лицо на миг приобрело выражение, с которым Гене раньше сталкиваться еще не доводилось – некая смесь испуга и непонимания. — Лучше тебе самому посмотреть.

Он жестом показал Володарову следовать за ним и привел его к собственному дому.

— Вот, — Молчан остановился у калитки и невнятно указал куда-то.

— Что, вот? — сперва не понял Гена, но, когда подошел поближе, замер, пытаясь понять, что видит.

Это был большой, измазанный в крови череп. Огромный, гораздо больше человеческого. Судя по вытянутой форме, он принадлежал то ли лошади, то ли корове. Череп лежал прямо у ступенек небольшого крыльца Молчановского дома.

— Я первым делом на лесовика нашего подумал, — объяснил голова, — у него бывают настроения пошалить иногда. Хотел уже было его выбросить, но потом увидел буквы и понял, что человеческих рук дело.

— Какие буквы? — спросил Володаров.

— А ты сам посмотри, — Молчан кивнул в сторону черепа.

Гена нервно сглотнул. После ночного приключения его нервы еще пошаливали, и лежащий у порога череп, подозрительно смахивающий на недоброе послание из фильма про итальянскую мафию, не добавлял спокойствия.

Сжав кулаки и не подавая виду, что вот-вот сорвется, Володаров медленно подошел к крыльцу, затем, переступил через «гостинец» и встал на ступеньку выше.

Молчан был прав, на черепе действительно были буквы. Они были выцарапаны на засохшей крови чем-то острым, скорее всего, ногтем.

Володаров наклонился, чтобы лучше разглядеть написанное. На лбу толи коровы, толи лошади, было выведено одно слово: «ОТВЕТИШЬ».

8 Сплетни

Голова и новый участковый Каменки стояли, уперев руки в бока, и смотрели на предмет, лежавший на ступеньке крыльца.

— Как думаете, что это? — после затянувшейся на пару долгих минут паузы спросил Володаров.

— Знамо, что. Череп, — не задумываясь, ответил Молчан. — Коровий, кажись.

— И как этот череп мог оказаться на вашем крыльце?

— Знамо, как. Положил кто-то.

Володаров тяжело вздохнул.

— Информативно, ничего не скажешь.

— Дык, а чего тут говорить? Вроде все и так ясно.

— Вот как? — Гена скептично посмотрел на сельского голову. — Тогда просветите меня, будьте добры.

— Буду, Палыч, буду. Кто-то, пока я спал, приперся ко мне на порог и подложил эту пакость.

— Хм, — Володаров потер подбородок. — И действительно, все оказалось предельно ясно. Ну что ж, тогда неразрешенным остается один вопрос. Меня вы зачем позвали?

— Ой, вот только вот этого вот не надо, — Молчан недовольно скривился. — Нужно же узнать, кто это сделал и зачем? Хотя, зачем, кажется, я и сам догадываюсь.

— И догадка такая же гениальная, как предыдущая?

— Нет. Похуже. Но другой у нас нет. Думается мне, Палыч, что у нашего упыря Альбертыча в селе друг имелся, которому совсем не понравилось, как мы с ним поступили. А еще мне думается, что друг этот не из простых будет. Простой бы мне под дверь насрал или окно разбил, на худой конец. Нормальные люди такими вещами не разбрасываются, — он с опаской покосился на череп. — Есть такое мнение, что прокляли меня. Ну, или по крайней мере попытались.

— Прокляли? — Володаров присел на корточки, чтобы еще раз поближе рассмотреть надпись.

— Да уж не похвалили, это точно.

С последним Гена был вынужден согласиться. Кто бы ни побывал ночью во дворе Молчана, он явно был расстроен. Хотя, «расстроен» не совсем подходящее слово. Расстроенные люди обычно ищут личной встречи, чтобы выяснить отношения, затеять скандал. Может быть, таинственный недоброжелатель был зол? Нет, тоже не подходит. Злой, как было верно замечено ранее, разбил бы окно или вовсе устроил драку. Здесь же нечто иное. Человек, оставивший на пороге Молчана коровий череп, не хотел выпустить пар. Он жаждал мести, а это блюдо, как известно, подают холодным.

— Палыч, — выдернул Гену из водоворота мыслей сельский голова, — ты чего?

— Да так, — нахмурился Володаров, — задумался немного.

— Выходит, берешься искать?

— Выходит, берусь.

***

Володаров вернулся к себе домой угрюмее любой тучи. Его брови столкнулись друг с другом над переносицей, образовав три глубоких вертикальных морщины, а глаза смотрели куда-то вниз, будто сквозь пол.

Пройдя на кухню, он сел за стол и, совершенно не заметив отсутствия грязной посуды да жирного пятна на скатерти, подпер подбородок кулаком, преобразившись в эдакую репродукцию «мыслителя». И подобное сравнение отчасти было очень даже точным. Мыслей в голове Володарова сейчас роилось, хоть отбавляй.

В народе уже очень давно ходит поговорка – «искать иголку в стоге сена». Но Гена решил, что к его случаю она категорически не применима. По крайней мере, в том виде, в котором ее обычно употребляют. Иголку от сена при должной внимательности отличить все же можно. Другое дело - человек, подкинувший череп. Ведь главная беда с преступниками – их очень редко можно узнать по внешности. Да, конечно, бывает, встречаются такие типы, как, например, тот Сирой, от которых так и веет неприятностями. Они ведут антисоциальный образ жизни, употребляют много алкоголя, часто попадают в драки, от чего их руки грубеют, а в лице проявляется нечто от обезьяны. Но Гена искренне сомневался, что такому типажу могло прийти в голову измазать коровий череп кровью и подбросить его под дверь. Старый добрый мордобой или мелкое хулиганство – все, на что способны подобные типы.

Другое дело преступники хладнокровные. Такие на вид совершенно никак неотличимы от обычного прохожего. Они могут иметь нормальную работу, семью, детей. Ездить раз в год на недельку-другую в какой-нибудь санаторий по путевке. А потом бац, и сем трупов найдены в водоотводе ливневой канализации. Конечно, это не идет ни в какое сравнение с коровьим черепом, но все же. Если в голове у человека появилась мысль оповестить о своем негодовании именно таким способом, тогда кто его знает? Может и до смертоубийства недалеко. Тем более, слово «ОТВЕТИШЬ» явственно намекает на какие-то грядущие очень серьезные меры. Вот только какие? И за что?

Молчан упоминал проклятье. Володарову, по старой привычке, эта идея сперва показалась чуднОй, и он не воспринял ее всерьез, но придя домой, все же переосмыслил. Альбертыч с разинутым ртом, из которого жирной пиявкой свисал язык, и горящими красным глазами навсегда отбил в Гене желание сомневаться хоть в чем-то странном, связанном с Каменкой. А кот-домовой, вечно ворчащий о том, как сложно поддерживать чистоту, закрепил пройденный материал. Поистине, это село просто создано, чтобы удивлять, и только исходя из этого, версия с проклятьем должна рассматриваться в первую очередь, с максимальной серьезностью. Кто знает? Может здесь и проклятья взаправдашние?

— Слышь, домовой? — задрав голову к потолку, громко позвал Володаров. — Ты здесь?

— Куда ж я денусь?

Раздался хриплый голос кота откуда-то из-за спины. Гена к подобной неожиданности был готов, он уже немного свыкся с неприятной манерой домового появляться где-то вне поля зрения. Но организм, в отличие от мозга, переучить так быстро не выходит, от чего внутренне Володаров все-таки съежился, будто ожидая удара.

— Ой, знал бы ты, как я устал от твоих пряток…

— Каких еще пряток? — непонимающе протянул кот. — Чего звал-то?

— Разговор есть, — Володаров пододвинул ногой маленький табурет, тот, что стоял у печки, и указал на него пальцем. — Садись.

Материализовавшийся на подоконнике кот спрыгнул на пол, обернулся мохнатым человечком и, как было велено, сел.

Володаров медленно осмотрел его с тонких ног до несоразмерной телу головы и брезгливо поморщился.

— А ты бы не мог это… обратно в кота.

— Подумаешь, какие мы нежные. Между прочим, я еще красивым считаюсь… — домовой недовольно шмыгнул носом, а затем принял животную форму. — Полегчало?

— Да, спасибо. Ты только на свой счет не принимай. Просто я еще не привык ко всему этому… — он задумался, подбирая слово, — суеверию.

— И хрен с тобой. Больно нужно обижаться. Царевна… Чего звал-то?

— О твоем бывшем хозяине поговорить хотел.

На этот раз Володаров решил пойти путем не настойчивости, но хитрости. Как ни как человечество по такой схеме поднялось в пищевой цепи над остальными видами планеты.

Свое первое официальное дело в Каменке Гена благополучно провалил и знал, почему. Его Молчан об это предупреждал и не раз. В Каменке жизнь особая, а значит и дела вести в ней нужно тоже по-особенному. Не стоит бессмысленно метаться по селу, надоедая его жителям пустыми расспросами. Если такую вещь, как оживший труп никто не заметил, то скрывающегося психопата и подавно. Гораздо проще надоедать пустыми расспросами домовому. И идти далеко не надо, и Альбертыча он, скорее всего, знал лучше других.

— А чего о нем говорить? — в хриплости кота промелькнуло раздражение.

— Да вот, оказывается, есть чего. Не без друзей твой упырь был.

— Не обзывайся.

— Это констатация факта, — парировал Володаров, но встретив непонимание уточнил: — В смысле, говорю, как есть.

— Как есть? Ну, значит и ты не человек, а кожаный мешок с гостями мясом и говном. Ну как, нравится? Как есть он говорит…

— Хорошо, тогда, как прикажешь его называть?

— Не упокоенная душа называй. Так и не обидно, и как есть, — последние слова домовой язвительно выделил. — А еще лучше, просто Геннадий Альбертович.

Володаров одобрительно кивнул. На самом деле ему претило называть человеческим именем то странное существо, что приходило к нему по ночам. По его мнению, Альбертыч умер еще до его приезда в Каменку, и на этом существование этих паспортных данных окончено. Все, что дальше – совершенно другая история. Но спорить с домовым Гена не хотел. По крайней мере, сейчас. Глупо добавлять напряжения в разговор с тем, кто потенциально может владеть очень ценной для следствия информацией.

— Пускай будет Альбертыч, если это так принципиально для тебя. Ты мне скажи лучше вот что. Я знаю, что у Альбертыча в Каменке родственников не было, но были ли у него близкие люди, друзья, с которыми он проводил много времени? Может быть, кто-то из них часто захаживал в гости? В частности, меня интересуют женщины.

Последнее уточнение было неспроста. По мнению Гены, всерьез грозить проклятьями в селах могли только женщины и сумасшедшие. Причем, местная ведьма обязательно должна была быть сгорбившейся в три погибели, сухонькой старушкой с крючковатым носом и длинными ногтями на узловатых пальцах. Это был ход мысли, основанный сугубо на стереотипах, но от этого он хуже не становился, ведь, как говорится, в любой шутке есть доля шутки, а в любой сказке…

— Не было у него друзей, — обломал стройную теорию Володарова домовой. — Кроме меня – никого.

— Да как же так? — удивился Гена. — Пожилой человек, долгожитель, и совсем без друзей?

— Совсем.

— Он что, плохо себя вел? Или грубил?

— Нет, мужик он был хороший. Просто с людьми ему было в тягость.

— В каком смысле?

— Что значит, в каком смысле? В прямом. Не хотелось ему дружбу водить, вот и все. Он и со мной-то не особенно много разговаривал. За что я ему по век жизни благодарен буду.

— И как же вы вместе уживались тогда? — Володаров наклонился вперед, проявляя заинтересованность.

— Не поверишь, но просто замечательно. Каждый занят своим делом, и друг дружку пустопорожней болтовней не отвлекает. Вот это были времена… не то, что сейчас.

— Кхм, — Гена понял намек и решил подтолкнуть беседу в нужное русло, а именно - сказать прямо. — Кто-то вчера подложил под дверь сельскому голове коровий череп.

Услышав это, кот нервно забил хвостом по табурету и будто бы напрягся. Хотя по животному судить весьма сложно.

— На этом черепе было послание, — невозмутимо продолжил Гена, — которое было расценено как угроза. Возможно, жизни.

— Прокляли, — почти прошипел кот.

Это был плохой знак. Услышать дважды за одно утро слово «проклятье» уж чего-то да значило. А в Каменке – особенно.

Володаров поерзал на стуле и расправил плечи. Раньше он часто так делал. Особенно, когда добивался какого-либо результата в делах. Дурная привычка, от которой он думал, что давно избавился.

— Молчан тоже так считает. Вижу, ты с его мнением согласен.

— Конечно, согласен. Тут иного и быть не может. Только вот Альбертыч-то тут причем?

— Есть такое мнение, что кто-то из его друзей хочет отомстить за… — Гена осекся. У него пока еще не было твердой уверенности, за что именно хочет отомстить таинственный недоброжелатель. — А как умер твой бывший хозяин?

— В каком смысле? — не понял кот. — Его Валера застрелил. Ты же сам все видел.

— Нет, я имею в виду до этого, по нормальному.

— А, да ничего такого. Орехом подавился.

— Ты уверен?

— Конечно, уверен. При мне все было. Вот так взял, орех разлущил и в рот его. А потом как начал кашлять. Лицо синее, глаза выпучил. Страшное дело. Минутки две рожи покорчил и сник. Печально, скажу я тебе, это все. Вы, человеки, такие хрупкие. Живешь себе, никого не трогаешь, и вот тебя уже не стало.

Гена пропустил философствования кота мимо ушей. Его ум сейчас был занят совсем другим. Дело немного прояснилось. Следуя из того факта, что естественная смерть Альбертыча наступила от несчастного случая, и никак не связанна с Молчаном, можно легко сделать вывод, что таинственный недоброжелатель собирается мстить именно за вторую, противоестественную. Но каков может быть мотив человека в подобной ситуации? Зачем кому-то жалеть упыря? Этого Гена не знал. Ровно, как и того, каким образом можно сузить круг подозреваемых. Ведь сейчас под колпаком находились все женщины Каменки. Или же все-таки…

— Слушай, — прервал он разглагольствовавшего кота, — а ты вообще в этих проклятьях понимаешь?

— Ну, не то, чтобы сильно хорошо, но есть такое. Не без этого, да.

— Тогда скажи мне, его может наложить любой человек?

— А, вижу, к чему ты клонишь. Да, здесь все просто и без вывертов. Оно же ведь как, проклятье – это пожелание дурного. Вот, например, обидел тебя кто сильно, и ты ему в ответку про себя желаешь споткнуться и в лужу упасть. Нормальное дело? Нормальное. Он тебя обидел, и ты обиделся. Бывает. Но если пожелать достаточно сильно, да еще и злобу присовокупить, тогда мысль может и взаправду произойти. То бишь, превратится в проклятье.

— Плохо, — Володаров задумчиво закусил губу.

— Да погоди ты. Чего плохо? Я ж еще не договорил. Такое проклятье, конечно, любой дурак соорудить сможет незнаючи. Но у тебя-то совсем другое дело. Тут и череп, и кровь. Сразу видно ведьмину руку. Здесь все серьезно. Более подробно сказать тебе не смогу, но на его месте я бы в том доме пока не показывался. Мало ли что.

— Ведьмину, говоришь?

— Еёйную, — кивнул кот.

— Ты хочешь сказать, что это дело рук женщины? — решил на всякий случай уточнить Володаров.

— Не знаю, как там у вас принято в городах, но на селе ведьмами только бабы бывают. Так уж заведено.

— Это хорошо. Значит, нужно искать женщину. Круг подозреваемых сужается. Хоть и не сильно. Тогда такой вопрос, как у Альбертыча с интимной жизнью дела обстояли?

— Чего? — глаза кота округлились. — Что за вопросы такие дурацкие?

— Мне нужно знать, был ли у твоего хозяина с кем-то роман в последнее время. Месть, проклятия, черепа, это все не обычное хулиганство. Такими вещами от скуки не занимаются. А значит, нужен мотив. Если ты говоришь, что в деле замешана ведьма, а ими бывают только женщины, тогда логично предположить, что мотивом могли послужить интимные отношения.

— С покойником в койку? Фу, гадость какая. Хотя, от ведьм и не такого можно ожидать… Нет, ничего такого я не знаю. По крайней мере, домой Альбертыч никого не приводил и при мне не упоминал, а что там за забором творится я не ведаю. Не мое это дело.

— Жаль, — нахмурился Володаров, — Это бы сильно упростило задачу. А так, ищи теперь ветра в поле. Здесь хоть людей и не много осталось, но не могу же я к каждой женщине подходить с обвинениями? А допрашивать тем более.

— Ты помимо того, что странный, еще и глупый, — кот на миг обернулся человечком, постучал себя пол лбу костяшкой пальца и снова принял прежнюю форму. — Никого тебе допрашивать ненужно. В селе бабы такие, что спроси их о соседке, так они тебе все, что хош разболтают. Скучно живут, да язык без костей.

— Нет, — Гена покачал головой. — Так я уже пробовал. Здешние меня не знают и сторонятся. Хотя, вроде как, должны наоборот, сотрудничать. Из представителей закона я здесь один, и кому как не мне их защищать в случае чего? Но нет, глаза отводят, на контакт не идут. Вот, только Молчан более-менее дружелюбный попался. Если бы не он, вообще не знаю, как справлялся бы.

— А ты не иди как представитель закона. Иди как человек. Как сосед.

Володарову эта идея понравилась сразу. Домовой был прав, как никогда. Если официальный визит правоохранительных органов местных пугает, то обычный разговор с новым соседом должен ослабить напряжение. А там, глядишь, и удастся выудить чего полезного.

***

Затолкав подальше в шкаф милицейскую форму, Володаров облачился в гражданское. Неброская байковая рубашка в клеточку, темно-серые брюки и ветровка. Эдакий типичный представитель рабочей городской моды.

— Вроде ничего так, — Володаров смотрел на себя в зеркало то и дело поворачиваясь, словно невеста, примеряющая свадебное платье. — Как думаешь?

— Ох и мужик нынче пошел, — недовольно проворчал кот, вальяжно развалившийся на кровати. — Чисто баба со щетиной. Раньше, вон, веревкой подпоясался, валенки обул, да радый ходишь, что не с голой жопой.

— Не нужно язвить. Если не нравится, так и скажи.

— Да нормально все. Чай не свататься идешь.

Володаров в последний раз посмотрелся в зеркало, пригладил ладошками топорщившийся воротник рубашки (меньше нужно на сумках сидеть, тогда и одежда мяться не будет) и решил согласиться с домовым. Чай не свататься идет, так покатит. Затем, обулся, вышел во двор, прошел мимо цветников, земля в которых, судя по всему, была еще раз взрыхлена, отворил ворота и не успел оказаться на улице, как тут же вступил в свежую, еще теплую собачью кучу.

— Тьфу, — он скорчил брезгливую мину, вытирая подошву о траву у забора. — И когда вы только успеваете?

Теша себя мыслью, что коричневый развод на ботинке придаст образу добродушного сельского соседа еще большей реалистичности и, как говорят в народе, обязательно приведет к улучшению финансового благосостояния, Володаров, более не задерживаясь, отправился в центр Каменки, на охоту за сплетнями.

***

— Привет, Люба!

Первым делом Гена решил заглянуть в магазин – сердце малого населенного пункта, и по совместительству аккумулятор новостей. Волей-неволей, каждый местный житель, за неимением альтернатив, должен был захаживать сюда, попутно разбавляя сельскую скуку беседой с продавщицей. Которой, кстати, за прилавком не оказалось.

— Есть кто живой? — еще громче поинтересовался Володаров, переклоняясь вперед, чтобы заглянуть, не прячется ли от него Люба за пустым холодильником.

В ответ тишина, в которой можно было расслышать, как равномерно ритмично тикают большие круглые часы на стене, слева от полок, и назойливо жужжит муха, которая каким-то чудом умудрилась перезимовать в магазине, не впадая в спячку.

Володарова такое положение дел категорически не устраивало. Как так, двери открыты, а работника нет? Заходи, кто хочешь, бери что хочешь. Естественно, натренированный видеть весь мир сквозь призму уголовного права, мозг Володарова воспринял происходящее как тревожный сигнал. Повинуясь инстинктам, Гена не стал церемониться, откинул в сторону часть прилавка, служившую своеобразной дверцей, прошел мимо пустующих полок, тикающих часов и мухи, ошивавшейся около одинокой банки тушенки, на миг замер, собираясь с мыслями, а затем вошел в единственное подсобное помещение магазина – склад.

Картина, раскинувшаяся перед несчастным взором Володарова, своей кошмарностью могла сравниться с видом нависшего над кроватью упыря, выкатившего язык и готового к трапезе. Все в том же углу, где намедни обнаружился пьяный вдрабадан Сирой, на тех самых мешках с сахаром колыхался бесформенный и необъятный зад Любы. Голая гора плоти, громко шлепая и то и дело покрываясь рыхлыми узорами целлюлита, ритмично поднималась и опускалась, каждый раз хороня под своей массой чьи-то не менее голые ноги. Длинные, худые ноги, у которых в этой схватке не было ни единого шанса в связи с колоссальной разницей в весовых категориях бойцов.

На долю секунды Володаров потерял дар речи. Он замер на пороге, силясь понять, что видят его многострадальные глаза, и когда это понимание пришло – тут же со стыдом покинул помещение. Потому как интеллигентному мужчине негоже подглядывать за интимным актом посторонних, если на то не было дано прямого согласия.

Выскочив обратно в торговый зал, он вышел из-за прилавка и хотел уже было уйти, как вдруг двери на склад за его спиной отворились, и в них показалась всклокоченная Люба, поправлявшая на себе дежурный сарафан в горошек.

— Ой, Геннадий Павлович, здасьте, — начала она прерывисто. Ее дыхание еще было слишком частым, чтобы можно было достоверно изобразить спокойный разговор. — Я там инвентаризацию проводила. Наверное, не услышала, как вы пришли. Долго уже тут стоите?

— Нет, — замотал головой Володаров. — Только что. Увидел, что никого нет, и подумал попозже зайти.

— Да ну, зачем позже-то? Я уже освободилась. Чего хотели? Вы, вроде как, вчера ничего не заказывали. Валера вас, наверное, не предупредил про список. Сидите теперь голодный, небось?

— От чего же? Предупредил. Спасибо за беспокойство, с едой у меня все, слава богу, хорошо, — говоря это, Гена невольно вспомнил невероятную стряпню домового, и его рот тут же наполнился слюной, но все еще стоявшая перед глазами махина Любиного зада быстро привела его в чувства.

— Это хорошо, что все хорошо, — продавщица окончательно привела себя в порядок, оперлась локтями о прилавок и, наклонившись слегка вперед, надавила необъятной грудью на весы, от чего их стрелка сдвинулась, показав явно заниженные полкило. — Тогда может вам сахарку к чаю взвесить?

— Ой, нет, — Володаров мотнул головой так сильно, что в шее что-то хрустнуло. — Сахару не нужно. У меня есть.

— Да? Жалко. Я его, с дуру, накупила пока дешево было, а теперь все никак распродать не могу.

Гена увидел в этой фразе хороший потенциал для начала светского разговора, возможность растопить скрытый за предпринимательским радушием лед, и решил подыграть.

— Что ж такое, люди стали чай без сахара пить?

— Вот не знаю, Геннадий Павлович, не знаю. Вроде и покупают иногда, но он, зараза, не заканчивается и все тут.

Вдруг, дверь за спиной Любы открылась, и за ней показался владелец тех самых тощих ног – Алексей Сирой. На вид трезвый, но не особенно довольный, учитывая тот факт, что всего пару минут назад он обитал в удушающих объятьях любви.

Володаров на миг встретился с ним взглядом, но Лешка тут же стыдливо отвел глаза, уставился в пол и пулей вылетел из магазина.

— Спасибо за помощь, Леша! — только и успела бросить ему в спину Люба, но того уже и след простыл. Тогда она вернула свое внимание на Гену и, залившись фальшивой улыбкой объяснила: — Он меня иногда выручает. Мне тяжелого носить нельзя, а Леша крепкий парень, хоть и худенький...

«Что крепкий это точно. Такой груз не каждая тазовая кость выдержит», — подумал Володаров, стараясь не рассмеяться, а вслух сказал: — Приятно видеть, что он не только на пьянку годится, но и на работу.

— Ой, это вам Валера про него гадостей уже успел наговорить? Вы этого дурака старого не слушайте. Он еще и не такого наплести может. Лешка хороший парень. А то, что выпьет иногда сверх меры, так это ерунда. Он когда пьяный - спокойный, никого не трогает, не хулиганит. За водку платит всегда, а если в долг берет, то возвращает быстро и без вопросов. Вы его не трогайте, Геннадий Павлович, ему и так досталось.

— Не беспокойтесь, Люба, даже в мыслях не было, — соврал Гена. — Да и Валера мне про него ничего такого не рассказывал. Не наговаривал, уж точно. И вообще, я к вам не как милиционер пришел, а как односельчанин.

Брови продавщицы слегка приподнялись толи от удивления, толи от любопытства. По всей видимости, она и подумать не могла, что новый участковый способен сбросить с себя серую шкуру, погоны, и превратиться в обычного человека.

— Односельчанин? — с подозрением переспросила она.

— Да. Неофициальный визит, так сказать.

Любе такие заковыристые слова не понравились, и она нервно поправила сарафан.

— Вы же знаете, — продолжил Володаров самым мягким и располагающим тоном, на который только был способен, — меня в доме вашего местного долгожителя поселили. Тезки моего, Геннадия Альбертовича.

— Да?

— Ага. Очень хороший дом, хочу я вам сказать. Опрятный, ухоженный, чувствуется женская рука. Ну, я и понтересовался у Валеры, как звали жену бывшего хозяина. Хотел узнать, кого благодарить за такое наследство. А он мне сказал, что не было у Альбертыча жены, представляете?

— Представляю, — Люба постепенно начала вливаться в разговор. — От чего же не представить? Все знают, что Альбертыч наш идейным холостяком был.

— Вот-вот, Валера мне так и сказал. Но знаете, мне все равно не верится. Ну не укладывается у меня в голове, что одинокий девяносто двухлетний старик мог сам так хорошо с хозяйством справляться. Ну, вот никак, понимаете?

— Так, а чего не верится-то? Он рукастый мужик был, бодренький. Если бы не помер, так еще бы столько же прожил.

— А может все-таки была у него женщина? М? — Володаров лукаво подмигнул.

Люба этого маневра не оценила и непонимающе нахмурилась.

— Ну, знаете, холостяк он, может быть, был и убежденный, но против инстинктов не попрешь. Может подружка у него была, захаживала к нему временами чаю попить, в хозяйстве помочь?

— Та не, — отмахнулась продавщица, — вряд ли. Вы чего? Если бы Альбертыч домой бабу привел, все село бы об этом через полчаса уже знало.

— Понятно… — Володарову такой ответ не понравился, но сдаваться он пока еще не собирался. — Ну а как на счет тайных поклонниц? Не могло же у такого завидного жениха не быть ни одной.

— Вы знаете, — оживилась Люба, — было дело. Припоминаю. Одно время слухи ходили, что Зинаида Петровна наша по нему с молодости сохла, да так взаимности и не добилась. Только вам-то это зачем? Уж не думаете вы, что они с ней тайком…

— Нет, Люба, я пока ничего не думаю. Просто любопытствую от скуки. Кстати, а вы случайно не подскажите, где эта Зинаида Петровна живет?

— А чего ж не подсказать? Церкву сгоревшую в центре знаете?

Володаров кивнул.

— Ну, так вот, от нее вдоль по улице идите, мимо клуба. Ее дом по правую руку будет. Серый такой, кирпичный, с синими окнами. Не ошибетесь, — вдруг Люба сделала паузу и слегка виновато спросила: — Ой, а вы ей ничего не сделаете? Зря я, наверное, разболталась. Совсем язык без костей.

— Говорю же, я просто из любопытства интересуюсь, — поспешил успокоить ее Володаров. — И вообще, сегодня же воскресенье, выходной у меня.

Любу такой довод устроил, и она снова повеселела.

— Это хорошо. А то знаете, она у нас хоть и старенькая, но еще работает. Случись с ней что, людям неудобства будут.

— Вот как? Работает, говорите?

— Да, коров пасет. Вообще, у нее свой участок есть большой. Вы, наверное, видели его, когда с электрички шли.

— Это тот, что со знаком дорожным?

— Во! Он это, точно. Она на нем раньше растила всякое, а сейчас, когда старая совсем стала, коров с козами пасет. Вообще у нас на селе мало людей с живым хозяйством осталось, но те, что есть, бабе Зине доверяют и денежкой поддерживают.

— Коров? — в груди Володарова что-то шевельнулось. Будто все шестерни, наконец, соединились в единый механизм.

— Ну да, коров, коз. Еще гусей раньше много было у этого, как его… Никитина. Но он, когда жена померла, их всех на мясо пустил и в райцентр продал, а деньги пропил. Вот на него, Геннадий Павлович, уж точно нужно дело открыть, или как там у вас это все называется. Гаденький тип, точно вам говорю, — Люба еще сильнее наклонилась, окончательно придавив весы и заговорщически прошептала: — Говорят, это он жену свою того, — она приподняла брови, — пришиб.

— Да вы что? — Гена сделал шаг и его лицо оказалось совсем рядом с Любиным.

— Ага. Только вы никому не говорите, что это я вам сказала. Они с Машкой из-за квартиры поссорились. Вроде как брат ее, или дядька… уже не помню… В общем, помер у нее кто-то из родственников в райцентре, а квартира ей досталась, в наследство. Ну, она, значит, туда переехать и захотела. А он – нет. Наверное, жалко было хозяйство бросать. Ну а дальше вы и сами знаете, как оно бывает. Пилила она его, а он взял и с дуру пришиб. Вот. Ее тогда на кладбИще нашли, по кусочкам. Страшное дело…

— И вы уверены, что это Никитин сделал?

— Конечно! Больше-то некому.

— Понятно… — Володаров отступил назад. — Посмотрю, что можно будет с этим Никитиным сделать.

— Уж посмотрите, Геннадий Павлович. Посмотрите.

— Ладно, Люба, спасибо вам за беседу. Пойду я, наверное. Только еще один вопрос, если можно.

— Вам не жалко.

— Вот вы чуть ранее сказали, чтоб я Сирого не трогал потому, что ему и так досталось. И Молчан тоже что-то подобное упоминал. Вот только я не совсем пойму, что с ним такого приключилось, что его все жалеют.

— Так вы не знаете? — Люба выпрямилась, высвободив несчастные весы. — Леша почти в один день круглым сиротой остался.

— Да что вы?

— Ага. Сначала он брата потерял, а потом, где-то через месяц, и родителей.

— Ого… Как же так?

— Ой, такая странная история, Геннадий Павлович. Так сразу все и не расскажешь, — по лицу продавщицы было видно, как она отчаянно пыталась подобрать правильные слова, но у нее ничего не получалось, потому, что тема разговора была ей крайне неприятна.

— Не мучайте себя, Люба, — решил пойти на попятную Володаров. — Я лучше потом у Молчана спрошу.

— У Валеры? — она фыркнула. — Этот вам понарассказывает. Наплетет с три короба, хоть сразу сажай тут всех… Лет пять назад дело было. Лешке тогда, если правильно помню, двадцать стукнуло только-только, а брату его – семнадцать. В лес они пошли, за рельсами. Скрутные времена были, безденежные. Вот они и ходили иногда на карьер, металл собирать. Не повезло им, в общем. На волков набрели. Лешка убежать успел, а вот брат его – нет. Родители в Каменке хоронить не стали, решили, что лучше на городском кладбИще будет. На поминки все село собралось… А буквально через месяц, на сороковины поехали в райцентр и их автобус сбил. Родители сразу умерли, на месте, а Лешку еле откачали. Врачи сказали – чудом выжил. С тех пор он сам живет, и вот, выпивает иногда. Но не буянит, нет. По молодости бывало, кончено, но сейчас ничего такого.

— Действительно, история странная.

— Вы лучше сами с ним поговорите на эту тему, Геннадий Павлович. Больно мне смотреть, как он глаза заливает, понимаете? Погубит ведь себя. Погубит. А так может вас послушает.

— Обязательно, Люба. Поговорю, можете не сомневаться.

Володаров еще раз поблагодарил продавщицу за предоставленную информацию, затем распрощался и развернулся уходить, но остановился на пороге и как бы невзначай бросил через плечо: «Кстати, в следующий раз, когда вам Сирой на складе помогать будет, двери запирайте». Щеки Любы тут же зарделись стыдливым румянцем.

***

Гена следовал указаниям продавщицы беспрекословно. Дойдя до руин сгоревшей церкви, он повернул в направлении дома бабы Зины и пошел вдоль по безлюдной улице, попутно осматриваясь.

Теперь, когда первое сумбурное впечатление от Каменки постепенно выветривалось, а истории местных наполняли эти места неким смыслом, Володаров все больше проникался безнадегой и отчаянием, пропитывавшими село.

Ему по-прежнему с трудом верилось в то, что здесь, так близко и одновременно так далеко от цивилизации, существуют вещи, о которых современный человек знает только из сказок. Да чего уж, он бы с превеликим удовольствием и не верил, не стань невольным свидетелем оных. Но жизнь, как известно, всегда вносит свои коррективы. А потому, мысль о том, что местная старушка-пастушка тайком практикует темные искусства, не казалась ему такой уж дикой. Более того, благодаря болтливости Любы многие пробелы в общей картине дела заполнились вполне подходящими кусочками. Кто мог достать коровий череп, как не человек, занимающийся выпасом тех самых коров? Кого могла заботить смерть одинокого старика, как не женщину, тайно любившую его? Конечно, это пока были лишь домыслы, основанные на сплетнях, не более. Но Володаров сердцем чувствовал, что в них есть зерно истины. Уж очень это все было по-каменски.

А еще Гена чувствовал, что за ним следят.

Ощущение настигло его нежданно и своей интенсивностью застало врасплох. Ровный ход мыслей сбился, сознание споткнулось, а сам Володаров остановился как вкопанный. Такого с ним еще никогда не случалось. Складывалось чувство, будто огромная толпа народу умудрилась спрятаться неподалеку и каждый человек в этой толпе, по какой-то неведомой причине неотрывно пялится ему в затылок.

Не понимая, что происходит, Володаров огляделся по сторонам. Естественно, никакой толпы не было, но и ощущение не пропадало. Скорее даже немного усилилось.

Гена не понимал, откуда в нем вдруг взялось столько беспокойства. Словно в его жизни произошло нечто невероятно волнительное, и он об этом знал, но только что забыл, а тело по инерции все еще переживало. Но это странное чувство почему-то было ему знакомо. Он уже ощущал нечто подобное совсем недавно. Вспомнить бы только когда и почему.

И Гена вспомнил. Ровно в тот миг, когда его блуждавший по соседним домам взгляд наткнулся на нечто, подозрительно напоминавшее заброшенный сарай. «Это и есть заброшенный сарай», — тут же всплыл в голове голос Молчана. Володаров смотрел на здание сельсовета. «Он же клуб, он же дворец культуры, он же дискотека».

Вот, откуда это странное ощущение тревоги, вот откуда это беспокойство. Приземистое одноэтажное здание с пустыми глазницами окон и разинутым ртом парадного входа буквально сочилось мрачным холодом, излучало что-то такое, от чего у Володарова волосы на затылке становились дыбом, а спина покрывалась липким холодным потом.

Гена не знал, видят ли местные клуб так же, как видит он. Еще он не знал, ощущают ли они то же неприятное волнение вблизи этого места, но что-то подсказывало ему, что нет. Иначе Молчан никогда не предложил бы ему обосноваться здесь. Даже в шутку.

Так или иначе, Володаров решил больше не задерживаться возле клуба. Нечто животное внутри гнало его прочь, как гонит волка от человеческого костра. Бросив последний взгляд на угрюмо стоявший у дороги заброшенный сарай, он пошел дальше по улице, старясь не оборачиваться. Боясь, что сделай он это, и непременно увидит нечто ужасное, там, в глубине глазниц-окон. Нечто, пристально наблюдающее за ним из темноты.

9 Нефтяник

Дом Зинаиды Петровны выглядел именно так, как его описала продавщица. Сложенный из серого кирпича, с когда-то яркими, а ныне блекло-синими оконными рамами, он, совсем небольшой, стоял у обочины дороги, не оставляя места забору с внутренним двориком. Рядом с входной дверью в землю были вкопаны два деревянных чурбака, на которых сверху была закреплена широкая доска. На этой самодельной лавочке сидела и грелась в лучах утреннего весеннего солнца миловидная старушка. Бежевый платок с повторяющимся изображением букета цветов косынкой повязан на голове, плотное черное пальто полами спускается чуть ниже колен, на ногах непонятного вида старые сапоги с натянутыми поверх них резиновыми калошами.

Завидев приближающегося человека, старушка буквально впилась в него любопытным взглядом маленьких глазок, терявшихся в обилии морщин.

— Доброе утро, — широко улыбнувшись, сказал Володаров, подойдя к старушке.

— Доброе, — ответила она и привычным движением сложила руки на животе, спрятав кулаки в рукава пальто.

— Зинаида Петровна? — как бы невзначай поинтересовался Гена.

— А кто спрашивает? — старушка окинула его долгим оценивающим взглядом и, картинно отвернувшись, стала смотреть вдоль дороги, будто кого-то ждала.

— Простите, забыл представиться. Меня Геной зовут. Я теперь у вас в Каменке жить буду. Вот, хожу, знакомлюсь с людьми потихоньку.

— Ну, меня-то ты уже знаешь, так что не стой тута. Солнце загораживаешь.

«Уж больно резко она отвечает, как для добродушной старушки», — про себя отметил Володаров, а вслух сказал: — Значит, Зинаида Петровна — это все-таки вы. Знаете, а мне вас совсем по-другому описывали. Сказали, что вы добрая душа и местным с выпасом помогаете. А оно вон как выходит… — он многозначительно покачал головой. — Грубите незнакомым людям. Нехорошо.

— Да что я, не знаю на кой черт ты сюда приперся? — баба Зина вдруг повернулась и одарила Гену взглядом, от которого даже в знойный летний день околеть можно. — Мент ты новый. Вся Каменка про тебя уже знает. Не успел появиться, а уже вынюхиваешь. Нос свой длинный везде тычешь. Уходи! Не хочу с тобой разговаривать.

— Ну что же вы, Зинаида Петровна, так из себя выходите на ровном месте? — попытался сбавить стремительно нарастающий градус разговора Гена. — Сегодня у меня выходной. Сегодня я не милиционер, а обычный человек. И ничего я не вынюхиваю. Просто с Любой из магазина, ну вы ее знаете, языками зацепился. Слово за слово, и она про вас рассказала. Как вы тут всех выручаете, несмотря на почетный возраст. Меня ее рассказ впечатлил, и я решил лично с вами познакомиться. Мне кажется, ничего зазорного в этом нет.

Попытка не увенчалась успехом. Баба Зина насупилась еще сильнее, от чего ее дряблые щеки свесились с нижней челюсти двумя несуразными складками.

— Ты мне голову не морочь! Человек он обычный… Ишь ты. Мент всегда ментом останется. Я вашу породу гадкую знаю. Все вынюхиваете ходите. Покою никому не даете. Честным людям житья от вас нет. Иди, говорю, отсюда! Здесь тебе не рады.

Почему-то Гене показалось, что последние слова старушки имели слегка иное значение.

— Как хотите, будет вам мент… — очевидно, затея с дружелюбием провалилась, и он решил действовать в лоб. Зачастую, задав правильный вопрос человеку, не готовому его услышать, по одной только реакции уже становится понятен ответ. — Это вы подбросили Молчану коровий череп?

Баба Зина снова посмотрела на Володарова и тем самым фактически призналась. Гена увидел в ее маленьких глазках то, чего обычно не увидишь у невиновного человека – испуг. Невиновный удивляется, не понимает, злится, но никогда не пугается.

— Какой еще череп? — стараясь скрыть за показной злостью волнение, переспросила старушка.

— Зинаида Петровна, перестаньте ломать комедию. Я знаю, что это сделали вы, — в голосе Володарова появилась уверенность. — Пока еще не до конца ясно зачем, но и это я тоже выясню. Можете не сомневаться. И тогда я приду снова. В форме. С пистолетом. И вам придется ответить не перед Геной Володаровым, обычным жителем Каменки, а перед Геннадием Павловичем – участковым милиционером. И ответ будет совсем другой. Вы меня понимаете?

Баба Зина понимала. Она еще ничего не успела сказать, но Гена видел, что она понимала. Нужно было добивать, додавливать.

— Ну, так что, ничего не хотите мне сказать? Ни в чем не хотите признаться, пока у вас еще есть такая возможность? Нет? Ну, как хотите. Мне же проще.

Гена пожал плечами и собрался уходить, как вдруг разволновавшаяся не на шутку старушка нервно облизнула пересохшие губы и едва слышно сказала: — Это я…

— Что, простите? — картинно развернувшись на месте переспросил Володаров. — Я не расслышал.

— Я череп подкинула, — повторила баба Зина, явно недовольная своим признанием.

— Вот видите? Можете, когда захотите, — довольный Володаров по привычке потянулся к карману за сигаретой, но встретив пальцами лишь пустоту поморщился. — И зачем же вы, стесняюсь спросить, такой ерундой занимаетесь?

— Сам знаешь, зачем, — огрызнулась баба Зина.

— Я-то, может, и знаю, но хотелось бы от вас услышать. Так, для галочки.

— Заслужил Валера, что получит. Жизнь отнял – жизнь отдаст.

— Зинаида Петровна, прекратите говорить загадками. Скажите прямо, что плохого вам Молчан сделал? Может быть, конфликт совсем и не страшный? Может быть, его можно уладить чисто по-человечески? Без всяких там черепов.

Баба Зина открыла было рот, чтобы отпустить очередную колкость в сторону надоедливого участкового, но вдруг на полуслове остановилась. Ее губы дрогнули, а глаза покраснели и налились слезами.

— Что с вами? — от такой резкой перемены настроения Гена немного растерялся. — Вам плохо?

— Моего Генку-у-у… — выдавила она наконец, не обратив внимания на вопрос Володарова. — Моего Генку-у-у… Сволочь пузатая-я-я…

— Ну-ну, тише, успокойтесь, — Гена сел рядом с окончательно разрыдавшейся старушкой и неловко приобнял ее за плечо.

— Он… он… — баба Зина начала шмыгать носом, вытирая рукавом пальто заливавшие глаза слезы. — Я его… а он… гадина такая!

— Да что ж вы так убиваетесь? Объясните, наконец, что случилось?

Старушка запустила руку за пазуху, порывшись, извлекла на свет небольшой белый платочек, явно повидавший виды, и громко высморкалась.

— Генку моего убил, вот чего, — ее голос дрожал так же сильно, как и губы.

— Вы имеете в виду Геннадия Альбертовича? — решил уточнить Володаров. — Насколько я знаю, его никто не убивал. Он вроде как орехом подавился.

— Много ты знаешь, — снова перешла на задиристо-резкий тон баба Зина. — Тебя вообще здесь быть не должно. Каменка не для таких как ты, понятно? Бродячий, как цыган…

— Извините, но что-то я ничего не пойму. Вы можете толком объяснить, что случилось?

— Да не надо оно тебе. Не надо, — отмахнулась старушка. — Ты как пришел, так и уйдешь. А нам тут жить.

Володаров замолчал, глядя на вытиравшую платочком нос бабу Зину и подивился тому, как в такой на вид милой бабульке умещается столько желчи. И что самое интересное, скорее всего, кроме него никто в селе этого не замечает. Но это было совершенно неважно. Мать с детства вбивала ему в голову житейскую мудрость о том, что нельзя судить книгу по обложке, а человека по первому впечатлению. Ведь ты не можешь быть уверенным наверняка, что он ведет себя так все время. Возможно, Зинаида Петровна переживает сейчас не самый светлый период свой жизни и отчаянно нуждается в чьей-то помощи? Может быть, все, что ей нужно, это внимание и забота, а то раздражение, которое выплескивается на Гену - лишь маленькая часть больших проблем, наполнивших одинокую старушку и переливающихся через край.

— В ваших словах есть доля истины, — после паузы начал Володаров. — Вам действительно здесь еще жить, и не важно, останусь я или уеду обратно. Так что в ваших же интересах сохранять здоровые соседские отношения с односельчанами. В особенности с сельским головой. Вы ведь сами знаете, Каменка маленькая. Слухи здесь расходятся быстро. Как думаете, если люди начнут считать вас сумасшедшей ведьмой, сколько из них снова доверит вам пасти коров, да еще и заплатит за это?

Баба Зина бросила из-за платка короткий взгляд на Гену, и в этот самый миг он почувствовал, что победил. В этих покрасневших от слез, пожелтевших от старости, утопающих в морщинах глазах он увидел то, на что надеялся – человека. Не защитную колючую маску, а настоящего живого человека, готового поделиться своими переживаниями, сбросить с плеч тяжкий груз. А еще он почувствовал, как что-то едва заметно стукнуло его по левому плечу.

— Ой, — старушка часто заморгала, а потом протянула Володарову платок. — Это к деньгам.

Гена сперва не понял, зачем ему платок, но, повернув голову и увидев, как по рубашке растекается белое пятно, принял его, чтобы вытереть «птичий подарок».

— Да что ж такое? Второй раз за день, — пробурчал он вслух, не осознавая этого. — Все против меня. Коты, собаки, птицы… Вот, даже вы, Зинаида Петровна. Что ж я такого сделал, что мне так не везет?

— Небось сглазили, — баба Зина отмахнулась от попытки вернуть ей носовой платок.

— Или зеркало разбил… — Володаров вспомнил о неудачном утреннем выстреле и тут же подумал о том, сколько нужно будет бумаги исписать, чтобы объяснить пропажу патрона. Уж про домовых он в рапорте писать точно не собирался.

— Ты чего, зеркало разбил?

— Да. Сегодня утром. Случайно получилось.

— А, ну тогда дело ясное. Терпи теперь семь лет. Хотя… — лицо старушки едва уловимо изменилось. То ли озарение, то ли хитрость. — А деньги у тебя есть?

Володаров вопросительно приподнял бровь.

— За чисто символическую плату я бы тебе помогла. С неудачами-то.

— Это подождет. Давайте лучше вернемся к вопросу с коровьим черепом.

Баба Зина поджала губы и снова отвернулась от Володарова, картинно изобразив полное безразличие к собеседнику.

— Хорошо, есть у меня деньги. Только давайте договоримся так, я соглашусь на ваши… услуги, а в обмен на это вы объясните мне, что стряслось. Как-никак, конфликт урегулировать нужно, и я хотел бы сделать это малой кровью. Понимаете?

Подумав немного, старушка все же согласилась на предложение и пригласила Гену к себе в дом, мотивировав это тем, что для заговора на удачу ей кое-что нужно. Естественно, он не отказал, о чем впоследствии сильно пожалел.

***

Дом бабы Зины не отличался высотой дверных проемов и потолков, отчего Гене приходилось то и дело нагибаться, чтобы не зацепить ничего головой.

— Уютно тут у вас, — неуверенно протянул Володаров, оказавшись в помещении, отдаленно напоминавшем кухню. Ее устройство походило на устройство кухни в доме Альбертыча. Печка в углу, умывальник на стене, под ним ведро для воды, грязный обеденный стол, на котором лежит измазанная в чем-то разделочная доска. Деревянный пол давно не крашен, от чего те места, где чаще всего ступали ноги бабы Зины, были похожи на проталины в снегу. Две тропинки проходили через всю кухню, крестом сходясь у печки, а около умывальника и стола проступали отдельные проплешины.

Упадок и грязь - именно так Володаров представлял себе жилище одинокого пожилого человека. И дом бабы Зины полностью соответствовал этому представлению.

— Садись, — старушка указала Гене на один из стульев, стоявших у стола, а сама прошаркала к небольшому буфету. Ее морщинистые руки сновали среди стеклянных банок с чем-то мутным внутри, с ловкостью перебирали пучки засушенных растений, подвешенные на нитке у окна, пересыпали непонятные порошки из одного коробка в другой.

Володаров с любопытством следил за происходящим, как следят дети за руками фокусника во время карточного трюка. По правде говоря, он не совсем так представлял себе деятельность сельской ведьмы. Вернее сказать, он вообще никак ее не представлял, но почему-то ему казалось, что в этом процессе должно быть больше таинства. Массивные черные свечи, заполняющие своим навязчивым запахом помещение, бурлящий котел на открытом огне, зловещий шепот заклинаний… Это же больше походило на работу студента химика.

Закончив с приготовлениями, баба Зина подошла к столу. В руке она держала граненый стакан, наполненный прозрачной жидкостью, в которой плавали не растворившиеся кусочки какого-то сушеного растения.

— На, вот, пей, — она протянула стакан Володарову. Тот принял его без особого энтузиазма и с подозрением понюхал.

— Пей, давай! — надавила голосом баба Зина. — Или хочешь, чтобы на тебя еще семь лет птицы гадили?

— Не хочу, — он еще раз принюхался к стакану. Напиток пах чем-то травянистым. Не сказать, что это был неприятный запах, но доверия он точно не вызывал.

— Только залпом и до дна.

Решив дать старушке шанс (что может случиться от травы с водой?) Гена отбросил сомнения, задержал дыхание и залпом осушил стакан.

На вкус напиток был ровно таким же травянистым, как на запах. Гену этот факт удивил не меньше, чем отсутствие черных свечей с бурлящим котлом. Это действительно была обычная вода с размешанными в ней кусочками сушеной травы. Никакого таинства.

— И что, — он протянул стакан бабе Зине, — это должно мне помочь от несчастий?

— В каком-то роде, — размыто ответила старушка, отставила стакан подальше и, наклонившись над Володаровым, принялась быстро шептать что-то ему на ухо. Это было нечто вроде короткого стишка, слова которого Гена никак не мог разобрать. Баба Зина шептала с такой скоростью, что ее речь сливалась в один монотонный поток с четко выделенным ритмом, который, сперва, сбил Гену с толку, но спустя всего пару мгновений скользкой змеей проник прямо в сознание.

По телу Володарова пробежала волна мурашек, но он этого не заметил. Его вниманием всецело владел повторяющийся стишок. Шепот бабы Зины убаюкивал, завораживал, гипнотизировал. Неразборчивость слов казалась умышленной, заставляющей невольно вслушиваться сильнее в попытке понять их смысл.

Реальность дрогнула и покрылась рябью. В глазах Гены все поплыло, будто в только что выпитом стакане была не вода, а водка, и только тогда он спохватился, осознав, что с ним что-то не так.

— Что вы… — он попытался встать, но ноги слушались плохо. — Что вы со мной...

Володаров предпринял еще одну попытку и с грохотом повалился на пол. Табуретка отлетела в сторону, ударившись о ножку стола, сделала пол оборота и остановилась.

— Што фы со мной… — словно только что побывав на сильном морозе его губы едва шевелились, делая речь невыносимо сложным занятием.

Баба Зина без особого интереса следила за тем, как ее гость корчится на полу подобно перевернувшейся черепахе. Затем, спустя минуту, она с равнодушным видом, будто оставшись на кухне одна, отошла к умывальнику и принялась мыть граненый стакан.

— Ишь чего удумал, — фыркнула она себе под нос после того, как Гена предпринял очередную неудачную попытку перевернуться на живот. — Вынюхивает тут, понимаешь. Человеком притворяется… по-соседски… Еще и угрожает. Я сама кому хош поугрожаю!

Вытерев небольшим вафельным полотенцем стакан, она вальяжно переступила через ворочавшегося на полу Володарова, прошла к буфету и вернула посуду на место.

— Хочешь знать, за что Молчана прокляла? А пускай эта сволочь пузатая теперь знает, как из ружья своего пулять куда ни попадя. Ишь чего удумали? Один – ходит, вынюхивает. Второй – стреляет почем зря. Вы у меня все ответите. За ВСЁ ответите!

Таким нехитрым образом баба Зина официально, в присутствии сельского участкового призналась в хулиганстве (все законы, связанные с проклятьями, давно канули в лету), но самому участковому было не до этого. Он был всецело занят борьбой с интенсивными галлюцинациями и практически полной потерей координации движений. В придачу к этому, слетевший с катушек вестибулярный аппарат, частичная потеря слуха и предобморочное состояние. Полный набор, так сказать.

Стараясь не обращать внимания на то и дело возникавшие перед глазами яркие вспышки, Володаров совершил неимоверное усилие воли, совладал, наконец, с собственными руками и перевернулся на живот. Мир же переворачиваться не спешил. Вид ножек кухонного стола и лежавшей рядом табуретки закрутился в тугую, мутную спираль, а потом медленно раскрутился обратно. Все мысли в голове перемешались в одну большую кучу, пульсировавшую в такт чертовому стишку, продолжавшему неразборчивым шепотом повторяться в ушах. Снова и снова один и тот же перепад интонаций, один долгий шипящий выдох со смыслом, который Володаров никак не мог расслышать.

«Соберись, Гена, — ему приходилось мысленно перекрикивать шепот бабы Зины. — Не раскисай! Давай-ка сваливать от этой полоумной бабки, да побыстрее. Мало ли что она надумала с тобой сделать?»

Он попробовал опереться на руки, но сил в них почти не осталось, от чего попытка выглядела жалко. Со стороны Володаров сейчас казался упившимся до полубессознательного состояния алкоголиком. Ноги и руки вяло ворочаются, язык заплетается, а лицо будто без разбору перебирает все известные ему выражения.

Обратив свое расплескивающееся во все стороны внимание на перевернутый табурет, Гена потянулся к нему, как тянется утопающий к спасательному кругу, но пальцы его схватили воздух. В последнее мгновение баба Зина нагнулась, подняла табурет и отставила его в сторону.

— Думаешь, так просто человека из могилы поднять? Шиш! — она ткнула в лицо Володарова дулю. — Это тебе не с Любкой языками молоть. Тут умение нужно, практика. А как мне, скажи на милость, практиковаться, когда этот пузатый выскочка только и знает, что на курок жать. Да еще и время поджимало. Пойди, разбери, сколько еще Генка мой протянет. Он на вид-то здоровый был, вот только в девяносто два здоровых не бывает. Мне ли не знать. Тут порой на улицу выйти страшно в гололед. Упадешь и в дребезги… Что не зима – то смертный приговор… А хозяйство вести вообще мрак. Думала домового подселю, хоть полегче ему станет, так эта зараза бесполезная даже орех из горла вытащить не могеть. Тьфу! — баба Зина сплюнула на пол. — Не колдун, а позорище.

Тем временем Володаров не оставлял попыток подняться, но в связи с невыполнимостью мечты выпрямиться во весь рост, он установил для себя новую, более реалистичную в сложившейся ситуации планку. Выдавая от напряжения звуки, похожие не дикую смесь львиного рыка и блеяния барана, он, почти теряя сознание от напряжения, встал на четвереньки. Более того, его хватило даже на то, чтобы вяло переставить руку и ногу так, чтобы можно было уверить себя – я сделал шаг. Маленький шаг для человечества и огромный скачок для участкового. Зрители восхищенно аплодируют стоя у экранов телевизоров, родные и близкие гордятся тем, что знают Гену лично, а первая любовь, так холодно отказавшая ему во время школьной поездки на природу, кусает локти.

— Ты куда это собрался, касатик? — баба Зина оборвала внутреннее ликование Володарова, легко толкнув его коленом в бок. Гена тут же потерял равновесие и рухнул лицом в пол. — Небось, не понравилось у бабы Зины в гостях? Это ничего. Ничего… Не долго осталось.

Она, покряхтывая, присела на табурет, который еще минуту назад беспомощный Володаров хотел использовать как опору, и стала ждать, пока последние крупицы жизни не покинут тело неосторожного участкового. К слову, это заняло совсем немного времени.

Еще с минуту или две Гена стонал, пару раз попытавшись схватить старушку за ногу, но сумев лишь зацепить ногтем край резиновой калоши сник. Его глаза медленно закрылись, а изо рта вырвался едва заметный, но очень долгий выдох.

— Ну, вот и все, касатик. Будешь теперь кому-нибудь другому надоедать… Ладно, пойду, место для тебя приготовлю. А ты пока лежи, никуда не уходи, — старушка отодвинула калошей ладонь Володарова в сторону, скрипуче хихикнула, затем встала и, потирая спину, отправилась в соседнюю комнату. Там, откинув в сторону угол старого, истоптанного ковра, она нащупала выемку в одной из половиц, засунула в нее палец и, подцепив щеколду, потянула на себя. Большой квадратный люк откинулся в сторону, громко хлопнув при падении. Баба Зина пробурчала что-то неразборчивое, подобрала полы пальто и с аккуратностью, присущей всем старикам, начала спускаться по лестнице в подпол.

***

Как только старуха скрылась из виду, Гена открыл глаза и жадно втянул носом пыльный воздух. Несмотря на невезение, его план сработал. Оно и не удивительно, ведь реалистично притвориться мертвым гораздо легче, когда ты действительно находишься на волоске от смерти. Другое дело перестать притворяться. Кожа горит огнем, в голове не умолкает дурацкий стишок, слова которого как на зло не разобрать, а последние силы уходят на поддержание мыслей в относительном порядке. Вот и попробуй тут перестань. Не у каждого получится.

Гена смог. Сосредоточив остатки внимания на старухе, он слушал и выжидал. Выжидал и слушал, всем сердцем надеясь, что его спектакль примут за чистую монету. Так и вышло. И теперь, когда старая ведьма спустилась в подвал, у него есть немного времени, которое он не собирался тратить впустую. Гена хотел бежать.

Да, конечно, «бежать» - слишком громкое слово для человека, который не в состоянии даже на четвереньках простоять дольше минуты. Но другого выхода просто нет. Так он думал, и это, несомненно, помогло. Никогда нельзя недооценивать силу человеческой воли. Ну, и еще страха.

Сделав несколько быстрых и глубоких вдохов, Гена почувствовал, как в голове немного прояснилось. Воспользовавшись этим, он сделал усилие, которому могли бы позавидовать сильнейшие тяжелоатлеты мира (по крайней мере, ему так показалось) и снова повторил свой недавний подвиг – встал на четвереньки. От напряжения вены на его шее вздулись канатами, а лицо налилось краской.

«Так, я встал. Это уже начало. Теперь нужно найти выход», — подумал Гена, болтая головой в попытке осмотреть кухню. Он примерно помнил, в какой стороне находилась входная дверь относительно кухонного стола, но совершенно потерял ориентацию в пространстве, от чего не имел ни малейшего понятия, где находится сам.

Мир вращался в глазах пуще прежнего, из чего Гена сделал вывод, что отрава, подсунутая ему бабой Зиной, и не думала останавливаться. Но и он не собирался отступать. Так и не найдя выхода из кухни, он решил снова положиться на удачу, по памяти наметил примерный вектор движения и двинулся по нему вперед. А если говорить прямо – пополз.

В условиях практически полного отказа конечностей и органов чувств, план побега оказался трудновыполнимым. Это Гена понял, когда весь мокрый от пота и с выпученными ошалевшими глазами уперся головой в стену кухни, чуть не задев при этом ведро, стоявшее под умывальником. Ткнись он левее всего на двадцать сантиметров, и обо всей затее с выползанием на улицу можно было бы забыть. Но он не хотел об этом думать. В его ситуации мысли были настолько же ценным ресурсом, как и силы. Сейчас Гену волновало другое. Он не знал, каким образом, не вставая на ноги, не пользуясь глазами и не издавая шума можно открыть незнакомый замок на входной двери.

«Проблемы нужно решать по мере их поступления, — он сместился чуть правее, разглядев в разноцветном месиве, которым сейчас представлялось его зрение, темный прямоугольник коридора. — Если я не смогу доползти до двери, тогда и открывать ничего не понадобиться».

Высокий порог кухни показался Гене непреодолимым горным хребтом. Только с третьего раза он смог приподнять руку так высоко, чтобы переступить через него. Но это было лишь начало испытания воли. Следующей преградой между умирающим участковым и улицей оказался коридор, длину которого Гена явно недооценил. Слишком большое расстояние для человека, чьи силы таяли прямо на глазах.

Несмотря на отчаяние, неприятным холодком касавшееся разума, Гена по-прежнему не собирался сдаваться. Его жажда жизни (или боязнь смерти) разгоняла остывающую кровь, давая еще немного времени, чтобы подумать, решить, как поступить дальше. И этого времени было достаточно, чтобы в кружащейся голове Володарова возникла идея. Дурацкая и одновременно с этим гениальная идея.

Перевалившись через порог полностью, Гена оперся на локоть одной руки, а второй принялся стаскивать с себя ветровку. Не снимать, а именно стаскивать. Зацепившись пальцами за воротник, он задрал куртку таким образом, чтобы она накрыла его голову целиком, и должна была хоть как-то уменьшить шум от его последующих действий. Затем, он засунул пальцы все той же свободной руки себе в рот так глубоко, как только мог, и надавил на язык.

Вообще, в медицине Гена силен не был, но знал, что при отравлении в больнице первым делом промывают больному желудок, а потому мысленно ругал себя за то, что не подумал об этом раньше.

Рвотный рефлекс сработал моментально. Желудок сжался до боли, по горлу прокатилась обжигающая волна, и изо рта Володарова одновременно с приглушенным стоном вырвался поток густой черной жидкости. Затем, секунда передышки и все повторилось снова.

«Я нефтяник» — смотря на растекавшуюся по полу черную лужу, подумал Гена, чуть не рассмеявшись, и причиной такого подъема настроения была вовсе не глупая шутка, а тот факт, что лужу эту он мог видеть. Да, после того, как адское пойло бабы Зины покинуло многострадальный организм Володарова, тот почувствовал себя гораздо лучше. Не настолько, чтобы тут же встать на ноги и убежать, но для вселения надежды этого вполне хватило. А, как известно, для борьбы человеку только это и нужно.

Переведя дыхание и удостоверившись, что шум не привлек внимание бабы Зины, Гена, как мог, поправил ветровку и пополз дальше. Бесконечное путешествие участкового по коридору продолжилось, продлилось ровно два с половиной мучительных метра, отделявших его от входной (или в его случае выходной) двери и тут же закончилось. Володарову стало даже немного обидно, ведь он успел поднатореть в ходьбе на четвереньках, свыкнуться с ней.

На этот раз сомнительная удача, сопутствовавшая Гене, закончилась. Замок на двери не только существовал, но он был еще и определенно закрыт. В этом Гена убедился, толкнув дверь макушкой. Потом, на всякий случай, он сделал это еще раз, сильнее. Так, что если завтра для его головы наступит, то оно будет встречено немаленькой шишкой.

«Ну что же. Вот он, твой звездный час, Гена, — он уселся возле двери, облокотился об нее плечом и потянулся к замку. — Давайте, пальчики, не подкачайте».

Он нащупал что-то похожее на ручку, схватился за это и попробовал повернуть. Не вышло. Пальцы скользнули по гладкой поверхности пластика, но ничего не произошло. Тогда он решил сменить тактику и потянул. Ручка поддалась. Немного, совсем чуть-чуть, но все же поддалась. Это прогресс? Конечно! Еще бы! Дело за малым.

«Ну же!» — Гена собрал в указательном и безымянном пальцах все силы, которые имел в наличии, и дернул. Отравленному телу это явно не понравилось. Если бы не чудеса самоконтроля, Гена бы точно заорал, ну или, по крайней мере, громко замычал от боли. Но оно того стоило. Все страдания, через которые он прополз, окупились сполна, когда ручка под натиском пальцев съехала в сторону, в замке что-то щелкнуло, и входная дверь раскрылась, впустив в темный коридор яркие лучи весеннего полудня. Всей душой надеявшись на это, но, тем не менее, не ожидав такого, Гена не успел сориентироваться. Потеряв опору, он выпал из дома бабы Зины на улицу. Вернее, выпала только его верхняя половина.

«Наполовину свободен – все равно свободен, — подумал Володаров, перебрасывая ноги через порог. — Все! Теперь свободен целиком».

На этом хитроумный план побега заканчивался. Дальнейшие свои действия Гена продумать не успел. Причин тому было две. Первая – из-за отравы ему в целом плохо думалось. И вторая – он сам не рассчитывал зайти так далеко. Внутренний скептик утверждал, что у него выйдет максимум доползти до двери, далее баба Зина услышит шум, вылезет из подвала и закончит начатое, на этот раз наверняка убедившись, что жертва издохла.

К счастью Володарова, это был тот редкий случай, когда скептик оказался неправ. Замок открылся, баба Зина не услышала, и на улице чертовски свежо.

Гена втянул носом воздух, наслаждаясь каждым мгновением. Секунда передышки, вот что ему сейчас нужно. Просто небольшой перерыв, чтобы собраться с силами.

Он подставил лицо солнцу и зажмурился, продолжая вдыхать и выдыхать.

Просто одна секунда… это ведь немного…

«Так, тихо! — Володаров встрепенулся, с ужасом поймав себя на том, что засыпает. Это было бы непростительной ошибкой. — Тихонько. Возьми себя в руки. Не спать!»

Уже успевшие осесть на дно черепной коробки мысли вяло потекли дальше. Гена почувствовал себя старыми, глохнущими на каждом перекресте жигулями. И это, стоит заметить, весьма скверный знак. Такими темпами свою ненаглядную свободу можно и просрать. И что же тогда получится, скептик все-таки был прав? Нет! Такого он допустить никак не мог. Только не сегодня, только не сейчас.

В третий раз встав на четвереньки, Володаров пополз вперед. Он не знал, куда именно, он не знал, зачем, и для него это было совершенно неважно. Главное – это двигаться, не давать себе уснуть не давать себе упасть.

Вяло перебирая руками и ногами, он прополз мимо лавочки, на которой еще полчаса назад встретил бабу Зину. Ладони и колени больно колол мелкий щебень, тонким слоем устилавший землю около дома. Несмотря на свежий воздух и худо-бедно прочищенный желудок, силы продолжали утекать, мышцы – слабеть, мир – шататься. Поросшие травой колеи улицы казались такими же далекими, недосягаемыми, как тучи на горизонте.

Володаров медленно терял сознание. Упав на живот, он продолжал ползти, загребая лишь руками, в то время как ноги окончательно обмякли. Он хватал ладонями колючий щебень и подтаскивал себя еще немного вперед, еще чуть-чуть ближе к следующей цели, последней цели.

Он смог. Он дополз. Вышел в нейтральные воды. Вот только смысла в этом уже не было. Баба Зина вылезла из подвала. Гена знал это. Сквозь оглушительный шум прибоя в ушах он слышал, как едва различимо хлопнув закрылся люк в полу, как резиновые калоши шаркают по протоптанной в краске тропинке. Вот, шаги замедлились на мгновение, когда старуха подошла к черной луже, а после пошла дальше, к двери.

Все, на что осталось сил у Гены – это поднять голову. И он поднял. Его затуманенный взгляд на секунду встретился с полным злости и желчи взглядом бабы Зины, стоявшей на пороге собственного дома. Она уже не казалась той добродушной старушкой. Ее лицо скривила гримаса ненависти, глубокие морщины обрамили поджатые губы, а складки под щеками стали еще больше.

Гена ощутил себя истекающей кровью газелью, к которой на всех парах бежит гепард. Но, к его искреннему удивлению гепард никуда не побежал. После секундной паузы баба Зина сделала шаг назад и медленно закрыла дверь.

Ничего не понимающий Володаров окончательно сдался. Он медленно опустил голову, коснувшись затылком земли, и закрыл глаза. Если ему и выпала судьба умереть в богом забытом селе, лежа в канаве, так уж лучше это сделать красиво, раскинув руки в стороны и наслаждаясь каждым мгновением ощущения солнечного тепла на лице.

Он так и сделал, развел в стороны руки улыбнулся и… на его лицо упала чья-то тень.

— Бухой что ли? — спросил показавшийся знакомым мужской голос.

— Мфлрпл, — только и смог ответить Гена. Язык не слушался.

— Понятно… — знакомец нагнулся, чтобы похлопать его по щекам. — Что-то ты бледный какой-то. Точно бухой?

На этот вопрос Гена уже не ответил. Его затянуло в черный водоворот обморока.

10 Подвал

— Это все из-за тебя.

— Неправда!

— Правда-правда. Ты всегда слишком долго собираешься. Верно я говорю?

— Да, пап!

***

— Смотри, мямлит чего-то… — голос Молчана звучал далеко и гулко, будто сквозь толстый слой ваты. — Значит живой. А ты помер, помер… Тоже мне, эксперт.

— Ну Валера, ты же сам видишь, какой он бледный. И холодный. Чисто мертвец, — ответил знакомец.

Гена всплывал из темной пучины бессознательного медленно, лениво, словно кит, захотевший вдохнуть. Чувства возвращались к нему так же неторопливо, а потому, когда он открыл глаза, мир вокруг все еще шатался и кружился. Несмотря на это, Гена успел рассмотреть обладателя знакомого голоса. Им оказался Александр Никитин. Его лицо выражало нешуточную обеспокоенность вперемешку со страхом.

— Ага. Врачи так диагнозы и ставят. Бледный? Холодный? Закапывай! — съязвил Молчан. — Ты лучше скажи, чего случилось?

— А мне почем знать? Иду, никого не трогаю, а тут этот вон лежит. Я спервой подумал, что он бухой. Потом присмотрелся, а у него рожа во! Руки в стороны раскинул и дышит так их-ах их-ах, — Никитин изобразил хриплые вдохи и закашлялся. — Вот. Тут то я и понял, что дело – труба. Ну, и сразу к тебе.

— Ясно, — Молчан опустился на колени и проверил шею участкового на наличие пульса. — Слабенько, но есть. Это хорошо. Палыч, ты меня слышишь?! Ну-ка, давай, приходи в себя!

Он отпустил Володарову пару легких пощечин. От ударов голова Гены безвольно качнулась из стороны в сторону, а глаза снова закрылись.

— Что ж такое-то? Еще утром все нормально было… — сельский голова принялся ощупывать Володарова на предмет ран и тут же наткнулся пальцами на что-то влажное. Он распахнул полы ветровки и увидел, что изнутри она вся была измазана чем-то темным.

— Блевал, — задумчиво констатировал Никитин.

— Чего? — не понял Молчан.

— Ну, пятна на пузе. Блевал, точно тебе говорю.

— Откуда такая уверенность?

— Оттуда, что я алкоголик, который сам стирает свои манатки, — огрызнулся Никитин.

— А, ну да… Это что же выходит, траванулся Палыч? Так, ладно, все одно в медпункт его нужно. Давай-ка, подсоби.

— Не, Валера, я не могу. У меня спина больная. Ты же знаешь. Да и вообще, в последнее время совсем слабый стал.

Молчан раздраженно выдохнул.

— Ох Саша, Саша. Поможешь его до медпункта донести – получишь витаминку.

— Ореховую? — ехидно уточнил заметно оживившийся Никитин.

— Хуеховую! За ноги берись!

***

Гена не мог вспомнить, сколько раз приходил в себя. Это было похоже на вспышки света в абсолютной темноте. Короткие, но яркие. Он плохо понимал, что происходит, но был уверен на все сто, что его куда-то тащат. Вроде бы в медпункт? Если так, тогда дело обернулось куда лучше, чем он мог предположить. Качественная медицинская помощь ему бы сейчас совсем не помешала. С другой стороны, откуда в Каменке взяться качественной медицине Гена не знал. Да это, по большому счету, и не было важно. Главное, что теперь ему не придется помирать, как бродячей собаке, в придорожной канаве. Для такого важного дела сельский медпункт подходил гораздо лучше.

На ближайшие двадцать минут вся жизнь Володарова превратилась в пунктирную линию. Свет – тьма, свет – тьма. Равномерное качание на волнах, сопровождаемое шумом океана в голове.

В короткие мгновения осознанности Гена не думал о смерти, и это удивляло его больше всего. Его мысли были заняты чему угодно, но только не этим. И он не понимал, почему так. Всю жизнь ему казалось, что инстинкт самосохранения должен свести все его мировоззрение в одну точку, но в действительности все оказалось совсем наоборот. Голова была занята совершенно неподходящими ситуации мыслями. Возможно, это своеобразный защитный механизм, призванный сохранить мозг в рабочем состоянии? Может быть, таким образом природа снабдила человека предохранителем, спасающим в самый темный час?

А еще Гена думал о том, что именно так себя должен был чувствовать этой ночью Альбертыч. Конечно, если бы вообще мог чувствовать.

Размеренным размышлениям медленно увядающего сознания пришел конец, когда Володарова донесли до медпункта. Громко чертыхаясь и натужно кряхтя, Молчан с Никитиным протиснулись через узкую деревянную пристройку на входе и уложили участкового на маленький столик.

— Так, я сейчас. Присмотри за ним пока, — сельский голова трусцой побежал по коридору к своему кабинету.

— Как? Стой! Куда? — Никитин недоумевающе потоптался на месте. — Чего мне с ним делать-то?

Ответ на заставил себя долго ждать. Как и сам Молчан. Через минуту он вернулся в зал ожидания – регистратуру с ключом от кладовой в одной руке и пустым ведром в другой.

— За мной! — он бросил ведро у стола и, отперев коморку, в которой от греха подальше хранились все мало-мальски ценные медикаменты, коих, к слову, было с гулькин нос, принялся метаться из стороны в сторону, попутно перелопачивая содержимое шкафов и шкафчиков. Склянки гремели стеклом, бумажные упаковки с ампулами и таблетками падали на пол. Никитин, впервые оказавшийся в этой святая святых Каменского здравоохранения, разочарованно покачал головой, понимая, что при таких запасах здоровье стоит беречь как зеницу ока.

Собрав в охапку большой шприц, длинную резиновую трубку, стетоскоп и несколько пачек активированного угля, Молчан кивнул на тазик, стоявший в углу.

— Сбегай воды набери. Не тормози!

— А? — Никитин встрепенулся. — Ага…

Он схватил тазик и побежал на улицу.

Тем временем Молчан вернулся к Володарову. Разложив на стульях все необходимое для промывания желудка, он склонился над Геной.

— Так, Палыч. Не бзди! Ща мы тебя быстренько в порядок приведем, — он начал медленно вводить в нос участкового резиновую трубку.

Володаров дернулся и громко закашлялся.

— Да чтоб тебя… Первый блин комом. Не в то горло пошло. Извини, — Молчан перехватил трубку поудобнее и попробовал еще. На этот раз все получилось, как надо. Трубка попала в пищевод, а оттуда в желудок.

Запыхавшийся Никитин вернулся с полным тазом воды.

— Тебя только за смертью посылать, — рявкнул Молчан и ткнул пальцем в сторону стульев. — Оставь здесь и помоги мне его посадить.

Никитин послушно выполнил все указания. Как мог примостил тазик на стулья, затем, подхватив Володарова под руки, рывком определил его в сидячее положение.

Тем временем Молчан набрал в шприц воды из таза, при этом ворча, что по-хорошему теплая нужна, и присоединив его к трубке с усилием нажал на поршень.

Эффект не заставил себя ждать. Володаров открыл глаза и с явным вопросом посмотрел на сельского голову. Тот лишь пожал плечами и, не дав ему опомниться, влил еще один шприц.

Гена почувствовал, как струя ледяной воды ударила в стенку желудка. Ощущение было не из приятных. Что-то внутри забурлило, заурчало и к горлу подкатил обжигающе-горький ком. Молчан среагировал вовремя – выхватил из-под стола ведро и вручил его Володарову.

— Ой! — любопытство заставило Никитина заглянуть участковому через плечо и то, что он там увидел ему точно не понравилось. Изо рта Володарова прямо в ведро потоком лилась черная жижа, напоминавшая не то нефть, не то переварившуюся кровь. — Что-то мне тоже приплохело… Валер, а он не заразный?

— Держи молча, — отмахнулся Молчан, придерживая пальцем трубку, — Станет совсем плохо и тебя промоем.

Аргумент на Никитина подействовал и он, отвернувшись от греха подальше, крепче сжал подмышки участкового.

Несмотря на обильную рвоту и болезненные спазмы желудка, Гена чувствовал, что все к лучшему. Нет, это был не приступ отчаянного оптимизма, предсмертная попытка похорохориться. Просто вместе с водой его организм покидала ведьмина отрава и это приносило ощутимое облегчение. По мере того, как наполнялось ведро у него между колен, силы постепенно возвращались, зрение прояснялось, а мысли становились четче. Конечно, не так быстро, как хотелось бы, но это все равно прогресс. Возможно, Гена переоценивал положительный эффект промывания, и то, что ему сейчас казалось верным и быстрым путем к полному выздоровлению, на деле окажется длительной реабилитацией с далеко идущими последствиями, но все же, когда не чувствуешь дыхание смерти у себя на затылке мир снова начинает играть красками.

Молчан выдохнул с облегчением, когда очередная порция воды, вкачанная в Володарова вернулась обратно прозрачной. Это был верный знак того, что желудок чист и можно двигаться дальше.

— Палыч, смотри! — он сделал рукой отвлекающий жест, а другой плавно вытянул трубку. Гена закашлялся и недовольно сплюнул в ведро. — Так, теперь вторая часть марлезонского балета.

Явно не беспокоясь о стерильности, Молчан отшвырнул в сторону трубку со шприцом, затем схватил несколько пачек активированного угля, выдавил горсть таблеток и всучил их Володарову.

— На! Жуй, тигра рогатая. В смысле, пей. Будет у тебя еще и снизу черное переть.

Никитин, который, к слову, уже не прикладывал никаких усилий, потому как «пациент» сам прекрасно справлялся с сохранением себя в сидячем положении, едва слышно хихикнул.

Гена таблетки удержать смог и даже сподобился запихнуть их в рот, но с водой ему потребовалась помощь. Стакан показался невыносимо тяжелым, да и пальцы слушались плохо. Не так плохо, как десять минут назад, но все же.

Увидев безрезультатные попытки Володарова запить уголь, Молчан отдал соответствующую команду чересчур расслабившемуся Никитину, а сам снова направился в свой кабинет за прибором, которым сам в связи с полнотой и плохой переносимостью летней жары частенько пользовался - тонометром.

— Вот, совсем другое дело! — красный сигнал тревоги в голове Молчана сменился на желтый, когда он, вернувшись, увидел, как Володаров доедает остатки активированного угля, запивая его самостоятельно. — Хоть на человека стал похож. Взгляд осмысленный, лицо порозовело. Хоть сейчас выписывай… Тебя где так угораздило-то? Что такого можно было сожрать, чтоб за пол часа чуть не помереть?

Он заглянул в ведро и брезгливо поморщился.

— Черное что-то… Мазут?

— Вроде он, — хмыкнул Никитин. — Только кто мазут добровольно жрать будет? Он же невкусный. Разве что на спор. Или по пьяни…

— Бабка это, — выдавил из себя Гена. Последняя таблетка никак не хотела проходить по горлу, от чего дышать было трудно, а говорить и подавно.

— О, заговорил, — искренне удивился Никитин, а Молчан переспросил: — Какая еще бабка?

— Бешеная, — Гена оставил стакан в сторону и замер на секунду, ожидая, что его вот-вот снова вырвет, но немного побурлив, многострадальный желудок все же успокоился. — Дикая я бы даже сказал. Ни за что ни про что траванула. А я, между прочим, как человек к ней, по-хорошему…

— Так, Палыч, соберись, — Молчан надел на руку Володарову манжет тонометра и начал накачивать грушей воздух. — Какая бабка и чем траванула?

— Баба Зина, чтоб ей пусто было.

— Это пастушка чтоль? — встрял Никитин.

— Ага, пастушка, как же. Ведьма она! Я же зеркало разбил, а она мне воды с какой-то травой сушеной дала, сказала от несчастий поможет. Потом на ухо чего-то нашептала и все. Чуть не умер. Еще и пистолет дома забыл. Так бы я ее... Зря только кота этого тупого послушался. Как человек, говорит, иди. Да я в Каменке вашей как человек первей всего сдохну. Чтоб я еще раз из дому без пистолета…

— Чего это он? — Никитин вопросительно посмотрел на Молчана и покрутил указательным пальцем у виска.

— Давление низковато, но есть. Это уже хорошо. Так, Палыч, — сельский голова упер руки в бока и деловито нахмурился, — а теперь не мороси и расскажи все по порядку. Чего с тобой стряслось?

— Да говорю же… — Володаров осекся, замер на секунду, прислушиваясь к себе, затем скривился, икнул и продолжил: — Говорю же, пошел я, значит, в село, на разведку, так сказать. Разузнать по поводу твоего черепа. Мне кот посоветовал по-людски с местными поговорить. Мол, так они мне откроются.

— Ну, в принципе верно посоветовал.

— Какой еще череп? — снова встрял Никитин, но Молчан отмахнулся от него, как от надоевшего комара.

— Не перебивай. Так, и что дальше?

— Ну я, дурак и пошел. К Любе в магазин поперся, подумал, что в магазине слухам самое место. А она там с Сирым на складе прямо на мешках с песком это самое, — Гена похлопал ладошкой по кулаку.

— Вот так новость! Ну теперь понятно, чего она его все время защищает.

— Какой еще кот? — Никитин поочередно смотрел то на участкового, то на сельского голову.

Молчан выпрямился во весь рост, раздраженно выдохнул, после чего достал из нагрудного кармана дежурной рубашки в клеточку аккуратно скрученную самокрутку и протянул ее Никитину.

— Саш, иди-ка перекури.

— Понял, — Никитин покорно принял самокрутку, отточенным движением отправил ее за ухо, а сам отправился в сторону выхода.

Тем временем Володаров несколько раз открыл и закрыл рот, одновременно с этим, мизинцем заткнув ухо, в попытке понять, от чего в его голове шумит. То ли от низкого давления, то ли чертов стишок все еще гнездился где-то там, на подкорке, зловещим шепотком поджидая удобного случая нанести повторный удар.

— Ну так и чего там с Любкой?

— Ничего особенного. Язык без костей. Родную мать с потрохами сдаст, если правильно спросить. А спрашивал я правильно. Оказывается, Зинаида Петровна, пастушка ваша, в Альбертыча была влюблена тайно. Вы об этом знали?

— Нет, — Молчан переставил тазик с остатками воды на пол, а сам сел на его место.

— А Люба знает. И мне рассказала. А я как дурак взял и поперся к этой бабке на разговор. Думал, раз с Любой по-человечески получилось, то и с ней выйдет. Ага, как же!

— Да не тяни ты!

— Сказал же уже, бабка ваша бешенная какая-то оказалась. С самого начала у нас с ней разговор не задался. Она на меня накинулась, будто я враг народа какой-то. Потом вообще расплакалась, когда я ее про Альбертыча спросил.

— Да хрен с ним! Как она тебя траванула-то?

— Каком к верху! — огрызнулся Володаров. — На меня птица нагадила и пришлось про зеркало рассказать.

— Кому? — непонимающе мотнул головой Молчан. — Птице?

— Да нет, бабке. Я утром зеркало разбил и подумал, что птица на меня поэтому и нагадила. А Зинаида Петровна сказала, что сможет мне с этим вопросом помочь и в дом позвала. Дала стакан с водой и травой сушеной какой-то, сказала выпить.

— А ты и выпил?

— Выпил.

— Молодец! — это был явный сарказм. — А если бы она сказала тебе голову в печку засунуть?

— Валера, не начинайте…

— А чего не начинать? Сам же сказал, что она на тебя накинулась, как на врага народа. И тут на тебе, в гости зовет и водичку с травкой предлагает. Вообще ничего подозрительного.

— Вот только не нужно из меня дурака делать. Прежде чем меня в дом приглашать, она спросила, есть ли у меня деньги.

— А, ну конечно, это в корне меняет дело.

— Вообще-то меняет. Если бы она просто хотела меня отравить, то про деньги точно спрашивать не стала.

— Да с чего б не стала-то? Не спроси она, ты бы в дом к ней и не пошел. А так…

Володаров задумался, Молчан был прав. Прав, как никогда. И это было обиднее всего. Завидев на лавочке возле дома старушку, Гена расслабился, забыл, кого ищет. А искал он человека, которому пришло в голову облить коровий череп кровью и под покровом ночи подбросить под дверь сельскому голове. И зная все это, он все равно зашел к ней в дом, принял из ее рук стакан и выпил его содержимое. Какая глупость! Наивная, беспросветная глупость!

— Ладно, Палыч, хрен с ней, с бабкой. Что в стакане было?

— Не знаю, — насупился Володаров от обиды на самого себя. — Вода с травой.

— Это я уже слышал. С какой конкретно травой? Хотя… Можешь не напрягаться. Если ты говоришь, что она тебе что-то на ухо нашептала, то вряд ли дело в траве. Но, как я погляжу, промывание тебе помогло, а значит какую-то часть этой ведьминой заразы мы из тебя вывели. Посмотрим, поглядим, как дальше дело пойдет, и, если тебе станет хуже, повезем в райцентр.

— Нет, — Гена мотнул головой. — это подождет. Сначала нужно Зинаиду Петровну поймать. Покушение на лицо при исполнении это серьезное дело.

Молчан посмотрел на Гену, силясь понять, шутит тот или нет, а после рассмеялся с присвистом.

— О, мой рыцарь справедливости! Чего же ты ждешь? Беги, беги, пока не поздно! Дикая бабка в любой момент может поймать попутку и скрыться в неизвестном направлении!

Он замолчал, а потом снова рассмеялся.

— Ты себя со стороны-то видел? Тебя Никитин, вон, с покойником спутал, а ты уже ласты намыливаешь с преступностью бороться. Сколько раз говорить, Каменка суеты не любит. Вот поторопился ты с бабой Зиной и вон чего из этого вышло. Не торопись, погоди пока. Посмотрим сперва, как ее отрава себя поведет.

— Да все со мной в порядке, — Гена попытался встать и, естественно, переоценил себя. Промывание желудка хоть и принесло облегчение, но не вернуло силы в полной мере. Слабость в теле по-прежнему была, от чего Гена, споткнувшись, рухнул в крепкие руки Молчана.

— Я вижу, — сельский голова силой усадил Володарова обратно. — Прям цветешь и пахнешь. Хоть щас на марафон. Все медаля возьмешь. Сиди, чучело. Мало мне хлопот… Ежли в райцентре узнают, что я участкового со свету сжил, даже не знаю, что будет. Кинут на нас бомбу с самолета, чтоб не мучиться, да и дело с концом.

— Валера, вы не понимаете. Теперь я должен ее поймать, — не унимался Володаров. — Это дело принципа. Она отравила представителя закона. Кто знает, что еще может в голову ей взбрести?

— Угомонись. Никуда твоя бабка не денется. Ей лет-то вон уже сколько. Что ж она, по-твоему, в бега броситься? Ну дык мы ее пешком догоним. Не велика беда.

— А как же дрезина?

— Ключи у Пашки, а он никому без разрешения их не даст. Он знает, что это средство передвижения на крайний случай или за покупками по списку.

— А электричка? Она же может до перрона дойти.

— Ладно, ладно, убедил. Сейчас я схожу к ней и прослежу, чтоб никуда не делась. Доволен?

Гена кивнул.

— Только поторопитесь, Валера, пожалуйста. И ружье с собой возьмите на всякий случай.

— Ой-ой-ой… Хватит шороху нагонять. И без тебя ученые.

***

Выдав Никитину указания на случай ухудшения самочувствия пациента, и приказав хранить его как зеницу ока, Молчан отправился на охоту за старушкой.

Гена тоже не собирался сидеть сложа руки, но обстоятельства, как всегда, внесли свои коррективы, и он делал именно это. На другое попросту не хватало сил. Да, несомненно, ему становилось лучше с каждой минутой. Он не знал откуда, но был уверен в этом на все сто. Изменения происходили так плавно и незаметно, что сложно было делать выводы, но оглядываясь назад, на то, как он, лежа в колее и раскинув руки, готовился к смерти, разница становилась очевидной.

Первые минут десять прошли в неловком молчании, иногда разбавляемом вопросами Никитина о самочувствии и не нужно ли чего принести. В остальном в приемном зале медпункта не происходило ровным счетом ничего.

«Контраст, — подумал Гена, следя за тем, как Никитин от скуки расхаживал туда-сюда. — Ночью упыря безголового закапываешь, утром в домового стреляешь, в полдень от ведьминой отравы умираешь, а в обед и заняться нечем. Ну и дела…»

— Послушайте, Александр, — не выдержал он, — вы бы не могли посидеть немного? И без вас голова кружится.

— А? — встрепенулся Никитин. — А, да, хорошо. Посидеть это я могу.

Он, скорее из нервозности, чем от стремления к чистоте протер ладонью сиденье и сел, всячески делая вид, что совершенно спокоен, но это было не так. Его выдавала ритмично трясущаяся нога.

— Да не переживайте вы так, — решил немного успокоить его Гена. — Мне уже лучше, честно.

— Ага, как же, лучше ему… Может это тебе просто кажется так, с перепугу? А сам возьмешь, да помрешь. Тебе уже все равно будет, а мне Валера голову отвинтит. Он мужик хоть и веселый, но строгий, будь здоров. Точно отвинтит…

От этих слов Гена почувствовал себя виноватым. Столько суматохи, потраченного времени и нервов, и все из-за глупой неосторожности. Одна ошибка, которая могла стоить всего.

— Извините, — пожал плечами Гена.

— Это за что? — не понял Никитин.

— Да за все это… Я хотел как лучше, а получилось как всегда.

— Брось. Если я правильно понял, ты не просто так к Зинке поперся, а по делу. А все, что по делу, особенно ежели милицейскому – то не зря. У нас в Каменке давно порядок навести пора. Валерка, конечно, старается и все такое, но, как говориться, одна голова – хорошо, а две – лучше.

— Кстати по поводу порядка, — решил сменить тему Гена. — Я слышал, у вас с женой беда приключилась?

Никитин нахмурился и еще чаще задергал ногой.

— Мне бы хотелось узнать обо всей этой истории поподробнее. Из первых уст, так сказать. Конечно, если момент не подходящий…

— Для такого подходящих моментов не бывает, — он тяжело выдохнул.

— Говорят, ее на кладбище нашли?

— Нашли… Я и нашел. Никому такого не пожелаю. До сих пор по ночам просыпаюсь и вижу ее лицо. В крови все, глаза выпучены, рот на распашку, будто от страха кричит. Бррр… до костей пробирает.

— Мне это знакомо.

Никитин вопросительно посмотрел на Володарова и тот поспешил объясниться: — Меня тоже кошмары мучают.

— И как справляешься?

— Никак. Просыпаюсь, успокаиваюсь и сплю дальше.

— Нет, я так не могу. Вначале пытался хоть как-то, но все без толку. Вот, пить на ночь начал, чтоб снов не видеть. Помогло. Только теперь и по утрам приходиться… и в обед… Это как замкнутый круг. Пью потому что сплю плохо, а потом просыпаюсь и жить неохота совсем. И снова пью.

С проблемой алкоголизма Гена был знаком не понаслышке. В работе милиционера наркоманы и алкоголики встречаются гораздо чаще чем хотелось бы. Но как побороть эту пагубную привычку он не знал, да и вряд ли существует такой универсальный способ, который подойдет каждому. А потому развивать эту тему было бессмысленно. Тем более, человеку она явно неприятна.

— Говорят, вы с ней поссорились днем ранее. Это правда?

— С кем? — сперва не понял Никитин, а после кивнул. — Каюсь, было дело. А что, соседи наябедничали?

— Нет, обычные слухи.

— Ну, мы с Машкой покрикивали друг на друга. Не без этого. Но то пустяки. Милые бранятся – только тешатся.

— И по какому поводу, если не секрет, вы в тот день поругались?

— А разве это важно? — насторожился Никитин.

— Может быть. В таких делах никогда не угадаешь, так что лучше иметь как можно более полную картину, — парировал Володаров.

— Да из-за квартиры той идиотской и поссорились. Машке от родичей в райцентре двушка осталась и она хотела туда переехать.

— А вы?

— А я что? Противился, как дурак. Прикипел я здесь, понимаешь? Вроде как долго живу, да и хозяйство какое-никакое было. Жалко бросать. А теперь чего? Ни жены, ни хозяйства, ни здоровья…

— А квартира?

— Бог ее знает. Скорее всего кому-то из дальних родственников перешла. А может стоит и пустует. Я не интересовался.

Гена задумался. Никитин не был похож на человека, способного убить, и его незаинтересованность в жилплощади играла ему на руку. С другой стороны, Зинаида Петровна тоже с виду казалась добродушной старушкой. Каменка – обманчивое место, в котором с выводами, как и со всем прочим, лучше не спешить.

— Ну хорошо, что было дальше, после ссоры?

— После ссоры мы помирились, как и всегда. Дело житейское. Машка ведь у меня была бабой понимающей, умной. Знала она, что это я из упрямства глупого противлюсь, и что через месяцок-другой все-таки соглашусь в райцентр переехать. Да я и сам тогда это понимал, но ничего с собой поделать не мог. Гордость… Ну так вот, в тот день погода хорошая стояла, лето как ни как. Ну, Машка на карьер купаться и пошла.

— Во сколько пошла?

— Да бог его знает, часов в двенадцать, не позже. А к двум туману намело. Пустой день, чтоб ему не ладно. Ну ты в курсе уже, наверное, что оно такое.

— В курсе.

— Я тогда по хозяйству хлопотал, не заметил, что ее дома нет, а когда спохватился уже поздно было. Никто в пустой день из дому не выйдет, да и я, по правде сказать, струхнул маленько. Подумал, что если сам за Машкой пойду, то попросту вместе сгинем. Вот, теперь корю себя за это. Вроде как мужик, а жену свою не уберег…

Никитин замолчал, глядя в пол. По его взгляду было понятно, что воспоминания о том дне еще свежи и проносятся сейчас в его голове, заставляя сердце сжиматься от тоски.

— Если хотите, мы можем поговорить о чем-нибудь другом, — сочувствующе предложил Володаров.

— Да ну, чего уж тут? Раз начал, нужно закончить, — он замешкался, вспоминая на чем остановился, и продолжил: — Туман тогда надолго пришел, аж до самого утра. Я всю ночь на кухне просидел, уснуть не мог, ждал, когда эта дрянь серая рассеется. Обутый, одетый, сидел и ждал. А когда на рассвете развиднелось – тут же из дому ломанулся. Первым делом решил на карьер сбегать, посмотреть, может Машка там переждала где-то. Ты на карьере уже бывал?

— Нет, — Гена слегка привстал и попробовал опереться на ноги. В них по-прежнему ощущалась определенная слабость, но у него все же получилось устоять, хоть и шатко.

— Ну, значит не знаешь. У нас тут карьер в лесу в семидесятых рыли, хотели толи гранит добывать, толи бог его знает что, а потом это дело захирело и закрылось. Оборудование почти все вывезли, а яма осталась. Так в нее воды столько натекло, что аж цельное озеро вышло. Наши туда, как погода хорошая, купаться ходят. Местный курорт, так сказать. Ну так вот, чтоб до того карьера добраться, нужно мимо погоста Каменского пройти и в лес свернуть, по тропке. Вот так я на карьер и пошел, только не дошел ни хрена… — он запнулся, а его взгляд стал пустым и потерянным.

— Вы увидели свою жену?

— Да. Увидел. Но не всю… Только голову.

— Голову? — Гена нахмурился.

— Голову, — подтвердил Никитин. — Да там сложно было не увидеть. Она на крест была надета, как на вешалку.

— Голова вашей жены была надета на крест?

— Да. Что ты все время переспрашиваешь?

— Извините. Я уже слышал в общих чертах о случившемся и люди говорили, что история жуткая, но таких подробностей не ожидал. И что, вид головы вашей жены вас не испугал?

— Как не испугал? Испугал конечно! Я чуть там, прямо на месте, в штаны не наложил. Человечья голова на кресте, итить его так! Думал со страху сам помру… Но потом как-то собрался. Это ж Машка моя, как ни как, не абы кто. Побежал, значит, к ней. Не знаю, зачем. Соображал плохо, может решил по глупости, что жива еще, а может… бог его знает. Просто взял и побежал. Да только какой там жива? Одной головой на кресте долго не поживешь. Вот тогда-то она мне в память и въелась. Лицо все в крови измазано, глаза выпучены, рот открыт, будто кричит.

— Там только голова была?

— Нет, от чего же? Не только. Но это уже я не сам. Мне Никон помог. Он как всегда с утра на погост пришел, а там я, стою и на Машкину голову смотрю. Стою и смотрю. Я того не помню, но он мне потом рассказывал, что я с ней говорил и по волосам гладил, успокаивал. Ну, Никон покойников отпел не сосчитать, привычный к этому, наверное. Меня в чувства привел и давай расспрашивать, чего случилось. Прям как ты сейчас. А что я ему скажу, если сам не в курсе? Ответил, как есть, мол, не знаю ничего, сам только пришел. Тогда он меня в сторонку отвел, подальше от головы, а сам по погосту прошелся и остальные части Машкины нашел. Не знаю, что за сила с ней такое сделала, но постаралась она будь здоров.

— Сила? — Володарова кольнуло это слово.

— Уж явно не человек, — Никитин махнул рукой. — Тут и думать не нужно. Машка в туман одна осталась, на улице. Вот и поплатилась за неосторожность. Не она первая, не она последняя. Тем более, это ж кем надо быть, чтобы женщину на куски порвать? Я еще понимаю там изнасиловать, ножом ткнуть… Уродов на земле хватает. Но порвать на куски… Нет, таких в Каменке точно не живет. Уж я бы знал.

— Я бы на вашем месте не был так уверен. Одна престарелая отравительница уже нашлась. И вообще, с чего вы взяли, что ее на куски именно порвали? У вас медицинское образование?

— Нет, но я не дурак, знаешь ли, могу отличить… — он заметил, как Володаров скептически скривил бровь, и добавил: — Валера сказал.

— А еще какие-нибудь подробности он вам случайно не сообщил? Например, причину смерти.

— Нет, ничего такого. Да и откуда ему знать? Он же не эксперт какой-нибудь. Простой ветеринар. Хотя, причину смерти тут и без образования понять не сложно. Не повезло Машке моей, вот и все.

— Нет, Александр… Как вас по отчеству?

— Викторович.

— Нет, Александр Викторович. Не повезло, это когда в собачье гов… экскременты вступил. Здесь же дело гораздо серьезнее.

— А то я, дурак, не знаю, — огрызнулся Никитин. — Но все время бояться, что однажды сам вот так точно в туман попадешь, а на утро твою голову на кресте найдут, постепенно устаешь и приходиться хоть как-то себя успокаивать.

— Этого мне совсем не понять… — Володаров сделал пару пробных шагов, обнаружил, что для этого ему уже хватает сил и подсел к Никитину. — Вместо того, чтобы разобраться, понять, вы успокаиваете себя, заливаете прошлое алкоголем, убеждаете себя в том, что произошедшее с вашей женой всего лишь несчастный случай. Действительно, ведь ничего такого не произошло, верно? Подумаешь, нашли на кладбище по частям… Да в райцентре такая ерунда по три раза на день случается. Дело житейское. Так по-вашему?

— Слушай, участковый, — Никитин напрягся. — Ты сам меня спросил.

— И что, вы до конца своей короткой, залитой водкой жизни собираетесь себя успокаивать? Неужели вам не интересно, что на самом деле случилось с вашей Машей?

— Так, ты давай по тише на поворотах. Мне хоть и нездоровится, но в рожу двинуть я смогу.

— Неужели вы никогда не хотели узнать, откуда берется этот туман, что он такое и почему? — продолжал распаляться Володаров. — Подумать только, вы так запугали себя этим туманом, что бросили собственную жену умирать…

Гена переступил черту. Сам того не заметив, он своими размышлениями буквально заставил Никитина сделать то, что тот сделал. А именно, со злостью сжать кулак и двинуть им Володарову прямо в челюсть.

Не ожидав этого, Гена скатился со стула на пол и рефлекторно прикрыл лицо руками, но после секундной паузы понял, что продолжения не будет. Никитин сидел на своем месте и судя по виду вставать не собирался.

— Участковый, я тебя в душу лезть не просил. Ты спросил про подробности, я тебе ответил. Остальное не твоего ума дело, ясно? Думаешь ты первый, кто с туманом разобраться хочет? И без тебя дураков хватает. Толку только с вас мало…

— Извините, — Гена потер щеку. — Я не хотел вас обидеть. Просто меня немного занесло.

— Занесло его… Просто ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Конечно не понимаю, поэтому и хочу разобраться. Но мне никто ничего не объясняет.

— Да нечего тут объяснять. Ты ж с потопами в рукопашную не борешься? Землетрясения ногами не затаптываешь? Вот и к туману не лезь, только себя погубишь. Стихия всяко сильнее человека. Нам остается только по домам сидеть и умерших оплакивать.

Никитина оборвала распахнувшаяся входная дверь. На пороге показался Молчан, в одной руке он держал бутылку, наполненную какой-то мутноватой жидкостью, а другой придерживал висевшее на плече ружье. Судя по угрюмому лицу и задумчивому взгляду, сельский голова был явно чем-то обеспокоен.

Перешагнув через порог, Молчан увидел лежавшего на полу Володарова и нахмурился еще сильнее.

— Ты чего это? — поинтересовался он, подойдя поближе.

— Ерунда, — Гена не без труда поднялся на ноги. — Просто резко встал и в голове закружилось.

Он чувствовал себя виноватым перед Никитиным и решил его не выдавать. Как ни как «Валера хоть мужик и веселый, но строгий будь здоров».

— Ясное дело закружилось. У тебя ж давление низкое. А ты куда смотрел? — Молчан злобно зыркнул на Никитина. Тот, казалось, даже немного сжался под этим взглядом.

— Да я это… просто не успел… — он тут же принялся оправдываться, но сельский голова коротким жестом оборвал его.

— На, вот, витаминка обещанная, — Молчан поставил на стол бутылку. — Будет теперь и на твоей улице праздник.

— Ореховая? — посветлел Никитин.

— Да. Спасибо, что помог.

— Не за что! — он схватил бутылку, выдернул зубами пробку и понюхал горлышко. — Ради такого хоть каждый день…

— Да подавись… А для тебя, Палыч, у меня плохие новости. В этот раз прав оказался ты.

— В каком смысле? — насторожился Володаров.

— Смылась бабка твоя бешеная.

— Как смылась?! Куда?

— Хрен ее знает. Видать, когда ты из дома ее выполз, поняла, что теперь проблем будет вагон, собрала манатки и сдриснула, в смысле, скрылась в неизвестном направлении. Не надо было мне домой за ружьем ходить…

— Вы в дом к ней заходили?

— Конечно заходил, — фыркнул Молчан. — Что б я ее, на улице искал? В огороде? Без разговоров дверь ногой пнул… то есть выдал санкцию на вскрытие, но ее уже там не было. В комнатах бардак, шкафы выворочены, холодильник на распашку. Думаю, это она так впопыхах собиралась в бега. Это ж надо, баба Зина в бега кинулась. Вот так номер…

— А подвал? — от напряжения Гена сжал кулаки. — Подвал проверили?

Молчан посмотрел на Володарова, слегка наклонив голову, а потом неуверенно переспросил: — Какой еще подвал?

11 Корова

Как только Володаров вернулся домой, он тут же отправился в спальню, стягивая с себя по пути грязную одежду. Одна только мысль о том, что остатки ведьминой отравы, темным пятном расплывшиеся на рубашке, до сих пор касаются кожи заставляла его нервничать. Нервничать еще больше, чем скрывающаяся где-то там престарелая психопатка. Нервничать еще сильнее, чем нервничал Молчан, так настойчиво напоминавший о финишной линии, которую Гена едва не переступил. Той самой линии. Но Володаров был настроен крайне решительно. Несмотря на общую слабость, он все же сумел убедить сельского голову в удивительном улучшении собственного самочувствия и настоял на том, что повторный осмотр дома Зинаиды Петровны без его участия состояться никак не может.

— Ну куда ты на пол все кидаешь? — проявившийся словно изображение на фотопленке кот лениво подошел к скомканной рубашке и понюхал ее. Его шерсть тут же встала дыбом, спина изогнулась, а хвост трубой устремился к потолку. — Фу! Какая гадость! Ты зачем ее в дом притащил?!

Усевшийся на кровать Володаров бросил многозначительный взгляд на кота и молча продолжил стягивать с себя брюки.

— У-у-у, что-то ты бледный совсем. Ой… это из тебя что ли? — он еще раз понюхал рубашку, затем обернулся человечком и, брезгливо подняв ее с пола, понес на вытянутой руке в ванную. — Надо ее сразу замочить, чтоб не въелось. Лучше, конечно, просто выбросить, но что-то мне подсказывает, что на такое ты не согласишься.

Домовой был прав, выбрасывать рубашку Володаров не собирался. Она непременно должна была остаться и стать своеобразным памятником прошлому Гене. Гене, который любил спешить и чуть не поплатился за это жизнью.

Из выходного дня воскресенье стремительно превращалось в рабочий. Слушая, как в ванной льется вода и раздумывая над дальнейшим планом действий, Володаров переоделся в форму. К слову, она была тщательно выглажена и приятно пахла. (Домовой постарался, не иначе. И когда он только успевает?) Затем, дважды проверив пистолет на наличие в обойме патронов, сунул его в кобуру на поясе и, ничего не говоря, вышел из дому.

Сезон охоты на ведьм в Каменке официально объявлен открытым.

***

Молчан сидел на лавке у дома Зинаиды Петровны и задумчиво дымил самокруткой. Двуствольное ружье было переломлено пополам и болталось у него на плече, будто девица, украденная варваром из соседнего племени.

Завидев приближающегося Володарова Молчан выбросил самокрутку и встал.

— Здесь только вы? — Гена не подавал виду, но в душе испытывал весьма сильные чувства. Потерявшие от времени яркость синие окна и низкая деревянная дверь для него сейчас выглядели ничуть не лучше берлоги медведя. Той самой, в которой он чуть не лишился жизни, и куда собирался вот-вот снова войти. — Я же просил найти мне двух понятых.

— Давай-ка, Палыч, пока без этого всего обойдемся, а? Не к чему местных по чем зря теребить. Им и без тебя не скучно живется.

— Нет, вы что? Без понятых я обыск жилища проводить не могу.

— Как это, не можешь? Я же смог. Смотри! — Молчан без лишних раздумий развернулся и пнул дверь ногой. Она легко открылась, продемонстрировав разлущенную лудку. — Брось, начальство далеко, а наши меня знают и в случае чего подпишут что нужно задним числом. Мы ж не воровать сюда пришли в конце концов. Заходи.

Володаров неуверенно потоптался на пороге и после недолгих сомнений шагнул внутрь, где тут же наткнулся на черное пятно «нефти». Оно неприятным воспоминанием растеклось по половицам и коврику для обуви.

— Ты как? — поинтересовался Молчан, заметив, как Гена замешкался.

— Я? — он поддел пальцем лямку на кобуре, и та с щелчком открылась. — Лучше не бывает.

Сельский голова хмыкнул, а правый уголок его рта искривился в ухмылке.

— Так где, говоришь, подвал этот?

— Сейчас покажу.

Володаров прошел мимо Молчана и оказался на кухне. За пол дня здесь мало что изменилось. Разве что общая ветхость и уныние переросли в откровенный бардак. Зинаида Петровна действительно собиралась в спешке. Скорее всего она готовилась к затяжному побегу, так как холодильник стоял с распахнутой настежь дверцей и его полки были пусты.

— Видать консервы хранила, на всякий случай, — Молчан зашел на кухню следом за Геной. — Там, вон, смотри, на нижней полке стеклянной следы от банок.

Володаров присмотрелся и удивился прозорливости сельского головы. На стекле действительно отпечатались круглые следы по размеру вполне подходившие под донышки консервных банок.

— Как думаете, она далеко сможет уйти?

— Баба Зина-то? — Молчан пожал плечами, от чего ружье слегка покачнулось. — Да хрен ее знает. Не думаю. Она ж старая, а судя по этому срачу, еще и груженая, что осел. Дрезину она без ключа не заведет, а электричка только завтра в три будет. Если она сейчас в подвале своем не сидит, как дура, тогда по соседним домам поспрошаем, куда ее черти понесли. Бабку с баулами уж точно кто-то да видел.

Такой ответ слегка поднял Гене настроение. Ему не очень хотелось прославиться милиционером, от которого убежала старушка, а слова Молчана дали ему повод надеяться, что этого не произойдет.

— Так где подвал-то?

— Там, — Володаров показал пальцем на соседнюю с кухней комнату, — под ковром.

Молчан кивнул, лихим движением скинул с плеча двустволку, зарядил и с силой защелкнул. Гена воспринял это как знак к действию и прошел в комнату. Носком ботинка он поддел край ковра, откинул его в сторону и склонился над едва заметной выемкой в половице.

— Погоди, — сельский голова обошел участкового, стал у него за спиной и нацелил ружье на пол. — Давай.

Володаров кивнул, после чего просунул палец в выемку и потянул на себя. Петли жалобно скрипнули, люк распахнулся, открыв вид на почти вертикальную лестницу, уходившую куда-то в темноту.

— Зинка, — рявкнул Молчан, прижавшись щекой к прикладу, — выходи! По-хорошему прошу!

На несколько секунд в доме пастушки воцарилась такая тишина, что Гена готов был поклясться, будто услышал, как натужно бьется сердце сельского головы.

— Фонарик нужен, — наконец выдохнул Молчан, опуская ружье. — Или свечка. Без света в ведьмин подвал лезть что-то не охота.

— Согласен, — выпрямился Володаров.

Свечку долго искать не пришлось. Вернее, вообще не пришлось. Она, почти не использованная, стояла на верхней полке этажерки, ютившейся в углу у окна. К свечке прилагался на вид массивный, а на деле довольно легкий тройной подсвечник, выполненный из дерева, покрытого лаком.

Первым лезть в подвал вызвался Гена. Он руководствовался простой логикой человека, которого иные могли бы назвать пессимистом. Если Зинаида Петровна по какой-то неизвестной причине все еще прячется там, внизу, хоть это и было маловероятно, и каким-то чудом сумеет вывести его, то есть Гену из строя, при этом завладев табельным оружием, в таком случае у Молчана все равно останется преимущество высоты и калибра. К слову, в военном деле такие преимущества очень даже в цене.

Молчан возражать не стал и даже одолжил Володарову спички.

Лестница в подвал была крутой, и спускаться по ней, пользуясь только одной рукой занятие не из легких. Особенно для человека, который пару часов назад едва не умер. Но Гена все же справлялся. Он кряхтел, щурился, стараясь подготовить глаза к темноте и справлялся. Одну за другой он преодолевал ступени, все глубже погружаясь в глотку неизвестности.

Вообще, иметь подпол довольно распространенная практика в сельской местности. Обычно он не отличается особой глубиной. Слишком глубоко рыть нет смысла, проще сделать внешний погреб. Но то, что находилось под домом бабы Зины трудно было определить привычными терминами. Гена понял это, когда после заметно затянувшегося спуска решил посмотреть наверх и увидел квадрат люка в добрых трех метрах над головой. В этот же момент стало ясно, для чего нужна такая крутая лестница. Для наклонной попросту понадобилось бы слишком много места.

Решив проверить, сколько осталось до дна, Гена зацепился свободной рукой за ступеньку, извернувшись умудрился поджечь спичку и бросил ее вниз. Маленький трепещущий огонек устремился в темноту, сместился вправо, ударился о каменную стену тоннеля и упал, тут же погаснув, на земляной пол метрах в пяти от того места, где завис Володаров.

— Вот это я понимаю подвал, — буркнул Гена себе под нос.

— Чего говоришь? — донесся сверху голос Молчана, сдавленный и уплотненный тоннелем.

Володаров не ответил. Лишь сделал невнятный жест подсвечником и полез дальше, попутно размышляя над тем, как тяжело, наверное, доводилось Зинаиде Петровне. По такой лестнице и здоровый человек будет спускаться с опаской, а уж в ее то возрасте поход в подвал был тем еще испытанием. «Испытанием, которое она готова была пройти ради того, чтобы спрятать тело отравленного участкового, — напомнил о себе внутренний скептик. — Нечего жалеть престарелую психопатку. Лучше быть настороже. Неизвестно, что скрывается там, внизу».

Преодолев злосчастную лестницу, ставшую под конец не только отвесной, но и слега скользкой от влаги, Володаров выдохнул с облегчением, которое, к слову, продлилось совсем недолго. На его место быстро пришло непонимание, а после и вовсе страх.

Помещение подвала по размеру едва ли не превосходило сам дом. Свет единственной свечи с трудом мог добраться до дальних углов, но Гене было достаточно того, что он видел прямо перед собой.

В подвале бабы Зины было все и даже больше. И это «все» проливало свет на вопрос, почему жилище сельской ведьмы выглядело совсем обычным, даже можно сказать скучным. Ответ был прост, те самые массивные черные свечи с настойчивым неприятным запахом, таинственные амулеты из вороньих перьев, костей мелких животных, мешочков, набитых чем-то, о чем лучше и не спрашивать, то там то тут свисавшие с низкого земляного потолка, даже большой, измазанный сажей котел, были спрятаны от посторонних глаз под восьмиметровым слоем земли.

Гена с открытым от удивления ртом разглядывал рабочее пространство ведьмы. Такого в райцентре точно не увидишь. И что самое любопытное, Зинаида Петровна умудрилась на протяжении как минимум нескольких лет скрывать наличие своего занятного подвала от падких на сплетни односельчан, что смело можно было записать в подвиг.

Осторожно ступая по холодному полу, Володаров приблизился к столу, стоявшему у стены. На покрытой многочисленными царапинами от ножа столешнице были разложены желтоватые кости. Даже не имея необходимого образования, Гена узнал в них останки коровы. Их положение нельзя было назвать хаотичным, но и точного отображения скелета оно не давало. Это была своеобразная интерпретация, вольная трактовка. Человек, раскладывавший их, делал это не абы как, но с чувством, с замыслом, от чего узор, складывавшийся из костей, походил на картину сумасшедшего художника. Жуткую, отталкивающую, и в то же время по-своему привлекательную картину.

Странный геометрический узор из костей завладел вниманием Володарова без остатка. Гена склонился над ним и сам того не заметив коснулся. Гладкая желтоватая поверхность ребра на ощупь оказалась холодной и неприятной.

— Ну что, — в голосе Молчана отчетливо читалось нетерпение, — там она?

Вопрос заставил Володарова одернуть руку и прийти в себя.

— Нет! — он вернулся к лестнице, задрал голову и помахал подсвечником сельскому голове. — Ее здесь нет. Но вам все равно лучше спуститься.

— Да ну! Еще чего! Что я там не видел? Картошки с морковкой на зиму?

— Нет, правда, вам стоит на это посмотреть.

Недовольно выругавшись и бурча что-то себе под нос, Молчан закинул лямку ружья на плечо, затем кряхтя протиснулся в люк и начал спускаться. Времени на это у него ушло примерно столько же, но в процессе Гена узнал целое множество выражений, которых до этого нигде не слышал и скорее всего больше нигде не услышит.

Оказавшись в подвале, сельский голова почесал затылок и удивленно присвистнул.

— Ну и дела… — он прошел немного вперед, нечаянно задел макушкой один из свисавших с потолка амулетов, от чего тот издал странный щелкающий звук и свалился вниз. — Выходит, Зина прям взаправдашняя ведьма?

— Выходит, что так, — кивнул Володаров.

— Смотри, как у нее тут все по серьезному устроено! И котел даже сеть… Вот это я понимаю, инвентарь. А у меня в медпункте только зеленка и уголь активированный. И тот ты сегодня почти весь сожрал. Во! Корова! — Молчан заметил кости на столе и подошел ближе. — А ну-ка, дай света.

Володаров послушно отдал сельскому голове подсвечник.

— Ага, точно корова. Не вся, конечно, но… Спорим, это ее череп у меня под порогом утром лежал?

Гена спорить сейчас не хотел. Ему было не по себе в этом подвале и дело было вовсе не в самом месте (хоть от него тоже настроения не прибавлялось), а в том, что кроме коровьих костей здесь вполне могли оказаться и человеческие. А потому, задача найти дикую бабку обретала поистине срочный характер.

— Валера, — Володаров изобразил самый серьезный тон, на который только был способен, — вы, как человек местный, сходите к соседям и постарайтесь выяснить, куда могла направиться Зинаида Петровна.

— А ты? — Молчан вернул ему подсвечник.

— А я еще немного здесь осмотрюсь.

— Только надолго не задерживайся. И руками ничего не трогай! Не то подхватишь еще с десяток проклятий, и жопа отвалится. А может и еще чего похуже, — он сипло хихикнул и полез обратно наверх, оставив Гену переваривать шутку.

Судя по всему, Молчан был из тех людей, которые скрывали свое внутреннее напряжение за ширмой юмора и чем сильнее оно становилось, тем неуместнее получались шуточки. Возможно, они казались ему удачными и смешили его самого, но Гена этих чувств не разделял. Даже, можно сказать, побаивался. Нет, не за Молчана. С ним, он уверен, все будет в порядке. А вот общее дело от такого излишне легкомысленного подхода могло пострадать. Своим шутливым настроением он мог негативно повлиять на свидетельские показания, чего точно стоило опасаться.

Вопреки опасениям Володарова, при опросе немногочисленных жителей соседних домов Молчан был вежлив, сдержан и максимально серьезен. К несчастью, это все равно не принесло никаких результатов. Соседи подпольной ведьмы как один удивлялись тому, что ее разыскивают и утверждали, что не видели, как баба Зина покидала свое жилище, чем заставляли сельского голову задаваться вопросами. «Но ведь не могла старуха в бегах, с запасом еды и вещей, исчезнуть бесследно? Каким-то образом она должна была проскользнуть незамеченной, а с тяжелыми сумками и совсем не юными ногами это сделать весьма и весьма сложно, если не сказать невозможно. Куда же в таком случае подевалась дикая бабка?» Ответов на это у Молчана не было. Зато они были у Володарова. Он получил их сразу после того, как увидел призрак коровы.

***

Гена остался в подвале не просто так. Когда он коснулся ребра, лежавшего на столе, его посетило уже знакомое, но от этого не менее неприятное ощущение. Десятки, а может и сотни глаз пристально уставились ему прямо в затылок, сверля многочисленными взглядами, заставляя волосы на шее встать дыбом.

Впервые Гена испытал подобное совсем недавно, когда проходил мимо сельского клуба. Тогда он не придал этому значения, но сейчас, насторожился всерьез. Один раз вполне можно было списать на плохое предчувствие или что-то еще, но два… Здесь определенно имелась какая-то закономерность и он собирался разобраться, в чем она заключалась.

Дождавшись, когда Молчан поднимется по лестнице, Володаров вернулся к столу с костями. Он не знал откуда, но был практически уверен, странное чувство, что за ним наблюдают, было напрямую связанно со скелетом коровы. Поднеся свечку ближе, Гена принялся со всей тщательностью изучать кости. Сантиметр за сантиметром он осматривал желтоватую поверхность, склонившись так низко, что кончик его носа едва не касался ее. И осматривать, к слову, было что. Сперва это было сложно заметить. Тусклый свет свечи подрагивал и глаза с непривычки никак не могли уловить фокус, но, когда это все же произошло, сердце в груди забилось немного быстрее. Все до единой кости были покрыты тончайшей резьбой. Каждое ребро, широкие лопатки, даже позвонки были испещрены странными узорами тонких линий и завитков.

Гена никогда прежде не видел подобного. Да и по правде говоря, про ведьм он в целом знал довольно мало. В его памяти валялись без всякой нужды сказки про бабу Ягу с костяной ногой и ступой, про ведьму из пряничного домика, заманивавшую детей к себе, чтобы потом съесть, про злую королеву, отравившую Белоснежку яблоком, но ни в фильмах, ни в книгах ничего не говорилось про рисунки на костях животных. Возможно, это был какой-то языческий обряд, переживший крещение и дошедший до наших дней? А возможно нечто совершенно новое. Будучи абсолютным профаном в вопросах сверхъестественного, Гена мог только гадать. Гадать и разглядывать, пытаясь понять. Что он, собственно, и делал.

Помня о наставлении Молчана ничего не трогать руками, Володаров достал из кобуры пистолет и аккуратно, стараясь не нарушить общей картины, переворачивал им одну косточку за другой. Он хотел выяснить, нет ли среди этих рисунков чего-то, что могло помочь найти бабу Зину. Он не знал, откуда, но по какой-то причине был уверен в том, что это не просто беспорядочные бороздки, выщербленные старой сумасшедшей в кости. Из-за неимоверно интенсивного ощущения посторонних глаз, пялящихся в затылок, мысль о том, что рисунки имеют некий сакральный смысл, становилась все явственнее и реалистичнее, приобретала вес. И когда этот вес достиг критической отметки, Гена уловил закономерность.

Она была. Определенно была!

Беспорядочные завитки, кривоватые геометрические фигуры, едва заменые в тусклом мерцающем свете свечи царапины были лишь элементом оформления, голубыми клеточками в тетради, пятью горизонтальными линиями на нотном листке. Но кроме них там было кое-что еще. Маленькие повторяющиеся символы. Учитывая неблагоприятные условия, их было сложно заметить, но Гена смог. Хотя, может это была просто иллюзия, причуда мозга, разыгравшееся воображение, подстегнутое необычностью обстановки? Возможно. Но он в это не верил. Нечто внутри подсказывало ему, что глаза не обманывают, а голова, хоть и слегка затуманена слабостью, но остроту мысли еще не утратила. Хотя, не мешало бы проверить еще раз.

Увлекшись своим маленьким открытием, Володаров отбросил в сторону осторожность, снова вспомнил свою городскую привычку спешить и дотронулся до символов на кости пальцем. Он хотел убедиться наверняка, не обман ли это, не шутка мозга? Тем более, что может случиться от одного прикосновения? Ведь он уже трогал кости несколько минут назад и ничего страшного не произошло. Верно?

Может быть, в первый раз Володаров коснулся не в том месте, а возможно, не тем пальцем. Не зная сути происходящего, судить было сложно, да и в любом случае поздно. Как только кожа указательного пальца коснулась вырезанных в кости «букв», перед Геной со всей отчетливостью предстала корова. Она лежала там, на столе, испуганная и изувеченная. Ее трепещущее тело было изрезано, кровоточило, а большие круглые глаза жалобно смотрели на Володарова с немой просьбой окончить страдания.

Это было подобно озарению, молнии ударившей из ясного неба в метре от твоих ног, сугробу, свалившемуся в оттепель с крыши на проходившего мимо человека прямо у тебя на глазах.

Не выдержав наплыва противоречивых эмоций, Володаров издал невнятный звук, похожий на не до конца оформившийся крик и попятился назад, едва сдерживая желание выстрелить. А корова продолжала смотреть. Она следила взглядом за отступавшим участковым, открывая и закрывая рот, словно мыча, и Гена слышал это. Не ушами, но нутром, он ощущал этот молящий вой, дрожью пробирающийся под кожу.

Не зная, как прекратить наваждение, Володаров продолжал пятиться. Ничего не понимая, он закрыл глаза в тщетной попытке избавиться от настойчивого коровьего взгляда, но тот преследовал его даже там, в темноте век. И когда казалось, что надежды уже нет, рассудок утрачен, а яркий образ умирающего животного до конца дней въелся в подкорку, пришло облегчение. Его принесла трехлитровая стеклянная банка. Она покоилась на предпоследней сверху полке стеллажа, стоявшего вдоль дальней стены подвала. Именно ее толкнул рукой Володаров, отмахиваясь от призрака. Под давлением банка сдвинулась с места и, вместо того, чтобы упереться в подвальную стену, будто прошла сквозь нее, а после секундного падения в неизвестность с треском разбилась.

Звук разлетающихся осколков привел Гену в чувства. Видение отступило. Налетевший ураганный ветер стих, оставив тяжело дышавшего участкового бездумно пялиться на темнеющую прореху в стройных рядах стеклянных банок. На миг стеллаж в подвале превратился для него в щербатую улыбку. Издевательскую щербатую улыбку, будто шептавшую ему: «Бедный городской дурачок. Что же ты забыл в этой дыре? Как тебя сюда занесло?» Улыбку внутреннего скептика.

Володаров откинул в сторону фантазии об улыбках вместе с вопросами, мучавшими его с того момента, когда подошвы его ботинок коснулись перрона станции «Карьерная». Более неподходящего момента для самоедства найти было сложно, если не сказать невозможно. Тем более, что на кону стояла поимка потенциально опасной дикой старушки, а в таких вещах настоящие герои собственный комфорт и даже жизнь ставят совсем не на первое место.

Придя в чувства после странного видения умирающей коровы, Гена вернулся в настоящее, к не менее странному исчезновению банки. Озадаченный, он поднял подсвечник повыше, чтобы как следует разглядеть, куда она могла соскользнуть с полки, но к своему удивлению обнаружил, что вместо стены, в которая по всей логике должна была оградить банку от падения, за стеллажом не было ничего. Вернее, была какая-то пустота, трещина, зазор.

«Возможно, это проход? — предположил Володаров. — Может, у двойного дна маленького домика Зинаиды Петровны есть свое двойное дно? Может, это какой-то тоннель, ведущий в другое место, и она воспользовалась им для побега? Или же там, в темноте скрывается еще одно помещение, в котором она, собрав запас продовольствия, собирается переждать бурю? С другой стороны, это могла быть простая трещина в стене, о существовании которой Зинаида Петровна и не догадывалась.»

Был лишь один способ выяснить это. Володаров встал на колено и посветил на пол у ножек стеллажа. Так и есть, на земле под ними неровным полукругом изгибались бороздки. Этот факт давал ясно понять, что кто-то, скорее всего владелица дома, недавно отодвигал его. Чтобы скрыться в тайном проходе или же поднять очередную, свалившуюся в трещину консервацию? Это еще предстояло выяснить, но Гена догадывался, что раз дело происходит в Каменке, то первый вариант намного более вероятен.

Володаров выпрямился, поставил подсвечник на место разбившейся банки, затем взялся за боковую стену стеллажа и попытался приподнять его. Учитывая общий вес всего, что стояло на полках, задача оказалась весьма сложной, но не невозможной. По всей видимости, баба Зина во время побега тоже столкнулась с этой трудностью от чего и оставила на полу такие заметные борозды.

Как и всегда, истина оказалась где-то посередине. Да, в стене за стеллажом была трещина, и да, она была настолько большой, что в нее мог протиснуться не только стройный Гена, но и Зинаида Петровна в своем свободном пальто, а значит, это был еще и тоннель.

Заглянув внутрь, Володаров не увидел ничего кроме кривых земляных стен. Они извиваясь уходили вдаль и скрывались в темноте. Никакого второго помещения, никакого тайника, в котором на чемоданах пряталась бы дикая старушка. Только широкая трещина и темнота.

Стоит заметить, что на долю секунды в голове Володарова все же промелькнула мысль подняться наверх, отыскать Молчана и сообщить ему о своей находке. Ведь было бы неразумно лезть в неизвестную подземную трещину самому, без поддержки и помощи? Так же неразумно, как трогать коровьи кости, покрытые непонятными знаками. Так же неразумно, как пить непонятную дрянь на кухне у подозрительной старушки. Так же неразумно, как стрелять в зеркала, разговаривать с котами и еще множество других вещей, которые успел натворить Гена в последние дни. Стоит ли говорить, что эта мысль не получила никакой поддержки?

Вооружившись незаменимым в темных делах подсвечником и перехватив поудобнее пистолет, Володаров двинулся на встречу неизвестности. Он шагнул в трещину за стеллажом и первое, что он там увидел, было содержимое разбившейся банки. Если быть более точным, он в него сначала вступил, а уже потом увидел.

Чуть не поскользнувшись, Гена посмотрел вниз, туда, где пол подвала под небольшим углом перетекал в дно трещины. Из-под ботинка растекалось что-то мутное. Он поднял ногу и с отвращением выдохнул. С подошвы бесформенной соплей свисали остатки раздавленного глаза. Большого, очевидно, коровьего глаза. В этот момент Гене следовало бы вернуться назад, проверить содержимое и других банок. Кто знает, может под толстым слоем пыли скрываются не только части несчастной коровы? Но он этого не сделал. Подвал может и подождать, а вот бросившаяся в бега старуха – нет.

Брезгливо вытерев подошву, Володаров еще раз помянул разбитое утром зеркало. Если тебе не везет, то стоит просто соблюдать осторожность, переждать денек-другой, и все будет в порядке. Но если тебе НЕ ВЕЗЕТ, тогда самое лучшее, что можно сделать, это постараться насладиться процессом. Судьбу не переиграешь, а нервы сбережешь.

Искусственным тоннелем это не было точно. Володаров пришел к такому выводу по двум причинам. Первая – это форма. Трещина в земле то и дело меняла высоту, изгибалась, ее стены были неровными, будто в один прекрасный (или не очень) момент земля под Каменкой просто разошлась по шву. И вторая – это размер. Володаров ни за что в жизни не поверил бы в то, что кто-то умудрился выкопать столь длинный тоннель в столь маленьком населенном пункте, не привлекая к своей работе внимания общественности.

***

Гена шагал, а временами протискивался по извилистой трещине уже около пятнадцати минут. Свеча догорела до середины и рука, державшая подсвечник, покрылась толстым слоем потрескавшегося воска. С каждой секундой ощущение того, что этот ведущий в никуда проход попросту бесконечен усиливалось. Корни то там, то тут торчавшие из стен, царапали шею, цеплялись за форму. Вдохи Гены становились все чаще и короче. Нечто нехорошее, томившееся в задней части мозга постепенно выползало из темного угла, расплываясь, заполняя голову. Медленно, но уверенно сердцем Володарова овладевала паника.

Стараясь отвлечься от нехороших мыслей, Гена представлял себе момент поимки престарелой отравительницы. Ему хотелось сгладить шум пульса в ушах фальшивым чувством выполненного долга, но получалось это плохо. Под действием стресса в фантазиях верх брал внутренний скептик, а он не любил сказочных сюжетов. Поэтому в выдуманных ситуациях и погонях Зинаиде Петровне то и дело удавалось скрыться.

Гене казалось, что против него сейчас обернулся весь мир. Земля давила своей тяжестью, вызывая приступы клаустрофобии, тело предательски сдавало позиции под гнетом мрачного окружения, и даже в мыслях не находилось спокойного места. А проклятая трещина все не кончалась и не кончалась.

Находясь на волоске от нервного срыва, Гена остановился, чтобы отдышаться и привести свои мысли в порядок. Он нервно облизал сухие губы, затем всмотрелся в черную пелену за гранью скудного света свечи. Выхода из трещины видно не было. Тогда Гена сделал решение повернуть назад. Несмотря на эту маленькую неудачу, он все же проделал большую работу, обнаружил тайный путь, по которому ведьма сбежала из дома. Теперь оставалось рассказать об этом Молчану, подготовиться как следует, взять с собой хороший фонарик (такой в селе должен был найтись) и с подстраховкой пройти по этой треклятой трещине до самого ее конца. Если он, конечно, есть.

Вдруг Володарову в голову пришла странная мысль: а что, если конца действительно нет? Что, если где-то там, далеко, сквозь темноту так же сопя и уворачиваясь от корней продолжает свой побег Зинаида Петровна? И больше не будет конца этой погоне. Вечно догоняющий участковый и вечно убегающая дикая старушка. Фантасмагория по Каменски.

Увлеченный этой фантазией, Володаров повернулся на месте и посветил в обратном направлении. Подвала видно не было. Все та же тьма и больше ничего.

«Ну, чего же ты стоишь? — подтолкнул скептик. — Давай, время не ждет. С каждой минутой, которую ты тратишь на бессмысленные размышления, ведьма уходит все дальше.»

Но Володаров колебался. Он вспомнил про невыразимо яркое и настолько же отвратительное видение умирающей коровы, ждавшее его в подвале, на столе. По какой-то причине он был уверен, что оно до сих пор там, никуда не делось и жаждет свести его с ума.

— Нет, Гена, начал – закончи!

Вопреки страху перед неизвестностью, Володаров стиснул зубы, сжал покрепче подсвечник и пошел дальше. Он хотел узнать, насколько длинной окажется трещина, насколько долго еще продержится свеча и как далеко, все же удалось уйти Зинаиде Петровне.

***

Свеча продержалась не долго, а вот Гена выдержал до самого конца. Когда свет погас, он продолжал идти, ориентируясь наощупь. Благо никаких развилок на пути не было, и все, что требовалось, это, расставив руки в стороны, просто шагать, старясь не перецепиться через очередную кочку. Со временем глаза привыкли к темноте и Гене даже стало чудиться, что он может различать некоторые детали скудного окружения. Не четко, всего лишь очертания, но это лучше, чем ничего. А потом случилось то, чего он ждал, казалось, целую вечность – впереди было светло.

Говорят, что человеческий глаз может различить в темноте пламя зажженной спички с расстояния в несколько километров. Гена мог поклясться, что до яркого вытянутого прямоугольника впереди было не меньше сотни. Естественно, он знал, что выход из трещины находиться гораздо ближе, но ощущение было именно такое.

Ускорившись, Володаров осознал, что потолок начал постепенно снижаться или же поднимался пол. Трещина становилась уже и меньше. Стены теряли красноватый оттенок, а это значило, что количество глины в почве уменьшалось, следовательно, поверхность близка.

Такое не могло не радовать, но, с другой стороны, на выходе Гену ждала еще большая неизвестность, чем в трещине. Одно дело узкий тоннель с предполагаемым противником только спереди, и совсем другое – открытое пространство, в котором тяжелый предмет может прилететь в голову с любого направления.

Стараясь не думать о плохом (для этого уже слишком поздно), Володаров второй раз за день оказался на четвереньках. Только в таком положении было возможно продолжать продвигаться вперед, ведь пол трещины приобрел крутой угол, а земля то и дело осыпалась под ногами.

То, что вначале показалось Володарову вытянутым прямоугольником спасительного, можно даже сказать, божественного сияния, на деле оказалось двумя выломанными половицами и когда он, проклиная все на свете, выполз из подземелья, при этом умудрившись порвать манжет рубашки, то обнаружил что находится на небольшой сцене.

«А это и есть заброшенный сарай» — вспомнил слова Молчана Гена, оглядываясь по сторонам. Необъяснимая обычной логикой подземная трещина привела его в заброшенный клуб Каменки. Он же сельсовет, он же дворец культуры, он же дискотека.

Отбросив в сторону потерявший смысл подсвечник, Володаров выпрямился во весь рост, кое-как сбил с себя налипшие комья грязи и только тогда осознал, что находится в помещении не один.

Мгновенно выставив вперед пистолет, он нацелил его на сидевшую в углу возле болтавшейся на честном слове пыльной кулисы Зинаиду Петровну.

Старушка, приспособив под себя объемную клетчатую сумку, и доедавшая импровизированный обед, при виде выползающего из подполья словно червяк участкового, удивленно застыла с куском ржаного хлеба в зубах.

— Руки в верх! — гаркнул Володаров. — Вы арестованы!

Зинаида Петровна, хлопая глазами, подняла руки к потолку, но тут же опустила одну, чтобы затолкнуть недоеденный хлеб в рот, и принялась активно жевать.

12 Картина

Несмотря на своеобразный аншлаг, в маленьком кабинете Каменского участкового висела гробовая тишина. Володаров сидел за своим столом, спиной к окну, и сложив руки на груди пристально смотрел на Зинаиду Петровну. Она, в свою очередь, сидела на табурете напротив и сверлила взглядом Володарова. За этой немой дуэлью не без удивления наблюдал Молчан, стоявший у двери и мусоливший губами самокрутку. За окном же маячили головы любопытствующих Никона с Сирым, до этого часа бывших не в курсе о ситуации с дикой бабкой, и Никитина, который, собственно, им все разболтал.

Не выдержав напряженной тишины, Молчан сдался первым. Он многозначительно прочистил горло, издав странный свистящий звук, и ударил двумя пальцами по запястью, намекая на то, что время не ждет.

Володаров перевел взгляд на сельского голову, затем снова вернулся к ведьме. Не оборачиваясь, он нащупал слева от себя тумбочку, так же не глядя вытащил из нее лист бумаги ручку, и положил их перед собой.

— Пишите, — он толкнул лист бумаги и тот, скользнул по поверхности стола, остановившись на другой его стороне.

Зинаида Петровна поежилась, будто усаживаясь поудобнее, шмыгнула и не сделала ровным счетом ничего. Полностью проигнорировав приказ Володарова, она продолжила сверлить участкового взглядом, словно пытаясь уничтожить его одной своей волей, прекратить его существование лишь отчаянно думая об этом.

— Ну же, не тяните. Раньше сядем – раньше закончим.

— Раньше закончим – раньше сядет, — поправил Молчан и довольно хмыкнул.

— Это еще за что? — вдруг спросила Зинаида Петровна. Хоть ее взгляд и был прикован к участковому, но вопрос адресовался явно не ему.

— За покушение на убийство, — ответил за Молчана Гена, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. — Вы думаете, что это все шутки? Что можно вот так просто отравить должностное лицо, представителя власти, представителя закона, попытаться скрыться от правосудия, а потом притвориться, что ничего не произошло? Нет, Зинаида Петровна, так не будет. Вы сейчас возьмете вот эту ручку, вот эту бумагу, — он кивнул на стол, — и напишите мне чистосердечное признание.

— Да что же вы такое говорите? — удивилась старушка. — Какое еще покушение?

Гена не мог понять, притворяется ли сейчас Зинаида Петровна, но если так, то делала она это весьма умело.

— Так, Зинка, — снова вмешался Молчан, — хорош тут строить из себя. Мы у тебя дома были, подвал твой видели, кости там всякие, амулетики…

— Ну и что, что видели? — она наконец оторвала свой едкий взгляд от Володарова и повернулась к Молчану. — Ну, подвал. Ну, амулетики. Что такого? Законом не запрещено, могу себе позволить в свободное время заниматься. А корова без меня померла. Можешь, вон, у Чижовой спросить. Мне она кости сама отдала.

— А вот и спрошу, — гаркнул в ответ сельский голова. — И вообще, ты мне череп под дверь зачем подбросила?!

— Не знаю ничего ни про какой череп.

— Ага, не знает она, как же! Ты из меня, дурака, дурака-то не делай!

— Так, тихо! — Володаров громко похлопал в ладоши, привлекая к себе внимание. — Валера, прошу, не кричите. А вы, Зинаида Петровна, не вводите следствие в заблуждение. Давайте разберемся во всем по порядку. Череп пока подождет. Первым делом я бы хотел все же узнать, чем вы меня опоили и за что.

Старушка сощурилась и поджала губы, от чего морщин на ее лице стало как минимум вдвое больше.

— Не понимаю, о чем вы.

— Значит вы отрицаете, что приглашали меня к себе в дом?

Она не ответила.

— Да ну ее! — Молчан махнул рукой. — Дурой прикинулась, упертая. Хрен чего расскажет. Давай я к Пашке за ключом от дрезины сбегаю, повезем в райцентр. Пусть с ней следователи разбираются.

— Не спешите, Валера. Вы же сами говорили, что спешка не для Каменки, — Володаров замолчал, задумчиво покрутил ручку, которую отказалась брать старушка, и продолжил: — То есть, Зинаида Петровна, вы настаиваете на том, что не приглашали меня к себе домой и не предлагали выпить неизвестную жидкость?

Она снова не ответила.

— Тогда как вы объясните черную лужу на полу вашего коридора? И зачем вы, воспользовавшись подкопом, о котором мы поговорим отдельно, пытались скрыться в заброшенном здании сельского клуба?

Старушка улыбнулась.

Казалось бы, вот он – прогресс. Гена нащупал ту ниточку, потяни за которую и дикая бабка сдаст позиции, заговорит, ответит на бесчисленные вопросы, мучавшие его. Но все случилось ровно наоборот. Зинаида Петровна не собиралась сдаваться.

— Ни о каком подкопе я не знаю. А грязь у меня в коридоре – мое личное дело, которое вас никак не касается.

— Это дело перестало быть личным, когда чуть меня не убило, — возразил Володаров. — Вон, Валера из меня целое ведро вашей дряни вымыл. Так что лучше прекратите ломать комедию и начинайте писать.

— Хорошо, — вдруг пожала плечами старушка, — давайте сюда.

Она приняла из рук насторожившегося Гены ручку, затем извлекла из-за пазухи толстые очки с полупрозрачными пластиковыми дужками и начала медленно выводить буквы на листке бумаги.

Наблюдая с какой аккуратностью пишет старушка, Володаров отчетливо представлял, как ровно так же медленно и плавно она, в полумраке подвала выцарапывала таинственные знаки на коровьих костях. Тонкие узловатые пальцы искусного резчика.

— Вот! — тем временем, закончив писать, Зинаида Петровна спародировала небрежный жест Гены, толкнув ему обратно лист бумаги, но слегка перестаралась. «Признание» скользнуло по столешнице слишком быстро и слетело с нее, но Володаров, изловчившись успел поймать его в воздухе, слегка при этом помяв.

«Я, Миклуха Зинаида Петровна, — каллиграфическому почерку старушки могла позавидовать любая юная отличница, — чистосердечно признаюсь в том, что не имею и никогда не владела никакими отравляющими средствами, никого не хотела и не травила. И полностью отрицаю свою вину.»

То, что вначале показалось прорывом, на деле оказалось очередной издевкой.

Володаров тяжело выдохнул, отложил бумагу и потер висок. Из-за подземных погонь и бессмысленных споров у него разболелась голова, а в таком состоянии обычно думалось ему крайне тяжело. В придачу к этому, Гену не покидало ощущение, что он, словно маленькая собачка, разрываясь лаем погналась по улице за громадным грузовиком, стараясь укусить волчком вращающиеся шины. И вот, когда гигант сделал милость, остановился на перекрестке, он, крошечный и бессильный только и может, что продолжать лаять.

— Валера, а в вашем загашнике случайно не найдется чего-то от головы?

— Найдется, — кивнул Молчан.

— Не могли бы вы мне принести? Только не торопитесь, — Володаров выразительно подчеркнул последнее.

— Понял, — сельский голова погрозил кулаком заглядывавшим в окно мужикам, после чего вышел из кабинета и закрыл за собой дверь.

Выждав небольшую паузу, Гена отклонился на спинку стула, положил руки на затылок и снова посмотрел на ведьму. На этот раз не как участковый, но как бывшая жертва. Жертва, поменявшаяся местами с охотником, но забывшая прихватить с собой патроны.

— Теперь мы одни и можем поговорить по душам, верно?

— Только душа у тебя и осталась, приблуда, — буркнула ведьма.

— Прошу, не нужно больше этих ваших нападок. Вас уже никто не отпустит. По крайней мере не сегодня. И даже не завтра. Хотите я расскажу вам, как все будет происходить дальше? — не дожидаясь ответа он продолжил: — Я буду задавать вам вопросы. Буду делать это долго. До тех пор, пока не решу, что следователи из райцентра справятся с этим лучше. И поверьте, терпения мне не занимать. Я продержу вас здесь хоть до самого утра, если понадобится. Потом я отвезу вас в город, в отделение. Вас посадят в следственный изолятор до выяснения обстоятельств, где вы увлекательно проведете пару-тройку суток. Вы этого хотите?

— Гонору у тебя много, — ее лицо растянулось в улыбке, — а доказательств никаких. Кто кроме тебя скажет, что ты в гостях у меня был? Никто. Бог его знает, чего ты там по дури напился и чуть со свету себя не сжил. А что до лужи на полу в коридоре? Так у меня много где не убрано. Старенькая я уже, спина больная, колени на погоду ломят. Не до уборки…

— Ох, как же я устал, — Гена встал из-за стола и повернулся к окну. Подглядывавшие за допросом мужики куда-то ушли и теперь по ту сторону стекла осталось только распростершееся до горизонта давно не обрабатывавшееся поле, придавленное свежими грозовыми тучами. Вид поистине монотонный и отлично способствующий успокоению, в котором так отчаянно сейчас нуждался Володаров. — Вот что мне не понятно, так это ваша враждебность. С первой секунды нашей с вами беседы там, на лавке у дома, вы вели себя крайне агрессивно. Отчего так? Я же ничего вам не сделал, просто пришел поговорить. Ну допустим, вы тайно были влюблены в Геннадия Альбертовича и переживали о его смерти настолько, что каким-то непостижимым для меня образом смогли вернуть его из мертвых. Мой мозг категорически не способен переварить это, но я смирился, принял. Жизнь – штука сложная, всего знать нам не дано и, соответственно, судить о вещах, которые я не понимаю было бы глупо. Но ведь во второй раз Альбертовича убивал не я. Это сделал Валера, за что, по-видимому, вы его и наградили коровьим черепом, чье назначение, кстати, было бы неплохо разъяснить. И если бы не этот чертов череп, я бы вообще не узнал о вашем существовании. Жили бы себе спокойно дальше, занимались бы резьбой по кости, мастерили амулеты. Так за что же тогда? За что один человек может отравить другого, при первой же встрече?

— Кровавая голова – это обещание смерти, — едва различимо ответила ведьма.

— Что, простите? — Гена развернулся.

— Прокляла я пузатого. Он жизнь отобрал – жизнь и отдаст. А тебя, приблуда, травить надо, чтоб другим неповадно было. Каменка не для таких как ты. А не то один приживется, и все, уже не выведешь.

Володаров такого ответа не понял, но все равно был ему рад, ведь он доказывал, что как минимум теория с проклятьем Молчана попала в точку.

— И каким же образом, по-вашему, Валера должен отдать свою жизнь? Его вы тоже думали отравить? Как и меня?

Зинаида Петровна снова улыбнулась и это была зловещая улыбка. Одна из тех, которые видят жертвы серийного убийцы перед смертью. Та, которую пририсовывают злодеям в детских книгах с картинками. Ведьмина улыбка, не сулящая ничего веселого.

— Его травить уже не нужно. Кровавая голова сама сделает свое дело, — из нее вырвался короткий смешок.

Двери в кабинет открылись и на пороге показался Молчан. Он был то ли взволнован, то ли напуган.

— Еще пять минут, Валера, — Гена махнул рукой в надежде, что сельский голова уйдет. Прогресс, который наметился в разговоре с ведьмой упускать было никак нельзя. Но Молчан и не думал уходить.

— Палыч, выйдем-ка на секундочку, — в его голосе читалось напряжение.

— А это никак не подождет?

— Я говорю, — он напрягся еще сильнее, — выйдем-ка на секундочку.

Володаров замешкался, но после секундного раздумья все же кивнул и, обойдя стол, подошел к Молчану.

— Ну, что случилось?

— Не здесь, — ответил шепотом Молчан, взял Гену под руку и вывел в коридор.

— Да что происходит?

— Сейчас узнаешь, — не отпуская руки участкового, он подвел его к окну, выходившему на лес.

Сперва не понимая, куда смотреть, Гена наклонился вперед, одновременно с этим заметив про себя, что стеклу, как и всему зданию в целом, явно не хватало чистки. Но спустя секунду эта мысль потеряла всякий смысл, ведь белые разводы, которые Гена принял за грязь, были вовсе не признаком безалаберности. Они двигались, перетекали, меняли форму. Это был туман.

— Теперь понял? — спросил Молчан. — Нужно что-то решать, и быстро. Сидеть здесь, взаперти с этой старой каргой я не собираюсь. Мало ли что она себе там удумает? Наколдует еще чего непонятного, и будешь потом какать криво… Но и оставлять ее здесь одну, пока не развиднеться, тоже плохо. Один раз поймали, а второй – уже вопрос. Конечно, можно было бы ее в кладовке запереть, но что-то мне кажется, ты на такое не согласишься.

— Согласен, — Володаров почесал затылок, — не соглашусь. Еще варианты есть?

— Не особенно. Прозевал я момент, Палыч, не доглядел. Нам бы самим по домам успеть, а Зинка нас только замедлит. Может ну ее? Выпхнем на улицу и посмотрим, что будет? Пропадет – хорошо, нечисть поест – еще лучше. В любом случае мороки меньше, чем в райцентр ее переть. А?

— Нет, никого бросать мы не будем, — Гена снова посмотрел в окно. Сгущающаяся пелена тумана вытекала из лесу, казалось, лениво и не спеша, но эта размеренность была обманчива. Достаточно было лишь присмотреться и становилось ясно, что времени до то того, как туман поглотит всю Каменку было совсем немного. — Как думаете, на сколько это все может растянуться? — он показал на дымку.

— А мне по чем знать? Каждый раз по-разному. Тут не угадаешь. Но одно могу точно сказать, с твоего приезда это дело зачастило. Раньше пару дней в месяц пустые дни были, а теперь вот, по три раза на неделю.

— Ладно, с этим мы, возможно, тоже разберемся. Но потом… Сейчас предлагаю сопроводить Зинаиду Петровну ко мне домой, переждать непогоду там.

— А что, если это надолго? Будем всю ночь куковать?

Молчан явно хотел просто избавиться от старушки и Гена это понимал. В маленьком селе вопросы решаются просто, зачастую опираясь не на законы государства, но на общечеловеческие понятия о справедливости и обыкновенный здравый смысл. Но в Каменке о здравом смысле речи идти не может, а значит закон – это тот фундамент, без которого можно быстро потерять жизненные ориентиры, заблудиться в тумане.

— Понадобится – будем куковать, — твердо ответил Володаров. — Не знаю, как вы, а я верю в то, что даже у такого человека как Зинаида Петровна должно быть право на честное разбирательство.

— О как заговорил! — Молчан удивленно приподнял брови.

— Тем более, — сбавил тон Володаров, — я еще не выяснил, за что она меня отравила.

— А вот это я уже понимаю. Ладно, посторожим твою бабку дикую. Тем более, я все равно сегодня дома ночевать не собирался.

***

— Зинаида Петровна, вставайте, нам пора, — с порога выпалил Гена.

— Что? — насупилась старушка. — Куда?

— Пустой день опять, — объяснил зашедший в кабинет вторым Молчан. — Мы тебя сейчас к Геннадию Палычу отведем, там пока посидишь. Что, Палыч, сумку ее брать?

— Опять пустой день? — она встала, проковыляла мимо стола и выглянула в окно.

— Нет, сумку, наверное, лучше оставить здесь, — ответил Володаров, снимая со спинки стула форменную куртку. — Давайте, Зинаида Петровна, не задерживайтесь. Идти нужно быстро.

— Я никуда не пойду, — резко ответила старуха.

— Это не вам решать, — Гена потянул ее за рукав пальто, но увидев взгляд ведьмы, чуть не отпустил. В нем больше нельзя было найти ту самоуверенную, убежденную в собственной безнаказанности вредную старуху. Теперь по ту сторону зрачков прятался загнанный в угол зверь. Перепуганный, не знающий выхода зверь, нюхом чующий собственную кончину. Гена не мог сказать, по какой причине произошли столь разительные перемены. Возможно, старуха знала что-то, чего не знал он, а может, просто, наконец, прочувствовала всю серьезность происходящего? Так или иначе, выяснять у него не было ни желания, ни времени. — Пожалуйста, не упирайтесь. Вы делаете только хуже себе. Или вы хотите, чтобы мы ушли без вас?

— Ты не понимаешь, приблуда, — продолжала сопротивляться старуха. — Нельзя ходить в тумане. Нельзя!

— Он в курсе, — Молчан подхватил Зинаиду Петровну под другую руку и вместе с Володаровым потащил ее к выходу. — Между прочим, Зинка, Палыч у нас опытный туманоходец. Да! Ты не знала? Он в четверг цельный день в нем проходил и хоть бы что. Только ботинок потерял.

— Вы дураки! — старуха сорвалась на крик.

— Успокойтесь, — Гена слегка ослабил хватку, но только чтобы сделать вид, будто дает Зинаиде Петровне выбор. — Никто не заставляет вас идти в туман. Даже больше! Именно для того, чтобы в него не попасть мы просим вас сотрудничать и поторопиться. Давайте не усугублять положение, хорошо?

— Зинка! — рявкнул Молчан. — Богом клянусь, не перестанешь выкаблучиваться, я тебе в харю из берданки дупля дам! Пошли, кому говорят!

Были ли это успокаивающие слова Володарова, или же угроза Молчана, тем не менее старуха повиновалась. Ее попытки сопротивления сошли на нет, а лицо приобрело странное выражение, некую смесь отчаяния, злости и страха. Такое бывает у людей, идущих на эшафот.

Володарова такая перемена насторожила еще больше, чем прежняя, но он отложил новые вопросы на потом. Продолжая, придерживать старуху за локоть, они вместе с Молчаном вывели ее из медпункта, и пока сельский голова запирал двери, Гена успел как следует оценить обстановку. Дела оказались хуже, чем он предполагал. Бывший всего пять минут назад невнятными разводами на стекле, туман сгущался в темпе, явно опережавшем все возможные ожидания. Плотной молочно-серой стеной он из лесу напирал на Каменку уже поглотив часть кладбища.

— Валера, давайте скорей, — бросил Володаров сельскому голове, возившемуся с дверью.

— Да тихо ты, — проворчал Молчан боровшийся с заевшим замком и сползающим с плеча ружьем. — Я щас не закрою, так до утра все что к полу не прибито сопрут на хрен.

— А если не поторопитесь, нам придется остаться здесь.

— Не успеем, — старуха с напряженным прищуром смотрела в надвигающуюся пелену.

— Помолчите, — призрачная возможность столкнуться с чем-то неизведанным в тумане Гену пугала мало. Его больше волновала всеобщая нервозность по этому поводу. Паникующие люди зачастую являются источником большей части проблем.

Молчан, чуть не сломав ключ, все же справился с дверью. Хоть Зинаида Петровна больше не сопротивлялась, он все равно для надежности подхватил ее под вторую руку, и они вместе начали неравную гонку с туманом.

«Идут участковый, ведьма и ветеринар по селу - хорошее начало для анекдота, — подумал Володаров и уголок его рта искривился в ухмылке. — Это было бы смешно, если бы не было так странно. Вот тебе, Гена, и санаторий. Ну как, отдохнул?»

И без того полумертвая Каменка в преддверии пустого дня превратилась в настоящее мертвое село. На заросших травой, неухоженных улочках не было ни души. Люди попрятались в домах, бродячие собаки и коты забились в норы, даже птицы, всего час назад радостно певшие весне свои песни, затихли, давая Володарову возможность прочувствовать всю глубину момента, понять, откуда в местных столько первобытного трепета перед туманом.

Из месяца в месяц, из года в год неосязаемый он приходил и уходил, оставляя за собой смерть и страх. Угрюмое безмолвное божество, в чьем теле терялись и гибли люди. Лишь одним своим присутствием оно заставляло целое село замереть, съежиться, превратиться в безжизненный пустырь. Пустырь, по которому шли ведьма участковый и ветеринар.

Гена старался не оборачиваться. Соблазн был велик, но желание сохранить спокойствие духа – еще больше. Его спутники, по-видимому, тоже не горели желанием узнать, как близко подобрался туман. Они молча шагали вперед по сельской ухабистой дороге лишь изредка обмениваясь тяжелыми взглядами. А потому, когда у развалин церкви, их со спины окатила волна пронизывающей до костей прохлады, и мир в мгновение ока потерял четкость, Молчан недовольно проворчал: — Не успели…

Оказавшись окутанной плотным одеялом тумана, Зинаида Петровна резко остановилась. Настолько, что не ожидавший подобного Володаров, продолжая идти потянул за рукав старого пальто и шов на плече разошелся, предательски хрустнув.

— Что случилось? — непонимающе спросил Гена.

— Тихо! — шепнула в ответ старуха, совершенно не обратив внимания на порванный рукав.

Володаров и Молчан замерли, вслушиваясь в оглушительную тишину.

— А что мы слушаем? — после секундной паузы поинтересовался сельский голова.

— Не знаю, — ответил Володаров, — но лучше нам продолжить идти. Отсюда дорога прямая и если держаться заборов, я думаю, можно будет…

— Да тихо ты! — не дала ему договорить Зинаида Петровна, чуть ли не грозя кулаком. Хотя в ее положении подобные жесты делать совершенно не стоило.

Гена послушался. Сам не зная почему, он остановился на полуслове и снова вслушался в обволакивавший плотной ватой уши туман. Он не имел ни малейшего понятия чего ему стоит ожидать. Должен ли быть звук, которого так боится (а в том, что Зинаида Петровна напугана до чертиков сомнений быть не могло) старуха, громким или тихим, резким или мягким, коротким или протяжным? И как всегда бывает в подобных ситуациях, все вопросы отпали мигом, когда ожидаемое случилось – из клубящейся дымки тумана, обступившей троицу со всех сторон, донеслось рычание. Оно было низким и клокочущим, гортанным. Такое обычно можно услышать от большущего ротвейлера или ньюфаундленда, у которого пытаются отобрать любимую плюшевую игрушку.

— Это что, собака? — задал риторический вопрос Володаров.

— Похоже на то, — ответил Молчан. — Бродячая, наверное.

— Это не собака, — Зинаида Петровна подобрала подол пальто и с завидной скоростью принялась ковылять к руинам церкви.

— Стойте, нам в другую сторону! — Володаров попытался удержать ее, но шов на плече окончательно сдался и рукав оторвался.

Рычание повторилось. Особенность тумана поглощать и искажать звуки, искривлять перспективу и путать восприятие, не давала возможности определить в каком направлении находился источник этого рыка, на каком расстоянии. Складывалось ощущение, что невесть откуда взявшаяся посреди Каменки огромная псина сидела прямо там, за гранью видимости и пыталась спугнуть наглых нарушителей, осмелившихся зайти на ее территорию.

Молчан медленно стащил с плеча ружье и проверил наличие в стволах патронов.

— Думаете, Зинаида Петровна права? Это не собака? — Володаров положил руку на кобуру, но пистолет доставать не спешил.

— Думаю, что не очень хочется проверять, — ответил Молчан. — Догонять будем или ну ее? А то как-то тут совсем не интересно стало. Домой хочется.

Гена понимал, что имеет в виду сельский голова и в свете последних событий вполне разделял его стремления, но все же слишком больших усилий ему стоила поимка ведьмы. Слишком.

— Давайте лучше догоним, — Володаров попытался определить направление, в котором только что скрылась ведьма, но стремительно сужавшийся радиус видимости оставил его практически без ориентиров.

— Ладно. Но, Палыч, если это волк, сам будешь его стрелять. Я уже ни хрена не вижу.

— А что, у вас волки в село заходят?

— Обычно нет, а так бог его знает. Я в туман дома сижу. Как все нормальные люди.

Вдруг Гене вспомнились подробности, с которыми Никитин описывал голову своей жены, висевшей на кладбищенском кресте, от чего его ладошки тут же вспотели, а по спине прокатилась волна мурашек.

Рычание раздалось снова, отовсюду и одновременно из ниоткуда. Оно остановило проносившиеся в голове Володарова мысли, оставив только одну: это точно не собака. Такой вывод был основан вовсе не на страхе, хоть и сыгравшем немалую роль. Просто на этот раз низкий гортанный рык обрел очертания, превратившись из потенциальной угрозы в реальную. Клокоча нечто массивное размытой тенью мелькнуло в тумане. Гулкие шаги заставляли землю под ногами вздрагивать в такт вздрагивавшему сердцу.

Съежившись от неприятных звуков, Молчан прижал к щеке приклад ружья и развернулся на месте, попытавшись прицелиться в неясную мишень. Володаров отбросил в сторону оторванный рукав пальто, выхватил из кобуры пистолет и встал наизготовку.

— Медведь? — он прошептал вопрос так, чтобы его мог услышать только сельский голова.

— Цыц! — поморщился Молчан не сводя взгляда с колыхавшегося силуэта впереди. Но не смотря на крепко прижатый к плечу приклад, на палец, нетерпеливо поглаживавший спусковой крючок, и на общую готовность к выстрелу, Валера все равно не попал.

Изменив свою форму в последний раз, пятно резко увеличилось в размерах и взмыв в воздух вылетело из тумана прямо на Молчана. Двустволка разразилась громом, мелькнула вспышка и…

В самом центре Каменки, на перекрестке у сгоревшей церкви время будто остановилось. Всего на пару мгновений, но Володаров отчетливо ощутил это. Он словно попал на фотографию, которой неизвестный фотограф запечатлел удивительный кадр. Задрав ружье к небесам, Молчан прикрывался им от противоестественной смеси волка и человека. Существо, густо покрытое пепельно-серой шерстью, разинув пасть, полную желтых клыков, не меньше указательного пальца каждый, пикировало вниз, расставив когтистые лапы в жажде смертельных объятий.

Пролетев несколько метров, оборотень рухнул прямо на Молчана, похоронив его под собой, словно лавина. Громыхнул второй ствол ружья и брюхо зверя озарилось короткой вспышкой. Оборотень тут же вскочил на четвереньки, задрал голову и издал оглушительный вой, который могла бы услышать вся Каменка, если бы его тут же не поглотила вата тумана. Этот вой вывел Володарова из оцепенения и он, последовав примеру Молчана, выстрелил. Пуля попала зверю прямо в шею. Гена мог поклясться, что это было именно так. Он отчетливо видел, как дрогнула кожа, а вместе с ней и шерсть там, куда прилетел кусочек свинца, но никакой крови не было. Более того, чудовище, казалось, вообще не заметило своего ранения. Во всяком случае двустволка произвела на него гораздо большее впечатление, нежели табельный пистолет.

Тогда Гена решил брать не качеством, а количеством. Стараясь целиться как можно тщательнее, чтобы ненароком не попасть в Молчана, он нажал на спусковой крючок еще четыре раза. Одна за другой пули покидали ствол, преодолевали те три метра, которые отделяли мишень от стрелка и горячей юлой вонзались в шерсть, скрываясь в ней. Четыре выстрела – четыре попадания – ноль эффекта. Оборотень не обратил никакого внимания на ранения в плечо, грудь и живот. Гортанно зарычав, он попытался укусить Молчана. Сельский голова не растерялся и выставив перед собой ружье, заклинил им почти достигшие цели челюсти. Клыки впились в металл стволов, оставив на нем глубокие борозды. Из разинутого рта твари на раскрасневшееся от напряжения лицо Молчана капала вязкая, пахнущая гнилью слюна, заставляя сельского голову жмуриться и отплевываться.

Тем временем, отчаявшийся хоть как-то навредить чудовищу, Володаров предпринял шаг, казавшийся ему единственно верным. Сделав два быстрых шага вперед, он приблизился к оборотню на расстояние вытянутой руки, затем нацелил пистолет ему прямо в глаз и снова нажал на спусковой крючок. План сработал. Глаз мутными брызгами разлетелся в стороны. Зверь отпустил ружье, взвыл военной сиреной, широким взмахом могучей лапы полоснул грудь Молчану, и пнул Володарова в живот. От такого удара Гена потерял способность дышать, а вместе с ней чуть не лишился сознания. Упав на землю, он свернулся калачиком и принялся судорожно глотать ртом воздух, пытаясь прийти в чувства. Когда же спазм прошел, он перевернулся на спину, ожидая увидеть над собой бездонную пасть, но зверя нигде не было. Только обступившее со всех сторон кольцо тумана, лежавший рядом Молчан и растекавшаяся из-под него лужа крови.

— Вы как? — Володаров не без труда вскочил на ноги и подбежал к Молчану. Тот лежал без сознания. Его лицо было бледным, а ошметки байковой рубашки в клеточку пропитались кровью. — Понятно…

Гена думал быстро. Его живот болел, кровь водопадом шумела в ушах, но мысли были кристально чистыми, и это хорошо, ведь неизвестно, как чудовище восприняло потерю глаза. Испугалось своей уязвимости и дало деру, или отступило, чтобы напасть снова, но уже в полную силу?

— Так, ладно, Валера, вы, главное не волнуйтесь, — Володаров подобрал с земли ружье сельского головы и перекинул лямку наискось, чтобы оно не сползало и не потерялось. Затем, сориентировавшись на местности (если это можно было так назвать), определился с направлением, в котором находились развалины церкви. По крайней мере, он думал, что определился. Туман клубился вокруг, не давая толком разглядеть ничего дальше пары шагов.

— Утром вы спасли мне жизнь, — он подхватил Молчана под плечи и поволок, — теперь моя очередь.

Володаров знал, что до развалин Каменской церкви было метров тридцать, не больше, но ему они казались километрами. Сказывалось нервное напряжение, да и физическое тоже. Пухлый живот Молчана, добавлявший в обычное время его образу добродушности, в данной ситуации совсем не помогал, а скорее наоборот. Гена кряхтел, волоча сельского голову по земле и с ужасом наблюдая, как из трех глубоких рваных ран на его груди сочилась кровь.

Когда неподалеку в тумане снова раздалось едва различимое рычание сердце Гены рухнуло куда-то вниз живота. Сжав крепче подмышки Молчана и ускорив шаг, он явственно представил себе, как со скоростью реактивного истребителя из мглы на него вылетает оборотень. Его густая серая шерсть колышется на ветру, а пасть с сотней острых как бритвы клыков разинута, будто ворота в ад. Чудище падает прямо на него и…

Споткнувшись о заросшие травой ступеньки, Гена потерял равновесие и упал на задницу, больно ударившись копчиком. Молчан, распластавшись на коленях Володарова тихо застонал. Хороший знак. Значит еще живой.

Обернувшись, Гена увидел, что ступеньки, о которые он споткнулся, вели прямо ко входу в церковь. Черные от сажи и времени, большие воротоподобные двери крепко висели на петлях, охраняя святое место даже после того, как стихли последние молитвы в его стенах.

Пыхтя и чертыхаясь, Гена подтащил Молчана к дверям и пнул их пяткой. Двери скрипнули, качнулись, но не открылись. Что-то удерживало их изнутри. Тогда Гена пнул еще раз, но теперь приложил всю силу, что у него оставалась. Раздался треск, гнилая доска, подпиравшая двери с обратной стороны, переломилась пополам и они распахнулись.

Зарешеченные и заложенные кирпичом окна, в дальнем конце здания вместо обрушившейся колокольни в потолке зияет дыра, пол под которой изъели многолетние дожди и снега, стены в саже, трещинах и светлых проплешинах отвалившейся штукатурки. Руины Каменской церкви хорошего укрытия не обещали, но в качестве временной меры могли сгодиться.

Гена заволок Молчана внутрь, затем закрыл воротоподобные двери и заклинил их двумя половинками разломанной доски. Он не сомневался, что если едва не умерший несколько часов назад участковый смог выбить их пяткой, то оборотню достаточно будет только чихнуть, чтобы попасть внутрь. «А не то я как дуну, и весь твой дом разлетится!» Но ситуация как всегда диктовала свои условия. Гене только оставалось исходить из того, что имеется и соображать быстро, потому как раны на груди Молчана уж точно ждать не собирались.

В школе на уроках ОБЖ детей учат, что для остановки кровотечения главное правильно наложить жгут. Если кровь ярко-алая, то перевязывать нужно выше раны, если же темная – ниже. Но никто почему-то не дает инструктаж про то, как поступать при ранениях грудной клетки. Куда в таком случае накладывать жгут? Может быть сразу на шею? И имеет ли роль то, что эту рану нанес огромный человекоподобный волк?

Гена смотрел на три полосы, оставленные чудовищем на груди Молчана и не знал, с чего начать. Все полезные мысли выветрились из головы, оставив в ней одни неуместные вопросы. Какой формы останутся шрамы от таких больших ран? А что, если начнется заражение, ведь оборотень ходил этими когтями по земле? Или он ходит, как человек на двух ногах?

— Ты чего? — придя в себя прохрипел Молчан.

Володаров вздрогнул. К своему стыду он не ожидал, что сознание вернется к сельскому голове. По крайней мере не так скоро.

— Валера, вы как?

— А что, не видно? Погода хорошая. Вот, решил прилечь позагорать, — он коротко рассмеялся и тут же поморщился от боли. — Сильно он меня?

Володаров пожал плечами.

— Не слабо, это точно.

— На что похоже? А то я не вижу.

— Я не знаю. На здоровенную рану от оборотня? Я не разбираюсь. Вы же здесь врач? Но кровь не останавливается. Что делать?

— Не мороси… — Молчан замолчал, его взгляд на секунду стал пустым, но быстро вернулся в норму, и он продолжил: — Как она выглядит?

— Как три глубоких пореза. Очень глубоких.

— Больше ничего? Он меня не кусал? По земле не тягал?

— Нет, нет, только это.

— Уже хорошо. Нужно заткнуть порезы и надавить, чтобы остановить кровь. Палыч, ты меня слушаешь?

— А? — Гена отвлекся от вида вытекающей из Молчана жизни и отвернулся. — Да, найти, заткнуть и надавить. А чем заткнуть?

— Жопой своей заткни… Ну что ты дурака включаешь? Кто здесь умирает, я или ты?

— Тихо, я все понял. Сейчас.

Володаров скинул с себя ветровку, скомкал ее и прижал к груди Молчана.

— Не так сильно, — прокряхтел тот. — Задавишь.

— Просто течет много, я растерялся.

— Это понятно… — он замолчал, глядя в потолок и о чем-то думая.

Гена слегка ослабил давление. Он попеременно смотрел то на свои руки, оцепеневшими от напряжения клешнями утопавшие в складках серой ветровки, то на не менее серое лицо сельского головы. Вдруг Молчан закрыл глаза и позвал его: — Палыч?

— Я здесь, Валера, — поспешил успокоить его Гена. — Только не засыпайте. Все будет хорошо.

— Можно тебя попросить?

— Да, конечно.

— Когда помру…

— Не говорите так. Сегодня никто не умрет.

— … когда я помру, передай в райцентр, что я погиб геройски. Так и скажи: отдал жизнь, защищая работника правоохранительных органов от агрессивной фауны. Пусть мне медалей выпишут, шоб как у Брежнева и на похоронах ими меня обсыплют из КАМАЗа, — Молчан не выдержал и с присущим ему присвистом рассмеялся.

— Тьфу ты! — Гена недовольно поморщился.

— Только вот в рану мне плевать не надо. Антисанитарно это… ой! — он зажмурился, пережидая приступ боли. — Ты хренотень-то эту победил?

— Какую? Оборотня? Нет… не знаю. Я ему глаз выбил, это точно.

— Ясно. Значит скоро он вернется и сожрет нас смешно.

— В каком смысле? — не понял Володаров.

— В таком, что с одним глазом картинка становиться плоской и ему будет сложно понимать расстояния до вещей. Представляешь, злой до черта оборотень скачет за тобой по церкви и носом в углы тыкается. Будет смешно.

— А, все шутки шутите. Вам бы помолчать немного, поберечь силы. Вы, когда говорите, у вас грудь шевелится и кровь идет.

— Ты мою грудь не трожь. Не для тебя, Палыч, моя роза цвела, — он хихикнул и облизнул пересохшие бледные губы. Затем, запустив руку в карман штанов, выгреб из него на пол несколько патронов для ружья. — На, вот. На случай если псина все же надумает вернуться.

Гена кивнул, но промолчал. Ему сейчас не хотелось думать об оборотнях. Даже о тыкающихся носом в углы.

На какое-то время Молчан замолчал. Сперва он морщился и постанывал, но после закрыл глаза и затих. Володарова это испугало не на шутку. Он нервно пощупал шею сельского головы в попытке найти пульс.

— У тебя пальцы холодные, — не открывая глаза произнес Молчан. Его голос был спокойным и ровным, как у только что проснувшегося человека.

— Извините, просто вы так замолчали, что я подумал…

— Рано мне еще, Палыч. Рано. Что там с кровью?

Володаров аккуратно приподнял превратившуюся в несуразный мокрый комок куртку и посмотрел. Рана все еще вызывала в нем нехороший трепет, но кровотечение остановилось. Он не знал, хорошо это или плохо. С одной стороны, это могло означать, что у Молчана есть все шансы выбраться из передряги живым, но с другой – что ему просто на просто больше нечем кровоточить.

— Вроде остановилась.

— Тогда посади меня.

— Что? Нет, вам лучше лежать.

— Я говорю, посади меня, — надавил голосом Молчан. — Курить охота.

— А я отвечаю – нет! — надавил голосом в ответ Володаров.

— Хватит орать, — донеслось едва слышно из дальнего угла здания.

Гена не задумываясь развернулся на месте и наставил пистолет на Зинаиду Петровну, удобно примостившуюся между двумя большими обломками рухнувшей колокольни и все это время молча наблюдавшей за происходящим.

— Ага, давай еще пальни, приблуда. Чтоб уж наверняка, — старуха недовольно фыркнула.

— А, это вы, — убедившись, что источником звука был не оборотень, Володаров вернул пистолет в кобуру.

— Не давай дураку этому здесь папиросами дымить. Пускай, вон, на улицу ползет и там самоубивается.

— Тебя, Зинка, вообще никто не спрашивает, — бросил Молчан, запустил два пальца в нагрудный карман и выудил оттуда самокрутку.

В этот момент что-то зашевелилось в темном закутке мозга Володарова, какое-то сомнение, вопрос, еще не до конца сформировавшийся, но уже требовавший ответа.

— Вот как был ты всегда, Валера, гадом, так им до гроба и останешься, — продолжала старуха. — Все-таки не зря я душу твою поганую прокляла. Не зря…

— Душу? — Молчан говорил только правой половиной рта. В левой у него была зажата самокрутка. — Что ж ты сразу не сказала? Душу она прокляла… Тоже мне, беда. Напугала ежа голой жопой. Знал бы, что все так, сидел бы сейчас себе спокойно дома. И Палыч тоже. И ты.

— Папироса… — задумчиво протянул Володаров, нащупывая тот самый вопрос.

— Что ты там боромочешь? — сельский голова курить хотел явно больше, чем жить. Стиснув зубы от боли и едва не откусив кусок от торчавшей изо рта самокрутки, он приподнялся на локтях и начал ползти к ближайшей стене.

— Папироса, — снова повторил Володаров, будто в трансе наблюдая за тем, как Молчан, вопреки всякому здравому смыслу плюнул на зиявшие в груди раны ради дурной привычки.

Добравшись, наконец, до стены и заняв полусидячее положение, Молчан приподнял брови и посмотрел на участкового.

— И тебе тоже? Сейчас, — он достал из кармана еще одну самокрутку и протянул ее Володарову. — На, угощайся.

— Папироса, — вместо того, чтобы забрать самокрутку Гена принялся настойчиво тыкать в нее пальцем, будто показывая на что-то. — Папироса!

— Да что ж ты заладил-то? — не выдержал Молчан.

Наконец-то вопрос в голове Володарова принял форму. Скудную, не полную, но этого хватило, чтобы начать спрашивать.

— Разве у вас карман не порван?

— Да? — Молчан проверил и действительно, палец, который он сунул в карман, вышел с другой стороны через большую дырку, оставшуюся после удара оборотня. — Ты смотри, и правда, порвался. Хреново… — он тяжело вздохнул, подкурил и затянулся. — Любимая рубаха была.

— Но как вы?.. — Гена не мог подобрать необходимые слова, от чего часто моргал. — Откуда папиросы в порванном кармане? Разве они не должны были выпасть?

— Пф, — сельский голова вернул на место кусочек ткани так, чтобы тот был снова похож на карман, и натренированным до автоматизма движением извлек из складки очередную самокрутку. Белую, ровную, аккуратно скрученную и без единого пятнышка крови. — Я все думал, когда же наша Агата Кристи заметит?

— Как вы это делаете?

— Каком к верху. Смотри сюда, — он отложил новенькую самокрутку в сторону, затем залез в карман штанов и достал оттуда еще одну. Точно такую же. Положив ее рядом с первой, он нащупал в мокром комке, бывшем милицейской курткой, то, что, по его мнению, было карманом, порылся в нем и вытащил на свет третью. Она, как и предыдущие, была чистой, хорошо скрученной и совсем не мятой.

— Это что, какой-то фокус? — Гена принялся судорожно вспоминать все разы, когда при нем закуривал Молчан.

— Та не, — он махнул рукой, выпустил густой клуб дыма, затем закашлялся и, накрыв рукой рану поморщился. — Скорее несчастный случай.

— В каком смысле?

— Да тут так сразу и не поймешь, в каком, — Молчан задумчиво потеребил самокрутки, разложенные им на полу, а после продолжил. — Лет семь назад дело было. Я тогда был пошустрее чем щас. Золотые годы, — он ухмыльнулся. — Как, говорится, мужчина в самом рассвете сил. Ну, и угораздило меня застрять в лесу нашем на пол дня. В туман попал, прям как сейчас. Не совсем так же, но ты понял. Тогда пустые дни реже были и короче. Их особенно не боялись, но все равно старались дома переждать… Короче, черт дернул за грибами сходить, а в итоге заблудился в трех соснах. Бродил по туману, как дрожжи. Холодно, сыро, сигареты кончились. Не день был, а говно какое-то. И тут вдруг вижу, кто-то впереди на дереве упавшем сидит. Сутулый такой, низенький. Я его позвал, а он не отзывается. Сперва подумал, что показалось просто. Что корягу странную нашел, на человека похожую. Но хрен там плавал. Я как ближе подошел, так точно понял – не коряга. Дед какой-то. Волосы седые, длинные, нос сучком таким… Да что я тебе рассказываю? Ты его сам уже видел. Лесовик наш.

— Это который у меня ботинок спер? — уточнил Володаров.

— Ага, он самый. Ну так вот. Я же тогда еще не знал, кто он. Подхожу к нему, значит, и спрашиваю: «Что, дед, тоже заблудился?»

— А он что?

— Да ничего. Сидит себе, вперед смотрит куда-то, — не докурив самокрутку даже до середины, Молчан затушил ее об пол и щелчком отправил в дальний угол. — А у меня ноги болят, жуть просто. Находился по лесу с самого утра порядочно. Ну, я возьми, да и сядь рядом. Вот… Сидим мы с ним, значит, вдвоем, молчим. Не знаю, о чем он тогда думал, и думал ли вообще, но у меня в голове одни сигареты были. Дурная привычка, что с нее взять. Я его и спрашиваю: «Есть, дед, курить?» Он молчит, будто не видит меня совсем. Ну я возьми с дуру и ляпни: «Эх, душу бы сейчас за курево отдал». И тут лесовик поворачивается ко мне, медленно так, будто на шарнирах, руку распрямляет и пальцем своим сухоньким мне в карман на рубахе тычет. Я по первой растерялся, не понял ничего, отодвинулся подальше, а он все тычет. Ну, тогда до меня доходить потихоньку начало, чего он от меня хочет. Я руку в карман, раз, а там самокрутка лежит. «Во дела, — думаю, — откуда ж ей там взяться?» Точно же помню, как все карманы обшарил. Да и самокруток с роду не делал, обычные всегда курил, магазинные. Но тогда я сильно заморачиваться не стал. Всякое бывает, а в тумане особенно. Закурил, сижу, грущу, в туман гляжу. Жду пока закончится. Вот так и проглядел, как лесовик ушел. Казалось бы, вот он, справа сидит, мочит, а потом бац, как и не было его совсем. Только я один на поваленном дереве посреди леса дымлю. Мне еще, помниться, тогда подумалось, что может и действительно, не было никакого лесовика? Может туман со мной злую шутку сыграл? Да так я задумался, что чуть с дуру всю самокрутку не скурил. Затушил ее, чтоб на потом оставить. Как ни как хрен его знает сколько сидеть пришлось бы. И вот тут-то все до меня, дурака, дошло, когда я ее в карман себе сунуть начал, а там еще одна лежит.

— Папироса?

— Она самая. Туман в тот день еще около часа продержался, а потом я домой пошел. Благо, не далеко забрел, узнал места. Но с тех самых пор я руку в карман как не засуну, так в нем всегда есть одна папироска.

— В любой? — удивился Володаров.

— Как видишь, — он приподнял скомканную куртку участкового.

— Интересно, — Гена почесал затылок.

— Ага. Хоть в цирке выступай. Вот только что-то мне подсказывает, что я продешевил маленько. Душу променял на какую-то херню.

— Твою бы за дороже и не взяли, — съехидничала Зинаида Петровна.

— Ты там мне поговори еще! — как мог рявкнул в ответ Молчан.

Эта короткая перепалка заставила Гену отвлечься от удивительной истории сельского головы и вспомнить про свою арестантку. Поинтересовавшись у Молчана о его самочувствии и убедившись, что он в относительном порядке, как для человека, пережившего атаку оборотня, Володаров оставил его и подошел к ведьме. Она все так же сидела между двух массивных кусков колокольни, сопровождая недобрым прищуром каждое действие участкового.

— Все еще не хотите отвечать на мои вопросы? — попробовал угадать Гена.

— А накой оно мне? — фыркнула ведьма.

Такое заявление осадило Володарова, потому как было абсолютно логичным. Зинаиде Петровне не было никакого смысла свидетельствовать против самой себя. Она прекрасно знала, что ни один здравомыслящий человек из райцентра не поверит в бредни сельского участкового про ведьмины проклятья, отравления и прочую ерунду. А потому могла молчать и ехидно поглядывать на глупого милиционера, разбивающего лоб о стенку.

Но Гена тоже не собирался сдаваться. После того, как Каменка подбросила ему очередной сюрприз в виде полу волка – полу человека, он слегка отодвинул в сторону букву закона в пользу обычной человеческой справедливости.

— Как это накой? — он сделал вид, что искренне удивлен вопросом. — Вы что, больше не хотите жить?

Зинаида Петровна насторожилась и поежилась на месте, пытаясь скрыть это.

— Ты меня пугать удумал, приблуда?

— Нет, что вы. Пугать не в моих принципах. Я просто ставлю вас перед фактом и этот факт очень прост. Вы либо отвечаете на все мои вопросы, либо я вышвырну вас на улицу на растерзание этому чудищу. Как вы смотрите на такое?

Старушка явно была не в восторге.

— Думаете, я не заметил, как вы у меня в кабинете занервничали, когда услышали про туман? Я заметил, — он сделал большой шаг в сторону Зинаиды Петровны. — А еще я заметил, как вы первой поняли, что произойдет в тумане, как вы поджали хвост и убежали, оставив меня с Валерой умирать.

Гена сделал еще один шаг и оказался на расстоянии вытянутой руки от ведьмы. Под давлением голоса и роста участкового Зинаида Петровна неосознанно отклонилась назад, упершись спиной в торчавший из-под штукатурки угол кирпича.

— Я видел, как вы прислушивались и оглядывались. Вы знали, что сегодня в тумане будет нечто большее, чем сырость, ведь так? Да, конечно вы знали. Вы настолько знали, что оставили свой рукав мне, лишь бы сбежать побыстрее, спрятаться от зверя, который… — вдруг в голову Гене пришла мысль, подозрительно походившая на озарение. — …который искал вас.

Старуха поджала губы и отвела взгляд.

— Точно! Он пришел за вами, ведь так? Волк охотился именно за вами, но по несчастливой случайности мы с Валерой попались ему на пути первыми. Скажите, что это не так. Скажите!

— Не ори, приблуда, — прошипела Зинаида Петровна. — Лихо приведешь.

— Все равно не хотите сотрудничать? Ну хорошо, — Володаров пожал плечами, затем схватил старуху за локоть и потянул на себя, — тогда пойдете погулять.

В глазах Зинаиды Петровны снова засветился огонек дикого животного страха. Страха перед неминуемой смертью в когтистых лапах оборотня.

— Тихо, тихо, сдаюсь. Скажу, чего спросишь. Все скажу. Только отпусти.

— Так-то лучше, — Гена отпустил старуху. — Тогда начнем, пожалуй, с простого, а после перейдем к насущным проблемам. Чем вы меня отравили, и за что?

— Да не травила я тебя. Сколько раз нужно повторить?

— Ну вот, опять двадцать пять, — Гена раздосадовано выдохнул. — Мне казалось мы договорились. Ладно, значит прогулка.

— Я говорю правду, — настояла ведьма. — Не отрава то была, не отрава. Зелье отворотное я тебе дала и нашептала, чтоб из Каменки уехал.

— Да? Если так, тогда ведьма из вас совсем никудышная. Я чуть не умер знаете ли.

— В том моей вины нет, приблуда. Кто ж знал, что тебя так от обычного отворота раскорячит? Я просто хотела спровадить тебя от греха подальше. А не то ты носом своим любопытным бед нам тут натворил бы. Да ты уже натворил… Если бы тебя в Генкин дом не подселили, то все было бы в порядке. И он цел, и Валера сам по себе, и Сирой спокоен. А теперь гляди, вон, чего получилось?

— Погодите-ка, а при чем здесь Сирой?

— Ну так, а кто по-твоему на улице сейчас рыщет? Бабка моя?

— Об этом я пока еще не думал, — признался Гена. — То есть, вы говорите, что Сирой – оборотень?

— Ага, — без особого энтузиазма ответила Зинаида Петровна.

— И чего я не в курсе? — прокряхтел, подслушивавший разговор Молчан.

— Того, что он меня попросил никому не говорить.

— Так, спокойно, — запутанность и неполнота общей картины уже начинали раздражать Гену. — Зинаида Петровна, давайте по порядку и с самого начала.

Старуха недовольно закатила глаза, но вспомнив про угрозу скармливания оборотню все же сделала над собой усилие – начала рассказывать.

— Насколько я помню в восемьдесят восьмом дело было… — она выглянула из-за Володарова и чуть громче обычного спросила: — Валер, когда у Серого авария была? В восемьдесят восьмом?

— Прокляла меня, а теперь еще вспоминай ей тут, — пробурчал в ответ Молчан. — Да, в восемьдесят восьмом.

— Ну вот, значит тогда он и обернулся. Мишка его в лес потянул старые рельсы скручивать. Всегда был шебутной и резкий. Лешка вроде как старший, а все равно за ним никогда не поспевал.

— Мне Люба из магазина рассказала, что на них в лесу волки напали, — сказал Володаров, присаживаясь на лежавший рядом кусок стены.

— Так и было. Мишка сгеройствовал, за что и поплатился. Задрали парня. Жалко, совсем молодой был. А вот Лешка удрать успел. Вот только он никому не сказал, что его тоже подрали. Не сильно, кончено, но все равно. Испугался, что в больницу положут, от бешенства уколы делать будут. Ко мне пришел за советом. А что я ему скажу? От бешенства у меня ничего нет. Я ему тогда припарку сделала и сказала, чтоб если что все равно в больницу ехал. А потом на поминках он с родителями в аварию попал. И помер.

— Как это? — удивился Володаров.

— Чего не знаю, того не знаю. Сам сказал, что помер. Врачи вроде как пытались спасти, но не смогли, и когда уже хотели время смерти объявлять он в себя пришел. Назвали медицинским чудом. В селе он никому об этом не рассказывал, кроме меня. Опять испугался, что пор него слухи всякие нехорошие пойти могут. Мол, сначала брата со свету сжил, а потом и мамку с папкой.

— А вам, значит, рассказал?

— Рассказал. Но потом. Когда в первый раз шерстью оброс.

За воротоподобными дверями послышались гулкие шаги, и старуха замолчала. Молчан инстинктивно вжался в стену, о которую опирался, чтобы не сползти на пол, а Володаров медленно стащил с себя ружье, чтобы зарядить.

Рассеянный туманом свет убывавшего вечернего солнца проникал в небольшую щель под дверями и когда оборотень подошел ближе, выслеживая свою жертву, в этой щели показались две темных полоски, тени отбрасываемые тонкими, но могучими лапами.

Троица в сгоревшей церкви замерла в ожидании. Оборотень подошел еще ближе, послышались два глубоких шумных вдоха, скрежет когтей по саже, а затем двери угрожающе качнулись. Воспользовавшись громким скрипом, который издали петли, Володаров переломил ружье и дрожащими пальцами вставил патроны в стволы. Но обломки доски, заклинившие двери, выдержали нагрузку, остановили непрошенного гостя. Оборотень недовольно фыркнул и отступил. Две тени в тонкой щели исчезли, а затихающие гулкие шаги дали понять, что он отправился на поиски в другое место.

— Фух, — Молчан вытер ладошкой пот со лба, поднял с пола папиросу и закурил. — Страшно-то как… Чуть не обосрался.

— Так, Валера, — Володаров подошел к сельскому голове, всучил ему в руки винтовку и выдернул изо рта самокрутку, — бросайте эту привычку, сейчас она может навредить не только вашему здоровью. Лучше, если вам не сильно плохо, охраняйте вход.

— А я говорила, — прошептала старуха.

— А с вами мы еще не закончили. — Гена вернулся к Зинаиде Петровне, сел рядом и на всякий случай проверил наличие патронов в обойме табельного пистолета. — Так на чем это мы? Ах да, Сирой оброс шерстью.

— Угу, — старуха продолжала шептать. — Он сказал, что помнил все, будто из чужих глаз смотрел. Будто снился ему ночью сон про то, как брата его, Мишку, волки в лесу снова и снова живьем едят. А потом он проснулся не у себя в кровати, а на том самом месте, в лесу нашем, и рядом три туши волчьих лежат. У всех глотки перегрызены, а сам он голый, весь шерстью покрылся с ног до головы и кровь на руках. Вернее, на лапах.

— Как давно это было?

— Первый раз его? — она пожала плечами. — Да где-то месяц после аварии. Не дальше.

— И вы, естественно, держали это в секрете.

— А чего нет? Пока он никому зла не делал то пускай себе там обертается в кого хочет.

— Вы сказали «не делал»? Значит, все-таки не сдержался?

— Да, — на лице старухи мелькнуло выражение, которого Володаров увидеть не ожидал. По крайней мере от этого человека – сожаление, — не сдержался. Он ко мне частенько заходил за советом житейским. Осиротев ему спросить было некого больше, а я как-то под руку попалась, вот и получилось.

— И часто заходил?

— Поначалу частенько. Он паренек сам по себе хороший. Если бы не Мишкины затеи постоянные, далеко пошел бы. Но вот после того как всех потерял совсем сдался. И чем хуже ему было, тем сильнее из него это волчье лезло. Вот тогда-то он выпивать и начал. Говорил, что помогает. Особенно в туман. Видать, в пустые дни в Каменке все плохое наружу норовит выползти.

— Ну хорошо, если Сирой оборотень, что еще предстоит проверить, тогда зачем ему на вас охотиться?

— А затем, что он дурак.

— Ой, да у тебя все вокруг дураки, — снова вмешался в разговор Молчан, — одна ты только умная и красивая. Сидит вся грязная в пальто порванном и обзывается…

— Валера, охраняйте, пожалуйста, дверь. Зинаида Петровна, зачем Сирому на вас охотиться?

— Из-за Машки, Никитина жены.

— Вы же не хотите сказать, что он ее?..

— Еще как хочу. Но ты на меня так не смотри, приблуда. Это чистой воды несчастный случай был. У Любы просто в тот раз накладка какая-то с водкой приключилась.

— Яснее не стало.

— Так ты слушай, когда говорю. У Любы накладка с водкой – Лешка просыхает. Лешка просыхает – волк берет свое. Волк берет свое – Лешка уходит в лес, подальше от людей и от греха. А в лесу кто? Правильно, Машка Никитина. И чего ей только дома не сиделось в пустой день-то?

— Она на карьер купаться пошла и домой не успела, — не задумываясь ответил Володаров.

— Так ты в курсе? Чего тогда мне голову морочишь?

— Мне нужна была полная картина и я ее, кажется, собрал, — он замолчал, сопоставляя в голове всю полученную информацию, делая выводы. — Выходит, вы единственный человек, которому Сирой доверил свои секреты, и когда он увидел вас сидящей в моем кабинете, то испугался, что вся правда раскроется. А как нельзя кстати налетевший туман дал ему отличную возможность исправить положение. Ведь все в Каменке знают, что в тумане может случиться все, что угодно.

— Слушай, приблуда, — старуха с удивлением окинула взглядом участкового, — а не так уж все с твоей головой плохо.

— Значит я все понял правильно, — монотонно произнес Володаров все еще погруженный в мысли. — Но есть еще пробелы, которые предстоит заполнить. Что же это все-таки за туман и откуда у вас под домом взялись целые катакомбы.

— Про первое я тебе не скажу, сами мучаемся. А вот второе – это запросто. Колодец то старый. Высох давно. Мой домик прямо поверх него построили. Да и не катакомбы то совсем, а трещина обычная. Карьер когда копали, видать, что-то осело. Хотя я в таком не разбираюсь. Ну что, доволен? На улицу меня переть не будешь?

Оборотень вернулся. Гулкие шаги снова зазвучали у входа, а створки дверей качнулись и затрещали под нажимом лапы. Молчан согнул ногу в колене, опер на нее ружье и нацелил на вход. Зинаида Петровна сжалась пуще прежнего, почти исчезнув в широком пальто, словно улитка в раковине. Володаров же пригнулся, будто низкий профиль хоть как-то мог помочь ему в борьбе с противоестественным чудовищем.

И снова обломки доски, клиньями подпиравшие створки дверей, выдержали испытание. Но на этот раз оборотень не думал отступать. Толкнув двери еще пару раз, он гортанно зарычал и принялся обходить развалины по кругу.

— Папиросы почуял, — прошипела на грани слышимости Зинаида Петровна.

— Тихо, — приложил палец к губам Володаров и прислушался.

Оборотень дошел до первого, забитого досками окна. Леденящий душу скрежет когтей прокатился по старой церкви. Доски прогнулись похрустывая, но не сломались. Казалось, сама церковь противилась такому вторжению. Потеряв колокольню и всех прихожан, она все еще могла за себя постоять. В отличие от тех, кто находился внутри.

Попробовав на прочность одно окно, оборотень направился к другому. Молчан проводил источник звуков стволом ружья до тех пор, пока тот не вышел за довольно ограниченный угол обзора. Тогда он попытался отползти от стены, но не смог. Рана на груди разразилась новым приступом боли. Зажмурившись, сельский голова закусил губу, чтобы не всхлипнуть.

Царапая когтями стену церкви с внешней стороны, оборотень обошел все здание по кругу, поочередно проверяя на прочность доски, прибитые к оконным рамам. Все это время никто внутри не издал ни единого звука. Все молчали и с замершими сердцами ждали, чем кончиться эта проверка, какое из окон даст слабину и впустит зверя внутрь.

Окна выдержали.

Обойдя всю церковь и не найдя пути внутрь, оборотень недовольно зарычал, хлестнул лапой по стене с такой силой, что внутри осыпалась часть штукатурки и, казалось, снова отступил ни с чем. Но это было не так. Иллюзия затишья закончилась быстро. Ровно в тот миг, когда звук царапающих кирпичи когтей не повторился еще раз. И еще раз, и еще… С неумолимой настойчивостью оборотень карабкался вверх по стене церкви. Он лез, цепляясь когтями за выступы и трещины туда, где раньше сверкала куполом колокольня. Туда, где теперь зияла огромная дыра в потолке.

13 Гена

Медленно поднимая голову и открывая рот, Володаров понимал, что с той скоростью, с которой умудрялся карабкаться по стене оборотень, времени до превращения руин церкви в настоящую бойню оставалось совсем не много. И Гена участия в этом аттракционе принимать не собирался.

— Слушайте, — он ткнул застывшую как ледяная статуя старушку в бок, — а вы можете что-то с этим вот сделать?

Он показал пальцем в сторону предполагаемого оборотня.

— Я?! — удивилась Зинаида Петровна. — Я, по-твоему, кто? Дрессировщик?

— Ну вы же ведьма. Может наколдуете чего, чтобы он ушел?

— Я не смогла наколдовать, чтоб ты ушел, — уязвленным тоном ответила она. — Какие еще вопросы?

— Понял, — кивнул Володаров. — Может быть тогда у вас есть информация про его слабые места? А то что-то мы с Валерой в него стреляли, но как-то без толку.

— Вот у Валеры своего и спрашивай. Он ветеринар, ему виднее.

— Понял, — повторил Володаров.

Помогать старуха явно не собиралась. Да и скорее всего попросту не могла. Гена видел это в ее глазах, тот самый животный страх, что и прежде. Вряд ли настолько напуганный человек мог продолжать держать в тайне преимущество перед надвигающейся смертью. Молчан тоже в бойцы не годился. Нельзя было сказать, что он не рвался. Нет, с тех пор, как ноги оборотня отбросили тень в щель под входной дверью, он уже несколько раз попытался встать. Но весь его энтузиазм разбивался о три глубоких раны на груди. Слишком уж сильно они болели. Слишком уж много из них вытекло драгоценной крови.

Володаров судорожно осмотрелся в поисках удобного укрытия. Не имея пулестойкой шкуры, нечеловеческой силы и огромных когтей, он мог полагаться только на свой ум. Если уж и придется воевать со сверхъестественным, то лучше это делать на своих условиях, использовать любое преимущество, которое может предоставить судьба.

Никаких подходящих укрытий, естественно, руины церкви предложить не могли. Они и так выиграли троице достаточно времени. Никакой бесплатной победы. Дальше сами.

«Хоронят участкового ведьму и ветеринара, — Гена взглядом метался от угла к углу, от стены к стене, перебирая в голове варианты развития событий и возможную на них реакцию. — По кускам хоронят. Каждый кусочек в отдельном маленьком гробике. И сверху крест, а на кресте голова Марии Никитиной. Радужно? Не очень. Думай, башка, думай».

— Палыч! — позвал его Молчан.

— Что? — озлобленно ответил Гена. Сельский голова для него сейчас представлялся бесполезным балластом, способным лишь генерировать бесконечные папиросы и неуместные шуточки. Признавать это было неприятно, даже немного стыдно, но моральные вопросы его сейчас беспокоили меньше всего. Только карабкающийся по стене оборотень, и степень опознаваемости останков, которые обнаружат наутро любопытные жители Каменки.

— Лови берданку, — Молчан широким взмахом запустил двустволку в Володарова. — С меня стрелок уже никакой.

Гена пригнув голову, поймал ружье, чуть не уронив его, и чертыхнулся.

— И что мне, прикажете, по-македонски стрелять?

— Пистолет Зинке отдай. Сама кашу заварила, пускай теперь помогает.

Володаров глянул на свой табельный, а потом на старуху. Молчан был прав. Из его положения прострел был совсем никудышный, да и мобильность нулевая. Но вот ведьма – совсем другое дело. Тем более, она была напрямую заинтересована в победе, а это уже, как говорится, половина дела.

После секунды раздумий Володаров протянул старухе пистолет.

— Ты чего, приблуда? Я же не умею, — энергично замотала головой Зинаида Петровна.

— Просто наводите и нажимайте вот сюда, — Гена чуть ли не силой вложил пистолет в морщинистую ладонь старухи, показав пальцем на спусковой крючок. — Только осторожнее. В меня не попадите.

— И в меня, — добавил Молчан.

Зинаида Петровна взвесила оружие, привыкая к тяжести, после чего поднесла его к губам и быстро прошептала несколько фраз. В ответ на вопросительный взгляд Володарова она сказала, что это на удачу и нацелила пистолет на дыру в потолке.

«Что ты творишь? — проснулся внутренний скептик. — Отдал свое табельное оружие какой-то дикой бабке!»

Гена мысленно смел надоедливый внутренний голос в дальний пыльный угол. Туда же отправились все противоречия и вопросы, мешавшие четко видеть ситуацию. Когда тебе на голову вот-вот свалиться оборотень, жаждущий убивать, лучше собраться и не отвлекаться на пустяки.

Цепляясь за щели в штукатурке и кирпичи, а иногда вгрызаясь когтями прямо в стену, оборотень, наконец, взобрался на самую высокую точку развалин. Склонившись над дырой в крыше, он опустил в нее голову.

Задрав ружье, Гена затаил дыхание. Он наблюдал за тем, как из дымки, клубившейся снаружи, выныривает вытянутая волчья морда. Шерсть на ее правой стороне опалена, залита кровью, а на том месте, где раньше был наполненный яростью глаз – сомкнуты изуродованные, обожженные веки.

«Все же уязвим, — пронеслось в голове Володарова — Уязвим…»

Несмотря на увечье, оборотень заметил своих жертв почти мгновенно. Раскрыв пасть, он обнажил громадные желтые клыки, взревел, как дикий медведь и, оттолкнувшись передними лапами о края дыры, влетел в церковь.

— Батюшки! — вскрикнула Зинаида Петровна, зажмурившись. Ее палец дрогнул, боек ударил по капсюлю, и звук выстрела эхом прокатился по развалинам. Сразу за ним последовал громкий хруст.

Каким-то чудом никогда до этого не державшая в руках оружия старушка умудрилась вслепую попасть пикировавшему на нее оборотню прямо в лоб. Такой точности могли бы позавидовать лучшие стрелки мира. Но это все равно было не важно. Маленький кусочек свинца хоть и прилетел точно в цель, но не нанес никаких повреждений. Самой же цели было абсолютно плевать на попадание. Разинув пасть в хищном оскале, оборотень достиг задуманного пункта назначения, а именно – перепуганной старушки. Приземлившись на Зинаиду Петровну, он похоронил ее под своим весом. Старые кости треснули, пистолет вылетел из ослабевших пальцев и с шуршанием прокатился по полу в дальний угол. Придавленная зверем ведьма приглушенно всхлипнула и затихла. Но оборотню этого было мало. Ослепленный гневом, он рявкнул и впился клыками в старушечье горло. Челюсти сомкнулись в мертвой хватке. Кровь струей брызнула на пол, смешиваясь с пылью, скатываясь в светло бурые комки. Резким рывком оборотень мотнул уже бездыханное тело старухи сперва вправо, а затем влево, раздирая морщинистую кожу и переламывая шейные позвонки.

Гена отскочил в сторону и теперь, не в силах отвести взгляд, наблюдал за тем, как зверь разрывает тело Зинаиды Петровны на куски.

Еще два мощных рывка и остатки дряблой старушечьей шеи не выдержали. Тело, запутанное в скомкавшееся и нелепо задравшееся пальто, с шлепком отлетело в сторону. Голову же оборотень выплюнул, затем обнюхал и толкнул измазанным в крови носом, будто проверяя не умудрилась ли ведьма выжить.

Зинаида Петровна определенно была мертва. Гена знал это, а еще он знал, что как только оборотень поймет, что с первой жертвой покончено, тут же примется за вторую.

Находясь всего в четырех шагах от цели, Гена медленно, стараясь не привлекать к своим движениям внимания, нацелил ружье на оборотня, выстрелил и тут же бросился бежать. Ему было не интересно, попал ли он, убил ли он. Скорее всего ни то, ни другое. Сейчас первоочередной задачей был разрыв дистанции, ведь только она и была его единственным преимуществом.

За два больших скачка Гена очутился в противоположенной стороне церкви и обернулся. Он был готов увидеть распахнутую пасть полную зубов, прямо перед своим лицом, и он увидел ее. Хоть и не совсем так близко.

Молниеносно среагировав на болезненный толчок в лапу, а именно туда и попала дробь, оборотень тут же забыл о голове старухи. Злобно рявкнув, он бросился за убегающим со всех ног участковым, но, поскользнувшись на луже крови, замешкался, что дало новой жертве несколько драгоценных секунд.

Гена таким подарком воспользовался незамедлительно. Вскинув ружье, он плотно прижал его к щеке и прицелился во второй, целый глаз оборотня. По крайней мере попытался прицелиться. Очень маленькая мишень, к тому же движущаяся. Озлобленная, жаждущая убивать мишень.

Снова выстрел. Мимо. Дробь прошла чуть левее и ударила в покрытое шерстью плечо зверя. И ударила как нельзя вовремя. Вот-вот собиравшийся прыгнуть, оборотень потерял равновесие, его скользкие от крови лапы скользнули по полу. Вместо того, чтобы повторить свою атаку, впиться зубами в горло Володарова, он врезался в него ребристым разгоряченным боком, вмяв в стену.

Не успел Гена почувствовать отдачу ружья, как из его груди махом вышел весь воздух. Под давлением массивного оборотня он вылетел будто пробка из бутылки. Ёкнув и выронив оружие, Гена вместе с оборотнем свалился на пол. В его глазах потемнело, а голова наполнилась звоном и шумом собственного пульса.

Общее замешательство. Только так можно было назвать происходившее далее. Володаров, выпучив глаза и глотая ртом воздух, руками обхватил туловище оборотня и прижался к его животу, как детеныш обезьяны прижимается к матери. Он посчитал, что таким образом сможет на какое-то время избежать прямых размашистых ударов и что еще опаснее, укусов в шею.

Сам же оборотень, не ожидав подобного поворота событий, принялся метаться из стороны в сторону в попытке сбросить с себя обнаглевшего участкового. Несколько раз взбрыкнув задними лапами и подпрыгнув на месте, словно взбесившаяся лошадь, он неудачно развернулся и со всего размаху врезался головой в угол стены. Церковь жалобно затрещала, с потолка посыпалась пыль, а от оконного откоса отвалился кусок штукатурки. Пошатнувшись и раздраженно клацнув зубами, оборотень попытался подцепить когтями задних лап прилипшего как банный лист Володарова и отчасти у него это получилось. Измазанный в крови, саже и побелке коготь зацепился за милицейскую куртку возле кармана. Ткань с хрустом разошлась, обнажив серую подкладку.

Перепуганный Гена еще сильнее вжался в живот оборотня. Он лицом зарылся в твердую, пахнущую потом и смертью шерсть, и думал только о том, как долго еще сможет так провисеть. Ведь рано или поздно сила покинет руки. Рано или поздно из этой патовой ситуации придется выходить. А выход намечался не самый благоприятный. Хорошенько сдобренный болью, увечьями и скорее всего безвременной кончиной.

Вырвав из милицейской куртки немалый кусок, оборотень предпринял вторую попытку подцепить лапой Володарова. На этот раз удачную. Изловчившись, он запустил коготь чуть выше и как только почувствовал под ним мягкую плоть – взбрыкнул что есть сил.

Гена вскрикнул от боли и отпустил руки. Он ощутил на себе одну треть того, что пришлось пережить Молчану, будто раскаленный прут хлестким ударом пришелся ему прямо в левый бок. Для потери сознания этого было недостаточно, но для ярких снопов искр перед глазами хватило.

Упав на пол, Гена получил дополнительную порцию боли, острые обломки кирпичей впились ему в спину. Ничего не видя, он собрал в кучу остатки самообладания и решил, что просто так лежать и ждать не станет. Вернее, ему казалось, что так решил он. В действительности же, тело в порыве самосохранения взяло на себя полный контроль.

Перевернувшись на живот, Гена пополз. Быстро, как только мог, он перебирал руками и ногами, уже не обращая внимания на острые кирпичи. Разодранные ладони и колени были лишь малыми каплями в большом озере раны на боку. И если он не поторопится, это озеро превратится в океан.

Гена успел проползти около двух метров, прежде чем тяжелая лапа придавила его к полу. Этот груз казался неподъемным, неумолимым. Он не оставлял никаких шансов вырваться. Но Гена все равно пытался. Он бессмысленно возил руками по полу в надежде нащупать хоть какую-то опору, которая дала бы ему возможность выскользнуть из-под лапы зверя. Это была агония утопающего, искавшего несуществующий спасательный круг. Но несмотря на разбитое утром зеркало, удача оказалась на его стороне. Несуществующий спасательный круг нашелся. После очередного взмаха Гена почувствовал, как его пальцы коснулись чего-то прохладного, металлического. Он открыл глаза и сквозь рассеивающиеся искры увидел лежавшую прямо перед ним двустволку.

Опомнившийся после дикого родео оборотень настиг свою маленькую жертву хоть та и пыталась уползти. Придавив ее к полу, он победно фыркнул и уже было собирался окончить короткую схватку, но не успел. Подлый удар настиг зверя откуда тот ожидал его меньше всего. Руины каменской церкви озарились тремя вспышками выстрелов. Последние патроны в обойме табельного пистолета Володарова сослужили свою службу. Два из них попали в толстую шкуру задних лап оборотня и как ожидалось не нанесли никакого вреда, но третий угодил прямо в яблочко – под задранный к потолку хвост.

Едва держась на ногах, Молчан выронил уже бесполезный пистолет на пол и сипло рассмеялся.

Гена понял, что снова может двигаться, когда оборотень, жалобно скуля и поджав хвост бросился в противоположенный угол церкви. Воспользовавшись временным затишьем, он тут же встал на колени и принялся дрожащими пальцами заряжать ружье. Гена не знал, как можно победить зверя, и в сложившейся ситуации считал, что это скорее всего вообще неосуществимо. Но план действий у него все равно имелся. Скудный, больше похожий на пустую надежду, план. Он собирался подобраться как можно ближе, рискнуть всем (выбора особого все равно никто не давал) и попытаться выбить второй глаз. Благо дробь летит россыпью и вероятность попасть была больше чем из пистолета. А когда зверь ослепнет, шансы на выживание увеличатся значительно.

«Если зверь ослепнет, — поправил внутренний скептик».

«Когда, — настоял Володаров. — Когда».

Вдоволь набегавшись и перетерпев позорную боль, оборотень остановился и обратил свой полный ненависти взгляд на двух измученных человечков. Пригнувшись, он оскалился, показав полный набор острых желтых клыков и зарычал.

Гена сложил ружье и навел его на взбешенного зверя. Молчан, стоявший чуть позади, медленно сполз по стене на пол.

После секундной паузы оборотень рванул вперед, оставив за собой на полу бороздки от когтей. В два больших прыжка он преодолел расстояние, отделявшее его от жертвы, распахнул пасть и сделал третий - решающий.

Гена выжидал до последнего. Он хотел быть уверенным, что дробь попадет именно в глаз. Он хотел победить. Надеялся победить. Но как всегда, каким бы простым не был твой план, жизнь непременно вносит свои коррективы. Глубокие царапины, оставленные оборотнем на стволах ружья, не выдержали очередного выстрела и как только Гена нажал на спусковой крючок Молчановская двустволка с грохотом взорвалась.

Яркая вспышка мелькнула перед глазами Володарова, а после он почувствовал, будто волна огня окутывает его лицо и потерял сознание.

***

Это был тяжелый день. Очень длинный и тяжелый день, за который Володаров дважды умудрился оказаться на волоске от смерти. Он чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Лежа на холодном полу разрушенной церкви, Гена медленно приходил в себя. С каждой минутой он все отчетливее осознавал, как же сильно устал. И боль только подкрепляла эту мысль. Боль любых сортов и оттенков, колющая, ноющая, тянущая, резкая и тупая. Спроси какую угодно, у него был полный набор.

Глаза открывать Гена не спешил. Последним, что он помнил, был взрыв ружья. Неизвестно, что случилось с оборотнем и как он отреагировал на такой спецэффект, а потому следовало проявить осторожность. Сквозь темноту век он мысленно прощупывал себя на предмет травм, которые мог получить уже в бессознательном состоянии. Ничего нового, кроме саднящей скулы и лба не обнаружилось. Тогда он перевел свое внимание вовне. Гена напряженно вслушивался в обложную тишину, наполнившую церковь. Настораживающую и подозрительную тишину, которая никак не сочеталась с боем, происходившим всего несколько мгновений назад.

Любопытство пересилило страх и Гена решился открыть глаза. Глаза, судя по всему, имели на этот счет иное мнение и не открылись. Веки будто срослись друг с другом и ни в какую не хотели размыкаться. Это был волнующий опыт. Можно даже сказать пугающий. Гена не знал, что было страшнее, сразиться в замкнутом пространстве с оборотнем, или же ослепнуть в замкнутом пространстве с оборотнем. Зато теперь он примерил на себе ту участь, которую готовил зверю и ему она пришлась не по душе.

Отважившись разрушить свой образ мертвеца, Гена пошевелился. Медленно, стараясь не привлекать внимания потенциального противника, он поднес руку к своему лицу. Все встало на свои места, когда его пальцы наткнулись на длинный порез, шедший поперек лба. По всей видимости осколки ружья, разлетевшиеся во время взрыва во все стороны, рассекли кожу и кровь, залившая глаза, успела запечься, пока он лежал без сознания. Теперь эта корка, склеивавшая ресницы, не давала векам раскрыться.

Решив не спешить, Гена опустил руку и немного подождал. Он хотел понять, был ли рядом с ним кто-то, кто мог заметить его движения и узнать его реакцию. Вариантов было не много. Либо молчановская неуместная шуточка, приправленная смешком с хрипотцой, либо рычание и клацанье желтых зубов оборотня. Гена искренне наделся на первое, но не исключал второго. А в итоге получил вообще ничего. Все та же кромешная тишина.

Гена разлепил глаза. Несмотря на то, что неопределенность пугала его до чертиков, он отважился на этот поступок и не пожалел. Под давлением пальцев корка на веках захрустела и разошлась, глаза открылись и наступило облегчение. А за ним незамедлительно последовало еще одно, когда Гена повернул голову и увидел лежавшего в полуметре голого Сирого. Что конкретно это могло означать он пока еще не знал, но во всяком случае с человеком воевать куда легче чем с пуленепробиваемым оборотнем.

Гена попытался, не вставая, дотянуться до спины Сирого, но не смог. Не хватило длинны руки. Тогда он попробовал подняться, но и здесь его постигла неудача. Пролежав на холодном полу гораздо дольше, чем следовало, Гена осознал, что чертовски замерз и как только задубевшие мышцы его ног сократились, их тут же сковало болезненной судорогой.

«Нет, лучше еще полежу, — подумал он, стискивая зубы».

Пока утихала боль в ногах, Володаров как мог осмотрелся по сторонам. С того места, где он лежал, Молчана было почти не видно. Его перекрывал Сирой. Было понятно, только то, что он сидит в странной позе, облокотившись спиной о стену и завалив голову на бок. Жив или мертв, еще предстояло выяснить. Зато тело Зинаиды Петровны просматривалось отлично. Задравшееся пальто и скомкавшаяся от падения юбка обнажили тонкие бледные ноги, испещренные темными узелками варикоза. С другой стороны, из пальто виднелся огрызок шеи, все та же бледно-серая кожа резко оканчивалась ужасной темно-красной раной из которой свисали обрывки мяса на куске позвоночника.

«Баба Яга костяная нога, — Гена отвернулся».

Через пару мучительных минут он сел и принялся растирать успокоившиеся икры, возвращая утраченное кровообращение. Несмотря на кажущуюся простоту, это занятие требовало определенного навыка, ведь если допустить ошибку, сойти с тонкого равновесия между напряжением и расслабленностью, то судорога возвращалась моментально. Гена не раз попадал на подобную акцию «две по цене одной», а потому был научен горьким опытом.

Разминая ноги, Гена подполз поближе к Сирому, лежавшему на боку, положил руку на худощавое плечо, перевернул его на спину и выдохнул в отвращении. Сирой был мертв, в этом не было никаких сомнений. Его лицо походило на кровавое месиво, под стать горлу ведьмы. Оно было рассечено наискось большим осколком ствола молчановского ружья, который, по-видимому, при взрыве попал оборотню прямо в разинутую настежь пасть. Теперь, когда Сирой сжался в размерах, снова приобретя человеческий облик, этот осколок под давлением вскрыл его лицо изнутри, словно банку консервов.

Огорченный таким количеством смертей на своем участке, Володаров оставил труп Сирого и направился к сельскому голове. Тот выглядел еще хуже, чем прежде. Его кожа приобрела синеватый оттенок, а пухлые щеки, казалось, впали, отчетливо выделив скулы и темные пятна закрытых глаз. Гена доковылял до Молчана сел рядом, опершись о стену, и попробовал найти пульс.

— Ты опять? — еле слышно просипел сельский голова.

— Опять, — бесцветным голосом ответил Володаров, осознавая насколько сильно устал.

Какое-то время они оба молча лежали, облокотясь друг на друга, пока Гена все тем же бесцветным голосом не спросил: — И что теперь?

— М? — промычал Молчан.

— Ведьма мертва, оборотень тоже. Что делать теперь?

— Радоваться.

— Да чему тут радоваться? И как я все это начальству объяснять буду?.. — он поднял с пола маленький камешек и задумчиво повертел его в руке.

— Радоваться, что живой остался. Все остальное – мелочи.

— Тоже мне повод. С нашими порядками, мне проще было бы умереть, чем оправдать растрату патронов, порчу формы и непонятные травмы. Вы же не думаете, что я в райцентре про оборотней рассказывать начну?

Сельский голова промолчал.

— Они меня сразу в сумасшедший дом сдадут… А как я им докажу? — Володаров будто ответил на незаданный вопрос. — У меня на руках только бабка без головы и сирота без лица… Нет, точно в сумасшедший дом сдадут, — он щелчком запустил камешек в тело Сирого. — С другой стороны, раскрыл два дела сразу. Узнал, кто череп подбросил и Никитина жену распотрошил. Хотя, кому это сейчас интересно?

— Порядок навел.

— Ха! — Володаров улыбнулся, но тут же понял, что с иссеченным осколками лицом заниматься подобным не лучшая идея. — Это точно, навел порядок. И как вы только без меня здесь жили, ума не приложу.

— Спокойно… — тихо выдохнул Молчан.

Володаров замолчал, переваривая события дня. Его голова работала плохо, мысли едва ворочались, а тело от усталости, казалось, было придавлено целой горой. Сонливость накатывала волнами, с которыми становилось все сложнее и сложнее бороться.

— Мне иногда кажется, — он продолжил говорить, чтобы не уснуть, — что меня попросту здесь не должно быть.

В ответ на это заявление Молчан издал невнятный звук, похожий на недовольное фырканье.

— Нет, не в Каменке. Хотя, и здесь, пожалуй, тоже. Если хотите знать мое мнение, то в этом селе вообще никого не должно быть. Жить в месте, где нет никаких перспектив, да еще в придачу зная, что в любую минуту может налететь туман, в котором легко не только потеряться, но и умереть… Просто в голове не укладывается, — Володаров сделал паузу и продолжил. — Я имею в виду здесь, в целом, — он неопределенно показал пальцем на мрачный потолок церкви, который с заходом солнца стал обрастать тенями. — Непонятное чувство. Вроде есть, а как пробую поймать и разобраться, тут же улетучивается.

Гена перевел взгляд с потолка на Молчана. Тот был недвижим, как восковая статуя самого себя. Только еле заметное движение живота во время дыхания выдавало в нем живого человека. Судя по лужице уже загустевшей крови у бедра – едва живого.

— Валера, вы еще со мной? — Гена легко толкнул его плечо своим, от чего голова Молчана безвольно качнулась. — Только не умирайте, прошу вас. Сейчас у меня нет сил, чтобы тащить вас до дрезины.

Он сомневался, что простые уговоры могли помочь в такой ситуации, иначе бы все врачи скорой помощи были превосходными ораторами. Просто ничего другого на ум не приходило.

— Вот сейчас чуть-чуть передохну и отвезу вас в райцентр. Там вас зашьют и будете как новенький. Да? — Гена уперся затылком в холодную стену и тоже закрыл глаза. — Да-а… будете как новенький. Знаете, Валера, а ведь вы единственный человек на свете, которого я могу назвать близким. Нет, правда. Вам смешно? И пускай. Но я говорю, как есть… С первого дня вы мне помогали. Ничего обо мне не зная, вы впустили меня в свой дом, накормили, напоили, оставили на ночь. Это дорогого стоит. И я бы хотел отплатить вам, но у меня ничего нет. Совсем ничего. Я все потерял. Должность, машину, жену и сына… Но я сделаю все, чтобы не потерять вас. Так что будьте добры, потерпите немного. Я отдохну… немного отдохну… только чуть-чуть.

Голос Володарова становился все тише, а слова неразборчивее, пока новая волна сонливости не накрыла его с полной силой. Сквозь улетающие в даль мысли он с трудом расслышал, как что-то с хрустом выталкивает из-под воротоподобных дверей церкви клинья обломков доски. Сквозь неплотно закрытые веки он, словно во сне увидел размытую картину того, как эти двери открываются и на пороге возникает смутно знакомая фигура. За мгновение до того, как провалиться в сон, Гена не может запомнить лица. В его памяти остается только буйная копна волос цвета сухой соломы. После мир меркнет и растворяется, оставляя его в давно знакомом темном месте с двумя давно знакомыми голосами, женским и детским.

***

— Ну сколько можно? — он раздражен и нетерпелив.

— Сколько нужно, столько и можно, — она знает, что его недовольство пройдет через десять минут и не обращает внимания. — Давай, Славка, залазь.

— Привет, пап! — он любит запах автомобильных сидений и полированные ручки стеклоподъемников.

— Привет… — бросает короткую улыбку через зеркало заднего вида. — Давай скорее, мы уже пол часа назад должны были выехать. Что так долго?

— Ты же сам знаешь, как бывает, — она садится рядом и кладет сумочку себе на колени. — Пока глаза накрасишь, пока подарок упакуешь…

— С тобой всегда так, — он продолжает злиться. — Все время опаздываем.

— Прекрати!

— Нет, не прекращу, — он заводит двигатель и нажимает педаль. — Мне опять будет стыдно, потому что мы приедем позже всех. Кто извиняться будет?

— Угомонись. Раздул из мухи слона. Это же День Рождения, праздник у человека. Думаешь он будет засекать время?

— Засекать, не засекать… Дело не в этом.

— А в чем? — его занудство начинает портить ей настроение.

— Дело в принципе. Сказано в пол шестого выезжаем, значит будь добра к этому времени у подъезда стоять как штык.

Она раздраженно закатывает глаза.

— Мы опаздываем и это все из-за тебя.

— Неправда!

— Правда-правда. Ты всегда слишком долго собираешься. Верно я говорю? — он вспоминает про сына на заднем сидении и подмигивает ему через зеркало заднего вида.

— Да, пап! — улыбается тот в ответ.

Она не может терпеть, когда он втягивает сына в подобные споры. И что хуже всего, тот всегда принимает сторону отца. В такие моменты она чувствует себя одиноко.

— Подарок хоть не забыла? — он кивает на сумку у нее на коленях.

— Не забыла, — отвечает она уязвленно.

— Покажи, — он знает, что для нее это важно и разрешил выбрать самой.

Она открывает сумочку. Он заглядывает внутрь.

— Гена, смотри на дорогу! — она шлепает ладонью ему по колену.

— Хорошая вещь, — он одобрительно кивает. — Умеешь выбрать.

— Я же тебе говорила? — она довольна тем, что ее труд оценили и немного успокаивается.

— Дорого?

— Не очень.

Он знает, что она лукавит.

— Сколько?

— Гена, прекрати, — она не хочет отвечать.

— Сколько? — повторяет он.

— Какая разница?

— Я хочу знать. Это и мои деньги тоже.

Ей не нравится его занудство, но она все равно называет цену.

— Это очень дорого, — он недовольно хмурится.

— Ну и что? Главное, чтобы человеку было приятно. Тем более, не каждый день такое покупаем. Можно разок и позволить.

— За такие деньги можно разок и без подарка приехать, — ворчит он.

— Нет, это все глупости. Так не положено.

— Он нам таких дорогих никогда не делал. Почему мы должны? — он поглядывает на часы и давит на педаль немного сильнее.

— Куда ты так летишь? — она не видит стрелки спидометра, но все равно знает, что они едут быстрее положенного.

— Не люблю опаздывать, — отвечает он с претензией.

— Не люби, ради бога. Но это не повод так гнать.

— Да какая разница? На дороге все равно никого.

— Как это никого? — ее тон становится возмущенным. — Вот же машина. И еще одна.

— А сзади красная, пап, — он залез коленями на заднее сидение и смотрит на дорогу. Ему не нравится, когда родители ругаются.

— Отстань! Ты поняла, что я имею в виду, — теперь он прибавляет газу только чтобы она немного поволновалась.

— Прекрати, Гена! — ее пугают проносящиеся мимо фонарные столбы.

— Нет, не прекращу! — он дразнит ее в отместку за опоздание.

— Гена! — она хватает его за рукав рубашки, которую подарила на годовщину свадьбы.

— Ладно, ладно… хорошо. Только не кричи, — он понимает, что зашел слишком далеко и начинает сбрасывать скорость.

Она отпускает его и снова обнимает сумку.

Он следит за тем, как стрелка спидометра медленно опускается.

— Но, когда приедем, сама будешь объяснять, почему так поздно.

— Хорошо. Только больше так не делай. Меня не жалеешь, так хоть Славку пожалей.

Она знает, что этот аргумент уколет его куда нужно, но все равно говорит. Ей тоже иногда хочется подшутить.

Он недовольно хмурится и надувает губы.

Она думает, что они с сыном очень похожи и тает.

— Ну ладно, не обижайся. Обещаю, в следующий раз начну собираться пораньше.

— Ты всегда так говоришь, — бурчит в ответ он.

Она понимает, что ему сложно остановиться и не обращает внимания. Она хочет сгладить углы и тянется губами к его гладко выбритой щеке.

Он ждет этого момента и поворачивает лицо, чтобы встретить ее губы своими. Поцелуй примирения. Самый сладкий из всех.

Он не смотрит на дорогу всего секунду. Этого хватает, чтобы не заметить выехавший на встречную полосу автомобиль.

Поцелуй заканчивается. Он поворачивает голову и видит перепуганные лица людей, несущиеся ему на встречу. Их в автомобиле столько же. Двое мужчин спереди и женщина сзади. Возможно, они тоже семья. Молодой сын лет двадцати и его родители. У отца седина на висках, а у матери химическая завивка.

Он знает, что удара уже не избежать и мысленно благодарит ее за настойчивость. Низкая скорость может спасти их.

Он поворачивает руль, пытаясь уйти от столкновения, но не верит, что сможет сделать это. Он слышит сзади детский крик. Она молчит и крепко сжимает сумку с подарком.

Удар. Треск разбитого стекла. Шум гнущегося металла.

Он краем глаза видит, как что-то пролетает мимо его лица и врезается в остатки лобового секла. Он с ужасом понимает, что на заднем сидении нет ремня безопасности.

Автомобиль закручивает и уносит в сторону.

Он сильно бьется головой об руль, но все еще в сознании. Ремень больно сдавливает грудь. Он слышит скрип шин и чувствует запах горелой резины.

Автомобиль делает два полных оборота, падает в кювет и переворачивается на крышу.

Он часто дышит. Ему кажется, что его ноги зажаты чем-то горячим. Места в салоне стало гораздо меньше. Она лежит рядом. Ее шея странно согнулась, а глаза открыты. Они смотрят на него не моргая. Она все еще держит в руках сумку с подарком.

Он пытается повернуться, хочет посмотреть, что с сыном. Он знает, что его нет на заднем сидении, но не верит в это. Знает, но не верит.

Он просыпается.

14 Друг

Володарова разбудил не регулярный кошмар, а солнечный луч, бивший ему прямо в лицо. Он открыл глаза и часто заморгал, привыкая к яркому свету, затем, огляделся по сторонам. Помещение было незнакомым. Просторная комната со стенами, оклеенными старыми обоями в полоску, истоптанным линолеумным полом и металлической кроватью в углу, на которой лежал кто-то, укрытый с ног до головы несколькими толстыми одеялами. Из-под одеял вниз тянулось несколько жестких резиновых трубок неизвестного назначения, оканчивавшихся жестяными емкостями.

Гена попытался встать с раскладушки, на которой находился сам, но не смог. Бок пронзила резкая боль, будто звериный коготь снова впился в кожу, раздирая ее. Он тихо застонал, скинул с себя покрывало и задрал рубашку, чтобы осмотреть рану. К его удивлению она была не такой большой, как он ее ощущал, и оказалась аккуратно зашита на вид обычными домашними нитками. Гена провел по ним пальцами, чтобы убедиться в их реальности. Нитки были настоящими.

Вдруг дверь в комнату открылась и на пороге показалась высокая фигура с копной волос цвета сухой соломы. Гена прищурился, отклонив голову в сторону, чтобы свет не мешал смотреть и, наконец, понял, откуда ему знаком этот образ. Это был Паша, глухой паренек, смастеривший и обслуживавший каменскую дрезину. В руках он держал большую металлическую кружку.

Пройдя мимо тела под одеялами, Паша приблизился к Володарову. Он протянул ему кружку и жестом показал, что ее содержимое нужно выпить.

Гена приподнялся на локте, принял кружку, заглянул в нее и увидел, что та почти до краев наполнена водой. В ту же секунду он понял, как же сильно хочет пить. Забыв про осторожность, он залпом осушил кружку и почувствовал, как холодным потоком вода течет в его разгоряченном нутре. Наступило облегчение. Будто какая-то мышца, державшая в напряжении все его тело расслабилась, а вместе с ней и он сам. Гена растекся по раскладушке, закрыл глаза и наслаждаясь моментом не заметил, как Паша забрал из его обмякшей руки кружку, после чего вышел из комнаты.

Подремав еще с час Володаров окончательно пришел в себя. Придерживая бок, он собрался с силами и сел на край раскладушки. Рана еще болела, но не так резко, как раньше. Это добавило немного свободы его движениям. Но спешить с выводами о собственном самочувствии он не собирался. Жар, на время сбитый прохладной водой, вернулся, что не сулило ничего хорошего.

«Жив и на том спасибо» — подумал он, с подозрением посматривая на резиновые трубки, скрывавшиеся в комке из одеял.

«Пока жив, — не упустил возможности внутренний скептик. — Сидит с огромной раной в боку, самого в жар бросает, еще в придачу опять напился непонятно чего в доме непонятно у кого».

«Не мешай» — Володаров уже привычно отмел назойливый внутренний голосок в сторону.

Поправив на себе рубашку, он предпринял попытку встать. Безуспешную попытку. В самый ответственный момент ноги подкосились, и он плюхнулся обратно на раскладушку от чего та жалобно скрипнула.

— Тихо, тихо, тихо… — прошептал Гена, схватившись руками за раму, чтобы не упасть.

Отдышавшись, он сделал вторую попытку, и она вышла гораздо лучше первой. В голове немного кружилось, ноги все еще были ватными, но какую-то долю контроля над собственным телом Гена вернул. Этот знак он записал в хорошие, но с более глобальными выводами пока не спешил.

Медленно шаркая ногами по полу, Гена сквозь ткань носков ощущал его прохладу и наслаждался ею. Почему-то ему представилась собака, спрятавшаяся жарким летним днем в теньке. Она высунула язык и дышит так часто, как может, чтобы хоть как-то остудить себя. Может быть это была не самая подходящая аналогия, но он готов был довольствоваться малым.

Прошаркав через всю комнату, Володаров остановился у кровати с кучей одеял. Постояв с минуту у ее края в нерешительности, он ткнул пальцем прямо в центр кучи. Не сильно, лишь для того, чтобы убедиться в верности своих подозрений. С первого мига, как он увидел эти одеяла, его не покидала мысль, что под ними скрывается человеческое тело. А судя по отсутствию какого-либо движения, это тело вполне могло быть мертвым. И после проверочного тычка первая догадка подтвердилась. Под толстым слоем одеял действительно лежало нечто плотное, упругое, совсем не похожее на перья или сваляную шерсть.

Гена стиснул зубы. Идея о том, что все это время радом с ним на соседней койке лежал покойник хлестко ударила в голову.

«Хотя, почему сразу покойник? — подумал он. — Может человек просто немного устал и прилег отдохнуть?»

«А зарылся в одеяла с головой он потому, что дышать ему хотелось меньше, чем согреться?» — съехидничал скептик.

Володаров сделал пару глубоких вдохов, собираясь с мыслями, после чего подцепил пальцами край одеяла там, где под ним проходила одна из трубок, и потянул.

Мозг Гены захлебнулся в хлынувшей на него информации. И несмотря на то, что большая ее честь была визуальной, первым он осознал именно запах. Дикая смесь гнилостной сладости и чего-то кислого, химического, ударила в нос, заставив Гену прикрыть лицо рукой.

На металлической кровати под кучей одеял было зарыто тело сельского головы. Молчан лежал лицом вверх, абсолютно голый и абсолютно мертвый. Три глубоких раны на его груди темными бороздами проходили поперек бледной как мел кожи. Их края были прихвачены такими же нитками, что и бок Гены, но сделано это было на скорую руку. В центр же каждой из ран уходила отдельная резиновая трубка.

Володаров отшатнулся и поспешил накрыть тело одеялом. Он догадывался, что кто-то, возможно Паша, хотел накачать Молчана какой-то жидкостью, чье предназначение оставалось неясным. Был ли сельский голова в это время еще жив и что конкретно с ним хотели сделать, еще предстояло выяснить. Ведь если он находился с Геной в одной комнате, то неровен час, когда неизвестный «хирург» решит переключится на него.

Подойдя к двери, Володаров прильнул к ней ухом и прислушался. С той стороны доносились приглушенные ритмичные звуки, похожие на вдохи человека с серьезной болезнью горла или же на кузнечные меха, раздувающие огонь. В какой-то момент к ним добавилось журчание воды, оно было громче и ближе.

Пригнувшись, Гена слегка приоткрыл дверь и выглянул в щель. Соседняя комната по размерам превосходила ту, в которой он находился, но больше походила не на спальню, а на мастерскую. Несколько тяжелых, грубо сделанных столов освещались настольными лампами и были завалены различными деталями, кусками металла, мотками проводков. Среди всего многообразия предметов, казавшихся Володарову обычным промышленным мусором, виднелись и толстые резиновые трубки, похожие на те, что выходили из груди Молчана, а значит «хирург» определенно брал свои материалы здесь.

Медленно, стараясь не издавать лишних звуков, Володаров открыл дверь и вышел в мастерскую. С любопытством разглядывая непонятные устройства и запчасти на столах, он двигался к выходу в коридор. Его внимание было настолько приковано к деталям и проводкам, что, не заметив лежавший на полу шуруп, он наступил на него всем своим весом. Металл прорезал ткань носка и больно впился в кожу.

Гена вскрикнул, подпрыгнув на одной ноге, и тут же замер. Он стоял напрягшись и мысленно корил себя за неосторожность, ожидая, что в комнату вот-вот ворвется «хирург», размахивая непонятным инструментом, сделанным из ржавого обломка какой-нибудь автомобильной детали. Но ничего не произошло. Шум поднятый Володаровым остался без внимания. Из коридора все так же доносились звуки текущей воды и ритмичной работы кузнечных мехов.

Подождав несколько секунд и убедившись, что все в порядке (если такое определение можно применить к сложившейся ситуации), Гена, балансируя на одной ноге, вытащил из другой впившийся в нее шуруп, отбросил его в сторону и пошел дальше.

Коридор, с которым соседствовала мастерская, проходил через весь дом и оканчивался входной дверью. Володаров увидел ее, как только высунул голову в дверной проем. Естественно, его тут же переполнило желание сорваться с места, забыв о боли в боку, выбить двери к чертовой матери и бежать не оглядываясь. Желание это было сильным, а потому побороть его было весьма сложно, но он все же сделал это. Гена был изможден, разбит и напуган, но больше не мог терпеть этих назойливых, зудящих словно комариные укусы, вопросов, наполнявших его горящую жаром голову. Его натура требовала ответов, и требовала их во что бы то ни стало.

Стараясь не думать о побеге, Володаров осмотрелся в поисках источника звуков. К своему удивлению он обнаружил, что их оказалось два. Первый – кухня, открытые двери в которую находились недалеко от тех, что вели на улицу. На кухне, очевидно, кто-то мыл посуду, или по крайней мере делал нечто похожее. Отсюда и текущая вода. Второй же – еще одна комната, прямо напротив той, из которой выглядывал Гена. Он не знал, что могло издавать звук работающих кузнечных мехов, кроме самих кузнечных мехов, но по общей обстановке в доме предположил, что там вполне могла оказаться настоящая кузница.

Подкравшись к закрытой двери, Володаров приоткрыл ее ровно на столько, чтобы протиснуться в образовавшуюся щель, вошел внутрь и тут же замер. Все окна в комнате были завешены плотными шторами, пропускавшими совсем немного солнца. Его глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к тусклому освещению, но по мере того, как это происходило, сердце Гены начинало биться все чаще и чаще.

Сперва он не понял, на что именно смотрит. На какой-то очень короткий промежуток времени ему даже показалось, что вся комната ни что иное, как большая свалка запчастей. Бессистемно сваленный в дальнем углу комнаты промышленный мусор, ощетинившаяся металлом, проводами и трубками гора, устремившаяся к потолку. Но это было не так. Более того, это было настолько далеко от правды, насколько только могло быть. Гена осознал это ровно в тот миг, когда его окончательно привыкшие к полумраку глаза рассмотрели среди хитросплетений механизмов человека. Под грудой металла, пластика и резины была погребена женщина. Живая, находящаяся в сознании женщина. От ее тела мало что осталось. Только общие черты, форма, лишенная содержания и заполненная… нет, переполненная работающими механизмами. Различные крутящиеся шестерни, шатающиеся им в такт поршни и рычажки, окутанные канатами проводов и трубок. Все это выглядело ужасно и в то же время завораживающе красиво. Почти ювелирной работы механика, слившаяся воедино с плотью. Но была в этой песне и фальшивая нота - ужасные раны, причиненные женщине при присоединении ее к машинам. Кожа разрезана от шеи и до самого паха, ее края растянуты в стороны и закреплены, по всей видимости для удобства доступа к брюшине. В самой же брюшине почти ничего не осталось от бывших там ранее внутренних органов. Все было набито механизмами, один из которых и издавал ритмичный звук, похожий на работу кузнечных мехов. Большой диск с мутной стеклянной вставкой по центру, через которую можно было разглядеть, как внутри, в такт работе мехов, лопасти разгоняли какую-то жидкость. Из этого диска через отверстие в боку женщины проходила толстая трубка, соединенная с другим, более массивным механизмом, прикрепленным к стене у кровати. Именно в нем и раздувались те самые меха.

Гена остолбенел. Он не знал, бежать ему или броситься помогать бедной женщине. Да и мог ли он ей хоть чем-то помочь? Судя по всему, ее жизнь окончилась уже давно, а странные механизмы лишь обеспечивали ее видимость. Но Гена быстро отказался от этой мысли, ведь глаза женщины, одно из немного, что осталось в ней от человека, смотрели на него и в этом взгляде читалась осознанность.

Решившись, Володаров сделал шаг к кровати, а после еще один и еще. Он подошел на расстояние вытянутой руки и остановился.

«А ты не подумал, что она и есть хирург? — голос скептика был тихим, но говорил убедительно. — Что, если это она вставила Валере в грудь трубки? Что, если она не накачивала его чем-то, а выкачивала из него? Забирала его жизненную силу?»

«Нет, глупости какие-то, — возразил Володаров. — Не похоже, чтобы она вообще могла двигаться. Да и выкачивать жизненную силу… звучит как-то по-дурацки».

«Ты хотел сказать по-каменски?»

Гена решил рискнуть. Он подошел еще ближе и притронулся к голой ступне, видневшейся между двумя мотками проводов. Пальцы на ступне дрогнули. Гена тоже. Он в страхе одернул руку, но быстро опомнился и посмотрев женщине в глаза тихо спросил: — Вы в порядке?

«Ты что, дурак? Разве сам не видишь, что она не в порядке?» — для такой мысли скептик был не нужен.

— В смысле, как я могу вам помочь?

Женщина Гене не ответила, только неотрывно следила за каждым его движением. Но он заметил, что с тех пор, как зашел в комнату, работа мехов ускорилась. Не сильно, но ощутимо. Возможно, это и был тот ответ, которого он ждал? Осмысленность во взгляде была настоящей, за этими полными печали глазами скрывался мыслящий человек, взволнованный появлением Володарова, может, не меньше его самого. Оставалось понять, было ли это волнение вызвано испугом потерять еще одну часть себя в пользу очередной бездушной железки, злостью, что пленник, полный свеженьких жизненных сил свободно бродит по дому, или же радостью близящейся свободы от ужасного плена.

Гена прошел мимо извивавшихся по полу проводов, встал у изголовья кровати и склонился над женщиной. Все это время она лежала смирно, провожая незваного гостя лишь взглядом. Ожидая в любой момент подлой атаки, Гена осмотрел механизмы, активно выполнявшие неизвестные задачи внутри и вне тела женщины. Они не останавливались ни на секунду, жужжа, поскрипывая, булькая. И чем дольше он разглядывал их, тем больше утверждался во мнении, что своей постели женщина не покидала уже давно.

Вдруг дверь в комнату открылась и на пороге показался Пашка. Он выглядел взволнованным, если не рассерженным. В руках он держал две тарелки. На одной парила гречневая каша с воткнутой в нее вилкой, на другой же – лежала порция квашеной капусты.

Не расслышав сквозь шум механизмов звуки приближающихся шагов, Володаров растерялся и запаниковав инстинктивно отступил к стене, но споткнувшись о моток проводов с трубками упал. В падении он не глядя попытался удержаться рукой за один из поршней, тот не выдержал веса, что-то треснуло и он, вылетев из крепления, оказался на полу вместе с Геной. В этот же миг что-то в груди женщины забурлило и засвистело, а она сама открыла рот в беззвучном крике. В одночасье все механизмы будто сошли с ума. Шаткая конструкция из полуживого металла заскрипела сильнее прежнего, сочленения заходили ходуном, а меха стали раздуваться с удвоенной частотой.

Пашкины глаза округлились, а тарелки с едой выпали из ослабевших пальцев. Участившееся шипение кузнечных мехов смешалось со звоном бьющейся посуды. Гречка вперемешку с осколками керамики и квашенной капусты разлетелась во все стороны. Издав невнятный звук, Пашка бросился вперед. Поскользнувшись на еде, он чуть не упал, но в последний миг сохранив равновесие, подбежал к ошарашенному Володарову. Тот, в свою очередь, не имея под рукой никакого оружия, прикрылся оторванным поршнем и приготовился защищаться до последнего.

Оказалось, что защищаться было не от кого. Будто не замечая съежившегося на полу Гену, Пашка перескочил через него и принялся судорожно рассоединять провода, переподключать трубки и голыми руками останавливать движение механизмов, которые не хотели, или же не могли остановиться сами.

Ничего не понимающий Володаров медленно опустил поршень и наблюдал за тем, как паренек ловко обращается с замысловатой техникой.

Постепенно, взбесившаяся машина успокаивалась, а вместе с ней и женщина. Ее рот, разинутый в агонии, медленно закрылся, а глаза перестали отражать внутреннюю боль.

Увидев это, взволнованный Пашка с облегчением выдохнул, после чего погладил женщину по лбу, на котором выступила испарина. Затем, повернувшись к уже поднявшемуся на ноги Володарову, с укоризной посмотрел на него.

— Извини, — Гена с виноватым видом протянул Паше отломанную деталь. Он пока еще не знал, по какой причине эта женщина оказалась в таком невероятно странном положении, но из увиденного мог с уверенностью сказать, что от этих механизмов зависела ее жизнь. И он по неосторожности ее только что чуть не оборвал. К лучшему или к худшему, решать пока было рано.

Приняв из рук Володарова деталь, Пашка осмотрел ее взглядом настоящего знатока. Он провел пальцами по месту, где лопнул металл и неопределенно покачал головой. Затем, зажав деталь подмышкой показал Гене на выход.

— И-д-ите на ухню. Я вс-ё-о уб-еру и при-иду. То-йко боль-ш-е ни-и-чего не ло-майте.

Володаров спорить не стал, тем более, что не знал, с чем, а потому, послушно вышел из комнаты по пути поскользнувшись на маленьком кусочке квашенной капусты и чуть снова не распластавшись на полу.

Кухня Пашкиного дома, а именно в нем и находился Володаров, особенными модификациями не отличалась. По сравнению с остальными комнатами она выглядела довольно обычно, если не сказать скучно. Старый советский стол с двумя табуретами, рукомойник с приставленным к нему с боку комодом, на котором была аккуратно разложена только что вымытая посуда, над рукомойником на стене висит зеркало с каплями засохшей белой краски по краям. У дальней стены стоит шкаф сквозь стеклянные вставки в дверцах которого можно увидеть различные кастрюли, миски и прочую кухонную утварь. Напротив шкафа – старый как мир холодильник.

Единственным в интерьере, что хоть как-то отличалось от нормы, была печка. На нее Володаров внимание обратил не сразу, но как только сделал это, тут же заметил закрепленный над ней баллон и непонятного назначения трубы, уходившие из него как в саму печь, так и в комнату с женщиной, прямо сквозь стену. Подойдя поближе, Гена с любопытством принялся разглядывать необычную конструкцию.

— Я-а ше просил, — протянул вошедший на кухню Паша. — Вы и так дос-та-а-вили хво-пот.

Он подошел к холодильнику, достал из него банку квашеной капусты и поставил ее на стол. Затем, взял вилку и принялся выкладывать капусту на одну из чистых тарелок.

— Поушень при-идеса но-ый иск-ать. Этот у-э не поч-и-ить. Хо-ошо, што я ду-ублиру-ющий конту-ур не-авно поста-ил… — казалось, он разговаривал с самим собой, но Гена знал, что это не так. — Вы саи-есь, пож-алуйста.

Володаров спорить не стал и послушно сел на табурет.

— Вот, — Паша поставил на стол тарелку с капустой и вручил Гене вилку, — ку-у-айте. Вам ну-шно вост-анавливать силы. Кашу я по-ом еще сва-ю. Извини-ите, што рас-сы-ыпал, пгос-то вы ме-я напу-у-гали.

— Ничего страшного, — неуверенно ответил Володаров. За неполную неделю Каменка успела научить его ничему не удивляться, но в сложившейся ситуации это было крайне сложно. Все происходящее сильно напоминало сумбурный сон. Скорее даже кошмар.

Паша улыбнулся, кивнул и вышел из кухни, оставив Гену наедине с квашеной капустой и сумбурными мыслями. Судя по звукам, доносившимся из соседней комнаты, он убирал рассыпанную по полу еду.

Не зная, доверять ли светловолосому пареньку или же бояться его, Володаров настороженно понюхал тарелку, стоявшую перед ним. Капуста пахла резко, но не отталкивающе, на вид выглядела съедобной и в целом не вызывала подозрений. Он наколол на вилку небольшую порцию, поднес ее ко рту и остановился. Несмотря на пустоту, которую Гена чувствовал у себя в животе, есть он не спешил. Воспоминания о безобидной сушеной травке, плавающей в стакане воды, были слишком свежи и меньшее, что ему сейчас хотелось, так это еще одного промывания желудка.

Сомнения одолевали Володарова недолго. Истощенный организм изъявил свою волю протяжным жалобным урчанием, вырвавшимся из живота, и Гена отправил первую порцию капусты в рот, разжевал ее как следует, после чего с жадностью на кинулся на остальное. Неожиданно проснувшийся в нем звериный голод заставил забыть обо всем. О возможной отраве или же иголке, подброшенной в еду, о женщине, прикованной к постели жуткими машинами, даже о теле Молчана, лежавшем в дальней комнате. Остался лишь кисловатый вкус капусты.

Вдруг Володарова посетила мысль, заставившая его остановиться.

«Звериный голод…»

Гена нехотя приложил ладонь к ране на боку.

«Звериный голод…»

Страх вернулся к нему с новой силой. Это был страх перед неизведанным, перед непонятным и необъяснимым. Гена знал, что Сирой стал оборотнем, пережив нападение волков, но не был уверен в том, как именно передается эта болезнь, или проклятье. И это незнание родило в нем пробирающую до костей идею: «А что, если теперь оборотень я?» Пугающая мысль, возникшая маленькой искоркой и быстро разгоревшаяся в лесной пожар.

Володаров замер и прислушался к себе. Швы на боку саднили, рана под ними неприятно ныла, голова была слега затуманена жаром. В остальном же он чувствовал себя как обычно. Могло ли это быть хорошим знаком? Думал ли Сирой так же, перед тем как обратиться в первый раз?

Вошедший на кухню Пашка застал Володарова с пустым взглядом смотрящего в тарелку.

— Што, невку-усно? — поинтересовался он.

Услышав растянутые своеобразной манерой речи Паши слова, Гена фальшиво улыбнулся.

— Очень вкусно, спасибо, — после увиденного, он не знал, на что еще, кроме создания непонятных механизмов, способен этот глухой паренек, и не хотел хоть каким-то образом злить его, прежде чем под руку попадется мало-мальски достойное оружие самообороны.

— Ее еще ма-а-ма закрыва-ала, — Паша достал из комода полотняный мешочек с крупой, залил воду в кастрюлю и поставил на печку. — Она хо-ошо умела…

— Это она в комнате лежит? — поинтересовался Володаров. Ответа не последовало, из чего он сделал вывод, что эта тема неприятна парню, но тут же мысленно выругал себя. Пашка не ответил потому, что не слышал вопроса. Стоя лицом к печи, он не мог прочитать по губам. Тогда Гена встал из-за стола, постучал парня по плечу и, когда тот повернулся, повторил: — Это она лежит в комнате?

Паша кивнул. Несмотря на все ожидания Володарова, взгляд паренек не отвел взгляд, а сам вопрос его, казалось, никак не задел. Даже скорее наоборот. Паша был рад, что его спросили.

— Что с ней случилось? — все еще стараясь не поддаваться жару и держать себя в напряжении задал второй вопрос Володаров.

— Она забо-е-ла… — на этот раз по лицу Паши скользнула тень огорчения, но ее тут же сменила широкая улыбка довольного собой человека. — Я ее сп-а-с. Врач-а-и ска-а-ли, што она не бу-у-ет ыть, што у нее шишк-а в лег-ом.

— Шишка в легком? — нахмурился Гена. — Ты имеешь в виду опухоль? У нее рак легких?

— Да, ак лег-их, — подтвердил Паша. — Они ска-а-али, што не смог-ут ее уб-ать. Но они ду-аки. Они во-о-бще ни-его не мог-ут. Я все с-елал сам! — его улыбка стала еще шире. — Я уб-ал лег-ие вме-се с аком, сде-ал новые, го-аздо лучше ста-ых.

Обескураженный таким заявлением, Гена шумно выдохнул и сполз на табурет.

— Ты заменил ее легкие?

— Ага. Пр-а-вда лучше ста-ало не на до-го. Ак у-э усп-ел рас-прос-ани-са. Приш-ось все по оче-еди заме-ять. Но я у-у-мею. Я сде-ал.

— Паша… — Володаров приложил ладонь ко лбу, не зная с чего начать. — Но как? Как такое возможно? Я не понимаю…

— Это п-осто. Сей-ас объя-сю, — Пашка улыбнулся еще шире, почувствовав, что может, наконец, рассказать кому-то о своих достижениях. Он сел рядом с Геной и принялся увлеченно объяснять какие-то технические подробности, которые были понятны, видимо, только ему одному.

— Стой, стой, погоди, — Володаров вынужден был оборвать хлынувший на него поток информации. — Я понял, что ты хорошо разбираешься в технике. Это было ясно еще когда Валера рассказал мне, как ты спас село своей дрезиной.

— Др-е-зина? Это дав-о было. Я тог-а еще ма-о умел.

— Но я имел в виду другое. Как бы так точнее сказать… Ты вытащил из своей матери легкие… да ты из нее ВСЕ вытащил, а она до сих пор жива! Как?! Как это вообще возможно? До такого наука еще не дошла! Ведь не дошла, да? А даже если и дошла, то это произошло в стерильных операционных при участии кучи врачей, ученых… Ты же сделал это у себя дома. Никакой сложной аппаратуры, никаких денег… Ты же из металлолома ее собрал! Из сраного металлолома! — Гена запнулся, увидев, как Паша испуганно смотрит на него и решил сбавить тон. — Извини, я не хотел кричать. Просто мне, как человеку далекому от того, чем ты здесь занимаешься, очень сложно все это понять.

— Мне то-э было слож-о, — Паша нахмурился. — Ес-и бы не Од, я бы так и не разоб-ался.

— Кто? — переспросил Володаров.

— Он иног-а ко мне в ости захо-о-дит, чтобы поболта-ать. Ког-а ма-ма забо-ела в пе-вый раз, Ва-ера поду-у-мал, што у не-е воспа-ение и пос-едние лека-а-рства отдал. Он хо-оший был человек. Мно-го для нее сде-ал. И ког-а ей ста-о хуже, она попроси-и-ла ме-я своз-и-ть ее в го-од, в боль-ицу. Она не хот-е-ла ему гово-ить, чтобы не расстра-а-ивать. А вра-ачи сказа-и, что она умира-а-ет… — хоть Паша и не высказывал никакого огорчения по поводу диагноза, но по его глазам можно было легко сказать, что это был нелегкий период. — Мне бы-о так обидно за нее. Я та-а-к хотел помочь, но не зн-а-ал, как… А ког-да Од снова при-шел в го-ости, я все ему раск-а-азал. Он тоже раст-оился. Но не по-ому, что ма-ма забо-ела, а по-ому, что я глу-упый. Он ска-ал, что я хо-ошо лажу с тех-икой и этого мне должн-о-о хва-ить. Он ска-ал, что если я сп-авился с такой п-остой машиной, как др-е-зина, то и с той, что пос-ожнее сп-авлюсь. Вот тогда-то ме-я и осе-енило. Буд-то Од мне нужную мы-ысль в голову вло-ожил. Че-овек же тоже машина…

— Так, подожди, — Гена попытался переварить только что услышанное. — Значит у тебя есть друг, который иногда приходит к тебе поболтать. И этот друг предложил тебе превратить собственную мать в машину?

— Нет, все не так, — возразил Паша. — Од не пре-едложил. Он сде-ал так, чтобы я по-ял, как это сде-ать.

— Сделал так, чтобы ты понял, как это сделать? Что ты имеешь в виду?

— Гово-ю же, он вло-ожил мне в голову мы-ысль.

— Это выходит за любые пределы странности, — снова выдохнул Володаров. — Это слишком даже для Каменки. Ведьмы, оборотни, упыри, говорящие коты, это все я еще могу понять. Хотя нет, не могу. Я в этом чертовом селе вообще ничего не могу понять…

Пока Гена разговаривал с самим собой, Паша привстал, заглянул через край кастрюли и убедившись, что вода закипела, отправился к комоду, на котором лежал мешочек с гречкой. Отмерив нужное количество, он высыпал крупу в кипяток и вернулся за стол.

— Так, ладно, давай по порядку, — Гена немного успокоился, но этого, очевидно, было недостаточно, чтобы разобраться в происходящем. — Как я оказался у тебя дома?

— Я вас при-и-нес, — улыбнулся Паша. — В смыс-е, привез. На те-ежке. У меня есть, чтобы тяже-ые штуки таска-ать.

— Хорошо, привез. А зачем?

— Как это за-ем? Хо-ел помочь. Алко, что только вам по-училось. У Ва-еры сли-ишком мало кро-ови оста-алось. Я ему немно-ого ма-иной дал, но, на-ерное, она не по-дошла.

— Ага, значит Валеру ты тоже спасал. Трубки это объясняет. И швы… — он задумался, и продолжил: — А как ты оказался в церкви? Насколько я помню, когда ты пришел, на улице еще был туман, значит, увидеть, что происходит ты не мог, да и услышать, по объективным причинам – тоже.

— Мне Од ска-ал, что нуж-о идти. Я не знал заче-ем.

— Опять твой друг? И что, он все еще где-то здесь?

— Не-а, — Паша пожал плечами. — Обы-ычно он остае-ся побо-тать, но вче-а заг-янул только что-обы про вас ска-ать.

— Вчера? — переспросил Володаров. — Это что же, получается я почти сутки проспал?

— Ну, вы про-осыпались, ког-а я вас зашива-а-л. Про-осто на-ерное не помните.

— Целые сутки… — он повторил еще раз, чтобы свыкнуться с этим фактом. — Ну хорошо, вернемся к твоему другу. Ты говоришь, что он вчера пришел к тебе и велел идти в церковь?

Паша кивнул.

— И ты не поинтересовался, зачем это нужно? Просто взял тележку и пошел?

— Нет, за те-ежкой я по-ом верну-ся, когда поня-ал, что вас домо-ой тащить придется.

— Значит, твой друг не сказал тебе, что происходит?

Паша снова кивнул.

— Видимо ты ему очень доверяешь, раз в пустой день вышел из дома непонятно ради чего?

— Коне-чно дове-яю. И пус-ого дня я не оюсь. По-ому, что Од меня-я не тро-онет. Мы д-узья.

— В каком смысле не тронет? — прищурился Володаров.

— Од люби-ит шутки, и от это-го в селе его боя-ся. Но мы с им гово-им, мы с им д-узья.

— Погоди, твой друг – туман? — прозвучав вслух, фраза показалась Гене гораздо страннее, но в Каменке, по-видимому, могло произойти вообще все, что угодно. Почему бы не это? — Ты говоришь с туманом?

— Не-ет, — Паша рассмеялся. Его смех звучал прерывисто и резко, на манер его ломанной речи. — Од не ту-ан. Ту-ан – это Од.

— Не понял? — стараясь осмыслить последнее заявление Гена почувствовал, как винтики в его голове начинают скрипеть.

— Од не юбит юдей, — начал объяснять Паша. — Он го-орит, что нас мно-ого, а хо-оших – мало. И чтобы его не ви-идели, он де-ает ту-ан, когда гу-яет.

— Выходит, каждый раз, когда в Каменке пустой день, это из-за того, что твой друг гуляет где-то неподалеку?

— Угу, — Паша привстал на месте и заглянул в кастрюлю с кашей.

— И как же выглядит твой друг? Если, конечно, это не секрет.

Парень задумался на секунду, после чего сгорбился и скрючив указательный палец, приложил его к носу.

Володарову понадобилось некоторое время, чтобы понять смысл «представления», но, когда это произошло, он чуть не подпрыгнул на месте.

— Сутулый и нос крючком? Неужели?!.. Так, тихо, без спешки, — он нервно потер ладошки мысленно себя успокаивая, после чего снова обратился к Паше: — А волосы у него случайно не седые?

Паша кивнул.

— Длинные такие, сосульками, аж до пояса?

Паша снова кивнул.

— Так это же лесовик! Нет? Сутулый, волосы седые, длинные, нос крючком. Точно лесовик!

— Лю-и его так назы-аюст, да. Но он го-орит, что это плохое наз-ание. Я то-оже так ду-аю. Про-осто ник-то не з-ает, что у него и-мя есть.

Последнюю фразу Володаров уже не слышал. Его разум был полностью поглощен сбором всех разрозненных клочков полученной информации. Увлекшись обдумыванием услышанного, он не заметил, как Паша снял кастрюлю с готовой кашей с печи, как, открыв холодильник, нижняя полка которого была заставлена жестяными емкостями с кровью, такими же, что стояли под кроватью с телом Молчана, он достал масло и заправил им гречку. Даже, когда перед носом Гены появилась тарелка с парящей и вкусно пахнущей едой, он, казалось, не обратил на не никакого внимания. Словно автомат, он взял вилку и принялся есть, прокручивая в голове снова и снова события последних дней, склеивая их воедино.

***

Расправившись с кашей, Володаров обнаружил, что все это время Паша с интересом наблюдал за ним.

— Что? — он посмотрел на свой живот, подумав, что испачкался в еде, но кроме пыли и пятен крови на рубашке ничего не было.

— Ни-ево. П-осто кро-оме Ода у ме-я гостей не ывает.

— Не удивительно, — буркнул Гена, прикрыв рот рукой и делая вид, что вытирает его, хотя на самом деле просто не хотел, чтобы парень прочитал эти слова.

— А он ст-анный, — продолжал Паша. — Хотя те-ерь я к не-ему п-ивык, и для ме-я ст-анные оста-йные.

— И что, кроме него у тебя друзей вообще нет? Ты ни с кем из села не общаешься?

— Не-а. То-йко с Одом и ма-амой.

— С мамой? — удивился Володаров. — Она еще способна на разговоры после того, что ты с ней сделал? И вообще, этот вопрос нам нужно серьезно обсудить. Ты же понимаешь, что я не могу тебе позволить оставить все как есть?

Гена представлял, что весть о скрой смерти матери сильно ударила по Паше. Так сильно, что он совершенно невообразимым образом смог предотвратить ее. Только какой ценой? Наверняка все их разговоры сводились к монологу, исповеди сына перед живым трупом родителя. Гена не знал, насколько далеко могло зайти безумие парня. Возможно, он даже представлял, что слышит ее ответы?

— Не мо-ете? — Паша придвинулся ближе к столу, будто хотел убедиться, что правильно понял.

— Да, не могу. Я благодарен тебе за помощь, еще больше благодарен за попытку спасти Валеру, но это, — он кивнул в сторону стены, в которую уходили трубы, — просто переходит все границы. Сколько ты заменил в ее теле? Что осталось от той женщины, которая тебя родила и воспитала?

— Но по-ему?! Я сде-ал все п-авильно. Ее о-ганы рабо-отают хо-ошо, на вся-акий случай есть запа-асные. Она в по-ядке, честно.

— Откуда ты знаешь?

— Она са-ама мне ска-ала.

— Извини, Паша, но я тебе не верю. После нашей первой встречи Валера сказал мне, что она, в отличие от тебя, говорить не могла совсем, а учитывая ее положение, крайне маловероятно, что ее способность общаться жестами тоже сохранилась.

— Сох-анилась, сох-анилась! — запротестовал Паша. — Я пока-ажу, пой-емте!

Он вскочил и схватив Володарова за локоть потянул в коридор. Гена сопротивляться не стал. Он хотел, чтобы Паша принял очевидное, чтобы осознал, что натворил, и сделал правильный выбор. Для этого, достаточно было не спорить, а лишь немного подтолкнуть.

Буквально затолкав Воллодарова в комнату с механизмами, Паша подбежал к кровати и встал на одно колено.

— И-ите сю-уда, — он поманил Гену. — Смо-ите!

Он с нежностью, которую сложно передать, слегка приподнял бледную руку матери. После чего придвинулся поближе и, наклонившись над кроватью, показал несколько жестов языка глухонемых. Женщина, до этого безучастно смотревшая в потолок, взглянула сперва на сына, после, на Володарова и неожиданно пальцы на ее приподнятой руке зашевелились.

— Ви-ите? — заулыбался Паша. — Она отве-ает. Она го-орит!

— Пока я вижу только знаки, — ответил сухо Гена, — значения которых не знаю.

— Это п-осто, — тут же оживился парень. — Я сп-осил ма-аму, спит ли она. Она отве-ила – нет.

— А можешь спросить за меня? — Володаров видел в глазах Паши искренность и наивность. Такие люди, как он попросту не способны открыто врать, но к несчастью, часто становятся жертвами собственных заблуждений. И как бы тяжело Гене не было рушить иллюзию, сделать это было необходимо.

— Да, ко-ечно, — кивнул Паша.

— Тогда спроси, ей больно?

— Нет, коне-ечно. Это я и са-ам з-аю.

— Спроси у нее, — настоял Гена.

Неуверенно поджав губы, Паша повернулся к матери и показал несколько жестов, после чего замер, ожидая ответа. Он последовал незамедлительно.

— Ви-ите? Это з-ачит – нет. Я же го-орил, что…

— А теперь спроси, — перебил его Гена, — ей хорошо?

Он неотрывно смотрел женщине в глаза, когда Паша задавал вопрос, а потому отчетливо увидел в них ответ раньше, чем она его показала. Это были те же три знака, что и прежде – «нет».

Ничего не понимая, парень повернулся к Володарову, но тот не собирался останавливаться.

— Спроси ее, она хочет уйти?

— Я не мо-огу…

— Спроси, — надавил голосом Гена.

Паша послушался. Уже неуверенными жестами он задал вопрос. Глаза женщины тут же покраснели и намокли. Она поочередно смотрела то на своего сына, то на незнакомца в испачканной кровью рубашке. Наконец, ее взгляд остановился на Паше, и она расплакалась. Ее рука сделала два коротких жеста, явно отличавшихся от предыдущих. Гена догадался, что это «да».

— Но я не по-имаю… — бросил парень в пустоту, вскочил на ноги и принялся усиленно жестикулировать. Женщина только изредка отвечала ему, больше лицом, чем пальцами.

Если бы Володаров знал язык глухонемых, он бы понял, о чем шел этот разговор. Паша засыпал свою мать вопросами, на которые та просто не успевала отвечать. Он спрашивал ее, почему она врала ему, почему убеждала его, что все в порядке. Он хотел понять, почему она позволяла ему спасать ее, если сама этого не хотела.

Володаров забеспокоился, когда увидел, как раскрасневшийся Паша отпустил руку матери и зажестикулировал еще интенсивнее. Парень сам того не замечая проговаривал некоторые слова или даже обрывки фраз. Очевидно, разнервничавшись, он терял над собой контроль. Стараясь не привлекать к себе внимания, Гена подошел чуть ближе, чтобы успеть не дать Паше сделать какую-нибудь глупость.

Вдруг рука женщины приподнялась над кроватью и слабо потянула за край Пашиной рубашки. Парень тут же замер, уставившись на пальцы, вцепившиеся в его одежду. Добившись внимания, женщина показала несколько жестов. Паша что-то ответил ей, уже спокойней.

К облегчению Володарова, он, наконец увидел то, чего добивался, не монолог, питаемый злостью, а настоящую беседу матери с сыном. Скорее всего, последнюю беседу. И для того, чтобы понять ее, не нужно было знать языка жестов. Все было предельно ясно без слов.

Гена наблюдал за всем разговором молча, попутно разглядывая целый маленький завод, поддерживавший в Пашиной матери жизнь. Его сложность поражала воображение, но тот факт, что подобную конструкцию собрал обычный сельский паренек, имея в своем распоряжении лишь самодельную мастерскую и кучу металлолома, поражал еще больше. И все это стало возможным лишь потому, что в светлую голову «вложили» нужные мысли.

Когда беседа подошла к концу, Паша опустился на колени и крепко сжал пальцы матери. Теперь и по его щекам текли слезы, но он не обращал на них внимания, лишь смотрел на такое же заплаканное лицо напротив. Вся сцена продлилась не дольше минуты, после чего Паша сперва вытер свои щеки, затем щеки матери, встал и принялся один за другим выключать механизмы. Он крутил вентили, отсоединял провода и трубки, переключал тумблеры и останавливал руками поршни.

Володаров не сдвинулся с места, он знал, что решение принято, и оно правильное.

Постепенно звуки, наполнявшие комнату, стали стихать. Скрежет шестерней, шипение насосов, журчание перетекающих жидкостей, все останавливалось, замирало. Последними встали кузнечные меха легких. То, с чего все началось, стало тем, чем все закончилось. Лопасти в груди женщины сделали еще пару оборотов и остановились. Она посмотрела на сына с любовью, после, с благодарностью на Гену, и ее глаза медленно закрылись.

— Она не хо-ела, чтобы я во-новался, — пролепетал Паша, отойдя от кровати. — Она п-осто не хо-ела, чтобы я во-лновался…

Володаров взял его под руку и попытался вывести в коридор, но парень вырвался.

— Это все из-за вас! — он шмыгнул носом и злобно посмотрел на Гену. — Ес-и бы не вы… Ес-и бы не вы, она…

— Она бы что? — несмотря на боль в боку, Володаров расправил плечи. — Продолжала молчать? Продолжала терпеть свое жалкое существование, жалея тебя, потакая твоей прихоти?

— Нет! Нет, все не так… — хоть Паша и выполнил просьбу матери, убил ее, он все еще не мог принять того, что случилось.

— Не будь эгоистом и разуй глаза. Ты же глухой, а не слепой, в конце концов!

Паша взорвался. Злость на самого себя выплеснулась наружу, и он с кулаками бросился на Володарова. Тот, видя к чему все идет, был готов и, сделав шаг навстречу, поймал парня, прижал к себе, что есть сил. Паша мычал, вырывался, пытался ударить Гену и даже несколько раз болезненно ткнул его в рану, но постепенно успокоился, обмяк, продолжая громко плакать.

— Тише, тише, — шептал Володаров, поглаживая непослушные кудри светлых волос. — Все к лучшему… Иногда, близких стоит отпускать. Это я тебе как опытный человек говорю. Иногда, близких стоит отпускать…

Он знал, что уткнувшийся ему в грудь паренек не может прочитать утешительные слова, но все равно продолжал говорить. Ведь он говорил их для самого себя.

Спустя какое-то время, Паша перестал содрогаться, либо в нем просто не осталось слез. Так или иначе, услышав, что рыдания прекратились, Гена отстранился и спросил: — Ты в порядке?

— Нет, — коротко ответил Паша.

— Это нормально. У тебя есть чай?

Парень кивнул.

— Хорошо. Мне бы сейчас не помешала чашка горячего крепкого чая. Да и тебе тоже. Тем более, нам бы нужно определиться с дальнейшими действиями…

— Чай! — глаза Паши округлились. — Чай!

Вдруг, сорвавшись с места, он обогнул Гену и пулей вылетел в коридор. Ничего не понимающий Володаров бросился следом и нагнал парня только на кухне.

— Я ду-ак! Ду-ак! — схватив некогда бывшее белым, старое вафельное полотенце и намотав его на кулак, Паша скакал у печи тщетно пытаясь дотянуться до небольшого вентиля на одной из труб, шедших из печи в баллон на стене.

Остановившись на пороге, Гена не знал, на что смотрит, чем вызвано такое странное поведение. Все вопросы отпали в одночасье, когда тот самый вентиль, который никак не мог закрыть Паша, слетел с резьбы. С громким шипением струя горячего пара выстрелила его прямо в зазевавшегося участкового. Вентиль пулей пронесся между его ухом и дверным косяком, врезался в стену, проделал в ней дыру и застрял.

Тут то до Володарова и дошло. Хитрая конструкция из труб и печи была ничем иным, как парогенератором, скорее всего, питавшим многочисленные механизмы в соседней комнате. И когда эти механизмы остановились, а питать стало нечего, давление в трубах начало неумолимо возрастать.

Отшатнувшись от струи пара, Паша отшвырнул полотенце в сторону и бросился бежать. Только оправившийся от выстрела вентилем Володаров на такое не рассчитывал и не успел сойти с места, второй раз за день поймав Пашку и вылетев вместе с ним в коридор. В этот же миг баллон на кухне разорвало. С оглушительным хлопком пар вырвался на свободу, заполнив все вокруг.

Борясь со свистом в ушах и болью в боку, Володаров поднялся на ноги и сквозь рассеивающуюся дымку увидел последствия, к которым был явно не готов. Взрыв проделал в ветхой стене дыру, в которую с легкостью мог бы пролезть человек, но самое главное – он снес верхнюю часть печи, разметав по кухне обломки кирпичей, горящие головешки и угли.

Первой загорелась тюль на окне. Она вспыхнула словно промасленная тряпка и начала скукоживаться, сжиматься, превращаясь в огненный шар. За ней последовали скатерть и ткань, на которой лежала чистая посуда. В считаные секунды кухня заполнилась едким дымом и огнем.

Пришедший в себя Паша схватил висевшее на крючке у входа пальто и принялся размахивать им, в тщетной попытке потушить разгоравшийся пожар. Видя всю бессмысленность этой затеи, Володаров подхватил парня под руки и силой выволок его на улицу, после чего они оба громко раскашлялись.

Подпитываемый старой мебелью кухни, резиновыми трубками механизмов, матрасами, старыми газетами и потемневшими обоями, пожар быстро перекинулся сперва на соседнюю с кухней комнату, после, в коридор, а затем и на весь дом целиком.

— Как же я за-абыл? — откашлявшись выдавил из себя Паша. — Как же я за-абыл?

— Что забыл? — Володаров отвел его еще дальше во двор, в самый центр лабиринта из металлолома.

— П-едохранительный к-апан за-абыл. Все со-ирался поста-авить, и за-абыл…

— Да и черт с ним. Главное, что мы целы. Ты ведь цел?

Гена не на шутку разнервничался, когда увидел с какой храбростью Паша, вооруженный одним лишь пальто, бросался в огонь. Теперь, после отключения матери, он чувствовал некую ответственность за этого парня. Да и еще одного трупа на своей совести ему не хотелось.

— Цел, — ответил Паша, после чего повернулся и посмотрел на свой дом, который неумолимо пожирало пламя.

15 Туман

— Если увидишь кота, не пугайся. Он домашний, — Володаров пытался попасть в замочную скважину ключом, но от усталости его пальцы ходили ходуном и обыденный процесс лишился своей простоты.

Стоявший сзади Паша сказанного, естественно, не услышал. С ног до головы покрытый сажей, он вертел головой по сторонам, осматривая незнакомый двор.

Володаров радостно выдохнул, когда ключ, наконец, скользнул в замочную скважину и дверь открылась.

— Ну вот мы и дома, — еле волоча ногами, он прошел через весь тамбур, оставляя за собой следы грязи, зашел на кухню и рухнул на стул у печи. — Заходи, не стесняйся.

Он поманил Пашу, который зачем-то стаскивал с себя ботинки почти у самого порога. Справившись с непослушной обувью, парень не без стеснения прошел на кухню и сел рядом с Володаровым. За всем этим действом, прикрыв хвостом лапы, из дальнего угла наблюдал кот.

— Ты чего разулся? — спросил Гена.

— Не аю, — ответил слегка смущенно Паша. — У ва-ас так чи-исто.

— А, это… Есть такое дело, — Володаров наткнулся взглядом на кота. — Ладно, ты пока посиди. Я сейчас.

Он встал и вышел в гостиную, жестом показав домовому следовать за ним, а когда они оказались одни тут же услышал обвинительное: — Ты чего, гад, ковер мне топчешь?

— Ковер переживет.

— Ага, он-то переживет, а вот ты – даже не знаю…

— Так, угомонись и послушай. Я весь день пожар тушил и сил спорить на тему чистоты у меня сейчас нет. У меня их вообще ни на что нет. Может сделаешь милость, сварганишь нам с Пашей быстренько чего-нибудь поесть? Было бы здорово.

— Во-первых, за кого ты меня принимаешь? — возмутился кот. — Между прочим, я никогда и ничего не варганил. И не собираюсь… Я готовлю, это искусство! И во-вторых, какой еще пожар?

— Потом, все потом, — Володаров потер бок.

Кот посмотрел на него долгим испытывающим взглядом, после чего взмахнул хвостом, и комната тут же наполнилась дивным ароматом запеченной курицы, исходившим из духовки.

— Что бы я без тебя делал… — Володаров поплелся обратно на кухню.

— Обувь грязную в доме снимал, — крикнул ему вслед кот.

Пока Гена и Паша мыли руки, на кухонном столе чудесным образом появилась белоснежная скатерть с тарелками, вилками и большой кастрюлей парящего пюре.

Выйдя из ванной, Паша замер от удивления.

— Ой, — протянул он, — отку-уда это все?

— У меня тоже есть странный друг, — ответил Володаров, после чего вытащил из духовки курицу и поставил рядом с пюре.

Ужин у домового получился как всегда восхитительный, достойный всех похвал и наград. Хотя, Володаров сомневался, что за еду, приготовленную волшебным образом такие полагаются.

Все так же сидя в углу, кот наблюдал за тем, как Гена и Паша молча уплетали ужин лишь изредка поглядывая друг на друга и довольно кивая. Когда тарелки опустели, он громко прочистил горло, привлекая к себе внимание.

— Так, ладно, — понял намек Володаров, — я сейчас отойду, а ты пока располагайся. Вон там, — он показал пальцем, — спальня. Сегодня поспишь на кровати, а завтра решим, как быть дальше.

Оставив Пашу осваиваться в новом доме, Володаров в сопровождении кота спешно вышел в тамбур, а затем на улицу.

— Ты чего это себе позволяешь? — начал раздраженно домовой. — Привел в мой дом непонятно кого, а теперь его еще и на ночь оставляешь? Мы так не договаривались.

— Тихо, не ори. Начнем с того, что мы с тобой вообще никак не договаривались. Этот дом и мой тоже. А перед Пашей я в долгу и поэтому он останется на столько, на сколько это потребуется.

— Ага, в долгу он, как же, — проворчал кот. — Не успел заселиться, а уже в долги залез... Чего, в селе домов пустых не хватает?

— Не хватает, — огрызнулся Володаров. Настойчивость домового начинала его раздражать. — И сегодня стало на один меньше. Хотя, даже скорее на полтора.

— Чего? — не понял кот.

— Сгорел Пашин дом. А вместе с ним в придачу еще остатки соседского. Это еще хорошо, что он на окраине жил и огню дальше идти просто некуда было. Еле потушили.

Он слегка приукрасил, ведь в действительности, несмотря на все потуги местных, пришедших на помощь, пожар потух сам, когда все, что могло гореть – сгорело.

— Интересные дела. Но это никак не объясняет, почему пацан должен ночевать здесь. Тебе же дом выделили? Вот пускай и ему дадут.

— Уже никто никому ничего не даст, — Володаров поджал губы. — Валера вместе с домом сгорел, так что Каменка теперь без начальства осталась.

— Вот уж точно интересные дела… Выходит, раз сельский голова помер, теперь главный – ты?

— Это вряд ли, — о настолько далеком будущем Гена сейчас думать не хотел. Из-за не спадающего жара и подозрительно ноющей раны в боку он с большой вероятностью мог до этого самого будущего и не дожить. — Во всяком случае, пока я должен решить более насущные проблемы. Кстати, а ты случайно в оборотнях не разбираешься?

— Чего? — кот наклонил голову.

— В оборотнях, говорю, разбираешься? Мне нужно узнать, как ими становятся.

— В каком смысле, становятся? Не понимаю, дурак ты или притворяешься, но я кто, по-твоему? — в качестве намека на правильный ответ кот оглянулся по сторонам и убедившись, что никто не видит, на миг изменил форму, превратившись в волосатого человечка. — Чтобы стать оборотнем нужно обернуться чем-то другим, кроме себя. Из названия же понятно.

— Логично, но нет, — махнул рукой Володаров. — Я имел в виду, как человек превращается в волка?

— Ну, это же совсем другое. Волколаков я лично не встречал и про них мало что знаю. И вообще, к чему такие вопросы? В селе, вроде, такого добра не водилось.

— Оказывается, — Гена задрал рубашку, продемонстрировав покрасневшую рану, — водилось.

— Ой! — поморщился кот. — Выглядит плохо. Погоди, тебе ее что, зашил кто-то?

— Паша и зашил. Теперь понятно, почему я ему должен?

— Теперь понятно, почему ты ему дом спалил. За такую работу руки отрывают. Шов кривой, стежки неровные, да и вообще…

— Угомонись. Дом сам загорелся. Вернее, я помог Паше мать свою убить и уже потом…

— Не, ну точно дурак.

— Короче, это долгая история. После на досуге расскажу. Лучше вернемся к волколакам.

— Больно твои глупости слушать охота. А про волколаков я ничего не знаю. Так, только в общих чертах.

— Да мне хоть в общих, хоть не в общих. Ты скажи, если он меня подрал, — Володаров мягко похлопал себя по боку, — я тоже таким стану? А если стану, то когда это произойдет? И можно ли избежать? Может мне уже сейчас нужно в лес уходить, от людей подальше?

— Чего не знаю - того не знаю. Волколаки, это помесь, а с такими иногда бывает все мудрено. Одни говорят, что в волка обратиться можно только после того, как тебя волк особенный подранит, будто это болячка какая. Другие считают, что это проклятие и передается оно не от волка, а от волколака.

— И что же мне теперь делать?

— Можешь начать с мойки посуды, но и от чистки ковра не откажусь, — не задумываясь ответил кот.

Володаров раздраженно цокнул языком и ничего не говоря отправился в дом, но не успев ступить на порог услышал за спиной хриплое: — А можешь черную книжку почитать. Старый хозяин много чего знал.

***

Еще один день в Каменке подошел к концу. Мучительно долгий, преисполненный испытаний день. Володаров сидел на диване положив ногу на ногу и читал записную книжку Альбертовича. Он хмурился и щурился, напрягая зрение, но буквы то и дело расплывались, смешивались в кучу. Жар медленно, но уверенно набирал обороты, замедляя мысли. В придачу к этому, лампочка в гостиной светила так тускло, что время от времени Гена задавался вопросом, накой черт она вообще такая нужна.

Несмотря на все обстоятельства, он продолжал читать и мысленно ругать себя за то, что не обратил на черную книжку должного внимания, ведь она хранила в себе больше ответов, чем могло показаться на первый взгляд.

Володаров перевернул страницу.

«…она ударила в церковь не по воле божией! Это была воля человека. Я уверен в этом. И уверенность моя обоснована словами самого виновника. Никон, мой старинный друг и товарищ, поведал мне свою ужасную историю, попросив взамен сохранить ее втайне. Более не в силах терпеть тяжкого груза вины, он пожелал излить душу, надеясь на прощение и я, пишущий сейчас эти строки, уверен, что он как никто другой заслуживает его».

Гена быстро пробежался глазами по тексту. В этой части книжки речь шла о несчастном случае, произошедшем с каменской церковью.

«Как и во всех остальных бедах нашего многострадального села я виню вовсе не людей. Безусловно, читающий это может сказать, что в автомобильной катастрофе виноват водитель автомобиля, или же, если сильнее абстрагироваться, сам автомобиль. На что я возражу – истинный виновник, это в первую очередь топливо, позволившее как автомобилю, так и сидящему за его рулем водителю сдвинутся с места. История Никона, наверное, самый яркий тому пример. Брошенные на ветер пустые слова обернулись трагедией, унесшей не только жизни, но и лишившие человека веры. И все благодаря тому, что эти слова были подпитаны топливом, придавшим им вес, которого у них быть не должно.

Никон поведал мне о своей привычке, выработавшейся за время служения церкви, в периоды душевной слабости уходить в чащу леса. Там, наедине с самим собой, он мог обдумать все, высказаться, убрать внутреннее напряжение и не осквернять стены храма своей хулой.

В утро дня пожара Никон тоже ходил в лес. К своему стыду, он признал, что переживал не самые лучшие времена, и речи, которые он обращал к небу были по большей части грубы.

Бедный Никон считал, что сказанное им было услышано всевышним, а последовавшая трагедия – результатом его гнева.

Я принял его слова и пообещал хранить тайну до конца жизни, но в душе был с ним не согласен. У меня есть все основания полагать, что нечто, обитающее в наших лесах и по очевидным причинам прозванное людьми лесовиком, снова сыграло свою злую шутку – выполнило желание, по неосторожности высказанное вслух.

Подобные случаи в Каменке не редкость. Достаточно вспомнить взявшиеся, казалось бы, из ниоткуда способности Зины к ворожбе и загово́рам или недавние папиросы Молчана».

Володаров тяжело выдохнул и бегло просмотрел еще несколько страниц. Упоминаний о лесовике в черной книжке становилось все больше. Складывалось ощущение, что Альбертович помешался на этом существе. Он искал его след во всем, что происходило в селе и каким-то образом находил. В некоторых случаях его объяснения граничили с абсурдом, но подавляющая часть выглядела вполне логичной.

Гена отвлекся на секунду от чтения и посмотрел на Пашу, сидевшего в соседней комнате на кровати и с интересом разглядывавшего старинный выпуск «Техники Молодежи», который он нашел завалившимся за книги в шкафу. Вид увлеченного парня заставил его нахмуриться.

«Лучше сегодня уйти ночевать к Молчану, — подумал Володаров. — Если я действительно превращаюсь в оборотня, то это должно произойти подальше от людей. Подальше от него…»

Он вздохнул и вернулся к книжке. Просматривая одну страницу за другой, Гена приближался к концу, но так и не нашел ни единого упоминания оборотней, волколаков или еще каких-либо созданий, хотя бы отдаленно их напоминавших. Зато он наткнулся на нечто более важное - последнюю запись Альбертовича.

«Нашествие тумана случается все чаще. И я склонен полагать, что в скором времени наступит тот день, когда он поглотит Каменку навсегда. К моему великому сожалению, все мои попытки определить его источник не увенчались успехом, но кое какой информацией я все же завладел. Последние несколько пустых дней я провел в наблюдениях. Я хотел понять направления и потоки, по которым движется туман. Откуда он исходит и куда исчезает. Точного местоположения мне определить не удалось, но кое в чем я определился, а именно – источник всегда находиться в лесу. Более того, туман возвращается тем же путем, что и приходит.

Я несколько раз пытался угнаться за его кромкой, проследить до самого эпицентра, но старые кости не позволили мне этого сделать. Хотя теперь я с уверенностью могу заявить, что он находится где-то в районе затопленного карьера. Исходя из этого, я решил в ближайший пустой день не прятаться дома, а совершить поход в лес. Если мне удастся добраться до карьера, я смогу переждать туман там и узнать, наконец, куда он движется дальше. Предприятие это рискованное, но учитывая мой возраст, считаю, что медлить больше не имеет смысла, и риск оправдан. Я хочу узнать правду.

ЭТО ЛЕСОВИК! Не знаю, удача ли это, но по тщательно спланированному маршруту мне, несмотря на туман, удалось добраться до карьера. Там, как и предполагалось, я остановился и начал ждать. Предварительно запасшись едой и водой, я мог провести в лесу не меньше суток, но надеялся, что этого не потребуется. Во время ожидания я слышал разные приглушенные звуки. Некоторые были обычными шумами леса, иные же, походили на рычание и вой. Последние пугали меня и вызывали желание сдаться, уйти домой. Но я вытерпел, дождался, когда туман спадет и ожидание оправдало себя.

Заметив, как воздух вокруг меня очищается, я вскочил на ноги и бросился вслед за волной тумана. Я спешил, как мог, преследовал его, спотыкаясь о кочки и камни. Иной раз мне казалось, что я вот-вот упаду и сломаю себе ногу или еще хуже - шею.

Удача оказалась на моей стороне. Погоня завела меня в самую чащу леса, к дубу впечатляющих размеров. Его крона заслоняла все небо, а могучий ствол не смогли бы за раз обнять и десяток людей. У этого дуба стоял лесовик и смотрел прямо на меня. Мне кажется, он все это время знал, что я иду по его пятам и просто играл со мной. Еще одна злая шутка над вымотавшимся почти до беспамятства стариком.

Собравшись с духом, я хотел заговорить с лесовиком, но как только я открыл рот, он тут же растаял в воздухе, растворился, оставив меня одного.

Я с трудом добрался домой и дрожащими пальцами пишу эти строки, пока мой друг Домовой накрывает на стол. Он не знает, куда я ходил. Никто в деревне не знает. Они слишком напуганы, чтобы прислушаться к моим словам. Для них я буду лишь обезумевшим стариком, борющимся с ветряными мельницами. Но их страх пройдет, а в Каменке больше не будет пустых дней. Я уверен в этом, ведь у меня есть замысел.

Завтра я вернусь туда, к огромному дубу, и буду искать лесовика, пока не найду его. А когда мы встретимся снова, я загадаю желание».

На этом запись обрывалась. Володаров пролистал черную книжку до конца, но стальные страницы были пусты. По всей видимости Альбертович умер раньше, чем успел записать итог своего предприятия.

Гена отбросил книжку на противоположенный край дивана и приложил ладонь ко лбу, жар не спадал.

— Домовой? — он вышел на кухню, зачерпнул руками воды из ведра возле умывальника и плеснул ее себе в лицо. — Домовой!

— Не ори, чай не глухой, — отозвался кот, проявившийся на подоконнике.

— Ты мою рубашку постирал?

— Ту, что вся черная была? Постирал, конечно. В ванной висит, на веревке. А что?

— Ничего… — поморщившись от боли Гена стянул с себя грязную рубашку и посмотрел на рану. Шов был красным и выглядел воспаленным. — Мне тут нужно отлучиться кое-куда, хочу в парадном пойти.

Он вышел в ванную, накинул на себя чистую, пахнущую свежестью рубашку и начал медленно застегивать пуговицы. Пальцы скользили по пластмассе и чувствовались странно, будто чужие.

— Что-то ты выглядишь не очень, — прохрипел кот с порога.

— А я и есть – не очень, — с улыбкой ответил Володаров, после чего посмотрел на кота и добавил: — Слушай, если я завтра не вернусь, пообещай мне, что не погонишь пацана. И гадить ему тоже не будешь.

— Не, ну чего началось-то? — возмутился домовой. — Я тебе что, кикимора какая? В этом доме гостей любят и всегда ждут. А то, что я там раньше говорил, так это так… просто настроение погундеть было.

— Вот и хорошо.

Гена застегнул последнюю пуговицу и пройдя через кухню с гостиной зашел в спальню, где сидел Паша. Открыв шкаф, он отыскал в нем теплый свитер, который захватил с собой на случай заморозков, и уже привычно поморщившись надел его.

— Моя куртка сгорела, — ответил он на немой вопрос Паши.

— А што-о, вы ку-уда-то уходите?

— Да, — Гена старался говорить так, будто в планах у него был простой поход в магазин к Любе, а не ночная вылазка в лес в поисках сказочного создания.

— А ку-уда? — скорее всего Паша тоже обратил внимание на нездоровый вид Володарова и, как положено хорошим парням, начал волноваться.

— Я хочу поговорить с твоим другом, — ответил Гена. — Мне нужно кое с чем разобраться. Кстати, он тебе не говорил, где живет?

— Од? В ле-есу живет.

— Это я и сам уже знаю. Мне бы более конкретный адрес, а то чувствую, время поджимает.

— Нет, бо-ее конкре-етного адреса я не зна-аю.

— Ладно, будем искать…

— Я с вами по-ойду. Я по-омогу искать. Хотите?

— Нет, Паша, не пойдешь. Тебе со мной нельзя. Оставайся лучше здесь. И вот еще что, — он порылся в кармане брюк, выудил из него ключ от дома и вложил его в пальцы парня. — Когда я уйду, запри дверь и никому до утра не открывай. А если я не вернусь до завтрашнего вечера, считай, что этот дом твой. Понял?

— Мой? — Паша хлопал глазами, глядя на Володарова.

— Да, твой. И не волнуйся, кот о тебе позаботится. Он обещал.

***

Володаров шагал по центральной улице Каменки, разглядывал останки заброшенных зданий и думал о том, что всего пару десятков лет назад здесь жили люди, играли дети, в окнах горел свет, а из печных труб шел дым. Теперь же все иначе.

Приехав сюда, он рассчитывал увидеть глубокую провинцию, лишенных перспективы людей, выживающих по старинке, своими силами. Он рассчитывал на тихий санаторий, в котором никогда и ничего не происходит. Ну, может, только редкие драки подвыпивших мужиков, да простые бытовые споры, для решения которых не требуется больших усилий. Санаторий, где он смог бы спокойно коротать свое одиночество.

Взамен Володаров попал в самую гущу битвы, продолжающейся уже далеко не первый год. Он попал на фронт, где всего за одну неполную неделю успел найти и потерять друга, трижды оказаться на грани смерти, и выстрелять столько патронов, сколько не выстрелял за всю свою жизнь до этого (не считая учебных тиров). Его здоровье подорвано, дух подавлен, а о настроении лучше вообще не упоминать. Но об этих мелочах Гена не беспокоился, ведь его моральный компас выдержал испытание боем, удержал на правильном пути, не дал пуститься на утек, оставить разгребать этот бардак кому-то другому. Да и взялся бы кто-то другой за подобное дельце? Уж точно не добровольно.

Володаров отвлекся от своих мыслей, когда дошагал до центра села. Поднявшись по трем растрескавшимся ступенькам, он отворил двери сгоревшей церкви и вошел внутрь. За сутки здесь почти ничего не изменилось. Тело Зинаиды Петровны лежит в дальнем углу, под дырой в потолке, оставшейся от колокольни, рядом - голова. Сирой с застрявшим в лице осколком ружейного ствола раскинул руки и пустым глазом смотрит куда-то вверх.

Гена прошел к стене, у которой в последний раз разговаривал с Молчаном, нагнулся и пнул носком ботинка один из кирпичей. Тот откатился в сторону, раскрыв лежавший под ним пистолет.

— Вот ты где, — Гена поднял пистолет, дунул на него, протер рукавом, после чего, проверив обойму и убедившись, что она пуста, отправил его в кобуру.

***

Свет в доме Никона загорелся не сразу. По всей видимости, когда Володаров появился у его ворот и принялся настойчиво тарабанить в них, бывший священник уже спал.

Глядя через забор на то, как сонный и еще сильнее сгорбившийся Никон выходит на улицу Гена переминался с ноги на ногу. Он делал это не от излишней нервозности, просто не мог понять, холодно ему или жарко. Вроде как, и свитер был гораздо теплее ветровки, и ночь выдалась не такая уж холодная, но его все равно немного знобило.

— Что-то случилось? — промямлил Никон, приближаясь к воротам. Он оглядывался по сторонам, будто ожидая, что увидит рядом с участковым еще кого-то.

— Можно сказать и так, — ответил Володаров. — Я бы хотел попросить вас еще об одном одолжении.

Бывший священник тяжело вздохнул.

— Геннадий Павлович, вам мало того, что вы на меня взвалили?

Днем, когда пожар в Пашином доме был в самом разгаре, добрая половина Каменки собралась, чтобы помочь его потушить. Люди, привлеченные столбом дыма, вздымавшимся над окраиной села, приходили узнать, что случилось, но завидев бедствие, тут же бежали за ведрами. Никон был в числе этих добровольцев. Несмотря на свои увечья, он проявлял такое рвение, которому бы позавидовали настоящие пожарные.

Когда огонь удалось усмирить, а суета сменилась усталостью, Володаров отвел Никона в сторонку от общего столпотворения и рассказал ему обо всем. О Молчане и матери Паши, умерших раньше, чем огонь добрался до них, об оборотне Сиром и бойне в руинах церкви. Гена не хотел сеять панику среди местных, они и без того натерпелись, лишнее волнение могло сделать только хуже. А потому, попросил держать все в секрете.

Людям Володаров официально объявил, что сельский голова и мать Паши погибли в огне и завтра будут захоронены на каменском кладбище. Тела из церкви же попросил закопать тайно.

— Извините, Никон, я и сам не рад, что так вышло.

— Ладно, чего уж там. Назад не воротишь. Так чего хотели?

— Мне сейчас нужно уйти на карьер. Возможно надолго. Если так выйдет, что я не вернусь…

— Да ну, что вы такое говорите, — перебил его священник.

— … если я не вернусь, не ищите меня. Это может быть опасно. Мне кажется, что я становлюсь оборотнем и если это так, то всем будет лучше, если я останусь один, понимаете?

— Понимаю, — спустя пару секунд раздумий ответил Никон. — Но если вас тоже не станет, тогда кто будет в Каменке за главного?

— А разве это обязательно? — Володаров улыбнулся. — Руководство нужно там, где без него не обойтись. По-моему, вы отлично справитесь и без него.

Он улыбнулся, кивнул и пошел дальше по улице, к следующей остановке на пути к лесу.

***

В отличие от Никона Никитин не спал, он пил. Гена увидел его в щели между штакетинами забора, сидящим на лавке у дома, с зажатыми в руках бутылкой и стаканом.

— Товарищ Никитин, вы бы хоть закусывали, — дойдя до ворот, Володаров наклонился вперед и облокотился на них локтями.

От звука чужого голоса Никитин вздрогнул и повернувшись, уставился испуганным замутненным взглядом на незваного гостя, но узнав в нем Гену тут же посветлел.

— О, Геннадий Палыч! — он встал и слегка пошатываясь подошел к воротам. — А я тут Валерку поминаю… Заходи, вместе посидим.

— Нет, извините, сейчас никак не могу, — Гена поморщился, когда волна перегара ударила ему в лицо. — Может быть завтра.

— А, ну да, ты ж городской. Куда вам, высочеству, с нами водку пить? Он, между прочим, — Никитин кивнул куда-то в сторону, явно имея в виду покойного Молчана, — тебе по доброте душевной помогал, домик организовал, рабочее место, а ты… Даже помянуть не хочешь по-человечески. Тьфу!

Он плеснул себе в стакан еще водки и залпом выпил ее, после чего холодно посмотрел на Володарова и побрел обратно к лавке.

— Вы не спросили, зачем я пришел.

— А оно мне надо? — не оборачиваясь бросил он через плечо.

— Я просто подумал, вы бы хотели услышать, что я нашел убийцу Маши.

Никитин резко остановился. Полупустая бутылка выскользнула из его пальцев, упала на землю, и брызнувшая в стороны водка намочила штанину потрепанных старых спортивных штанов.

— Не знаю, станет ли вам от этого легче, но больше он никому не причинит вреда. Надеюсь, теперь вы будете думать не только о ней, но и о себе, — не дожидаясь реакции на свои слова, Володаров побрел дальше. Он не хотел задерживаться потому, как считал, что лишние разговоры на эту тему ничего хорошего не принесут, а только раззадорят пьяного Никитина. К тому же, Гена чувствовал приближение каких-то изменений в себе и не собирался встречать их посреди села.

***

Пройдя вдоль забора и завернув за угол, он направился прямиком на каменское кладбище. Узкая тропинка виляла из стороны в сторону, а вместе с ней вилял и Володаров. Он шел мимо металлических надгробий и крестов, отбрасывавших лунные тени и думал о предстоящих поисках. Из прочитанного в черной книжке Альбертовича, он имел хорошее представление, как добраться до затопленного карьера, но куда идти дальше не имел ни малейшего понятия.

«Может мне повезет? — он прошел могилу Альбертовича, над которой явно постарался Никон, приведя ее в порядок. Никакой разбросанной вокруг земли, никакой ямы. — Может, я наткнусь на этого Ода где-то в лесу, как тогда, когда он скинул мне на голову ботинок?»

Недалеко за могилой Альбертовича чернело овальное пятно. Володаров подошел поближе и понял, что эта незаконченная яма предназначается для кого-то из дома Паши. Он не был уверен, кого Никон решил похоронить первым, но удивился его трудолюбию. Не каждый сможет пол дня размахивать ведром, а вторую половину – лопатой. И это всего при одной полноценной руке.

«С твоим-то везением? — проснулся внутренний скептик. — Это даже не смешно. Знаешь, как все закончится? Ты запрешься куда-то в самую чащу, заблудишься там и все. Никаких дубов, никаких желаний, только голод, холод и жажда. Скорее всего, рано или поздно в райцентре забеспокоятся, что ты не выходишь на связь и пошлют кого-нибудь проверить все ли в порядке. Он с серьезной миной припрется в Каменку точно так же, как это сделал ты, начнет выяснять, расспрашивать. В конце концов, кто-нибудь возьмет, да и ляпнет лишнего про то, как с приездом участкового в селе двое человек сгорели и еще двое пропали без вести. А сам участковый ушел в лес и не вернулся. И найдут твой скрючившийся скелетик, обглоданный волками, или еще чем похуже, и присвоят посмертно звание самого худшего участкового в мире. Может даже пенсию задним числом выпишут. Маленькую. Чтобы потом ее всем отделением раздербанить».

Гена улыбнулся. Его совсем не расстроили слова скептика, скорее даже наоборот. Несмотря на те вещи, которые говорил его внутренний голос, ужасные, похожие на правду вещи, он не воспринимал его так остро как раньше, ведь в нем что-то изменилось. Нечто неуловимое и тонкое. Манера речи, тембр, слова и построение предложений немного преобразились. Теперь они слегка напоминали Гене сельского голову Каменки. А это значит, что хоть Молчан и умер, но часть его все еще есть в этом мире. Часть его еще живет.

Добраться до карьера оказалось довольно просто. Достаточно было знать, где проходит тропа, по которой местные ходили к дрезине. Лунного света хватало, чтобы не сбиться с пути, а уверенности в себе – для того, чтобы не свернуть назад.

Судя по всему, карьер забросили довольно быстро, потому как озеро из него получившееся размерами не впечатляло. Это было больше похоже на ставок или же очень чистое болотце.

Володаров вышел из лесу и подошел к берегу. Присев, он зачерпнул ладонями воды и плеснул себе в лицо. Прохлада принесла облегчение, но не на долго. Жар вернулся с новой силой, принеся с собой галлюцинации.

Наслаждаясь мгновениями прохлады, Гена смотрел, как вода под его ногами расходится волнами в разные стороны и поблескивает в лунном свете, как это волнение постепенно сходит на нет, волны успокаиваются, превращая воду в гладкое черное зеркало. И в этом зеркале отражается вытянутая волчья пасть, оскалившаяся десятками желтых, острых как бритва клыков.

Увидев вместо себя в воде чудовище, перепуганный Володаров вскрикнул, отскочил назад и упал в траву. Он принялся судорожно ощупывать свое лицо, боясь наткнуться пальцами на жесткую, грубую шерсть.

Все было в порядке. Отражение в воде было лишь причудой воспаленного мозга, а лицо, не претерпевшее никаких изменений, было все таким же мокрым, горячим и иссеченным осколками ружья.

Тихо выругавшись, Володаров поднялся на ноги. Это простое занятие, к его удивлению, отняло больше сил, чем ожидалось, что могло означать только одно – здоровье ухудшается.

«Так, Гена, вот ты и здесь, у карьера, — всплыл со дна сознания скептик. — А дальше что? Как прикажешь искать этого лесовика? Ходить бесцельно кругами? Или квадратами? Может быть, в этот раз устроим небольшой праздник и жахнем параллелограммы?»

— Если нужно будет, жахнем, — ответил Володаров вслух, отряхивая штаны.

«Конечно, храбрись. Только это тебе сейчас и остается. И чего тебя вообще сюда понесло?..»

Естественно, никакими параллелограммами Володаров ходить не собирался, но и стоять на месте тоже не хотел. Сперва он решил, что пройдет вдоль берега в противоположенную от села сторону. Исходя из здравого смысла и логики туман мог уходить примерно в том направлении.

И на этот раз логика не подвела.

Продираясь сквозь заросли какого-то кустарника (в эту часть леса местные не ходили и тропинок не топтали), Володаров снова ощутил то самое странное чувство, будто за ним наблюдают. Сотни невидимых глаз настойчиво пялятся прямо в его затылок, заставляя волосы на шее встать дыбом.

Гена остановился и огляделся по сторонам. Естественно, никакого настырного наблюдателя в округе не оказалось. Либо же он ловко прятался в лунных тенях.

Ощущение не проходило. Гена нахмурился и прислушался. Ночью лес был необычайно тих. Даже слишком.

Вдруг, нечто размытое мелькнуло среди деревьев, эфемерный силуэт стремительно растворившийся в темноте.

Не мешкая и не отвлекаясь на крики внутреннего скептика о том, что это всего лишь очередная галлюцинация, Володаров бросился в ту сторону, где увидел движение. Он пробежал с десяток метров и снова остановился. Ощущение наблюдающих глаз усилилось.

Отбросив сомнения и доверившись новому чутью, Гена стал медленно продвигаться туда, куда вели его невидимые зрители.

Постепенно лес вокруг начал изменяться. Деревья становились выше, старше. Так часто встречавшийся ранее колючий кустарник почти сошел на нет, уступив место каким-то вьющимся растениям. Даже лунный свет, казалось, слегка изменил свой оттенок, сделал все вокруг более резким и контрастным.

Володаров чувствовал, что приближается к цели и продолжал идти. Он не знал откуда взялась в нем эта странная уверенность и не хотел знать. Наверное, впервые в жизни он не терзал себя пустыми сомнениями, темными мыслями и сожалениями. Он просто шел вперед. Шел, пока не увидел огромный дуб.

***

Дерево было поистине впечатляющим. Володаров задрал голову, пытаясь рассмотреть, насколько высоко начинается крона и его рот открылся сам по себе. Казалось, что своими могучими ветвями дуб подпирал небо, а корнями удерживал землю.

— Ого, — Гена выдохнул и пошатнулся. Масштаб дерева вызвал у него приступ легкого головокружения. Он подошел чуть ближе и оперся о ствол рукой. Отчасти чтобы не упасть, отчасти чтобы убедиться в том, что все происходящее не сон. Наощупь кора была шершавой, прохладной и совсем не походила на сновидение.

Немного придя в себя, Володаров обошел дуб вокруг, про себя считая шаги и мысленно прикидывая, сколько времени могло понадобиться, чтобы из одного маленького желудя вырос подобный гигант. Шагов он насчитал десять, что, к слову, никак не подсказало ему возраст дерева.

Вдруг, увлеченный осмотром дуба Володаров краем глаза заметил нечто, отличающееся от монотонности многовекового леса, нечто светлое, что привлекло его внимание. Он повернулся и увидел стоящего всего в паре метров от себя лесовика. Светлым пятном оказалась его седая и длинная борода, плавно переходившая в слипшиеся сосульками волосы.

Медленно, стараясь не спугнуть его, Гена сделал шаг навстречу и приподнял руку в приветственном жесте.

— Здравствуйте, — он улыбнулся самой дружелюбной улыбкой, на которую был способен.

Сутулый старичок не шелохнулся. Он только стоял и неотрывно смотрел на Володарова своими блеклыми глазами.

— Здравствуйте, — настойчиво повторил он.

И снова ничего.

Гена сделал шаг влево, затем шаг вправо. Старик по-прежнему не двигался, только его глубоко посаженные глаза следили за Геной, словно два маленьких оптических прицела.

— Послушайте, я знаю, что вы умеете говорить, — Гена чувствовал, что время поджимает и не собирался ходить вокруг да около. — Мне Паша рассказал, что вы частенько захаживаете к нему в гости, чтобы поболтать. А еще он рассказал мне, как вы надоумили его превратить собственную мать в металлического монстра.

Он сделал небольшую паузу, чтобы дать старику возможность оправдать себя, но тот сохранял молчание.

— А туман? Туман ведь тоже ваших рук дело, да? Вы же в курсе, что из-за него все село прячется в страхе по домам?! Бьюсь об заклад, что и к обращению Сирого в волка вы приложили руку. Знаете, что? Ваши шутки зашли слишком далеко. Пока я здесь отвечаю за порядок, такого не будет, ясно?! Больше никаких туманов, ведьм, оборотней, и прочей сверхъестественной ерунды. Оставьте Каменку в покое, дайте людям спокойно дожить остатки их жизней.

Володаров достал из кобуры пистолет и направил на старика.

— Уходите! Пожалуйста, не заставляйте меня применять силу. По-хорошему прошу, оставьте их в покое!

Под кроной гигантского дуба на пару мгновений воцарилась полная тишина. Даже при виде оружия старик не пошевелился. Он продолжал смотреть на Володарова, а Володаров – на него.

— Да ладно уж, — поморщился Гена и беспомощно развел руками, — он все равно не заряжен. А если бы и был, то еще неизвестно, сработали бы пули. В глаз-то я в такой темени точно попасть не смогу…

Он с досадой вернул пистолет в кобуру и отвернулся к дубу.

— А ведь знаете, я надеялся совсем на другое. Я думал, что найду вас и мы сможем найти общий язык, договориться. Так сказать, поделить территорию, чтобы никто никому не мешал. Ну, на крайний случай, как я понял, вы выполняете желания. От этого тоже можно было бы как-то оттолкнуться. Но вот так стоять и пялиться на меня, это просто свинство коке-то. Несмешная шутка, вот и все. А ведь я, между прочим, могу в любую минуту шерстью обрасти и голову вам откусить. Не страшно?

Лицо старика медленно растянулось в улыбке.

— Так вы меня все-таки слышите, — прищурился Гена. — Почему тогда не отвечаете? Я же знаю, вы с Пашей говор…

Вдруг у Володарова появилась идея, которую он мог бы назвать гениальной, если бы она не была такой странной. Небрежно вытерев испачканные землей ладони о штаны, он со всей силы прижал их к своим ушам. Мир вокруг для него тут же лишился всех звуков, кроме одно – шума текущей по сосудам крови.

Смотря на стоящего напротив сгорбленного старика, Гена что есть сил вслушивался в этот равномерный «белый» шум, надеясь, что такой искусственной глухоты хватит. И ее хватило. К удивлению Гены, спустя пару секунд ожидания он действительно смог расслышать среди «водопада» какой-то посторонний звук, которого там не должно было быть. Звук, отдаленно напоминавший человеческий голос. Постепенно, по мере того, как уши привыкали к новому состоянию, этот звук набирал громкость, становился более четким, приобретал объем, пока Гена не расслышал отдельные слова, сложившиеся в предложения.

— Наконец-то, ты решил не только говорить, но и слушать, — голос, казалось исходил не откуда-то извне, а минуя барабанные перепонки попадал напрямую в мозг. — И как от такого слабенького человечка может получаться столько шума?

— Это вы говорите? — плохо слыша себя, с непривычки крикнул Володаров.

— Я, — коротко подтвердил голос, а старик медленно кивнул.

— Хорошо. Диалог, это всегда хорошо… — он немного растерялся. Ему до самого конца на верилось, что идея с ушами сработает и теперь, когда это произошло, он не знал, с чего начать. Но начинать, как оказалось, ему и не требовалось.

— Что ж, Геннадий сын Павла, — голос стал совсем четким, а его тембр приобрел приятную бархатистость, — твое присутствие лишний раз доказало мне, что пути судьбы прекрасны в своей причудливости. А род ваш настойчив до безобразия, так же, как и глуп. Только вы, люди, способны делать однозначные выводы, имея в руках лишь крошечную частичку истины. Проклятье юности – самоуверенность и всепоглощающий эгоизм.

— Вы знаете, как меня зовут? — ничего не понимая только и смог выдавить из себя Володаров.

— Я знаю больше, чем ты можешь себе представить, сын Павла. Человеческим мудрецам никогда не постичь тех тайн, что для меня всего лишь шутка.

— Как-то высокомерно, товарищ Од, вам не кажется?

Таким образом Гена хотел впечатлить странного старика, показать ему, что он тоже умеет узнавать чужие имена до знакомства, но в ответ получил только смех.

— И снова своей самоуверенностью ты подтвердил мои мысли. Глухой юнец не по своей вине исковеркал мое имя, а ты, не зная всей правды, принял его и запомнил, приумножив ложь. Вспоминай, сын Павла, вспомни и поймешь, кто я есть.

— Извините, — начал оправдываться Володаров, — я просто оперирую теми фактами, что у меня есть.

— Много слов и мало смысла. Твой народ забыл свою историю, своих предков и богов. Вы даже не знаете, откуда пришли слова, которыми вы говорите. Хоть мои деяния и стерлись из вашей памяти, но имя мое на века осталось в языке. Твои предки чтили меня за вещи, что я созидал. Ибо я есть небо, и я есть земля, и я есть дерево между ними, — старик со скрипом пошевелил рукой, пальцем показав сперва вверх, а затем вниз. — Имя мне Род, сотворитель всего.

Руки Володарова начали медленно опускаться, но он быстро опомнился и снова закрыл ими уши.

— Хотите сказать, что вы какой-то бог, или что?

— Я Род, сотворитель всего, — повторил голос с прежней грозной интонацией.

— Честно говоря, бога я представлял себе как-то иначе, — Гена слегка наклонил голову и окинул критичным взглядом старика. — Более внушительным, что ли…

— Я не нуждаюсь в твоем представлении, сын Павла.

— …фанфары там ангельские, свет яркий. А вы похожи на, простите, бомжа старого.

— Ты либо слишком храбр, либо слишком глуп, чтобы говорить такие речи в моем присутствии.

— Одно другому не мешает, — улыбнулся Гена. Ему было нечего терять и это знание придавало ему уверенности в себе. А еще жар туманил разум, временами просто не давая страху пробиться наружу. — И все же, давайте поторопимся. У меня не так много времени.

— Верно, — старик повел пальцем, земля задрожала и разошлась в стороны, раздвигаемая вздыбившимся корнем дуба, — ты же пришел за ответами. Игрушка судьбы желает изменить правила игры. Ну что ж, это достойно моего внимания.

Он, поскрипывая словно сухое дерево на ветру, проковылял к корню и сел на него. Не дожидаясь приглашения Володаров последовал его примеру - сел рядом.

— Вообще-то я пришел загадать желание, — конечно, ответы на все накопившиеся вопросы Гена хотел получить не меньше, но сохранять ясность ума с каждой минутой становилось все сложнее и ему пришлось выбрать что-то одно.

— Желание? — голос в голове рассмеялся. — Воистину, ты слеп, но все же идешь по стопам своего предшественника.

— Моего предшественника? — не удержался Володаров.

— А! Видишь, ты не можешь противиться своей натуре. Даже на пороге смерти ты задаешь вопросы. И именно поэтому ты оказался здесь. Но готов ли ты услышать ответы?

— Готов, раз спрашиваю. Предшественник, это Альбертович?

— Сын Альберта, да. Его упорство и хитрость начали нашу игру, из которой он, не ведая того, вышел победителем, хотя и не дожил до ее конца.

— Какую игру?

— Так же, как и ты, он пришел ко мне в надежде получить желаемое. Но, так же, как и все вы он обладал лишь частью истины. Бедный старик не ведал, что «исполнитель желаний», коим он меня нарек, имеет собственную волю и исполняет только то, что угодно ему самому.

Старуху, алчившую чужого сердца больше всего на свете, я наградил даром ворожбы. Грибнику, попавшему в плен привычки, я даровал облегчение. Юнцу, больше всего на свете желавшему найти способ спасти свою мать, я подсказал его… Но ради собственной потехи, я сделал так, что ни один из загово́ров ведьмы не работал по задумке. Ради шутки я превратил временное облегчение нужды грибника в вечное проклятье. А мать юнца пожалела о том, что сын сумел ее спасти.

— Ну вот, как я и говорил, — Гена пожал плечами, — все беды Каменки из-за вас. А что на счет Сирого?

— А, юнец с проклятьем волка, — голос в голове довольно хмыкнул. — Это не моя заслуга. Проклятье волка, как и то существо, что вышло из могилы сына Альберта сотворила глупая старуха. Ее жажда сердца породила жажду крови. Ее попытка излечить душевную рану породила чудовище.

— Я смотрю, вам, товарищ Род, это все приносит удовольствие?

— Моим годам нет исчисленья, и все ваши беды для меня ничто иное, как дуновенье ветра, колышущее траву.

— Да что же вы за бог такой? Разве можно создателю всего наслаждаться собственными пакостями? Нет, вы не бог. Вы злобный, обиженный на весь мир старик, которому стыдно показаться людям на глаза. Знаете, что я вам скажу? Не зря вас все забыли, — Гена замолчал, ожидая, что в ответ на его дерзость тут же последует неминуемое наказание в виде удара молнии в темечко или чего-то подобного. Но ничего страшного не произошло.

— Да, это так, — вдруг ответил голос, и его интонация поменялась. Властность исчезла, уступив место задумчивости. — Я стал слишком стар, мой век на исходе. И в мире, для которого я сделал так много, почти не осталось вещей, приносящих мне радость… Но готов признать, что игра, в которую я сыграл с твоим предшественником, изрядно меня повеселила.

— Про какую игру вы все время говорите?

— Про игру умов, в которой бога обыграл старик. Точно так же, как и ты, сын Альберта отыскал мой дуб. Точно так же, как и ты, он сделал это ради желания. Но в отличие от тех, что приходили до него, он желал не для себя. Он желал для других.

— И что же он загадал?

— Он загадал, чтобы в Каменку пришел порядочный человек, которому бы никто не смог помешать.

— Простите, товарищ Род, но я уже не особо соображаю, — жар одолевал Гену, путая мысли и не давая сконцентрироваться. — Можно как-то покороче и попонятней?

— Он загадал тебя, глупец.

Володаров на миг оцепенел, пытаясь перемолоть услышанное на ходу ржавеющими шестернями в голове.

— Скованный условиями желания я мог лишь подтолкнуть твою судьбу, направить тебя в Каменку и наблюдать за тем, как ты справляешься. Признаюсь, я недооценил твоей тяги к ответам. Благодаря ей ты оказался здесь, у моего дуба. И несмотря на близость смерти, порядочность заставила тебя сказать нужные слова, верные слова. Те, что выиграли игру.

— Все, я сдаюсь, — промямлил Гена, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание. — Я пришел сюда… чтобы загадать желание. Можно мне… можно мне загадать?

— Ты это уже сделал. Разве не помнишь? — звук голоса стал гораздо тише, отдалился. — Ты попросил оставить Каменку в покое и дать людям спокойно дожить остатки их жизней. Что ж, сын Павла, слово свое я держу. Никто не сможет помешать тебе навести порядок.

Старик, скрипя как сухая ветка, медленно встал с корня.

— Поднимись, — скомандовал едва слышимый голос.

Не осознавая себя Володаров подчинился. Собрав последние силы, он поднялся на дрожащих ногах.

— Как и обещано, я, Род сотворитель всего, покидаю эти земли. Но перед этим, старый бог хотел бы напомнить тебе, игрушка судьбы, что раньше он был известен не только своими забавами. Я вижу в твоей душе еще одно желание. То, которое ты боишься говорить вслух. В знак доброй воли я исполню и его.

Сгорбленный старик резко распахнул свои похожие на лохмотья одежды, и густой словно молоко туман, клубившийся под ними неудержимой волной хлынул на Володарова.

Растерявшись, Гена в страхе прикрыл разгоряченное лицо руками. Но туман не навредил ему. Вопреки всем ожиданиям он принес лишь облегчение. Словно все болезни и раны разом исчезли, а вместе с ними прошла и боль.

Опустив руки, Гена осмотрелся. Кругом не было видно ничего кроме густой дымки. Старик, гигантский дуб, странный лес, все исчезло в клубах тумана настолько густого, что не было видно даже собственных ступней.

Ничего не понимая, Гена приложил ладонь к боку, в котором всего секунду назад огнем горела воспаленная рана. Ее больше не было. Никаких ниток, никакого саднящего шва.

Тогда он коснулся лица. Следы от осколков ружья тоже исчезли.

Не зная, что произошло, и как поступить дальше, Гена бессмысленно развернулся на месте. Он ожидал увидеть хоть какой-нибудь ориентир в обступившем его тумане, ствол дерева, вздыбившийся корень, на котором только что сидел, спину убегающего старика (хотя это было совсем маловероятно). Вместо этого он увидел то, чего ожидал в последнюю очередь – знакомый, но уже успевший забыться силуэт дорожного знака. Красный треугольник и два бегущих черных человечка на белом фоне.

Гена подошел к нему и прикоснулся кончиками пальцев к холодной металлической поверхности. За неполную неделю в Каменке знак, в отличие от Володарова, совсем не изменился.

Вдруг, из ватной тишины тумана донесся странный звук, который Гена сперва принял за стон умирающего животного, но после того, как тот повторился, он понял, что это был гудок локомотива.

Забыв обо всем, Гена пошел на звук. Он шагал, не замечая, как туман под его ногами рассеивается, оголяя землю, а над головой проступает ночное небо. Он шел вперед, ведомый повторяющимися гудками, пока, наконец, не вышел к бетонному островку перрона, у которого возвышалась старая электричка. На подножке ближайшего вагона этой электрички стояла проводница с необъятной грудью, ярко-красной, сбившейся в комочки, помадой на губах и сальными волосами, закрученными химией.

— Привет, участковый, — улыбнулась она хищной улыбкой. — Не надумал еще к нам на железку?

— Простите? — переспросил Володаров, подходя ближе.

— Я говорю, билет не забыл? А то у нас без билета не положено. Даже участковым.

— Билет? — непонимающе повторил Гена и машинально полез в карман брюк, в котором, к собственному удивлению, обнаружил скомканный клочок бумаги. Он достал его, развернул и поднес к лицу.

— Ну что? Куда едем?

— Домой… — он повернул голову и увидел в окне вагона до боли знакомых женщину и маленького мальчика. Они смотрели на него, приложив ладони к стеклу, и улыбались.

***

Шпак остановил велосипед у дома Альбертовича, слез с него и облокотил рулем на ворота. После, встал на носочки и заглянул во двор.

— Любка? А ты чего тут? — удивленно спросил он, увидев, как продавщица согнувшись почти вдвое (что было явно несвойственно людям ее габаритов), возится с цветами в цветниках.

— Не твое собачье дело, Шпак, — огрызнулась она, отмахнувшись от него как от назойливой мухи.

— Как жеж не мое? А вдруг ты тут цветы воруешь?

— Не ворую я, угомонись. Просто зашла Паше помочь. Он ведь у нас совсем один остался, бедняжка…

— А, помочь… — Шпак сдвинул помятую кепку на лоб и почесал затылок. — Да он вроде бы и сам хорошо справляется.

— Так, говори, чего хотел и иди своей дорогой! — Люба выпрямилась и погрозила ему кулаком. — Чего прицепился?

— Да я узнать хотел, как там с этим… как его… с Петровичем дела. Нашли?

— Он Павлович, — поправила Люба, — и нет, не нашли. Походили недельку и бросили. Сказали – пропал без вести.

— Да… — протянул Шпак. — Дела… Вот так живешь себе, живешь, а потом пропал без вести, — он сделал паузу, после чего продолжил: — А про Лешку с Зинкой что?

— Да больно оно им нужно. Сказали, к делу присовокупят, а что то значит – хрен поймешь. Видать вместе теперь пропадать без вести будут.

— Да… — снова протянул Шпак. — Дела… Ну, всяко хорошо, что мы еще здесь. Да и пустых дней уже с неделю не было. Глядишь, там и жизнь наладится.

— Иди уже, давай, оптимист, — Люба оторвала от цветка листик, скомкала и бросила его в почтальона.

Шпак знал, что тот не пролетит и половины пути, а потому только улыбнулся, на прощание приподнял кепку, затем сел на велосипед и покатил дальше по улице, постепенно исчезнув в клубах дорожной пыли.