Камень Власти. Тень на клинке

Пролог.

История – это гвоздь, на который я вешаю свои картины.

(Александр Дюма)

Нильс Талберг услышал приближающийся стук копыт и поднялся на ноги. За ним торопливо вскочил один из лучников. Второй продолжал с ослиным упрямством свежевать добытого вечером зайца. Дозорный осадил лошадь посреди яра и спрыгнул на землю.

— Они идут!

— Уверен, что не ошибся?

— Клянусь Святой Троицей!

Нильс был старшим в отряде из четырех человек. Его худое обветренное лицо стянули жесткие морщины, обрезанные по кругу волосы густо припорошила седина, но тело оставалось крепким и упругим, хотя и утратило с годами прежнюю звериную гибкость.

Дозорный едва заметно всхлипывал и запинался от волнения:

— Ну, я… как вылезла Луна, тени увидал на косогоре. Сунулся ближе, глядь, а там верховые… много… больше трех дюжин. Прут вдоль ручья аккурат по нашим следам. А еще с ними кхулки! Они опричь конных по ходулью крались.

Лучники у костра загомонили, перебивая один другого:

— Шерстолапые так далеко на западе?

— Не иначе помог им кто-то!

— И людям глаза отвел!

Нильс резко вскинул руку, призывая к тишине.

— Довольно! Помолчите, во имя слез девы Марии!

Слабый ветерок приносил шелест листвы, стрекот цикад и редкие крики птиц, обычные для ночного леса. Обволакивающее жемчужное сияние летних сумерек ослабло после полуночи, превратившись в размытую ленту за окоёмом. Горы Норрланда дремали в прозрачной мгле, закутавшись в меховое покрывало облаков. Воздух стал тяжелым и влажным от сгустившегося тумана. Но что скрывает этот туман?

Нильс оглядел встревоженные лица троих лучников: молодые, почти дети. Слишком молодые, чтобы умирать. Но смерть всегда приходит непрошенной.

— Будь погоня обычной, они бы еще долго шарили по болотам. Я не просто так заставлял вас путать следы. Но тут кхулки. А может и кое-что похуже.

Русоволосый крепыш в зеленой матерчатой пелерине наморщил лоб и беспокойно переступил с ноги на ногу.

— Хёвдинг Нильс…

— Какой я тебе к дьяволу хёвдинг!

— Извиняйте, ландрман. Шерстолапые и впрямь того... ну, явились по наши души?

— Того самого! А вы чего ждали?

Нильсу приходилось объяснять спутникам прописные истины, тычками и пинками заставлять их думать. Временами он понимал, что напрасно злится на них и придирается по мелочам, но сейчас иначе было нельзя. Дозорный прерывисто вздохнул и не сказал ни слова. Крепыш насупился и опустил взгляд к земле.

— Откель здесь кому-нито взяться? — третий стрелок с грубоватым лицом сельского поденщика держал за ноги только что ободранного зайца. Он уронил тушку в котелок на огне и принялся старательно вытирать руки о штаны.

— Людёв тута ходит како блох по дохлой собаке.

— Тока мы одни и ходим, — согласился дозорный.

— Все ходим и ходим себе на погибель, — пробурчал крепыш.

Нильс изобразил на лице слабое подобие улыбки. Он привык иметь дело с простолюдинами и некоторых из них называл своими друзьями, но в глубине души не переставал удивляться их скудоумию.

— Они наверняка встанут лагерем до рассвета. Пускай лошади отдохнут, и с первым лучом — на восток, к морю. В Сунде нас ждет Грим Тощая Рыба со своей дырявой лоханью. Шерстолапым достанется только остывший пепел.

Нильс постарался, чтобы в его голосе звучали спокойствие и уверенность.

— Помните: тело — временное пристанище души, но сама душа бессмертна. Враги могут убить вас, но не победить!

Боже правый, кому нужен этот возвышенный бред! Но именно таких слов ждут от командира в минуту опасности. А хороший командир должен оправдывать ожидания.

Лучники притихли, снова расселись вокруг костра. Нильс опустился на колени, развязал походный мешок, извлек оттуда небольшую кованую шкатулку. Он не в первый раз доставал ее и внимательно изучал, пытался разглядеть нечто особенное, указывающее на ее исключительную ценность. Но перед ним лежала всего лишь плоская металлическая коробка, наглухо запаянная со всех сторон. Для ее изготовления применили двемерон — невероятно прочный сплав, изготовленный в подземных кузницах двергов. Сталь, которая вовсе не сталь. Только-то! Само по себе это ничего не значило.

Нильс стянул перчатку из оленьей кожи и провел ладонью по крышке. Металл под рукой был холодным и гладким. Как поверхность могильной плиты.

— Такая простая вещь, чепуха, безделица...

Он стиснул шкатулку двумя руками.

«Что ты скрываешь, Фелициан? Что там внутри? Почему ты скрыл от меня правду? Неужели в наше время дружба ничего не стоит?»

Отряд Нильса двенадцать дней петлял по лесистым предгорьям, используя немалый арсенал охотничьих уловок. За это время они не встретили ни единой живой души. Но у преследователей был отменный нюх. И упорство, которому позавидовала бы любая гончая. Нильсу хотелось зашвырнуть ненавистный трофей куда-нибудь подальше. Вот только Фелициан… вездесущий Фелициан с тягучей мольбой вразумлял его из прошлого:

«Нет, нельзя, так неправильно. Легко брошенное — легко находится».

Нильс сунул шкатулку обратно в мешок и рывком затянул горловину.

«Я дал слово чести, что доставлю эту штуку по назначению», — напомнил он самому себе. — «А для старых досужих идиотов клятва кое-что значит!»

Таким его запомнят друзья и враги — потрепанного жизнью вояку, сохранившего в тайниках сердца едва различимый отголосок века легенд. Настоящий печеный орех, как в шутку именовал его друг и наставник. Прожженный и ороговевший снаружи, но мягкий внутри. Астрид удалось вскрыть его толстую шершавую скорлупу, и Нильс подарил ей всю доброту и нежность, на какие был способен. Но Астрид умерла, навсегда погасив для него солнце, а их сын… для него в душе следопыта уже не осталось тепла.

Товарищи часто называли Нильса последним рыцарем Севера, хоть он и не проходил формальный обряд посвящения. Возможно, он покинет этот мир вместе с уходящей рыцарской эпохой и тем самым замкнет извечное коловращение времен. Нильс свято верил в цикличность бытия. Один век сменяет другой, люди родятся и умирают, но все рано или поздно возвращается на круги своя.

Он глянул на юг, туда, где в разрыве облаков мерцали две слабые звездочки.

«Эх, Йонас, сынок… Надеюсь, однажды ты сможешь понять и простить… Жаль, если эта охота станет для меня последней».

Почему о самом важном вспоминаешь, когда уже слишком поздно? Фелициан бы ответил. У менторов, колдунов и священников на все на свете есть готовый ответ. Но для того, чтобы склеить разбитую жизнь, всеведения недостаточно.

В сумраке пронеслась крылатая тень, нырнула к самому костру, взметнув искры черными кожистыми крыльями. Летняя ночь взорвалась писком — тонким и раздражающим, как зудение комара над ухом. К лагерю со всех сторон устремились крупные летучие мыши. Лучники ошалело вертели головами, стараясь уследить за полетом тварей. Они крепились изо всех сил, но это были простые деревенские парни. Их мир состоял из множества примет, суеверий и волшебных существ — безобидных, надоедливых или опасных.

— Адские крылья! — воскликнул крепыш.

— Нетопыри! — вторил ему дозорный.

Стрелок, только что освежевавший зайца, медленно, словно во сне потянулся к луку, да так и застыл, вцепившись пальцами в ясеневое древко.

— Кто-то сильно постарался, чтобы выследить нас. — Нильс заглянул в себя и обнаружил нечто пугающее: растерянность, возможно сомнения. «Колеблется тот, у кого запятнана совесть», — годами внушал он своему сыну. Но как насчет него самого?

— Уймитесь! Крыланы не причинят вреда!

«Но следом идет их хозяин».

Вот так! Драчливого петуха поймали и ощипали в его родном курятнике. Лесовика прищучили в лесу. Конечно, во всем виновата магия. Даже уходя в небытие, она продолжает сеять хаос. Издыхающая змея по-прежнему больно кусает, и от ее яда нет ни оберега, ни обороны. Нильс позволил колдовской гадине оплести себя, связать по рукам и ногам. А все потому, что увлекся наивной сказкой о последнем рыцаре Севера, для которого дружба и верность не пустые слова. Когда-то в его жизни помимо долга была любовь, семейный очаг, надежда на лучшее. Теперь остался только долг, похожий на кость, застрявшую в горле — его ни проглотить, ни выплюнуть.

Нильс покрыл костер заранее содранной дерниной, наскоро затоптал последние тлеющие угли. Лучники скатали и привязали к седлам шкуры и епанчи, расстеленные на земле для ночлега. Нельзя наметить дальнейший путь, нет времени разведать дорогу.

«Возможно, нет времени уже ни на что!»

Перевалив невысокий гребень, беглецы оказались на длинном пологом склоне, заросшем можжевельником и редким березняком. Старая оленья тропа утекала в глубокий провал меж отрогами гор. Майская ночь пахла резедой и полынью. Перед глазами порхали бледные мотыльки, напоминающие чьи-то потревоженные души. Внизу топорщился буковый лес, спелёнутый паутиной тумана, а еще дальше, на дне долины, блестела вода. Трясина, колючки, бурелом — тяжелые места, особенно для лошадей.

Летучие мыши не отставали, их явно направляла чья-то воля. Неподалеку протрубил рог. Другой ответил откуда-то с юга, из глубины ущелья. Нильс проглотил вертевшееся на языке ругательство.

— А ну вас… Наддай, если жизнь дорога!

Они промчались через редколесье и скатились вниз по дну широкого оврага, впадающего в болотистую низину. Лошади беспокоились, прижимали уши и косили глазами, напуганные верещанием и пляской нетопырей. Позади все настойчивее перекликались рога. Четверо беглецов развернули коней, наметом понеслись вдоль топкого берега. Нильс уже не пытался прислушиваться, только подгонял спутников:

— Быстрее! Чтоб вас, еще быстрее!

Звуки рогов не давали ни минуты отдыха. Эхо перекатывалось взад-вперед по долине, многократно отражалось от далеких скальных карнизов, испуганной птицей шарахалось между деревьями. Туманная мгла гудела от скачки.

Первой сдалась рыжая кобыла дозорного. Она всхрапнула раз, другой, замедлилась, сбилась с шага, и вот, на очередной кочке передние ноги у нее подломились. Дозорный упал неудачно, запутавшись в стременах, и кобыла обрушилась на него всей своей тяжестью. Никто даже не подумал остановиться. Промедление означало смерть.

— Прости, — шепнул Нильс, приникнув к конской гриве. — И прощай.

Спустя четверть часа лошади двух оставшихся лучников тоже сбавили ход, начали спотыкаться и храпеть, роняя хлопья пены. Только рослый игреневый жеребец Нильса продолжал лететь вперед как на крыльях. Следопыт не заметил, как его спутники обменялись быстрыми взглядами, потом одновременно натянули поводья и развернули обессилевших лошадей вспять. Мгновение назад их тени еще мелькали позади, и вот уже растворились тенях северной майской ночи.

— Непуганые щенки! Молодые дурни!

Горло сдавило от жалости и бессилия. Нильс не просил и не ждал от них самопожертвования, но они выполнили свою работу на совесть. Простые, не слишком смышленые, но исключительно верные люди, достойные лучшей участи. За спиной, едва слышно за топотом копыт — встревоженные крики, короткий свист, испуганное ржание лошадей, лязг металла. Долгий протяжный вопль. Затем тишина.

— Прощайте, — шепнул Нильс бесцветным голосом живого мертвеца.

Стая нетопырей вилась над ним как шлейф нераскаянных преступлений за спиной грешника, падающего в бездну. Сколько еще продержится выносливый бургундский курсье? Не более полумили, вряд ли дольше. Но кони преследователей тоже не могут скакать вечно. Конечно нет. А летучие мыши не охотятся на людей.

Дорогу перегородила широкая бочага, обросшая по краям сочной зеленой осокой, водяными лилиями и горецом. Нильс направил коня правее, через земляничную прогалину. Налетел порыв ветра. Лес со вздохом проснулся, зашептал на разные голоса. Тревожная мысль ворвалась в сознание. Запах… вместе с сыростью и болотной тиной… откуда здесь этот запах… до боли знакомый… Но поздно. Слишком поздно.

Жеребец врылся копытами в землю, зашатался и осел на круп. Несколько арбалетных болтов проткнули ему грудь и горло. Нильс успел выдернуть ноги из стремян, перекатился через плечо, подхватил мешок со злосчастной шкатулкой и рванул вверх по холму, в сторону густой поросли орляка, за которым чернел язык хвойного леса.

Нетопыри завертелись вихрем и пропали в ночи.

«Олени в кольце загонщиков… глупые… Такой простой трюк, а я попался, как последний дурак… Засада и травля… Неважный из меня следопыт!»

Темные фигуры — массивные, сутулые и длиннорукие — окружили его, отрезали от спасительной чащи. Нильс узнал хриплые, отрывистые голоса кхулков. Он уже слышал их много лет назад, когда служил в крепости Або на эстерландском рубеже. В нос ударил острый мускусный запах, как из загаженного зверинца. Тускло сверкнул обнаженный металл. Нильс выхватил меч и атаковал с силой и яростью обреченного.

Один из дикарей упал замертво с прорубленным черепом. Второй уполз во мрак, подволакивая рассеченную до кости волосатую ногу. Но и сам Нильс не был выкован из железа. Его ранили в плечо, ранили в руку, наискось располосовали бедро. Острое жало клевца впилось под лопатку, проткнуло набивной жак и кольчугу, содрало мясо с костей. Он выкрутился, широко размахнулся мечом, упорно не желая сдаваться.

Блок, шаг в сторону, поворот. Еще один враг схватился лапами за горло. Между узловатыми пальцами струей брызнула кровь. Но кхулки взяли следопыта в кольцо, оттеснили назад к берегу. Удары сыпались со всех сторон. Прочная стальная броня принимала на себя большую их часть, но все отвести не могла.

Двое кхулков прыгнули на него одновременно. Нильс парировал один удар, попытался увернуться от второго, но не успел. Лезвие топора лязгнуло по звеньям кольчуги и раздробило ключицу. Следопыт вскрикнул сквозь зубы, попятился. Копье с обсидиановым наконечником метнулось к лицу. Нильс поймал его перекрестием гарды, оттолкнул, едва не задохнувшись от боли. Почувствовал, как два куска сломанной кости трутся друг о друга, и сдавленно зарычал. В глазах потемнело, а левая рука перестала слушаться.

«Хорошо, что не правая», — пронеслось в голове, но это было слабое утешение.

Он отступил к мертвому дереву у самой кромки воды, оперся спиной о гладкий обугленный ствол, с которого ударом молнии сорвало всю кору. Сознание будто раздваивалось. Казалось, можно по щелчку пальцев все переиграть назад. На пол-ладони влево, чуть точнее замах. В какой момент он ошибся? Только что или два месяца назад, когда не смог отказать старому другу? Возможно вся его жизнь — одна сплошная ошибка.

Кхулки обступили его полукругом. Сгорбленные, белокожие, с оскаленными звериными мордами, покрытые жесткой рыжеватой шерстью вроде кабаньей щетины. Пятеро держали взведенные арбалеты. Фыркали, ворчали, переминались на месте, но стрелять не спешили. Знали, что и без того жить ему осталось недолго.

Нильс прижимал согнутую левую руку к телу, от боли постепенно теряя опору под ногами и ясность мысли. В глазах роились черные мушки. И всюду кровь. Никто не может выжить, потеряв столько крови. Возможно, Господь смилуется над ним и сотворит чудо? Но после смерти Астрид Нильс перестал верить в чудеса.

Из леса выехала кавалькада всадников. Большинство в коротких кольчугах, кожаных бригантинах и легких пехотных шлемах без забрала. Черные райдеры из Фландрии и Брабанта. В прежние времена Нильсу приходилось видеть их сначала на Рейне в войске курфюрста Бранденбургского, а потом во время осады Лейпцига.

Наемники разъехались двумя изогнутыми крыльями, широкой дугой охватывая место схватки. Некоторые везли с собой зажженные факелы. На поляне стало светлее. Кхулки отпрянули в стороны, чтобы не угодить под копыта. Всадники сдержали коней.

Двое вылезли из седел и подошли к мертвому дереву. Первый — высокий, бледный и худой, в вороненой кирасе с пристегнутыми снизу ташками набедренников, в сегментных наплечниках, прикрывающих руку выше локтя. Он походил на обернутый сталью скелет, но вышагивал с уверенностью и грацией опытного бойца. На поясе болтался длинный меч в украшенных яхонтами ножнах.

«На поясе справа», — отметил про себя Нильс, — «Значит, левша».

Второй напоминал священника в строгой черной сутане. Лицо скрывалось под капюшоном. Но следопыт узнал заклятого врага, хотя они никогда прежде не встречались. Молва опережала его. Нехорошая молва. Мавр из Гранады, изменивший традициям своего народа, чтобы овладеть запретным мастерством прежних времен. Колдун, теург, демонолог и мистик. По слухам, его возможности простирались гораздо дальше, чем ментальный контроль над стайкой летучих мышей, но никто не знал об этом наверняка.

Нильс уже перешагнул ту грань, за которой любой страх исчезает и остается лишь мрачная решимость приговоренного. Но он не смог заставить себя посмотреть на колдуна в упор. Так человек боится ослепнуть, взглянув прямо на полуденное солнце.

— Нильс Талберг, почтенный ландрман собственной персоной. — Умиротворенный, расслабленный, слегка насмешливый голос. Колдун говорил на германском как на родном. — Ты и твой бывший опекун доставили нам много хлопот. Но я не в обиде, нет! Ведь сокровище, обретенное без борьбы, теряет часть своей ценности.

Нильс взял себя в руки огромным, почти запредельным напряжением воли.

— Не расточай слова понапрасну. Мне плевать на твою болтовню и…

Гортань обожгло болью, словно он проглотил рыболовный крючок.

— … и я знаю, что меня ожидает!

— Нет, не знаешь, — небрежно обронил колдун. — Пока еще нет.

Укрытая черной тканью голова повернулась к вожаку кхулков.

— Почему он до сих пор жив?

— Но, хозяин, вы сказали…

— Кажется, я упомянул ваш пагубный обычай осквернять трупы. О том, чтобы сохранить ему жизнь, разговора не было. Мне нужно то, что он несет, а не он сам.

Дикарь разинул зубастый рот и стал похож на угодившую в рыбацкие сети хищную рыбу, но человек в сутане внезапно потерял к нему интерес. Черные глаза мавра, спрятанные в тени капюшона, с интересом разглядывали Нильса.

— Знаешь, в чем состоит главная беда нашего времени? Сложно найти толковых исполнителей. Будь у них хоть пара связных мыслей в голове, для тебя все могло бы закончиться гораздо проще. — Колдун всплеснул руками. — Черный цвет обладает множеством неуловимых оттенков, а смерть может повернуться к нам тысячью лиц.

— Вертел я тебя через колено, болтливая мразь! — Нильс сплюнул сгусток крови к ногам южанина. — Не пытайся запугать мертвеца, Агаш Лурдук!

Чернокнижник лишь сухо рассмеялся в ответ.

— А, по-моему, ты уже напуган. Еще как напуган, старик. Люди вроде тебя до последнего цепляются за устаревшие символы, сопротивляются всему новому, не хотят меняться. С Фелицианом из Сарагосы, этим докучливым испанским выскочкой, у меня давние личные счеты. Но с тобой мы могли бы разойтись почти безболезненно. Чья вина в том, что не получилось? Уж точно не моя.

Он вздохнул, как если бы на самом деле испытывал сожаление.

— Показательная казнь не доставит мне удовольствия, но маг вынужден заботиться о своей репутации. Твоя душа покинет тело одним из самых неприятных способов. Иначе союзники перестанут меня уважать, а враги — бояться.

Он мог бы отдать приказ кхулкам-арбалетчикам или воспользоваться копьями и мечами фламандцев, но вместо этого растопырил изящные кисти рук. Его тонкие пальцы подернулись трепещущим маревом и вспыхнули как пушечные фитили. Кони испуганно заржали и заплясали на месте. Дикари побросали оружие и распластались на земле в суеверном экстазе. Они наверняка считали мавра повелителем духов, воплощенным божеством. Райдеры украдкой хватались за нательные образки и шептали молитвы. Только спутник колдуна наблюдал за происходящим с ленивым безразличием.

Волшебство в мире постепенно становилось редким, почти мифическим явлением. Сарацины отвергали магию во всех ее проявлениях. В Европе она стала элитарным искусством, уделом замкнутой кучки избранных. Однажды Фелициан изобразил в присутствии следопыта нечто по-настоящему серьезное, но это случилось очень давно. За последние восемь лет испанец ни разу даже не высек пальцами искру. Нильс затаил дыхание. Не только от омерзения и ужаса, но и от восхищения. Злился, сгорал от стыда, но ничего не мог с собой поделать. Легким мановением обеих рук Агаш Лурдук произвел серию ярких сполохов, окруживших его кисти густой, клубящейся массой огня.

Одна из лошадей взвилась на дыбы, едва не сбросив наездника. Кхулки выли, стенали, трясли головами, царапали лапами землю. Нильс почувствовал кожей нарастающий жар. Колдовству полагалось источать смрад тлеющей Геенны. Но оно пахло цветами. Белыми ландышами, оставленными на свежей могиле.

— Зачем попусту тратить вашу силу? — Леворукий наемник по-кошачьи щурился на свет, но в его тусклых водянистых глазах не было страха. — Старый дурак без сомнения мечтает умереть в бою. Позвольте, мой господин, сделайте одолжение. Ксавье Анкетиль по прозвищу Крючкотвор готов оказать старику последнюю услугу.

— Так и быть — изволь, — с неожиданной легкостью согласился колдун. — Ты слишком великодушен, Ксавье. Или слишком любишь убивать.

Он небрежно стряхнул с пальцев огонь — тот мгновенно потух, истаял без следа. Голос чернокнижника прозвучал мягко, почти сочувственно:

— Твердолобый болван! Решил, что выбирает между славой и бесчестьем, а предпочел забвение. Это невероятно глупо, но достойно уважения.

Нильс готовился к издевательствам и угрозам, но после слов колдуна что-то оборвалось у него внутри. Тяжесть невыполненного долга придавила плечи, как небесный свод. Он сам исковеркал свою жизнь, отказался от славы и предпочел забвение. Восемнадцать лет наказывал сына за смерть жены, но вина Йонаса состояла лишь в том, что он родился. Старался блюсти законы чести и поступать правильно, но в решающий момент строгие принципы обернулись против него. Он не смог сдержать клятву, погубил своих людей, запутался как комар в паутине, и теперь страшные силы будут выпущены на волю. Нильс Талберг дошел до последней точки и все потерял.

Ксавье неторопливо вытянул из ножен меч. Длинное тренированное тело наемника покачивалось и извивалось, как будто из него нарочно удалили все кости, хотя с виду казалось — оно только из них и состоит.

— Готов сплясать, северянин?

— Давай быстрее с этим покончим.

— Как угодно.

Нильс знал: оставшихся сил едва хватит на один точный удар. И даже немыслимым образом победив в схватке, он все равно умрет. Но право на этот последний удар никто у него не отнимет. Ксавье закован в доспехи, но на голове вместо глухого рыцарского шлема — простая «железная шляпа» по-французски «шапель-де-фер». Значит, подпустить вплотную, изобразить ложный выпад, потом неожиданно сменить позицию и бить из высокой кварты прямо в лицо. Для успеха требовались: наметанный глаз и точный расчет. И совсем немного везения. В прежние годы прием срабатывал безотказно. Но тогда сам Нильс был моложе, все части тела в полной мере повиновались ему. И удача тоже сражалась на его стороне. Удача всегда на стороне молодых и сильных.

Ксавье не повелся на уловку, заблокировал атаку легким движением предплечья, ответил снизу, из полуприседа, с молниеносной, нечеловеческой быстротой. Нильс попытался уйти в защиту, выставив «плуг» с опорой на здоровую ногу. Но израненное тело и гаснущий рассудок подвели его. Каждое движение причиняло нестерпимую боль. Он отступил слишком медленно, а главное — не в ту сторону. В поединке с левшой все нужно делать наоборот, как будто дерешься с собственным отражением в зеркале.

Это было уже слишком для старого бойца. Его силы иссякли, его время вышло. Меч наемника рассек акетон, вспорол кольчугу и проник глубоко под ребра. Ксавье оскалился как волк, надавил на оголовье ладонью правой руки и медленно вогнал клинок по самую рукоять. Нильс захрипел, забился, тело напружинилось в агонии. Он хотел выкрикнуть проклятие, но упал на колени, и его стошнило собственной кровью.

«Прости за все, Йонас! Я побежден…»

Свет померк, боль отдалилась. Стало холодно, очень холодно.

«Здравствуй, Астрид, моя звезда… я иду…»

И он провалился в черную яму без дна.

Человек в сутане приблизился к месту схватки, откинул с лица капюшон. Блестящие смоляные волосы, едва тронутые на висках сединой. Большие, широко посаженные глаза. Гладкая кожа без единой морщинки. Странная, экзотическая, чуждая красота, заставляющая вздрагивать и отводить взгляд, а не улыбаться. Наемники, слуги и дикари застыли в почтительном молчании. Лошади нервничали, чуя остаточный запах магии и паленой смолы. Только бледные мотыльки летели на свет и сгорали в пламени факелов.

Агаш Лурдук поднял с земли вытертый мешок следопыта, распустил тесемки, извлек оттуда невзрачную металлическую шкатулку. В ответ на прикосновение колдуна, в тех местах, где прошлись его осторожные пальцы, голубоватый металл начал слабо светиться. Ксавье Анкетиль вытер клинок о рукав мертвеца и аккуратно заглянул через плечо господина, стараясь не потревожить его в эту торжественную минуту.

— Я вижу. — Агаш Лурдук продолжал любоваться шкатулкой как зачарованный, — Тут знаки и письмена. Не всякому дано их прочесть. Они древние. Неизмеримо древнее нас с тобой. Древнее современных королевств, племен и народов. Они записаны под небом иной эпохи, в земле, которую поглотил океан.

Неподалеку истошно закричала какая-то птица.

— Пошли гонца к Харальду Эвлеборгскому — пусть снарядит для нас быстроходное судно и сам готовится к посольской миссии. В конце июня мы должны быть в Ревеле. Настанет Лита, Alban Herium — торжество Силы, лучшее время для магии.

Он с большим трудом оторвал взгляд от шкатулки.

— В ночь Солнцеворота мы наконец сыграем. Сыграем по-крупному!

— Как скажете, мой господин. — Смысл речей колдуна оставался для наемника загадкой, но его это ничуть не смущало. — Ксавье Анкетиль непрочь поиграть. Особливо, когда попадает в масть, а на кону золото. Но во что мы будем играть?

— Во власть, Ксавье! — упиваясь собственным красноречием, ответил Агаш Лурдук. — Мы сыграем в абсолютную власть. Мы дадим миру свет, прогресс и порядок. Вот единственная игра, которая нас достойна!

Денщик подвел ему великолепного андалузского жеребца в богатой сбруе, который раздувал ноздри и бил копытом, словно пытался взлететь. Колдун завернул шкатулку в тонкую кошму из верблюжьей шерсти и спрятал в одну из переметных сумок.

— Этот конь достоин королей, — молвил Агаш Лурдук, когда оба уже сидели в седлах. — Но после двух недель верхом мой зад требует сжечь проклятую скотину дотла. А я не люблю терять ценное имущество.

— Ксавье Анкетиль обо всем позаботился. — Губы наемника исказила очередная ухмылка, не более живая, чем прорезь в карнавальной маске. — Ксавье оставил вашу упряжку неподалеку от… как его, это скопище халуп… Сунд, что ли? А, впрочем, неважно! Ваш зад и ваш конь определенно скажут ему «спасибо».

Чернокнижник смерил взглядом подручного.

— Если прежде я не сожгу его вместо коня. За дерзость.

— Воля ваша. — Ксавье склонил голову, не переставая при этом ухмыляться. — Но кто тогда будет заботиться о мелочах, пока вы решаете судьбы мира?

— Возможно, один из твоих головорезов справится лучше.

— Без Ксавье они даже гульфик расшнуровать не смогут.

— Ты самодовольный мерзавец. Всегда был таким.

— За это вы и цените Ксавье Анкетиля.

— Скорее меня забавляет твое нахальство.

Позади них в колонну по два выстроились черные райдеры.

— Можешь поиграть с трупами, Вороний Глаз, — разрешил колдун вожаку кхулков. — на равнину не ходи и местных не трогай. Ступай обратно на восток. К началу осени собери в Эстерланде дружественные кланы и жди от меня вестей.

Он прервался на мгновение, вслушиваясь в голоса ночи.

— Грядет большая охота. И добыча, какой еще не видел свет!

Кхулки, повозившись над телами следопыта и его лошади, бесшумно растворились в лесу, а конный отряд попеременным аллюром двинулся к юго-востоку.

Лунный диск забежал за тучу, смолк в отдалении перестук копыт. На краю прогалины выросла огромная серая фигура. Тени сгущались вокруг нее, не позволяя рассмотреть детали. Тонкий луч зеленого света ударил в небо. Порыв ветра дыхнул морозом, осыпавшись снежной заметью, и снова наступила тишина.

Глава первая. Ветер дует - караван идет.

Жестокость, как всякое зло, не нуждается в мотивации, ей нужен лишь повод.

(Джордж Элиот)

Эдмунд де ла Гралье направил крупного чубарого жеребца в просвет между деревьями, миновал раскисшую обочину и остановился на гребне, у края глубокого влажного лога. Во все стороны, куда ни глянь, простирались сосновые боры, затянутые кисеей дождя. Дикая земля, глушь, безлюдье. На востоке, из-за сплошной завесы туч, всходило солнце: маленькое и красное как каленое ядро.

Эдмунд поплевал сквозь пальцы, чтобы отвадить нечистого, в ответ на сорвавшееся с языка скупое проклятие. Порывы ветра с легкостью продували несколько слоев одежды, ощупывали тело невидимыми ледяными пальцами. Какого беса он забрался в эту дыру? Если бы держал язык за зубами и не лез ни в свое дело, сидел бы сейчас в замке Лунстрём на побережье Смоланда, грелся у очага, потягивал провансальское вино и нормандский сидр, вкушал телятину с перцем и чесноком. Эх, как там готовили телятину! Как нигде. А красотка Юдит… Где ты, с кем проводишь время?

Без риска не видать удачи — случайная мысль оформилась в голове и так же быстро пропала. Наемника ноги кормят. Без опасности, без борьбы легко зарасти жиром и потерять хватку. А для солдата это приговор, это начало конца.

Сталь его доспехов потускнела, а в простое добротное платье въелась пыль дальней дороги. Длинный меч покоился в черных, окованных серебром ножнах. Седло и сбруя не из дешевых, но знавали лучшие времена.

Лето Господне 1464-е от Рождества Христова подошло к концу, и едва намеченные стёжки дорог восточной Ливонии медленно, но верно тонули в грязи. За крепостью Изборск на реке Смолке колыванский тракт нырял в непробудные лесные дебри, лишь слегка разбавленные одинокими мызами и скитами полоумных отшельников. Изредка на развилках, у заросших просек, встречались заскорузлые каменные кресты, напоминающие о тех днях, когда через чащу были проложены дороги от одного поселения к другому. Следы жилья еще можно было найти в зарослях ежевики, под дерном и палой листвой. Но люди ушли на запад и на юг, а лес постепенно отвоевал свое: покрыл зеленой моховой шкурой раны старых вырубок, утопил в трясине плотины и гати, размыл струями талых вод дегтярные ямы и обвалившиеся погреба, обметал брошенные пашни порослью молодых берез.

Эдмунд съехал с пригорка и легкой рысцой двинулся вдоль колонны, один за другим обгоняя купеческие фургоны, похожие на шаткие дома на колесах. Чавкали копыта, поскрипывали колесные ступицы, хлопала на ветру парусина. Слышались окрики возниц и щелчки бичей по спинам коренников. Путники различного достатка и звания, спасаясь от бесконечной скуки, искали общества друг друга. В разговоре использовали простоватое нижнегерманское наречие. Возглавляла караван длинная фура с округлым парусиновым верхом. Ее тащила шестерка фризских битюгов, запряженных попарно цугом. В фургоне ехала ватага двергов-стрельцов. Люди звали подгорных жителей гномами или карлами. Сами они именовали себя по-всякому, но в основном двергами или двемеримами.

Стрелецкий старшина Натан Англан восседал на облучке с вожжами в руках. Борода у него росла кое-как, неопрятными рыжими клочьями, и старшина обстригал ее коротко, зато густую медную шевелюру — старательно зачесывал назад и скручивал на макушке в «конский хвост», свисающий до самых ягодиц. Толстый стеганый гамбезон, набитый льняным очесом, делал присадистого гнома почти квадратным.

Рядом с фургоном, верхом на мохноногом саврасом жеребце гарцевал Микула по прозвищу Обух — командир полоцких ратников, сотенный голова. Он выглядел крепким и надежным словно дубовое ратовище. Натертый жиром калантарь и глубокий островерхий шлем сидели на нем как влитые. Полоцкий князь Игорь из рода Ольгердовичей воспользовался смутой на Балтике и превратил охрану караванной тропы в доходное предприятие. Торговцы исправно платили взятки и редко сетовали на величину откупа. Ведь лучше добровольно расстаться с малым, чем из жадности потерять все.

— Кто додумался воткнуть город прямо у черта промеж рогов? — горячился Микула. — Ей-ей, здешней сырости не выдюжит ни плоть, ни душа христианская!

— Подумаешь, сырость! — отмахнулся Натан. — Люд божий и не то терпел.

Старшина обратился в католичество чуть больше года назад, после того как монахи-францисканцы исцелили его от тяжкого недуга, а именно, вскрыли гнойный желвак в причинном месте. С той поры у Натана поверх засаленной стёганки вместо языческого Молота Тора сверкал золотой латинский крест с изображением распятого Спасителя.

— Ревель основал король данов Вальдемар Победитель. — Натан говорил басовито, раскатисто, с легким надрывом, как пономарь на клиросе. — Сам наследник Святого Петра благословил его на это благое дело! Датчане одолели язычников, раскидали как навоз по сторонам света, а их земли забрали себе.

— В былые дни все здешние племена платили дань князю Полоцкому, — с сожалением произнес Микула. — А нынче латиняне вконец окабанели. Они и русских людей грозятся перекрестить, словно мы не христовы дети, а языческие собаки.

— Отчего ж вас, схизматиков, не перекрестить? — Духовное рвение переполняло Натана, плескалось через край, а временами доходило до исступления. Но старые родимые пятна нет-нет, да и вылезали наружу.

Лицо Микулы налилось кровью, а глаза сузились от гнева.

— Слышь, борода козлиная, едрить тя в дышло…

— Тише вы! Господь рассудит, — поспешил вмешаться Эдмунд. Обычно Микула с Натаном неплохо ладили, но, когда речь заходила о тонкостях религиозной доктрины, их яростные споры растягивались на часы и едва не доводили до мордобоя.

Стрелецкий старшина часто задышал, подергал себя за куцую бороденку, а сотник в сердцах махнул рукой и смачно плюнул в сторону.

— Ливонию не спроста обозвали землей Девы Марии, — как ни в чем не бывало поведал Натан надрывным тоном проповедника. — Все для того, чтоб простерлась над ней щедрая рука Небесной Заступницы.

— Ей-ей! — Микула стащил с головы шлем и взлохматил пятерней непослушную чуприну. — Богатства тутова прям под ноги сыплются. Нагинайся и сгребай горстями.

— Что есть, то есть, — согласился Натан. — Прикуп богатый. Но о том пускай мастер Эриксон скажет.

Рядом со старшиной двергов на козлах устроился хозяин фургона, шведский торговец Олле Эриксон — человек средних лет, дородный и важный. Он кутался в тяжелую медвежью доху, надетую поверх камзола.

— Земля эта широка и обильна, но в тоже время жестока и не прощает ошибок, — заговорил Олле, со вкусом подбирая слова. — Мои собратья по ремеслу вывозят отсюда поташ, воск, жемчуг, пушнину, самородный янтарь… да всего и не перечтешь! Основной барыш дает торговля с Великим Новгородом. Хоть и опасное это занятие по нынешним временам. Покуда доберешься до Ильмень-озера, дюжину раз отходную прочесть успеешь. А все из-за сволочной восточной напасти. Но какова прибыль!

Купец поднял голову и его круглое холеное лицо оживилось.

— Иногда перепадает и вовсе диковинный товар. Как-то досталась мне от заезжих саамов шкура белого медведя: дивной красоты и такая огромная, что впору застелить пресвитерий кафедрального собора в Упсале из конца в конец. Даже подумать боязно, каково встретить такого зверя вживую. С саамами мы сговорились на мешок стеклянных бус и два стальных ножа. А по возвращении главный королевский скарбник взял у меня эту шкуру без торга аж за двести пятьдесят гульденов. Отвалил, не глядя, больше двадцати фунтов чистого серебра. Вот какова она — местная удача!

— Удача-то девка с гонором, кому ни попадя в руки не дается. — Натан поправил съехавший на глаза желтый колпак, обшитый свалявшимся куньим мехом. — Иному она улыбнется, приласкает, а другого пхнет под зад да обдерет до нитки. Мало ли охотников за шальной удачей съезжаются в Ливонию попытать счастья? И остаются в этой земле на корм червям.

Дорога врезалась в глубокую балку c крутыми склонами, густо поросшими шикшей и багульником. Сладко пахло землей и поздними лесными травами. Сурки, пересвистываясь, разбегались по норам, напуганные грохотом повозок и стуком копыт. За поворотом увидели двух ратников из головного дозора. Воины разглядывали что-то на обочине тракта, а их кони неподалеку пощипывали клевер.

Сотенный голова вскинул руку, останавливая колонну.

— Свежие следы, еще дождем толком не залило, — ответил один из ратников на вопрос Микулы. — Кто-то потоптался тут изрядно, а потом назад, за гриву слинял.

— Чернецы или люди?

— Не понять… — сказал другой дозорный, у которого на ремне рядом с кистенем висел хитро-изогнутый охотничий рог. — Отпечаток грубого башмака точно есть, а вот на чьей ноге он сидел — Бог весть!

Эдмунд огляделся. По краям оврага тихо шелестел ольховник, продолжали щебетать невидимые глазу пичуги — и больше ни движения, ни звука.

— Что думаешь, командир, впереди засада?

— А шут его знает… Ой-ей! — Микула поскреб щетинистый подбородок. — Но береженого Бог бережет… Вот что, Радомир, кликни Никоту Малого и айда на восток. Корчага и ты Офстат, езжайте на запад. Обшарьте все на десяток верст окрест. А вы двое, — он обернулся к дозорным, — ноги в руки и дуйте на пять перестрелов к северу. Аже заприметите что нехорошее — трубите в рог и сразу вертайтесь. Нынче вы у меня вестовые. Мне от вас нужны вести, а не трупы. Особливо ваши собственные.

Дозорные разбились на пары согласно приказу, дали шпоры коням и исчезли за пеленой дождя. Караван по знаку сотника тронулся дальше.

К разношерстному собранию у головного фургона присоединились двое купцов из Генуи. Старшего звали Вито Гримальди, а его кум откликался на имя Масимо дель Боско. Оба сухощавые, черноволосые и смуглые, словно обожженные в печи. Они вскладчину владели девятью фургонами с грузом флорентийских вин, миланского сукна и драгоценных арабских специй, а для охраны наняли роту арбалетчиков.

На западе даже коренную Литву считали дремучей глухоманью, где люди живут в бору звериным образом. Да и непонятно, люди ли они вообще. Перед отъездом в опасные земли торговцы делали щедрые пожертвования храмам и монастырям, творили милостыню, приобретали обереги и ковчежцы с мощами святых. А заодно обзаводились собственной вооруженной стражей. Не то чтобы они подозревали в умысле полоцкую дружину или сомневались в чудодейственной силе святынь — просто так оно надежнее. Восточная глушь обманывала чужака ленивым спокойствием, убаюкивала монотонным посвистом ветра, а потом наносила внезапный смертельный удар.

Около двух сотен лет назад легендарные псяглавцы, в просторечии кхулки или чернецы, нахлынули из глубин Тартарии, из сказочной Гипербореи. Ранние ливонские хроники сравнивали это движение народов с нашествием гуннов на закате римского могущества. А потом сами рыцари меча канули в лету, смытые необоримым варварским приливом, как пена с гребня волны.

С тех пор окраину христианского мира терзала необъявленная война. Севернее Невской губы задыхался от постоянных набегов шведский Эстерланд. Ямбург и Копорье давно поросли травой, а Ладога превратилась в укрепленный форпост, откуда многочисленные, хорошо вооруженные отряды отправлялись в экспедиции за пушниной, расчищая себе дорогу копьем и мечом. Огромный лесной край от истоков Вычегды до балтийского взморья превратился в гиблое место. Кхулки толпами приходили из-под тени Большого Камня, нападали на редкие поселения, караулили на речных волоках, грабили проходящие обозы, людей жгли огнем и резали на куски. Некоторые кланы не брезговали человеческим мясом, другие часами мучили пленников, состязаясь в жестокости. Порой, изувеченные тела находили в придорожных канавах. Но чаще не оставалось ничего, даже праха и костей.

Узину миновали благополучно. От дозорных пока не было ни слуху, ни духу. Зато повстречали троих путников в отяжелевших от влаги мешковатых хламидах, на заляпанных грязью лошадях. Микула свернул на обочину, чтобы потолковать с проезжими. Эдмунд от нечего делать решил остаться вместе с ним.

Говорил один, видимо старший: длинный и худой. Вопросов сотника Эдмунд не слышал за шелестом дождя, но ответы чужака звучали отчетливо:

— …нет, ваша милость, какие уж там секреты. Охотники мы, ловчие и зверобои. Помаленьку пушниной промышляем. Едем в Полоцк на осенний торг.

Бродяга развязал туго набитый тюк, притороченный к седлу. Внутри лежало множество облезлых шкурок: Эдмунд опознал мех куницы, серебристой белки и зайца. Ничего по-настоящему ценного. Но возможно, он невнимательно смотрел.

Предполагаемый охотник выслушал следующий вопрос, неприятно ухмыльнулся:

— Кхулки? Нет. Бог миловал. На тракте уже пару седмиц тишь да покой. А вы таким большим числом едете и так хорошо вооружены! Железом светите, будто ангельская хоругвь. Уж вам-то определенно некого бояться.

Бродяга вытер текущий от сырости нос отворотом плаща. Что там у него блеснуло в разрезе платья: нательный образок или звенья кольчуги?

— …рады помочь. И вам доброго здравия и гладкой дороги.

Микула наблюдал исподлобья за тремя верховыми, пока они не скрылись за изгибом дороги, затем подозвал дюжего урядника.

— Вот что, Барута, объедь караван. Шепни Любарту в тыловом охранении: пускай его литвины навострят уши, проверят брони и луки под рукой держат.

Урядник деловито кивнул и ускакал восвояси. Эдмунд пристроился рядом с сотником. Оба разогнали коней, возвращаясь к голове колонны.

— Ты ему не поверил, — догадался рыцарь.

— Ни единому слову. — Микула подобрал поводья. — Может, он беглый вор или другой какой прохвост, но не тот, за кого себя выдает.

— По-твоему, они на охотников не похожи?

Сотник показал щербатые лешачьи зубы.

— А я, по-твоему, сойду за певчего в храме аль рожей не вышел? Вот то-то и оно. Мнится мне, за ихние «трофеи» на полоцком торгу гроша ломаного не дадут. Сплошная дрянь и мишура для отвода глаз. Сами грязные, учуханные, а лошади под ними породистые. Это боевые кони и стоят немалых денег.

Эдмунд кивнул.

— Голодранцам такие не по карману. Может краденые?

Микула в ответ хитро прищурился.

— Думаешь быстро, а подмечаешь не все. Надо было не в глазенки его жидкие пялиться, а на ноги смотреть. Ей-ей! Так редко кто поступает. Вот скажи мне, рыцарь, где ты видал бедного зверолова в яловых сапогах с отметинами от шпор?

Речка улеглась петлями в густых зарослях черники. Широкий разъезженный брод вел на другой берег. Из кустов, ниже по течению, выскользнула стайка волков. Звери поднялись на гребень и завыли в отдалении, пугая лошадей.

Затяжные дожди переполнили русло. Вода покрыла отмели, стала мутной, закручивалась пенными водоворотами. Течение тащило с верховий сломанные сучья и опавшие листья. Фургоны, скатываясь на стрежень, проваливались до самых осей. Приходилось выталкивать их руками. На переправе провозились битый час, едва не утопив две повозки. Зато потом дорога выровнялась и пошла косогором, в тени редкого молодого сосняка. Небо слегка просохло, сцеживая на головы путникам едва ощутимые капли.

— Не сочти за труд, Олле, — обратился к торговцу Эдмунд, — вечером ты начал рассказывать про трех рыцарей — тех, что выкупили Ревель у датского короля. И о хитром порядке управления. Да так и не закончил, решил отложить до свету.

— И правда, мастер Эриксон, расскажи нам про здешние порядки, — хором поддержали Эдмунда генуэзские купцы. — Только, чур, с самого начала!

Оба бегло говорили по-немецки с тягучим южным акцентом.

— До нынешнего лета мы не заезжали дальше восточной Пруссии, — уточнил Вито Гримальди. — Дважды торговали в Мариенбурге и Торне, во владениях великого магистра. Но о сделке рыцарей с датским королем слыхали не раз.

— Еще бы! — Натан принял величественную позу, уперев в бедро сжатый кулак. — Тевтоны едва не заполучили Ревель в свои руки и до сих пор, поди, локти кусают. Такого жирного гуся увели у них из-под носа!

Олле, как водится у обстоятельных рассказчиков, зашел издалека.

— Ревель с недавних пор — город примечательный. Правит там не один благородный род, а сразу три.

— Как же они промеж себя не перегрызутся? — удивился Масимо дель Боско.

— А так, что положен меж ними священный обет. Бог даст, он и дальше останется нерушим. — Олле запнулся и грустно вздохнул. — Бог даст.

Микула наклонился с седла и харкнул в придорожную лужу, ясно давая понять, что он думает о западных рыцарях и их высоких обетах.

— Да святится имя Его! — невпопад крикнул Натан.

Всадники подвели лошадей с двух сторон ближе к повозке, чтобы лучше слышать.

— Началось все просто и незатейливо. — Олле уселся поудобнее, вытянул ноги в аккуратных лосевых сапожках. — Если кто не знает, король Вальдемар Аттердаг, последний из династии Эстридсенов, правнук упомянутого тут другого Вальдемара, основателя Ревеля, задумал продать Эстляндию Германскому ордену. Воевал он долго сперва со своими мятежными лордами, потом с Ганзой, вот и поиздержался. И уж все вроде у немцев сладилось, как вдруг к Вальдемару явились трое знатных рыцарей из Шлезвига и предложили сохранить восточные земли под властью датской короны. Звали их Готфрид Диз, Рэндольм Хадерик и Толгарт Хуст. Переговоры растянулись на несколько месяцев. Подробностей мы не знаем, но колебался Аттердаг, надо думать, не от хорошей жизни. Мошна у него к тому времени совсем оскудела. Рыцари уплатили в казну половину суммы серебром, но обещали вдвое большую прибыль в течении следующих пяти лет.

— Почему Орден все ж не подмял под себя Ревель? — вмешался Масимо дель Боско. — Ведь магистр предлагал заплатить все и сразу.

— Рыцари не лыком шиты: побывали в Лунде и заручились поддержкой архиепископа, а папа Клемент благословил их на очередной крестовый поход. — объяснил мастер Эриксон. — Готфрид Диз стал первым штатгальтером, наместником датского короля в Ревеле, Хадерики сели в Везенберге — на Руси его называют Раковором, — а Хусты захватили замок Аренсбург, получив во владение остров Эзель и западное поморье. Сам Эдуард Великий долго гостил в Ревеле по пути из Копенгагена в Вильно.

— Литва чтит договоры с Плантагенетами, но стопы им не целует, — буркнул Микула. — Князь Витовт отказался принять из рук Эдуарда королевский венец.

— На юге говорят: кто отвергнет протянутую руку Парижа, тот познает тяжесть его кулака, — напомнил Вито Гримальди.

— Эка невидаль! — Масимо выпучил глаза и от избытка чувств схватился за гриву лошади. — Хваленый железный кулак за сорок лет ржа разъела!

— Поберегись, кум! — Вито заерзал в седле флегматичной пегой кобылы, боязливо поглядывая на рыцаря. — Языком верти, да меру знай!

— Ум богом дается, а умеренности жизнь учит, — с прохладной улыбкой рассудил Эдмунд. — Париж силен своей новой традицией. Время лишь придало ей крепости. Сегодня каждая собака знает: Орифламма из Сен-Дени и штандарт Святого Георгия реют выше всех прочих. Английские леопарды и французские лилии вместе владеют миром.

— А ведь будущий верховный король мальчонкой едва не умер от чумы, — припомнил Вито Гримальди. — Кто знает, сколько бы длились войны во Франции и что стало бы со всей Европой, не яви тогда Господь свою милость.

Эдмунд не стал отвечать сразу и мысленно углубился в историю. Сын победителя при Пуатье, внук победителя при Кресси лично не выиграл ни одного сражения, предпочитая ставить во главе армий преданных и толковых людей. Но сумел добиться своего за столом переговоров. На конгрессе в Аррасе он был провозглашен верховным королем Англии, Франции и Бургундии, а спустя два года, после окончательного разгрома мавров и падения Гранады, стал еще и лордом-протектором Испании. Он ушел из жизни в восемьдесят один год, на пике славы и могущества, оставив своему сыну Франциску объединенную державу, сравнимую по размерам с империей Карла Великого.

— Если бы Эдуард Ангулемский не пережил чуму и не женился на Изабелле Валуа, — взялся перечислять Эдмунд, — если бы позволил казнить Жанну Девственницу, если бы дофин Карл не порезался на конюшне ржавым гвоздем… та война могла бы продлиться сто лет, и все мы жили бы сейчас совсем в другом мире.

Магистр Люциан разглядел сквозь промозглую мглу в устье лощины силуэты троих всадников. Он облегченно вздохнул, потому что уже начал терять терпение. Его поджарый польский рысак фыркал, потряхивал мокрой гривой и переступал с ноги на ногу, разбрызгивая грязь. Люциан так и не стал хорошим наездником, и беспокойный норов лошади действовал на него угнетающе. С непривычки страшно ломило поясницу. После шести часов изнурительной верховой езды внутреннюю поверхность бедер словно отхлестали куском нечёсаной шерсти. Хуже была только всепроникающая сырость.

Люциан всерьез задумался: не испробовать ли на себе какое-нибудь простенькое заклинание, чтобы согреть остывающую кровь. Вольное обращение с эфиром противоречило рестрикциям Магикума, но кто бы смог поймать его за руку в этой глуши? Люциан кутался в двуслойную шерстяную парку, надетую поверх стеганого колета, а сверху накинул плащ из толстой парусины — широкий, как одеяло. Но дождь сочился с неба уже не один час, и даже самая плотная ткань от него не спасала.

Вдоль топкого берега ручья, заросшего папоротником и толокнянкой, расположилась большая ватага кхулков. Волосатых тварей не заботили капризы погоды. Они группами сидели на корточках: хрипло лопотали, почесывались, точили оружие, вылавливали друг на друге вшей, временами затевали мелкие ссоры. Некоторые глодали жесткие, как скорьё, полоски сушеного мяса. Другие прихлебывали гуч — жуткое пойло, настоянное на толченых оленьих рогах и еловой коре. В довершение ко всему, они и телесные нужды справляли, не сходя с места. Привыкли метить охотничьи угодья как животные.

Люциан брезгливо поморщился: с каким же сбродом приходится иметь дело!

Всадники пересекли ручей, выбрались из воды на краю изогнутого плеса. Кони оскальзывались и спотыкались на мокрых камнях. Командир наемников стянул капюшон грязной хламиды, которую напялил для маскировки, подставил под дождь худое бледное лицо, поймал несколько капель на язык, сплюнул в сторону.

— Ну, что ты разведал? — повадки этого мутного субъекта с каждым часом все больше раздражали Люциана. Несмотря на отвращение к чесоточным дикарям, магистр предпочел бы командовать одними кхулками. Волосатые твари боготворят своих хозяев, ведь те могут управлять ветром и голыми руками разжигать огонь.

«Во имя Духа Света! Если бы проблемы с людьми решались так просто!»

— Делишки складываются как нельзя лучше, мой господин, — с ухмылкой сообщил наемник. — Русины без толку мотаются вдоль обозов, а прочие горланят песни и в ус не дуют. Можем начинать хоть сейчас.

Люциан неторопливо оценил ситуацию.

— Пусть подъедут ближе к городу. Пусть думают, что опасность миновала.

Гауптман закатил глаза и фальшиво зевнул, изобразив смертельную скуку.

— Как скажете, мой господин. Только не перемудрите.

Люциан сделал вид, что пропустил дерзкую фразу мимо ушей, но внутри шевельнулся основательно забытый страх перед унижением. В Тоскане, в приюте для будущих магов, он научился терпению и отрастил толстую шкуру. Мелкие пакости, насмешки, попытки уколоть побольнее — одаренные дети ничем не лучше своих заурядных сверстников. Достаточно раз оступиться, и станешь мишенью для травли и издевательств на долгие годы. Упасть на дно легче легкого, и подняться тебе уже не дадут.

Магистр нервно перехватил поводья. Ладони у него вспотели.

— Сворачивай лагерь. Встретим торгашей на росчисти, как планировали. И пусть наши мохнатые друзья вдоволь повеселятся.

Наемник пожал плечами и опять усмехнулся.

— Вы тут начальник. Поглядим, кто будет веселиться последним.

Люциан смотрел на окутанную туманом гряду возвышенностей, за которой скрывалась дорога. Придется еще немного помучиться в холоде и сырости, а заодно выдержать общество Ксавье Анкетиля по прозвищу Крючкотвор. Но дело того стоит. Если все пойдет как задумано, купеческая стража на подступах к городу окончательно расслабится, утратит остатки бдительности. Ратники начнут грезить о дешевой выпивке и распутных бабах. Но вместо заслуженных удовольствий им врежут обухом по голове. Кхулкам достаточно показать жертву, и их уже ничто не остановит. Ударив в хвост колонны, они сметут тыловой разъезд и подожгут множество фургонов, прежде чем русины оправятся от неожиданности и соберутся для встречного боя. Дикарей разумеется перерубят, но до того они учинят страшный погром и разорение. Кхулки ненавидят колонистов, грезят о богатой добыче и ринутся в бой со всей яростью. Глупым тварям невдомек, что в финале их используют как смазку для полоцких мечей и сожалеть об этом никто не станет.

Люциан предвидел много крови и много трупов, не говоря уж об огромных убытках. Хороший способ избавиться от неприятных воспоминаний. Особенно если под рукой нет любимого анжуйского вина. Только треклятый гуч, воняющий песьей мочой и сопревшей лесной подстилкой. А каков он на вкус лучше вообще не думать.

С тех пор как датский король Кристиан в очередной раз поссорился с Ганзой, торговля на Балтике сошла на нет из-за морской блокады в Зунде и участившихся нападений каперов. В ответ на притеснение немецких купцов в Ревеле Рига ввела заградительные пошлины. Ушлые купчишки, дабы избежать поборов, приспособились ездить посуху через Полоцк и псковскую пятину, ведь дороги на Митаву и Динабург стерегут люди рижского архиепископа. Ливонский ландмейстер в Вендене на словах блюдет нейтралитет, а на деле тайно договаривается с датчанами. Для братьев Ордена вольные немецкие города — враги опаснее кхулков и гаже поляков. Благословенная земля напоминает корзину со змеями, где каждый стремится укусить соседа.

Известие о гибели богатого каравана отзовется по всей Terra Mariana как рев последней трубы пред сошествием ангелов. Лотошники встретят зиму с пустыми прилавками. Барыги и перекупщики упустят прибыль. Кто-то наверняка разорится. Обозлённые мещане начнут искать виноватого. И не где-нибудь в дикой пустыне, а у себя под боком.

Учитель останется доволен.

Шестеро черных райдеров окриками и ударами плетей сгоняли кхулков в жалкое подобие маршевой колонны. Тучи обливались слезами, словно безутешные вдовы над могилами погибших мужей.

Солнце едва поднялось над верхушками елей, а караван встал на привал. Обозные старшины стремились проскочить вдоль границы ускоренным маршем. Фургоны ехали днем и ночью. Лошадей кормили на ходу, подвязывая им на шеи торбы с овсом. В темноте освещали дорогу фонарями на длинных шестах, а впереди везли икону Николы Чудотворца, чтобы отпугивать злого духа. Возницы и охранники спали по очереди, сменяя друг друга. Останавливались только утром и вечером, чтобы поесть горячей пищи, размять ноги, а главное — не уморить коней.

Расположились несколькими шумными биваками на старой вырубке, уже успевшей обрасти молодью. Слуги и ямщики бегали туда-сюда с мешками зерна и охапками сена, спускались к ручью за водой. Микула запретил распрягать повозки. Конюхи ругались на чем свет, таская воду в бадьях, но не смели ослушаться приказа. Вернувшиеся разъезды не заметили ничего подозрительного. Сотник разрешил дозорным перекусить у огня, дал свежих коней и снова отослал в лес. Путники уселись вокруг костерков, подкреплялись чем бог послал, лакали пиво и хмельной мед из кожаных бурдюков.

Эдмунд отвел чубарого к водопою, вымыл и оттер жеребца от пота и грязи, задал ему овса пополам с ячменем. Как всегда, рыцарь пожалел о том, что до сих пор не завел себе оруженосца или, на худой конец, толкового слугу. Но лишние рты надо кормить, а Эдмунд не любил тратить деньги. Он понимал, что виной тому дурной пример отца, который расточил семейное состояние и оставил сына без гроша за душой. Но привычка к бережливости помогала свести концы с концами. Жизнь наемника переменчива. Никогда не знаешь, в какой момент окажешься на мели.

Рыцарь вернулся к голове обоза и присел возле костра, где собрались все участники дорожной беседы. Микула обошел караулы и тоже присоединился к компании.

— Отдыхаем три четверти часа, потом грузимся и выступаем. К полудню увидим макушку Святого Олафа.

Сообща организовали быстрый перекус. Итальянцы угостили попутчиков молодым красным вином с виноградников Абруццо. Старшина двергов извлек из загашника бочонок тушеных грибов, а Олле Эриксон — шмат вяленой лососины.

Пока ели, разговаривали мало, но вино постепенно развязало языки.

— Хотелось бы дослушать, как там сложилось у трех рыцарей. — Вито Гримальди смаковал рубиновый напиток с неторопливостью истинного ценителя. — Вроде поначалу об этом шел разговор, покуда мы не отвлеклись.

— Вспомните, на чем я остановился, — попросил Олле Эриксон. — От всех этих принцев, наместников и королей, право слово, ум за разум заходит.

— Уговорили трое рыцарей короля Аттердага, — подсказал Натан, — и расселись каждый в своем уделе.

— Эх, везло предкам! — Вито мечтательно закатил глаза. — Раньше и мир казался просторнее, и люди были легки на подъем. Нынче уж все не так!

— Но отчего городом три рода правят, а не один? — Масимо дель Боско выхлебал половину оставшегося в бурдюке вина.

— Что ж тут непонятного, кум? — Вито отобрал мех у родственника, глотнул сам, протянул через костер Олле. — Неужто трех пальцев на руке счесть не можешь?

— А вот и могу! — Масимо с тоской проводил глазами вожделенный бурдюк. — Вечно ты, кум, жадничаешь и поперек слова лезешь! С чего ж рыцарям не избрать промеж себя старшего? Разве ж не так всегда делают?

— Не водилось меж ним ни старшего, ни младшего. — Олле отпил немного из меха, чтобы увлажнить горло. — Трое рыцарей поклялись владеть новыми землями сообща и при полном единодушии. А чтобы не возникало раздоров, местный ландтаг каждые семь лет переизбирает штатгальтера и лишь потом грамоту с его именем отправляют в Копенгаген, на утверждение королю. Для вящей значимости рыцари целовали раку с мощами Святого Мейнарда, а такую клятву не вдруг нарушишь.

Торговец запрокинул голову, перевернул кожаную кишку и выдавил в рот последние капли. Масимо издал разочарованный стон.

— Эхма! Жидковат шкалик на шестерых мужиков-то, — посетовал Микула.

В небе ползли рваные клочья облаков. Большая хищная птица описывала круги над дорогой, медленно удаляясь на север.

Вспышки света перед глазами потускнели и рассеялись. Люциан отпустил сознание орла, вышел из глубокого транса. В висках заворочалась слабая пульсирующая боль, но магистр отмахнулся от нее, как от надоедливой мухи. Ворожба буквально вытягивала из человека душу, а без достаточного самоконтроля могла и убить. Любое крупное существо неосознанно сопротивляется ментальному воздействию, но Люциан с десяти лет постигал секреты Лигатуры Духа и вникал в таинства тауматургии. Его воля была очищена от шлака житейской суеты, а разум закален годами изнурительных тренировок. Сейчас ему требовалось приглядеть за всем самому. Кхулки хорошо выполняют несложные приказы, но они напрочь лишены воображения и не умеют импровизировать. Любое отклонение от заранее указанной цели незамедлительно ставит их в тупик.

Люциан сидел в седле с закрытыми глазами, дожидаясь пока восстановится привычное зрение, а тело перестанет дрожать от слабости. Если берешь взаймы у Вселенной — не жалуйся на последствия. Но расплачиваясь по счетам своей жизненной силой, маг всегда остается с прибылью. Когда схлынуло недомогание, Люциан обернулся к наемнику. Ксавье усмехнулся, словно их объединял какой-то грязный секрет.

«Как хорошо было бы навсегда стереть с его лица эту пакостную ухмылку. Желательно с помощью разряда молнии, пропущенной вдоль позвоночника!»

Особое положение Крючкотвора рядом с учителем задевало самолюбие Люциана. Ксавье считал себя ровней избранным. Он нагло вломился во святая святых и наследил там своими грязными солдатскими башмаками. Его примитивный ум не видел разницы между ремеслом и искусством. А еще он был похож на некоторых мальчишек из приюта — дерзких, самоуверенных и жестоких, всегда готовых поразвлечься за чужой счет. Но однажды Ксавье обязательно споткнется на пустом месте, и тогда Люциан будет рядом, чтобы помочь ему упасть. А сейчас нужно быть… деликатным. Амбиции мешают человеку трезво мыслить и умножают число врагов. Разумнее прятаться в чужой тени и до поры оставаться незаметным. Люциан с детских лет следовал этому золотому правилу и шаг за шагом упорно продвигался к цели. Лишь проклятые небеса знают, через какие адовы муки ему пришлось пройти, дабы облачиться в почетную лиловую мантию и стать ассистентом одного из величайших адептов в истории Магикума. Зато теперь он мог не бояться завистников и конкурентов. Агаш Лурдук отбрасывал достаточно длинную тень.

Люциан выглядел гораздо моложе своих сорока двух лет. Струи мирового эфира, пропитывая нутро и растекаясь по жилам, капля за каплей смывали приметы возраста, как исповедь и таинство причастия смывают все прошлые грехи. Маги исчисляют время не так, как простые смертные. Спустя две сотни лет он сохранит крепкое здоровье и безупречный цвет лица, а останки Ксавье Анкетиля сгниют в безымянной могиле. Люциан целиком отдался пленительному миру магии, позволил выжать себя досуха и наполнить заново. Личная неприязнь не станет для него препятствием на пути к величию.

Он втянул ноздрями воздух. Дождь прекратился около часа назад, но клубящаяся на востоке мгла сулила новую порцию ненастья.

— Время пришло, — объявил Люциан наемнику. — Спускай псов с поводка. Пусть один из твоих людей остается поблизости, но на глаза не показывается. Нас не должны ни в чем заподозрить, но учителю нужен подробный отчет.

— Колода заряжена, мой господин, — заверил наемник своим обычным снисходительным тоном. — Все будет исполнено в лучшем виде.

Предстоящая бойня казалась ему ловким карточным шулерством. Мерзавцы вроде Ксавье идут по жизни играючи, не думая о тех, кого топчут ногами.

— А я займусь погодой, — добавил Люциан, разглядывая тучи над головой. — Немного ветра и дождя, чтобы остудить горячие головы.

— Главное, чтобы ветер остудил нужные головы.

— Твое дело следить за головами, а мое — за ветром.

Один из черных райдеров хлестнул коня плетью и ускакал прочь. Гауптман повернулся к толпе дикарей и отдал несколько приказов на их примитивном лающем наречии. От воинственного рева четырехсот восьмидесяти луженых глоток хмурые небеса вздрогнули и загудели, как кожа на барабане.

Глава вторая. Огонь во мгле.

Дождь перестал, но серая хмарь космами провисла до самой земли. Дорога петляла по краю водораздела. Слева темнели болотистые низины, затянутые туманом. Справа возвышались заросшие лесом холмы. Широкими и пустыми выглядели эти снулые земли, целиком отданные птицам да полевым зверям. Люди тут были нежданными гостями, без спросу явившимися в чужой удел.

— Ну дела, ой-ей! — Микула сдвинул притороченный к седлу шлем, чтобы тот не терся о бедро, и начал ожесточенно чесать в потылице. — Вот где жуть-то, братцы.

Натан встряхнулся всем своим коротким, массивным телом.

— Иисус Христос и Пресвятая Дева нас защитят.

Олле Эриксон прокашлялся после долгой речи, расправил полы меховых одежд, аккуратно подоткнул сбившийся манжет.

— Тревожные вести из Ревеля пришли полтора месяца назад. К тому времени все сборы были окончены, а главное — сделаны необходимые траты. Некоторые товары взяты в счет будущей прибыли, зафрахтованы повозки, наняты люди. Я отправился в путь на свой страх и риск, хоть меня и отговаривали, советовали не рисковать. До сих пор не знаю, правильно ли я поступил, не послушав совета.

Трудное это дело — безостановочно пугать народ в течении часа, но Олле по-видимому обладал особым талантом. Рассказ шведского купца намертво врезался в память.

С лязгом опустился подъемный мост, заскрипела железная решетка, и в ворота ревельского замка въехал огромный черный дормез, весь в резьбе и золоте, запряженный роскошной вороной четверней. В ночь с двадцать первого на двадцать второе июня северяне испокон веков отмечали Литу — Летнее Солнцестояние, древний праздник Alban Herium, лучшее время для магии любых видов. Церковь боролась с пережитками языческой старины и немало в этом преуспела, но до окончательной победы было еще далеко.

Упряжку сопровождали сорок вооруженных всадников. Узкий колодец форбурга наполнился звоном подкованных копыт, лязгом железа и грубыми окриками десятников. Дормез остановился у дверей цитадели. Изнутри выбралась фигура в черной сутане, но без крестов, четок и иных атрибутов священного сана. Обитатели замка прилипли к окнам, заполнили дозорный ход и свешивались между зубцами стены, чтобы хоть издали, хоть краем глаза, взглянуть на прибытие странного гостя.

— Откуда ж он взялся? — гадали вслух лакеи, кравчие и пажи.

— Такой черный, аж оторопь берет!

— Вестимо откуда. Из самого Магикума пожаловал.

— Теперь жди больших дел!

— А каких-таких-дел-то?

— Известно каких, дурья твоя башка…

Укрывшись в личных покоях лорда-штатгальтера, незнакомец не появлялся оттуда весь остаток дня. Колокола в городе отзвонили приму, потом терцию, сексту и нону. Наконец, в девятом часу грянуло повечерие.

На закате поднялся ветер. Он свистел в трубах и бойницах, трепал знамена на башнях. В гулких порывах людям чудились злые голоса, временами дикий хохот или протяжный вой. Слуги и домочадцы, едва село солнце, разбежались по комнатам и поспешили запереться на все крючки и засовы. А кое-кто посчитал не лишним придвинуть к дверям мебель потяжелее. Ветер постепенно набирал силу, от него начали дребезжать стекла.

Кнехты из ночной стражи не выпускали из рук обереги и дрожащими голосами бубнили молитвы. Кое-кто украдкой нашептывал имена Хеймдалля, Фрейра и Тора, которых запрещалось вспоминать под угрозой немедленной анафемы. Отлучение от церкви считалось тяжкой карой. Даже смерть на плахе не так пугала людей, как приговор из уст священника. Ведь в смерти душа обретает покой, а отринутый от благодати обречен на вечные муки. Но сегодня забылись все привычные страхи и суеверия, словно и не было пяти веков христианства. То была ночь Солнцеворота, ночь чертовщины и морока, ночь черного колдовства, когда оживают самые зловещие легенды и ужасы рода людского.

За три часа до рассвета неведомое мистическое действо достигло апогея. Свечи и плошки по всему замку разом потухли, а потом мигнули холодным голубым пламенем. Небо над холмом Домберг прорезала зарница, и ревельская твердыня содрогнулась от тяжкого подземного грома. Тряска прошла через весь город. Повалились наземь пьяные у дверей трактиров, жалобным звоном отозвались колокола церквей. Кое-где потрескались стены домов, а с крыш на мостовую сыпались известь и куски шифера. В проулках и во дворах метались факелы, свистели рожки ночных сторожей. Горожане высовывались из окон, перекликались с соседями через улицу, а за заборами тоскливо скулили собаки. Но сотрясение не повторилось. Небо и земля молчали. Замок Меченосцев возвышался над городом беззвучной громадой, помаргивая тусклыми огнями на стенах и башнях.

Ветер стих, редкие облака унеслись прочь. Из-за далеких лесов, подобно лику утонувшего бога, медленно всплыла круглая белая Луна. Тревога улеглась, и оставшиеся часы до рассвета прошли спокойно. Но то было лишь начало…

— Злые дела творятся на севере, — едва слышно пролепетал Масимо дель Боско. — Помню, кум не даст соврать, проезжали мы давеча через Вильно. Много удивительного найдется в столице литвинов, но чуднее Никона Пустосвята, пожалуй, не сыскать. Сидит на паперти костела Святого Станислава и учит людей дни напролет. Сам великий князь не решается ему перечить. А бояре его страшатся как огня.

— Ей-ей! Никону многое сходит с рук, — согласился Микула. — Тьфу, пропасть! Не много, а почти все! Говорят, одна капля его пота или след в пыли приносят удачу. Не знаю, как великий князь Владислав, а бояре и впрямь побаиваются.

— И ведь есть за что! — подхватил Вито Гримальди. — Ростом с сажень, косматый, как оборотень, а глаза горят огнем. Снова ты, кум, по недомыслию все перепутал! Не учил он людей, а пугал! По слову его выходило, будто в скором времени из моря вылезет багряный зверь Бафомет, великий дракон, исконный враг божий, с небес прольется огонь, а после настанет долгая тьма и гибельная стужа, какой от века не было.

— Пускай токмо сунутся! — Микула провел рукой по своим узорчатым ножнам. — Черт на нас с рогами и трезубом, ну а мы ему в харю — мечом!

— Люди вечно болтают о скором конце времен. — Эдмунд говорил медленно, пересиливая незнакомое тягостное чувство в груди. — Святые отцы любят рассуждать о знамениях и знаках. Но знаки бывали и прежде, а конец так и не наступил.

— Благодаря неустанным молитвам праведников! — Натан так разошелся, что даже привстал с облучка. — Кто из вас, людёв неразумных, помнит, как без малого тыщу лет назад дьявол едва не проглотил солнце? Дневное светило потускнело, сделалось бледным как Луна и даже в летнюю пору шел снег. От холода, мора и бескормицы народу сгинуло ни счесть. Многие думали, что конец мира близок…

— Полно тебе, гноме! — вмешался Микула. — Монахи-то, чай, не зря перьями по пергаменту скребут. Но кто сказал, что нынче вдругорядь такое будет?

— Как же... ить… никто… — Масимо поперхнулся от волнения. — А святые отшельники? А иноки в монастырях, умеющие читать по звездам? Как хвостатая звезда воссияет на небе с восхода до заката, так и быть концу!

— Господь остерегает нас. — Натан выпятил грудь, сдвинул кустистые брови к переносице. — Скоро приберет он к себе в Вефиль всех праведных и чистых сердцем. Прочих же греховодников и паршивцев — сожжет в горниле ярости своей!

— Чур тебя, вещун поименный! — зыкнул на него Микула. — Каркаешь, точно монах-кликуша — даром, что волосатый! Кабы и впрямь не приговорил чего худого. Сказывают, у гномов дурной глаз. Ей-ей, правда это! Самому не тошно от таких речей?

— Кому тошно в имени божьем, тому во гробе жарко будет. — Натан оскалился так, что стыли кости. — Глаз у меня не дурнее твоего — токмо видит дальше!

Генуэзцы усердно осеняли себя крестным знамением.

— Когда наступят последние времена — о том даже Сын не ведает, а только один Отец, — вспомнил Евангелие Олле Эриксон. — Хилиасты ждали второго пришествия со дня на день. Но мир как стоял, так и стоит, а кости тех хилиастов давно уж в земле гниют. Но ум для того и даден человеку, чтоб предостерегать его от худого. Что-то назревает, готовится. Что-то витает в воздухе. Клянусь кровью Искупителя!

Жизнь научила Эдмунда с осторожностью относиться к пророчествам и небесным знакам. Люди не могли объяснить сыпавшиеся на них несчастья, страшились неясного будущего и от безысходности сочиняли истории о кознях высших сил, которым все равно невозможно противиться. Остается только смириться и терпеть. Но сейчас Эдмунд был вынужден согласиться с торговцем. Какое-то темное предчувствие с недавних пор упорно давило на сердце. А откуда да почему — сразу не разберешь.

Над дорогой опустилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь хлюпаньем подков в грязи да надсадным скрипом фуры, переваливающейся через ухабы.

В хвосте каравана трижды пропела труба. Возницы вставали на козлах, откидываясь назад, сдерживали упряжки. Охранники схватились за оружие, забегали туда-сюда слуги. Вдоль обочины скакали двое вестовых. Эдмунд, Микула и ратники из передового охранения повернули навстречу. Когда встретились на середине долгого раската, стала понятна причина тревоги. Крики вестовых разносились по всей колонне:

— Кхулки! Кхулки идут!

Сотник вздыбил савраску, заставив жеребца танцевать на задних ногах, храпеть и бить в воздухе передними копытами.

— Кончай выть! Радомир, Никота… Побей вас зараза! Айда наперерез! — Микула лихо закрутил над головой совню — внушительное оружие с изогнутым сабельным клинком, насаженным на копейное древко:

— Эхма! Смешаем с дерьмом адово племя!

— Костры адовы жгутся больно, а в дерьме и утонуть не долго, — возразил урядник Барута: здоровенный детина с плечами как колокольный брус.

— Кхулков не меньше четырех сотен, — рассказывал дозорный по имени Радомир. — Не обессудь, старшой, — издали заприметили, как следует перечесть не смогли. Мы по пути назад коней не жалели, опередили их вестимо…— он глянул на небо, прикинул на глаз расстояние между линией окоема и расплывчатым пятном света, там, где за облаками пряталось солнце, — часа на два с осьминой.

— Но чернецы бегут шибко, — прибавил юный напарник Радомира. — Будто сам князь тьмы прижигает им пятки горячей кочергой.

— Значит, нам тем паче выезжать на них не след, — рассудил Барута. — Места тут дурные: сплошь балки да лощины. А их вчетверо супротив нас. Завязнем в кущах и трясине, обойдут нас с задов. Многих — и людей, и коней — недочтемся.

Эдмунду доводы урядника показались разумными:

— Как говаривал один бывалый кондотьер: умный стремится не к драке, а к победе. Позволим им ввязаться в бой на наших условиях, а уж потом дадим в зубы.

— Эхма! — Микула стиснул пятерней высокую луку седла. — Хотите, чтобы гномам с фрягами досталась вся потеха? — Сотник изучил хмурые лица воинов, безошибочно распознал общее настроение и сказал уже спокойнее: — Ну так и быть, мы не жадные. Пускай генуэзцы прощупают им поджилки, а Натан разомнет огненным боем. А как охолонут, тут-то мы и вдарим на них от души. Далеко ли убегут по росчисти от вершников?

Микула использовал свой взрывной характер, чтобы зажечь людей перед боем, но в случае нужды мог действовать осторожно и расчётливо.

— Хорошо, старшой, — согласился Барута.

— Любо! Не зря он у нас голова! — подхватили остальные воины.

— Сталбыть, решено! — Сотник взмахом руки остановил дальнейшие споры. — Любарт, Барута — стройте людей. Радомир, возьми Свистуна и Ерему — обозников настропалите. Пускай отделят возы потяжелее. Будем огораживаться.

Урядники и вестовые разъехались в разные стороны.

— Для меня работа найдется? — спросил Эдмунд.

— А то! — Микула хлопнул рыцаря по плечу. — Сдается мне, железяка у тебя не просто так при бедре висит. Пойдешь во второй линии, сразу за копейным строем. Токмо, чур, без самоуправства. Держаться ноздря в ноздрю! А то знаю я вашего брата. Как разгонитесь, ветер дунет промеж ушей, так всякая мысль из головы вон.

Рыцарь с сотником подстегнули коней и бок о бок съехали с холма.

Позади, раскачиваясь на кочках и рытвинах, катился тяжелый фургон мастера Эриксона. Стрельцы Натана сыпались из него прямо на ходу. Прыгали с запяток, надевали через голову бандольеры с натрусками, пороховницами и обмотанными вокруг ремня фитилями, взваливали на плечи аркебузы. Все как на подбор: невысокие и коренастые, обросшие густыми спутанными космами, словно нестриженые овцы. Дверги редко и неохотно обрезали волосы, считая их важным источником жизненной силы. Даже Натан, сделавшись христианином, не стал трогать свою рыжую шевелюру, только время от времени изгонял из нее вшей. Господь велик, но кто станет по доброй воле разбрасываться удачей?

Около пятнадцати гномов столпились внизу, у второй шведской фуры. Казалось, их грубые разбойничьи физиономии вот-вот расползутся по швам от довольных улыбок. Недаром лютую вражду между двергами и кхулками степняки называли «первой войной». Будто шла она с начала времен и считалась прародительницей всех войн.

Обозы спустились в широкую плоскую котловину неподалеку от тракта. Место это давным-давно расчистили под посевы, а потом забросили. Остатки деревенских построек сгнили и ушли в землю, а сама прогалина местами заросла боярышником. Из самых больших фургонов выстроили квадрат, скрепили их между собой цепями и железными скобами. Это полевое укрепление именовалось на германский манер «вагенбургом», а по-русски — гуляй город. Правый фланг огибала глубокая балка, по дну которой журчал ручей. Слева подступало вздувшееся от дождей застойное озерцо, переходящее дальше к западу в моховое болото. Атаковать можно было только в лоб по ровной вытоптанной елани: здесь стада оленей и зубров проходили на водопой.

В центре обороны два десятка стрельцов готовились к бою: обустраивали позиции на возах, застегивали подбородники шлемов, раздували угли в маленьких жаровнях для поджига фитилей. Огонь шипел и плевался искрами от сырости. Оба фланга взяли на себя генуэзские арбалетчики в зеленых накидках с изображением золотой чаши, в добротных кольчугах и шлемах. Высокое жалование позволяло им снаряжаться не хуже дружинных ратников. К генуэзцам присоединились полоцкие боевые холопы, купеческие охранники, а также идущие с караваном вольные и охочие люди.

Этот пестрый народ внимательно следил за приготовлениями гномов: кто с опаской и недоверием, кто с удивлением и любопытством, а кто и с известной долей зависти. Лишь подгорным жителям был ведом секрет изготовления пороха. Только они умели делать оружие для огненного боя. Гномы ревностно оберегали свою величайшую тайну, как праведник хранит от скверны чистую совесть. Но они охотно нанимались к людям на службу и загребали с этого небывалые барыши.

Слуги подкатили к стене фургонов распряженную повозку Олле Эриксона. Дверги расшнуровали парусиновый клапан, выставив в проем длинную бронзовую тушу небольшой пищали. Ствол крепился проушинами к дубовой раме с вертлюгом, благодаря которому орудие могло вращаться. Натан сменил кунью шапку на вычищенный до зеркального блеска айзенхут — круглый шлем с широкими коваными полями.

— Не было печали, да Бог послал! Зато испытаем нашу Мерзавку. Разрешим ей подать голос хоть разок. Глядишь, второго и не понадобится.

Старшина при помощи шулфы начинил орудие порохом, забил суконный тубус с картечью, запечатал жерло пыжом, утрамбовал готовый заряд прибойником, с величайшей осторожностью отсыпал из рога затравку.

— Ох, грехи наши тяжкие! — Натан перекрестился, подул на дымящийся пальник, оставив на конце тлеющий уголек.

— Христос с тобой! Не подведи, родная!

С востока доносился хруст валежника и топот множества ног, как будто масса диких зверей спасалась от пожара. Над болотом взлетели несколько уток и понеслись прочь, едва не задевая крыльями сухие камыши. Шум нарастал с каждой минутой. Караванщики попрятались за телеги. Кто-то грязно ругался, кто-то плакал, кто-то скулил от ужаса.

Кхулки широкой волной выплеснулись из леса и устремились вниз по склону. Дикая орда визжала, стенала и выла как легион бесов. Мелькали косматые рожи в боевой раскраске цвета киновари. Качались над головами железные секачи, копья, сулицы, топоры, самодельные дубины, утыканные гранитным отщепом. Впереди шли воины в деревянных и кожаных доспехах, в ржавых кольчугах и шлемах с личинами из звериных черепов. Многие тащили с собой овальные щиты, украшенные тотемами кланов.

Эдмунд впервые видел кхулков живьем и был скорее заинтересован, чем напуган их свирепым видом. Причудливое сочетание животного и человеческого, словно Господь Бог так и не решил, кого собирался из них слепить и добавил всего понемногу. Псяглавцев или по-гречески — кинокефалов, хорошо знали в Европе еще со времен Геродота. По преданию сам великий царь Александр сражался с ними в глубинах Азии. Жители Булгара в среднем течении Волги схлестнулись с кхулками не на жизнь, а на смерть. Пострадали от них и жители северо-восточной Руси. Даже нахлынувшие с востока татарские орды не сумели их одолеть, лишь загнали глубоко в горы.

Они не похожи на собак, думал Эдмунд, и идут в бой совсем как люди. В этот момент рыцарь заметил, как на гребне холма, между двух сосен, появилась и тут же исчезла одинокая фигура, не похожая на корявый силуэт кхулка.

Первой оглушительно громыхнула Мерзавка, выплюнув сноп огня и облако гари. Дверги по команде опустили фитили, с тридцати шагов ударили залпом. Вагенбург оделся клубами сизого дыма. Защелкали спусковые крючки арбалетов. Дневной свет неожиданно померк, и лиловая дуга молнии бесшумно пересекла небо. Дождь забарабанил по растянутой парусине, а потом хлынул непрерывным потоком. Порыв ветра подхватил облако брызг, швырнул тугие струи в лица защитников. Казалось, на вагенбург обрушилась сплошная стена мрака и ледяной воды. Влага и ветер душили открытое пламя. Жаровни и просмоленная пенька дымили и гасли. Стрельцы, укрывшись под двумя слоями парусины, зажигали их снова и снова, бережно раздувая едва тлеющие угли. Дождевые капли сбивали искры огнива, мочили порох и чудом сохраненный трут. Но гномы продолжали делать свою работу. Даже стихия была не в силах перебороть их врожденное упрямство.

Эдмунд стоял в тылу вместе с полоцкими ратниками и с высоты седла пытался рассмотреть что-то за пеленой дождя, но видел лишь неясные тени. Рыцарь прикрыл глаза, успокоил дыхание, сосредоточился. Теперь он улавливал растянутый нерв битвы, как будто сам находился на острие атаки — слышал надсадное биение сердец, вдыхал кислый запах пота, ощущал металлический привкус страха на языке. Тела и души воинов сплетались в один тугой пульсирующий клубок, в котором невозможно отличить человека от зверя, своего от чужого. Каждая схватка в чем-то похожа на другую, и каждая воспринимается по-своему, как любовь женщины всегда одинакова и всегда разная.

Орда чуть не кубарем скатилась вниз, но уперлась в ряд тесно сдвинутых фургонов с толстыми дощатыми бортами. Промежутки между повозками закрывали ростовые щиты — павезы, а под днища были плотно уложены мешки с землей и фашины из вязанок хвороста. Все это сооружалось впопыхах и на скорую руку, зато под руководством опытных людей и со знанием дела. Препона получилась не самая серьезная, но с наскока не возьмешь. Генуэзцы, упершись ногами в железные скобы, крутили двойные рукоятки воротов, прилаживали толстые болты с кожаными полосками вместо оперения. Гномы старались оживить намокшие аркебузы, доставали из промасленных сумок запасные фитили, чистили стволы от нагара, сыпали свежий порох.

Самые отчаянные кхулки, зажав в зубах ножи, карабкались на вагенбург. Их соплеменники пробовали растащить фашины, рубили щиты и борта фургонов топорами. Большинство дикарей не носили доспехов. Под ударами пуль и болтов они валились наземь как снопы. Но оставшиеся лезли вперед с еще большим ожесточением. Те, что толпились сзади, пробовали метать сулицы, раскручивали пращи, швыряли камни. Вдоль линии заплота кипел рукопашный бой. Люди пустили в ход глефы, палаши и секиры.

— Огня! Еще огня!

Гномы дали второй залп почти в упор. Половина ружей от сырости пришла в негодность, но оставшиеся посшибали кхулков, забравшихся на возы. Снова пролаяла Мерзавка: с десяти шагов сыпанула картечью в самую гущу нападавших, забросав все вокруг липкой кровяной паклей, клубками разорванных внутренностей и ошметками мяса. Люди возле повозки сгибались пополам, держались руками за головы. Ратники с трудом усмиряли напуганных грохотом коней. А ведь это была всего-навсего легкая «трехгрошевая» пищаль, которая в войсках даже не считалась настоящей пушкой.

Восточную сторону вагенбурга окончательно заволокло дымной завесой. Торговцы и слуги что-то кричали, кхулки истошно вопили, сталь звенела о сталь, хлестко щелкали арбалеты, вспыхивало во мгле пламя. Обезумевший от страха монах забился под телегу вместе с обозным псом. В тесном пространстве между фургонами металась ошалевшая кобыла, волоча за собой лопнувшие постромки и сломанную пополам дугу. Олле Эриксон присел за колесом телеги и старательно целился в кого-то из самострела. Рядом с обломком копья в животе всхлипывал сивобородый конюх. Чуть поодаль двое арбалетчиков пытались перевязать третьего, у которого камнем из пращи вышибло глаз.

Микула как чумной носился вдоль фронта хоругви:

— Осаживай! Подберись, едрить вас в дышло!

Откуда-то справа прорывался трубный голос Натана:

— Огня! Дайте огня!

На какое-то время воцарился хаос. В густом дыму стало невозможно разобрать, кто одолевает, кто кого бьёт. Едкий запах выгорающей селитры разъедал глаза и ноздри. От намокших лошадей и залитых водой жаровен поднимался пар. Стрелки гвоздили врагов почти вслепую. Но тут ветер усилился, зашел с северо-востока и разогнал дымную пелену. Дождь поредел, а потом и вовсе прекратился. Сквозь прореху в облаках брызнули солнечные лучи, и на фоне уходящей грозовой тучи пролегла разноцветная радуга.

Вагенбург выстоял. С внешней стороны чернела груда мертвых тел. Арбалетчики, забираясь на передки фургонов и тюки с товаром, всаживали болты в спины отступающим кхулкам. Эдмунд приподнялся на стременах и обежал взглядом опушку леса. Он надеялся разглядеть подозрительную темную фигуру, но ее уже и след простыл.

Около двух сотен дикарей сбились в кучу на краю елани. Здоровенный кхолкан в шлеме и железном нагруднике неистово размахивал тесаком.

— Ей-ей! Пришло наше время, молодцы! — На лице Микулы расцвела кровожадная волчья усмешка. — А ну мечи в гору! Зададим жару бесам!

Повозки с восточной стороны растащили, давая простор коннице. Девяносто семь всадников, развернувшись тремя плотными рядами, начали атаку шагом, потом медленной рысью, чтобы на разгоне не потерять равнение. Эдмунд опустил лицевой щиток салада, дал шпоры чубарому и занял свободный промежуток в строю, на два корпуса позади Микулы. Хоругвь перешла на крупную рысь, надвигаясь с неотвратимостью снежной лавины. В ста ярдах от неприятеля ратники наставили копья и бросили коней в галоп.

Эдмунд сгруппировался, предельно наклонившись вперед. Трава и кусты вытянулись размытыми полосами. Ровный ход коня мелкой дрожью отдавался в крестце. Вокруг — храпящие лошадиные морды, доспехи и острия копий ловят солнечные блики, комья грязи летят из-под копыт. Ветер задувает брызги в узкую прорезь шлема. Нет ничего лучше стремительной конной атаки! Кажется, ангелы подхватывают тебя и тащат прямиком на небо. Эдмунд повидал не мало таких атак и всякий раз как будто рождался заново. Потом будут кровь, кишки и раздавленные тела. Потом придут усталость, ломота в мышцах и боль в побитой о седло заднице. Но сейчас все это не имело значения.

В карьер! Чубарый от переизбытка сил мчался все быстрее, рвался вперед.

Дикари, увидев катившуюся на них волну тяжелой конницы, не выдержали, заметались. Десятки беглецов поломали жиденький строй и в беспорядке рассыпались по склону. Когда на тебя несется тысяча двести фунтов живого мяса — это очень страшно. Лишь хорошо обученная и закаленная в боях линейная пехота способна выдержать прямой кавалерийский натиск. Кхулки такого опыта не имели, а значит, были обречены.

Первая линия хоругви врезалась в толпу врагов и прошлась по ней частой гребенкой, оставляя за собой убитых и покалеченных. Кхулки удирали в одиночку и малыми группами. Самые храбрые во главе с вожаком полегли на месте, словно травы, срезанные косой. Бой распался на отдельные короткие броски, погони и стычки. Ратники преследовали дикарей по берегу озерца, рубили и топтали без всякой жалости. Некоторые кхулки сражались до последнего, другие просили пощады. Но ни один не получил ее.

Эдмунд с Микулой галопом вылетели на кромку оврага. Сотник пырнул бегущего дикаря совней. Тот упал ничком, и рослый конь Эдмунда стоптал его, даже не заметив. Другой дикарь опустился на колени и стал выкрикивать что-то жалостливое. Микула налетел как вихрь, ударил в пролете по нисходящей дуге. Голова кхулка раскололась надвое, как гнилое полено под топором. На лошадиный круп брызнули густые красные сопли. Не зря Микулу прозвали Обухом за тяжелую руку.

Рыцарь взял правее, обогнул кусты боярышника. Его охватил ловчий азарт, знакомая горячка преследователя, желание догнать и убить как можно больше врагов. Впереди двое кхулков с трудом поднимались на косогор. Оба едва дышали. Чубарый врезался в них как таран в крепостные ворота. Первого швырнуло наземь ударом копыта, второго Эдмунд рубанул наотмашь. Мертвое тело скатилось на дно балки, ломая кусты. Мышцы сводило от напряжения, кровь гудела в ушах. Рыцарь не сразу расслышал предостерегающий крик Микулы. Третий дикарь с рогатиной в руках вырос перед ним словно из ниоткуда. Эдмунд резко натянул поводья. Конь от неожиданности присел на задние ноги.

Рогатина кольнула низом, под край стеганой попоны. Чубарый прянул в сторону и жалобно заржал. Эдмунд перехватил рукоять меча двумя руками, но продолжал управлять жеребцом при помощи коленей. Он прогнулся назад и в сторону, опираясь о стремена. Бил с замахом через голову, почти вслепую, но с хорошим запасом. Он знал, что не промахнется и молился лишь о том, чтобы раненый конь не вышел из повиновения. Лезвие меча прошило войлочный зипун и с чавканьем рассекло брюшину. Дикарь повалился набок, обильно срыгнул кровью, заскреб скрюченными пальцами по земле.

Рыцарь успокоил чубарого и огляделся. Штормовая туча распалась грязными клочьями. В камышах беззаботно посвистывали чирки. На другом краю прогалины купеческие охранники, используя оглобли и длинные пики, топили дикарей в болоте. Генуэзцы обыскивали трупы, делили скудные трофеи. Гномы добивали раненых: проламывали головы чеканами и шли дальше, весело перешучиваясь. Некоторые убивают так же легко как дышат. Эдмунд отправил на суд Божий десятки врагов, но так и не научился делать это с улыбкой. На облучке одного из фургонов вырисовывалась кряжистая фигура Натана Англана. Гном горячо молился, подняв над головой прибойник.

Люциан едва не падал с седла от усталости. Его бил такой жестокий озноб, что немели пальцы и едва удавалось разжать челюсти. Затылок жгло огнем, словно внутрь черепа поместили солнце. Но муки уязвленной гордости были страшнее.

Хорошо, что они с Ксавье поровну разделят ответственность. Наемник, объехав караван под личиной охотника, не уделил должного внимания гномам с их аркебузами и пушкой. Но и сам Люциан не безгрешен. Воспользовавшись зрением орла, он упустил из виду полоцкие дальние разъезды. Кхулков встретили свинцом и сталью, а против тяжелой конницы у них с самого начала не было ни единого шанса. Люциан рассчитывал атаковать колонну на марше, когда она более всего уязвима, и, воспользовавшись неразберихой, нанести максимальный ущерб. Но судьба жестоко посмеялась над его замыслами.

Даже магия оказалась бессильна.

Иногда желание использовать природные стихии сродни попыткам заарканить ветер или спрятать за пазухой дождь. Можно перенаправить потоки эфира в нужную сторону, как опытный шкипер управляется с парусами даже во время бури. Но нельзя заставить их появляться и исчезать по своей воле. Считалось, что легендарные кудесники альвов, Танцующие со Звездами, умели повелевать стихиями, но наследие Первородных сгинуло вместе с ними тысячелетия назад, не оставив после себя даже стойкой памяти.

С окончанием эпохи легенд, когда волны смыли Атлантиду, мир изменился. Раньше Силу можно было черпать ведрами, как влагу из полноводной реки, теперь же приходилось с трудом выцеживать жалкие крохи из пересыхающего источника. Теоретики Магикума утверждали, что способность касаться темного субстрата посредством модуляции эфирных полей не может полностью исчезнуть — ведь ничто в мире не исчезает насовсем, лишь меняет обличия, двигаясь по бесконечному кругу перерождения. Люциан не любил теорию и считал философские выверты уделом глупцов. Он был человеком действия, практиком-заклинателем и, оставаясь наедине с самим собой, все чаще задавался вопросом: хватит ли на его век привычного волшебства или светоч тайного знания окончательно померкнет. А вместе с ним придет конец и магическому долголетию.

Но все это лишь тени грядущего, а в настоящем его ждал Агаш Лурдук. Мавританский колдун не отличается терпимостью к чужим ошибкам и не любит проигрывать. Между тем, никто иной как Люциан был назначен старшим. Именно его решения стоили им победы. Люциан надеялся, что учитель не станет вешать на него всех дохлых собак.

— Двинем за караваном, мой господин. — Ксавье Анкетиль первым нарушил молчание. — Возле города смешаемся с колонной. В суматохе никто не заметит.

Черные райдеры неподвижно сидели в седлах. Для них победы и поражения измерялись не числом потерь, а размером уплаченного жалования.

Люциан и Ксавье переглянулись, и магистр одобрительно кивнул. Какое бы соперничество не разделяло их прежде, сейчас нужно заключить временное перемирие. Если примутся топить друг друга — оба пойдут ко дну.

— Возвращаемся, — сказал Люциан, потом вздохнул и добавил: — учитель ждет.

Восемь всадников растворились в лесной тени, словно их никогда и не было.

Понадобилось больше трех часов, чтобы навести в караване порядок. Раненых считали десятками. Многие с непривычки обомлели от страха, оглохли от выстрелов. Пятнадцать человек погибли в бою и еще трое находились при смерти. Барута откупорил баклагу с крепкой вишневой наливкой и пустил по кругу. Последний глоток отдали Матери Земле, чтобы на смену ушедшим душам поскорее явились новые. В головах полоцких ратников причудливо уживались: искренняя вера в Иисуса Христа, которому они, будучи на службе в храме, придавались всей душой, и еще не до конца изжитые старые языческие верования, унаследованные от далеких предков вместе с родовой памятью. Тела павших уложили на телеги, чтобы похоронить на городском погосте, как полагается.

Гномы вышли из драки без потерь. Только один смельчак по имени Ранд Коттон, бросив отсыревшую аркебузу, сунулся в рукопашную и отхватил шестопером по голове. Переднюю пластину шлема смяло так, что из покореженного шва вылетели заклепки. Но ватная подложка смягчила удар, и гном отделался здоровенной шишкой. Прочие стрельцы веселились и зубоскалили: мол, лоб у Ранда твердый, как задница тролля, и еще неизвестно, кого надо жалеть — его или шестопер.

Мертвых дикарей стащили в огромную кучу. С вражеских тел содрали все ценное, побросали в две неглубокие траншеи и наскоро присыпали землей. Теологи на протяжении шестисот лет спорили, есть ли душа у двергов и можно ли проповедовать им Слово Божье. Лишь в начале девятого века очередной вселенский собор объявил подгорных жителей чадами Всевышнего наравне с людьми. О кхулках ничего подобного сказано не было, хотя разговоры о наличии у них стыда, побуждающего скрывать наготу под одеждой, а значит и божественного начала, не утихали на протяжении сотен лет.

Снова выстроившись в колонну, двинулись на северо-запад. Хвойные леса отступили. Стали попадаться следы жилья: заросшие бурьяном перелоги, выкошенные луговины со скирдами сена, узкие клинья сжатых полей, опустевшие выпасы, изгороди из жердей, силосные башни, ветряки на косогорах. Еще через пару часов впервые увидели море, смутно сереющее на горизонте. Колыванский тракт оживал на глазах. Над кронами деревьев тут и там торчали дозорные вышки крепостиц и острожков. Здесь уже чувствовалось присутствие сильной, уверенной в себе власти.

Чубарый спотыкался и припадал на заднюю ногу. Эдмунд все больше мрачнел. Обученный боевой конь стоил не меньше сорока турских ливров: сумма совершенно неподъемная для наемника без контракта. А безлошадный рыцарь, как моряк, застрявший на суше, — существо жалкое и неполноценное.

Эдмунд углубился в себя и начал перебирать в памяти детали недавнего разговора. Война давно стала для него рутиной, как тяготы осенней страды для пахаря или лабиринты придворных интриг для опытного царедворца. Но рассказ Олле все не отпускал, не давал покоя. Враг из плоти и крови в худшем случае отправит тебя на встречу с Создателем, а темное колдовство способно погубить саму душу. Может, стоило повернуть коня на запад? В германских княжествах для человека с мечом всегда найдется работа. Не слишком ли он поспешил, откликнувшись на призыв из Ревеля…

Довольно! К чему эти бессмысленные вопросы? Кого он пытается обмануть? Нельзя равнодушно пройти мимо больших денег. Особенно сейчас, когда он в одночасье лишился годового жалования и, что греха таить, чудом избежал виселицы. Эдмунд отчаянно нуждался в новом доходном предприятии, чтобы поправить свои дела и с прибытком вернуться во Францию. Ради этого он полтора месяца тащился через Пруссию и Литву, рискуя затеряться в глухих лесах, получить разбойничью стрелу в глотку, стать добычей волков или утонуть в грязи. Слишком много лье осталось за спиной, слишком много сил потрачено, да и оставшегося серебра едва ли хватит на обратный путь.

Остаток дороги Эдмунд провел в компании Олле Эриксона и Натана Англана. Микула ускакал куда-то к хвосту колонны. Торговец задремал, спрятав голову в медвежий воротник. Жеребец Эдмунда сделался капризным и все сильнее хромал.

— Парочка италийских болтунов! Падаль, рвань, заячьи душонки! — Натана так и распирало от злости, а богоугодные речи он решил сберечь для более подходящего случая. — Языки до пупа, а в жилах вместо крови — моча. Кабы знал наперед, не лясы точил, в глаза бы плюнул! Теперь и вспомнить тошно и забыть нельзя. Как в душу нагадили. У Вито, слышь-ка, от страха случился столбняк. Так скрюченного и отнесли в фургон отлеживаться. Говорят, он, зараза, штаны обгадил. А Масимо дал деру, пролез под телегами и пропал с концами. Зато застрельщики не подкачали. Как нахлынула орда — думал, не сдюжат, кинутся долбить раньше срока. Еще как сдюжили! И нам трижды передышку дали. Да за одну такую передышку принято до самого жальника задарма брагой поить!

Эдмунд вполуха слушал ворчание гнома и размышлял о своем. Ревель приближался с каждой милей, и сомнений в душе у рыцаря становилось все больше. Впереди ждали новые труды и заботы. И не было покоя по эту сторону небес.

Натан бросил поводья кучеру, залез в фургон и принялся шумно возиться там, как свинья под дубом в поисках желудей. Вернулся Микула с несколькими ратниками.

— Ты глянь, рыцарь, а чернецы-то не простые. Эй, Барута, покажи бронь!

Урядник достал из пристяжной сумы новенький бехтерец, лихо разрубленный поперек груди, весь в чешуйках запекшейся крови.

— В диких пещерах железо не куют. — Эдмунд изучил соединенные внахлест пластины, зашитые по краям в кольчужное полотно. Страшный, прямо-таки нечеловеческой силы удар погнул и скрутил узкие стальные листы. Вот и не верь после этого сказаниям о русских богатырях, единым махом разрубающих татарина от плеча до седла.

Эдмунд стал смотреть внимательнее, продолжая размышлять вслух:

— Истинные кхолканы с востока — умелые мастера. Говорят, их красный булатный доспех не уступит ни итальянскому, ни гномьему. Но это не горный фаранд. Обычная сталь дрянного качества, скорее всего, из болотной руды. К тому же плохо прокована.

— Знающего человека послушать, что меду хлебнуть! — Микула одобрительно причмокнул. — На, вот, еще подивись.

Сотник отвязал от седла длинный сверток, развернул тряпицу. Взорам присутствующих явился широкий однолезвийный тесак с простой деревянной рукоятью.

— Это я с трупа главаря снял, — объяснил Микула. — А еще у него была цельная стальная грудина на лямках, железный шишак, налядвенники, обручья. По виду сущий рыган: псиной воняет, весь в шерсти, морда размалевана, костяные бирюльки в ушах. А закован получше иного латника. Ой-ей! Мнится мне, кто-то снабжает здешнюю черноту оружием и бронями, а потом науськивает бить купцов.

— А конные разъезды куда подевались? — Барута глядел в сторону, как будто беседовал сам с собой. — В прошлые разы они ходили вдоль тракта аж до самого перепутья, а как нужда приперла — нате вам, поминай как звали!

— Зато троица бродяг навстречу попалась, — вспомнил Микула. — Тоже мне, звероловы хреновы, едрить их в дышло! На холме ребята обшмыгали подлесок — глядь, а там свежие следы копыт. Словно кто-то издали наблюдал за боем, а после сдернул не попрощавшись. И купец наговорил много чего. Словом, одно к одному выходит.

— Знать бы, к чему все это, — отозвался Эдмунд.

Он вспомнил подозрительную фигуру на опушке леса, темное пятно между стволами сосен. Высокая, прямая, человеческая фигура. И исчезла она очень вовремя, когда удача на поле боя окончательно склонилась в пользу защитников каравана.

— Дай-то срок! — Микула стал похож на свирепую хищную птицу: дернул головой, недобро сверкнул глазами. — Трое наших отдали Богу душу. Никоту Малого лошадь придавила: хребет раздроблен, ноги отнялись. Был добрый молодец восемнадцати годков — стал калека, живой труп, обуза для семьи. Мы так промеж себя решили: шеи свернем, но правды дознаемся. А после кое-кто из местных, ей-ей, кровью умоется!

— Правда и кровь не всегда бывают в радость. — Оказывается мастер Эриксон не спал, а внимательно слушал. — Но мы попробуем найти истину вместе.

Рыцарь сдержанно кивнул, но про себя решил держаться этих дел как можно дальше. Пускай Микула воюет с лесными духами, а Олле ему в этом содействует. Эдмунд приехал сюда, чтобы разжиться звонкой монетой, и только это имело значение.

Дорога вытянулась вдоль полей и покосов, затем пролегла по дамбе меж двух озер — одно широкое, теряющееся в дымке, другое поменьше, с топкими заболоченными берегами. Внизу, на илистой косе, виднелись фигурки рыбаков, разматывающих сети. Впереди, на крутом холме, проступали очертания церковных шпилей и крепостных башен. Эдмунд тронул поводья, заставив раненого жеребца через силу идти вперед.