"Камень Неба"

Главы 1-2

Пролог. На дальних подступах

— И долго ты на этот раз собираешься кукситься?

Голос вывел меня из временной прострации и заставил сосредоточиться. Судя по всему, сегодня — «…пятница, тринадцатое», настолько хреново было как в желудке, так и в голове. А если отбросить календарные заморочки, то всему виной, несомненно, вчерашние попытки приобщиться к богемному существованию. Уже не помниться, чей был день рождения или другая годовщина, для меня в последнее время все эти даты и даточки слились в сплошную серую безысходную ленту, изредка разрываемую такими вот пароксизмами отвращения к своему состоянию, самому себе и всему окружающему меня миру в целом. И когда я в этой просто-таки глобальной ненависти дохожу до ручки, появляется Андрюшка…

Назвать его другом я не решаюсь. Понятие «друг» для меня — это всё-таки что-то из той жизни, по-прежнему святое и обязывающее. Обязывать Андрея чем-либо я не намеревался, поскольку, как говаривал Печорин, «…из двух друзей один всегда раб другого» или что-то в этом роде. Просто Андрей был незаменим в такие вот моменты, когда не ждёшь посторонних копаний в своих рефлексиях, но хочется, однако, кому-нибудь высказать ту смурь, которая годами копилась на душе и теперь, зараза, ищет выхода.

В такие минуты я звонил Андрею или он, одному ему ведомым образом угадав мою очередную полосу непроглядного минора, заявлялся самостоятельно и парой фраз выводил меня из прострации, возвращая интерес к жизни.

— Сколько это будет продолжаться на этот раз? — мой бородатый спаситель корпел над помятой «туркой», источавшей немыслимый аромат свежеперемолотого «арабика». — Кто сему причина?

— О! — глубокомысленно воздел я палец к облупившемуся потолку. — У неё изумительное имя: Светлана…

—…И — главное — редкое, — в тон мне процитировал легендарный новогодний бестселлер Андрей, не переставая колдовать над «туркой», добавляя вдогонку «арабику» какие-то только ему ведомые приятности вроде кориандра или гвоздики. — Чем сердце успокоилось? Впрочем, судя по длительности разгула и степени общей помятости, опять «двойка».

— Вроде того, — я принял вертикальное положение на диване, сбросил плед на пол. Ёжик в голове ожил и гулко заворочался. Во рту конкретно отдавало конюшней, причем, явно, не графской… — Впрочем, разошлись вполне себе ровно.

Андрей ухмыльнулся в бороду, пожал богатырскими плечами и лукаво посмотрел на меня:

— На мой вопрос ты так и не ответил: сколько времени тебе нужно, чтобы прийти в более-менее вменяемое состояние?

— Смотря, что им считать, — проворчал я, направляясь в сторону ванной.

Почему-то именно в этот момент мне пришло на ум, что слово «сколько», наверное, одно из главных в человеческом языке! Это тот вопрос, на который человек регулярно отвечает всем и вся: сколько ты заработал в прошлом году, сколько у тебя детей, сколько стоит твоя тачка, квартира, женщина… Сколько дней осталось до вожделенного отпуска и сколько прожито бесцельных лет…

Мы почему-то привыкли всё и вся оценивать количественно, пересчитывать и сравнивать. При всём при том, сами мы представляем собой вполне граничную и конечную материю в окружении столь же ограниченного и весьма материального мира, имеющего начало и конец.

Ведь это и есть признак материи: стремление оценивать материальные запасы и стремиться накапливать их дальше. Чембольше запасов – тем в большей безопасности чувствует себя эта материя (о, благая иллюзия!), а удовлетворившись, она уже считает себя реализовавшейся – суть самой материальной из материальных материй.

Но, как показывает опыт таких вот утренних пробуждений, мы не только материя, мы ещё и сознание, которому тесно в границах и рамках, и оно постоянно стремится к чему-то лучшему и большему, иногда, за пределы своего понимания, воспалённого алкоголем мозга, навстречу пустому, тёмному и неизведанному.

Вот, например, у меня в жизни наступил как раз такой период, когда в силу сложившихся обстоятельств уже я не торопился успеть. Сначала полоса неудач во вроде бы налаженном издательском бизнесе, затем разрыв с любимым (ну, или почти любимым) человеком привели меня, в это состояние паузы… Просьба не путать с отдыхом, которого в реальной жизни просто нет. Волей-неволей ты вынужден постоянно двигаться, перемещаться, решать проблемы свои и чужие даже во время так называемого «отдыха». Например, выбираешь, как «отдохнуть» ещё лучше, хотя, казалось бы, куда уж… Впрочем, говорят, что индийские йоги считают абсолютным покоем смерть, ибо всё остальное в мире движется. Vida est vita[1], так сказать…

— Просто есть одна задумка, — голос приятеля из кухни доносился гулко, как из блиндажа, пока я подставлял ноющие телеса под тугие струи ледяного душа. Постепенно кожа покрывалась противными мурашками, но состояние духа потихоньку крепло, мысли стали прорывать пелену алкогольного морока, стал появляться определённый интерес к жизни, выразившийся острым чувством голода. А тут ещё эти ароматы из кухни!

На ходу растираясь махровым полотенцем, я ворвался в кухню и взвыл от восторга: на столе румянилась сковорода с яичницей! На столе красовалось блюдце в аккуратно нарезанной краковской колбасой и бутерброды с маслом и сыром. Поскольку я в свой холодильник не заглядывал уже недели три (а именно столько, по моим прикидкам, продолжалась моя последняя эскапада), то отнести всё это гастрономическое великолепие я мог только на счёт своего скромного благодетеля.

Рухнув за стол, я сграбастал свою любимую кофейную кружку размером с хорошую пивную и приник к густому бразильскому напитку. Гость (или хозяин?) с легкой улыбкой посматривал на меня и потихонечку попивал жидкий чаёк. Кофейную благодать он всегда варил отменно, но исключительно для меня. Ну не любил Андрюха кофе, и всё тут! Дождавшись, когда я покончу с поистине королевским завтраком и откинусь на стуле, мой спаситель повторил вопрос, ввергший меня поутру в пучину философских рассуждений:

— Сколько продлится твоя хандра, мон шер?

Я осоловело посмотрел на него, пожал плечами:

— Собственно, всё зависит от множества причин… Сейчас, например, я в полном порядке.

— Настолько полном, что даже можешь меня выслушать и воспринять сказанное адекватно?

Последнее слово меня насторожило, но я и виду не подал, а кивнул с непроницаемым видом:

— Вполне.

Андрей хмыкнул:

— Ладно. Тогда у меня к тебе предложение. Если ты в ближайшие несколько месяцев ничем особенно заниматься не собираешься, то я приглашаю тебя в горы…

—«…Парня в горы тяни, рискни», — начал было я по инерции зубоскалить, но вдруг поперхнулся:

— В какие, на фиг, горы?! Да ты, братец, видимо с дуба рухнул! Чего я там не видел?

Андрей продолжал загадочно улыбаться. Я распалялся:

— Мне вполне комфортно здесь, в своей квартире, среди книг и мобильников, компьютеров и прочей привычной рухляди! Ну, была полоса депрессухи, так прошла, спасибо вот тебе, кофейку ещё хлебну, и вообще будет полный порядок. Горы… А чего не на Гоа или Канары? Ты, кстати, давно на Канарах не был?

— Я там, в отличие от тебя, не был никогда, — проигнорировал мой вызывающий тон приятель. Вздохнул, посмотрел на меня, как на больного. — Чтобы мы начали говорить с тобой на одном языке, постараюсь максимально честно и объективно обрисовать тебе твоё сегодняшнее положение.

Не стоит всё валить на депрессию. Если ты думал, что ты всё это время жил, то ты крупно ошибался. Ты существовал! Пойми, старик, жизнь — это полностью осознаваемое существование. Когда твое сознание определяет твои действия. Так вот, в последние годы твое сознание полностью утонуло в болоте проблем и функций. Сегодня ты больше похож не на высшее существо, а на макрель, плывущую в глубинах океана и не осознающую, зачем и для кого она это делает. И не ведающую, кстати, что существует некий безграничный мир вне её самой и её потребностей, которые ей кем-то и зачем-то даны. А когда ты думал, что развиваешься, то и тут ошибался. Ты только баламутил пространство вокруг себя, а сам остался на уровне ребёнка. Одна только видимость прогресса: так, дублёная шкура, круче мышцы. Чтобы действительно развиться, надо что-то преодолевать. А чтобы преодолеть, изначально надо понять. Ну, и чтобы понять, надо хотеть. Ты можешь до конца жизни вбивать в поисковую строку Яндекса вопросы, ответы на которые, в лучшем случае, помогут тебе прожить день. Не более того. Да, люди ищут нечто, но прежде всего они ищут себя. Поэтому если ты действительно решил завязать со всеми этими своими душевными кризисами и прочими метаниями и найти себя, оставляй в прошлом всю эту лабуду, поднимайся с дивана, и идём со мной в горы…

Я поднялся с дивана… Прошёл к плите, вылил в чашку остатки кофе, выпил залпом без сахара.

— Чего я там не видел?

Андрей потянулся до хруста в суставах, посмотрел на меня шалым взглядом:

— А чего ты здесь забыл? Ведь ты же бывал в горах…

Я нехотя кивнул:

— Давно. Если, конечно, Кавказ, Приполярный Урал и Памир у вас ещё котируются и по-прежнему называются горами.

— Называются, — успокоил этот авантюрист, а у меня перед глазами почему-то встал Эльбрус, каким он виден со стороны «Приюта одиннадцати»: сияющий синими языками ледников, в косматых облачных барашках, маняще-недоступный и всё-таки покорённый нами впоследствии. Я тряхнул головой, сбрасывая наваждение:

— Ты мне зубы не заговаривай…

— В общем, есть тема…

Часть первая. Другое небо.

На свете есть такие горы,

Где наше небо видно сверху…

Виктор Рябов. «Другое небо»

Глава 1. Над Гималаями. Точка невозвращения.

Кому дозволена цель, тому дозволены и средства.

Герман Бузенбаум, иезуит

Человек я впечатлительный — что есть, то есть… Работа такая. Журналистика по определению невозможна без хотя бы малюсенького сопереживания. Другое дело, что ещё в универе мэтры нас учили быть беспристрастными и подавать только факты, а не собственные версии случившегося, ну, да кто следовал поучениям «древних? Каждый мнил себя если не Зориным, то, как минимум, Овчинниковым или Щекочихиным, мечтая в шальных компаниях таких же зелёных обормотов о недостижимой, как Альфа Центавра, Пулитцеровской Премии.

Но мои нынешние впечатления не шли ни в какое сравнение с тем, что мне приходилось испытывать в самых лихих моих редакционных командировках, а я, уж поверьте мне на слово, кое-что посмотрел в своей почти сорокалетней киноэпопее под названием «жизнь»!

Перед глазами неизбывно маячил серый облупленный потолок, тот ещё, из моих похмельных кошмаров периода, когда я согласился на эту Андрюшкину горную авантюру. Какой-то идиот сподобился положить на потолочную штукатурку слой масляной краски, и теперь она обвисла грязными неровными лохмотьями и грозила свалиться мне прямо в рожу!

Ну да Бог с ней, краской, самое паршивое было то, что я, оказывается, не просто не помню, как попал в эту комнату с унылыми стенами и серой громадой потолка, я ещё и обездвижен до предела. То есть, руки и ноги, от кончиков пальцев по плечи и бёдра — не мои, хоть убей! Их просто нет, точнее — я их не ощущаю; не то, что не могу пошевелить своими, как выяснилось, теперь уже бывшими конечностями, я даже не могу им попытаться приказать это сделать.

Шея тоже не ворочалась, и я был вынужден довольствоваться лицезрением всё того же потолка и верхушек не менее «дружелюбных» стен. Весь окружающий антураж очень напоминал мне описание бюджетных лечебных учреждений эпохи Антона Павловича Чехова, вспомните, например, его знаменитую «палату номер шесть»… Только вот, убей, не могу представить, как и когда я сюда попал.

Ко всему прочему, всё это видение грезилось мне сквозь какую-то пелену, что наводило на мысль о частичной потере зрения. Мысли, при этом, были относительно чёткие и отнюдь не радостные.

Что произошло со мной? Где экспедиция? Куда делся малый лагерь? Где, собственно, Андрей, Артур, остальные?.. Как я оказался на этой койке, и что со мной произошло? И вообще, я — это пока ещё я или уже нечто иное?

И вот здесь я услышал Голос. Словно подхватив мой последний немой вопрос, он тихо произнёс в моём мозгу:

— А что, по-твоему, есть сознание? Запомни: сознание — закон, который ты сам для себя принимаешь. Если ты решаешь, что ты — Солнце, то ты и есть дневное светило, ты — Солнце: сегодня, завтра… Всегда. Совершенное сознание обречено жить вечно, несовершенное рано или поздно убьет себя и тебя.

Любой Закон постоянен, иначе это не закон. Другое дело, что существует целая система законов, определяющих различные состояния бытия, но всеобщий закон, всеобщее сознание не может не быть постоянным и вечным. А поскольку мы установили, что Сознание вечно, то и материальная жизнь, которая является его непосредственным воплощением, тоже вечна. Совершенная материя должна жить вечно, несовершенная материя из-за своей неуниверсальности и недоразвитости должна обновляться. То есть, умирать и возрождаться.

Почему-то я не очень удивился явлению Голоса. При всём скепсисе, в моём положении «голоса» рано или поздно должны были проявиться. На мой непросвещенный взгляд, рановато, конечно, но будем жить с тем, что есть…

— Скажи мне, Добрый Глюк, как я здесь оказался? — с наивозможнейшим цинизмом подумал я, поскольку, как выяснилось только что, в дополнение к своей полной недвижимости, я ещё и онемел. — Случайно попал или расстарался кто?

— А что есть Случайность или Закономерность? — в своей идиотски-поучающей манере прошелестел Голос. — Любая встреча не случайна, любое Событие предопределено. Это и называется ёмким словом «Судьба». Достаточно оказаться в определённом месте в определённый час, и тебя закрутит карусель истории. А чем всё закончится, и куда кривая вывезет, зависит только от тебя.

— Конкретно в данной ситуации от меня, по-моему, ничего не зависит. Лежу себе, как бревно. И даже не представляю — где именно.

Мне показалось, что Голос хмыкнул.

— Кто-то сказал, что некоторые вещи нам непонятны не потому, что мы не в силах их понять, а оттого, что они просто не входят в круг наших понятий. Пойми: ты ходишь по земле ногами, а по звездам головой. («Где-то я это уже слышал», — подумалось мне) Например, человеку кажется, что Солнце крутится вокруг Земли только потому, что он видит движение светила и практически не ощущает движения Земли, так как он живёт на ней, он — неотъемлемая её часть. Но как только люди смогли «поднять» свой взор над планетой, расширить горизонты своего познания, они поняли, что это мы стремительно мчимся вокруг солнца, а вся наша Солнечная система всего лишь часть глобальной структуры, называемой Вселенной.

— Прописные истины, — мысленно буркнул я. — Как там говаривал Козьма Прутков? «Никто не может объять необъятное»? Плавали — знаем… Разве только на заборах этого не пишут.

Голос хихикнул, остроумный такой Голос мне попался.

— Не совсем так. То, что ты «понял» — Вселенная в статике. На самом деле, всё материальное и нематериальное находится в постоянном движении. Помнишь девиз, начертанный на стане каюты в «Наутилусе» капитана Немо?

— Освежи память…

— Mobilis in mobile. «Подвижный в подвижном». Это и есть основной принцип Вселенной. Представь, например, себе жизнь отдельно взятого человека как перемещение вполне материального тела во времени и пространстве. На самом деле все то, что с тобой происходит — последствия движения твоего сознания, отраженного в материи. Если, например, засунешь руку под одеяло, то на его поверхности увидишь складку. Дёрнешь руку вправо, — складка на одеяле переместится вправо. Движение на поверхности полностью зависит от движения внутри и от свойств объектов, эти движения производящих (смотря, какая рука и какое одеяло).

— Нетактичный пример.

— С одеялом?

— О моих перемещениях вообще…

— Так мы же не о материальных перемещениях, это примитивно.

— Для некоторых — актуально…

— А ты абстрагируйся. Ладно, попробуем подойти с другой стороны. Например, десять классов твоей школы, потом институт, работа, партнеры по бизнесу, машина, друзья — все это не имеет ни чего общего с твоей материей.

Это результат перемещения твоего сознания в материальной, а особенно в сознательной среде. Можешь назвать её ментальным полем. Ты переходил в третий класс не потому, что все дети переходят в третий класс в девятилетнем возрасте, а потому что твое сознание, как и большинства окружающих тебя детей сдало некую норму, установленную другим сознанием (социально—общественным), в котором ты развиваешься. Ты находишься там и слышишь эти строки в том месте, куда привело тебя сознание, а не твои ноги.

— Опять о больном…

— Прости… И постарайся понять: тебя сформировало в том виде, в каком ты просуществовал свои сорок два года, твоё собственное сознание.

— А как же коллектив, семья и школа? — всё-таки снизошёл до полемики я. Голос клюнул:

— Мимо! Человека формирует он сам. Его внутреннее «эго» формирует его нос, уши, глаза… Что он ест, как и с кем спит. Формируется язык и предпочтения, а банальная материя всё это время просто поддаётся процессу изменения. Постарайся выйти за рамки окружающих тебя банальностей, посмотри на мир шире. Если ты, например, считаешь, что день сменяет ночь, то ты, прости меня, глупец…

— А кто ещё будет слушать твои бредни! — ничуть не обидевшись, констатировал я. Голос, как ни в чём не бывало, продолжил:

— День сменяет ночь лишь только для некоего куска материи, который находится в месте, определенном ему другим куском материи. Для того, кто летает в свете звезд — всегда только день. И, к сожалению, для того, кто не способен увидеть свет — всегда будет только ночь.

* * * * *

На этой оптимистической ноте меня основательно тряхануло, и я открыл глаза. Воровато огляделся по сторонам — как бы кто не заметил испарины, которой моментально покрылся мой лоб. Пора завязывать с мохито на пустой желудок… Докатился до маниакального бреда, слава богу, окружающим не до меня, очередная воздушная яма никого нет оставила равнодушным. Действительность была ненамного интереснее бредового видения: самолёт нещадно бросало в восходящих и нисходящих воздушных потоках. Судя по времени, мы были на подходе к Гималаям, следовательно, ещё как минимум час нам предстояло ощущать желудки где-то в районе гортани. А как всё пристойно начиналось…

* * * * *

Где выкопал Андрей эту группу — я не мог себе и представить. Ходил я когда-то в горы, но это было несколько иначе. Мы собирались в турклубе, распределяли обязанности, группы по высотным и равнинным лагерям, готовили снаряжение, снимали кальки с полузапретных (и полностью секретных) топографических карт района восхождения, приводили в порядок кино и фотоаппаратуру. Потом шло длительное согласование маршрута во всех инстанциях, добывались билеты и так далее… В общем, всё то, что и составляет самый цимус «предчувствия восхождения», как называл этот период мой друг Колька, покоривший все российские трёх- и четырёхтысячники и схлопотавший легендарный титул «Тигр снегов» за одиночное восхождение на суровую Канченджангу.

Где и сложил свою буйную головушку во время следующего восхождения, теперь уже в составе японской группы, стремившейся покорить легендарный восмитысячник по обледеневшей северной стене. Что там приключилось на самом деле — знает только тот ледник, на котором под ногами Кольки неожиданно разверзлась каверна, а напарник не успел среагировать и слетел за ним следом… Падение с высоты почти ста метров никаких шансов им не оставило.

В нашем случае всё обстояло несколько иначе.

Местом первого сбора Андрей назначил популярный в мажорских кругах ночной бар «Александрия», прославившийся не столько сногсшибательными коктейлями, которые там тоже были в изобилии, сколько скандальными историями с последующими кулачными и огнестрельными разборками. В «лихие девяностые» здесь шикарно отвязывались толстопузые дяденьки с золотыми веригами на шее, отдыхавшие от передела многочисленной постсоветской собственности. Приняв на грудь стаканчик-другой безумно дорогого импортного пойла, они непринуждённо дырявили друг друга из чего попало в ближайших подворотнях, заметно снижая криминальную напряжённость в городе на радость районной милиции, которая в своих узких кругах прозвала бар на медицинский манер «стерилизатором».

Когда толстопузики окончательно вышли в тираж, «Александрию» прикупил выходец с далёкого Кавказа, не пожелавший развлекаться джихадом в соплеменных горах, а приобщившийся к более цивилизованному бизнесу, нежели наркота и торговля заложниками. Зачуханное некогда заведение после вливания в него лошадиной дозы «чёрного нала» в одночасье расцвело и приобрело популярность среди «золотой молодёжи», спускавшей здесь папо-мамины «баксы» в промежутках между стритрейсингом и гревом наследных телес на Мальдивах и прочих Ибицах.

В общем, тот ещё был здесь антураж и контингент, поэтому, когда Андрей позвонил мне и радостно сообщил время и — самое главное! — место встречи, я несколько приувял. Подобное начало никак не обещало грамотно организованного предприятия. Впрочем, сомневаться в способностях и умениях своего приятеля у меня особых оснований не было, поэтому я коротко бросил «о’кей, буду» и отметил себе «час ноль» в органайзере планшетника.

А на улице, между тем, во всю ивановскую разгулялся июль, самая что ни на есть его середина. Школьники отучились, студенты отсдавались, абитуриенты тряслись в приёмных комиссиях. Всё шло своим порядком. Мне необходимо было в кратчайшие сроки завершить многочисленные дела в редакции, подчистить мало-мальски важные «хвосты» в виде заказных материалов и оформить надлежащим образом полуторамесячный отпуск.

Если я правильно понимал Андрея, то мероприятие намечалось на самое начало сентября, поскольку именно в это время, да ещё, по-моему, в апреле, погода на Аннапурне и других пиках этого региона более-менее предсказуема и позволяет заниматься восхождением. В остальное время подъём на эти гималайские вершины — чистой воды безумие, в чём неоднократно убеждались те, кто по каким-либо причинам не принимал это горное великолепие всерьёз.

Вообще-то, для малопосвящённых, восхождение на гималайские восьмитысячники никак не назовёшь туристической прогулкой. Альпы и Памир, Кавказ и Тянь-Шань не идут ни в какое сравнение с этой гордой красотой и неимоверной опасность. Сам-то я, понятное дело, в Непале не бывал, но тот же Николай неоднократно рассказывал мне, что восходители идут там зачастую по телам предшественников. И не в переносном, а самом что ни на есть прямом смысле этого слова.

А Эдуард Мысловский, герой первого советского восхождения на Эверест, прямо говорит в одном своём интервью: «Весь маршрут на Эверест по обычному пути устелен трупами. Сейчас их убрали, скорее всего, шерпы сбросили в пропасть, чтобы настроение другим восходителям не портили. Да что Эверест, у нас на Эльбрусе каждый год по 20 человек отправляются на тот свет. Большинство из них так и не находят – кто в трещину провалился, кто замерз».

Сами понимаете теперь, почему меня смутил выбор «Александрии» в качестве места первого рандеву участников гималайской экспедиции. Несерьёзно это для старта столь рискового дела. Впрочем, мнение автора статей, как говорится, может и не совпадать с мнением редакции. Да и отстал я несколько от современных веяний, возможно, нынче именно так и обставляются миллионные проекты, а что экспедиция выкатится в конечном итоге в подобную сумму, у меня сомнений не было. И от того было интересно, где же Андрюшка такие деньги отыскал…

Как бы то ни было, в назначенный час (а назначено было на двадцать ноль-ноль) я появился в «Александрии», преисполненный самого чёрного пессимизма. И если бы не профессиональное любопытство, то фига бы с два меня здесь видели!

Предельно корректный администратор проводил меня куда-то в кулуары, как я догадался — в отдельный кабинет, где и должна была состояться «тайная вечеря». Против ожидания, все были в сборе и ещё практически трезвы, что обнадёживало. На громадном, как аэродромное поле, столе тёмного дерева громоздились топографические карты, стопки справочников, аэрофотоснимки вперемешку с вазонами фруктов и пустыми чашками из-под кофе. Я даже обиделся, что оказался далеко не в самом начале завязки гималайской интрижки. Но насупить брови мне не дали, Андрей, едва завидев мой возмущённый лик в дверях, громогласно провозгласил:

— Минуточку внимания, бродяги! Имею честь представить: мой друг, краса и гордость столичной бульварной и прочая прессы Стас Кольгин!

На меня уставились четыре пары глаз с совершенно разным выражением: от удивления до явного недоверия. Не буксуя на пороге, я бодро прошёл в комнату, на ходу пожимая протягиваемые мне руки и раскланиваясь. Что удивительно, меня здесь знали не столько по рекомендациям Андрея, сколько по моим публикациям, и это, не стану кривить душой, мне польстило…

Когда я опустился в предложенное мне глубокое кресло и пригубил чашечку крепчайшего ароматного кофе, Андрей перешёл к деловой части встречи.

— Стас, не обессудь, что начали разговор без тебя, но поверь — это был действительно ни к чему не обязывающий трёп. Теперь к делу, когда все в сборе… Нашу Гималайскую экспедицию сегодня можно считать состоявшейся!

Вопли типа «ура!» и «наконец-то!»; я понял, что застал финал какого-то грандиозного марафона, в детали которого пока не был посвящён… Подробности не заставили себя ждать.

— С лёгкой руки Дмитрия все заморочки с финансированием теперь позади, с завтрашнего дня приступаем к оформлению выездных документов и закупке снаряжения!

Опять «ура!» и чепчики в воздух… Правда, один тип, чернявый, с глазами, скрытыми стильными «хамелеонами», сидевший в полутёмном углу, слегка поморщился, но так, мол, чем бы дитя не тешилось. Видимо, это и есть тот самый спонсор… Но я ошибался.

Андрей широким жестом указал на элегантного блондинчика с водянистыми глазами по правую руку от себя:

— Отец Димы сегодня перечислил на счёт нашей экспедиции требуемую сумму, оформлены все надлежащие бумаги, компания «West Oil» с сегодняшнего дня является официальным спонсором нашего предприятия. Как-то так…

Дима, не поднимаясь с кресла и не выпуская из губ сигареты, снисходительно кивнул. Остальные по большей части пребывали в эйфории. Впрочем, я понимаю людей, чья мечта наконец получает возможность реального воплощения. Не каждому везёт, однако…

— Поэтому теперь я оглашу список участников экспедиции с обязанностями, закреплёнными за каждым из вас. По порядку номеров, так сказать… Ваш покорный слуга, Широков Андрей, руководитель экспедиции, гид, топограф. Мастер спорта международного класса, поднимался на Эльбрус трижды разными маршрутами, в запасе есть Монблан, Пик Коммунизма, из местных, то есть гималайских — Шишагамба, чуть пониже Аннапурны, в двухтысячном, и три года назад К2 в составе англо-швейцарской команды. Примерно так.

— Класс, — прошелестел Дмитрий, словно вышесказанное было для него откровением. Он вообще, как я впоследствии убедился воочию, был склонен восторгаться по всякому поводу. Весьма экспрессивная натура. Остальные сдержанно поаплодировали.

— Далее, Георгий Швыдкой, врач экспедиции, профессиональный скалолаз, мастер спорта международного класса, Памир, Фанские горы, тоже «снежный барс» за Лхоцзе и Бройд-Пик в девяносто шестом и две тысячи пятом соответственно. Прошу любить и жаловать…

Георгий, невысокий крепыш с лысой, как бильярдный шар, головой, недовольно поморщился, видно было по всему, что не нравится ему вся эта бодяга с величаниями и вступительными речами.

— Демьяненко, Артур Игнатьевич, — жест в сторону «чернявого» в солнцезащитных очках. — Альпинист, мастер спорта международного класса, несколько ходок на Эльбрус, Монблан, Хан-Тенгри, Дхаулагири и Лхоцзе из Гималайских… Само собой, «тигр снегов» или их же «барс», радист экспедиции, в миру — какой-то по самые не хочу секретный электронщик, так что со связью у нас всё будет тип-топ.

— Если начальство отпустит, — тонко улыбнулся Георгий. Андрей махнул рукой:

— Отпустят, куда денутся… Тебе ведь так и так положен отпуск?

— Вот они на него и «положат»… С прицепом…

— Не каркай! Далее, по списку… Дмитрий Сулоянов, спортсмен-автогонщик, до «Дакара» ещё не дорос, но пару кубков в ралли прихватить успел. К альпинизму, правда, присоседился только в нашей компании, но ему на восхождение и не идти, будет править балом в базовом лагере. Теперь о нашем, так сказать, «лентописце» — фото и видеооператоре… Сами понимаете, что наш уважаемый спонсор потребует некий медиа-ряд для оправдания своей неожиданной щедрости. В плане самоуспокоения, мол, тоже был причастен к великому. Эти видеоматериалы будет готовить Михаил Горчаков.

Андрей кивнул на сумрачного парня, восседавшего от него по левую руку. Тот молча мотнул головой, демонстрируя, что ему всё это до лампочки, и здесь он присутствует исключительно из уважения к господину спонсору. В общем, как-то не пришёлся он мне…

—…И, наконец, Стас, альпинист со стажем, человек всем вам известный по публикациям в столичной и не только прессе, кроме альпнавыков владеет ещё парой-тройкой языков, на остальных ругается, как боцман, мычит под гитару и вообще — душа компании. Таким образом, мы имеем две полноценные связки для восхождения, укомплектованные одним «барсом» и альпинистом-профессионалом. Есть и группа поддержки для Базового лагеря. Гиды и носильщики уже подбираются соответствующими службами по месту, по сему, у меня пока всё.

Скромняга Дима робко поднял руку:

— Вы позволите, Андрей Семёнович?

Тот пожал плечами:

— Что за вопрос… Конечно!

— В таком случае буду краток: самолёт будет в нужное время в нужном месте. Отец презентует нашей экспедиции один из своих «мини-фальконов», нас бросят до того места, которое вы, Андрей, укажете. Там максимально быстро переправят вертолётами непальских ВВС до места выхода на треккинг, об этом тоже был уговор. Ну, а дальше уже на ваше усмотрение.

— Вот это здорово! — Андрей широко улыбнулся. — Спасибо, Дима, отличное начало!

А я вдруг вспомнил, откуда я этого Дмитрия знаю. Если быть совсем точным, я, как и любой другой журналист, хоть раз писавший в разделе светской хроники, прекрасно знал его папашу — мультимиллиардера, «владельца заводов, газет, пароходов», нефтяного магната господина Аркадия Симеоновича Сулоянова. Кроме того, одно время его «West Oil» громыхала по всем каналам, будучи замешана в каком-то скандале по поводу месторождений то ли в Африке, то ли в латинской Америке. Помнится, то ли недоплатили кому, толи, наоборот, переплатили. В общем, хаяли тогда их все, кому не лень. Но ничего, выпутались пацаны. Сильно ещё у нас пронефтяное лобби в парламенте… Лет сто не видать нам электромобилей, как своих ушей.

—…Теперь о маршруте, — прервал мои архивные мозгокопания Андрей. — Цель восхождения — Аннапурна Первая, высота восемь тысяч девяносто один метр…

— Вот-вот, особенно интересен этот один метр, — хмыкнул оператор Миша. Дима хихикнул. Не обращая внимания на реплики, Андрей продолжал:

— По высоте — десятый восьмитысячник в мире, но от этого не менее опасный. Уступает по уровню смертности при восхождениях только Канченджанге, да та и повыше будет. С 1990 по 2008 годы смертность при восхождениях на Аннапурну составила 19,7%.

— А может ну её на фиг? — ни к кому конкретно не обращаясь, пробормотал Жора, Артур согласно кивнул. Андрей усмехнулся:

— Поджилки трясутся? Правильно трясутся. Не боятся ничего только конченные психи. Аннапурна — первый из восьмитысячников, который покорился человеку, случилось это в 1950-м, 3 июня французы Морис Эрцог и Луи Лашеналь поднялись на Аннапурну. Вначале, правда, они собирались на Дхаулангири, но посчитали её неприступной и остановились на «Богине Плодородия», именно так переводится её название с санскрита. В принципе, вокруг горы достаточно развитая инфраструктура, заточенная именно под обслуживание восходителей. Остаётся дело за малым: собраться и — вперёд!

Я неоднократно лазил по горам и неоднократно задавался одним и тем же вопросом: зачем люди идут в горы. В горах мерзко и холодно. Там бывает безумно страшно и, зачастую, смертельно опасно.Там нет того, что ищет любое (тем более — разумное) существо на земле — комфорта и достатка. Но люди, тем не менее, идут. Причём — добровольно. С неизбывным интересом и с бесконечной радостью. Они идут раз. Потом другой. Потом просто не могут без этого жить. Что там такого, что манит почище иного наркотика? Мне кажется, там суть твоего существования. Суть этого мира.

У каждого человека есть своя гора, пусть даже если он о ней и не подозревает. Она терпеливо ждёт его, придёт день, и будет брошен вызов. И тогда или ты взойдёшь на нее, или будешь сброшен ей.Если не погибнешь, но не осилишь — будешь вечно топтаться внизу.

Что ты знаешь о горах? Мало? А что ты знаешь о себе? А о мире? Ты думаешь, что много?

Горы в твоём представлении, они какие? Величественны, непреступны. Покрыты снегом. Пахнут травами, омыты росой и чистыми говорливыми горными речками. Они такие в твоей голове. Твое сознание нарисовало тебе эти горы. Как нарисовало и всю твою жизнь, весь мир вокруг тебя.

Ты думаешь, что они реальны, эти твои иллюзии? Проверь. Почувствуй и ощути. Вдохни ноздрями, то к чему ты прикасался на картинке. Переосмысли и переоцени все свои полуфабрикатные мысли. Иди к своей горе. К своей вершине.

Мы первые существа, по крайней мере, на этой планете, которые меняющие материю, которой еще не существует в природе. Мы первыми придумали понедельники. И первыми заставили себя просыпаться в 7 утра, не когда взойдёт солнце, а когда задребезжит будильник.

Я для себя тогда решил: да, я, конечно, еду. Не имея достаточного контроля над своим настоящим, я решил в тот момент попытаться изменить свое будущее.

Сотни людей в моем положении сказали бы «нет». Сотни раз до этого момента я и сам бы сказал «нет» без тени колебания. Но в этот раз я решил испробовать себя. Не думать о том, что мешает сделать это, а просто сделать. Это так не просто — «просто сделать»…

Не буду останавливаться не предотъездных хлопотах, скажу только, что Андрей во всём оказался прав: тех, кого требовалось, отпустило высокое руководство, остальные, предоставленные самим себе, раскидались с неотложными делами, полностью сосредоточившись на предстоящем путешествии. «Денежный дождь», пролившийся стараниями Дмитрия на наши головы, принёс свои плоды: проездные документы были готовы вовремя, строго по графику Андрей закупал и паковал снаряжение и прочую походную амуницию, к концу августа мы были практически готовы к вылету в Катманду, где нас уже ждали номера в четырёхзвёздочном отеле «Vaishali», местный гид и переводчик.

Дима рвался напрямую приземлиться где-нибудь поблизости от Базового Лагеря, но ему в авиаотряде его папаши квалифицированно объяснили, что «минифалькон», при всей его миниатюрности, всё-таки не «сессна», реактивной машине нужна полоса определённого типа и так далее… В общем, решили следовать стандартам и лететь через столицу Непала. Там же предстояло получить пермит[2], нанять сердара[3], договориться с местным поваром для экспедиции и многое другое. На наше счастье, двое из нас уже занимались восхождениями в Гималаях и с этими проблемами сталкивались не раз. Короче говоря, в один прекрасный день, а именно 29 августа, мы все собрались в зале вылетов международной секции столичного аэропорта, полностью готовые к приключениям. Таможенные и пограничные формальности заняли считанные минуты, поскольку наш рейс был частным, и отсутствовали сопутствующие воздушным путешествиям приятности, вроде регистрации, посадки и всех прочих авиазабав. Мы просто прошли на поле и поднялись на борт симпатичной серебристой машинки о двух турбореактивных двигателях.

Салон, несомненно, поражал. Я понимаю, что человек, оседлавший несколько сотен скважин в разных частях Света, может себе позволить путешествие с определённой роскошью, но никак не ожидал, что она граничит с помпезностью… бежевая кожаная мебель, натуральная карельская берёза, малахит на ручках бара, сплошная позолота и серебро. В общем, Версаль в натуре. И вся эта красота ещё и летала со скоростью до 900 километров в час на расстояния в несколько тысяч километров!

Для нас шестерых салон был не просто просторен — он оказался вызывающе огромен, видимо, потому, что мы никогда не летали частными рейсами в компании миллионеров-сотоварищей. Ну, надо ж когда-то и начинать…

Дмитрий чувствовал себя здесь, как рыба в воде. Поздоровавшись с капитаном этого маленького чуда, более похожим на американского адмирала, судя по количеству нашивок на кителе, он предложил нам располагаться в креслах, с тем, чтобы в последствии перетечь на те самые шикарные диваны.

Соответствующей прелестности стюардесса, Вероника, судя по позолоченному бэйджу, предложила нам традиционные соки, на что наш Дима по-хозяйски нырнул куда-то под декоративную панель, что говорило о его владении ситуацией, и извлёк оттуда парочку замысловатых бутылей, без комментариев отдал их девушке с распоряжением «…положить это добро во фризер». Где-то в корме зарокотали двигатели, машинка завиляла по рулёжным дорожкам, на мгновение присела на старте, резво рванула с места в карьер и сиганула в ярко-синее предосеннее небо… Путешествие началось!

Когда самолет выровнялся на высоте и определился в системе небесных координат, командир корабля лично вышел сообщить нам, что можно расстегнуть ремни. Дмитрий на правах почти что хозяина территории в рамках упрочнения своего авторитета приказал принести те самые заветные бутыли, оказавшиеся коллекционным «Мадам Клико». Через минуту на сервировочном столике между креслами уже красовались наполненные искристым шампанским бокалы.

— Гламур косит наши ряды, — хмыкнул Артур. — Раньше-то, помнишь, Андрюха, на подходе и — особенно — на выходе водяру хлестали. А то и гольный спирт…

— Водкой в горах будем греться, — великосветски склонив голову, возразил Дима. — В высотах небесных, в предчувствии высот горных пить будем, соответственно, возвышенное… Осталось вот после переговоров папика с какими-то сокамерниками по бизнесу, в Брюссель что ли летали, не помню уж… В общем, великие начинания надо отмечать красиво, под звон хрусталя. Поэтому предлагаю первый тост: за начало. Начало, как вы знаете, есть у всего. В нашем случае, надеюсь, это начало большого общего будущего. До недавних пор мы жили своими отдельными мелкими мирками и судьбами, теперь мы все в одном самолете, летим к одной цели. Она тоже общая, наша цель, даже — две: покорить вершину и приятно провести время. Располагайте их в такой последовательности, как кому нравится. Я пью за нас. За начало нашего грандиозного приключения.

Звон хрусталя заполнил пространство самолета. Шампанское шибануло мне в голову. Судя по дальнейшей Диминой тираде, не мне одному.

— Вдогонку второй тост — за друзей.Я надеюсь, что мы станем одной командой. Я прекрасно осознаю, что мы с Мишей как альпинисты — ноль без палочки (оператор досадливо поморщился). Михась, не возбухай! Это так. Зато у вас, ребята, этих самых «необходимых навыков» на всех нас с избытком. Поэтому я хочу выпить за эти ваши способности и горячие сердца, которые растопят горные льды и снега!

Тост был, на мой непросвещённый взгляд, так себе, несколько надуманный, но шампанское зато действительно оказалось великолепным, ещё бы, долларов, небось, по триста за флакон, не меньше, и я простил Димке его неуместную в данной ситуации возвышенность чувств. Разговор как-то сам собой, как это и случается в подобных компаниях, плавно перетёк в восхваление превосходных качеств авиалайнера, и Дмитрий все эти комплементы принял на свой счёт, что ему тут же простили.

— Да, — мечтательно произнёс Андрей. — Вот то ли дело в наше время… Сначала штурмом берёшь авиа или железнодорожные кассы, потом трясёшься, как паралитик, в каком-нибудь «кукурузнике» до точки выхода. Или, что ещё оригинальнее, но зато привычнее — на последней площадке последнего вагона на горе рюкзаков. Зато как свежо и прохладно! Откроешь дверь конечного тамбура, а там рельсы убегают прямо из-под тебя, ветерок овевает… Красота, никакого кондиционера не надо!

— Или как карты добывали, помнишь, Жора? — вскинулся Артур. Жора степенно кивнул, отправляя в рот дольку ананаса. «Ананасы в шампанском», — не по делу вспомнился вдруг Игорь Северянин. — Копировали их нам девчонки из картографических контор, а там всё сплошь секретное… В топографические карты того времени гэбэшниками зачастую напрямую погрешности вносились.

— Это ещё зачем? — удивился Миша. Жора хмыкнул:

— Для вящей секретности. Это в век космической картографии, когда каждый натовский генерал имел великолепные по исполнению карты Советского Союза, наши туристы гибли из-за таких вот карточных игр.

— Ты помнишь, — продолжал Артур, обращаясь к Андрею, — в восемьдесят третьем, по-моему, ребята на Памире рассказывали, после того, как наши взошли на Эверест, их пригласил к себе в Париж Эрцог, тот самый, первый с Аннапурны… Он тогда был президентом Всемирной ассоциации горноспасателей или что-то в этом роде. И вручил нашим за выдающийся вклад в дело восхождений на мировые вершины изумительный атлас топографических карт СССР. Французское издание, естественно. Так у наших ребят по возвращении в Союз его особисты отобрали и засекретили!

Андрей помнил, весело кивая… Народ развеселился. Стали вспоминать другие подобные курьёзы. На пике общего веселья Дима постучал серебряной вилкой по крутому хрустальному боку бокала:

— Прошу внимания, господа, прошу вашего внимания!

Гул голосов потихоньку стих. Дмитрий прокашлялся, продолжил:

— Третий, традиционный тост: за женщин. Так как леди по вполне известным причинам отсутствуют в нашем молодом, здоровом коллективе, предлагается адресовать сей тост отчасти нашей милой стюардессе Веронике. А также — как дань уважения и преклонения — самой Аннапурне, которая в русском языке также принадлежит к женскому роду. Предлагаю возвести её в ранг неприступной красавицы, сердце которой должны покорить храбрые рыцари. То есть мы…

Предложение было принято без поправок, разговор плавно перешёл на исконно мужскую тематику, то есть — на тему женщин. Я размяк и со стороны не вникая, слушал традиционную мужскую похвальбу, свойственную такой вот бродячей холостяцкой компании, когда у каждого в рукаве есть сотни способов обольщения прекрасной половины человечества, а также не меньшее количество секретов, как избежать их коварных ловушек в виде брака. В общем, жизнь продолжалась.

На этом пасторальном фоне некоторым диссонансом прозвучал следующий тост Дмитрия, который на правах хозяина взял на себя обязанности тамады:

— Предлагаю выпить за «точку невозврата»!

Диалоги и монологи мгновенно прервались, все удивлённо воззрились на «вольного художника». Тот встал на диван, простёр руку в сторону иллюминатора:

— Видите инверсионный след за самолётом? Это — спрессованный воздух, его уже переработали двигатели. В какой-то степени, он перелопачен нами. Как наше прошлое. А теперь посмотрите вперёд: там чистейший, почти неощутимый воздух, который нам ещё только предстоит пропустить через себя. Через семь минут самолёт пройдет точку невозвращения, когда пути назад уже не будет — только вперёд. И что бы не ожидало нас впереди, назад дороги не будет… Только ВПЕРЁД!

Очередной глоток игристо-кисловатого нектара уже начал разносить по телу приятное чувство «окрылённости». Самолет резал своим серебряным крылом очередной облачный торт. Мы летели навстречу своему будущему, которое уже было нарисовано, где-то там за облаками.

* * * * *

За окном стемнело, чернота тропической ночи прорезалась всполохами молний. Народ притих, приникнув к иллюминаторам и пытаясь высмотреть, на какой стадии снижения мы сейчас находимся.

Разобрать что-либо в этой ночной грозовой круговерти было практически нереально, и для всех неожиданностью стал ровный голос командира лайнера:

— Господа, прошу внимания! Через пару минут наш самолёт приземлится в аэропорту Катманду, столицы Непала. Покорнейше прошу оставаться на своих местах до полной остановки двигателей самолёта и прихода представителей пограничного контроля и таможенной службы. Благодарю за внимание.

Не успели мы по-настоящему изумиться скоротечности нашего воздушного путешествия, как под крылом мелькнули посадочные огни, шасси коснулись бетонки и, самолёт покатился к едва видимым сквозь завесу дождя приземистым зданиям аэропорта непальской столицы. Мы прибыли на место.

Глава 2

Когда-то это был хороший отель,

но ведь и я когда-то был хорошим мальчиком.

Марк Твен (Сэмюэл Ленгхорн Клеменс)

Наступило утро… Возможно, кому-то покажется, что этому особенно радоваться не стоит, особенно «…после вчерашнего», но в моём случае дело обстояло совершенно иначе. Ночь в самолёте, аэропорт Катманду в полосах проливного муссонного дождя, сумбур местной таможни — всё это ночное действо казалось не имеющим конца… И вот я просыпаюсь на гостиничной койке в чёртовой уйме километров от дома на Планете Непал! Это требовало осмысления…

Таможня оказалась сущей проформой: стосковавшаяся по туристам после многолетних маоистских разборок страна остро нуждалась в инвестициях. А ведь было время, помнится, когда на восхождения, не важно — на Эверест или Аннапурну — записывались загодя, требовалось разрешение властей и множество согласований. Сам-то я не ходил здесь, но знающие люди делились впечатлениями. И вот — такой провал туриндустрии!

В общем-то, удивляться тут нечему. Всё то, что я перед поездкой прочитал о Непале, говорило о том, что в последнее десятилетие страна резко растеряла все свои позиции в мировом туризме, и это при том, что из 14 восьмитысячников восемь располагаются именно в Непале, включая знаменитую Джомолунгму (Эверест)! Да и остальные горы неслабые: на территории этой горной страны протяжённостью не более восьмисот километров и шириной по максимуму в двести уютно расположились самые высокие горы мира — Гималаи, и здесь двести сорок пиков превышают в высоту шесть тысяч метров.

Этот горно-туристский рай был разрушен в одночасье, когда в 1996 году началась затяжная, по сути, гражданская война. Продолжалось это форменное безобразие, в котором непонятно кто чего хотел добиться, вплоть до 2007 года. И теперь страна зализывала раны, пытаясь вернуть себе утерянные позиции в рейтинге самых посещаемых туристами стран Центральной Азии.

…Мы приземлились в Катманду в два ночи по местному времени, которое опережает московское на два часа сорок пять минут, такое вот корявое исчисление. Визы у нас были, но не проблема была бы купить их и прямо в аэропорту, в туристической практике здесь такое встречается регулярно. Въездная виза для туристов, например, стоит всего-навсего 25 «американских рублей» на две недели! Тягомотина произошла из-за того, что все бумаги чиновники заполняли вручную, компьютеры местным бюрократам, похоже, пока только снились. Пока Андрей и Жора декларировали все три тонны нашего экспедиционного груза, я на всякий случай поменял сотню долларов на местные рупии, хотя ребята меня отговаривали, утверждая, что в городе курс лучше. Оказалось, ненамного, здесь за «бакс» давали на выходе 73 рупии, а в Центре — 75.

В общем, на всё про всё ушло почти два часа, потом мы перебирали личные вещи и ждали заказанной заранее машины. Пришлось почти полчаса куковать под навесом пока из-за косых струй дождя на показался старенький «Фольксваген-каравелла» непонятной в ночи расцветки. Поднимая фонтаны брызг, микроавтобус лихо затормозил прямо перед нами, грузно осев. Из него выскочил кругленький коротышка в шортах и «гавайке», абсолютно лысый и предельно жизнерадостный. На вид этому чуду было лет пятьдесят, он протянул волосатую руку Андрею, намётанным глазом сразу в нём лидера, и представился:

— Савелий… Савелий Тюрин, мы с вами, господа, общались, правда, только по скайпу… Для тех, с кем пока не знаком: местный гид, буду вашим спутником в Катманду и вплоть до, так сказать… В горы не зовите — не пойду. Эта природная помпезность не по мне, уж не обессудьте!

— Если честно, — буркнул Артур, — то нам не до сантиментов. В отель бы, поспать с дорожки. А то что-то в организме хреново.

— Один момент! — толстяк просто-таки засиял от осознания того, что может быть полезен русским товарищам. — Эй, Алиш, Бинод, лентяи, помогите господам.

Дремавшие в стороне сухощавые грузчики в длинных холщовых рубахах и таких же штанах неопределённого цвета просеменили к нашему багажу и стали шустро перетаскивать его в фургон и подоспевший кстати фургон грузового такси. Погрузка началась, я и Михаил из чувства пролетарской солидарности попытались было присоединиться к грузчикам, но Савелий в ужасе замахал руками:

— И даже не думайте! Вы в Непале, господа, здесь каждый исполняет то, что ему написано на роду: шахи управляют, ткачи ткут, а грузчики грузят. Не старайтесь поменять вековой уклад, всё равно никто не оценит. В машину, прошу вас…

Мы втиснулись в провонявший табаком салон, и «Фольксваген» нырнул в водяную бездну.

Местом нашего обитания стал отель «RedPlanet»,расположившийся в Тамеле — туристическом районе Катманду. Всё это и многое другое профессиональной скороговоркой поведал нам, не отрываясь от баранки и не выпуская сигары изо рта наш гид. По-русски он шпарил превосходно, несмотря на то, что уже почти двадцать лет безвылазно жил в Непале, эскортируя всевозможные туристические группы и околоправительственные делегации из бывшего СНГ. Сам родом из-под Минска, он искренне радовался каждой возможности пообщаться с бывшими соотечественниками, будь то россияне, белорусы или украинцы. О причинах своего исхода с насиженных мест он предпочитал помалкивать. Но обо всём, что касается его новой родины, Сева готов был говорить без умолку и только с превосходными эпитетами.

Климат здесь, по его словам, божественный, одно слово — тропики. Мы приехали, конечно, несколько рановато, ещё не кончился сезон муссонов, поэтому на равнинах — дожди, а в горах возможен снег, но необязательно, это как повезёт. Сам Катманду городок не маленький, что-то около миллиона, но вполне провинциальный, по нашим меркам. Двух и трёхэтажные кварталы, узкие улочки, всё то, что нам удалось разглядеть в тропической ночи сквозь пелену дождя. Наши разговор не поддерживали, но и монолог не прерывали. Диму пробрала-таки «Мадам Клико», и он, едва дорвавшись до кресла в салоне, захрапел на весь автобус. Жора с Артуром и примкнувший к ним Михаил, как ветераны всевозможных походов и приключений, расположились на горе туков в корме нашего утлого автосудёнышка и тихо посапывали, издавая при этом некие звуки, долженствующие означать поддержание разговора. В общем, из реальных ценителей ораторского таланта Савелий дееспособными на данный момент оставались только мы с Андрюшкой. А наш водитель-гид-соотечественник заливался соловьём:

— При всей видимой бедности, непальцы — вполне себе приятные люди, доброжелательные к иностранцам (особенно если учесть, что именно туризм их кормит, подумалось мне), трудолюбивые и богобоязненные. Правда, богов у них тут что-то около трёх десятков на каждого человека, а население как-никак почти четырнадцать миллионов душ. В общем, буду показывать завтра город — расскажу подробнее. Чувствуете, что дышать тяжеловато с непривычки? Нормально? А, простите, Андрей, я забыл, что вы здесь уже бывали. А вы, Стас? Нет? Просто Катманду расположен на тысячу триста метров выше уровня моря. И атмосфера здесь уже почти высокогорная. Плохо только, что город лежит в горной долине, оттого и воздух здесь не слишком чистый: не хватает природной вентиляции.

— Как в Мехико, — с видом знатока вставил я. Сева лучезарно улыбнулся:

— Бывать не приходилось, но верю на слово. Отели есть вполне приличные, главные расположены в Тамеле — туристическом районе, кругом полно лавочек с сувенирами, ресторанов и ночных клубов. В общем, вам понравится.

— Цена? — лаконично поинтересовался я больше для поддержания разговора.

— От пяти до семи «баксов» за одноместный номер.

«Поляки, шельмы, с меня по двадцать драли», — отчего-то вспомнилось вдруг. Где эта Польша, а где я?

— Вот мы и на месте, — автобусик ещё малость поштормило на крутых поворотах, и мы остановились у парадного крыльца отеля «Red Planet». Потом была традиционная суета расселения, Сева укатил с нашим багажом по направлению к военному аэродрому, с которого, стараниями Сулоянова-старшего через пару дней мы должны были отправиться на север, в Джексом, к месту нашего старта. Добрался до своей постели и забылся глухим и сумрачным сном.

И вот — первое непальское утро «…красит светом стены местного Кремля», точнее — многочисленных храмов, которых с балкона я навскидку насчитал три. Подо мной, расплескался совершенно невероятный для непросвещённого путешественника, каким, без сомнения был я, азиатский город. Действительно, неширокие улочки-ручейки в берегах невысоких домов, на мостовых — половодье ревущих машин, грохочущих мотоциклов, маршруток, орущих рикш, и всё это способное повергнуть в ступор нашего отечественного автоинспектора дорожное безобразие не подчиняется никаким правилам. Тут и там уныло бродила «священная говядина» в тесном соседстве с плешивыми собаками и грязными козами. С высоты моего второго этажа картина внизу выглядела чем-то похожим на фильм «Кин-дза-дза» своим антуражем и полным несоответствием европейским понятиям о цивилизации. Был почти полдень, изрядно парило, поэтому я поспешил обратно в номер, первым делом решив принять душ.

Если с вечера я на это не обратил внимания, то сейчас просто замер в умилении, увидев над умывальной раковиной подсвечник с заплывшей свечой. Да, Сева что-то предупреждал о частых отключениях электричества, сейчас я наблюдал живое подтверждение его слов. Впрочем, вода из кранов пока текла вполне себе живенько.

Наскоро приняв ледяной душ и энергично растеревшись шикарным махровым полотенцем пакистанского производства, я почувствовал себя гораздо бодрее, быстро оделся и вышел из номера. При зрелом размышлении я пришёл к выводу, что будить своих орлов-восходителей пока ещё рано, да и не зачем, я решил прогуляться по окрестностям и «совершить погружение», как говорят экскурсоводы, в местную реальность. Планы мои, как обычно с ними и случается, были угроблены в первые же мгновения моего «свободного полёта» по Катманду.

Спустившись вниз, я уже собирался было выскочить на улицу, но из-за ресепшен, над которым раскинулась просто-таки гигантская карта окрестностей горы Мачапуча, меня окликнул портье:

— Мистер, вас спрашивали…

Чем мне полюбился Непал ещё в аэропорту, так это англоязычием его населения. Английский здесь знают многие, даже нищие, правда несколько ограниченно, на уровне «отца русской демократии» Кисы Воробьянинова с его французским «…месье, же ле ман шпа сис жюр…». Я подошёл к стойке со вполне понятным удивлением. Кроме Савелия знакомых в Катманду среди местного населения у меня вроде бы пока не было.

— Вот, — портье протянул визитную карточку. — Просили передать вам, как только спуститесь в холл.

— И кто просил? — я с недоумением рассматривал клочок белого картона, на котором был золотом оттеснён одинокий телефонный номер. Причём, сотовый.

— Иностранец, — поклонялся портье. — Он не представился. Накануне вашего прибытия.

«Значит, знал заранее, где мы припаркуемся», — понял я. «Интересно девки пляшут… Кто это ещё интересуется нашей экспедицией?» Такая популярность моей персоны в стране, где я отродясь не был, меня настораживала.

Я не спеша вернулся в номер, присел на кровати, всматриваясь в каббалу цифр телефонного номера, который мне ни о чём не говорил. Потом взял мобилу, запустил дозвон. После пары гудков приятный баритон проворковал по-английски:

— Маккарти на проводе, кого ещё бес на мою голову?

— Джек, — облегчённо взревел я, — скотина массачусетская! Это Стас, ты оставил свой номер портье, и я позвонил.

— Мистер Кольгин, камрад! — Джек Маккарти, один из самых успешных репортёров Западного Побережья США, прозванный коллегами «Джек-«Потрошитель» за невероятное умение выколачивать информацию из респондентов, мой старинный знакомый по нескольким саммитам и прочим бизнес-форумам, каким-то чудом разыскал меня в этой Богом забытой или им же отмеченной стране! — Жди, я буду через десять… нет, через пять минут! Кстати, ты ещё в отеле? — нелогично, но своевременно поинтересовался он.

— Да, буду ждать внизу, в холле…

Я повторно проделал путь вниз и примостился в кресле под сенью разлапистой пальмы, взял в руки со столика какой-то путеводитель и наугад раскрыл его, но не успел прочесть и пару статей, как в холл ворвался Джек.

Повертев головой, он заметил меня в моём убежище и, раскинув громадные лапищи, ринулся ко мне. Я ловко уклонился от прямого воздействия, поскольку уже испытал однажды, что значат объятья этого гризли. Но, там не менее, мы похлопали друг друга по спинам, говоря традиционные в таких случаях мужские банальности, оценивающе осматривая втихомолку. Джек постарел за те пять лет, что прошли со времени нашей последней встрече в Гренобле, на очередном нефтяном сходняке. Седина в некогда чёрных, как вороново крыло, волосах, усы уныло обвисли, да и хватка несколько ослабла. Шикарный ремень от Армани не позволял уже проклюнувшемуся животику выползать из джинсов, но рубашка на животе предательски ползла в стороны, растягивая петли и демонстрируя легкою неумеренность в поведении владельца.

Маккарти бросил на столик полинялую бейсболку с эмблемой «Нью-Йорк Рейнджерз», грузно откинулся на спинку кожаного дивана.

— А ты, Стас, почти не изменился, всё так же бодрячком…

— Зато ты раздобрел малость, — подначил я. Джек самодовольно ухмыльнулся.

— Я теперь — семейный человек, — гордо изрёк он. Я подавился дежурной банальностью и распахнул глаза:

— Мой друг, опять?

Он кивнул.

— Ты же зарекался после третьего развода…

Джек пожал плечами, широко улыбнулся:

— Это у вас, молодых, впереди много вариантов, нам, старикам, пора думать о тихом ранчо где-нибудь на калифорнийском бережке…

— С каких это пор? — осторожно поинтересовался я. Как-то образ Маккарти не вязался у меня с понятиями о типичном и степенном ранчеро. Слишком много я знал о нём такого, что шло в разрез с представлениями нормального человека о семейном уюте.

— С тех пор, мой славянский друг, как я попал в плен к талибам в Афганистане. Читал о захвате журналистов в Кандагаре? Ну, миссия ООН, британские миротворцы…

Что-то у меня в мозгу забрезжило, какие-то передачи, статьи не далее, как пару лет назад… Ну, конечно, скандальная история со свихнувшимся полевым командиром талибов и заложниками из миссии ООН и пресс-тура американцев. Тогда ещё отличился британский спецназ, ребята из SAS помогли американскому Госдепу сэкономить не меньше пятнадцати миллионов в карманах честных налогоплательщиков.

— Да, я был среди них, — скромно кивнул Джек. — Пять месяцев в их зиндане, по уши в собственных фекалиях… Об этом потом писали остальные, я так и не родил ни одного репортажа, тошно вспоминать было. И страшно.

— И ты решил…

— Да ничего я не решил! — захохотал Маккарти. — Просто, когда вернулся в Штаты, пришёл в гости к одной цыпочке из редакции, которая давно ко мне клинья подбивала, и предложил выйти за меня. Она, бедолага, и согласилась. И вот я теперь тот, кто есть, то есть — банальный женатик.

Я понимающе кивнул. Такие передряги ломали парней и посильнее. Но вопрос у меня один оставался: как этот «достойный семьянин» оказался вдали от уютного гнёздышка? Не в трекинг же вокруг Аннапурны он собрался? О чём я и не преминул его напрямую спросить. Против ожидания, американец не стал кочевряжиться, а выложил в лоб:

— Стас, скажи честно: откуда и что конкретно вы узнали о Камне Неба?

Мой жизненный опыт подсказывал мне, что именно в этот момент спрашивать Джека, что это за Камень такой, да ещё и с большой буквы «К», не стоит, поэтому я выдержал нейтральную паузу, решив на досуге с пристрастием допросить Андрея, и парировал:

— В таком случае, встречный вопрос: откуда ты прослышал про наше восхождение?

Джек самодовольно хмыкнул.

— У меня много друзей, в том числе — и среди буддийских монахов (я сделал себе зарубку в памяти). Ведь ваш Андрей не брал с них обета молчания…

Я сделал нейтральное лицо в стиле «знаю да не скажу», вздохнул.

— И из-за этого ты сорвался с супружеского ложа и метнулся через два океана? Потому что некие монахи кому-то что-то рассказали?

— Нет, конечно, — в глазах Джека прыгали весёлые чёртики. — Я хочу эксклюзив.

«Ни хрена себе, — пронеслось в моей голове. — Да он, по ходу, знает о нашем восхождении гораздо больше меня, штатного летописца и хроникёра! Мутит что-то наше Андрюшка… Хотя, с другой стороны, папаша-миллионщик тоже не просто так обеспечил нам «бон вояж»… Или, всё-таки, просто так? Голова кругом! Кто ещё из наших в теме, а кого господин Широков использует, как и меня, в тёмную?»

А вслух произнёс закономерное:

— Эксклюзив, дорогой мой, надо заслужить…

Джек потёр ладони: торговаться — это его конёк!

— Предлагаю сделку: я помогу организовать военный вертолёт до Лете или Джоксома, а вы мне — право на эксклюзивную публикацию. Тема?

Я скорбно помотал головой:

— Не тема.

— Почему?

— Потому как послезавтра или ещё через день, в крайнем случае, мы и так вылетаем из Катманду. Вертолётом. Военным. Comprenez vous?[4]

— Bon[5], — уныло согласился Маккарти. Но отступать было не в его привычках. Торговаться — так торговаться! — Есть другой вариант.

— Вещай!

— Я сведу вас с Хранителем Камня Земли.

«Час от часу не легче, — пронеслось в моей голове. — Сплошной камнепад с утра пораньше! Ох, и намылю я Широкову его командирскую шею!»

И молвил максимально нейтрально:

— Послушай, Джек, я не могу принимать такие решения самостоятельно. Вот пробудится ото сна наш Отец-командир, предстану я пред его светлые очи и доложу твои предложения, а уж там пусть он сам решает…

— Но словечко-то за меня замолвить труда не составит? — Джек заглотнул наживку, и теперь не отстанет. Я благосклонно кивнул:

— Не составит. Хотя я лично понятия не имею, о чём идёт речь, — Джек понимающе кивнул тем более, что сейчас я сказал чистую правду. Я действительно ни о чём не имел ни малейшего понятия. Воистину, «…умножая знания, умножаешь скорби». Поехал отдохнуть, блин…

— Пока, может, пропустим по паре пива? — предложил коллега с тем, чтобы закрепить нашу сомнительную (но об этом пока знал только я!) сделку. Я кивнул, мы поднялись и вышли на улицу.

* * * * *

В первые же минуты нашего пивного вояжа я убедился, что Джек для меня — сущая находка, просто дар Небес! Он бывал в Непале многократно и вообще специализировался по Ближней и Центральной Азии (отсюда и тот Афганистан), прекрасно знал историю страны, её обычаи и немедленно начал меня с ними знакомить.

Пристроившись в прохладе небольшого ресторанчика в паре кварталов от нашего отеля с парой пива «Эверест» местного разлива, он поведал для начала историю самого стольного города Катманду, которая оказалась особенно оригинальной и поэтичной именно в его изложении.

— Плодородная Долина Катманду, расположенная на высоте около 1300 метров над уровнем моря, мой друг, представляет собой остаток некогда невероятной красоты горного озера, из которого примерно двенадцать тысяч лет назад вода ни с того, ни с сего утекла на юг по ущелью Чобар. Геологи считают, что вода ушла в результате большого землетрясения, но древние непальские старцы знают об этом лучше их.

Один из таких патриархов, Милкхи Баба, как-то рассказывал мне: «Я помню — я был ещё совсем ребёнком, а здесь, в долине плескалось прекрасное озеро... Оно было маленькое и очень красивое. Сегодня такой красоты уже нигде в мире не сохранилось. По берегам озера ютилось несколько крестьянских деревень, в одной из которых я и жил.

Мы купались в озере, катались на лодках и ловили крокодилов. Однажды в наших краях странствовал великий святой старец Вайрокана. Проходя мимо нашего озера, он, поражённый его красотой, воскликнул: «О, Солнце! Сколько лет брожу по этому миру, но такого прекрасного озера я ещё не видел! Предрекаю — когда-то, на этом месте будет большой цветущий город. А я... А я дальше никуда не пойду. Устал я бродить по белу свету... Мне больше ничего не надо, только лишь видеть эту гладь, да это небо...»

С этими словами старец Вайрокана подплыл к маленькому островку посреди озера, и, взойдя на него, материализовался в прекрасный цветок лотоса... Теперь, каждый день, когда я бродил вдоль озера, я смотрел на этот островок и видел на нём этот сияющий белый цветок. Он тихонько колебался под порывами ветра, словно маленький белый флаг, и лёгкий сладкий аромат его лепестков доносился до меня... Я видел много цветов, но этот не давал мне покоя своей неземной красотой, и снился мне даже во сне...

Так прошло двести или триста лет. Я по-прежнему жил около озера, катался на лодке и ловил крокодилов. И каждый раз, глядя на остров, я вспоминал пророчество старца, и никак не мог понять, откуда здесь может взяться большой и цветущий город...

Прошло ещё шестьсот лет. Я женился на девушке из соседней деревни. У нас родились дети. Я начал учить их ловить крокодилов, и в суете сует позабыл о словах старца. Когда вдруг... В один прекрасный весенний день, когда озеро было особенно полноводным, так что маленький островок почти целиком ушёл под воду, оставив на вершине лишь клочок земли с цветущим на нём лотосом, в этих краях появился ещё один мудрый старец — бодхисатва Манджушритешвара.

Он был известен тем, что имел волшебный меч, сделанный из солнечного луча. Меч этот был крепче любого камня и острее любой сабли.

Проходя мимо озера, бодхисатва Манджушритешвара невольно взглянул на маленький островок, и замер, поражённый красотой лотоса, цветущего там...

«Какой прекрасный цветок... Откуда он здесь?», — спросил Манджушритешвара. Я рассказал ему всё, что знал, и добавил: «Вода прибывает с гор. Скоро остров скроется под водой, и цветок погибнет...»

Бодхисатва Манджушритешвара задумался, но вскоре воскликнул: «Не бывать этому!» — и, взлетев в воздух, рассёк своим волшебным мечом землю близ озера...

В земле образовалось глубокое ущелье, которое позже назвали ущельем Чобар. Сквозь него озерная вода стала стремительно утекать вниз, к югу, освобождая долину... Конечно, при этом снесло пару деревень... Зато, в один день, вместо озера здесь осталась чистая ровная долина, где впоследствии вырос город...

Островок, где цвёл лотос, стал теперь большим холмом, на вершине которого позже был построен тот самый знаменитый монастырь Сваямбуднат, существующий и поныне...» Так закончил свой рассказ Милкхи Баба, а я ему просто поверил.

Впоследствии несколько уцелевших деревень объединились в одну, положив тем самым начало новому городу — Катманду (что в переводе с санскрита означает «Дом из дерева»). Город располагался на паломнических и торговых путях между Индией и Тибетом, что наложило свой отпечаток на его развитие и культуру. Монахи и купцы привнесли в долину свои религии — сначала буддизм, потом индуизм, затем учение тибетских лам.

— Про тысячелетнего старца это ты здорово загнул, — с завистью покивал я, смакуя пиво. Джек пожал плечами:

— Загибаю я в очерках для бульварной прессы, а это — реальный рассказ. По крайней мере, мне он рассказывает именно так. Могу познакомить, сам послушаешь…

— Да верю я, верю, — примирительно кивнул я. — Просто это несколько… шокирует, что ли…

— А здесь всё шокирует, — согласился Джек и знаком заказал бармену ещё пива. — От коров на улицах до живой богини во дворце.

— Шутишь, — не поверил я. Джек пожал плечами.

— Да нет, есть такая богиня счастья — Кумари, она является людям, воплотившись в маленькую девочку. Можем поехать, покажу её дом, если повезёт — увидишь её в окне…

Я ошалело покачал головой. Воистину, Непал меня ошарашил обилием первых впечатлений. А Джек между тем продолжал:

— Лет двести или триста, точно не помню, какой-то местный шах обесчестил меленькую девочку, и она умерла. Правитель не мог жить с таким грехом и во искупление повелел, чтобы из числа меленьких девочек выбрали богиню и ей все поклонялись. Есть, как говорится, версии, но эта не хуже прочих. Да и реальнее, на мой взгляд. В общем, претендентка должна подходить, если мне не изменяет память, по тридцати двум признакам: ну, там, форма носа, разрез глаз, рост и так далее. Её гороскоп должен совпадать с королевским, к тому же она должна обладать незаурядным хладнокровием: не дрогнув, провести ночь в тёмной комнате с ритуально убитыми мулами и козлами. Кроме того, она должна также признать предметы обихода, принадлежащие ей в прошлой жизни, до воплощения. Богиней она остаётся до первой крови, не знаю, зубик выпадет или первые женские дела, случайные порезы исключены, за ней неусыпно наблюдают… Её слуги выполняют все прихоти и обучают выполнению ритуалов. Им, бедолагам, трудно, поскольку указывать ей напрямую они права не имеют, но при этом обязаны вести по жизни. Кроме того, они ответственны за её облик, организацию официальных приёмов.

— А как же школа? Она её посещает? Или в Непале образование не в почёте? — ехидно поинтересовался я. Джек пьяно — местный «Эверест» его уже покорил — хихикнул:

— В этом-то и фишка. Видишь ли, богиня по определению всё в этом мире знает изначально… Правда, говорят, в последнее время с Кумари занимается персональный педагог, а то после возвращения в свет ей придётся, мягко говоря, трудновато.

— А друзья, подружки? Представляю наших детишек без гвалта и возни…

— Есть и друзья, и подружки детских игр, рафинированные

, тщательно отобранные. Поскольку любые желания богини должны исполняться, то и её друзья-товарищи большую часть своего времени тратят на восхваление Кумари и её почитание.

— Культ личности с детства…

— Да, но тогда же он и заканчивается. Злые языки говорят, что экс-«Кумари» трудно выйти замуж, она, мол, мужу принесёт несчастье. Враки! Я подобрал статистику: все эти девочки прекрасно выходили замуж и рожали чудесных детей. Да и пенсион у них по местным меркам неплохой: шесть тысяч рупий. Знаешь, по-моему, все непальцы выглядят счастливыми, потому что видели живую богиню счастья — Кумари!

— С ума сойти, — пробормотал я. Маккарти грустно кивнул:

— Маленькая страна, в которой всё самое-самое амбициозное и пафосное: самые высокие вершины, самые гигантские перевалы… Кстати, заешь, в чём особенность этого бара?

Я огляделся: полумрак зала, фотографии гор, следы человека, вырезанные из картона на стене…

— Это, друг мой, «Rum Doodle»[6]. В просторечии — «Следы». Сюда приходят все, кто прошёл перевал, закончил трекинг. Здесь можно взять вырезанный из картона большой след Йети и, оставив на нем послание потомкам, приколотить к стене. Кстати, те, кто покорил Эверест, могут всю свою сознательную жизнь есть здесь бесплатно!

В этот момент забулькал мой мобильник. Сделав Джеку знак подождать, я вышел в фойе и отозвался:

— Слушаю!

— Ты где? — голос Широкова в трубке был тревожен, как никогда. Под воздействием пивных паров в совокупности с легким кислородным голоданием — результатом высокогорья, я соображал тупо, поэтому даже не возмутился, а ответил исчерпывающе:

— Я здесь…

Молчание.

— Здесь — это где?

— В баре «Rum Doodle», с Джеком…

— Каким ещё Джеком? — окончательно слетел с катушек Андрей. Я пожал плечами, больше для себя, а кто ещё меня увидит?

— Не важно, — я, наконец, пришел в полное понимание ситуации и был готов к разборкам. — Я скоро буду, у меня тут вопросы накопились, для начала к тебе, потом — ко все твоей братии, — и не дав Андрею вставить слово, дал «отбой».

Вернувшись в зал, я махнул Джеку:

— Прости, друг, начальство пробудилось, пора на ковёр.

— Но ты не забудешь о моей просьбе? — с надеждой вопросил американец.

— Сразу по прибытии только о тебе и буду говорить, — совершенно честно заверил его я и направился к выходу из бара.

* * * * *

Вся честная компания ждала меня в номере Андрея. С порога я сразу понял, что произошло что-то из ряда вон… Вещи командора были разбросаны по номеру в творческом беспорядке, содержимое рюкзака пёстрым языком вывалилось на ковёр, с особым рвением неведомые визитёры перетрясли платяной шкаф, вывернув даже карманы ветровки и брюк, разметав по ковру прочие элементы походного быта.

— Допоздна гуляли? — неумно сострил я. Широков юмора не оценил и хмуро повествовал:

— С утра всей компанией двинулись на завтрак, он как бы включён в стоимость номера. Отсутствовали минут сорок, да, Артур? — тот степенно кивнул. — Вернулись — а здесь весь этот вот бардак… И такое — во всех номерах. Свой смотрел?

Я молча кинулся к себе, влетел в комнату с праведным гневом в глазах — и обмер: в номере царил тот самый идеальный беспорядок, который я оставил, выходя на рандеву с Джеком! Абсолютно всё присутствовало на своих местах. Остальные смотрели на меня с заметным интересом, а у меня почему-то противно засосало под ложечкой и начисто пропало желание устраивать Андрею головомойку на предмет своей неосведомлённости.

— Так где ты был? — со всевозможной иронией осведомился беспутный потомок нефтяного магната. У самого Дмитрия вид был основательно помятый, видимо, длительное и плодотворное общение со знаменитой «Мадам» всё ещё томило его организм. Я оценил всё это в мгновение ока, как и то, что во всей этой истории у меня одного нет никакого алиби…

— Знакомого встретил, — пробормотал я, стараясь ни на кого персонально не смотреть. Михаил двусмысленно хмыкнул, Жора воззрился на меня с неподдельным изумлением, а Артур — тот и просто с ярко выраженным подозрением.

— Ты же мне плешь проел россказнями, что именно в Непале ни разу не бывал! — вскипел белобрысый Дима и тут же поморщился, схватившись за голову: пить юноша любил, но вот беда — не умел совершенно, рассольчику бы ему, да некогда интенсивной терапией заниматься…

— А я и не был, — пожал я плечами. — Знакомый мой вовсе и не местный, простой американский журналист, пересекались пару раз по работе. Случайно встретил в холле. Посидели в баре, пивка попили, — в номере явно сгущалось недоверие, и рос народный гнев, и я пошёл в наступление

— Вам может ещё и алиби предоставить?! Смотайтесь в тот бар, где мы сидели, бармен нас должен помнить — в такой час мы там были единственными посетителями! А зудит в заднице — так вызовите полицию или кого там ещё, пусть разбираются, им за это платят…

Андрей примирительно поднял руку:

— Да ладно, не кипятись, сам видишь, что происходит: не успели прилететь, как начались приключения. В городе тысячи туристов, а наехали именно на нас… Везуха!

Я с интересом посмотрел на него, он даже не смутился и не отвёл взгляда. Простой и абсолютно честный руководитель группы на банальном восхождении. И ни намека на таинственность, загадочные Камни и якшанье с монахами-аборигенами… Или мой заклятый друг такой хороший артист, или у меня пасьянс не складывается. Кстати, а вдруг Джек сам воду мутит? Тоже версия, хотя ему-то зачем? Как учил меня мой первый редактор, во всех безобразиях ищи экономическую подоплеку. Пока это помогало. Будем играть в комиссара Мегрэ, а что ещё остаётся?

— Ладно, замнём, — пошёл я не примирение, — а местному руководству — портье там или администратору — я бы накатал жалобу и немедленно…

Идея нашла неожиданное сочувствие именно в лице контуженого шампанским Димы:

— А что! — пафосно возопил он. — Сейчас быстренько фотографируем весь этот бардак, прикладываем к соответствующей жалобе руководству отеля, приписываем пропажу пары десятков тысяч «баксов», дорогого экспедиционного оборудования и — привет! Выплатят всё, как миленькие!

Вот что значит достойный сын великого отца! Голос крови, так сказать… Андрея такой оборот даже несколько смутил, но Дмитрия поддержали Артур с Михаилом и, негласно, Жора, и командир махнул рукой:

— Делайте, что хотите… А ты? — повернулся он ко мне. Я вздохнул:

— Немного поваляюсь, недолго, с полчасика. А потом у меня к тебе разговор есть.

Широков нисколько не удивился. Просто кивнул:

— Тогда через полчаса в моём номере, о'кей?

— Яволь, мой фюрер, — устало махнул я рукой. Толпа протиснулась в коридор, на ходу обсуждая пикантные подробности написания меморандума дирекции отеля, я же сбросил кроссовки и прямо в одежде завалился на постель, уставившись в низкий потолок, расписанный тенями качающихся деревьев… Через мгновение он, качнувшись, стал вороном опускаться на меня, и не успел я заорать, как потолок поглотил всю мою сущность…

* * * * *

Я снова был в родной палате, по прежнему «…бледен, недвижим». А в посетителях опять был всё тот же неотвязный, ровный и немного ироничный Голос. Он мне стал отчего-то даже симпатичен со своими вечными поучениями, из которых, при здравом разумении, можно было извлечь и нечто для себя реально полезное. Сегодня его раскумарило потолковать со мной о смысле жизни:

— Понимаешь, Станислав, как тебе это не покажется пошлым и циничным, но удовольствие — двигательная сила Прогресса, основа Жизни…

— Действительно, отдаёт пошлятиной…

— И, тем не менее, жизнь развивается именно через удовольствие. Удовольствие всего лишь это позитивная реакция на жизнь, а не смертный грех, как это может показаться на первый взгляд. Коли получаешь удовольствие, то жизнь для тебя весьма позитивна, и ты способен развиваться дальше )на благовсеобщего развития), и получать дальнейшее удовольствие (а это уже — себе, любимому). И это не субъективное ощущения, а закон окружающего тебя Мира. Удовольствие именно то чувство, которое способно творить материю.

Удовольствие существует на каждом уровне нашего сознания, и отдельно для каждого уровня развития материи.

Мы способны ощущать удовольствие начетырёх из пяти уровней своего существования: на клеточном (это когда организм испытывает просто комфорт — тепло, регулярное поступление питательных веществ), на животном (когда мы выполняем исключительно животные функции), на сознательно-человеческом (мы удовлетворены своими действиями и статусом), на сознательно-божественном – уже связанном не с ощущением материи, а с ощущением сознания.

Уровень атомно-молекулярный, наверное, также испытывает некое удовольствие, но в чем именно оно заключается, наше сознание пока описать не в состоянии, вероятно, такое удовольствие уже связано с принадлежностью к иной структурированной системе.

На четырех вышеперечисленных уровнях материально-сознательного взаимодействия существует четыре уровня удовольствия. Соответственно, чем выше уровень осознанности материи, тем выше уровень удовольствия, тем оно действенней и осознанней, и, следовательно, более полезно для развития отдельной личности.

Так на клеточном уровне для получения кайфа достаточно комфортной питательной среды. На животном материя уже должна действовать: размножаться, кушать, заботится о потомстве.

— Я знаю достаточное количество двуногих прямоходящих особей, кому этих первых уровней достаточно за глаза, причём даже без заботы о потомстве, — сыронизировал я. Голос иронию не принял и продолжал с традиционным занудством:

— На сознательно-человеческом уровне ты обязан развивать свои дальнейшие действия, поднимать свой статус, а также углубить своё понимание удовольствия. И, наконец, в финале ты получаешь «кайф», который в тысячи раз сильнее, чем погружение в максимально комфортную среду, в сотни раз, чем выполнение банальных животных функций, в десятки раз, чем ощущение материальных благ — ты получаешь удовольствие от своего и всеобщего развития.

— Как у Стругацких в «Сталкере»: счастья для всех, даром, и чтоб никто не ушёл обиженным?

— Примитивно, но вроде того… И, наконец, достойный финал: ты сливаешься своим сознанием с общим сознанием, ты ощущаешь себя уже не материей, подвластной, но конечной, ты ощущаешь себя единым Божественным сознанием — свободным и вечным.

— Это уже вроде как в раю?..

— Рай, как и ад — суть категории абстрактные. А мы сейчас говорим о совершенно конкретных вещах. Не перебивай, всё услышанное пригодится тебе в самом скором времени. Итак, если до этого на нижних уровнях всегда был острый дефицит удовольствия, поскольку материя с неразвитым сознанием не может получать его вдоволь, то на Высшем Уровне сознание получает для материи удовольствие с избытком. Поэтому люди, «просвещенные божьей благодатью», светятся от счастья. Это доступно?

— Вполне. Продолжайте, падре…

— Да, сын мой…

Итак, в то же время механизм получения удовольствия для развития часто дает сбои практически на каждом уровне. На животном — чрезмерное удовлетворение исключительно животных функций, на сознательно-человеческом это зачастую приводит к гедонизму и тирании, на сознательно–божественном уровне становится источников религиозного фанатизма и приводит к возникновению тоталитарных сект.

Другим, не менее важным стимулом и инструментом для развития сознания в материи является страх. Если удовольствие притягивало, то, страх, напротив, отталкивает. Ведь извечная задача бытия — постоянное движение, а движение суть перемещение между пунктами М и С. Удовольствие притягивает к пункту С, страх отталкивает от пункта М в сторону пункта С. В общем, векторы их воздействия, сам понимаешь, в конечном счёте однонаправлены.

Страх, как и удовольствие, не материален — это язык на котором разговаривает сознание с материей на каждом уровне своего развития. Чем выше уровень сознания в материи, тем больше ты получаешь удовольствия и притягиваешься к пункту С, и, вместе с тем, больше испытываешь и страх от своей близости к пункту М и стремишься к вожделенному С.

— Интересная доктрина: страх как двигатель Прогресса…

— Не совсем так. Вселенная по своей природе биполярна. Электрон-позитрон, плюс-минус, право-лево… Что такое страх? Если удовольствие — это что-то хорошее в нашей жизни, то страх, вероятно, все плохое…

Страх животный организм может испытывать в двух случаях: перед тем что он не знает, или, напротив, перед тем, что он познал, и это негативно повлияло на его организм. В первом случае, познавая мир, сознание избавляется от страха, во втором, делая правильные выводы из опасной ситуации, сознание укрепляет материю, то есть, делает ее более выживаемой.

Все, чего мы боимся — это то, что мы сами считаем плохим, несправедливым или опасным. Все эти суждения формирует наше сознание под воздействием информации, которую дает ему материя. Если кролик узнал, что лисица его хочет съесть — он сделал вполне определённый вывод: лисица — это страх, таким образом, он сознанием через страх повысил собственную выживаемость, а, значит, стимулировал свое развитие, а это для природы главное.

Человек знает, что электрический ток в розетке убивает, следовательно, сознание человека с помощью страха повышает выживаемость человеческой материи. Кто не развивается с помощью страха, тот умирает.

Страх, как и удовольствие, является неотъемлемой частью нашего развития. Значит все то, что мы до этого называли плохим и опасным, в реальности также полезно для нас, как и то, что мы изначально нарекли хорошим. Вопрос лишь в том, сможет ли наше сознание укрепить и развить нас с помощью страха. Если нет — мы обречены на вымирание как биологический вид.

Помолчали… Плотом я всё-таки задал вопрос, который вертелся у меня на языке всё это время:

— Скажи, мудрый Глас, что есть такое «Камень Неба»? А заодно просвети и про Камень Земли…

Бестелесный гуру завис, как старый комп, на неопределённое время… Потом треснувшим голосом провещал:

— Ещё не время. Ты ещё не испытал Страх настолько, чтобы действительно хотя бы двинуться к пункту «С»… На вербальном уровне информацию дадут твои спутники, моё время ещё не настало.

И больничная койка выплеснула меня в далёкий Непал, хотя, что было реально далеко: та непонятная больничная койка или гостиничные апартаменты, я уже точно и не представлял, просто лежал в луже пота на смятых простынях и слушал за окном звуки горной столицы. С окрепшим желанием немедленно устроить Широкову «допрос третьей степени».

[1] Vida est vita (лат.) — Движение — это жизнь.

[2]Пермит (permit) — официальное разрешение на проведение восхождения.

[3]Сердар (непал.) — старший носильщиков у шерпов.

[4]Comprenez vous? (фр.) — «Вы меня понимаете?»

[5]Bon (фр.) — «Хорошо».

[6]Rum Doodle (англ.) — «Ромовый Болван».

Глава 3-6

Глава 3. Катманду. Роман с Камнем.

Странно ли, что тебе нет никакой пользы

от странствий, если ты повсюду таскаешь самого себя?

Сократ в передаче Сенеки

В номер к Андрею я ввалился в том момент, когда он уже почти закончил ликвидировать последствия внезапного вторжения неизвестных налётчиков. Всё было чинно разложено по своим местам, рюкзак занял своё почетное место в шкафу, а сам хозяин апартаментов восседал за столом и наводил порядок в распотрошённых документах. Заметив меня в дверях, он кивком указал мне на стул напротив.

Я присел на краешек и негромко спросил:

— Андрюша, ты ничем не хочешь со мной поделиться?

Он на миг оторвался от бумаг, сумрачно бросил:

— На маршруте тушёнкой поделюсь… Если ты об этом.

Я оценил юмор. Помолчали.

— Хорошо, зайдём с другого конца. Просвети меня, пожалуйста, что такое есть «Камень Земли»? А заодно и о «Камне Неба» расскажи, для полной коллекции.

Мой приятель нисколько не смутился, почесал в затылке шариковой ручкой, на мгновение задумался.

— А что тут говорить? Есть такая легенда, мировой фольклор, если хочешь… Якобы, где-то в Азии, высоко в горах, находится некий камень или кусок скалы, а может и обломок метеорита. В общем, никто ничего толком об этом не знает.

— Чудненько! Милая сказочка.

Андрей отрешённо кивнул, не отрываясь от писанины.

— А вот мой знакомый, гиена пера из Калифорнии, по прозвищу «Потрошитель», не далее как сегодня утром напрашивался на эксклюзив по поводу нашего похода на поиски этого самого легендарного небесного булыжника.

Андрей поперхнулся, выронил ручку. Я добил.

— А проболтался ему некий монах, с которым ты, мон шер, якобы имел душевную беседу. Не знаю, правда, в этой ли жизни это было…

Широков прокашлялся, прошёл к мини-бару, достал оттуда какую-то пузатую бутыль, явно не «боржоми», зубами сорвал крышку и припал к горлышку. Вечер переставал быть томным, как говорится…

Помолчав некоторое время, одновременно изучая рисунок на милом пакистанском ковре, что лежал посреди комнаты. Наконец, Андрей поднял наконец на меня глаза и заговорил:

— Четыре года назад я был на трекинге вокруг Аннапурны, проходил тренировочную акклиматизацию перед восхождением на К-2, вторую вершину Канченджанги, помнишь тот интернациональный маразм, я был там помощником руководителя… Во время трека я случайно оказался в одном из буддийских храмов, их полно в округе, сам увидишь. Хотя, и не случайно — меня туда привёл наш носильщик-шерп. Он весь трекинг говорил о том, что есть место в предгорье Горы — по всем признакам Аннапурны, где живет некий монах. Монах тот столетия назад дал обет молчания и не с кем не общается. Только время от времени вступает в некий ментальный контакт с местными жителями. Так вот, хижина монаха находится рядом с гигантской глыбой. Исходя из различных описаний, чудо-камень имеет абсолютно другую структуру, нежели окружающие его горные породы, и, кроме того, имеет удивительные свойства. Монахи, с которыми познакомил меня наш шерп, много говорили о загадках этого камня, суть которых в трансе передал им сам отшельник. Он называл этот камень «Часть Земли» или «Принадлежащий Земле». Камень этот появился здесь, по словам монахов, когда Гималаи были не выше человеческого роста. Но самое главное, что где-то неподалёку есть и другая глыба, «Часть Неба» или «Принадлежащая Небу». По словам отшельника, именно благодаря первому Камню только зарождающаяся на Земле жизнь получила толчок к активному развитию. В итоге эволюции, которая длилась сотни миллионов лет, на Земле появился Человек, который «…ходит по земле ногами, а по звёздам головой». Но придёт время, найдётся некто, отыщет и принесёт людям второй Камень, и человечество сможет, наконец, ходить ногами и по звёздам…

Я боялся вздохом нарушить ту хрупкую, зыбкую атмосферу искренности, которая вдруг возникла в тесном объёме простого гостиничного номера. В какой-то момент мне захотелось заорать: «Я это уже слышал!» Но потом бы пришлось добавить: «В горячечном бреду на больничной койке…» И тем профанировать саму идею. Поэтому я благоразумно смолчал. Командор продолжал:

— Я несколько последних лет провел в экспедициях, не вылезал из библиотек, встречался со светилами различных наук, пока не пришёл к выводу, что речь идёт действительно об Аннапурне, её северных отрогах. Они мало исхожены, там есть один прелюбопытнейший ледник. По моему мнению, Камень Неба скрыт под его панцирем. Но он не может быть недоступен. Иначе как исполнится его предназначение?

— Железная логика, — пробормотал я. Андрей кивнул.

— На этом перевале — явная аномалия, там за три последних года по разным причинам сходили со стены — ты только вдумайся в эту цифру! — одиннадцать экспедиций! И это при относительной простоте и исследованности маршрута.

— А как же люди ходили там до этого? — чуть добавил я профессионального скепсиса. Андрей таинственно усмехнулся.

— В том-то всё и дело, что лет десять назад ледник неожиданно пришёл в движение, и, вероятно, обнажились древние породы. Так мне, по крайней мере, объяснили гляциологи. В общем, «…Гюльчатай приоткрыла личико». Понимаешь, о чём я?

— По крайней мере, догадываюсь, — не стал разочаровывать я его. У меня, чем больше он объяснял, тем больше вопросов возникало. — Вот чего я ровным счётом не понимаю, если исключить высокие материи, откуда произошла утечка информации о нашей авантюре? Джек-«Потрошитель» заявился к монахам, как я мыслю, уже по твоим следам. А до этого где ты прокололся? Я отлично знаю Маккарти, он и камень разговорить способен, если за что-то ухватится.

Андрей крепко задумался, потирая поникшую бороду. Она у него, кстати, что твой барометр погоду, прекрасно отражала настроение хозяина. В лучшие времена она окладисто возлежала на галстуке, в минуты ожесточённых споров наподобие рыцарского копья целилась в грудь оппонента, а сейчас это чудо уныло смотрело в пол, как и глаза хозяина. Оба очень смахивали на нашкодивших щенков, ожидающих прихода хозяина, который порвёт их на тысячу маленьких медвежат за распотрошённые домашние тапочки… Я не был склонен сегодня вершить экзекуцию, оттого и сменил тему разговора.

— Там наши орлы-пострадальцы, наверное, уже потрошат хозяина отеля… Пойдём, посмотрим?

— Точно, а я-то уже и забыл! — облегчённо вскинулся Андрей и вскочил со стула, на ходу застёгивая рубашку.

Я тоже поднялся, неожиданно задал вопрос, мучивший меня:

— Послушай, старик, отчёго эта твоя гималайская авантюра завязывалась таким идиотским способом: клуб, команда — с бору по сосенке, какой-то юный отпрыск знаменитой фамилии с апломбом на десяток президентов США? Как-то всё спонтанно, неорганизованно для столь серьёзного предприятия…

Андрей на мгновение притормозил на пороге комнаты, внимательно так глянул и усмехнулся:

— Не у одного тебя бывают «прозрения»…

— Ты сейчас о чём? — мгновенно вспомнив свои «госпитальные» сны, подозрительно спросил я. Андрей пожал плечами:

— Ты тоже в иных местах выражаешь удивительную осведомлённость, а я стараюсь лишних вопросов не задавать… Пока…

И он вышел из номера, оставив меня наедине со своими мыслями… Не очень-то и радостными на сегодня.

* * * * *

Внизу, чуть в стороне от стойки портье, в глубине отеля слышалась бойкая ругань по-русски… Наши, похоже, на полном серьёзе вознамерились компенсировать убытки, реальные и мнимые. Я уже собирался было присоединиться к весёлой компании, как на пороге холла возник наш вчерашний (или, вернее — ночной) провожатый Савелий и кинулся к Андрею с распростёртыми объятиями:

— Что же, дорогие мои товарищи, творится-то! Мне только что позвонил Акбар Салим, многоуважаемый владелец этой гостиницы, и слёзно умолял повлиять на вас, в смысле, попросить отозвать ваш иск в полицию. Уважаемый господин Салим готов компенсировать вам возможные убытки и моральный ущерб в разумных размерах, разумеется, и — немедленно, только не надо поднимать лишнего шума.

— А что так? — весело вопросил я. Сева смахнул платком пот с лысины, хотя в отеле прекрасно справлялись со своими обязанностями корейские кондиционеры.

— Тяжёлые последствия гражданских беспорядков, господа… Туристов — кот наплакал, сами видите, не сезон, да и резко уменьшилось количество желающих из-за той смуты… В общем, ребята, давайте замнём историю, а то, я слышал, ваши там совершенно дикие условия выдвигают, что-то на пол-лимона «зелёных»…

Андрей смутился, я развеселился окончательно:

— Юный олигарх тему лоббирует… Чувствуется папина школа! Как говорится, вишенка от яблоньки… и так далее. Ладно, невольная жертва репрессий, так и быть, успокоим мы добрых молодцев, только ты, голуба высокогорная, мне лично нужен на пару интимных слов. Где мы сможем пообщаться без назойливых ушек?

Савелий быстро закивал:

— Есть одно местечко, может скататься, это неподалёку… Когда?

— Да прямо сейчас и поедем. Свободен?

— Конечно, — Савелий вопросительно взглянул на командора. Тот равнодушно пожал плечами, но на меня взглянул хоть и мельком, но чересчур внимательно. Я едва заметно кивнул и вышел следом за нашим гидом.

Уже знакомая «каравелла» резво поскакала по улочкам гималайской столицы. Савелий, ни на секунду не умолкая, по ходу дела знакомил меня с местными достопримечательностями.

— Полюбуйтесь — площадь Дурбар… Название не оригинально, поскольку слово «дурбар» в переводе означает собственно «дворец», соответственно и площадь — Дворцовая. В трёх крупнейших городах Непала — в Катманду, Патане и Бхактапуре есть своя площадь Дурбар…

— Как в былые времена — Советская в городах СССР. Причём — во всех, — сострил я. Сева кивнул совершенно серьёзно. Я примолк.

— В общем, здесь располагается резиденция королей Непала, — подвёл итог мой гид. — Здесь их короновали отсюда они и правили страной, пока Непал был королевством. Местная площадь Дурбар перестраивалась несколько раз, а теперешний вид приобрела где-то в семнадцатом-девятнадцатом веках, именно тогда было построено большинство расположенных на ней пагод и храмов. На мой взгляд, самая красивая из трёх площадь Дурбар расположена в Бхактапуре, там нет такого обилия транспорта и соответствующей толкотни. А что касается королей, то Катманду не всегда был столицей, монархи кочевали по всем трём городам королевства, от этого и такое количество резиденций. А это мы проезжаем Чёрного Бхайраба…

Я посмотрел в указанном направлении. Сумрачная фигура, олицетворяющая, как пояснил мой спутник, одно (явно не самое лучшее) из воплощений самого бога Шивы, его жестокую разрушительную силу. Ожерелье из человеческих трупов и черепов на его шее символизирует, оказывается, ни много ни мало, человеческое невежество! Интересный взгляд на природу человечества. Не соскучишься…

Зазвонил колокольчик рядом со статуей другого бога — Ганеши, человека с головой слона. Я где-то слышал, что по крайней мере с этим парнем всё в порядке, бог он, по-моему, добрушный… Оказалось, что Восток — действительно «дело тонкое». С этим слоником связана другая, не менее оригинальная история: по легенде, когда он родился от Шивы и Парвати, они забыли пригласить на торжества по этому поводу какое-то местное очень недоброе божество, а как вы уже знаете, их здесь — сотни тысяч, пойди, всех упомни… В общем, божок разволновался и в гневе испепелил головку ребёнка. Парвати, чтобы не портить гостям настроение, наскоро решила заменить её головой первого встретившегося существа. Им оказался слон… В общем, вариант «Спящей красавицы» с поправкой на местный колорит. Удивительно, что при таком раскладе Ганеша был и остаётся богом мудрости, дела и устранения препятствий. В общем, добрый он, его бы мне сейчас в помощь.

Мы свернули в какой-то тихий переулок, остановились и невзрачного заведения с вывеской на непали. Я вопросительно глянул на Савелия, тот только улыбнулся:

— Всё в порядке, следуйте за мной.

Мы прошли, низко пригнувшись, в полумрачный зал, где за столиками сидели личности самого что ни на есть сумрачного вида и потягивали что-то из глиняных кружек. Я не стал уточнять, что поскольку ко мне подскочил мальчуган лет двенадцати и бойко по-английски предложил: «Marihuana, heroin, cocaine, sex?»

Савелий отмахнулся от него, как от назойливой мухи и шагнул в какую-то почти незаметную дверь. Здесь тускло горела лампа под жестяным абажуром над чисто выскобленным деревянным столом с двумя стульями. Он по-хозяйски уселся, жестом указав мне на второй стул:

— Присаживайтесь…

Бесшумно возник человек, по виду — официант, невысокий, чистенький и абсолютно неприметный, произнёс традиционное здесь «namaste»[1], сложив руки «лодочкой» перед лицом. Сева что-то негромко произнёс на местном, тот мгновенно исчез. Мой провожатый не торопился начинать разговор, отирая гигантским клетчатым платком обильный пот с лысины, я не торопил, осматриваясь. Гобелены на стенах, индийские или пакистанские, с изображениями то ли Шивы, то ли ещё какого местного божества в разных ситуациях, от застольно-постельных сцен до откровенно апокалиптических баталий. Бронзовые подсвечники с оплывшими огарками на невысоком комоде тёмного дерева, тяжёлые портьеры на окнах. Да и есть ли они, эти окна, пока оставалось загадкой. В общем, по всем приметам попал я в ловушку, если кому-то придёт в голову сделать её из данного помещения. Места лучше не придумаешь…

Вновь проявился официант, на столе оказались подносы с едой и кувшин с напитком. На тарелках возлежали типичные пельмени, естественно, не с говядиной, как поспешил пояснить Сева, по-местному — momo. Оказалось, что пельмени не суть сибирское кушанье, а вполне непальское, их здесь готовят неимоверное количество разновидностей, с одной из которых Савелий и решил меня познакомить. Некоторое время мы молча поглощали поздний обед, запивая «momo» разновидностью сидра, вполне приличного качества.

Наконец соотечественник «заморил червячка» парой тарелок пельмешков, тяжело откинулся на стуле и торжественно провозгласил:

— Я весь — внимание.

Я к тому времени окончательно успокоился после трудного дня вмещавшего в себя беседу с Джеком, погром в номерах, разборки в команде, допрос Андрея и знакомство с непальским андеграундом. Конечно, многовато для первого для в другой стране, что поделаешь, приходится работать с тем, что есть. Поэтому я неторопливо протёр ладони любезно предложенной официантом тёплой влажной салфеткой, поудобнее устроился и прямо спросил:

— Савелий, друг мой, кому вы рассказывали о том, что будешь работать с нашей командой?

Гид недоумённо пожал плечами:

— А я, собственно, и не делал из этого тайны! Работа в наше время — вещь дефицитная, особенно в Катманду, поэтому тот, кто её имеет, простите меня за каламбур, имеет всех… Занятость повышает здесь некую социальную значимость, если вы понимаете, о чём я.

Я понимал. Отпив сидра, осторожно постарался сформулировать вопрос по-другому:

– Скажем так, в последнее время никто специально не интересовался именно нашим восхождением?

Брови Савелия взмыли вверх в возмущённом полёте.

— Нет, нет и ещё раз нет! Я бы такое запомнил! Здесь места, простите, диковатые, нравы ещё те…

— Я заметил по шмону в номерах…

— Вот-вот, поэтому заранее распространяться о столь выгодных клиентах каждому, кто станет расспрашивать, я не стану. Ну, болтали с парнями в барах, что, мол, есть наконец-то шабашка, парни идут на Аннапурну… Не более. Здесь все приезжают полюбоваться на Гималаи, что в этом сверхъестественного? Ни один гид не станет распространяться о подробностях контракта, особенно такого выгодного.

— А как на тебя Андрей вышел?

— Не он, а другой, белобрысый…

— Дима, что ли?

— Наверное, я его только по скайпу до этого видал. А мой адрес ему черкнули в администрации заповедника Аннапурны, я там на хорошем счету.

— Ладно, хоть что-то начинает проясняться. Ну, по сидру?

Мы выпили по бокалу местного шипучего, когда мне неожиданно в голову пришла мысль. Отодвинув в сторону пустую тару, я внимательно посмотрел в глаза собеседнику:

— А такой господин, шибко любознательный, по фамилии Маккарти тебе, случаем, не знаком?

Савелий равнодушно пожал плечами:

— Не помню. Скорее всего, нет. Здесь европейцев и американцев своих мало, все известны, завсегдатаев тоже знаем наперечёт. Если из приезжих, то, так или иначе, попадает в поле зрение одного из нас, без гида по стране не покатит. Тоже не встречался. Есть вариант, что прибыл только что и путешествует либо самостоятельно, либо ещё не нанял гида. А остальное — пусто.

Не врёт, я видел по глазам. Ай да Джек, ай да Потрошитель! Ловкий, собака… Может у тебя напрямую спросить, зараза американская? Припереть к стенке в тёмном месте, да и побеседовать по душам? А то сегодня по номерам шарят, завтра где-нибудь в горах прирежут… Душманы хреновы…

В номер я вернулся затемно. Наши, похоже, уже спали, в отеле было подозрительно тихо. Портье пригласил рассыльного, и тот, прихватив свечу, проводил меня в номер. Света в очередной раз не было. Запалив свечи на комоде и в туалете, он ушёл. Я остался один.

Вышел на балкон. Подо мной шумел ночной Катманду. Было прохладно, как всегда в преддвериях гор. Не успело солнце скатиться за горизонт, как моментально холодает. Тем более, что ливни идут напропалую и охлаждают землю. Воздух был относительно чистым, дышалось легко, всё-таки горы есть горы. И было тихо.

Вообще, граждане Непала на удивление законопослушны в отношении шума. Все бары и рестораны или закрываются до одиннадцати или к этому времени завершают свою развлекательную программу. Уважение к покою соседей здесь в крови. Эх, где ты, родная отечественная коммуналка!

Неожиданно загорелся свет. Я свечи гасить не стал, быстренько разделся и прошлёпал в душевую. Постояв под тугими струями ледяного душа минут десять, я скользнул под прохладные простыни и забылся беспокойным сном…

* * * * *

Михаил с отвращением отодвинул яблочный десерт — яблоки оказались перчёными. А чего ещё ожидать от непальцев, которые даже наш привычный русский (он же индийский, китайский и далее по списку…) чай пьют со специями, конкретно — с масалой. Это, конечно, остроты ему придаёт, но вызывает с непривычки некоторое недоумение. На мой непрезентабельный вкус чай с добавлением молока и специй был очень даже ничего, но о вкусах, как известно, не спорят.

Мы сидели на террасе отельного кафе и встречали всей командой новый день. Наш багаж, как сообщил вчера вечером Савелий, пока ещё находится на таможне, нет какого-то главного офицера, в общем — дело времени, придётся задержаться в столице Непала на день-другой. А пока нам было предложено ознакомиться с храмовыми комплексами Катманду, что мне, как журналисту, было крайне интересно, ведь по прошествии нашего предприятия я уже твёрдо решил засесть за книгу о нём, так что материал мне был категорически необходим, благо фактуры вокруг было навалом.

— Всё, — раздражённо буркнул, поднимаясь из-за стола наш «лентописец». — Объелся я этой экзотики, хочу чего-нибудь банального… Картошки тушёной, например…

— Или борща, — подхватил Дима. Оператор мрачно тряхнул головой:

— Или борща… В общем, оревуар всем, я беру камеру и прогуляюсь-ка по городу, а то будете с меня потом спрашивать фильму, а к ней пока ещё ни одного кадра не отснято, если не считать пьянки в самолёте, но это широкой публике и папаше вашему, уважаемый Дмитрий, нисколько не интересно. Честь имею…

Он гордо удалился.

— Застоялся конь, — ни к кому особенно не обращаясь, пробормотал Гоща. Андрей с интересом покосился на него, но промолчал. Артур томно потянулся:

— Курорт, да и только… Кстати, отельчик, если не считать инцидента с тотальным обыском, очень даже ничего.

— И руководство чуткое, — согласно кивнул Дима, которому намедни директор отвалил три штуки «баксов» за беспокойство. — Интересно, всё-таки, кто те благодетели, что позволили нам слегка обогатиться, и чего им от нас было надо?

Андрей мельком взглянул на меня, ответил безразличным голосом:

— Да мало ли… перепутали с кем-нибудь… Случается и не такое.

— Восток — дело тонкое, — проявил свои идиоматические познания Дима. Я кивнул:

— Кстати, о Востоке… Кто-нибудь пойдёт со мной по местным достопримечательностям?

— Попозже, — предложил Артур. — Только позавтракали, а надо ещё в таможню добраться. Забрать то, что уже продекларировано, да и перебрать не мешает, вдруг там тоже пошарили?

Андрей согласно наклонил голову:

— Я буду участвовать. Георгий с нами?

Швыдкой опустил на глаза тёмные очки, сразу став похожим на Морфеуса из фильма «Матрица». Тот, впрочем, был негром…

— Нет, пожалуй. Хочу прогуляться по сувенирным лавкам, дочке обещал привезти что-нибудь диковинное, но попадаются пока одни банальности, вроде барабанов и «ганешиков», а их у меня уже с прошлых поездок навалом.

— Дима?

Тот пожал плечами.

— Папа просил кое с кем встретиться из правительства. Мне на сегодня уже назначена аудиенция. Да и с транспортом пора всё уточнить, а то вчера с этой смутой совсем из графика выбился.

Андре поднялся из-за стола:

— Диспозиция ясна. Мы с Георгием, остальные — сами по себе. Мобилы есть у всех, не пропадайте. В случае чело немедленно звоните.

— В случае чего? — невинно поинтересовался я, намекая на вчерашние события в номерах. Андрей, не моргнув, отчеканил:

— Всего, что не укладывается в привычное восприятие окружающего. Доступно выражаюсь?

— Вполне, — склонил голову я. — Тогда — привёт честной компании, я рванул в город.

— Вперёд, — сделал Андрей широкий жест. — Только дождись счёта и расплатись за завтрак.

Я не успел и глазом моргнуть, как компания испарилась… Орлы! Чудо-богатыри! Нет, заплатить за завтрак мне было не в ломы, в смысле финансовом, конечно, но есть, оказывается, у местных рестораторов изумительная особенность: поесть хорошо и недорого легко, сложнее расплатиться! Здесь изумительно долго несут счёт. Сначала его выписывают на всех, потом — на каждого по отдельности, потом всё не раз складывают, чтобы конечная сумма сошлась… Короче, поесть — гораздо быстрее, чем за это заплатить. Сервис ещё тот! Впрочем, это местный темп жизни, размеренный и неторопливый. А куда, собственно, спешить, когда всё вокруг напоминает о Вечности: храмы, горы, люди? Короче говоря, наши об этой привычке местной обслуги вспомнили быстрее меня и вовремя испарились. Я вздохнул и принялся терпеливо ждать счёт, одновременно оглядывая полупустой с утра зал.

Моё внимание привлёк сидящий чуть в стороне настоящий раввин. Или как он там у них, в Израиле, называется, в тёмном традиционном одеянии, такой же шляпе, со всклокоченной бородкой и неизменными, вьющимися до плеч, пейсами! Такое диво в сердце Азии, среди сонма арабских стран! Пропустить такое знакомство я не мог и направился к его столику.

Вежливо поклонившись, я с почтение произнёс:

— Шалом, рабэ, — дико сомневаясь при этом в своих познаниях идиша. Или иврита… Против ожидания, раввин ответил мне на отличном, но не без акцента, русском:

— И тебе шалом, странник.

— Позвольте присесть?

— Прошу, — еврей указал на место перед собой. — Уже завтракали?

— Благодарю — да… Какими судьбами так далеко от богоизбранных вас занесло?

Раввин или кто он там был ещё, поднял на меня прозрачно-голубые глаза, усмехнулся уголками губ, покачал головой:

— Теми же, что и вы, мой друг. Исключительно из жажды познания.

— И что же вы здесь изучаете?

— Захотелось, знаете ли, приобщиться к знаниям, которые здесь существовали задолго до Моисея и Христа, не считая уже Магомета… Весьма интересное место.

— Простите, в софистике я не силён, — усмехнулся я. — Поясните, что именно вы имеете в виду?

Священник покачал головой, бросил взгляд на город за окном. Украдкой взглянул на часы.

— Что ж, постараюсь объяснить, — решив что-то для себя, сказал он. — Здешние культы и религии очень древни, настолько, что человечество вряд ли помнит их истоки. Они были задолго до египетских пирамид и афинских акрополей. Но корни веры и у их последователей, и у иудеев, христиан, мусульман едины. Они — в самом человеке, в его глубинной сущности.

— Поясните, уважаемый… Что-то я недопонимаю.

— А между тем всё элементарно. Единство с Богом достигается путем настройки своего сознания — начиная с веры в Бога и до желания приблизится к нему — посредством ежедневных обрядов, выполнения четких праведных норм и понимания процесса мироздания. Все это мы видим в разных религиях. Многообразие форм и трактовок лишний раз доказывает, чем древнее религия тем больший она несет материалистический отпечаток. Единство всех религий — в Истине, все различия – это наносное. К тому же, каждый человек пытается понимать этот мир по-своему. Если сейчас мы уже знаем, как выглядит наша планета из космоса, или что такое ДНК, и какова структура атомом, то тысячи лет назад люди опирались только лишь на свои субъективные размышления. К тому же часто вопросы различия в религиозных понятиях — это лишь вопрос власти в материальном мире.

Любая религия подвергалась этим испытаниям — субъективности человеческого бытия и мировоззрения. И в этом плане лучше всех сохранился иудаизм, хотя и в нем постоянно бытовали различные течения. В чем сходство индуизма и иудаизма? Они самые древние религии — им обеим более 3 тысяч лет. В Каббале, которая всего лишь часть иудаизма, слишком сложное описание мира. Кроме того, эти две религии очень сильно привязаны к тому этносу, в котором они возникли. Но если в индуизм вливались другие культы, и он спокойно переживал дробление и трансформации, то иудаизм жестко поставил евреев как единственного народа, избранного Богом, и жестко следует первоначальным заветам.

Я откинулся на спинку плетёного кресла, краем глаза продолжая отслеживать вероятного официанта с моим счётом, и поинтересовался:

— Может, в этом и сила вашего народа: сохранить истоки в неприкосновенности то же чего-то стоит…

— Всё неоднозначно. Подобная закрытость и «эксклюзивность» в отношениях с Богом принесла немало плодов еврейскому народу, но также нанесла большой вред. Мы настолько загнали Своего Бога в свою материальную среду, что он не смог вырваться от нас к другим народам. Им пришлось искать свои монотеистические культы. Уже пользуясь духовной сутью иудаизма, другие религии основывались на других принципах социально–культурной первоосновы. Но они так близки и так далеки, эти три религии Иудаизм, Христианство и Ислам. Отсюда так много достижений в материальном и сознательном плане у евреев, и так много гонений они испытали от христиан и мусульман. Иудеи, как дети, радовались, что Бог пришел к ним первым, но истинная цель Бога — прийти к последнему.

С этой точки зрения Христианство и Ислам — более прогрессивные религии. Они моложе, распространяют свое влияние быстрее. Хотя часто это сопровождалось агрессией и насилием, что отнюдь не отвечает Божьему промыслу. Когда евреи, наконец, осознают, что период, когда они использовали имя Бога, чтобы укрепить свою нацию, должен смениться периодом, когда потенциал своей нации они должны потратить во имя Бога, настанет новый этап в жизни моего народа.

Я заметил-таки официанта и жестом пригласил его к своему столику. Он жестом же ответствовал, что сию минуту, и исчез. Я обернулся к раввину.

— Так что же всё-таки изменилось со времён тотального индуизма или буддизма? Только материальная сторона ритуалов? От жертвоприношений перешли к молитвам?

Он тонко улыбнулся:

— Да-да, «…сначала было Слово», так принято считать. Но это сказано не о молитве как инструменте общения со Всевышним. Молитва или обращение к Богу — это не вызов Его по телефону, это глубинная настройка, прежде всего себя, своего собственного сознания. Уход от обыденного, материального к высокому духовному состоянию. Молитвенный ритуал используют почти все религии, возможно, частенько при этом злоупотребляя церемониями по различным причинам, чтобы максимально быстро и эффективно перенастроить сознание верующих. Ты целый день работал, ел, занимался сексом, торговал, обманывал, бился — твое сознание было направлено на жизнь в окружении материи. Только процедура общения с высшим существом, с Богом может быстро вывести сознание из материалистических пут.

Каждая из мировых религий, выполняя важнейшую, ценнейшую функцию в процессе развития человеческого общества и каждого индивида, несет в то же время так много материального в этом процессе. Самое же ценное — развитие человеческого сознания на пути к Нему — отодвинуто на второй план! На первом плане мы видим использование имя Бога в материи — храмах, обрядах, сборах, привилегиях, в битве за власть. В войнах между религиями. Что общего из вышеперечисленного относится к процессу сотворения и развития бытия? Сотворения Единым Всеобщим Богом единого всеобщего мироздания, я имею в виду?

— Маловато, — согласился я. Раввин продолжал:

— Вот именно! Это всего-навсего лишь еще одно доказательство, что человек пока еще полностью материалистическое создание, у которого материя доминирует над сознанием и, следовательно, все попытки человечества развивать свое сознательное стремление к Богу, полностью подчинены прагматике материальности.

Материалистичность всех религиозных учений на первых этапах выполняло позитивную роль, так как облегчала набор и удержание под сводами религии большего количества людей. Восхищаясь грандиозностью строений, приобщаясь к единению с другими через обряды, организовывая и делая безопасным быт, люди, через материальные ощущения, чувствовали величие и полезность Бога. Но большой вред этого процесса в том, что процесс развития перекладывался с каждого индивида на религию. Религия скажет — ты выполняй. Заметьте — не Бог! Процесс движения человека к Богу часто заменялся процессом приближения Бога к стандартам комфорта человека. Можно не развивать себя и грешить — достаточно зарезать жертвенного барана или купить индульгенцию.

— То есть, атеистам проще жить в нашем мире? В смысле спасения души, о которой не стоит думать, поскольку её нет?

— Вовсе нет. Польза религии в том, что она нас учит: живя в материальном мире, не забывай о мире духовном, о Боге. Погружаясь в ежедневные материальные хлопоты, не забывай изымать оттуда иногда свое сознание и подумать о Вечном. Может это поможет преодолеть тебе твои кризисы.

Кстати о кризисах: кризис моего терпения уже наступал неотвратимо, но на моё (и своё!) счастье официант принёс вожделенный счет, я отсчитал сумму в купе с чаевыми, поднялся:

— Простите, рабэ, дела… Но вы так хорошо говорите по-русски… Из «бывших наших», что ли?

— Как вам сказать, молодой человек… Сам я уехал из Одессы в семьдесят восьмом, вот и судите сами… В Израиле я до сих пор «русский», как и в бывшем СССР — «вечный жид». Особенности национального самосознания, так сказать. Исаак Савельзон, к вашим услугам, будете в Хайфе — милости прошу и не только на кошерное…

Он протянул мне элегантную визитку на иврите и английском, адрес и телефоны — всё честь по чести. Я достал из кармана свою:

— Прошу. Тоже рад буду встретиться, когда вы будете располагать свободным временем. Всего доброго!

Я пожал ещё по-молодому крепкую руку священника и легко сбежал по ступеням на залитую солнцем улицу.

* * * * *

В отель я вернулся уже под вечер и с полным пониманием, что материала у меня для задуманной книги уже в избытке, даже если отбросить все перипетии нашего развесёлого быта. В общем, если в первый свой непальский день столицы я практически не разглядел, то теперь могу со спокойным сердцем водить толпы туристов по её изумительным достопримечательностям. А из столько, что даже на беглый осмотр уйдёт не меньше времени, чем на знакомство с сокровищами незабвенного питерского Эрмитажа или парижского Лувра. И всё равно, увидеть всё невозможно, да и не стоит стараться. К тому же искушенный путешественник способен найти незабываемое и безумно прекрасное место в череде самых заурядных улиц. Поэтому я доверился местному туристическому путеводителю, из которого выбрал достопримечательности из категории «Must see in Kathmandu»[2], а также паре сговорчивых таксистов, которые по очереди провезли меня по всем этим примечательным местам непальской столицы.

Для начала драйвер отвёз меня в Сваямбунатх, на мой взгляд, наиболее впечатляющий и, несомненно, самый красивый комплекс столичных храмов, который является не только символом Катманду, но и олицетворяет собой весь Непал. Расположился он на западной окраине столицы, неподалёку от нашего Тамеля, на вершине одноимённого холма — Сваямбу. Само название «Сваямбунатх» в дословном переводе означает что-то вроде «…создавший сам себя из ничего миллион миллионов лет назад для всех и навсегда». Ни много, ни мало! Очевидно, это название как-то относится к перерождению в цветок лотоса старца Вайрокана, о чём мне вчера рассказывал Джек. Правда на месте легендарного лотоса теперь установлена белая ступа, его символизирующая.

На такси я добрался прямо к подножию храма, а вот к вершине ступы пришлось пробираться пешком. Есть тут два пути: по восточной и по западной сторонам холма. Туристы обычно предпочитают подниматься с востока. Всего от подножия к вершине холма ведут триста шестьдесят пять ступеней — по числу дней в году. А вот на вершине, в конце подъёма, с меня банально слупили двести рупий за возможность приобщиться к вечному… Но я нисколько не пожалел, поскольку здесь даже закостенелый атеист погружается в умиротворённость и молчаливую торжественность, ощущая всем своим существом тихую радость от прикосновения к древнему величию этих камней.

Белая ступа, являющая своим совершенством и простотой космическую сущность учения великого Будды, одновременно представляет архитектурный и духовный центр всего комплекса. Её круглое основание — символ нашего земного бренного мира и те четыре элемента, что его, по сути, составляют, воздух, землю, огонь и воду. На четырёх золотых гранях куба запечатлены глаза Будды, которые смотрят на четыре стороны света. Но знающие люди говорят, что направление граней на самом деле отклонено от географических полюсов примерно на тридцать градусов. Но мудрые местные старцы этим нисколько не смущаются, заверяя, что с тех пор, как был построен храм, сместились и земные полюса, и стороны света. Что ж, в их заявлениях есть зерно истины, так, по крайней мере, учёные считают. А ещё есть тринадцать концентрических кругов, украшающих шпиль ступы, символизирующих тринадцать ступеней к достижению нирваны. Исходя из буддийских верований, ступа Сваямбунатх была сооружена в наиболее благоприятном, с точки зрения астральных сил, разумеется, месте Долины Катманду, а по сему все произносимые здесь молитвы и мантры наделены в «тринадцать миллиардов раз» большей силой. Знать бы ещё эти мантры…

Я обошёл ступу, как меня учили местные жители, строго по направлению часовой стрелки. Как мне пояснили, не вдаваясь в подробности взаимодействия окружающего мира и человеческого индивидуума, вращение по часовой стрелке позволяет возникнуть резонансу между сущностью человека и Вселенной.

Не знаю насчёт резонанса, но увидев, как местные монахи, вращая молитвенные барабаны и монотонна читая гортанные мантры, совершают обход вокруг ступы, я вдруг ощутил, что для меня этот храм стал самым замечательным из всего того, что я увидел или ещё увижу в Катманду. Как сказал один приезжий, как и я, циник, «…великая святыня, парящая высоко над городом, вдохновит сердца даже полных негодяев».

Потом ещё был ещё один великий буддийский памятник — Ступа Боднатх, что расположена на востоке столицы. Несмотря на то, что имея основание в сто и высоту в сорок метров, является крупнейшей ступой Непала, да и в мире далеко не на последнем месте, она расположена посреди жилых кварталов, и потому не выглядит так авантажно, как Сваямбунатх. Никто точно не скажет, когда построили этот храм, но есть предположение, что построил её тибетский король Сонгцен Гампо, вместе со своими двумя прекрасными жёнами принявший буддизм, то есть примерно тысячу четыреста лет назад. Вокруг ступы притулились ещё несколько храмов поклонников Будды, так как Боднатх сегодня — крупнейший религиозный центр для тех тибетцев, которые проживают в Непале, и одним из немногих мест, где истинная тибетская культура столь открыта для посещения выходцами из внешнего мира.

После того, как Тибет оккупировали китайские маоисты, здесь нашли прибежище многие тибетцы, и со временем вокруг ступы сформировался целый «тибетский квартал» со своими обычаями и порядками.

И наконец, был в моём путешествии и третий храм, Пашупатинатх, что расположен неподалёку от Боднатха, что позволило мне посетить оба пешком. Этот храм не столько главный храм индуистов во всём Непале, но и один из самых почитаемых поклонниками Шивы храмов во всём мире, оттого-то сюда стекаются паломники со всех концов сопредельной Индии. Сам Шива, традиционно занимающий в пантеоне индуизма место жестокого Разрушителя, но принимающий, вместе с тем, множество и более приятных и безобидных форм и образов, здесь выступает в облике Пашупати — бога царства животных. Сам Пашупати играет настолько особую роль в жизни Непала, что его изображение наличествует на всех официальных воззваниях бывшего непальского короля.

Несмотря на то, что главный храм Пашупати, имеющий золотую крышу, и считающийся несомненным шедевром индуистской архитектуры, был построен окончательно только в девятнадцатом веке, его отдельные сооружения могут гордиться гораздо более преклонным возрастом.

В общем, впечатлений мне хватило надолго, четырехгиговая флэшка в моём «кэноне» была завита под завязку, и поэтому мне не хватило места, чтобы в довершение всего апофеоза отснять местное такси, украшенное весёленькими тюлевыми занавесочками вместо нашей брутальной тонировки, со скромным букетиком искусственных цветочков на лобовом стекле снаружи. Ещё меня изумила надпись «Speed control» при полном отсутствии какого бы то ни было контроля скорости на местных дорогах. В общем, здравствуй, экзотика, в полный рост.

Перед входом в отель меня перехватил Дима и, придержав за локоть, предложил:

— Станислав, а не принять ли нам на грудь чего-нибудь снотворного? А то у меня денёк был ещё тот…

Я спроецировал в мозгу свои ближайшие планы. Первым среди них был сбор информации о Каменьях… Стоило прозондировать, что о цели экспедиции известно беспутному сыну нефтяного магната. И я согласно кивнул.

Дима, как выяснилось, в Катманду уже вполне освоился, в частности, разведал питейные заведения и определил их категорийность. На свой, естественно, манер. Я, конечно, ожидал, что после Ибицы и прочих Гоа местное разнотравье у маэстро не прокатит, но здесь я крупно ошибался. Дмитрий целеустремлённо потащил меня в клуб «Лхаса»[3]. Как оказалось, здесь играет живая музыка и царит атмосфера давно забытого хиппизма семидесятых годов. Взрослые дяди и тёти сидели на полу, распивали коктейли, покуривали (судя по запашку) травку и в разноголосицу подпевали парням, которые играли и пели вполне профессионально. Именно здесь мне вдруг пришло в голову, что и в Катманду вполне можно жить. Днём бесцельно мерить пешком городские улицы, а по вечерам запуливаться сюда и просто слушать эту музыку…

Дима устроился возле барной стойки, заказал себе мартини со льдом, мне — кубинского рома, судорожно глотнул раз-другой, закатил глаза к потолку в искрах сканерных картинок и неожиданно спросил:

— Какого ты сюда припёрся, а, Стас?

— «Сюда» в смысле — в этот клуб? — рефлекторно постарался я выиграть время до выяснения ситуации, настолько этот вопрос застал меня врасплох. Дима передёрнул плечами.

— Какого чёрта… В Непал, естественно.

— Не понял вопроса…

— После меня и Миши-киномётчика ты — самый никчемный член экспедиции. Что ты здесь делаешь?

— Ладно, хоть после тебя и Миши, — успокоился я. Дима иронии не расслышал, продолжал:

— В горах ты был сто лет назад, на восьмитысячниках — вообще никогда. Практической пользы тоже ноль. Пока дойдёт до статеек, надо будет ещё и на горку слазить. И спуститься, если получится. Ну, так как? Зачем ты сюда прилетел?

Мне захотелось завестись на полную катушку, проехаться и по Диминой родословной до двенадцатого колена, и по его папаше — денежному мешку, и по всей этой затее в целом, но отчего-то я просто сказал:

— Предположим на минутку, что мне просто интересно. Надоела рутина, потянуло на экстрим. Принимается?

— Как гипотеза, — Дима сделал бармену знак повторить. — Не более. Не похож ты на экстримала.

— А ты?

— А я похож. Только я здесь на для того, чтобы задницу в дрожь вгонять, экстрима твоего мне и в жизни вполне хватает. Вон, ночкой выкатишь фамильный «Лотус» на кольцевую, а там такие же ублюдки на своих «болидах»… Как втопчешь педаль газа, и чтобы пятка об асфальт скребла, да нитру на прямой добавишь… Девочки в сопли! Это — экстрим. А сюда меня папахен Андрею в целях перевоспитания отдал. И в качестве приложения к фамильному чеку на кругленькую сумму. Они там без меня о чём-то долго шушукались, переговоры почти год шли, я до сих пор не понимаю, как мой скупердяй купился на эту авантюру?

В моей голове щёлкнуло: минус один. Круг посвящённых стал сужаться. Правда, оставался Сулоянов-старший; ох, не мог такой без выгоды для себя финансировать забавы сына. Не в воспитательных же целях, в самом деле, посылать отпрыска в дикие горы? Хотя, кто их поймёт, богатых да знаменитых…

Дима, тем временем, уже заходил на третий круг, глаза его потеряли первичный блеск, патлы повисли, наблюдались преддверия депрессии. Самое время валить отсюда. Я бросил бармену пару десятидолларовых купюр — успел изучить правила местного ценообразования — и подхватил компаньона под локоть:

— Пойдём, душа моя, баиньки, а то всё равно клуб скоро закроется…

— Он ночной, — попытался возразить беспутный сын. И словно в подтверждение моих слов музыка стихла, и слушатели стали безропотно расходиться. Городской закон. Ночь тишины. Это окончательно привело Диму в полный минор, и он позволил доставить себя в отель. Не успел я уложить его на кровать, как ожил мой мобильник. Звонил Джек. Я нехотя поднял трубку:

— Кольгин на проводе!

— Салют, коллега, — голос Джека лучился добротой и кротостью. — Я могу рассчитывать на эксклюзив?

Прикрыв микрофон рукой, я сплюнул. Помолчал, собираясь с мыслями. Сказал:

— Да. При условии, что я буду знать твой источник.

— О’кей, — загоготал Джек. — Встретимся в Джомсоме, там и поговорим конкретно. Гуд бай!

— Бай-бай, — машинально ответил я замолкшей трубке. И с чего он взял, что мы будем заходить через Джомсом и Северный Базовый лагерь, вдруг подумалось мне? Но искать ответ ещё и на этот вопрос сегодня у меня уже не было никакого желания.

Глава 4. Покхара. Предчувствие Порога.

Швейцарцы возводят премилые пейзажи вокруг своих отелей.

Джордж Майке

Я проснулся неожиданно, когда самолёт уже пробил низкие облака и, продираясь сквозь сплошную пелену дождя, заходил на посадку. Мне почему-то подумалось, что наши отечественные пилоты вряд ли взяли бы на себя риск сажать крохотульку Dornier 228 при таких условиях, всё это отдавало самым натуральным самоубийством, а у меня в роду отродясь не было дедушки камикадзе. Впрочем, чего ещё было и ожидать, если в Покхаре, куда мы, собственно, и летели, с апреля по октябрь — сплошь дожди!

…Ещё с вечера Андрей, едва вернувшись их таможни, распорядился готовиться к утреннему отлёту. По ходу выяснилось, что армейский «Ми-восьмой», предварительно зафрахтованный Сулояновым-старшим, по каким-то причинам заберёт наш груз только в Покхаре, куда его доставят на грузовиках. Ехать двести километров по дороге почти восемь часов — это что-то! По крайней мере, то, что говорит о её качестве. И мы почти поголовно наотрез отказались сопровождать груз, за исключением Михаила, который, как оказалось, панически боится летать. Он и до Непала бы точно поездом поехал, да вот оказии не оказалось.

В общем, Михаила и Савелия решено было отрядить с двумя грузовиками, а остальные в превеликим удовольствием высказались решительно в пользу авиаперелёта. Его со всем своим рвением организовал протрезвевший по такому случаю Дима, смотавшись в офис авиакомпании «GorkhaAirlines». У тех как раз имелись места на завтрашний рейс до Покхары, что нас вполне устраивало. С вечера мы уложили свой невеликий багаж, наскоро перекусили и улеглись спать пораньше.

С утра за нами прикатили заказанные такси, и мы отправились в аэропорт. Удивительно, но и в столь ранний час (около семи), город уже был наполнен транспортом! От гула автомобильных гудков начинала трещать голова. Ещё в свою поездку по местным достопримечательностям я заметил, что здесь водители прямо-таки с маниакальной нежностью относятся к пешеходам и своим собратьям-драйверам. В общем, все вокруг милые и добрые люди, отношения в стиле «посигналил-отошёл-проехал». Идиллия, автолюбительский рай, если он и есть на Земле, то это — Катманду. Все предельно вежливы, уступают друг другу дорогу, не лихачат на обгонах, что никак не вписывается в критерии современного столичного мегаполиса. Хотя, конечно, Катманду даже с его почти миллионным населением никак на мегаполис не тянул.

В уже знакомом аэропорту нас поджидал Dornier 228 — небольшой двухмоторный самолётик человек на пятнадцать, самое то для полётов на местные расстояния. Едва мы устроились на своих местах и кое-как перевели дух после гонки по городу, как двигатели заработали, винты дрогнули, моментально превратившись в серебристые круги, самолёт качнулся и покатил на полосу…

Как пояснил Дима, три непальские авиакомпании занимаются перевозками по местным авиалиниям, но только две из них летают до Джомсома, а самолётик этот наше неугомонное дитя углеводородных соединений зафрахтовало непосредственно до этого городка, который и станет отправной точкой нашего восхождения. Именно из Джомсома отправляется большинство треков вокруг Аннапурны, там мы перепакуем снаряжение, встретимся непосредственно с командой шерпов-носильщиков и отправимся в сторону базового лагеря.

И вот после короткого перелёта, который состоял, как мне показалось, из сплошного взлёта-посадки, наш Dornier, наконец, покатился по мокрым плитам аэропорта Покхары.

В таких аэропортах я ещё не бывал: насквозь местечковый, состоящий из пары зданий с купой антенн на крыше. Пара самолётиков, вроде нашего, мокнут под косыми струями тропического ливня. Пассажиры торопливо спешат на площади, к немногочисленным такси, ещё бы, мокнуть неохота никому… Мы не составили исключения, прикрывая головы куртками, бросились к ближайшим машинам. Адрес нам был известен — Савелий расстарался: отель Silver Oaks Inn на Лейксайд. Едва мы рассеклись по машинам, ещё не успели рассмотреть проносящиеся мимо неширокие улочки, почти скрытие за пеленой дождя, как машины уже припарковались у дверей небольшого, но очень уютного на вид отеля.

Номера, заказанные нашим гидом заранее, оказались на втором этаже, я вошёл в небольшую, но крайне симпатичную комнатку, раздёрнул портьеры на окне и — замер в восхищении. ОНА!!!

За мокрым стеклом, проступая даже сквозь водную кисею, в потрясающей близи матово сияла Аннапурна! Клочья грозовых туч то скрывали её от глаз, то вновь расступались, не в силах спорить с её величественной красой.

В Катманду гор практически не видно, до Гималаев там ещё топать да топать. А Покхара, хоть и расположена всего лишь на восемьсот метров выше уровня моря, но находится практически в гималайских предгорьях, отсюда начинаются и здесь заканчиваются почти все знаменитые треки вокруг легендарной горы. Здесь всё дышит духом путешествий и восхождений.

Я стоял у окна и молча смотрел на Гору, зачарованный её сиянием. Тучи неожиданно разошлись, и луч полуденного солнца скользнул по серебру ледников, заиграл на острой, как зуб, вершине. Чуть левее возвышалась вторая, более низкая и плоская гора — Аннапурна Южная. Справа тянулась к небу Мачапурча высотой почти семь километров. Целое ожерелье сияющих вечными снегами многокилометровых скал, Гималаи, крыша Мира… А мы пока даже не в мансарде… Сзади скрипнула дверь, Андрей подошёл и встал рядом:

— Любуешься?

— Есть немного, — пробормотал я. Не хотелось словами нарушать ту атмосферу единения с великим, что неожиданно сложилась вокруг. Мой товарищ, по-видимому, тоже проникся моментом и просто молчал. Так мы стояли минут пять, я первым подал голос:

— Ты по делу или как?

— Или как, — в том ответствовал тот. — в четыре пополудни придут машины со снаряжением, Сева уже отзвонился. Поедем в аэропорт. Обедать со всеми будешь или опять уединение предпочтёшь?

— Ещё не решил, — я отвернулся от окна, взял из сумки сухую рубашку и ветровку. — Пойду пока, пройдусь по окрестностям, зачищу контакт с туземным населением. Поинтересуюсь заодно вариантами вечернего культурного досуга. Как я понимаю, здесь мы застрянем минимум на пару дней?

Андрей кивнул:

— По крайней мере, так запланировано. Но вот погода… Перевалы закрыты, аэропорты — соответственно. Будем так и так ждать окна для вылета в Джомсом.

— Вот и я о том же, — подхватил я. — Короче, пошёл я в народ…

— Иди уж, Лев Толстой, — хмыкнул командор и вышел, оставив меня наедине с моими мыслями. А их было предостаточно. Во-первых, я с каждым днём приближался к эпицентру тайны. Ну не могло поблизости не оказаться того, кто просветил бы меня относительно этих Камней! Во-вторых, я перед вылетом из Катманду достаточно прочитал про Покхару, чтобы не проникнуться интересом к её Музею Аннапурны, открытому то ли три, то ли четыре года тому назад. Вполне возможно, что искомое я найду именно там. В-третьих… Но тут я ещё не решил. Надо было всё хорошенько обдумать, а потом уже предпринимать какие-либо шаги. Просто не шёл у меня из головы мой американский приятель-писатель, вот не шёл, и всё тут! Откуда он, зараза, прознал про то, что для остальных пока ещё — тайна за семью печатями?

Я натягивал на себя сухое чистое бельё, а сам не переставал размышлять на эту тему. О самих камнях он мог для начала просто услышать, если занимался историей Востока в отличие от меня, который о сих пор ей и не думал интересоваться. Потом существует такая «мировая помойка», как Интернет. При наличии желания и грамотно заданном вопросе вполне можно накопать что-нибудь полезное. Стоит, кстати, попробовать, одичал я тут, отвык от благ цивилизации. Правда, знающие люди мне говорили перед вылетом, что в Катманду «мировая паутина» дорогущая и отвратно медленная. Сам не пробовал, теперь каюсь, поскольку, боюсь, в этой дыре с коммуникациями ещё хлеще… Ладно, с этим разберёмся.

Я набросил ветровку, закрыл номер и спустился в холл. При всём моём уважении к столичному пристанищу, этот образец непальского гостеприимства мне понравился гораздо больше. Когда мы, ещё не оправившиеся от перелёта, сюда вселились, я, честно говоря, не особенно успел осмотреться по сторонам, хотя такая беспечность и не в моих правилах. Теперь же я был от нашей гостиницы просто без ума: всего в трёх километрах от местного аэропорта, симпатичные, окрашенные в весёленькие цвета стены, светло и свежо (вероятно, от близости озера), да и вот оно само — местная достопримечательность, озеро Фева во всей красе, в десятке метров. Даже бесплатная парковка для постояльцев предусмотрена, хотя кто сюда потащится на машине, я лично не представляю. К моему вящему удовольствию, местные номера оказались оборудованы бесплатным wi-fi, что должно было утолить мой просто-таки безумный информационный голод! В общем, всё оказалось великолепно, оставалось отдохнуть от перелёта, после чего заняться непосредственно экспедиционными делами.

Улица Покхары… Это что-то ни с чем несопоставимое! Бывали мы и в Европах, и Азии посещали из тех, что покультурнее, но истинный аромат древности и неимоверной удалённости от всего суетного можно, наверное, испытать только в таких вот непальских городках, устроившихся на чердаке Мира. Открытые лица, неизменные улыбки… Сплошное «намастэ» и ладошки у глаз.

Дождь не стихал, под его косыми струями катились по своим делам велосипедисты и мотоциклисты, не по-нашему «праворукие» автомобили. Уныло брели по каким-то своим делам круторогие то ил буйволы, то ли волы. Куры плескались в теплых лужах подворотен. Проезжали расписные грузовики, украшенные цветами, как статуи Будды в храмах, на крышах автобусов разъезжала, наплевав, молодёжь, но и старики от неё не отставали, степенно устроившись посреди пёстрых узлов. И над всем этим светились ультрамарином снегов величественные Гималаи, до которых, казалось, рукой подать.

Один мой знакомый, ошалев на работе от всех этих валютных котировок и игр в IPO, взял как-то и укатил в скоропостижный отпуск не на пригретые его драгоценными чреслами пляжи Канар, а чисто дикарём в Тибет. Что уж он там нашёл — Бог весть, только вернулся он оттуда через почти год совершенно другим человеком. Мы с приятелями, помнится, «накрыли ему поляну» в шикарном пригородном ресторанчике, рассчитывая насладиться россказнями про тамошнюю экзотику, но спектакль провалился самым что ни на есть пошлым образом: дружок наш просто не явился на устроенное в честь него шоу. На звонки по мобильнику он долго и упорно был «…временно недоступен», а когда мы его настигли на дальних подступах к его работе и потребовали объяснений его поведения и нечуткого отношения к нам, он только улыбнулся как-то так, блаженно, что ли, и просто спросил:

— Ребята, а зачем вам всё это?

— Что? — мы натурально вытаращили на него глаза. Куда делось извечное надменное хамство, презрительная губа, ехидный прищур? В общем, всё то, ради чего мы и затеяли эту историю с подкинутой ему путёвкой в горы и последующую «торжественную встречу»?

— Суетно всё как-то, — незатейливо пояснил наш знакомый. — Вы не поймёте, пока там сами не побываете. Извините, мне пора. Привет!..

Он вернулся к своим котировкам и ipo’шкам, оставив нас наедине со своей убогостью или где-то рядом. Правда, тогда мы этого не осознали и шибко рассердились. Зато здесь и сейчас я начинаю потихонечку понимать этого парня. Если он тогда видел хотя бы то, что вижу сейчас я, то понятно, насколько ему не интересна была вся наша мышиная возня. А повидал он за год, небось, поболее моего, да и поинтереснее.

Я шёл по улочкам Покхары и любовался невысокими домиками, безумством тропической растительности в парках, уютными многочисленными лавочками. Неожиданно в глаза бросились до боли знакомые буквы. Я замер. У входа в очередное заведение, под вывеской, предлагающей «…йогу, аюрведический массаж и рейки», пристроилась грифельная доска, на которой белым мелком по-русски было выведено: «У нас есть гречишный мёд и баня!» Причём начертано, други мои, без единой ошибки! Воистину, как пел товарищ Высоцкий, «…в общественном парижском туалете есть надписи на русском языке». А ведь спрос рождается предложением. Если эти буквы написали, значит, это кому-нибудь нужно. Да, далеко забрались соотечественники…

Тем временем дождь стих, и полуденное солнышко распалилось не на шутку. Я, кстати, заметил, что погода здесь не в пример теплее, чем в Катманду. Даже сейчас, в начале сентября, термометр не падал ниже двадцати пяти. Летом, говорят, и до тридцати доходит. Я не успел поразмышлять над причудами местного климата, как заверещал мой мобильник:

— Старик, ты где? — вопросил командор. Я огляделся, пожал плечами:

— А чёрт его знает…

— От отеля хоть далеко?

— Да нет, в пяти минутах ходьбы.

— Мы в аэропорт, снаряжение разбирать. За тобой заехать?

— Не стоит. Буду там минут через двадцать. Где вас искать?

— Третий скал, справа от въезда, увидишь сразу. Или спросишь.

— Выдвигаюсь.

* * * * *

— Генератор — один, оборудование и посуда для кухни высотной стоянки, столы и стулья, аптечка — одна, индивидуальные средства гигиены и антисептики — по комплекту на человека, — нудил Жора, доставая из объёмистых тюков называемое и раскладывая в одному ему известном порядке. Я и Артур подтаскивали тюки и развязывали шнуровки. Андрей что-то отмечал в своём списке отдельно. Дима откровенно скучал, сидя в сторонке на горе спальников и потягивая «будвайзер». Пиво было холодным, в помещении было прохладно, в общем — жизнь удалась и на этом уровне восприятия. Время от времени в помещение склада залетал взъерошенный Савелий, похожий на растрёпанную ворону, передавал Андрею на подпись какие-то бумаги и исчезал в неизвестном направлении. В общем, жизнь наша всё больше и больше становилась похожей на привычный экспедиционный быт.

— Газовые баллоны по двести пятьдесят грамм из расчета по пять баллонов на восходителя и шесть газовых горелок (Жора отчеркнул что-то у себя в списке), палатки для высотных лагерей по две шутки на каждый высотный лагерь и спальники для этих лагерей по шесть штук на лагерь. Сто метров верёвки…

— Маловато будет, — неожиданно пробудился Дима. Жора от неожиданности поперхнулся:

— Маловато — чего?

— Верёвок, — ни мало не смущаясь, что Артур посмотрел на него, как на блаженного, продолжал Дима. Андрей хохотнул:

— Ну, брат, ты даёшь! А куда тебе больше?

— Высота горы — восемь километров, а верёвки всего сотня метров, — пустился в смутную арифметику Дима. Тут уж заржали все, чем его несказанно оскорбили. С минуту он слушал наш жеребячий гогот, потом повысил голос:

— Я что-то не понимаю, что сказал весёлого? Глупость — возможно, так объясните мне тогда, в чём дело!

Первым отсмеялся Андрей и, утирая слёзу, пояснил:

— Веревка используется для страховки и прохождения скальных участков. Поскольку идут в связках, её надо немного, несколько десятков метров на группу. Она, в общем-то говоря, путешествует вместе с нами, кроме отдельных участков, где приходится провешивать маршрут и обеспечивать возвращение. Я ясно выражаюсь? А вот всякие там гексы, закладки, копперхэды, стопперы и скальные крючья могут быть и расходным материалом. Мы стараемся по возможности их извлекать по мере прохождения маршрута, но случается, что спускаемся мы не по тому склону, где совершали подъём.

— Теперь понятно, — Дима шумно отхлебнул пиво. — А то мне иногда кажется, что моего папашку разводят, понаписав хренову тучу всего в сметах, а закупают с Гулькин нос. Разницу, сами понимаете, по карманам тырят.

— Хорошего же ты о нас мнения, — пробормотал Жора, переворачивая очередной лист списка. Дима пожал плечами:

— Да ладно, а то сами не понимаете, как бывает. Я-то здесь не для того, чтобы ревизию наводить. Просто если я с вами, то должен хоть представлять, чем заниматься предстоит. Вот, к примеру, вся эта мутотень в перекладе на одного человека сколько весить будет?

— То есть?

— То есть, сколько, например, конкретно мне придётся тащить на себе этих ваших баллонов со стопперами и закладками вкупе?

— Килограммов по двадцать пять-тридцать перепадёт, — равнодушно произнёс Артур. Брови Дмитрия поползли вверх:

— Сколько-сколько?

Андрей подтвердил:

— В среднем, чуть меньше, чем полцентнера на человека.

— Та-а-ак, — Дима поднялся со своего места. Прошёлся по ангару, остановился перед Андреем:

— Я что-то слышал о нанятых носильщиках, как их там «шуринах», «шулерах»… Эти-то будут?

Андрей кивнул. Дима просиял:

— Тогда всё в порядке, попугать меня решили, бродяги гималайские!..

— Да нет, — хмыкнул Андрей. — Просто у них свой багаж, а у нас — свой.

— То есть?..

— Они тащат общее экспедиционное имущество: генераторы, палатки, продукты, посуду и прочую мелочь, без которой в экспедиции не обойтись. Ну, и часть нашего личного имущества тоже. Носильщики нанимаются из расчёта один шерп на два члена экспедиции. Кроме них с нами пойдёт непальский офицер, ответственный за связь, повар-непалец, кухонный работник. Шерпы помогут нам устанавливать высотные лагеря и заносить туда палатки, спальники, коврики, газовые баллоны и продукты, плиты, посуду, снеговые лопаты и верёвки. А остальное мы тащим сами.

— Например…

— Например, кислородные баллоны с масками и редукторами, ледорубы и ледовые крючья, те же газовые нагревательные приборы, спутниковые телефоны и рации и многое другое, что потребуется непосредственно на восхождении лично каждому. Потому, что так повелось: я сам готовлю своё снаряжение, проверяю его и потом уже никому не доверяю. В этом случае, вся ответственность за мою безопасность — дело сугубо личное. Понятно?

— Понятно, — пробормотал Дима, — но легче не стало…

— Легче будет, когда со стены сойдёшь, — хохотнул Артём. Но Дима не отреагировал на его реплику, а обратился к Андрею:

— А эти шерпы, кто они?

Андрей почесал в затылке:

— Здесь, брат, всё сложно… Те, кто про Гималаи просто слышал, а сам от них так же далёк, как от, скажем, Антарктиды, понятия «шерп» и «носильщик» или «грузчик»: синонимы. Это категорически не так. Шерпы — это целая народность, живущая в горах, по преимуществу — в Гималаях, в восточной части Непала, неподалёку от Эвереста и в индийской части Гималаев. Сложилось так, что по традиции шерпы работают носильщиками в высокогорных альпинистских экспедициях. Отсюда и лингвистическая неразбериха. Достоверной информации о них мало, поскольку до недавнего времени письменностью они не пользовались, календаря не имели, как не имели и постоянных имён.

— Это как? — остолбенел Дима. Я тоже насторожился.

— У них имя, как и прозвище, может меняться в течение жизни. К примеру, знаменитый шерп Тенцинг Норгей, что вместе с Эдмондом Хиллари первым поднялся на Эверест. Это не имя и фамилия, а только имя, точнее — прозвище, которое означает нечто вроде «счастливый богатый приверженец религии». При рождении его назвали Ганг Ла, то есть — «Снежный перевал», а потом в разном возрасте он именовался Кхумджунг и Ботиа. Сами шерпы считают вполне логичной такую смену имён, ведь человек растёт и меняется, изменяются условия его существования, и, как следствие, меняется имя, которое отражает суть человека и, соответственно, то положение в обществе, которое он занимает.

— Крыша едет, — констатировал Дима. Андрей продолжал:

— Учёные считают, что шерпы пришли в Гималаи из Восточного Тибета, и потому есть версия, что название их народа происходит от тибетского «шер-па» — «человек с Востока». Столетиями они мирно жили себе в горах, на высоте от двух с половиной до четырёх метров от уровня моря, занимались земледелием и скотоводством, строили буддийские храмы. Но в девятнадцатом веке англичане стали снаряжать первые экспедиции в Гималаи, а когда им потребовались носильщики, шерпы оказались наиболее подходящими для этой роли. Кстати, что касается английских покорителей Гималаев того времени, то был соответствующий анекдот: «Сэр Джонсон стал первым в мире человеком, поднявшимся на вершину горы такой-то, где его ожидала палатка, услужливо разбитая десятью шерпами накануне…»

Народ грохнул. Андрей невозмутимо продолжал:

— Но альпинисты, я имею в виду настоящих профессионалов, таких, как Нойс или Эрцог, считают шерпов не носильщиками, а полноправными спутниками и покорителями вершин. Никто ведь не станет отрицать, что Эверест Новозеландец Хиллари и шерп Норгей Тенцинг покорили совместно! [4] Лучше всего свой народ описал сам Тенцинг: «…Я сказал как-то, что прожил три жизни. Собственно, обо всем шерпском народе можно сказать, что он живет три жизни: в своей религии, в своем доме и в своей работе. Раньше мы все были земледельцами и пастухами, а в Солу Кхумбу этим и сейчас занимается большинство. Теперь появились среди нас дельцы и торговцы, а в будущем, я думаю, из шерпов выйдут врачи и юристы, учителя и ученые — все, что угодно. Но в мире мы известны как восходители, и, наверное, многие из нас так и останутся восходителями. Больше того, я надеюсь на это от всего сердца: слишком много мы получили от гор и слишком много отдали им.

…Мальчик-шерп смотрит вверх — он видит гору. Потом он смотрит вниз и видит груз. Он поднимает этот груз и идет на гору. Он не видит в этом ничего необычного или неприятного. Идти с грузом — его естественное состояние, и ноша для него все равно, что часть тела. Главный вес приходится на широкий ремень, который надевают не на плечи, а на лоб, потому что длительный опыт научил нас, что это лучший способ носки. Таким способом взрослый шерп несет почти пятьдесят килограммов по обычной местности и до тридцати — тридцати пяти на крутых склонах. Так и я сам носил грузы всю мою жизнь до недавнего времени».

— Да уж, — пробормотал Дима. — И откуда ты всё это знаешь…

— Книги читаю иногда, — парировал Андрей. — Ладно, народ, давайте заканчивать инвентаризацию, а то так до вечера протянем.

— А что вечером? — поинтересовался я.

— Вечером отдыхаем по мере сил, поскольку завтра мы начинаем подготовку к восхождению, пока — только теоретическую: будем ещё раз согласовывать план маршрута, сроки и прочие приятные мелочи, на которые потом не останется времени.

И указал на очередной тюк. К которому первым бросился Дима. Как истинный шерп…

* * * * *

Насчёт «…отдыхаем по мере сил» Андрюшка, конечно, погорячился. По мнению всех Интернет-страдальцев, в разное время побывавших здесь, если чего и стоит посмотреть в Покхаре, так это её знаменитое озеро. Впрочем, на первый взгляд вполне себе рядовой водоём, зато пейзажи вокруг — отменные. Озеро располагалось в двух шагах от отеля, и я отправился познакомиться с ним поближе.

Большое и чистенькое, в окружении аккуратных, словно игрушечных на фоне гор, домиков окрестных деревень, с крутыми берегами, покрытыми тропической зеленью. Туземцы здесь вовсю промышляют рыбной ловлей, а заодно и стираются и купают своих буйволов. Именно из-за последнего аргумента от купания в достопримечательности я отказался напрочь, зато решил побороздить её зеркальную гладь в маленькой симпатичной деревянной лодке. Таковых на прибрежных пристанях было в достатке, за полторы сотни рупий в час. За лишний доллар можно было и гребца прихватить, но, слава Богу, я и сам с этим прекрасно справляюсь, так что вполне могу обойтись без навязчивой кампании. Прихватив в ближайшем баре пару банок «хейнекена», я оттолкнул свою гондолу от пристани и отправился в плавание. Отплыв подальше от суетного мирского берегового бытия, я пригубил пивка, улёгся на дно лодки и погрузился в нирвану!

На горы опускался сентябрьский вечер. От вчерашних грозовых туч не осталось и следа, только лёгкие облака золотили последние лучи заката. И кажется в какой-то момент, что лодка плывёт не по водной глади, а по небу, которое во всех подробностях отражается в зеркальной воде озера.

Облака обнимают снежные пики Мачапучаре и Аннапурны, со стороны берега еле слышен собачий лай, стук топора дровосека, крик чаек. А всего меня наполняет какой-то неземной покой, когда каждый взгляд, каждый вдох, да что там… каждый миг моей бесталанной жизни становится наполненным глубиной и значимостью! Вот на моё плечо присела громадная бабочка, то ли махаон, то ли «парусник»… Теперь мы путешествуем на пару. В сияние её крыльев вплелось великолепие персидского ковра, словно сотканного из цветов и осенней листвы. Я только собираюсь прикоснуться к ней, как она взмахивает крыльями и… ныряет в озеро превратившись в дельфина! И вот уже вокруг меня сотни серебряных дельфиньи спин, но нет, это просто облака, стекающие со склонов великих Гималаев спешат охладить в озёрной воде свои белоснежные бока, прокалённые южным солнцем! Облака спешат вперёд по небесной лазури, зовут за собой, манят туда, где далеко на горизонте сияет червонным золотом Трон Славы…

И горы, слева и справа, не такие, какими они мне виделись несколько минут назад из окон отеля, а намного прекраснее, величественнее и выше, заставляющие меня замереть в немом восторге. Похожие на пики готического собора в Барселоне, их вершины устремляются на головокружительную высоту, недоступную рядовому человеческому понимании. Сердце готово разорваться от неподдельной щенячьей радости. Напрочь отсутствует понимание, кто я и где я… В какую-то секунду мне грезится, что я — та самая бабочка, что только что вспорхнула с моей руки и сейчас в узорчатом полёте стремится в вечернюю синеву, навстречу золоту солнца. И светило всё ближе и ближе, и вот уже я растворяюсь в его трепетных объятьях, таю, принимая в себя всю его любовь, тепло и бесконечную нежность ко мне. Я стекаю стремительным потоком по горному склону, и вот уже я сам — скала, и у моего подножия плещется серебряное озеро в золотых прожилках заката. И внутри меня откуда-то возникает и медленно зреет уверенность, что там, совсем рядом хранится некая разгадка вековой тайны, достаточно только вновь обернуться маленьким человечком, пересечь озеро и погрузиться в пучину садов. Да, разгадка где-то там…

Я не знаю, сколько прошло времени, моет быть час, а быть может и эпоха. Только когда я открыл глаза, вокруг сгущалась вечерняя тьма, сквозь которую пробивалась россыпь городских огней по берегам этого знаменитого озера Фева. Как дым от костра, таяло очарование полёта, но оставалась твёрдая уверенность, что мне для чего-то надо пересечь озеро.

Вернувшись в отель, я обратился к портье с просьбой рассказать мне, что находится такого примечательного на той стороне озера. И он мне поведал, что там располагается ещё одна достопримечательность Покхары, мимо которой никак невозможно пройти — World Peace Pagoda. Это очередная мощная буддийская ступа, что находится на южном берегу озера, на вершине холма. На вопрос, как туда лучше всего попасть, юноша предложил на выбор несколько вариантов: самый простой — автобусом, но здесь придётся заключительный отрезок пути двигаться в сопровождении толпы требующих конфету или монету местных ребятишек, орущих, как лондонский стадион «Уэмбли» во время финала первенства Англии. Можно проломиться через джунгли со стороны района Damside, но здесь уже не обойтись без помощи аборигенов. И, наконец, можно просто пересечь озеро и пройти по тропе через лес. Так гораздо короче. При этом портье несколько замялся, и после незначительной паузы произнёс:

— Но этого делать, мистер, я бы вам не посоветовал…

Я удивлённо приподнял брови, ожидая продолжения. Но его не последовало. Темно там просто, и всё. Так поведал мне юноша. В купе с моими очередными озарениями в лодке, вся эта игра в тайны Мадридского двора меня только раззадорила, я поднялся в номер, быстренько оделся потеплее, спустился к пристани, арендовал очередную лодку и отправился на тот берег.

Тропу я нашёл там, где и указывал портье. Она поднималась по склону в окружении садов, довольно крутая, на весь подъём я потратил около получаса, пока не оказался у входа в пагоду. Это оказалась относительно небольшая белая ступа, которую я, оказывается, видел со своей стороны озера. Называется она Белая Ступа Мира, реальный новодел, который лет эдак через пятьсот-шестьсот станет настоящей покхарской достопримечательностью, а пока не представляет никакой исторической ценности. Зато отсюда открывался прекрасный вид на само озера Фева и Глядящие в его гладь сахарные головы Большого Гималайского хребта. Сидящий на ветхой циновке справа от входа старец на отвратительном английском посоветовал мне прийти сюда пораньше утром, тогда я в полной мере смогу насладиться величием истинного гималайского восхода. А, собственно, зачем я сюда тогда приехал? Конечно, приду, подумал я. Только вот сейчас что-то не склеилось, подвела интуиция, нет здесь никаких откровений, не то место…

Ещё раз окинув взглядом величественную панораму гор, я пустился вниз по тропинке, к озеру, к лодке и спрятанному (по совету того же портье) в кустах веслу. Уже будучи на середине спуска, я услышал в темноте сдавленный женский крик…

«Le chevalier sans peur et le reproche»[5] — так вот это вовсе не про меня. И с разумными страхами у меня всё в полном порядке, да и упрекнуть при определённом желании и усердии всегда найдётся, за что… В общем, голым задом на гвоздь я обычно прыгать не стремлюсь. Но то ли общее романтическое настроение вечера сыграло со мной злую шутку, то ли сработали не отреагированные в молодости рефлексии, в общем, я ломанулся через заросли на голос что твой бегемот по саванне!

Картина была банальная до одури: на маленькой полянке, чуть в стороне от тропы три типа отвратительной внешности, явно из местных, с тупым усердием пытались вырвать сумочку из рук белой гражданки. Причём, и та и другая сторона не издавали лишних звуков и только усиленно пыхтели. Моё громогласное появление из зарослей произвело на всю компанию ошеломляющее впечатление: шпана от растерянности выпустила ручки сумки, а дамочка, в момент ощутив прилив сил, с размаху огрела ей по голове ближайшего оппонента, от чего тот неожиданно осел на траву. Двое других попытались угрожающе двинуться ко мне, но я, заорав боевой клич воинов племени сиу, по крайней мере, так, так мне он представлялся с детства, подхватил с земли какой-то сук и врезал ближайшему по коленке. Тот, натурально, взвыл, мгновенно выбыв из боевых порядков врага. Оставшийся рванул к зарослям, но я запустил ему вслед свой дрын на манер городошной биты, полка ударила его по лодыжкам, и он присоединился к славному братству инвалидов локального боевого конфликта.

Оставив врага размышлять над пагубностью своего поведения, я схватил даму за руку и рванул вниз, к вожделенной лодке. Она не сопротивлялась, и за какие-то пять минут мы достигли берега. Я толкнул её в лодку, вытащил из кустов припрятанное весло, сел следом и стал грести от берега со страстью опытного гребца-галерника. В несколько гребков я выгнал судёнышко на безопасное расстояние от берега и только тут решил перевести дух.

— Sur, mon Dieu, mon appareil photographique![6]

— А qu'avec lui?[7] — поинтересовался я, демонстрируя некоторые лингвистические способности. Она открыла сумочку и достала «девяностый» Nikon. Мне стало понятно, отчего так поплохело первому налётчику — «зеркалка» весила навскидку около полутора килограммов. Я внимательно осмотрел машинку, видимых повреждений не обнаружилось. Вернул аппарат владелице:

— Je demande! Avec lui tout va bien. Avec français chez moi pas trop … Vous parlez anglais?[8]

Дамочка обрадовалась:

— О, да, это мой родной язык. Просто последние годы я жила в Канаде, вот и вырвалось по привычке! Беатрис Кромвел, сейчас приехала из Оттавы, а вообще-то живу в Новой Зеландии.

— Землячка самого Хиллари, — блеснул я познаниями в истории гималайских восхождений. Она широко улыбнулась:

— Об этом мне здесь не напоминает только ленивый!

Я чертыхнулся про себя: опять скатился до банальностей. Не везёт мне в общении с женщинами, ну вот хоть тресни, что с отечественными, что с импортными. Начисто форму потерял с этими путешествиями, чёрт бы их побрал. Тем временем спутница закончила приводить себя в порядок, и я с удивлением отметил, что она вполне симпатичная особа лет эдак тридцати, невысокая, плотно сбитая, но весьма элегантная блондинка в шортах и блузке навыпуск, и очки в изящной дорогой оправе её вовсе даже и не портят… И вообще, на мой непритязательный вкус, она очень даже и ничего.

Я мгновенно вывесил статус «Спаситель принцесс!» и стал распушать перья. Это выразилось в первую очередь в том, что я изо всех сил налёг на весло, и наш кораблик стремительно понёся в обжитому берегу, прочь от местной Тортуги. Мне, кажется, только теперь стала понятна причина смятения чувств нашего портье: кому же охота признаваться приезжему вертопраху в существовании под боком банального гангстеризма. То-то он и про весло намекал, теперь понимаю — спереть могли. Вот вам и продвинутые потомки Будды в купе со всякими там Шивами и Вишну-Кришнами!

Наша лодка ткнулась носом в причал, пожилой непалец помог нам покинуть утлое судёнышко, одновременно посмотрел на меня с каким-то интересом… Я не придал особого значения, возможно, просто показалось. У меня уже были другие резоны.

Дождавшись, пока моя спутница оправит сой гардероб после почти морской прогулки, я галантно предложил:

— Вы в Покхаре с группой или самостоятельно?

— Сама по себе. Группа уже вылетела в Катманду, а я осталась посмотреть местный музей гор и сходить на какой-то уникальный сеанс массажа, мне наш гид посоветовал. А пока решила посмотреть эту самую ступу, меня перевезли в лодке и оставили на берегу, показав путь…

— А ожидать обратно обещали? — невинно поинтересовался я. Она удивлённо пожала плечами:

— А разве это само по себе не подразумевается?

— Судя по тому, что произошло с нами, здесь многое с двойным дном. Может, ваши провожатые заодно с грабителями?

— Вы думаете?! — воскликнула она с очаровательным изумлением. Я кивнул:

— Процентов на девяносто. Мне мой портье на что-то такое намекал, да я, дурак, пропустил намёк мимо ушей. Зато встретился с вами.

Она рассмеялась:

— И то — правда… Может, продолжим знакомство в каком-нибудь баре?

— С удовольствием, — не соврал я. — Только мои познания города, увы, ограничены окрестностями моего отеля… Если у вас таковой бар есть на примете…

— Идёмте, — она решительно подхватила меня под руку и целеустремлённо поволокла по улице, как муравей гусеницу. Я, конечно, не сопротивлялся.

* * * * *

— Вот после этого я и попала в Непал… Ну, чин-чин? — она подняла бокал золотистого «мартини». Я отсалютовал своим фужером. Она была чертовски хороша, со сверкающими глазами в полумраке ночного бара, золотыми волосами, которые в неверном свете пляшущих сканеров лучились переливом всех небесных красок, разгорячённая итальянским напитком. Да ещё после пары медленных танцев. В общем, вечер удался.

История её путешествия в Непал была в чём-то сродни моей. Меня затащил в эту авантюру старый приятель, её — двоюродная сестра, повёрнутая на поисках древних раритетов. Сестрички-исторички, преподающие в одном из колледжей Оттавы, то ли начитавшись историй Дэна Брауна, то ли насмотревшись блокбастеров из серии про Индиану Джонса, откопали в какой-то антикварной лавке древний манускрипт. Ну, по крайней мере, им хотелось, чтобы он оказался действительно древним. И пустились по всей Азии в писках древнего камня (что характерно, ну не дают покоя местные камнепады романтикам!) Чинтамани.

Образование, что характерно, сыграло с ними злую шутку: привыкшие всё раскладывать по полочкам в своих археологических экспедициях в качестве студенческой практики, они моментально запутались вол всём том бреде, что наворочен вокруг «каменноугольных» легенд, перепутали парочку стран, поскольку до этого ни разу не путешествовали самостоятельно, намешали Тибет китайский с непальскими Гималаями, а когда во всём этом, наконец, разобрались, то оказались в исключительном по красоте треке вокруг Аннапурны. В течение почти трёх недель они мотались по горам, по долам, любуясь видами убогих деревенек и снежных пиком местных восьмитысячников, набрались впечатлений «по самую ватерлинию» и тем на пару сотен страниц в Twitter’е. В общем, жизнь удалась, и чёрт с этим Чинтамани и прочими «money-money», в которые, в конечном счёте, все подобные поиски и упираются. Это им популярно объяснил уже здесь, в Джомсоме, один добрый человек…

— А ты здесь какими судьбами? — она лукаво посмотрела мне в глаза. Чёрт, чёрт и ещё раз чёрт! Не станешь же объяснять, что тоже гоняешься за своими собственными «чинтамани» в компании маньяков-альпинистов и внучатного олигарха? Странновато выглядит со стороны, как ни крути. Поэтому я ответил максимально нейтрально:

— Ищу вдохновения.

— И как? — она откинулась на спинку плетёного кресла, достала из сумочки помятую пачку «кэмела», повертела её в руках, бросила на стол. — Дьявол, здесь такой воздух, что не хочется засорять лёгкие всякой дрянью! Проклятая привычка…

— Так отвыкай, — посоветовал я, она улыбнулась (блин, миллион за её улыбку!):

— Стараюсь. Пока получается плохо. Так что с вдохновением?

— В процессе, — опять уклонился от прямого ответа я. — Пока всё увиденное мной не произвело соответствующего впечатления.

— Даже горы? — лукаво прищурилась она. Я кивнул.

— Даже горы. Другое дело — ваша с Джейн история: древняя карта, непонятные закорючки на полях тысячелетнего манускрипта… Аромат приключений!

— Или нафталина, — вздохнула она. Украдкой посмотрела на часики.

— Уже пора? — поинтересовался я чуть обиженно. Она пожала плечами:

— Ты же не стремишься быть со мной откровенным… Тоже мне, спаситель…

И я решился.

— В общем, я ищу материал для своей книги об одном местном артефакте. Его называют по разному: Камень Неба, Небесный Камень, Принадлежащий Небу, Часть Неба… Возможны варианты. Есть такая легенда, её моему другу рассказывал один местный монах.

Бет даже приподнялась на своем кресле:

— Не может быть!

— Чего — «не может»… — меня неожиданно шибануло по мозгам, я поспешно примолк. Но Бет и не думала останавливаться:

— На той карте, на нашей, были такие слова — «Принадлежащий Небу», но мы с Джейн, наверное, неправильно перевели. «Принадлежащий Богу», так на показалось… Прости, мы же, в отличии от тебя не филологи.

— А карта? — горло сдавило от ожидания чуда, я почти хрипел. — Где эта карта? Может, я чем-то смогу помочь? Увижу что-то, что вы пропустили?

— У Джейн, а та — в Катманду. Я позвоню ей с утра, она отсканирует и перешлёт нам, факс-то в отеле наверняка есть!

У меня отлегло, но тут Бет опять посмотрела на часы. Это начинало раздражать.

— Ты куда-то торопишься? — проскрипел я, сам себя ненавидя за минутную слабость. Она удивлённо посмотрела на меня:

— С чего ты взял?

— Постоянно смотришь на часы, словно опаздываешь…

— Пока не опаздываю, но могу… Мне через пару минут надо позвонить папе, он у меня отставной флотский офицер, привык всё контролировать по секундам.

— Тогда молчу…

— Подожди здесь, — она достала свой мобильник и пошла к веранде. Я остался созерцать клубы цветных дымов и немногочисленную публику по сторонам. Внутри разливалось благостное тепло непонятно от чего: от выпитого «мартини» или от общения с очаровательной женщиной.

Бет вернулась через пару минут и радостно сообщила:

— Сэр Кромвел удовлетворён, пришла пора подумать о своей персоне. Так чем ещё ты меня удивишь сегодня?

У меня перехватило дыхание от предчувствия большого праздника, и я смело заявил:

— Увы, могу предложить только себя… По крайней мере, за себя я отвечаю…

Бет рассмеялась.

— Уже немало, — констатировала она. — В таком случае, предлагается следующий план: мы идём к тебе, где ты меня и будешь удивлять. А потом предложишь, как в лучших домах Канберры и Аделаиды, утренний кофе. Едёт?

— И никак иначе, — я поднялся, взял её под руку. — Мне кажется, у нас действительно найдётся, чем удивить друг друга.

И мы нырнули в пучину ночной прохлады…

* * * * *

— Открывай, я знаю, что ты в номере!

«И что из этого?» — подумалось мне спросонья. Глаза открывать категорически не хотелось. За дверью продолжали бушевать:

— Не вздумай отмалчиваться! Не выйдет! Я тебя на чистую воду выведу, тихушник хренов!

«Я тебя сейчас сам выведу, зараза!» — я решительно открыл глаза, потянулся и сел на постели. «С добрым утром, новым непальским утром!»

Вокруг царил лёгкий погром, но, в целом, ситуация была узнаваемая: я в родном номере родного отеля. Значит, добрался-таки вчера, это я молодец! И тут взгляд упал на соседнюю подушку…

Эфиоп твою мать… На ней покоилась и мирно посапывала самая очаровательная в мире женская головка… А под простынёй — и всё остальное. И одежда у нас обоих в полном дефиците… А за дверью продолжал бушевать краса и гордость отечественной кинематографии Михаил Горчаков:

— Стас, немедленно открой! У нас опять чепе!

— У вас всегда с утра чепе, — пробормотал я, но, тем не менее, обмотав вокруг бёдер полотенце, зашлёпал к двери. Всё равно ведь не отвяжется, да и похоже, что в самом деле что-то там уже успело произойти.

Поначалу я намеревался переговорить с полным возмущения Михаилом в коридоре, но стоило мне лишь опустить ручку двери, как он, буквально сметая меня своей неслабой массой, ворвался в номер. Сделав круг по гостиной, он неожиданно замер прямо передо мной и выкрикнул:

— На черта они тебе сдались, я не понимаю!

— Я тоже не понимаю, — заверил я его, — только поясни мне, кто именно сдался?

Михаил опешил:

— И ты ещё спрашиваешь?

Я кивнул. Горчаков грузно опустился в кресло, уставился на меня безумным взором:

— Кольгин, ты или полный дебил, который не осознаёт последствия своих подлых поступков, или законченный циник, которому просто наплевать на других. Выбирай!

— Это ты, мой друг, выбирай: либо ты сейчас сам выметаешься из номера подобру-поздорову и вернёшься, когда войдёшь в свой «разум возмущенный», или я просто вышвырну тебя со второго этажа, последствия разумей сам. Твоё решение?

Горчаков вздохнул, как стельная корова, шумно выдохнул. Коротко буркнул:

— Пропали аккумуляторы для видеокамеры, полный комплект и два запасника. И отснятый материал, тот ещё, с самолёта и из Катманду.

Я сел. События разворачивались стремительно! Но, не подав виду, что встревожен, я деловито поинтересовался:

— Администрацию уже поставили на рога?

Горчаков насупился:

— Пока ещё нет, решили проверить, может, кто из своих куда-то переложил, когда вещи перетасовывали…

— А я тут что, самый крайний? Как кто номера пошмонает — все ко мне! Меня вон вчера вообще чуть не прибили на прогулке, так я и ничего, живу себе…

— А что вчера случилось? — уже более мирным тоном поинтересовался Михаил. Я подошёл к телефону, набрал номер портье:

— В двадцать седьмой — кофе, пожалуйста, две… Ты кофе будешь? — спросил я его. Горчаков потерянно кивнул. — Нет, три (Мишка вытаращился на меня) чашки. Спасибо!

В этот саамы момент из спальни послышалось:

— Good morning, my dear, as it is lovely that you have not forgotten about me! More precisely, about morning coffee …[9]

Михаил сделал стойку, потом изумленно посмотрел на меня. Я пожал плечами. Бросил в сторону спальни по-английски:

— Милая, у нас гости…, — и добавил не к месту: «…А ты говоришь — павлины!»

Мишка хихикнул, но тут появилась из спальни Бет в моём халате, и у того натурально отвалилась челюсть. Я наслаждался моментом:

— Знакомься, Бет, это мой друг и коллега по изысканиям (Мишка разинул рот), знаменитый кинооператор и режиссёр, так сказать, Спилберг от документалистики Михаил Горчаков. А это, друг мой, очаровательная Элизабет Кромвел, австралийский историк из канадской Оттавы.

Мозги у Михаила слетели с катушек окончательно, но, тем не менее, он поднялся и осторожно поцеловал австралийке ручку, помялся, сказал на сносном английском:

— Прошу прощения, мисс…

— Мисс до вчерашнего вечера, — невозмутимо поправила чертовка. — Теперь можно «миссис»…

Я чуть не провалился сквозь пол, а Горчаков торжествующе поклонился:

— Кто бы сомневался… В общем, простите за такое бесцеремонное вторжение…

— А мы сейчас будем пить кофе! — излишне восторженно отреагировал я на стук в дверь. Михаил хохотнул:

— Штаны сначала надень, котяра, я сам открою.

Мы с Бет вернулись в спальню, она обхватила меня за шею сильными руками и прижалась:

— Я думала, что мне всё приснилось!

— Зато пробуждение то, что надо, — я гладил её по волосам, вдыхая аромат незнакомых духов, что так возбуждал меня всю ночь.

— Я впервые прониклась симпатией к евреям, — ни к месту заявила вдруг она. Я невольно отстранился:

— С какой это стати?

— Если бы не тот еврей в Джомсоме, что рассказал мне про Белую Ступу Мира и музей гор в Покхаре, я бы никогда не оказалась здесь и не встретила тебя!

— Что за еврей? — мне показалось, что я уже знаю ответ. Она засмеялась так, что у меня по спине побежали мурашки:

— У него имя как у пророка — Исайя, точнее — Исаак… По-моему, Савельзон, если я не ошибаюсь…

Я почувствовал, как пол под ногами качнулся.

— Не ошибаешься, — тихо сказал я, не отпуская объятий.

Глава 5. Покхара. Тень Чинтамани.

«Великий Тимур, владел этим камнем.

Главная часть этого камня находится в Шамбале.

Лишь небольшой кусок его выдан и блуждает по всей земле,

сохраняя магнитную связь с главным Камнем…»

Н.К. Рерих «Сердце Азии»

— Итак, мы снова обворованы, — скептически констатировал Артур, с задумчивым видом раскачиваясь на стуле у окна. Мы собрались в Мишкином номере после того, как пару раз я и он перерыли все вещи во всех шкафах, шкафчиках и тумбочках. Бет я на всякий случай решил пока со всеми не знакомить, и она отсутствовала на этом сборище. Остальной народ пребывал в миноре…

Андрей задумчиво теребил бороду и что-то бормотал про себя, Жора легкомысленно мурлыкал какую-то смутно знакомую мелодию, Дима осоловело пялился в окно: вчера ему в очередной раз было хорошо в местном баре. И теперь плохо по той же причине, по которой было хорошо вчера. В общем, похмельный синдром. Жора, правда, уже влил в него какой-то «алкозельтцер», но импортная похмелялка, видимо, не шибко помогала отечественному организму. Ну, не рассчитана она на такие объёмы потребления алкоголя, и всё тут!

— Трогательное постоянство проявляют местные жители в своём неуёмном желании обчистить почему-то именно нас, — наконец соизволил разлепить губы похмельный нефтепасынок. Все тут же уставились на него, словно он изрёк некую Истину с большой буквы. — Не понятно только, кому они, на фиг, нужны, эти видеокассеты?

Михаил пожал плечами:

— Значит нужны, если взяли… Мне другое непонятно: почему с первого дня появления на гостеприимной непальской земле мы постоянно подвергаемся сторонней агрессии? В чём причина столь пристального внимания к скромным нашим персонам? Альпинисты как альпинисты, здесь таких сотни в месяц мотаются! Может, Андрюша нам чего-то недоговаривает? А, товарищ руководитель экспедиции?

В какой-то момент мне показалось, что Широков сейчас хлопнет ладонью по столу и, обаятельно улыбнувшись, как только он один и умеет, скажет: «Ладно, хлопцы, так и быть, колюсь: здесь такая история…»

Но «товарищ руководитель экспедиции» проявил завидную стойкость и ровно произнёс:

— Без комментариев, как говорится. Наоборот даже, мне интересно вас послушать, дети мои, что тут кто ещё накуролесил. Дима вот, смотрю, в своём репертуаре, знакомился с местной кухней и дегустировал напитки аборигенов. Достойное занятие. Артур?

— Мы с Жориком допоздна торчали на складе, сверяли последние списки по снаряжению. Потом заявился ты, и мы вместе потащились в отель, там и задрыхли.

— Михаил?

«Потерпевший» пожал плечами:

— С обеда мотался по городу, потом снимал с озера панорамы, побывал в городском музее, ужинал в ресторане на Лейксайд, неподалёку от отеля. Потом читал в номере.

— А кассеты?

— Их пропажу обнаружил утром, как только стал собирать кофр с камерой к отъезду. Сначала даже не понял, что произошло, всё случилось как-то неожиданно… Ну, сообщил тебе, дальше уже сам знаешь.

Андрей кивнул. Повернулся ко мне:

— Стас?

Я усмехнулся, оттягивая момент истины. Сразу рассказать о приключении в роще или подождать, потом сообразил, что история на какое-то время может отвлечь общее внимание от Андреевых тайн и решил не шифроваться, а просто доложил:

— А я вчера с такой девушкой познакомился…

В общем, о кассетах все позабыли на второй минуте моего рассказа, тем более, что история с поисками таинственного Чинтамани оказалась гораздо интереснее банальной отельной кражи. Я заливался соловьём, Миша с важным видом подтвердил моё алиби в том смысле, что я утром был не один, следовательно, с вечера — тоже… Дима даже выпал из алкогольной летаргии и сипло вопросил:

— Познакомишь?

— Да, кстати, — поддержал идею Андрей, почувствовав, что не сегодня ему придётся объясняться со всеми по поводу своих «парижских», точнее — непальских тайн. — Где эта гражданка Австралийского Союза?

— В соседнем кафе, а я спешу составить ей компанию за завтраком, — я поднялся, взял со спинки стула куртку и церемонно поклонился. Дима смотрел мне в спину с неприкрытой завистью.

* * * * *

Это милое кафе с видом на озеро Пхева мы с Бет заприметили ещё вчера, и сегодня уговорились с ней на рандеву именно здесь. Но, к моему удивлению, австралийки на месте не оказалось, зато бармен моментально преисполнился ко мне внимания и передал записку с неизменной улыбкой и «намастэ», в которой Бет сообщала, что ждёт «электронку» от сестры сейчас в своём отеле, но скоро обязательно прибудет. Однако, не успел я заказать что-нибудь съедобное, как она буквально ворвалась в зал и бросилась прямо к моему столику:

— Стас, я всё получила!

От такой экспрессии я даже несколько онемел, но это не помешало сообразить, что излишняя популярность нам сейчас не к чему, я встал ей навстречу, предупредительно отодвинул стул, галантно кивнул:

— Прекрасно! Но первым делом — обед.

Она недоумённо воззрилась на меня:

— Но карта…

— Карта никуда не денется, коли уж она у тебя, — я старался быть максимально хладнокровным, по крайней мере, с виду. — Присаживайся, мне здесь пообещали изумительное рыбное карри.

Она опустилась на стул, гладя на меня по-прежнему недоверчиво, я устроился напротив, махнув официанту, мол, человек, подавай горячее… Потом улыбнулся Бет:

— Привет, милая! А я уже успел соскучиться…

Она вздохнула, потом прыснула в ладошку:

— Болтун, прошла всего пара часов!

— И, тем не менее… Просто за это время столько всего произошло, что поневоле станешь конспиратором.

Бет аж привстала на стуле:

— И ты молчишь!

Я скромно потупился:

— Уже не молчу. Но не стоит привлекать к нам излишнее внимание. Поэтому сейчас мы тихонечко потребляем местное, почти что легендарное карри, затем поднимаемся и движемся в сторону музея гор, по дороге оттуда прихватим одного моего товарища, который в последнее время буквально сатанеет от всяких полукриминальных историй со старыми булыжниками…

— Не говори так о Чинтамани! — возмутилась она, я примирительно поднял руки:

— Просто у каждого, похоже, в этой стране есть свой «чинтамани», или даже в голове, если быть точным. За последние несколько дней я стал почти экспертом в этой области: все так или иначе норовят меня просветить на этот счёт. Ты — не исключение.

— А кто ещё? — подозрительно спросила она, прострелив меня навылет взглядом своих изумрудных глаз. — Она красивая?

Я воздел руки горе:

— Какая она? Откуда этот доисторический пережиток — ревность? Я говорю о моём товарище, помнишь: Камень Неба? Аннапурна? Что там ещё…

Она завораживающе расхохоталась, а я понял, что окончательно погиб, растворяясь в сиянии её глаз… Выручил официант, принесший заказанное карри…

В восточной кухне я полный профан, но Элизабет подтвердила, что блюдо изумительное, и пришлось ей поверить. По мне, так рыба как рыба, только специй многовато… Но в целом обед удался, поскольку и устраивался исключительно в честь моей дамы. Прикончив по бокалу мартини, мы поднялись и вышли на воздух. Я предложил взять такси до музея, но моя спутница категорически отказалась, заявив, что сегодня её первый день в Покхаре без этого проклятого муссонного ливня, а по сему она требует пешей прогулки. Я взял её под руку, и мы, болтая ни о чём, отправились в музей…

Откровенно говоря, в музее я последний раз был ещё студентом, хотя нет, вру, пару раз посещал оные в тех странах, где приходилось бывать. Так или иначе, но я — не их поклонник, но если женщина просит… Музей оказался на окраине, но что значит само это понятие для города размером с наш столичный микрорайон. Вся прогулка заняла у нас не более получаса, и вот уже мы входим в ворота этого удивительного музейного комплекса.

Девушка-экскурсовод предложила нам начать осмотр с зала истории народностей, населяющих Непал, но мне нетерпелось посмотреть сам зал гор, и мы отправились туда. Все залы музея расположены в отдельно стоящих строениях, чуть в стороне я рассмотрел какой-то серый конус и непонятное сооружение высотой около двух десятков метров. Не успев расспросить, что собственно это такое, я последовал за своей спутницей под сень кондиционеров.

Первый зал назывался «Мир гор» и носил скорее общеознакомительный характер. На его экспозициях были представлены все четырнадцать восьмитысячников нашей планеты, восемь из которых, как я уже упоминал, располагаются именно в Непале. Карты и диаграммы рассказывали о происхождении и становлении этих грандиозных горных систем, в частности — Гималаев, с фотографий на нас смотрели величественные горы, манили заполненные солнцем горные долины, ужасали пространства ледников и вертикали скальных стен. Сотни образцов пород, окаменелости, лишний раз подтверждающие, что на месте «Крыши мира» некогда плескалось первозданное море, минералы, ископаемые и многое другое составляло обширную экспозицию этого зала. WWF и National Trust for Nature Conservation представили материалы о местной форе и фауне, со стендов на нас смотрели непальские деятели, так или иначе внесшие свою лепту в изучение и освоение этого района Гималаев: доктор Харка Гурунг, известный во всём мире ученый, географ и первый министр туризма Непала, Реверенд Кавагучи Екай, первый представитель Японии, посетивший Непал в ещё 1899 году, Кумар Хадга Бикрум Шах — основатель и Президент Ассоциации Альпинизма Непала. Всё это рассказала мне моя спутница, а я со своим хвалёным журналистским кругозором пристыжено молчал, поскольку не удосужился перед вылетом хотя бы пошарить по Интернету в поисках интересных фактов из истории этой страны. Ну, ничего, мы ещё своё возьмём!

Зато следующий зал, посвящённый истории освоения гор, мне понравился значительно больше. Здесь была представлена вся ретроспектива деятельности человечества по детальному исследованию, освоению и покорению вершин и просто труднодоступных уголков Гималайского хребта. Снаряжение, используемое при восхождении первыми покорителями восьмитысячников и нашими современниками, фотографии самих восхождений, мужественные лица тех, кто навсегда остался в этих ледниках и скальных разломах. А когда мы дошли до весьма натуралистических фотографий Мориса Эрцога, снятых сразу после спуска с Аннапурны, с распухшими обмороженными черными мальцами, торчащими из обмоток на руках, словно обгорелые деревянные чурбачки, Бет побледнела и отвернулась, а мне вспомнилось, что смертность на Аннапурне с годами не слишком-то и уменьшилась.

Я осторожно взял женщину за талию и деликатно развернул к стенду Британского Королевского географического общества и Британского Совета, которые с истинно английской наглой непосредственностью и с истинно британским размахом выставили экспозицию исторических фотографий английских первопроходцев-альпинистов с 1921 года и до первого восхождения на Эверест Хиллари и Тенцинга в 1953 году. И хотя формально Хиллари был новозеландцем, но Англия со свойственным ей колониальным цинизмом поспешила присвоить себе лавры покорительницы высочайшей вершины мира. По крайней мере, в этом музее.

Мы пропустили исполненный официоза Зал партнёров музея и библиотеку, где содержится коллекция из более чем двух тысяч книг по истории горных восхождений, гляциологии и геологии, флоре и фауне Непала. Не зашли и в молитвенную комнату — Лакханг, где лама традиционно молится за тех, кто собирается покорить очередную вершину. Это стало своеобразным ритуалом современных восхождений, о чём мне неоднократно ещё дома рассказывал Широков.

Проигнорировали мы осмотр конференц-зала (ну чем там, скажите на милость, можно удивить современного человека), не зашли и в ресторан, поскольку только что из… Не получилось и попасть в хижину, что изображает воссозданное обиталище типичного горного непальца — она была на реконструкции.

Зато стало ясно, что же это за серый конус в стороне от музейных залов. Как пояснила нам местная служащая это ни что иное, как модель Манаслу — одного из самых знаменитых восьмитысячников, до сих пор не покорённого, поскольку гора эта священна, и восхождения на неё под запретом. Но мудрые непальцы предусмотрели и это: мы поднялись на эту мини-гору по специальной тропке (горка-то высотой почти десять метров, а оригинал так и вовсе 8156!) и увековечили своё восхождение на фото. Кстати, уродливая конструкция высотой около двух десятков метров оказалась ничем иным, как стендом для скалолазания.

Ползать по скалам мы не стали, поскольку это мне лично светило в ближайшем будущем в неограниченных количествах, поэтому я позвонил Андрею и предложил встретиться в любом удобном для него месте и в соответствующее время. Он назвал ресторан «Нилгири», лично я не представлял, где это, но Бет взялась быть гидом, и я с удовольствием подчинился. Каково же было моё изумление, когда войдя в прохладу ресторана, я узрел за составленными столиками всю нашу банду. Оценив выражение моего лица, Андрей широко развёл руками и обезоруживающе улыбнулся:

— Я не мог отказать ребятам в удовольствии познакомиться с твоей очаровательной спутницей, — и поклонился Элизабет:

— Намастэ, леди, я — Андрей Широков, руководитель экспедиции на Аннапурну. А это — коллеги, мои и Стаса…

* * * * *

— Ни фига себе, — только и смог произнести Дима, когда Бет закончила своё повествование. Я налил себе очередной стакан воды со льдом и опрокинул в горящую пламенем глотку. Полчаса сумбурного общения на англо-франко-русском языке в качестве переводчика-синхрониста меня доконали. Но должный эффект был достигнут: наши все как один ошалели от истории с картой Элизабет. Андрей задумчиво перебирал складки на скатерти стола, Артур что-то оживлённо втолковывал на ухо Мишке, Жора вытирал потную шею. Даже Дима окончательно протрезвел от всего услышанного.

Первым молчание нарушил Андрей:

— И эта карта?..

— У меня с собой, — просто сказала Бет. Дима шумно выдохнул. Шмыгнул носом и осипшим голосом произнёс:

— А посмотреть…

— Можно, — опередила вопрос женщина. Теперь уже шумно зашевелился Жора, но Андрей упредил его, внимательно взглянув в глаза Бет:

— Поясните нам, скалолазам необразованным, что собственно есть Чинтамани? А то все вроде бы слышали или вид делают, что знают, а на самом деле?..

И Элизабет стала рассказывать…

Считается, что первоначально камень этот использовался как некий прообраз Устройства Силы в Шамбале. Большая часть его была вмонтирована в Башню-Храм «Ригден-Джапо» и использовалась для концентрации и передачи личной и духовной Силы в помощь всему человечеству. Работая в Канаде, Бет как-то по каналу LBS узрела телепередачу, в которой демонстрировались интервью с двумя абсолютно незнакомыми друг другу представителями американских спецслужб, скрытыми под псевдонимами «Кондор» и «Сокол». Оба они утверждали, что работали по американской правительственной программе изучения НЛО и прочих пришельцев и что, мол, некий весьма узкий круг представителей американского правительства уже много лет состоит в контакте с инопланетянами и даже посвящён в особенности их внутреннего строения, устройства психики и осведомлён об их технических возможностях. И «Сокол» упоминал среди всего прочего, что в качестве прибора дальней связи пришельцы употребляли некие восьмигранные прозрачные кристаллы.

Учёные давно уже знают, что кристаллы, как и живые биологические объекты, обладают собственной памятью во многом благодаря своей жёсткой структуре. У каждого минерала сугубо своя, абсолютно индивидуальная пространственная конструкция, так называемая кристаллическая решётка, которая и определяет как его физические, так и некие «магические» свойства. Довольно устойчивое расположение частиц внутри этой решётки, однако, не идеально и не всегда стабильно. Они смещаются под влиянием внешних воздействий, и оттого, подобно виниловому граммофонному диску, решётка приобретает уникальную форму, по сути, запоминает эти самые внешние влияния, становится летописью определённых событий, которые происходили в процессе зарождения и на протяжении роста кристалла. И если найти подходящий «патефон» для этой «пластинки», то записанные события можно было бы расшифровать.

— Эка новость! — подал голос Жора. — Процессоры на базе кремния и прочие полупроводники… Это мы знаем. Что дальше?

Бет кивнула.

— Да, но это только преамбула. Существует в кристаллах ещё и энергетическая память. Самый простой пример её — люминесценция, когда под воздействием светового излучения кристалл «возбуждается» и поглощает энергию света, а в темноте в «спокойном» состоянии её испускает. Если свечение кристалла (практически — «воспроизведение записи») продолжается только в момент облучения, то называется она «флуоресценция», если дольше (протяжённостью от миллисекунд до нескольких дней) — то «фосфоресценция».

— У меня крыша едет, — помотал головой Дима. — Какое это имеет отношение к Чинтамани и прочим всяким там метеоритам?

— Самое непосредственное, — продемонстрировав все свои педагогические способности, в том числе — терпение, пояснила Бет. — Именно благодаря такой «геометрической» и «энергетической памяти» содержащие в своей структуре безумное количество атомов кристаллы способны невероятно долго хранить огромные информационные массивы. Для примера, в одном кубическом сантиметре одного-единственного монокристалла поваренной соли умещается ни много, ни мало 4,5х1022 степени атомов! Цифра, конечно, бешеная, а чтобы её себе хорошенько уяснить, можно подсчитать, что если все эти атомы пересчитывать по одному миллиончику в секунду, то и через миллион лет мы сможем пересчитать только одну десятитысячную от этого количества!

— Сдаюсь! — пробормотал Дима, сжима руками виски. — Энциклопедистом никогда не был, Софьей Ковалевской — тем более…

— Да просто это, — подал голос Артур. Все повернулись к нему. — Если эти булыжники могут записывать тычки и вспышки, то возникает вопрос: а не могут ли они проделывать то же самое на ментале? Так ведь, Бет? Что там с «тонкими энергиями»? В народе, именуемом экстрасенсами и прочими жуликами от магии, это, по-моему, называется «пси-люминесценция»?

Бет вздохнула.

— Теоретически, если такой эффект имеет место, то кристаллы «светят» и в «тонком» диапазоне. Причем и здесь есть два «способа» свечения. «Пси-флуоресценция» помогает запоминать, усиливать и тут же передавать сию минуту полученную информацию. Такие кристаллы хорошо использовать для ясновидения: они усиливают мыслеобразы, излучаемые эпифизом или «третьим глазом» человека, стоящего рядом с ними. В другом случае («пси-фосфоресценция») кристалл работает как «магнитофон», который под воздействием тонкого излучения человека возбуждается, затем усиливает и выплёскивает вовне некогда сделанную в нём запись.

Все зашумели, сказанное было запредельно интересным. Но, как оказалось, самое интересное Элизабет приберегла «на сладкое».

— На Тибете бытует древняя легенда о волшебном камне Чинтамани, якобы доставленном на Землю из созвездия Орион. Даже конкретное время указывается — IX век до нашей эры! Шкатулку с четырьмя священными предметами, среди которых был Чинтамани, принёс на Землю крылатый волшебный конь Лунгта, способный пересекать вдоль и поперёк Вселенную. Считается, что материал, из которого состоит камень — порождение другого мира, а его «внутренний жар» способен оказывать сильное психическое воздействие на человека. Изменяя свои качества, он способен предсказывать события будущего. В легендарной обители гималайских мудрецов — Махатм, Башне Шамбалы, со времени появления его на Земле сохраняется большая часть этого камня. Но отдельные его кусочки попадают временами в определенные пункты земного шара. Логики в их путешествии пока не обнаружено: то ли появление их знаменует наступление новой эры, то ли вокруг них формируется центр новой цивилизации, не знаю. Да и никто не знает. Ясно только, что части Чинтамани некими энергиями связаны с главным камнем в Башне и способны обмениваться с ним информацией. Но во всех преданиях упоминаются сплошь реальные исторические личности из вполне реальных стран, которые в разное время владели частичками Чинтамани.

— А что это за Шамбала такая? — поинтересовался Дима, и в его голосе сквозил уже вполне реальный интерес, что мне понравилось. Иметь в компании восходителей алкоголика-экстримала мне не импонировало. Пусть уж лучше камни ищет, больше толку, да и всем безопаснее.

Ему ответил Андрей, постепенно увлёкшийся повествованием Бетти, да и сам не промах порассуждать о вечном, насколько я его знаю.

— Считается, что Шамбала появилась две тысячи лет тому назад в тибетской книге «Бон», на географической карте. Индусы называют эту таинственную область Капала, жители Алтая — Беловодьем. По легендам, там обитают великие мудрецы — женщины и мужчины, чьи знания о мире, о законах природы, о нашем прошлом и будущем практически необъятны. Они живут общиной, не зная частной собственности, всегда несут добро. Оказывают людям помощь и стремятся их просветить. Эта страна укрыта в отрогах самых высоких гор мира — Тибета и Гималаев, но по большей части расположена она в подземных пещерах, куда вход разрешён только посвящённым — наимудрейшим представителям человечества, исполненным высшего гуманизма. Только им, согласно легендам, Махатмы готовы передать свои знания, поскольку в серой своей массе люди поголовно неразумны и бесконечно агрессивны, и знания эти могут быть употреблены ими себе же во вред, поскольку способны погубить и планету, и род человеческий. Махатмы — обладатели мощного энергетического потенциала, в том числе оперируют они и психической энергией, но при общении с обычными людьми применяют эти свои способности редко, стремясь не быть обнаруженными. Кстати, эти же энергии делают саму Шамбалу практически невидимой.

Артур скептически хмыкнул:

— Шамбала, Эльдорадо, Беловодье… Что там ещё? «Пойди туда, не знаю куда», короче говоря. Люди всегда создавали себе трудности с тем, чтобы, впоследствии, их героически преодолевать. Колумб плыл в Индию, а попал в Америку. Мы собирались поэкстрималить на восьмитысячнике, а теперь прямым ходом гребём в Шамбалу…

Бет я этого переводить не стал, только выразительно кашлянул, на что мерзавец только пожал плечами. А Бет тем временем воодушевлённо продолжала:

— Упоминания о камне Чинтамани есть в многочисленных легендах и поверьях преданиях, а также в светских и религиозных текстах, книгах и рукописях, как древних, так и современных, особенно пришедших с Востока. Традиционно считается, что он был изготовлен из какого-то минерала чёрного цвета, имеющего сверкающие прожилки, и изначально представлял собой многогранник, может быть, даже тот самый восьмигранник — октаэдр. В тоже время все источники указывают, что это был не совсем камень, если брать за точку отсчёта наше восприятие явлений и вещей. Учёные мужи не смогли бы его исследовать с применением всех доступных им средств, поскольку в реально воспринимаемом нами пространственно-временном континууме Чинтамани существует лишь частично!

— Это как? — теперь черёд удивляться пришёл и мне. — Он что, вне нашего времени и пространства?

Бет улыбнулась словно бы своим мыслям и продолжила:

— Явление Чинтамани не просто какой-то артефакт, то есть нечто изготовленное человеческими руками. Это словно ключ от неких условных дверей, запертых от человечества в неимоверно далёком прошлом. В одном варианте, в незапамятные времена камень раскололи на несколько частей (чаще всего звучит число «три»), ещё недавно одна из них покоилась в уединённом монастыре на Тибете, вторая находится в Музее естественной истории, в Нью-Йорке, а третья — в совсем уж загадочном городе Агарта.

В южноамериканской версии предания о Камне бог Тавайра возвёл в Перу, посреди озера Титикака храм, чтобы там хранились три священных камня Кала. В интерпретации мусульман внутри Каабы также хранятся три священных камня. Вокруг Каабы возведена была впоследствии Великая Мечеть, или по-арабски — Бейт-Уллах. Во всех поверьях, связанных с этими камнями, им приписывается инопланетное происхождение. По преданиям мусульман, камни были изначально белыми, но потом, вобрав в себя злонамеренные, темные помыслы людей, они почернели.

Многие древние рукописи говорят о Камне Чинтамани как о «сверкающем многограннике» и подчёркивают, что его первоначальная форма была именно такой. Знаменитый Абдул Аль-Хазред, арабский учёный, живший в XVIII веке, описал Чинтамани в своём труде «Китаб Аль-Азиф». Есть упоминание о Чинтамани и в источниках, написанных на понапе — микронезийском языке. И, наконец, самые свежие упоминания о Камне датируются серединой 20-х годов прошлого века. В этих источниках впервые сделана попытка объявить причины, по которым эти отдельные осколки Чинтамани названы «ключами». Дело в том, что среди буддистов ходят упоминании о «восьми бессметных». Якобы, это «восемь мастеров, которые обитают на границе Китая и Тибета, внутри горы». А тот самый город Агарта, в других преданиях называемый Хси Уонг My, как утверждают многие исследователи, также располагается под землёй, неподалёку от Лхасы, духовного центра и главного города Тибета.

— Кстати, я тоже слышал всякие сообщения, скорее на уровне «жёлтой» прессы, — хмыкнул Жора и покосился на меня, — о том, что найдены какие-то тоннели, ведущие к этому затерянному городу.

— Тоже мне новость, — обидевшись за «желтизну», парировал я. Мол, и мы не лаптём, сами понимаете, щи хлебаем. — Ещё Рерих, который Николай Константинович, во время своих путешествий по Азии в начале двадцатого века слышал об обители восьми бессмертных в недрах гор. Ему проводник из местных рассказал про склеп с высокими сводами в недрах горного массива Кунь-Лунь, где с незапамятных времён хранятся несметные сокровища.

— А с этого момента поподробнее, пожалуйста, — окончательно встрепенулся Дима. Я проигнорировал и продолжил:

— Правда, проводник тот упоминал и про каких-то «серых людей», но как-то смутно это у Рериха описано. Кто желает, может взять у меня в планшете, «Сердце Азии» книга называется. Вроде бы есть неподтверждённые сведения, что в знак высокого уважения настоятель ламаистского монастыря Тра-силупмпо Рериху передал в дар кусочек Камня Чинтамани — волшебного камня внеземного происхождения. Сам настоятель был убеждён, что камень тот доставили на Землю из звёздной системы Сириуса. А один из буддийских текстов прямо гласит: «…когда Сын Солнца опустился на Землю, чтобы обучить человечество, с неба на Землю упал щит, заключавший в себе всю силу мира». Сам Рерих писал… вот, цитирую, — я нашел в своём планшетнике, который постоянно таскаю с собой, нужную главу. — «Великий Тимур, владел этим камнем. Камень обычно приносится совершенно неожиданными людьми. Тем же неожиданным путём в должное время исчезает, чтобы опять появиться в сужденный срок в совершенно в другой стране. Главная часть этого камня находится в Шамбале. Лишь небольшой кусок его выдан и блуждает по всей земле, сохраняя магнитную связь с главным Камнем…»

— Подготовился, лектор, — гоготнул Артур, остальные тоже рассмеялись. Обстановка разрядилась. До этого она была прямо-таки осязаемо электрической, настолько гуляли среди нас древние энергии. Мы уже забыли, который час, где мы и для чего собрались. История о легендарном Камне захватила практически всех. И тут виновница интеллектуального коллапса достала из сумочки листок бумаги… Разложила его. Мужики придвинулись поближе…

— Мама дорогая, — пробормотал Андрей, и ухватился за край стола…

* * * * *

— И всё равно это невероятно, — в который раз повторял Андрей, шагая по галечнику пляжа. Рядом тихо дышало ночное озеро. Звёзды заглядывали в его гладь, кокетливая помигивая из-за горных пиков, сумрачно окружавших чашу долины широким полукольцом. Легкие облачка серебристыми пелеринами скользили с предгорьев Гималаев и неслись на юг, к далёкому океану. Ветра почти не было, от дневного пекла не осталось и следа, даже слегка холодало, поэтому я отдал Бет свою куртку, но она всё равно прижималась ко мне в стремлении согреться. Или просто так, как, например, я сам…

Мы бродили по берегу озера Пхева уже третий час — я, Бет, Андрей и Мишка. Остальные давно уже дрыхли в отеле, а у нас после шокирующего открытия Широкова во время просмотра карты Бет почему-то сна не было ни в одном глазу. А случилось следующее…

Андрей разложил карту, которую прислала сестра Элизабет и внимательно к ней пригляделся. На мой непросвещённый взгляд, так карта как карта. Причём явно не новая, поскольку даже черно-белый принтер смог передать пожухлость бумаги и выцветшие чернила пометок. Девятнадцатый век, так сказала Бет, и мы ей поверили: историк всё-таки. Когда шеф достал из кармана кальку нашего маршрута и положил рядом, то и мне стало ясно, отчего его так прошибло при одном только взгляде на раритет: некоторые пометки один в один совпадали с маршрутом нашего предполагаемого треккинга и восхождения!

Сама Бет так и не смогла разобрать смысла этих пометок, они с сестрой прошли по Большому Кольцу вокруг Аннапурны, расспрашивая по пути тех, кто, по их мнению, так или иначе мог что-то пояснить: древних старцев, странствующих монахов, настоятелей многочисленных монастырей и храмов. Из того материала, что они собрали, можно было бы написать не один исторический или авантюрный роман — кому что ближе… В общем, в поисках сокровищ они оказались полными дилетантами, как, впрочем, и мы. Но то соображение, которое мне высказала Бет при нашей первой встрече, что она неправильно перевела смысл названия, перепутав Камень Бога с Камнем Неба, привело Андрея в восторг.

Он по-прежнему не спешил посвящать остальных в нашу с ним тайну, скормив им на съедение кость в виде истории Бет, а поскольку наш маршрут так или иначе, но совпадает с раскладками старой карты, то мы тоже можем внести свою лепту в общее дело мирового кладоискательства. Короче, будет, о чём рассказать дома. Одно дело «просто» восхождение на восьмитысячник, что тоже, конечно, греет тщеславную душу нашего обывателя. Но совсем другое — в кругу снобов небрежно так рассказывать, что ты лично приложил руку к поискам загадочного Чинтамани, утирая по ходу нос всяким там умникам с купленными университетскими дипломами. В общем, полный кайф!

— Что «невероятно»? — отвлёкся я от своих отвлечённых, но приятных размышлений. Андрей как-то странно посмотрел на меня.

— Да всё, — он покосился на Бет, на Михаила, который внимательно прислушивался к разговору. — С момента нашего появления в Непале к тебе просто-таки липнут все, кто, так или иначе, связан с темой Камня. Сначала твой американец, Джек-«Потрошитель», потом совершенно «случайная» встреча с евреем-проповедником, теперь вот история с Чинтамани… Как говаривал один мульперсонаж, «…случайности не случайны!» Вот я и пытаюсь понять, что за всем этим стоит.

— Не считаешь ли ты… — повысил я голос, и Бетти, встряхнувшись, подняла на меня глаза.

— Что случилось, Стас? — я успокаивающе провёл ладонью по её шелковистым волосам, серебристым в свете растущей луны.

— Всё в порядке, милая, — я повернулся к Андрею. — Впрочем, можешь думать всё, что угодно. Весь анекдот в том, что в экспедицию меня ты притащил сам, я тебе не навязывался. И, кстати, отвязаться от вас могу в любой момент. У меня и так материала набралось на сто полос. Редактор загнётся от восторга и ужаса.

— А почему «от ужаса», с восторгом-то всё как раз понятно? — живо поинтересовался Миша. Я снисходительно пояснил:

— А он сразу в мозгу своём гонорары просчитывает, гнида финансовая.

Мишка заржал, Андрей тоже улыбнулся, только Бет, для которой русский язык был тайной за семью печатями, смотрела на нас в недоумении. Я, как мог, постарался перевести ей смысл нашего диалога. Всё-таки хорошо, что мама моя сделала меня филологом, а не хирургом или там слесарем шестого разряда. Вот и языки наконец пригодились.

— Предлагаю идти по домам, — устало предложил Андрей. — Все дискуссии откладываются на потом, будет ещё время на трекинге попикироваться или посостязаться в остроумии. Савелий вон уже доложил, что завтра вылетаем в Джомсом, вертолёт готов. Там уже и шерпы наши собрались, а у них, дорогие мои, посуточная оплата. Кстати, Миша, как там твои аккумуляторы?

Михаил махнул рукой:

— Всё в порядке, Сева привёз три комплекта, я заодно попросил мне прикупить бленду в замен расколотой. В общем, полный порядок.

— Отлично, — Андрей глубоко вздохнул, как-то очень задумчиво посмотрел на озёрную гладь и неожиданно сообщил:

— Что-то мне кажется, что сегодня наша относительно спокойная жизнь заканчивается. Слишком до сей поры всё шло гладко. Особенно, если учесть, что вокруг экспедиции постоянно идёт какая-то возня. Паршиво, что не понимаю сам, какая именно, и кому всё это надо. Всем спокойной ночи!

Он повернулся и пошел в сторону отеля. Мишка вскинул руку в прощальном салюте:

— Adios, comarades, как говорится, buenos nochas! До завтра, — и поспешил вслед за Широковым. Бет заглянула мне в глаза:

— Ко мне или к тебе?

— С тобой хоть на край света, душа моя! — совершенно искренне воскликнул я. Она рассмеялась:

— Тогда ко мне, чтобы твои «коллеги» не будили тебя с утра пораньше столь бесцеремонно!

* * * * *

Я проснулся оттого, что левая рука моя занемела от капельницы, которую вчера так неудачно поставила мне медсестра. Проклятые коновалы, любого здорового доконают! Мышцы свела тугая боль, хотелось сгибать и разгибать руку в локте, но отчего-то не получалось. Постепенно облезлые больничные чертоги растаяли, уступив место по-утреннему раскрашенным солнечными бликами стенам гостиничного номера. Уф, опять накатило…

А рука-то по-прежнему немела… А повернул голову: на сгибе моего локтя покоилась головка Бет… Осторожно, чтобы её не разбудить, я повернулся и достал с прикроватной тумбочки часы. Ого, уже половина шестого утра! Вылет назначили на семь тридцать, а ещё предстоит умыться и позавтракать.

Я аккуратно выскользнул из-под простыни, прихватил со спинки кровати банное полотенце и прошмыгнул в душ. Минут десять я мучил себя тугими ледяными струями, зато вышел из кабинки совершенно другим человеком! Жизнь налаживалась, и даже вчерашние душевные метания и папуасские пляски вокруг таинственной карты казались чем-то далёким. А впереди был полёт над Гималаями и путь к вершине! С такими позитивными мыслями я вышел из душа, тихо, чтобы не разбудить женщину, собрал с ковра свою одежду, проследовал в коридор, где быстренько и привёл себя в надлежащий вид. После чего вышел из номера, тихонько прикрыв за собой дверь.

Ещё вчера мы с Бет договорились, что отбросим лишние прощания, и потому ночь была достаточно содержательной… Отсюда и легкое головокружение, и приятная усталость… Ушёл, что называется, по-английски. Пора было собираться в дорогу.

…По лётному полю вовсю гулял утренний сквознячок. Красно-белый рукав указателя направления ветра на диспетчерской башне аэропорта лениво колыхался в такт его порывам. Вершины далёких гор были скрыты низкими облаками. А ещё вчера вечером погода была на изумление ясной!

В стороне лопатил воздух лопастями серо-коричневый вертолет, старый знакомый, отечественный «ми-восьмой», только с опознавательными знаками непальской армии на бортах. Вся экспедиционная поклажа уже покоилась в его объёмистом нутре, загруженная двумя смуглыми парнями в каких-то невероятных просторных одеяниях, с пёстрыми бейсболками на лохматых кучерявых головах. «Шерпы»,— представил их Савелий, и, на секунду призадумавшись, добавил:

— Вон тот, что поменьше — Лакша Дорджее, а второй, высокий сухой — их сердар, бригадир или начальник по-нашему, Анатья Мургаб.

Наши уставились на знаменитых непальских проводников чуть ли не с благоговейным почтением: именно эти неказистые с виду человечки обеспечивали успех практически всех гималайских экспедиций! Что за удивительный народ!

Шерпы знакомились с нами, приветливо улыбаясь. «Намастэ» и крепкие пожатия жилистых маленьких ладоней… Несколько слов на скверном английском — и снова за работу. И вот осталось нам самим только погрузиться в машину и взлетать, как Савелий неожиданно заявил:

— Господин Широков, отправляйте вертолёт, для вас конкретно есть отдельное предложение.

Андрей чуть не подпрыгнул! На его лице явственно читалось: «Всё! Началось…»

Но вслух он этого не сказал, а по возможности ровно произнёс:

— И в чём оно заключается?

— О, не беспокойтесь, вам лично оно не будет стоить ни цента! За всё уже заплачено!

— И кем же? — сварливо поинтересовался мой приятель. Из-за спины послышалось:

— Мной, мистер Широков. Надеюсь, это не идёт в разрез с вашими моральными принципами?

К нам подошла Бет в элегантном дорожном брючном костюме, волосы собраны под лёгкой косынкой, за плечами — оранжевый рюкзак, на боку — сумка с ноутбуком и кофр фотоаппарата. Андрей положительно опешил… Я обалдело смотрел, как она подходит ко мне, берёт под руку и говорит своим непередаваемым голоском:

— Вы, Андрей, Стас и я полетим до Джомсома самолётом. Можете взять Мишу с его камерами, места хватит, и он будет далеко не лишним, поскольку я заказала полёт над Аннапурной и Нилгири, теми местами, где вам предстоит вскоре побывать. Надеюсь, вам интересно будет предварительно осмотреть их с высоты?

— А остальные? — всё ещё упирался Андрей, хотя на лице его отчётливо читалось уже принятое им решение. Бет усмехнулась.

— Они тоже могут к нам присоединиться, если, конечно, выскажут такое желание…

— Выскажут, — кивнул Андрей и восторженно заорал нашим:

— Эй, вы там! Быстрее сюда! Вещи оставьте в вертолёте!

И вот наш самолётик летит над величественными Гималаями! Моментами мне кажется, что всё это всего-навсего сон, настолько фантастическая картина открывается под крылом нашей ветхозаветного «Дугласа Дакоты DC-3», исторического самолётика, более известного в СССР под названием Ли-2. Стрекоча двумя своими движками, самолёт поднимается всё выше и выше, выше самых высоких облаков, вот он уже поравнялся с золотящимися в свете утреннего солнца горными пиками, увенчанными белоснежными шапками вечных снегов.

Мы просто прилипли к квадратным иллюминаторам, боясь пропустить хотя бы частичку этого великолепия. Над моей головой сопел Мишка, старательно снимая проплывающие под нами отроги хребта Аннапурна. К слову, Аннапурна здесь существует не в единственном числе, их аж четыре, и все они выстроились в ряд вдоль долин рек Нилгири Кхола и Моди Кхола, такой своеобразный водораздел. По ту его сторону возвышается великолепный горный массив Нилгири, на севере красуется пик Теличе.

Самолёт завалился на левое крыло, и в каких-то пятистах метрах под нами поплыли скалы, продуваемые всеми местными ветрами. Из кабинки, приоткрыв гофрированную дюраль дверки, высунутся пилот, и прокричал, заглушая двигатели:

— Annapurna!

Я затаил дыхание… Вот она, моя Гора, моя Цель, моя пока недостижимая Вселенная! Господи, как она прекрасна в золоте тропического утра, и как поразительно опасна даже отсюда, с высоту девяти километров! Скальные отроги с востока и запада, громадный язык ледника на севере, ослепительное сияние льдов, которые покорила всего-то сотня-другая жителей нашего беспокойного мира… Да и покорила ли? Может Богиня Плодородия просто соскучилась в своём вековечном одиночестве и пожелала развлечься обществом этих неугомонных козявок, что тысячелетиями ползали у её подножья? Захотелось, видите ли, ей поближе посмотреть на этих чудаков, которые, природе вопреки, лезут всё выше и выше без какой-либо конкретной жизненно важной цели! А мы тщим свое самолюбие, питаем тщеславие, срывая в кровь кожу на ладонях, теряя друзей и близких в черноте скальных пропастей, на стенах и кулуарах, ледниках и в кавернах… И только для того, чтобы сделать единственный снимок на фоне незабываемой панорамы гор, существовавших ещё задолго до первой обезьяны, не говоря уж о человеке.

Я оторвался от иллюминатора, повернулся к Бет:

— Спасибо тебе!

— За что? — искренне удивилась она. Прижалась к моему плечу. — Я это сделала для нас обоих…

— Интересно, что сказал бы папа-адмирал, если бы узнал о затеи своей неразумной дочки?

— Папа-адмирал просто зафрахтовал этот самолёт, чтобы его неразумная дочка продолжала и дальше изучать самобытную культуру Непала и отдыхала перед новым учебным годом, — рассмеялась она. Засмеялся и я, крыть было нечем.

— И каковы теперь твои планы? — наконец поинтересовался я. Подспудно разлука меня очень тяготила, и я радовался возможности продлить наше общение даже на час. — Отвезёшь нас — и в Катманду?

Она приложила палец к моим губам:

— Т-с-с… Не думай от меня так просто отделаться. Я доберусь с вами де Лете, а там уж распрощаемся, в трекинг до базового лагеря я идти пока не готова. Буду в Лете ждать вашего возвращения, а там посмотрим.

— А что сказал по этому поводу наш босс, ты поинтересовалась? — строго вопросил я, хотя мысленно пустился в пляс!

— А ваш босс одобрил мой выбор и добавил, что с познавательной точки зрения у него для меня тоже есть встречное и не менее интересное, чем эта авиапрогулка, предложение. Я не смогла отказаться.

Это было уже что-то новое, и я тут же ревниво спросил:

— Что за предложение?

Она тихо рассмеялась:

— Милый, потерпи до Джомсома, просто молчи и смотри на эту красоту. У нас с тобой всё впереди, так что не торопи судьбу, придёт время, и всё узнаешь своим чередом.

Глава 6. Джомсом. «У Бога за пазухой»

На вершину горы взбираются не для того,

чтобы увидеть небо, а чтобы увидеть равнину.

Олдос Хаксли

— Ну, вот и всё, — Андрей сложил бумаги пополам и засунул за отворот куртки. Кивнув непальскому офицеру, глазами указал мне на дверь. — Вперёд, мой друг, путешествие начинается!

Мы вышли из здания чек-пойнта, где отмечали свой пермит. Надо сказать, и об этом нас Савелий предупредил особо, что с отметкой маршрутного листа здесь всё очень строго. Это понятно, конечно, горы есть горы, и никому нет особого желания организовывать спасательный рейд только из-за того, что кто-то своевременно не отметился на маршруте. И народ, надо сказать, попадается в основном дисциплинированный, что организованные туристы, что авантюристы вроде нас.

Накануне после ошеломляющей часовой прогулки над хребтом Аннапурны мы благополучно прибыли в Джомсом. Местный аэропорт, с его взлётно-посадочной полосой, что заканчивается чуть ли не пропастью, меня несколько шокировал, но мы благополучно приземлились и вышли под благословенное небо Гималаев. И сразу же я ощутил разницу не только с Покхарой, но даже и с Катманду — высота здесь над уровнем моря была почти три километра, а точнее — две тысячи семьсот с чем-то метров. Удивительно чистый воздух, ещё не опоганенный дарами цивилизации и, вместе с тем, основательно разряжённый. В родной стране, да и в остальной Европе мы могли бы гордиться своими восхождениями на трёхтысячники, а здесь люди живут себе от рождения и до последнего вздоха на такой высоте вполне комфортно.

Мы быстро, но не без помощи наших новых знакомых-шерпов, разгрузили вертолёт, ангажировав для нашей амуниции один из воинских складов (о, благословенная сила американских рублей!), после чего затарились в гостиницу, которую приготовил для нас Савелий.

Так начался для нас очередной этап грандиозной авантюры под названием «Восхождение идиотов на Аннапурну». Возможно, звучит несколько эпатажно, но в свете всего того, что произошло с нами и, конкретно, со мной в последние несколько дней, вся наша экспедиция мне лично сделалась похожей на фильмы с Гарриссоном Фордом про легендарного археолога Индиану Джонса с той только разницей, что тот рисковал головой за конкретные бабки, а мы делаем всё то же самое почти что на общественных началах, придумав себе легенду, что получаем от этого удовольствие и тешим собственное самолюбие.

Впрочем, наше «восхождение идиотов» мало чем уступало «Путешествию дилетантов» великого Гумбольдта, который, в итоге, много чего пооткрывал и попал в историю. Мы же пока в историю влипли, и не в одну, не успев даже толком приблизиться к вершине. Поэтому вчера Андрей решил дать экипажу «берег», то бишь не напрягать рабочими излишествами, а сам уединился с бумагами, благо, что на сегодня были запланированы сплошь протокольные встречи.

Я, в свою очередь, послал напрочь все свои интересы и наконец-то остался один на один с Бет, тем более, что обоих переполняли вполне предсказуемые желания. Так началась наша адаптация к высокогорьям Джомсома.

Как бы то ни было, но отоспался я отменно… Накануне нашего визита в регистрационный пункт я побрился, погладился и, пока моя англоязычная подруга отсыпалась, отправился с Андреем вершить наши бюрократические дела. Их оказалось на удивление мало: проплатить несколько сборов, поставить несколько подписей, в общем — тишь да гладь…После этого мы решили определиться с транспортом до Лете, поскольку, хотя дорогу до Покхары уже теоретически открыли и даже пустили автобус, но после муссонных осадков проехать по ней стало фактически невозможно, и нам предстояло выяснить, насколько есть возможность не тащиться пешком, а вполне комфортабельно проделать этот отрезок пути на джипе. Они парковались на двух стоянках: по дороге в Лете и на пути в Муктинатх. Нас пока интересовал южный маршрут…

Джомсом, пуповина всех треккингов вокруг Аннапурны, альфа и омега, начало и конец. В нашем понимании — даже и не город, так село, что-то около семи или десяти тысяч жителей, а сколько уж там военных даже и не скажу. Некогда, в стародавние времена этот населённый пункт был пересечением торговых путей из Китая в Непал и Индию, по которым доставляли соль, этакого маршрута из «греков в варяги» местного разлива, но с течением времени караванов становилось всё меньше и меньше, и только в семидесятых годах века двадцатого здесь вновь появились караваны, теперь уже — туристов, мир охватил ажиотаж горных треккингов. Поясню, что это за явление.

Горы у нас в почёте, их любят, ими восхищаются, ими любуются по мере сил, кто на картинках, кто — воочию. Понятное дело, что восхождение, тем более — на восьми- или даже шеститысячники под силу далеко не всем, зато пройти горными тропами вдоль хребтов и вволю полюбоваться блеском вечных снеговых шапок может сегодня каждый. Для этого предприимчивыми людьми и были разработаны специальные треккинги — пешие туристические маршруты по высотам, вполне сопоставимым со среднестатистическими человеческими возможностями. С рюкзаком за плечами, под руководством профессионального гида, останавливаясь на ночлег в отелях или гест-хаузах расположенных вдоль маршрута деревень, за три-четыре недели, в принципе, можно обойти весь заповедник Аннапурны, фотографируя местные достопримечательности сколько душе угодно!

Для европейских туристов такие экзотические названия, как Покхара, Лете или Джомсом-трек уже давно не в диковинку, тысячи наших соотечественников утюжили эти тропы, оставляя в Интернете многочисленные заметки по сему поводу. Всемирная паутина пестрит фотоснимками Аннапурны, Дхаулагири, Эвереста и других гималайских диковинок, о которых в моей, например, молодости можно было прочесть только в популярной литературе. Мог ли я, будучи ещё семилетним пацаном, впервые попавшем в Приэльбрусье, представить себе, что через несколько десятков лет я окажусь у подножья величайших гор в мире? Конечно, нет!

И, тем не менее, то ли сказалась адаптация (сначала Катманду, потом Покхара), то ли с годами я действительно, как говаривал не раз тот же Андрюха, малость очерствел, только вот иду я по каменным улицам затерянного чёрт знает где гималайского посёлка с мировым именем, возвышаются вокруг неимоверной красоты вершины, а меня это не трогает ни в коей мере. Великая сила — привычка, друзья.

Хотя, конечно, всё это чистейшей воды цинизм. Ни с чем не спутаешь эти места: мощеные неправильной формы белыми плитами улицы, одно- и двухэтажные дома с плоскими крышами и большими окнами, ослики или мулы с пёстрыми попонами, бредущие куда-то по одним им ведомым делам, а рядом — мотороллеры и машины, самолёты и вертолёты… «Всё смешалось в доме Облонских», — как писал классик. Это, господа, Непал, точнее — горный Непал, административный центр округа Мустанг и деловой центр одноименного королевства.

Об этом ещё вчера за ужином нам красочно рассказывал Савелий. Оказывается, давным-давно, некто Аме Пал, местный военачальник, провозгласил себя королём буддийского государства, расположенного на границе Китая и Непала. Случилось это, по разным сведениям, то ли в 1450, то ли в 1380 году. То было время расцвета Мустанга, и его территория была значительно больше, он прихватывал ещё и земли современного Тибета. Даже в XV — XVI веках Ло Монтанг, столица королевства, располагался на основной торговой тропе между Тибетом и Индией, что значительно пополняло его казну, и считался он чуть ли не вторым по значению (после Лхасы) торговым центром этой горной страны. Поля Мустанга были очень плодородны, на горных пастбищах жирели огромные стада. Были очень активны и монастыри Мустанга, чьи библиотеки до сих пор наполнены огромным количеством древних книг.

В 1790 году Мустанг в союзе с Непалом выступил против Тибета, что закончилось для карликового королевства вполне предсказуемо: Непал поглотил его. Вплоть до 1951 года Мустанг оставался отдельной непальской административной единицей под управлением собственного короля, представлявшего интересы суверена Непала. В какой-то момент, с 1951 по 1960 годы, иностранцам даже открыли сюда въезд, но, в, впрочем, опомнились, и последствии королевство было вновь изолировано до 1991 года. Это не мешало тибетским партизанам — кхампа — вести успешные боевые действия против китайского вторжения на территорию своего королевства с 1960 по 1970 годы, в чём им очень способствовали американцы, уже тогда питавшие к Пекину сложные чувства и оттого снабжавшие по воздуху местных «че гевар» всем необходимым. После того, как сам Далай-лама обратился к воюющим с призывом к миру, многие кхампа «закопали топор войны» и осели в Непале в лагерях для беженцев. Остальные продолжали войну «до победного конца». Потому открытие долины для внешнего туризма в 1991 году для многих стало настоящей неожиданностью. Впрочем, и до сих пор туризм в верхнем Мустанге, где находятся владения короля, ограничен.

Сегодня Мустанг потерял своё торговое и политическое значение, поскольку основная торговая и туристическая трасса пролегает по «Дороге дружбы», долина оскудела, а её немногочисленное население оказалось один на один со всеми прелестями цивилизации, такими, как безработица, кризис производства и нищета. Люди уже не могли себя прокормить, оттого и начиналась сезонная миграция вдоль реки Кали-Гандаки вглубь Непала.

Мы шли по продуваемым всеми тибетскими ветрами улицам к отелю и делились впечатлениями. Причём не об окружающих нас экзотических картинках, а о событиях последних дней. Разговор начал я.

— И как долго ты собираешься морочить нашим голову? Рано или поздно, но твои истинные цели станут понятны всем, и немногим понравится, что они столько времени играли роль китайских болванчиков при таком вот мандарине…

Андрей хмуро молчал, пыхтел себе в бороду. А я не отставал, тем более, что тема Чинтамани постепенно сходила на нет, ну, посмотрели карту, ну, изумились, что идём практически теми же местами. Порадовались своей эрудиции, хлебнули экзотики. А дальше что? Наши-то проблемы никто не отменял: кассеты исчезли, в номерах копались… Кто и с какой целью следит за нами? Джек-«Потрошитель» пока на горизонте не показывался, но и он ясно давал понять, что про камни знает не из мифов. А мы тем временем, всё дальше и дальше от цивилизованных мест. Завтра окажемся на горной тропе — и бери нас голыми руками!

Мы остановились у какого-то заведения с надписями местной вязью. Андрей повернулся ко мне, несколько секунд пристально смотрел мне в глаза, потом просто спросил:

— Ты мне веришь?

Я задохнулся от возмущения! Идиотский вопрос! И где: в двух шагах от Вершины! Да не верил бы я, только бы меня здесь и видели! Точнее, не видели бы вообще… Андрей положил руку мне на плечо:

— Дорогу в отель найдёшь?

Я молча пожал плечами. После всего вышесказанного на это даже не стоило обижаться. Широков понимающе вздохнул:

— Извини, старик, на этом пока откровения заканчиваются. Для общей пользы. Возвращайся в отель, обещаю больше не играть «втёмную», просто ещё не пришло время. Сам поймёшь попозже. Пока, брат…

И он исчез за обшарпанной казённой дверью. Я постоял для приличия пару минут и двинулся к нашему бивуаку.

* * * * *

Итак, до отеля мне предстояло добираться самостоятельно. А, значит, было время подумать обо всём том, что случилось в последние дни и даже часы. Мы добрались до очередной реперной точки в нашем путешествии. Здесь заканчивается всякая лирика, и начинаются суровые экспедиционные будни.

Пока же дело близилось к полудню, желудок всё явственнее начинал высказывать свой протест на моё к нему некорректное отношение, следовательно, надо прихватить из номера Бет и пойти куда-нибудь перекусить в компании кого-нибудь из наших. Кстати, вчера вечером на той же вводной лекции по местным нравам Савелий как-то очень витиевато прошёлся по теме личной безопасности, которую я озвучил, памятуя события в Покхаре и разбойные поползновения местной шпаны. Наш гид на мой прямой вопрос относительно спокойствия на улицах Джомсома разразился пространной тирадой, весь смысл которой сводился к тому, что мирок этот настолько изолирован от остального мира, что здесь царят весьма самобытные нравы.

На просьбу конкретизировать, последовавшую от Димы, Сева поник и просто порекомендовал, образно говоря, «…меньше трёх не собираться». Особенно по вечерам и в присутственных местах. А когда Бет высказалась насчёт расквартированных поблизости непальских военных как гарантов безопасности, наш русский друг вообще «поплыл» и отделался невнятным кивком, то ли согласился, то ли расстроился ещё больше. В общем, покоя в наши сметённые души его вводная лекция не добавила, и мы единодушно укрепились во мнении, что надо поскорее выходить на маршрут, в горах, ясное дело, поспокойнее будет!

На улице было относительно прохладно, сказывалась высота, да и ливни не минули Джомсом стороной. На первый взгляд городок был ничего себе, чистенький, чем-то неуловимо похожий на Покхару, вот только зелени здесь было значительно меньше, всё-таки высокогорье. Да и народ выглядел внешне победнее. Но улицы, тем не менее, пестрели зазывными вывесками, отель стоял верхом на отеле, сотни магазинчиков ждали оголодалых туристов со всех сторон света и предлагали всё, что туристической душе угодно.

Пить хотелось неимоверно, и, на моё счастье, на глаза мне попалась вывеска «New Little Mongolian Tea Cafe»[10], и решительно толкнул потемневшую от времени дверь. В прохладном полумраке миловидная девушка проводила меня к свободному (впрочем, в это время все они были свободными) столику и положила передо мной потёртую кожаную папку с меню. Сказав «намастэ», я приступил к его изучению. Всё меню делилось на блюда традиционной непальской, по большей части, мясной кухни, и не менее традиционной индийской, включающей, к примеру, вегетарианское карри и вообще карри в широчайшем ассортименте. Как дань многочисленным гостям с других континентов, здесь мне попалось и мюсли с молоком, всяческие гамбургеры и чизбургеры, омлеты и прочие радости европейского бытия. Поесть я собирался попозже, в компании Бет, потому ограничился каким-то невероятным «горным», как пояснила официантка, чаем с молоком и крекером. Приятно поразили цены: самое дорогое мясное блюдо не стоило дороже двухсот восьмидесяти рупий, а поскольку рупия здесь котируется не выше цента, то получалось, что вполне прилично покушать нам предлагали всего-то за три «бакса»! Ей Богу, стоит сюда ездить, а то помнится мне, как мы с ребятами, будучи в Испании, «шукали» по карманам остатки командировочных «евро», дабы попить чашечку кофе!

Чай мне понравился и своим неуловимо восточным вкусом и тем, как он освежал, прояснял голову, мысли становились чёткими и определёнными. Я прихлёбывал из тонкой чашки ароматный напиток и думал о том, что всё-таки я расскажу Элизабет об истинной цели нашего демарша, а то получался неадекватный обмен: она поведала нам всё про свои изыскания, а мы, свою очередь, морочим ей голову, что мне определённо переставало нравиться. И я решил не советоваться с Широковым, а уж тем более, не ждать его высочайшего соизволения, а сразу же после совместного обеда уединиться в номере и изложить Бет всё то, что мне известно про Камень Неба. И Земли, соответственно…

В этот момент на папку с меню передо мной упала угловатая тень, и резкий голос что-то произнёс на незнакомом языке. По-непальски, скорее угадал, чем распознал я. Я поднял глаза: передо мной стояли три крепких непальца в униформе с незнакомыми мне знаками различия на матерчатых погончиках светло-оливковых рубашек. Брюки стягивали ремни с гербованными пряжками, на ногах были добротные ботинки наподобие наших десантных «берцов». Малиновые пилотки были свёрнуты и просунуты под погончики. Тот, у которого было побольше лычек, повторил свой вопрос.

Я сказал по-английски «не понимаю», но тут на помощь мне пришла официантка, и виновато улыбаясь, пояснила, что господа военные просят разрешения присесть за мой столик. Я пожал плечами, согласно кивнул и собирался подняться, тем более что чай свой уже допил, но «старшой» положил мне руку на плечо и пролаял нечто повелительное. Вздохнув, я оглянулся на официантку. Она испуганно перевела, что господин капрал приглашает меня сыграть с ним в маджонг.

Ситуация становилась предельно понятной: в виду отсутствия сторонних источников дополнительного дохода единственной возможностью хоть как-то обогатиться на службе в отдалённом гарнизоне остаётся игра на бабки с залётными лохами-иностранцами. И я не стал бы рушить дружбу народов, а спустил бы в порядке инвестирования в экономику малых держав пару-тройку сотен долларов, вот только беда моя в том, что я и понятия не имею, как играют в этот самый маджонг! Слышал что-то об этой китайской головоломке — и только.

А господин капрал внимательно смотрел на меня своими глазами цвета переспелой сливы и потихоньку закипал. Ну, это нам тоже понятно, не получилось выиграть, просто так отнимем бабки, мы же дома, а товарищ — приезжий, товарищ не понимает политической ситуации в стране и так далее… В общем, «…бить будут». Здесь и к гадалке не ходи…

Вояка снова что-то залопотал, официантка старательно переводила, но по ней было видно, что ей очень хочется оказаться сейчас по другую сторону улицы. Теперь господин капрал называл меня внебрачным сыном мула и собаки, пояснил, где именно он видел всяких там американских хамов, и предложил обменять возможность сохранить в неприкосновенности мой «фейс» на пару сотен имеющихся у меня американских долларов или европейских аналогов. Не жалко было мне для ветерана армейской службы этих дензнаков, просто ещё в детстве, проведённом отнюдь не в Кембриджах, соседские пацаны накрепко вбили в мою голову простую истину: «Не будь овцой, а то волки съедят!»

В общем, я резко поднялся и сбросил с плеча начальственную руку. И в следующую секунду чуть не получил по правому уху! «Чуть» только потому, что периферийное зрение у меня развито прекрасно, и приближение инородного тела в виде кулака я разглядел вовремя, успев уклониться.

Но в это время к веселью присоединился сосед капрала слева, молоденький солдатик с ухватками вполне профессионального убийцы. Он мягко качнулся в сторону и выбросил мне в пах свой новенький правый «берц». Вместе с ногой, естественно. Я резко отступил, а точнее — отскочил назад, оттолкнув стул, чтобы не мешался под ногами, и тут третий вояка приложил мне сбоку в висок… Увернуться-то я увернулся в меру возможностей, но и касательный удар снёс меня с ног, заставив прокатиться по струганному деревянному полу в направлении дверей. Капрал едва занёс ногу для победного пинка, как у меня словно что-то врубилось в мозгу, разом припомнились все рефлексы, вбитые в меня крепкими кулаками товарищей по школе киокушинкай и дворовым забавам. Не успев даже по настоящему разозлиться, исключительно на подкорковой памяти, я врезал капралу по голени, одновременно крутанувшись на полу и подсекая ему опорную ногу. Маленький, собака, а громыхнул мослами об пол как большой! Вскочив, я с разворота засветил ближайшему, ещё не успевшему прийти в себя от такого падения начальства у него на глазах бойцу излюбленный японским народом удар под названием «ушире гери». Моя пятка аккурат воткнулась ему в солнечное сплетение и отбросила в сторону барной стойки. Одновременно я блокировал удар третьего в мою многострадальную печёнку и от всей своей широкой души припечатал ему подъёмом ноги в пах. В общем, отыгрался за попытку капрала… Мне повезло больше: юноша сполз по стене и признаков агрессии проявлять не стал. Что-то кудахтал хозяин заведения, осыпал меня всеми возможными пакостными пророчествами ковыряющийся на полу капрал, шумно шевелился в стороне его второй подельник.

Я поправил ворот рубашки, одернул одежду и жестом подозвал официантку:

— Скажи, милая, что тут у вас пьют настоящие мужчины?

— «Apple Brandy», — не задумываясь, прошептала она. Я достал полусотенную «зелёную» и кивнул на уцелевший в баталии соседний столик:

— Три «бренди» и что-нибудь закусить мне и воинам.

* * * * *

В отель я попал только через пару часов, когда меня отпустили, наконец, мои новые друзья. Попутно разрешилась и причина их столь немотивированной агрессии: в «учебке» инструкторами у ребят были америкосы, с тех пор они на дух не переносили ихнего брата, а заодно — и всех белых только за то, что те похожи на янки. Набравшись по самую ватерлинию этого местного «apple brandy», на поверку оказавшегося банальным яблочным самогоном отменной крепости, мои орлы — бравые непальские горные стрелки, дислоцированные поблизости, затянули какие-то местные песни, потом рассказывали непонятные мне, но, судя по дружному хохоту посетителей кафе, которых к обеденному часу собралось достаточно, весёлые истории, в общем, вели себя как наши родные соотечественники. На прощание капрал подарил мне свои часы, добротную механическую «сейку» с календарём и будильником, а я подкинул им «сотню» на разгул. В общем, всё как на родине: «Драка состоялась, свадьба удалась».

На моё счастье Бетти не было в номере, и смог принять душ без каких-либо объяснений появления припухлости на моей физиономии и запаха бурдомаги с утра. Более-менее приведя себя в порядок, я оделся во всё свежее, и тут в номер вошла Бет. Как законная жена, она пристально уставилась на мою рожу и присвистнула:

— С утра пораньше потянуло на приключения?

Я сконфуженно пожал плечами, а что тут оправдываться, когда рожа говорит сама за себя, буркнул только:

— Так получилось…

— Конечно, — она прошла в спальню, вернувшись с сумочкой, достала из неё какой-то флакончик, ватку и требовательно произнесла:

— Подойди ко мне…

Минут пятнадцать ушло у нас на доведение меня до полной кондиции, то есть до вида, в котором не стыдно появиться, как выразилась Элизабет, «…перед местным истеблишментом». Короче говоря, из номера мы вышли вполне благопристойной парой и направились в ресторан при отеле, чтобы позавтракать или отобедать, как кому будет угодно.

— А где наши? — поинтересовался я у своей женщины. Она призадумалась:

— Вы с Андреем ушли с утра, Артур и Дима отправились в контору Савелия решать вопрос с джипами до Лете, Георгий и Миша решили поснимать местные пейзажи с окрестных гор, арендовали и машину и уехали. А я, между прочим, в одиночестве жду, пока ты не соберёшь на свою пятую точку все местные приключения… Что, кстати, произошло с тобой, радость моя?

Я небрежно махнул рукой:

— Устанавливал контакты с туземным населением.

— Успешно?

— По крайней мере, финал обнадёживает…

Она рассмеялась:

— Прямо лорд Стэнли!

— Какой есть, — пробормотал я, и, пытаясь скрыть смущение, перевёл разговор на более предметные вопросы. — Какой столик выбираешь?

— Вчерашний, — Бет проследовала к столику у окна, за которым мы вечером ужинали. Присели. Не дожидаясь официанта, раскрыли меню и, не сговариваясь, произнесли:

— Утка по-пекински…

И расхохотались. Подоспевший официант недоумённо уставился на нас, а потом признал и тоже вежливо улыбнулся. Дело в том, что вчера мы точно так же расположились на этих местах и на его вопрос «Что господа желают? Мы можем предложить…» мы в один голос, даже не заглядывая в меню, заявили: «Утку по-пекински!» Именно её нам настоятельно рекомендовал попробовать в этом заведении Савелий, мы его совету последовали и не пожалели!

Официант отправился выполнять заказ, а мы откинулись в плетёных креслах из ротанга и расслабились. Наверное, только в этот момент я впервые по-настоящему ощутил, что я далеко от дома, в неведомых краях, а напротив меня сидит самая прекрасная в мире женщина, и, что самое главное, я ей тоже не безразличен! Удивительное и давно забытой мной чувство внутреннего комфорта охватило меня, и я сдержанно вздохнул. Впервые за все время с момента прилёта в Непал я позволил себе «отпустить ситуацию» и просто наслаждаться выпавшими минутами отдыха перед заброской в горы.

И тут над моим правым ухом знакомый до безобразия голос Маккарти вкрадчиво произнёс:

— С прибытием, Стас, позволишь присоединиться к вашей приятной во всех отношениях компании?

Я поднял голову и, стараясь сохранять невозмутимость, хотя мне безумно хотелось залепить в глаз старому знакомому, произнёс:

— Валяй… Элизабет, позволь представить тебе «гиену пера» и жертву американской демократии — журналиста, эгоиста и философа Джека Маккарти. Бетти, это Дежек… Джек, это Бетти. И как ты здесь оказался, мон шер?

— Пригласили, — сказал Джек тоном, каким киношный Саид говорил товарищу Сухову «Стреляли!» — К тому же, я обещал тебе здесь рандеву. Говорить будем?

— Будем, — обречённо кивнул я, покосившись на замершую от любопытства Бет.

— О’кей! А что заказываем?

— Утку по-пекински, — привычным хором откликнулись мы. «Потрошитель» заржал, как озабоченный мустанг…

* * * * *

За трапезой мой американский знакомый поведал о своих приключениях в Джексоме. Пока мы развлекались в Покхаре, Джек успел провести пару первоклассных кабацких драк в этой столице горного королевства, подружиться с маоистами и посетить пару высокогорных храмов, один — индуистский, другой — буддийский. И в обоих храмах ничего интересного про Камень Неба ему не рассказали. Услышав слово «камень», Бет пыталась было приступить к расспросам, но прекрасно представляя себе сволочную журналистскую натуру Маккарти, я пресёк эти потуги на корню, боясь, что моя знакомая начнёт не к месту расспрашивать меня, что это такого я умудрился от неё утаить. А заодно попытался по мере сил укоротить любопытство Джека. Но тот уже взгромоздился на своего конька, и его не так-то легко было выбить из седла.

— Кстати, Стас, — он ткнул в меня полуобглоданным куриным крылышком, — ты гарантировал мне эксклюзив со своим шефом… Договор в силе?

— В силе, в силе, — торопливо проговорил я, одновременно толкая его ногой под столом. Джек недоумённо воззрился на меня. Я незаметно кивнул ему в сторону Бет, дескать, она не причём, держи язык за зубами… Американец понимающе прикрыл глаза. Затем обратился непосредственно к ней:

— А вас, Бет, что привело в это захолустье, реальную задницу Мира?

Бет, несколько смутившись, кивнула в мою сторону:

— Вот, господин Кольгин согласился помочь мне в моих научных изысканиях.

Маккарти аккуратно сложил останки курицы на блюдо, промокнул губы салфеткой и невинно спросил:

— И что же мы ищем, дорогая леди?

— Камень Чинтамани, точнее — его следы, — невинным голоском ответила она.

Я поперхнулся, «Потрошитель» аж привстал на кресле, после чего плюхнулся обратно и, ткнув в меня пальцем, закатился в истеричном хохоте. На нас стали оглядываться первые посетители ресторана. Бет вопросительно глянула на меня. Я недоумённо пожал плечами, хотя прекрасно представлял себе ситуацию: девонька «слила» меня подчистую! Теперь этот американский парень прилипнет ко мне, как банный лист к стыдному месту…

— Ох, Кольгин, ты меня в могилу сведёшь своей конспирацией, — Джек смахнул с глаз слезинки огромным клетчатым платком, извлечённым из кармана куртки, украшенной эмблемами британских королевских ВВС. — Вот в чём, оказывается, истинная цель вашей авантюры! А я-то, дурак старый, думал, что вы и вправду заинтересовались Камнем Неба. Прости, парень, но это мне действительно неинтересно. Чинтамани сродни «вечному двигателю»: всё близко и просто, а недосягаемо, как локоть. Этим моих читателей не зацепишь.

Не успел я облегчённо вздохнуть, подумав, что опять Бет со своей идефикс помогла нам избежать огласки, как натолкнулся на ледяной взгляд Элизабет. Долю секунды длилось молчание, потом она совершенно невинно спросила «Потрошителя»:

— А вы не просветите меня насчет Камня Неба? Что это такое?

Я мысленно сплюнул, а Джек с очаровательной улыбкой начал свой рассказ…

* * * * *

Бог мой, что делает с мужиками один только вид привлекательной женщины! Помнится, несколько дней назад, в Катманду, я клещами старался вытянуть из «Потрошителя» хоть какую-то информацию о его источнике знаний про нашу экспедицию, и вот, нате пожалуйста, безо всякого напряга Бет за пару минут раскрутила этого журналюгу на всю катушку, он заливался соловьём напропалую!

Выяснилось, что где-то с полгода назад Джек в кампании американских вояк (а он всегда любил парней в униформе, и они отвечали ему взаимностью. В хорошем смысле, понятное дело…) прознал о том, что русские имеют свои интересы в Непале. Дело было в каком-то мутном кабаке во Фриско[11], пьянка особых последствий не имела. Только почему-то через пару дней один из его тогдашних собутыльников перезвонил и в течение получаса вёл с Маккарти беседу не о чём, суть которой, по мнению Джека, сводилась к тому, чтобы прощупать, помнит он что-нибудь из того пьяного трёпа или нет. Особенно часто проскальзывал опять-таки Непал.

«Потрошитель» может быть при других обстоятельствах и не вспомнил бы, но теперь его профессиональная натура взыграла и просто должна была восстановить все подробности. На это ушёл не один день, пришлось сделать несколько звонков, и наконец-то мозаика сложилась! Все пазлы встали на свои места, продемонстрировав следующую картинку.

Некий российский олигарх проявил неожиданный филантропический порыв и решил спонсировать гималайскую экспедицию. В этом нет ничего сверхъестественного, конечно, тем более, что он определил в неё своего отпрыска, славившегося неординарными поступками. В порядке перевоспитания воздухом Тибета и сопредельных земель. Но, что самое интересное, экспедицию эту предложено возглавить некоему господину Широкову, который уже разрабатывался Агентством национальной безопасности в связи с тем, что с некоторых пор стал «пастись на его поле», то есть имел перекрёстные интересы. Конкретно — в Непале. Какого хрена в этом захолустье потребовалось АНБ[12], понятное дело, никто говорить не стал, а вот господин Широков, по словам одного из собутыльников, в последние годы активно интересуется мифологией Востока и, в частности, легендой о том самом Камне Неба.

Разумно предположив, что Агентство тратить деньги американских налогоплательщиков понапрасну не станет, Маккарти решил зайти с другой стороны, а именно: влез по уши в Интернет и после легального и не очень «сёрфинга» по волнам электронной памяти, выкопал обрывочные сведения как о самом Камне, так и об Андрее Широкове. По старой привычке, попытался подкатиться к собутыльникам из спецслужб, но неожиданно получил такой отпор, словно он сдуру поинтересовался внебрачными связями Президента. Впрочем, в последнем случае, думается, с ним обошлись бы гораздо мягче: кому он нужен, на фиг, до очередной выборной компании, а она ещё нескоро… В общем, это отлуп окончательно разадреналинил «Потрошителя», он закусил удила и, слупив по старой памяти с «National Geographic» солидный аванс за серию статей о Непале и Гималаях, рванул в Катманду. Сроки нашего прибытия он узнал из одного форума, на котором Дима в красках описывал свои будущие похождения и, заодно, уведомлял своих поклонниц, что такого-то августа он отправляется в экзотическое путешествие. По этому поводу назначалась пирушка, на которой присутствовал и соглядатай Джека, за штуку зелёных сообщивший по электронке множество интересных подробностей об экспедиции. Вот только про Камень Неба там ни слова произнесено не было.

«Не удивительно», — подумал я. Здесь Андрей проявил изумительную конспирацию. Однако, как дыряв наш «железный занавес» информационной защиты! Оставалась, правда, неясной роль самого Сулоянова-старшего, но ничего, мы и до этого докопаемся со временем.…

— А не прогуляться ли нам, господа? — вдруг предложил Джек. Я, стараясь не встречаться взглядом с Бет, кивнул. Она решительно поднялась:

— Действительно, стоит немного пройтись, второй день в Джомсоме, а города толком и не видела.

Она поправила волосы, выглядывающие из-под легкомысленной шляпки, улыбнулась Маккарти:

— Сегодня вы — наш гид?

— Нет, — Джек украдкой бросил взгляд в мою сторону. Я держался максимально нейтрально. — Здесь смотреть особенно нечего, разве что сходить в музей Мустанга?

— А что это такое? Неужели и в такой… — она смешалась, —…глубинке есть музей?

— Представьте себе, есть, — продекламировал Джек голосом профессионального экскурсовода. — Это типичный краеведческий музей в заштатной провинции, его ещё называют «Эко-музеем». Это неподалёку, на южной окраине, сразу же за аэропортом. Идём?

Я поднял руки, дескать, сдаюсь на милость победителей и опустился на колени перед Бет:

— Милая, не вели казнить, вели слово молвить! — Маккарти разинул рот от удивления: таким он меня представить не мог. Бет заинтересованно остановилась на крыльце отеля, даже сняла тёмные очки. Вокруг стали собираться редкие прохожие. До меня цирк сюда, видимо, не заезжал… — В общем, я последняя скотина, не стоило от тебя утаивать про наши цели, но здесь ты не одинока: из всех наших про Камень Неба знаю только я, да и то, первым меня просветил именно Джек!

У того от удивления отвалилась челюсть. Бет заинтересованно наклонила голову:

— Продолжай, милый.

— В общем, готов искупить, исправить!

Она подошла ко мне, подняла с колен и положила свою очаровательную головку мне на плечо:

— Да Бог с ними, камнями этими… Главное, что мы встретились… Джек, — она повернулась к ошалевшему от обилия впечатлений американцу. — Ведите нас в этот ваш музей!

— Нет, ну просто «Санта-Барбара» какая-то, — пробормотал тот, доставая из кармана очки. — Кстати, Стас, а кто это припечатал тебе по физиономии? И, флакон «Блек Джека» с меня, если я не прав, буквально сегодня утром?

Я взял Бет под руку, небрежно бросил:

— Поцапался с местными егерями.

— Ты, крут, парень, — присвистнул Джек. — Такое даже мне не удавалось. Кстати пробовал местный «бренди»?

Я скромно кивну.

— И как?

Я молча показал оттопыренный палец. Джек хмыкнул:

— Наш пострел везде поспел… Так в музей идём?

— Вы для начала нам просто про него расскажите, а там уж мы решим, что делать, — предложила Бетти. Джек согласно кивнул, мы направились вниз по улице, в сторону аэропорта.

— Музей как музей, всякая там история с географией этих мест, есть даже действующая модель буддийского храма… В целом, музей отличный, может быть, даже единственный в мире музей, посвящённый королевству Мустанг. Впервые о Мустанге в своей книге «Описание Непала», опубликованной в 1811 году, написал английский исследователь Уильям Джордж Киркпатрик. Правда, знал он тогда, как и все европейцы, о Мустанге очень немного. Только то, что река Кали-Гандаки, «…по слухам, течет на север от Мукти и начинается в Мустанге». Причем, тогда еще писали «Мастанг». «Мустангом» затерянное в Тибете королевство стали называть только с 1852 года. Удивительно, что первый европеец реально попал в Мустанг лишь 1952 году — это был швейцарский геолог Тони Хаген. Но полноценно и доходчиво описать Мустанг и «открыть» его для европейцев удалось только Мишелю Песселю в 1964 году. Вообще Мустангу как-то не повезло с пиаром. Про Тибет, Непал и Гималаи слышали даже те, кто здесь никогда не бывал. А Мустанг как будто провалился в яму между соседними странами — не видно и не слышно. Да и есть ли он вообще? Так вот, Мишель Пессель, французский антрополог, путешественник и писатель, занялся Мустангом вплотную. До этого он прославился тем что ещё в возрасте двадцати одного года открыл археологические памятники майя на полуострове Кинтана-Роо, впоследствии совершил многочисленные путешествия по Тибету и Гималаям, был почётным членом Нью-Йоркского клуба исследователей и членом Британского Королевского географического общества. Он провёл глубокое исследование в мировых библиотеках, и ему удалось обнаружить письменное упоминание о Мустанге, относящееся только к 1793 году. Правда, была еще и одна строчка в письме, отправленном из Индии одним монахом-капуцином в 1759 году, где он сообщал, что слышал о «королевстве Мустанг, независимом от Лхасы, но лежащем в пределах Тибета». Кстати, судя по краеведческому музею Джомсома, исследования королевства Мустанг с тех пор так и не продвинулись с мёртвой точки. Кстати, у меня от посещения музея осталось такое впечатление, что Мустанг — «затерянное королевство» потому, что оно просто никому не нужно, а вовсе не потому, что там скрыты какие-то сакральные знания. Знаешь, Стас, как в том анекдоте: «Папа, а почему ковбой Джо такой неуловимый?» «А кому он, сынок, на хрен нужен!»

Джейн рассмеялась:

— Вы знаете, Джек, у меня пропало желание идти туда, вы так всё исчерпывающе рассказали… Давайте лучше побродим по городу, смотрите, как здесь интересно: дрова складывают прямо на плоских крышах!

Я пригляделся: действительно на крышах даже двухэтажных домов расположились поленницы дров! Джек пожал плечами:

— Ничего удивительного, надо же чем-то топись. С газом здесь проблемы, солярку тоже не навозишься, зато сушняка в окрестных лесах — завались. Так здесь жили веками, и будут жить ещё не одно столетие, помяните моё слово! Мимо гордо прошествовали по своим делам два очередных ослика, сами по себе, без погонщика… Проехали два велосипедиста, загорелые худощавые мужики с котомками за плечами. В стороне ватага ребят лет семнадцати возились с полуразобранным «фордом»-пикапом, наверное, моим ровесником. Вдоль каменного забора деловито вышагивали ничейные курицы, под навесом кафе курил трубку старик-непалец, его тёмные газа с интересом поглядывали на нас.

— «У Бога за пазухой»… — ни к кому персонально не обращаясь, произнесла Бет. Джек удивлённо поднял брови:

— В каком это смысле?

— В самом прямом, — вздохнула Бет и обвела вокруг рукой. — Всё это было, наверное, от сотворения мира… Горный ветер, горы вокруг, каменистые склоны, небо… Где-то бушевали войны, возникали и рушились империи, открывались континенты, люди высадились на Луну. А здесь так же гуляли бездомные собаки, деды сидели под навесами и курили трубки, приходили ниоткуда и уходили в никуда караваны… И так за поколением поколение. Это я и называю «жить за пазухой у Бога».

— Мисс Кромвел, — глухо произнёс Джек, мы от неожиданности остановились. — Поверьте мне, здесь далеко не всегда было так спокойно. Вы знаете историю Непала?

Бет отрицательно покачала головой. Джек продолжил:

— Тогда вкратце: более-менее спокойный период в жизни страны относится ко временам династии Малла из Невара. Эту эпоху, образца шестнадцатого-семнадцатого веков, называют «Золотой Эрой» Непала. Именно тогда и было построено большинство известных сегодня архитектурных памятников. Притви Нараян Шах, король царства Горкха, в 1768 году положил этой эре конец, захватив долину и перенеся столицу в Катманду. Поименовал он называть себя «шахиншахом», дословно — «шахом шахов», «высшим из высших», так именуют себя правители Ирана и других восточных стран. Потом, в начале девятнадцатого века — англо-непальская война, закончившаяся в 1816 году мирным договором, определившим границы современной страны. Следом серия внутренних заговоров и дворцовых переворотов, «Резня в Кот», развал экономики и зачатков промышленности… Мировая изоляция. Правда, Непал так и не стал полноценной британской колонией, а по договору от 1923 года и вообще получил полную независимость, только вот на правителей ему категорически не везло. Король Трибхуван, в чью честь назван аэропорт в Катманду, воевал с временным правительством, его сын Махендра то создавал, то распускал парламент, страну потрясали референдумы на тему «нужна ли нам монархия». Так игрались до тех пор, пока в 1996 году к власти не пришли коммунисты. Шизофрения полная: коммунистическое правительство при теократической монархии, ведь Непал — одна из немногих стран мира, где индуизм возведён в ранг государственной религии, а король — живое воплощение бога Шивы. Но и «красные» не смогли совладать с ситуацией, в результате началась «продолжительная Народная война», это такой специфический термин, придуманный коммунистами-маоистами. Крестьяне сотнями попёрли в партизанские отряды, в результате зашевелилась вся страна. А здесь ещё и наследный принц Дипендра «слетел с катушек», расстрелял всю свою семью и застрелился сам. Но предварительно он достал самого властвующего короля Бирендру и почти всех членов королевской семьи. Говорят, причиной тому внебрачная связь Дипендры на стороне, против которой категорически была вся семья короля. Как бы там не было, но править вдруг стало некому, в результате — правительственный кризис. В 2005 году парламент был распущен, из-за гражданской войны туристы в Непал ездить прекратили, что экономику отнюдь не простимулировало… К слову сказать, за всё время войны в Непале не погиб ни один иностранный турист, маоисты даже поощряли туризм на подконтрольных им горных территориях. Они брали с туристов так называемый «революционный налог» — по два «бакса» в день с человека и выдавали квитанцию. На выходе с маршрута задержавшиеся туристы доплачивали за лишние дни. В остальном всё было очень лояльно. Вся эта чехарда правительств закончилась 28 мая 2008 года, когда была провозглашена Демократическая Федеративная Республика Непал. Маоисты плавно вошли в правительство и сегодня являются самой мощной оппозиционной партией. Кстати, до сих пор контролируют многие горные районы Непала. Кстати, посмотрите, — Джек указал в сторону двухэтажного здания. Над ним развивался красный флаг, а надпись гласила, что здесь располагается Лига молодых коммунистов Непала, точнее, её районная организация округа Мустанг. Обычный красный флаг, «серпасто-молоткастый»… — А вы говорите, «у Бога за пазухой»!

За разговорами мы сделали большой круг по улицам и уже приближались к отелю «Нилгири», нашей штаб-квартире, когда нас догнал сердар Анатья Мургаб и, задыхаясь, окликнул:

— Мастер Кольга!

Я резко остановился, хребтом почувствовав беду…

— Мастер Кольга, там солдата в мастер Артур стреляла… Он в госпиталь увезли…

[1]Namaste (неп.) — здесь «здравствуйте», но может означать и выражение благодарности, и многое другое, в зависимости от ситуации.

[2] «Must see in Kathmandu» (англ.) — «обязан посмотреть в Катманду».

[3] Лхаса (Lhasa, по-тибетски — «божественное место») — адм. центр Тибетского авт. района (Китай), на правом берегу р. Джичу (приток Брахмапутры), на высоте 3650 м. Религиозный центр ламаизма.

[4] Знаменитый путешественник Пауль Гюсфельд в своих записках писал: «Заслуга освоения высочайших гор принадлежит, в равной мере, как восходителям, так и их проводникам. Первые не смогли бы ничего предпринять без помощи вторых, и в то же время жители гор не смогли бы без помощи приезжих альпинистов пробудить в себе дремлющие таланты проводников и носильщиков».

[5] «Le chevalier sans peur et le reproche» (франц.) — «Рыцарь без страха и упрёка».

[6] Sur, mon Dieu, mon appareil photographique! (франц.) — О, Бог мой! Мой фотоаппарат!

[7] А qu'avec lui? (франц.) — А что с ним?

[8]Je demande! Avec lui tout va bien. Avec français chez moi pas trop … Vous parlez anglais? (франц.) — Прошу! С ним всё в порядке…С французским у меня не очень… Вы говорите по-английски?

[9] Good morning, my dear, as it is lovely that you have not forgotten about me! More precisely, about morning coffee … (англ.) — «С добрым утром, дорогой, как мило, что ты не забыл про меня! Точнее, про утренний кофе…».

[10]New Little Mongolian Tea Cafe (англ.) — Новое маленькое монгольское чайное кафе.

[11] Фриско (жаргон.) — Сан-Франциско.

[12] АНБ — Агентство национальной безопасности США (англ. National Security Agency/Central Security Service, NSA/CSS) — разведывательная организация Соединённых Штатов. Официально создана 4 ноября 1952 года, считается крупнейшим государственным агентством по сбору разведывательной информации.

Самая скрытная американская спецслужба, отвечает за сбор и анализ зарубежных коммуникаций, их координат, направлений, а также выполняет высокоспециализированные задачи по получению информации на основании анализа коммуникационного трафика зарубежных стран, что в свою очередь включает существенные объёмы криптоанализа. Отвечает также за защиту государственных коммуникационных каналов от действий аналогичных служб других государств по всему миру, решает задачи получения информации техническим путём, отвечает за все виды электронной разведки, задачи защиты данных и криптографии. Именно по причине своей особой секретности аббревиатуру NSA иногда в шутку расшифровывали No Such Agency («нет такого агентства») или Never Say Anything («никогда ничего не говори»).

Глава 7

Глава 7. Джомсом. «Долог путь до Типперери»[1]

Каждое путешествие подобно опасной болезни.

Эрнст Хайне

В госпитале, в приёмном покое собралась уже вся наша команда. Гомонящая толпа во главе с Андреем и Савелием, окружила невысокого врача-непальца и задавала хором сотню вопросов. Мы протолкались поближе. Андрей, завидев меня, пробормотал что-то вроде «наконец-то, где пропадал» и, не дожидаясь ответа, пояснил:

— Местные вояки стреляли в Артура, как мне врач объяснил, из винтовки… К нему пока не пускают, идёт перевязка…

— Пулю извлекли? — профессионально поинтересовался Джек, до этого стоявший в стороне, и приблизившийся только сейчас. Андрей вопросительно посмотрел на меня. Я вздохнул:

— Джек Маккарти. Репортёр из Америки. Тебя, Андрюша, домогается ещё с Катманду…

— А, понятно. Извлекать-то нечего, по касательной прошла, чуть плечо царапнула. Жить будет.

— А восхождение?

— Не помешает, до базового лагеря заживёт, — пояснил Жора, — это я как врач говорю, первым я его осматривал. Больше шок от произошедшего. Не каждый день в тебя стреляют!

— Это-то кар раз понятно, — пробормотал я, и в этот момент от входной двери послышались гортанные крики, кто-то буром ломился через кордоны медсестёр прямо к нам. Я не успел опомниться, как меня заграбастал в объятия тот самый давешний капрал из кафе со товарищи. Что-то быстро говоря, он ощупывал меня, словно пытался обыскать. Потом недоумённо воззрился на врача. Между ними произошёл быстрый диалог…

Савелий пояснил:

— Господин военный спрашивает, кого, собственно, и куда ранили, если ты цел?

— Поясни господину военному, — брюзжащим официальным тоном процедил я, — что кроме моей персоны здесь ещё несколько моих друзей-альпинистов, которые тоже почему-то не любят, когда их принимают за мишени на полигоне.

Савелий судорожно кивнул и, как я понял, старательно перевёл, сохраняя мои смысловые интонации. Капрал некоторое время молча слушал, потом перебил Савелия и на плохом английском, почёрпнутом, видно у того американского сержанта-инструктора из их учебки, пояснил:

— Мы не хотели никому причинить вреда из вашей компании. Просто иногда наши солдаты, очумев от торчания в отдалённом гарнизоне, постреливают в туристов… Господин Стас, я клянусь всеми своими богами, что никто больше из вашей группы не пострадает! Приглашаю вас всех посидеть снами, отметить мировое соглашение, так сказать…

Андрей, выслушав эту тираду, повернулся ко мне:

— Когда ты успел уже и здесь наследить?

Я скромно пожал плечами:

— Так получилось…

Широков махнул рукой и обратился к капралу в том смысле, что его предложение очень лестное и мы, мол, его принимаем с благодарностью, только вот повидаем своего товарища и сразу же присоединимся к их компании. Капрал широко заулыбался, похлопал Андрея по плечу и удалился, а мы ввалились в палату, несмотря на возмущение врача.

Артур лежал на кровати, прикрытый тёплым одеялом из шерсти яка, так я понял и широко улыбался. Левое плечо его перетягивала повязка, и вид у него был, как у героя из комиксов: донельзя довольный и гордый. Мы столпились вокруг кровати, засыпая его вопросами одновременно, и потребовалось время, чтобы он сообразил, о чём мы желаем слышать в первую голову.

В итоге выяснилось, что после того, как Дима с Артуром и Савелий выяснили, что джипы можно будет зафрахтовать только через пару дней, они разошлись каждый по своим делам, и Артур, позавтракав в отеле, решил прогуляться по окрестностям. Он пересек город и вышел на тропинку (или дорогу), ведущую в горы. Погода стояла отменная, настроение было приподнятое. Позади, на востоке, сияли пики Нилгири и Тиличо, слева сияла снегами неприступная Дхаулагири… Ему, как завзятому восходителю, всё это грело душу, пока совершенно неожиданно что-то не ударило резко его в левое плечо и не бросило на землю! На какое-то время он потерял ориентацию в пространстве, а может быть, и сознание, очухался только тогда, когда над ним склонились головы в беретах с кокардами… Он увидел кровь на рукаве своей рубашки и окончательно потерял сознание.

В общем, как пояснил Сева, история для Джомсома вполне банальная… Ну, скучают местные ребята без всплеска адреналина (я это уже с утра почувствовал!), что ж тут поделаешь… Местный менталитет, так сказать. Оттого-то он столь скептически и отнёсся к нашим идеалистическим воззрениям по поводу местных военных. Но, гад, промолчал, думал — пронесёт… Не пронесло, блин.

Оставив Артура поправляться, мы, наконец, вняли требованиям медперсонала госпиталя, и вышли наружу. Для начала все перезнакомились с «Потрошителем», как-никак, новое лицо в нашем окружении, а затем Андрей предложил нам втроём (Бетти подразумевалась сама собой) посидеть и предметно поговорить, «…коли уж наш американский друг так настаивает на эксклюзиве».

Американец привёл нас на веранду какого-то кафе, заказал всем «эспрессо», устроился напротив Андрея и спросил напрямую:

— Господин Широков, откуда Вам известно про Камень Неба?

Повисла пауза. Затем, тщательно подбирая слова, Андрей начал рассказ:

— Элизабет и Стас, я должен перед вами извиниться зато, что до сегодняшнего дня намеренно вводил вас в заблуждение. Поверьте мне, делал это я исключительно из соображений вашей безопасности — Мы насторожились, а Джек — тот просто принял стойку… — Чинтамани и Камень Неба далеко не одно и то же. Точнее, Чинтамани, камень-легенда, может на поверку оказаться тем самым Камнем Неба, который, по уверениям местных монахов, существует в реальности. Такова моя гипотеза.

Вот тут-то всех и проняло! Джек схватился за голову, Бет захлопала в ладоши, а я скромно промолчал. Чего-то такого я и ожидал в конечном итоге. Все лепилось одно к одному. Андрей тем временем продолжал:

— Кроме той истории, что у меня случилась во время треккинга, помнишь, я тебе рассказывал, остальным сам расскажешь потом, есть ещё один аспект, который побудил меня взяться за поиски Камня Неба. Это уже произошло относительно недавно, два года назад. Моя Лариска потащила меня отдохнуть на море… Нашего родного моря ей показалось недостаточно, вода, что ли там не очень солёная. Уболтала на неделю скататься в новомодную Хайфу, благо это вполне по средствам, да и путёвки есть постоянно.

Я отчего-то насторожился, а Широков между тем продолжал:

— В Израиле я до того не был ни разу, а тут и солнце, и море, да и русских вокруг навалом. И вот как-то под вечер завалились мы в одно приморское кафе, чего-нибудь испить. Ангажировали столик у балюстрады, моя благоверная принялась приводить себя в порядок после солнечных процедур, а я отправился в бар сделать заказ. И пока я елозил взглядом по рядам пивных этикеток, ко мне подсел ничем не примечательный раввин… Точнее, сам-то по себе он был вполне примечателен, просто я уже успел привыкнуть к их внешнему виду. Пожилой такой, скромный. Но разговор завёл первым… «Любезный друг, — говорит, — не вы ли будете Андреем Широковым?» И общается, заметьте, на самом что ни на есть чистейшем русском. «Я, — говорю, — а с кем, простите, имею честь…» Он приподнял свою чёрную шляпу, знаете, такие носят евреи-ортодоксы, и представился…

— Исаак Савельзон, — хором, на двух языках — русском и английском, закончили мы с Элизабет. Джек что-то энергично записывал. Андрей изумлённо воззрился на нас:

— Видимо, теперь я чего-то не догоняю!

— Всё в порядке, старик, — весело похлопал его по плечу я. — Напротив, всё становится на свои места. Выкладывай дальше!

Андрей хмыкнул, отхлебнул успевший остыть кофе, и продолжил:

— Кстати, этот Савельзон оказался поразительно в курсе моих пока теоретических изысканий в области Камней Неба и Земли. Мало того. Изложил интересную трактовку идеи происхождения этих артефактов. По его мнению, эти Камни были созданы Предтечами — працивилизацией, существовавшей задолго до нас, насколько — даже представить сложно! В ту эпоху Гималаи и Тибет были равниной, впоследствии опустившейся на дно океана. Этому, кстати, есть косвенные подтверждения, взять хотя бы окаменелости морских организмов, которые здесь, в Джомсоме, во множестве находят местные мальчишки и продают как сувениры туристам. В общем, в преддверие какой-то глобальной катастрофы эти Предтечи зашифровали огромные массивы информации в некие объекты, которые нам могут представляться в виде ископаемых монолитов. Они тысячи лет покоились сначала на дне морей, а затем, когда родились современные Гималаи, оказались на поверхности. И близится час, когда с ними можно войти в непосредственный контакт. Недавно ледник на Аннапурне пришёл в движение, и если судить по некоторым фактам, наблюдаются появления активности этих камней. Меня это не просто заинтересовало — поразило, и я вполне резонно спросил, каков интерес в этом самого рабэ Исаака, на что он ответил, дескать, в своих теологических изысканиях, точнее — в поисках Единого Творца, он в своё время вплотную подошёл к загадке этих Камней и даже удостоился по этому поводу аудиенции у самого Далай-ламы, который поощрил его в этих исследованиях. Он же напрямую и предупредил Исаака, что далеко не всякому их тайна откроется. Придёт однажды Человек с Севера, истинный потомок древних Ариев, который и проникнет в Тайну. В общем, как-то так…

Джек, до того что-то усиленно черкавший в своём блокнотике, неожиданно развернул его к нам:

— Это тот человек?

На нас с блокнотного листа смотрел удивительно похожий на оригинал господин Савельзон. Не сговариваясь, мы трое кивнули. Андрей вытер пот со лба:

— Интересно девки пляшут… Ребята, что-то вы темните! Откуда вы этого перца знаете?

— Мы с сестрой повстречали его в Джомсоме, — сказала Элизабет. — Он подсел к нам в кафе, мы разговорились, он много интересного рассказывал пр Покхару, после чего я решила туда слетать, проводив сестру в Катманду.

— А я имел с ним беседу в Катманду, перед вылетом в Покхару, — с напускным равнодушием пояснил я. — А ты, Джек, откуда так хорошо знаешь этого типа, если даже по памяти рисуешь его портрет?

Джек хохотнул:

— Такую картинку мне показывали ребята из АНБ на той пьянке, пояснив, что этот тип также интересуется камнями и, по их мнению, это агент Моссада.

Андрей схватился за голову:

— О боги! АНБ, Моссад, ещё какая-нибудь Сигуранца на мою голосу! Даже просто пойти в горы человеку невозможно, поиграть в кладоискателя на склоне лет! Обязательно кто-то прилепится! Кстати, господин Маккарти, это не ваши соотечественники сначала устроили обыск в наших номерах, а потом спёрли видеокассеты с отснятым материалом?

— Нет, они, конечно, сволочи все, вместе взятые, — торжественно заявил «Потрошитель», — но работают чисто… Вы бы и не заметили их присутствие. Здесь что-то иное… Может быть, какая-то третья сила. Кто ещё мог знать о вашей экспедиции?

— Судя по изобилию соглядатаев — кто угодно! — пробурчал Андрей. — Похоже, в этом мире не осталось личных тайн, всё просвечивается, как рентгеном. Послушайте, Джек, а вы сами, случайно, не того?..

— Не понял, — честно признался «Потрошитель». — Что вы подразумеваете под «того»?

Широков передёрнул плечами.

— Откуда я знаю? ЦРУ? ФБР? Что там у вас ещё водится…

— А, это, — пренебрежительно махнул рукой Маккарти. — Чушь! Я простой журналист, который имеет кучу профессиональных тайн и профессиональных контактов. Общаюсь, конечно, и с этими ребятами, которых вы тут перечислили. И не только с ними. Ещё с «якудза» и «Коза-Нострой», всякими там «триадами» и «русскими мафиями», брал даже как-то интервью по молодости у одного беглого агента КГБ… Это всё просто работа, мой друг. Ничего личного.

— В свете такого неординарного расклада чем ты предполагаешь теперь заняться? — радикально меняя тему, спросил я Андрея. Тот, ни на секунду не запнувшись, произнёс:

— Всё по плану. Пока Артур реабилитируется, ты и я смотаемся в Муктинатх, это рядом, полтора десятка километров…

— И на полтора километра выше, — хохотнул Маккарти. Андрей кивнул:

— Идёшь?

— А то! — развёл руками я. — «Где ты, Кай, там и я, Кая»… Мы теперь одной верёвкой связаны. И что в Муктинатхе?

— Повидаемся кое с кем.

Бет решительно взяла меня за руку:

— Если там перестрелок не намечается, тогда без меня не пойдёте.

— А вы, Джек? — Андрей посмотрел прямо в глаза американцу, тот не отвёл взгляд.

— А я пока останусь здесь, надеюсь, мисс Элизабет даст мне карту, поизучаю на досуге. Вдруг замечу, то, что ваш «замыленный» взгляд пропустил.

— Отлично. Тогда всем отсыпаться, я сейчас переговорю с нашими, распределим обязанности на время моего отсутствия. В принципе, подготовка закончена, Савелий решит окончательно вопрос с транспортом, и выезжаем в Лете. Рекомендую выспаться, выходим рано утром.

Он махнул рукой всем на прощанье и вышел из кафе. Маккарти посмотрел ему в след, и ни к кому специально не обращаясь, проронил:

— «Человек с Севера»… Если мне не изменяет память, он в Мурманске родился? Не так ли, Стас?

От изумления я не нашёлся, что ответить.

* * * * *

Небо над горами ещё только начало розоветь в преддверие появления дневного светила, на западе узкой серебристой полоской сиял серп молодой луны, а мы четверо уже топтали сероватую пыль каменистой дороги в направлении деревеньки Кагбени, первого и единственного населённого пункта на нашем многочасовом пути к Муктинатху. Да-да, именно вчетвером, поскольку вчера вечером, когда Андрей предложил расклад на ближайшие пару дней, с ним согласились все, кроме… Дмитрия!

Не дослушав до конца распоряжения Андрей, он вскочил из-за стола и, красный от возмущения, заорал:

— Эй, командир, что-то я перестаю всё понимать!

— В каком смысле? — опешил Андрей. Дима, красный от возмущения, продолжил:

— Это что, «дискриминация по финансовому принципу», или как это там у вас ещё называется? Почему у меня никто не спрашивает, хочу я сидеть сиднем в гостинице, пока все ишачат, или нет?! Я здесь, между прочим, на бесплатное приложение, я такой же член экспедиции, как все. И если мне не повезло, как другим, в своё время уродоваться на горных склонах, это не значит, что сейчас я — бесполезный балласт. Почему меня не нагружают работой? Или я похож на немощного задохлика-ботана?

Все опешили от подобного наезда, а я невольно присмотрелся к Сулоянову. На кого — на кого, а на задохлика Димочка действительно походил мало. Под лёгкой майкой перекатывались вполне очевидные мускулы, да и бицепсы у парня тоже были ничего себе… И с чего это мы решили про себя, что он дистрофик и не может поднимать ничего, тяжелее стакана? Да на нём пахать надо ко всеобщему благу!

Видимо такая мысль посетила отчего-то не одного меня, потому что Михаил неожиданно пробасил их угла:

— А чего, пускай прогуляется, И ему на пользу, да и вам веселей…

Насчёт «веселей» я, конечно, мог бы поспорить, но объективных возражений против его кандидатуры у меня не было. У Широкова, видимо, тоже, потому как сделав паузу из разряда «Чапай думать будет…», он хлопнул ладонью по столу:

— Быть по сему. Миша, на тебе — офицер связи, он прилетает завтра. Подобрать, обогреть и всё такое. Жора, мониторь состояние Артура, а заодно не давай спать Савелию: пускай что-то решает с джипами. Нам надо попасть в Лете в срок, не позднее, чем через неделю, а то «поплывут» контрактные сроки и с шерпами, и со службами поддержки на маршруте. Что ж. Дмитрий, отправляйтесь отдыхать, выступаем в пять утра, форма одежды — походная. И захватите что-нибудь тёплое, в ущелье пополудни гуляют холодные ветра.

Так Дмитрий оказался в нашей компании. Чтобы не бродил вхолостую, Миша нагрузил его видеоаппаратурой с чёткими указаниями снимать всё, что движется и не движется, по возможности кадрировать и ничего не стараться монтировать. Сейчас, пока царила предутренняя серость, любая съёмка, по определению, была бесполезна, однако Сулоянов держал свою «соньку» наготове, и держал, надо сказать, вполне профессионально. На мой вопрос, откуда такой привычный хват, он охотно пояснил, что операторствовал по молодости (Андрей хмыкнул) в университетском телецентра, на кафедре журналистики. В общем, почти коллегой был. Я удовлетворённо кивнул.

Бетти легко ступала в своих горных ботинках, права, в отличие от наших протекторов, они были из отличной буйволовой кожи, как сразу оценил Дима, мягкими и удобными на ноге. Оделась она в светло-коричневый походный костюм со множеством карманов и карманчиков, такую же куртку с меховой опушкой и капюшоном и оранжевую бейсболку. За плечами у неё был небольшой, тоже оранжевый рюкзачок. Мы с Широковым, не мудрствовая лукаво, нацепили походный утеплённый камуфлет и вязаные шапочки, и сразу стали похожи на спецназ в рейде. Автомат мне заменил неизменный «Canon D5» с телевиком, остальную оптику, бленды и фильтры я тащил в рюкзаке. Андрей шёл налегке, поскольку провизию и воду мы также погрузили в мой рюкзак, который тащили по очереди. Точнее, когда он нёс мой, я отбирал рюкзак у Бет, что её возмущало, правда — не очень…

Мы шли по ущелью Кали-Гандаки, слева несла свои воду речушка, то и дело дробясь на десятки ответвлений и притоков. В периоды разлива её бурный поток занимал, вероятно, всё ущелье, сейчас же мы вполне комфортно шли почти по дну её русла. Пики Нилгири и Тиличо на востоке уже слегка окрашивались утренним багрянцем. Малость знобило. Успокаивало только, что не пока было ветра, но он обычно, как ещё вчера пояснил Андрей, поднимался к обеду и стихает только к ночи, правда, дует всё время в спину, такая вот в здешних горах термодинамика. Поэтому нам следовало постараться за утро пройти как можно больший отрезок пути.

Расстояние до Муктинатха всего-то около трёх десятков километров, а то и меньше, но значителен перепад высот, идти приходится всё время в гору, и это прекрасно ощущается. Прекрасная репетиция перед треккингом от Лете до базового лагеря. С момента, как мы прошли чек-пойнт на выходе из Джомсома прошел уже час, и за это время мы ощутимо поднялись, или так нам только казалось. Андрей пообещал, что скоро будет деревня Кагбени, где мы и позавтракаем. Тема завтрака почему-то Диму в восторг не привела, что меня очень удивило, учитывая его определённое чревоугодие из разряда «война войной, а обед — по расписанию». И вообще, выглядел он несколько бледновато, или мне просто показалось.

Через три часа пути, впереди, слева мы увидели навесной мост, и Андрей, сверившись с картой, пояснил, что это дорога в Панглинг, а нам туда не надо. А селение, что виднелось сразу за ним, состоящее из нескольких домов, оказалось не Кагбени, о чём уже страстно мечтал Дмитрий, а всего лишь Экле Батти. Бет пояснила, что, как рассказывал им во время треккинга гид, многие путают эти деревни, хотя сама Кагбени значительно крупнее и до неё отсюда ещё пара километров. И если приглядеться, то её домики уже можно разглядеть даже отсюда. Пригляделись и, к огромному удовольствию Дмитрия, разглядели и домики, и характерный, как пояснила Бет, храм в форме красного куба. Все приободрились и с первыми лучами солнца мы уже входили в Кагбени.

Типичная непальская высокогорная деревня, вся террасами и уступами, как сказал Андрей, довольно старинная, поскольку многие культовые постройки здесь датируются ещё семнадцатым и восемнадцатым веками. Впрочем, не удивительно, что люди здесь поселились: несмотря на высокогорье — 2810 метров над уровнем моря — здесь великолепные по красоте места, недаром многие профессиональные фотографы именно сюда приезжают делать свои гималайские репортажи. Пейзаж просто-таки перенасыщен красками! Ослепительно-синее небо, белоснежные ледники Нилгири, изумрудные поля на краю деревни, красные и жёлтые камни на краю пустынных земель… Весной, говорят, здесь изумительно цветут, как и в Джомсоме, кстати, яблоневые сады — местная достопримечательность.

Деревенька не обделена вниманием странников: здесь в изобилии гест-хаусы и отели, маленькие кафе и ресторанчики на любой вкус. Кстати, что касается вкуса, интересно выразился о местной кухне Артур, который, как я уже упоминал, в Непале бывал: «Отличие кухни Непала от коренной индийской в том, что здесь практически не предлагают путешественникам малопонятные или откровенно несъедобные блюда, которые по причине своей пересоленности или переперчённости практически не пригодны к употреблению неподготовленным желудком. В Непале всё просто и понятно: картофель — это картофель в жареном и в варёном виде, пельмени мясные и картофельные, многочисленные салаты, многообразие супов и каш, курица во всех её кулинарных проявлениях, свежие соки и чай, и даже пицца!»

На постой мы не собирались, в просто позавтракали (а заодно, на всякий, случай и пообедали) в одном из ресторанов при отеле. Кстати, здесь, в отличие от других мест в Непале, принято обедать там, где проживаешь, таково неписанное правило. Номера в гостиницах тут вообще, как оказалось, бросовые, по 50-150 рупий, спартанские (две кровати и тумбочка), зато зачастую с душем. Только вот душ, как пояснили старожилы, надо суметь «угадать»: вода греется в большой бадье на крыше исключительно теплом дневного солнца, зато до вполне приемлемой температуры, но её, естественно, на всех не хватает. В общем, кто опоздал, тот не успел…

Отдыхали мы часов до одиннадцати, затем начался подъём к Муктинатху. Нам сказали, что это примерно пятнадцать километров, что, с учётом вертикальной составляющей в километр, даёт почти пять часов ходу. Дорога, кстати, была неплохая, камней почти не встречалось, и двигались мы бойко. Остановка в Кагбени положительно сказалась и на Диме, лицо его малость порозовело, в общем, пришёл в человеческий облик. Он даже умудрился наснимать множество интересных кадров: детишек с кипами хвороста за спиной. Спешащих в деревню с горных склонов, низкорослых тибетских яков, индифферентно пасущихся на крутобоких пастбищах, разнообразно одетых жителей деревни, занимающихся своими делами, и, конечно, нас, любимых, в самых разных ситуациях. Я, впрочем, про свою камеру тоже не забывал.

Болтая ни о чём и любуясь окружающими горами, я вдруг обратил внимание. Что Бет напевает какую-то песенку, чем-то смутно знакомую.

— Что поём? — немедленно осведомился я. Она засмеялась:

— «Долог путь до Типперери». Любимая песня моего деда и отца.

— Что за шлягер? — тут же встрял Дима, который, несмотря на свою уже граничащую с синевой бледность, упорно шагал, не отставая ни на шаг.

— Это очень старая история… Ещё на кануне Первой Мировой войны, её написал англичанин, автор и исполнитель популярных тогда песенок, как вы выразились, Дмитрий, «шлягеров», звали его Джадж, Джек Джадж… Сидел он как-то в клубе и от нечего делать поспорил с дружками, что наутро напишет очередную песню.

— На много поспорил? — от интереса Дима, по-моему, аж порозовел. Смотри-ка, а ему оказывается на пользу беседы на финансовые темы!

— Не пять шиллингов… (Дима сплюнул на обочину). По дороге из клуба домой он случайно услыхал обрывок разговора двух прохожих, что-то вроде «…It’s a long way to…» («Путь далёк до…»). Взял из головы название ирландского графства Типперери для созвучности, появилось что-то вроде марша. А наутро в пивной он дописал весь текст, а его друг, музыкальный директор какого-то театра, не помню уж, какого, напев Джада переложил на ноты. Пари было выиграно, а песня действительно стала «шлягером», а точнее — маршевой песней ирландских стрелков британской армии. Эта песня стала настолько популярной среди союзников в годы Первой Мировой, что в 1937 году про неё даже был снят фильм, называется, по-моему, «Королевская кавалькада».

— А что за слова там? — спросил у меня Дима, поскольку переводить стихотворный текст было уже выше его лингвистических возможностей. Для меня это тоже был не сахар, но я вспомнил какой-то наш фильм, где звучало что-то вроде:

Долог путь до Типперери,

Но пройду хоть целый свет;

Долог путь до Типперери,

К той, кого милее нет!

До свиданья, Пикадилли,

Лестер-сквер, прощай,

Долог путь – путь до Типперери,

Но лишь там для сердца рай.[2]

— Классно! — откровенно восхитился Дима и тут же стал напевать немудрёные английские слова следом за Бет. Андрей присоединился вместе со мной. Британская песня в бывшей британской колонии… Символично, однако… Особенно в русском исполнении.

Вот так, иногда за разговорами, иногда молча, мы всё-таки одолели второй отрезок пути, несмотря даже на пронизывающий попутный ветер, который, как и предсказывали старожилы, начался после часа дня. Таким образом, мы достигли рекордную пока для нашей кампании высоту: три тысячи семьсот десять метров! Именно здесь и располагалась эта деревенька. Кстати, последняя на этом отрезке Джомсом-трека. Далее располагалось собственно Королевство Мустанг. Само слово «Мукти» переводится как «свобода, совершенство или мудрость». Сам Муктинатх — центр паломничества как буддистов, так и индусов. Здесь располагаются буддийские гомпы и храм индуистов, который посвящён богу Вишне. Храм этот почитается как один из самых значительных индуистских храмов во всём мире! По словам Андрея, в Муктинатх стекаются паломники из многих стран, и прежде всего, конечно, из Индии.

Словно в подтверждение этому на входе в Муктинатх нам повстречался старый индус, настолько измождённый на вид, что Бет тут же попыталась подать ему милостыню, которую от вежливо, но весьма твёрдо отверг, деликатно пояснив:

— Деньги мне не нужны, я и без них счастлив, потому что я — sadhu! Спасибо.

Выяснилось, что этот старец пришёл сюда пешком из самой Южной Индии, а теперь собирается возвращаться обратно, что несказанно изумила господина Сулоянова, который уже считал свой трек от Джомсома чем-то вроде экспедиции Пржевальского. А индус достал из складок одежды допотопный механический Kodak и сфотографировал нас всех на память. Мы тоже не остались в долгу, и увековечили нашу встречу всеми доступными нам медийными средствами.

Весь Муктинатх вытянулся вдоль единственной улица, она же — дорога, которая начиналась у входных ворот, а завершалась перед ступенями местного храма. Вдоль неё же расположились многочисленные отели (что поделаешь, спрос рождает предложения). Хотя, как мне показалось, их выбор в Кагбени был значительно богаче, но как можно судить, если ты везде проездом. По совету Савелия, мы выбрали Moonlight Hotel, расположенный в конце деревни, совсем рядом с храмом. За пятьдесят рупий хозяйка — десятилетняя девчушка — проводила нас с Бет в скромную, вполне аскетичную комнату, зато с видом на горы. Хотя Сева и советовал нам брать у хозяйки по два одеяла на нос, поскольку ночи тут действительно холодные, мы решили ограничиться моим раскладывающимся спальником, вполне резонно предполагая, что вдвоём мы не замёрзнем даже на вершине Джомолунгмы. Как те «…два индейца под одним одеялом» из фильма «Большие гонки». Расположившись с наивозможным комфортом и немного задержавшись подольше в номере, чтобы «снять походную усталость», как это назвала Бет, мы в, конце концов, спустились вниз, где Диме наша маленькая отельерша уже успела продать симпатичный шарфик из шерсти местного яка,а всем остальным накрыть столик в обеденном зале. Дмитрий уже что-то наливал в свою кружку из небольшой стеклянной бутылочки. Явно не минеральную воду.

— Вот, — Дима гордо протянул мне «чекушку» под названием «Vodka Ruslan». — Местное исполнение! И здесь не без наших!

Мы грохнули… Наш друг обладал изумительной способностью моментально разыскивать спиртное в самых невероятных закутках человеческой цивилизации, это, по-своему, тоже талант. К тому же, после маршировки под ирландский марш и в предвкушении возможности промочить горло у него, судя по всему, начисто пропали первичные признаки начинающейся «горной болезни». Во всяком случае, на этих высотах он, однозначно, адаптировался, что нас порадовало.

— И ещё, — Сулоянов выложил на столик свой мобильник. — Это не работает с Покхары.

Андрей кивнул:

— И не будет… Здесь нет зоны покрытия, сам видишь — горы, кто на такой высоте станет строить ретрансляторы. Зато у нас есть вот такая штука…

Он залез в свою котомку и вытащил массивную трубу спутникового телефона.

— Если захочешь, можешь отзвониться своему папе, отчитаться о проделанной работе.

— А мне можно позвонить своему? — скромно попросила Бет.

— Конечно, дети мои, звоните кому угодно, только поскромнее, а то трафик здесь, по-моему, пополнить будет негде даже при наличии денег.

— Какие наши дельнейшие планы? — поинтересовался Дима. Андрей посмотрел на часы:

— Уже пять пополудни… Мы со Стасом собираемся посетить храм, для этого сюда и прибыли. Остальные могут распоряжаться своим временим по собственному усмотрению.

— Тогда я наскоро «порубаю» и пройдусь по деревне, поснимаю… А то Мишка мне голову оторвёт, если мало материала принесу, — не отрываясь от принятия пищи сказал Дима. Бет откинула прядь волос со лба, посмотрела на меня:

— Возьмёшь с собой?

— Конечно, — откликнулся я. Андрей кивнул:

— Значит, диспозиция ясна. В восемь пересекаемся здесь же, за ужином. А пока — приятного всем аппетита.

Когда мы подошли к храму, то меня несколько удивил возведённый вокруг него высокий глухой забор, украшенный дополнение ко всему по верху «орнаментом» из трёх рядов колючей проволоки… И это-то в относительно стабильном и спокойном Непале (кровавые разборки прошлого столетия не в счёт)! Видимо, храм этот местным населением почитается за нечто действительно ценное. Но, тем не менее, ворота оказались распахнутыми настежь, через них туда и обратно потоком шли паломники. В храмовом дворике народу тоже было достаточно, но не сказать, чтобы не протолкнуться. Мы остались в сторонке, пока Андрей отправился разыскивать одному ему ведомых знакомых.

Сам храм, расположенный в ста метрах выше деревни — белое здание с позолоченной крышей, утопающее в тени древних вязов, перед ним — два бассейна, по-непальски — куньи, в которых паломники смывают с себя негативную карму. Как мне пояснила «всезнайка» Бет, сам Муктинатх, чье название происходит от непальского «мукти» — «свобода, мудрость, совершенство» и этот храм являются местом, где воссоединяются сразу пять священных начал: огонь, земля, вода, воздух и небо. Именно в этом храме есть возможность одновременно любоваться сразу тремя нерукотворными чудесами: горящей землёй, горящим камнем и горящей водой! Причём явление это наблюдается веками. Конечно, наши «ботаники» могут это всё объяснить самым банальным образом, например, горящими газами, которые вырываются на поверхность земли (или воды) и воспламеняются от соприкосновения с воздухом. Видел я подобное в Греции, в местечке Химера, неподалёку от Олимпа. Там тоже есть свой «вечный огонь», который, как считают многие, и дал начало огню Олимпийскому. Но там газы просто выходят из горного склона. И никакая вода там не горит.

Индуистами это место прозвано Мукти Кшетра, что дословно означает «место спасения, исцеления и освобождения». Буддисты называют храм Чумминг Гьятса (или «сто священных вод» в переводе), и считают, что здесь живёт богиня Дакини, которая приносит исцеление всем страждущим и дарует благополучие в этой и последующей жизни. Этот храм входит в восьмёрку самых почитаемых индуистских святынь во всём мире. Первое упоминание о нём есть ещё в древнеиндийском эпосе «Махабхарата»[3], где достаточно подробно описывается как сам храм, так и его священные источники.[4] Они, числом в сто восемь, располагаются позади храмового комплекса, прямо в полукруглой стене, считается, кто омоется водой изо всех струй, будет счастлив весь последующий год. Или нет будет, здесь — как повезет. Но это уже отсебятина…

Я слушал Бет, а сам думал, насколько же должна быть сильна вера тех, кто добирался сюда тысячелетиями, учитывая, что более-менее нормальная дорога появилась здесь только лет двадцать назад, а до этого от Покхары иначе как пешком или верхом на муле сюда было не добраться! А мы носимся со своими треккингами…

За этими размышлениями я не заметил, как подошёл Андрей, а с ним невысокий пожилой человек в длинных жёлтых одеждах, как я понял — монах. На сморщенном, как печёное яблоко, загорелом лице его блуждала светлая (!) улыбка. Посмотрев в его глаза, я невольно подобрался. Мне показалось, что этот лысый служитель древнего культа в мгновение ока просканировал мой мозг круче любого психоаналитика со всеми энцефалографами вместе взятыми! Аж мурашки пробежали по позвоночнику. Поклонившись нам с Бет, он сказал на относительно сносном английском:

— Давайте пройдём в сторону, под стеной есть скамья для путников. Там и поговорим.

В сторонке, у забора, в тени яблонь, располагалась деревянная, тёмная от времени массивная скамейка, отполированная за столетия задами тысяч паломников. Она пустовала, и мы опустились на неё. Андрей обратился к Бет:

— Покажи карту.

— Вот ещё одна копия, — она протянула сложенный вчетверо листок монаху. Том с почтением принял его, неторопливо разверну. Несколько минут он внимательно всматривался в только ему понятные загогулины древнего языка, потом поднял на нас чёрные, ничего не выражающий глаза, горящие, однако, потаённым смутным пламенем, и тихо сказал:

— Вы правы, мистер Андра, это не след Чинтамани. Это место, где находился века назад Камень Земли.

«Мистер Андра» сошёл с лица и хрипло проговорил:

— Камень Земли? Не Камень Неба, это точно?

Монах покачал головой:

— Надпись на карте однозначно гласит: «Собрат земной ждёт здесь своего небесного собрата. И быть величию повергнутым, когда две горы сойдутся».

Андрей почесал в затылке:

— Но ведь в прошлый раз вы говорили, что где-то там находится и Камень Неба?

Монах тонко улыбнулся и поклонился.

— И что это значит? В чём правда?

— Правда в том, — тихо произнёс непалец, — что эти Камни находятся неподалёку. И они сближаются. Есть Знаки…

— А что тогда с «поверженным величием»? Очередной мировой катаклизм, типа Всемирного Потопа? — голос Бет дрогнул. Монах неопределенно покачал головой.

— Нельзя понимать всё буквально. Если что-то сегодня кажется твоему восприятию недоступным, отойди в сторону, переключись на другое. Если мысль была действительно стоящей, решение придёт к тебе само собой. Если на это будет воля Богов. А если нет, так и не стоило на неё тратить своё время. Мистер Андра, я думаю, что вам стоит найти Великого Отшельника.

— Кто это? — спросил я.

— Монах, живущий в отрогах Нилгири и Тиличо, напротив Аннапурны. Как я понимаю, вы именно в тех местах станете базовым лагерем накануне восхождения? Так вы писали?

— Да, — на лице Андрея явно читалось смятение.

— Вот неподалёку и найдёте жилище отшельника. Если ему покажутся интересными ваши вопросы, он ответит.

— А как его найти? — практично поинтересовалась Бет. — Есть какая-то схема или карта пути до его жилища.

Монах улыбнулся своей непонятной улыбкой и покачал головой.

— Нет, — он жестом попросил меня наклонить голову. Я подчинился. В узловатых пальцах его оказались чётки, сделав какие-то пассы ладонью над моим затылком, монах надел чётки мне на шею и сказал:

— Человек с Севера поведёт вас.

При словах «человек с Севера» Бет вздрогнула. Андрей уставился на меня. Я возмущённо пожал плечами:

— А я причём? С Севера у нас ты, Андрюша, вот и веди нас, Сусанин!

Я хотел было снять чётки и передать их Широкову, но монах положил ладонь мне на грудь и ровно сказал:

— Это — твоё по праву. Носи.

Потом поднялся, поклонился каждому из нас (мы тоже автоматически ответили поклонами), и пошёл в сторону здания главного храма.

— И что вы на это скажете? — хмуро поинтересовался у нас «начальник экспедиции». Мы с Бет переглянулись и снова воззрились на него. — Лез в гору за ответами, а получил только очередные вопросы. Ладно, стемнело, пора в гостиницу, а то там нас уже Дмитрий заждался.

На прощание мы всё-таки умылись в каждом из ста восьми источников, чья вода исходит с ледников самой Аннапурны. А вдруг и вправду год удастся?

С Дмитрием мы, как и договаривались, пересеклись за ужином в гостинице. За окном уже стемнели и заметно похолодало, к тому же начался очередной дождь. Тучи стелились практически над самыми крышами домов, пики гор скрылись полностью, как и близлежащие террасы садов.

Дмитрий уже заказал ужин на всех и пребывал в практически здоровом и относительно трезвом состоянии, что нас обрадовало. Он восседал во главе стола и, широким жестом пригласив нас к нему присоединиться, с ходу взял быка за рога:

— Итак, что мы имеет с нашей картой?

— Очередную карту, — небрежно бросил Андрей, пододвигая табурет и усаживаясь на своё место. Мы с Бет тоже упрашивать себя не заставили: есть хотелось жутко!

— А поподробнее?

— Мне всё это начинает напоминать пошлый квест[5], когда за очередной разгадкой стоит новая загадка. Только кажется, что вот он, конец, ура! А нет, это только новый ключ, к которому ещё надо подобрать потайную дверцу. А романов типа «Детей капитана Гранта» я ещё в детстве начитался до одури…

— Но «мистер Андра» конечно же не остановится на полпути? — с деланным равнодушием поинтересовался я. Бет прыснула в кулачок. Андрей хотел вскипеть, но решительно передумал.

— Нет, — неожиданно ровно сказал он. И добавил ни к месту загадочную фразу. — Слишком многое поставлено на кон.

— А я тут побывал в одном месте… Грандиозно, ребята! В такой глухомани есть бар с именем самого Боба Марли! Там везде на стенах его портреты и крутят только его диски. И народу, в том числе и ваших паломников — не протолкнуться! — не к месту, зато совершенно вовремя воскликнул Дима, поднимая стакан с местным «Русланом». — Ваше здоровье! И знаете что: мне эти ваши «гималаи» начинают определённо нравиться!

— И слава Богу, — облегченно подхватил Андрей. — Сегодня всем — полный отдых. Я после ужина пойду, похлопочу насчёт машины до Джомсома. Завтра отбудем…

— А зачем нам машина, лишние траты? — бодро выдал Дмитрий, промокая губы салфеткой. — Вниз — не вверх, и пехом доберёмся!

— Это-то верно, — возразил Андрей, — но надо экономить время. Опять же, после пешего перехода вам придётся как минимум сутки отдыхать, а надо готовиться к маршруту. Так что, милейший олигарх во втором поколении, наслаждайтесь едой и напитками и отсыпайтесь. На маршруте этих прелестей не ожидается.

— И на том спасибо, — завершил дискуссию Дима, наполняя наши стаканы непальской «русской» водкой.

Мы лежали на кровати в нашем номере, укрывшись от пронизывающего осеннего холода гор моим пуховым спальником и парой наших одеял. Бет, перебирая чётки на моей шее, вдруг спросила:

— Стас, а ты откуда родом?

Я усмехнулся тихонько:

— Уж не с Севера, не беспокойся. И к судьбам Мира, соответственно, никакого отношения не имею.

— А всё-таки?

Я вздохнул.

— Есть неподалёку от Челябинска, это на Урале, такой город — Златоуст. Там ещё в своё время уральский булат ковали, не хуже дамасского. Слыхала?

— Что-то есть на слуху, — кивнула она. — И как у вас там, на Урале? Кедры растут? Медведи по улицам ходят?

— И люди в берлогах живут, — продолжил я. — Поедем в Россию, покажу тебе Урал, всё сама увидишь.

— А чётки монах дал всё-таки именно тебе, — щёлкнула она меня пальчиками по носу. Я хихикнул, было щекотно. Она продолжила уже почти бессвязно, уплывая в сон: — Обидно, что я не могу идти с вами к вершине, за эти дни вы все мне стали настоящей семьёй… Даже жалко будет расставаться в Лете…

От неожиданной идеи я приподнялся на локте:

— А зачем тебе уезжать? Оставайся в Лете или Джомсоме, дождись нас с маршрута — и вместе полетим в Катманду. У тебя же ещё отпуск…

Я говорил ещё что-то, не различая в темноте её глаз, пока по дыханию не понял, что она заснула. Может оно и к лучшему, что не слушала этот бред, подумалось вдруг. Как всегда, стараюсь принять на себя какие-то обязательства, выгляжу как полный идиот. Оставим лучше пока всё, как есть, тем более, что нам хорошо. И так хрупко пока что… Впереди — Аннапурна, а там посмотрим, как жить дальше.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

[1] «Долог путь до Типперери» или «Путь далёкий до Типперери» (англ. It's a Long Way to Tipperary) — маршевая песня полка ирландских стрелков британской армии.

[2] Перевод Кистеровой Е. К.

[3] «Махабхарата» или «Сказание о великой битве бхаратов (богов)» — крупнейшее в мире эпическое произведение, представляющее собой сборник притч, басен, новелл,, дидактических диалогов и рассужденийдревнеиндийского происхождения.

[4] «Затем надлежит идти, о бхарата, Индра царей, к обиталищу Нараяны, где неотлучно пребывает Хари; эта тиртха Вишну, вершителя дивных деяний, именуется Шалаграма. Приблизившись к извечному Вишну, Дарителю, Властелину трёх миров, получит паломник плод ашвамедхи и направится в мир Вишну. Есть там, о знаток дхармы, источник, избавляющий от всех грехов; в колодце том пребывают постоянно воды четырёх морей; кто омоется в нём, о Индра царей, тот навеки избегнет злой участи! Приблизившись к великому богу, Дарителю, вечному Вишну, избавится он от всех долгов и, подобно Соме, о Юдхиштхира, станет излучать сияние!» (Махабхарата, Араньякапарва, Сказание о паломничестве к тиртхам, гл. 82)

[5] Приключенческая игра (синонимы: Квест (транслит. англ. quest — поиски), Adventure (англ. приключение) — один из основных жанров компьютерных игр, требующих от игрока решения умственных задач для продвижения по сюжету. Сюжет игры может быть предопределённым или же давать множество исходов, выбор которых зависит от действий игрока.

Часть 2 Главы 1-3

Часть вторая. Восхождение.

На свете есть такие дали,

Где нем язык и слеп рассудок,

Где нет ни боли, ни печали,

И возвратит оттуда только чудо!

Виктор Рябов. «Другое небо»

Глава 1. Джомсом. Кровь на кукри.

Жизнь и сновидения - страницы одной и той же книги.

Артур Шопенгауэр

Нас к нему не пустили, а может это и к лучшему… Те два дня, что мы были в походе на Муктинатх, многое изменили в жизни нашей экспедиции. Отсутствие нормальной связи сделало нас на сорок восемь часов оторванными от жизни группы, и эти двое суток стоили жизни Джеку. Хотя, при чём тут мы и чем смогли бы помочь, оставшись в Джомсоме?

Из Муктинатха мы смогли выехать только под вечер следующего дня, который провели в прогулках по окрестностям и обсуждению того, что нам стало известно. Когда потрёпанный «лендровер» тормознул у нашего отеля в Джомсоме, завершив этим нашу эпопею, я сразу понял, что произошло что-то из ряда вон… Суетились какие-то люди, тут и там сновали вояки, появлялись и исчезали какие-то люди явно административного вида. И, что самое поразительное, здесь же тусовалось несколько типичных американцев, по виду не то «шпиёны», не то дипломаты. И то и другое представлялось абсурдным, но таковым не оказалось на поверку.

Едва мы вошли в холл, как к нам в сопровождении владельца отеля подошёл статный седоволосый дядя и, широко улыбаясь, протянул руку:

— Третий секретарь американского посольства в Непале, Эдвард Грин, с вашего позволения.

Мы обменялись рукопожатиями, Бет, шепнув мне на ухо «я буду в номере, не задерживайся», поднялась наверх, мы с Андреем и американец уселись на диванах в холле. Американец, несмотря на всю свою дипломатическую подноготную, явно мялся, не зная с чего начать разговор. Наконец, «молчание ягнят» было нарушено.

— Господа, вам знаком господин Маккарти, журналист из США?

Вопрос был риторический, любой служка в отеле мог рассказать, что мы с Маккарти проводили вместе больше половины нашего времени! Да и рассказали, наверное. Что ещё натворил этот беспутный сын демократических преобразований?

Но вслух мы с Андреем чуть ли не хором ответили:

— Да!

— И видели вы его в последний раз… — подсказал мистер Грин.

— Позавчера вечером, — вздохнул Андрей, а меня почему-то зазнобило в предчувствии непоправимого. — А что, собственно, происходит?

Мистер Грин пожевал губами, формулируя предельно корректный ответ, потом напрямую сказал:

— Видите ли, мистер Маккарти умер вчера вечером.

— Как умер? — опешили мы, настолько не вязался у нас облик жизнерадостного наглеца-журналиста из Коннектикута с телом в холодной прозекторской. — Он же накануне был живее всех живых?

— Увы, — развёл руками американец, изображая на своём лице мировую скорбь и призывая нас к тому же. — Вчера вечером неизвестный нанёс мистеру Маккарти семь ножевых ранений возле одного из местных баров, видимо, с целью завладеть его кошельком, который, кстати, полицейские власти не нашли на месте происшествия. Мистер Маккарти скончался по дороге в госпиталь, не приходя в сознание.

Мы ошарашено молчали. Наверное, такие вести всегда воспринимаются одинаково, но не было причин у нас опасаться за Джека, оттого и новость потрясла особенно.

Американец пристально рассматривал нас, делая, очевидно, определённые собственные выводы. Потом разлепил узкие губы и произнёс

— Остались вещи, которые вы можете забрать. У мистера Маккарти не было близких родственников… Всё в номере.

Коротко поклонившись, дипломат вышел из холла. Андрей шумно вздохнул, посмотрел на меня. Я пожал плечами, что можно было ответить? Случайность? Неожиданное продолжение казалось бы невинных игр в кладоискатели? Так или иначе, но Джека нет, все ответы на вопросы придётся искать самим.

— Я прогуляюсь в полицейский департамент, — наконец нарушил затянувшееся молчание «командор», — постараюсь выяснить подробности. А ты давай к нашим, на всякий случай примем дополнительные меры безопасности. И надо бы забрать Артура из больницы, будем кучковаться на всякий случай. Никому по городу в одиночку больше не ходить! Тоже мне, самая безопасная страна мира: то солдатики от безделья по туристам стреляют, то демократов режут прямо на улицах. Всё, я пошёл…

Я медленно поднялся в номер к Бет. Она уже переоделась с дороги, собираясь пойти в ресторан. Видимо, на моей физиономии явственно читалась излишняя озабоченность, потому как она опустилась на кровать и требовательно заявила:

— Рассказывай.

Артура забрали из госпиталя через час Мишка и Дмитрий, он был в восторге от своего освобождения до той поры, пока ему не рассказали первопричину такой поспешности. И вообще, настроение всей честной компании было несколько подпорчено, несмотря на успех нашего похода в Муктинатх. Вернувшийся из похода в муниципалитет и полицейскую управу Широков немедленно собрал всех в своём номере. Когда все расселись, кто где мог, Андрей достал из кармана какой-то предмет, завёрнутый в пёструю тряпицу, и положил на прикроватный столик. Все уставились на неё, словно загипнотизированные. Слегка дрожащими пальцами Андрей развязал простой узел, и нашим глазам предстал необычный кривой нож с наборной костяной рукоятью, покрытый бурыми пятнами.

— Что это? — удивлённо поинтересовался Дима. Широков пожал плечами:

— Нож, по-моему. Немного необычный, ритуальный, что ли… Мне его отдали в полицейском участке. Именно им был убит Джек Маккарти.

У меня в глазах потемнело от ярости, как бы я не относился к «Потрошителю», он, прежде всего, был неплохим парнем, без этого профессионального журналистского «душка», которым все мы начинаем пованивать со временем, общаясь в миру зачастую далеко не с лучшими представителям рода человеческого. Если, конечно, желаем, добыть по-настоящему интересный материал… Мы можем собачиться между собой на страницах конкурирующих изданий, но когда кто-нибудь поднимает руку на собрата по перу, в нас закипает профессиональная солидарность. Да и чисто по-человечески трудно смириться с тем, что тот, с кем ты общался не далее как пару дней назад, сегодня лежит в холоде прозекторской затерянного в горах городка, в тысячах миль от своего дома.

— А кто он такой, этот Маккарти? — ожидаемо поинтересовался Артур. И Андрей был вынужден наконец-то рассказать всё с самого начала: о Камне Неба и своих поисках, параллельных поисках Джека, нашей встрече с ним в Катманду и здесь, в Джомсоме; о том, что он нам рассказал про древние артефакты, в общем, всё то, что произошло с нами с момента прибытия в Непал и по известным причинам не было известно широкой публике.

В номере повисло тяжёлое молчание. Угроза глобального скандала не то чтобы витала в воздухе: она плавала густыми клубами, вполне осязаемая, как молочный кисель… Наконец Артур выразил мысль, которая явственно читалась на всех лицах:

— Так ты нас в тёмную использовал, получается? Мы ни сном, ни духом об истинной цели экспедиции, вокруг люди как мухи гибнут, а ты тут тешишь своё изыскательское самолюбие! Шлиман, блин…

— Постой…, — начал было Андрей, но Артур уже завёлся:

— Нет это ты постой, пока не поздно. Сначала какой-то местный идиот стрелял в меня, как выяснилось — это у них здесь такая народная забава. Ладно… Затем другой местный пришил этого вашего Маккарти. Я его не знал — не удосужились представить, зато теперь возникает вполне очевидный вопрос: кто следующий на очереди?

Я незаметно обвёл глазами всех. Дима рассеянно смотрел в тёмное окно. Михаил сосредоточенно водил пилочкой по ногтям. Жора с какой-то очень туманной улыбкой пытался заглянуть в глаза Широкову. Элизабет сидела в тени абажура, а потому выражения её глаз мне было не разобрать. Она вообще ещё не отошла от истерики, случившейся с ней, когда я рассказал о гибели Джека. А вот Андрей выглядел по-настоящему потерянным. Вся та команда, которую он собирал по крупицам последние месяцы, да что там месяцы — годы, если вспомнить, когда именно ему пришла в голову идея этой экспедиции, так вот, эта команда разваливалась на глазах, прямо на пороге Аннапурны!

В общем-то, ребят я понимал. Достаточно было вспомнить свою первую реакцию на Андрюшкины откровения. Но тогда и дело не заходило ещё так далеко, все были живы и местами даже здоровы. Зато теперь мы в активе имеем всё те же туманные намёки местных монахов, а в пассиве «огнестрел», поножовщину, полный раздрай в команде и весьма туманные перспективы на, собственно, восхождение, поскольку «…если друг оказался вдруг», то и «…сразу не разберёшь», что теперь со всем этим душевным смятением делать.

Андрей успел, видимо, заранее приготовить отповедь и даже раскрыл рот, когда дверь номера открылась, и вошёл Савелий. Но его обычно добродушном лице застыла вымученная профессиональная улыбка, которая никого обмануть не могла. Я моментально «прокачал» его последующую фразу типа «мне кажется, что в моих услугах вы больше не нуждаетесь», или что-то в этом роде. Но моя хвалёная интуиция меня обманула. Он просто сказал:

— Джипов не будет.

Присел к столу и стал рассматривать оружие неизвестного убийцы. Все посмотрели на него. Георгий недоумённо поднял брови:

— Но ведь хозяин обещал джипы к завтрашнему утру!

Сева вздохнул:

— Обещал — выполнил. Джипы есть. Бензина нету.

Дима сплюнул на пол и тихонько выругался. Савелий между тем, поворачивая в руках ножик и так, и сяк, не к месту сказал:

— Интересная история получается…

— О чём ты? — радуясь возможности разрядить обстановку, оживился я. Сева кивнул на нож:

— Кукри.

— В смысле? — не понял Андрей. Савелий терпеливо повторил:

— Кукри. Или «кхукри». Так эта фиговина называется. Специфический ножик.

Дима заинтересованно придвинулся поближе, взял нож в ладони, присмотрелся.

— На малайский крис не похож, тот волнистый, а этот изогнутый, причём режущая кромка по внутренней стороне полумесяца… Странный ножик, действительно.

— Говорю же — кукри, — вздохнул Савелий. — Это нож воинов кхампа.

Он собирался встать и даже сделал движение в сторону двери, но Андрей положил ему ладонь на плечо:

— С этого места поподробнее. Что это за кукри и кто такие «кхампа»?

Савелий сел обратно, вытер громадным платком моментально вспотевший лоб. Тихо сказал:

— Андрюша, вы потешитесь тут горными пейзажами, поищете на свою задницу приключений и свалите в свой «фатерлянд», а мне здесь ещё жить и, что самое главное, работать. Всю жизнь, надеюсь… Которая, после общения с вами, может заметно укоротиться. Я понятно изъясняюсь?

Сказанное было так не похоже на обычно предупредительного и предельно вежливого гида, что у меня невольно мурашки побежали по стене. Господи, во что же Джек и все мы вляпались!

— Давай про кукри и своих кхампа рассказывай, — потребовал Артур, который уже полностью переключился с внутренних дрязг на поиски внешнего врага. Савелий монотонно пробубнил:

— Кукри как кукри… Этот, например, боевой нож, называется «сирупати». Как и «бусманти», он никогда не применяется по хозяйству, лезвие у него с одним изгибом, простое и узкое.

— А ещё есть…, — поощрил я рассказчика. Он снова вздохнул.

— Есть парадный «Катриморас», его обычно богато украшают позолотой и камнями, есть рабочие ножи с толстыми клинками толщиной до сантиметра, они называются «Бходжпури» или «Анг Кхола», а есть ещё и сорокасантиметровый «Джанавар Катне». В общем, всё это национальные непальские ножи, их здесь куют ещё с незапамятных времён местные кузнецы ками, чьи секреты передаются из поколения в поколение.

— Я, по-моему, видел такой в Таиланде, — неуверенно сказал Дима. — В сувенирной лавке…

— Может быть, — согласился Савелий, — кукри сегодня изготавливают, например, и в Америке, только они не там делают вот этой выемки перед рукоятью, называется она «чо» и символизирует трезубец бога Шивы — его оружие и основной атрибут власти. «Чо» другой формы может означать «след коровы» — для индусов священного животного и символизировать, соответственно, богиню Кали. Практический смысл чо — препятствовать образованию трещин или скола клинка у рукояти. Поэтому, кстати, «американские кукри» ломаются в этом месте. Такая форма лезвия называется «крыло сокола» — лезвие с «обратным изгибом», а сам кукри на сегодня — единственно известное нам холодное оружие, которое со времен древности до наших дней не претерпело практически никаких изменений. Кстати, считается, что предком кукри был греческий копис, занесённый сюда воинами Александра Македонского ещё в четвёртом веке до нашей эры…

— Ого! — восхитился Жора, а Савелий продолжал:

— Другие считают, что и кривой копис был в своё время позаимствован греками в Африке, а уже потом распространился на Средний Восток, повлияв, в том числе, и на форму турецкого ятагана. В общем, кукри — традиционное оружие кхампа.

— Кукри, кхампа, — пробормотал Артур. — Чертовщина какая-то. Если с ножиком понятно, расскажи тогда и про кхампа этих… Что они из себя представляют? Народность что ли местная или как?

— Сложно сказать, — пожал плечами Савелий. — Я о них знаю постольку поскольку, многие их них, кстати, осели после непальских войн неподалёку, в Кагбени, вы эту деревушку проходили по дороге в Муктинатх.

— Помню, — нетерпеливо перебил Андрей. — Дальше!

— В прошлом кхампы, восточные тибетцы из провинции Кхам, были разбойниками. Они испокон веку считают, что любые грабители с большой дороги лучше, чем простые воры, поскольку действуют открыто, проявляя при этом отвагу, а воры прячутся, лгут, малодушничают и все поголовно трусы. Крысы, в общем. И кхампы смотрят на них сверху вниз. Но те же кхампы, кстати, считаются лучшими в Тибете кузнецами, лучшими художниками тханок, лучшими учёными, несомненно. Но и лучшими убийцами — тоже. Не зря же из них англичане из них пор набирают элитную охрану, в том числе — для дипломатических миссий…

— Потрясающе! — всплеснул руками Дима. — У нас прямо под боком — целый выводок убийц, а мы тут рассиживаемся преспокойно!..

— Не гони волну, — перебил его излияния Артур. — Не мы одни, здесь тысячи туристов проходят за сезон, а Непал действительно считается одной из самых безопасных для туристов стран. Тут что-то не то…

Георгий хмыкнул:

— Конечно, не то… Для всех безопасно, а у нас сплошные грабежи и убийства! Не тем мы просто занимаемся, ребята, надо, как все остальные просто ходить в горы. И всё. Без заумных затей с мировыми камнями.

Андрей хлопнул ладонью по столу:

— Довольно! Никто пока ещё не связал гибель Джека с нашими поисками. Он контачил только со Стасом и со мной, свои изыскания вёл самостоятельно, и ему нужен был только материал для эксклюзивной статьи.

— Да, — подтвердил я. — Его мало волновало, что и как конкретно мы предпринимаем, он просил только интервью Андрея для своего журнала. Да и то по окончании экспедиции. И он делился с нами собственной информацией.

— Жаль мужика, — подвёл итог Артур. — Оказался не в то время не в том месте. Могла, кстати, оказаться вполне себе банальная драка…

— Как и заявляют в полиции, — подтвердил Андрей. — И американец-дипломат сегодня нам то же самое сказал. Короче, дело закрыто. На повестке дня другой вопрос: что дальше делать будем?

— В смысле?.. — не понял Мишка. Широков терпеливо пояснил:

— С маршрута сходим? Тем более, что и с транспортом определённые проблемы намечаются…

И тут поднялся Дима. На лице «золотого мальчика» аршинными буквами было написано, что именно он думает обо всех нас и наших выбрыках, особенно после того, как он самолично преодолел тридцать вёрст пёхом вверх по горам и достиг своего вертикального рекорда!

— Вот что, дорогие мои, — начал он голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Вы тут всю дорогу держали меня за лабуха — сыночка «денежного мешка», способного только «махито» жрать в компании доступных девок и по ночам делать нервы ментам на своём «Лотусе»… И это правильно, я такой. Только чем вы от меня отличаетесь? Тоже понты одни: восьмитысячники, семитысячники, восходители хреновы… Как за жопу вас прихватили малость — тут же голову в кусты, назад к мамочке! Господин Широков, когда вы изволили раскручивать на бабло моего драгоценного папочку, вы разве не предполагали, что не всё может оказаться гладко?

— Я думал, что… — начал было Андрей, но Дима перебил, не церемонясь:

— Заткнитесь, командор! Думал, небось, что у тебя монополия на подобные сакральные знания, что тысячелетия никто не задумывался о том, как найти эти Камни? А ты считал, сколько полегло народу в поисках Чинтамани, о которых вы так восторженно препирались в Покхаре? Знаешь, скольким глотки перерезали за алмазы типа «Шаха» и прочих? Сколько экспедиций пропало в Тибете в поисках Шамбалы твоей? Мне, конечно, всё это глубоко фиолетово, вы кашу заварили, вам её и расхлёбывать перед моим папашкой… Кстати, господин Широков, раскрой-ка мне ещё одну тайну Полишинеля: господин Сулоянов-старшой в теме экспедиции, или он действительно озабочен только моим «облико морале»? Да не тушуйся, открой мне глаза на дорогого папу, а то я уже начинаю преисполняться уважением к его филантропическим наклонностям…

Андрей откинулся на спинку стула. Сказал тихо и устало:

— Да знал он всё, конечно… Ты ему до фени, ему результат нужен. Так что не ожидай от жизни очередного разочарования: всё идет так, как должно. Злодеи остаются злодеями, добрые феи находят своих Золушек, а карета в полночь превращаются в тыкву…

Повисло тягостное молчание. Даже и меня желание дискутировать пропало напрочь. Экспедиция подошла к своему логическому завершению. У нас больше не было единой команды, способной одолеть самый главный этап: восхождение. Аннапурна сломала нас на самых дальних подступах. В носу противно защипало, стены комнаты поплыли куда-то в сторону и вверх… Я, стараясь не смотреть на окружающих, поднялся и шагнул к двери, поманив за собой Бет…

— Так что там с бензином? — ни к кому персонально не обращаясь, поинтересовался вдруг Дмитрий. Савелий пожал плечами:

— Ахмед говорит, что бензин ожидается только через неделю.

— А кто у нас Ахмед?

— Турок. Владелец джипов, что возят туристов в сторону Лете.

— А конкуренты у него есть? Кто-то же возит, например, людей в Муктинатх?

— А, это Муса, его двоюродный брат… Они лет пять назад крепко поскандалили, Ахмед даже его немного порезал ножиком…

— Добрые люди…

— Да… С тех пор они стараются не пересекаться в бизнесе.

— Но бензином-то поделиться могут?

— Нет, — вздохнул Сева. — По каким-то неведомым мне причинам бензин в Джомсоме закончился. Я уже был в муниципалитете, к маоистам ходил и к китайцам… У всех сухо…

— Так часто бывает?

— На моей памяти — в первый раз…

— Вот везение-то! — восхитился Дима, широко улыбаясь. — И что, нет вариантов?

Савелий замялся, ссутулился как-то в кресле, стараясь не смотреть в глаза нашим. Дима понимающе хмыкнул:

— Понятно. Вариант есть. В чём проблема? Деньги? Или это принципиально: не давать нам горючку?

— Не то чтобы… Ваш сердар…

— Анатья Мургаб который? — вспомнил непривычное имя Андрей. — И что с ним?

— Он предложил воспользоваться услугами Большого Русского…

Я тормознулся почти у двери, прислонился к косяку в ожидании. Нарисовалась новая персона в нашей эпопее.

— Кто это? — поинтересовался ревниво Дима, словно именно он монополизировал торговлю горюче-смазочными материалами в Джомсоме.

— Есть здесь такой, бывший «новый русский», из России смотался, как и я, в середине девяностых… Тёмная личность…

— А другие нам что-то в последнее время и не попадаются, — прокомментировал язвительно Артур, Жора согласно кивнул. — Если он реально может помочь, то в чём загвоздка?

Савелий вздохнул очередной раз и поднял на нас свои ясные очи:

— Бандит он, — и добавил тоном потише, но с уважением: — Настоящий.

* * * * *

— Будет вам горючее, — пробасил господин Полозов, или «Большой Русский», развалившись на роскошном венецианском диване в гостиной своего «бунгало» на окраине Джомсома. На часах давно пробило полночь, а заявились мы в нежданные гости около десяти. Был он действительно большим, этот человек-гора ростом под два метра и соответствующего веса. Облачённый в какой-то безумно дорогой бардовый восточный халат, в окружении пуфов и пуфиков, позолоты посуды в шкафах палисандрового дерева, коллекционного оружия, развешанного на персидских коврах, украшающих стены, он скорее походил на сказочного падишаха, чем на привычного по тиражированным образам «нового русского». Лет ему было за пятьдесят, седой ёжик волос на макушке, словно прилепившиеся к голове неправильной формы уши и перебитый нос с горбинкой — достояние участника многочисленный баталий или профессионального боксёра, лопатообразные ладони и… широкая вполне добродушная улыбка хлебосольного хозяина. «Вован» или, точнее будет сказать, Владимир Петрович Полозов, деловой человек России образца кооперативов с последующей демократией, был с нами предельно радушен и не изображал хлебосольного хозяина, а действительно был им.

Против ожидания, на приём к местному «крёстному отцу» записываться заранее не пришлось, Савелий просто послал одного из наших шерпов по известному адресу, и через полчаса тот принёс приглашение посетить Вована в его уединении. Так мы оказались в этом особняке у самого подножия гор.

Не маячила во дворе охрана, как в популярных отечественных боевиках, не бродили в великолепном саду павлины, как у знаменитого «белосолнцевского» Верещагина. Полозов встретил нас на пороге лично, в этом самом халате, по очереди обнял Андрея, Жору, Диму и меня, поцеловал руку Элизабет и, как давнишнему знакомому, улыбнулся Савелию, от чего тот сразу стал как-то меньше в габаритах. Хотя повода, вроде как, и не было…

Мы прошли через анфиладу комнат, обставленных в самых различных стилях — от европейско-делового до вот этого, из «Тысячи и одной ночи», не встретив при этом ни одного человека. Хозяин предложил располагаться на выбор в креслах или прямо на паласах, достал из роскошного бара несколько пузатых бутылок и серебряных фужеров, принёс подносы с виноградом, персиками и неизменными местными яблоками, к которым мы уже успели привыкнуть и потребляли их на манер домашних семечек. После обычных в таких случаях ни к чему не обязывающих фразах о здоровье и впечатлениях от страны в целом, и от города, в частности, перешли к делу. И здесь-то проявился тот самый «деловой» характер Вована. Не успел Андрей начать излагать суть проблемы, как Полозов остановил его легким мановением громадной ладони и пророкотал глубоким шаляпинским басом:

— Многоуважаемый Андрей Семёнович, не стоит углубляться в подробности. Достаточно того, что вы все мне симпатичны, и за вас ручался уважаемый Анатья Мургаб, поэтому перейдём сразу к делу.

Андрей, прерванный на полуслове, судорожно сглотнул, кивнул… Мы с Димой переглянулись, он мне украдкой показал за спиной оттопыренный палец. Оценил, шельмец, хватку, по папаше, небось, мерит…

— Вам нужен бензин. У меня его нет…

Андрей открыл, было, рот, но Савелий незаметно его пнул по лодыжке под креслом, и командор своевременно прикусил язык.

— В том смысле нет, что я им не торгую, — продолжал между тем Вован Петрович, прикидывая на ладони горящий южным солнцем плод персикового дерева. — Я, кстати сказать, вообще ни чем не торгую, ну, не моё это… Было время, распродавал, правда, в розницу на Восток из Средней Азии арсеналы наших бывших воинских частей. Не пропадать же добру!

«В самом-то деле!» — подумалось мне. — «Не по-хозяйски как-то…»

— Но найти горючку в Джомсоме я пока что могу, — Полозов сделал весомую, прямо-таки «МХАТовскую» паузу. — Завтра к вечеру.

— Как так — к вечеру? — глупо поинтересовался Широков. Полозов пожал плечами.

— А раньше я вас и не отпущу.

— Почему? — в голосе Димы тоже не слышалось энтузиазма, На что у Вована нашлись «веские» аргументы:

— Во-первых, сегодня и завтра вы — мои гости! Ребята, здесь так редко бывают интересные люди с Родины; бестолковые туристы не в счёт, их после треккингов этих хреновых можно вместо воблы к пиву подавать! Да и поговорить с ними толком не о чем… Соскучился по обществу!

— А во-вторых?.. — задал я наводящий вопрос. Вован хмыкнул:

— Да не ищи здесь происки империалистов, Кольгин! (Я удивлённо поднял брови) Не стоит изумляться, в эту глушь мне тоже попадают твои журналы, пацаны самолётом доставляют мне свежую прессу из дома. Читаю я и «Аэроплан», и «Деляги», и прочую продукцию твоей фирмы… Толково, даже поучительно иногда. Так вот, писатель, вторая причина ещё проще первой: грядёт штормовое предупреждение на сутки — не меньше, дорога на Лете станет опасной из-за возможных оползней. Поедете, как только непогода утихнет… Кстати, а что это вас понесло в горы по осени? Весной здесь климат постабильнее…

— Так получилось, — коротко бросил Дима, а Андрей, как он потом пояснил, неожиданно даже для себя самого, начал рассказывать историю наших непальских мытарств, не упоминая, правда, о Камнях и прочей эзотерике… Он выложил всё: и налёт на наши номера в отеле Катманду, и приключения в Покхаре, и последние трагические события в Джомсоме.

Петрович провёл ладонью по ёжику на затылке, наморщил лоб, помолчал, потом сказал:

— Про америкоса я слышал, ребята уже сообщили, только пришил его не кхампа, это точно. Что ножик нашли, ещё ничего не значит. Его может носить кто угодно, здесь такого добра навалом. Да и не бывают кхампы замечены в кабацких драках, разве что их специально наняли его убить. Тогда опять же надо заказчика искать. Что касается воровства в отелях, так это дело достаточно привычное для Непала, хотя и не в таких масштабах. Всё-таки туристов стараются не беспокоить, зачем пугать дойных коровёнок? А так и ежу ясно, что эта ваша горная вылазка кому-то поперёк горла…

Он внимательно посмотрел на Андрея, тот промолчал, но глаза отвёл. Вован хмыкнул:

— Меня чужие тайны не интересуют, своих полон рот… Поэтому предлагаю поступить так: располагайтесь в моём доме со всеми удобствами, сейчас я пошлю машину за вашими товарищами и вещами. Погостите, от греха подальше, пока не отправитесь в Лете. А там посмотрим, что ещё можно сделать.

Солнце золотило пики Дхаулагири и Нилгири, где-то внизу спал себе в утренней неге город Джомсом, у чёрта на куличках и у Бога за пазухой. Спали наши шерпы, отсыпались после обилия впечатлений ребята, беспокойным сном забылась Бетти, не желавшая оставаться на ночь в одиночестве, пока и её не сморила усталость последних дней. А мы с Полозовым сидели на плоской крыше его «бунгало» — типично непальского квадратного двухэтажного дома совершенно не непальских масштабов, укутавшись шотландскими клетчатыми пледами, пили горячий шоколад, приготовленный, опять же, самим хозяином и болтали ни о чём. А точнее — о самом Полозове. Меня всегда интересовала судьба нашей иммиграции и не важно, какой именно волны. Хотя, нет, те, последние, образца девяностых-двухтысячных годов мне были, конечно, ближе, как-никак ровесники, по большей части…

Самого Петровича, надо заметить, судьба пожевала-пожевала, да и выплюнула на суровые непальские берега, где, в отличие от атлантических «брайтонов»[1], нашего человека было маловато. Кому-то это могло не понравиться, а Вован почувствовал здесь себя наконец-то в своей тарелке!

После совершенно скотских условий существования как малого, так и всяческого другого бизнеса в эпохе бешенства демократий, здесь его талантам открывался прямо-таки вселенский простор! Практически непаханое поле в любой отрасли деловой активности! Законодательство, в том числе и налоговое, в зачатке, власть примерно там же, если не сказать хуже… Капиталец Полозов сумел не только сколотить в своё время и даже вывезти, а ещё и преумножить на пене местных треволнений.

Будучи человеком совершенно аполитическим, Владимир Петрович занят позицию вооружённого до зубов нейтралитета по отношению ко всем противоборствующим сторонам непальского властного конфликта, тем самым завоевав уважение как власти уходящей, так и власти пришедшей ей на смену. Отработанными в родном отечестве методами, он аккуратно выдавил с финансового рынка конкурентов в лице американского, английского и, естественно, еврейского капитала и стал финансовым магнатом в отдельно взятой волости. Конкретно — в Джомсоме и окрестностях. Не вмешиваясь в локальные войны, он, тем не менее, умудрялся финансировать всех желающих пострелять, тем самым сокращая поголовье потенциальных противников в будущем. Сейчас его вполне устраивала маоистская вакханалия в Мустанге, он финансировал проекты муниципалитета, помогал паломникам и по-крупному играл на ведущих азиатских биржах. Слава его как «нового русского», невесть как просочившаяся сюда из далёкой России, отпугнула излишне ретивых законников, оставалось только почивать на лаврах. За абсолютной властью он никогда не гонялся, считая её мифом. Петровича вполне устраивало его положение «теневого министра» при местном правительстве.

Разобравшись при помощи своих помощников (хотя кто и что именно мог бы раскопать ночью, я не представлял) в сути нашей проблемы, он сумел вытащить к себе «на ковёр» пресловутого Ахмета и в четыре часа утра ознакомил его со своим решением, согласно которому вышеозначенный Ахмед «…может идти шайтану в задницу, но к двадцати двум часам сего дня обязан свои джипы горючим обеспечить». После чего дородный, трясущийся, как английский пудинг, бородатый турок спиной вперёд выбрался из зала приёмов и опрометью бросился вниз по дороге выполнять указания Большого Русского. Потом приходили ещё какие-то люди, прерывая нашу высокоинтеллектуальную беседу о красотах Киево-Печёрской Лавры, приносили и уносили какие-то бумаги. Результатом чего и стало это эпическое высказывание: «Будет вам горючее!»

Коротким сном я забылся перед самым рассветом, провалился в чёрное беспамятство, прорезаемое, как молниями, всполохами тревоги и какого-то безысходного отчаяния. В результате проснулся в холодном поту, некоторое время пытаясь осознать, кто я и где… Рядом ровно дышала Бет, чуть вздрагивала кожица на покрытой светлым пушком щеке… Я осторожно, чтобы не потревожить её утренний сон, поднялся, натянул спортивный костюм и вышел в коридор. Посмотрел на часы: мама родная, уже почти десять утра! Попытавшись сориентироваться, пошел в направлении гостиной. Её я распознал по запаху ароматнейшего турецкого кофе и приглушенным голосам товарищей.

Войдя в залу я застал всю честную компанию за распитием утреннего кофе. Исключение составляли Савелий с Артуром. Первый, по словам Андрея, направился проконтролировать ситуацию с джипами, сопровождаемый полномочиями Петровича в лице пары сумрачных типов. Артур же продолжал восстанавливаться после ранения самым прогрессивным способом — при помощи здорового сна. Вован восседал во главе стола, облачённый в потёртые джинсы и майку с эмблемой какого-то университетского баскетбольного клуба. Бычью шею его украшала цепь червонного золота, смахивающая на якорную, типа от линкора «Миссури». То есть, товарищ был «при полном параде».

Разговор вёлся оживлённый, но я не сразу попал в тему, поскольку занялся приготовлением утреннего напитка для себя, любимого. Пристроившись в стороне от стола, у журнального столика с гнутыми ножками, в стиле одного из Людовиков, я наконец прислушался и понял, что Андрей поднял недавнюю тему насчёт непальцев «у Бога за пазухой». На мой непрогрессивный взгляд, после того, как последние весьма трагические события остались несколько за чертой восприятия, он снова потерял критичное отношение к окружающему и вышел на тропу войны, то бишь — на маршрут.

На очередную восторженную тираду Широкова о размеренности жизни на Тибете и в Гималаях, «Вован» Петрович отставил в сторону тонкую чашечку великолепного китайского фарфора, надел очки в роговой оправе и внимательно посмотрел на Андрея, словно видел его впервые. Задумчиво молвил:

— Помнится, вы, Андрей Симеонович, пару минут назад изложили мне отповедь вашего приятеля-американца по этому поводу…

— Да, но тем не менее, несмотря на происходящее…

— Да и я хочу сказать, несмотря на происходящее. Оставим в стороне все ваши да и мои заодно приключение в этом бренном мире, а просто постараемся понять, что же это, собственно, такое — жить за пазухой у Господа?

Андрей уставился на него в полном непонимании. Для себя эту дилемму, видимо, он решил давным-давно… Или — нет?

— Я слушаю, — ласково подбодрил его Полозов. Андрей уже открыл было рот, собираясь разразиться очередным витиеватым монологом, но неожиданно замер. Непонимающе мигнул пару раз. Беспомощно посмотрел на меня. Я не торопился ему на помощь: сам закрутил, пусть сам и раскручивается, а я полюбуюсь, насколько мой товарищ силён в полемике с видавшими виды авантюристами мирового масштаба.

— Начнём «от противного», — взял разговор в свои руки хозяин «бунгало». — Попытаемся вывести определение, а как должно быть реально за пазухой у Бога…

Жорик хохотнул, Петрович зыркнул на него суровым глазом, и тот замялся…

— Ну, господин Широков?

Андрей долго и внимательно обдумывал первую фразу и, наконец, изрёк:

— Наверное, у каждого своё понимание подобной жизни… Просто мне кажется…

— Именно «кажется», и именно «вам», — добродушно засмеялся Полозов. — Поскольку у каждого понимание райской жизни сугубо индивидуальное. Вот посмотрите: мусульманам в миру запрещается употреблять спиртное и «ходить на сторону». И что же видят они в раю? Согласно Корана, там текут полноводные реки среди бескрайних вечнозелёных садов — в реальной жизни в их странах и вода, и зелень в большом дефиците. А пышногрудые очаровательные «пери» поят их алкоголем безо всяких количественных и временных ограничений! Короче говоря, есть цель в жизнь: попасть в рай. Один мой кореш выразился проще: «Я могу пару часов поморозить свою задницу, если мне потом предоставят жаркую женщину, горячую ванну и чай с лимоном. В любом порядке!»

Мужики захохотали, впервые легко и радостно за много дней. А Петрович продолжал:

— Так то — мусульмане! Нашего мужика этим не прельстишь, нам надо много и сразу. А вина и баб нам и на этом свете достанет. И мы начинаем искать здесь то, чего реально достать не можем или просто не надеемся. Вот тебе, мой друг, недостаёт спокойной и размеренной, как здесь, жизни. Пенсионерка-вдова мечтает о детках, которые не только скрасили бы её одинокую жизнь, но и, как добрые ангелочки, обеспечили бы её старость. «Там», конечно, с этим будет порядок, но и до этого «там» ещё дожить надо. И видится ей в этом сиреневом «далёко» некий бесконечный телесериал из жизни «не тамошних» с заранее известным исключительно счастливым концом, нянечками-ангелочками с добрыми лицами и бесконечный праздник любви и покоя. В общем, всё то, чего здесь нет.

— Как-то это всё цинично, — пробормотал Михаил, Дима кивнул. Кивнул и Полозов, налив из кофейника себе ароматной коричневой жижи, бросил пару кусочков сахара и плеснул толику сливок. Раздумчиво поводил ложкой, рассматривая пенку, словно собирался погадать на кофейной гуще.

— Верно: цинично. А любая голая правды всегда цинична. Не будем трогать старость, это — святое. Возьмём для примера хотя бы студента, надеюсь, так или иначе, но учились все… или бизнесмена возьмём, банкира там… Бандюгана вроде меня, — Вован ухмыльнулся. — У каждого будет своя правды о том, что будет у него «там». Студента «там» завалят деньгами, или они будут вообще не актуальны, ведь так много всего надо… Бизнесмену попадётся «крыша» из филантропов, которой платить не надо будет совсем, или просто не будет тех, от кого понадобится искать эту самую «крышу». А у «братков» будут попадаться сплошь «правильные» следаки и прокуроры, а в адвокатах вообще пропадёт необходимость. И можно будет снимать море бабок с любых банкиров и бизнесменов. Здесь, правда, коллизия выходит между раем для коммерсов и блатных… Нестыковочка, видишь ли… Многовато «пазух» получается, а по сути есть всего одна.

— И что из этого следует? — мрачно вопросил вконец запутавшийся Жора, героически пытавшийся уследить за полётом полозовской мысли. Тот пожал плечами, долил горячего напитка себе и Андрею, сидевшему поблизости. Остальным предложил жестом самообслужиться.

— Вся проблема в изначальном подходе к вопросу, как я это понимаю, — продолжил он. — Мы сами часто путаем понятия, считая, что жить за Божьей пазухой равнозначно тому, что сам Бог живёт за пазухой у меня! В наших сказках такого — пруд пруди: Конёк-Горбунок, Щука и приснопамятная Печка, Старик Хоттабыч… Потёр кувшин, надавил на глотку, посадил в кадку — и вот на тебе, жизнь по Божьему слову как по щучьему велению! Словно в том мультике, про Вовку в Тридевятом царстве: «На первое — пирожное, на второе — мороженое…»

Все грохнули, даже Андрей заулыбался. А Вован продолжал:

— Остаётся только для себя решить, а подходят ли тебе такие боги? Ведь у них, божков-то, как получается: одним — золотые караваны, а другим — мешком в фальшивыми «баксами» по голове… Один вышел из котла «красным молодцом», а другой «прыг в котёл, и там сварился!» Уж на что Рыбка Золотая — тварь безобидная, да и та в конце старику подляну кинула… И одна мысль у таких «богов запазушных»: поскорее от своего хозяина избавиться, и здесь уже не важно кто ты — коняга горбатая или джин с тысячелетним стажем.

— И вывод…, — попытался подбить итог монолога Дима. Полозов потёр под майкой волосатую могучую грудь, широко улыбнулся, но в глазах его скользнула потаённая усталость. Видимо, не раз для себя он прокручивал все эти ситуации и задавался этими же самыми вопросами.

— Вывод прост: не проходит игра по нашим правилам в этом лучшем из миров. Правила игры здесь диктует сам Бог, и он определяет, кому и как жить у него за пазухой. Просто есть нечто общее, что может объединить и «братков», и бабульку в богадельне, и студента, и коммерсанта. Все они стремятся к покою, хотя и не все ясно это понимают. Да и само понятие покоя у них несколько отличается. Тем не менее, существует в миру изначально простое определение того, к чему действительно стоит стремиться. Не помню точно, как там в Коране, но в Библии стих восьмой шестнадцатого Псалма гласит словами царя Давида: «Храни меня как зеницу ока, в тени крыл Твоих укрой меня!» Вот это и есть Божья пазуха — «тень крыл его». Следовательно, покой истинный доступен только тем, кто стремится к Нему. А любители золотых рыбок, говорящих щук, коньков-горбуков и прочих «хоттабычей» получат в итоге только скорби.

Я был в потрясении! За всю мою сознательную жизнь впервые мне в двух словах по полочкам разложили её истинный смысл, а раскрыл его в далёком Непале не мудрый гуру из глубин Шамбалы, а беглый «браток» из России! Да ему бы в проповедники идти… Ох, не ту дорогу ты, Петрович выбрал, явно не ту…

Видимо, это явственно читалось на моём лице, поскольку, глянув в мою сторону, Полозов пророкотал:

— И то верно, Стасик, не доучился я в своё время в семинарии, соблазны мирские, прости Господи, в годы восьмидесятые оказались сильнее моей Веры. Да и не я один, многие наши в те годы скурвились, столетиями страна в воздержании жила, а тут вдруг выплеснулось на всех это болото демократии в купе с её же благами… Деньги шальные вокруг крутились, жизнь вдруг красивая стала доступна любому… Или — почти любому.

— Жалеешь? — не утерпел, съёрничал я. Он не обиделся.

— Скажу, что жалею — всё равно ведь не поверишь.

— Не поверю, — согласился я. Он усмехнулся.

— Вот и разойдёмся каждый при своём мнении. Просто захотелось вдруг душу кому-то излить, сам понимаешь, шерпам здешним мои исповеди ни к чему.

— Кстати, о шерпах… Вы тут назвали нашего сердара «уважаемым человеком», к рекомендации которого даже прислушиваетесь… Чем он заслужил такое доверие?

— А ничем особенным. Просто шерпы, как и большинство остальных непальцев, живут по предназначениям свыше. Они прекрасно знают, для чего родились на этом свете, и послушно исполняют своё предназначение. Даже в чём-то — ревностно. Есть такая русская пословица: «Где родился, там и пригодился». Не про меня она, зато про них — в полной мере. Они в подавляющем большинстве своём кристально честны с теми, кто честен с ними. Они работящи и всегда выполняют взятые на себя обязательства. Как, кстати, и в вашем случае: едва возникла угроза срыва экспедиции, они независимо от вас стали искать пути выхода из положения. И вот вы здесь. Разве не так?

Я был вынужден с ним согласиться. В нашей ситуации даже проверенный Сева начал буксовать…

— Слушайтесь их, доверяйте им, — продолжал Полозов всё тем же тоном проповедника, — и у вас есть шанс преуспеть в вашем начинании.

В углу гостиной гулко грохнули башенные часы, стали отбивать «склянки»… Уже одиннадцать! Я поднялся:

— Прошу прощения, Владимир Петрович, пойду остальных будить, вот только кофейку прихвачу…

— Да пусть поспят, дело молодое…, — возразил Петрович, впрочем, с пониманием. Я налил кофе в свежую чашку, прихватил блюдце с имбирным печеньем и отправился в свою комнату.

Бет выглядела не лучшим образом даже после чашечки утреннего кофе. Она сидела на постели, укутавшись в одеяло, обняв колени тонкими руками, и отрешённо смотрела в окно. Я приписывал это её состояние вчерашним переживаниям, но оказалось, что дело не в этом. Помолчав некоторое время, она посмотрела мне прямо в глаза, чуть наклонив голову и сжав губы в упрямую чёрточку. Потом тихо сказала:

— Стас, мне приснился сон…

— Какой сон, милая? Плохой? Тревожный?...

— Не знаю…, — она, казалось, стремилась проникнуть взглядом в сокровенные глубины моей души, настолько он становился с каждой секундой всё более пронзительным. — В том сне… Я видела тебя на больничной койке. Себя — рядом с тобой… Ты был без сознания, даже не бредил. Недвижим, словно в коме… Я пыталась говорить с тобой, гладила твои руки, а ты оставался бледным и холодным… Мне страшно! Стас, не надо, бросьте эту затею с восхождением! Я не могу сказать, я просто чувствую: всё закончится не так, как вы хотите… Не знаю, хорошо или плохо, но не так! И всё изменится… Не в лучшую сторону…

Последние слова она произнесла шелестящим шёпотом, и мне пришлось наклониться к её лицу, чтобы их расслышать. Я тихонько прижал к груди её головку, провёл ладонью по шелковистым волосам, по лицу; пальцы ощутили на щеках две влажные дорожки…

— Всё будет хорошо, любимая, — так же шёпотом произнёс я. — Теперь действительно всё будет хорошо. Просто сегодня утром я понял, ради чего действительно стоит жить.

Глава 2. Лете. Слёзы Кассандры[2].

Мы — послушные куклы в руках у Творца!

Это сказано мною не ради словца.

Нас по сцене Всевышний на ниточках водит

И пихает в сундук, доводя до конца.

Омар Хайям

Под колёса джипа стелилась разбитая дорога. Наша колонна из четырёх машин и микроавтобуса, в котором разместились шерпы и большая часть багажа, выехала из Джомсома заутро, солнце едва успело подняться над горными снегами. Было относительно прохладно, тем более, что ночью пролился-таки обещанный Полозовым дождь. Я опасался той белесой всепроникающей пыли, которая достала меня по дороге из Муктинатха, попадаю в нос и глаза, но всё обошлось.

Накануне, к обеду, заявился бородатый Ахмед и торжественно объявил, что нашёл вожделенный бензин и готов предоставить в наше распоряжение машины. Оставались ещё кое-какие формальности: Андрей, в частности, отправился отмечать наш пермит в чек-пойнте, Михаил в спешном порядке доснимал красоты Джомсома и окрестностей, правда, в сопровождении специально представленных «проповедником» Вованом двух добрых молодцев неопределённой национальности, молчаливых и решительных. Артур в очередной раз проверял, насколько добросовестно упаковано снаряжение, это, похоже, уже у него стало (а может и всегда было) своего рода пунктиком. А меня и Бет наш «благодетель» пригласил к себе на ужин в персональном порядке.

Ужин не ужин — шашлыки на природе из молодого барашка с местным вином… Неформальная обстановка для более открытого общения. Как оказалось, у Петровича к этому были свои причины.

Как водится, всё началось с таинства приготовления шашлыка, неизменных ритуальных плясок вокруг мангала, раздувания угольев, нанизывания ломтиков мяса на шампуры и прочих прибамбасов. Всё это в антураже великолепного сада и кольца горных пиков создало совершенно непередаваемый привкус какой-то неземной экзотики, чего хозяин, как мне показалось, и добивался. И добился! В итоге шашлык на кованом медном блюде мне показался роскошнее банкета в «Национале», настолько мой желудок уже был, что называется, «на взводе»…

Мы расселись в тени яблони за плетёным ротанговым столом в таких же лёгких креслах, Полозов принёс по такому случаю плед для Элизабет, которая встретила его галантные ухаживания со светским великодушием. Разлив по бокалам терпкое яблочное вино, а ничего крепче, как я уже убедился, хозяин не употреблял, Владимир Петрович поднял свой фужер и провозгласил:

— Друзья мои, позвольте мне именно так вас называть, я хотел бы выпить это прекрасное вино за успех вашего предприятия, поскольку, как я понимаю, от него зависит очень многое в этом бренном мире. Не перебивайте! — протестующе поднял он руку, заметив мой порыв возразить. — Если я чего-то недоговариваю при всех, это не значит, что я настолько неискушён в местных новостях, что могу пропустить действительно нечто интересное. Непал не Россия и даже не Франция. А тем более Джомсом и Муктинатх — не Бердичев… На оба городка едва десять тысяч населения не считая военных и пришлых… И вы думаете что-то сохранить здесь в тайне?

Мы удручённо молчали. А хозяин между тем продолжал:

— Мои друзья в Чумминг Гьятса поставили меня в известность о вашем визите, и не потому, что опасаются чего-то… Храму, стоящему со времен первых земных цивилизаций нечего боятся. Они просили помочь вам достичь Цели. Что это за Цель, не знают, правда, ни они, ни я. Есть некое пророчество, которое вскорости исполнится, и они, видимо, не без основания, считают, что произойдёт это не без вашего участия. Я не буду вас расспрашивать подробности, скажу только то, что велел вам передать один очень мудрый еврей…

— Исаак Савельзон, — не сговариваясь, пробормотали мы с Бет. Вован Петрович не удивился, рокотнул коротким смешком — и всё. Продолжил:

— Он был у меня пару недель назад и оставил записку для «…следующих его путём». Сейчас зачитаю, — Полозов порылся в карманах просторной куртки, в которую облачился по причине вечерней прохлады, достал поначалу футляр с очками, нацепил на нос произведение ювелирного искусства, вышедшее из рук швейцарских мастеров, следом достал и развернул лист простой бумаги. — Он продиктовал, я только записывал. Примерно так: «Не тревожь сон снегов, и Богиня останется девственницей. А пойдёшь, запомни: зрячий — не увидит, разглядит — слепой». Дальше то же, но по-французски. Он предупредил, что с вами может быть женщина, для которой этот язык почти родной. Прошу!

Он передал Бет бумагу. Мгновение она рассматривала её, потом отдала обратно.

— То же самое, — сказала мне. Хозяин дома снова поднял фужер:

— Кстати, вино следует всё-таки выпить, коли уж оно налито.

Мы последовали его совету. От гортани до желудка прокатилась тёплая волна, я потянулся за шашлыками, Владимир Петрович вновь наполнил бокалы.

— Не буду докучать вам расспросами, скажу только, что господин Савельзон тоже не первое десятилетие занимается этим вопросом, конкретно — историей древних Камней.

— Странно, — сыронизировал я. — А иудеям-то чего не хватает? У них в Торе всё просто и прямо, как взлётная полоса международного аэропорта. Никаких неясностей…

— В древних знаниях, как и в любой религии, просто и прямо — не самая короткая дорога, — я спорить с ним не стал, памятуя о его первом, сугубо теологическом незаконченном высшем… — Что же касается Торы, то действительно, согласно каноническим текстам, «…в начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была пуста и хаотична, и тьма была над бездною и дух Божий витал над водою»…

— Вот и я о том же! — победно провозгласил я, гордясь широтой своего кругозора, не более, ни менее. Однако несостоявшийся «батюшка» осадил меня, в очередной раз продемонстрировав преимущество качества образования духовного по сравнению с мирским, пусть даже и университетским:

— Кроме канонов, есть ещё Устная Тора, в которой неоднократно упоминается некий «краеугольный камень Земли» — Камень Мироздания, с которого и началось сотворение мира и на котором мир этот держится. История Иерусалима, например, точнее — её начало — в полном соответствии с древнееврейской традицией относится к моменту сотворения мира, когда Всевышний бросил камень в море Хаоса, и с этого момента мир начал своё существование. Есть и точное расположение краеугольного Камня Земли — Храмовая гора или Мориа в Иерусалиме. А Камень Мироздания, по древнееврейским преданиям, служил самому Яакову изголовьем, когда на этом месте ему приснился вещий сон. По тем же преданиям, именно из этого Камня были вырезаны для Моше Рабейну или Моисея, по-нашему, Скрижали Завета, и возле этого Камня, согласно уже Торе, был установлен Ковчег Завета, когда строился Иерусалимский Храм. Над фундаментом Камня Мироздания были построены Первый и Второй Иерусалимский Храмы, здесь первосвященники непосредственно обращались ко Всевышнему, здесь было место божественного присутствия — Шхина. Через много лет место это было указано еврейскими мудрецами как центр мироздания, краеугольный камень Земли: «Ковчег священный посредине Храма, а под Ковчегом камень фундамента, на котором основан мир».

— Что за фундамент такой? — задала Бет вопрос, который занимал и меня. — Куда делся сам камень или Гора, что там изначально было?

— О Камне или Горе не упоминается уже с пятого века нашей эры, поскольку строители Иерусалимского Храма разрушили «святой камень ради святого места», так как он, возвышаясь одиноким утёсом посреди места будущей стройки, им мешал! Они разрушили верхнюю часть горы, а площадь строившегося Иерусалимского Храма была дополнительно укреплена мощными подпорными стенами, и разрушенный Камень Мироздания строители заложили между этими стенами. Получился в результате как бы большой рукотворный земляной аквариум размерами примерно 161 на 67 метр, ограниченный подпорными стенами и фундаментом самого краеугольного камня. Заполнен этот своеобразный аквариум был раздробленной горной породой, что осталась от камня мироздания, а над ним уже и был воздвигнут собственно Храм. Кстати, святыня еврейского народа — Стена Плача, является частью западной подпорной стены Иерусалимского Храма, а вовсе не храмовой стеной. На святом месте сохранился только фундамент Камня Мироздания, его первооснова, а само место после возведения Иерусалимского Храма получило еще одно название — Храмовая гора. Верхнюю часть оставшейся части камня теоретически можно увидеть на Храмовой горе Иерусалима в мечети Омара, еще одно название которой — «Золотой купол» или «Купол над скалой». И вот господин Савельзон, посчитав, как и многие, что возможно, существуют и другие сакральные камни, занялся их поисками. Следы привели его на Тибет и в Гималаи.

— Ничего себе, — только и сказал я, от возбуждения одним глотком осушив свой бокал. Полозов не преминул его наполнить. — Отчего же он сам не направился на поиски местных камней, а всё ограничивается какими-то полунамёками, непонятными иносказаниями через третьих лиц? Ведь у него был шанс всё рассказать мне напрямую в Катманду! Или Бет — в Джомсоме…

— И у тебя, Стас, был шанс всё рассказать ему, — резонно возразил Полозов, — ты же им не воспользовался.

Крыть было нечем.

— И что же теперь делать? — задала мучивший и меня вопрос Бет. «Вован Петрович» развёл руками:

— А у вас есть выбор? По-моему, остаётся только двигаться вперёд. Вам уже и монах в Муктинатхе всё растолковал про предназначение. Со своей стороны, я обеспечу вам охрану, вот помог с транспортом, буду держать руку на пульсе. Ведь судя по тому, что случилось с Маккарти, кто-то ещё пытается копать в том же направлении. И причём очень резво. Кстати, ваша карта, Бет, которую вы давали американцу, пропала, не так ли?

Только тут до меня дошло, чего именно мы не нашли в вещах Джека, переданных нам дипломатом: ксерокопии карты! Я с размаху треснул себя по лбу, но Полозов положил руку мне на плечо, успокаивая:

— Как я понимаю, карта эта уже давно является достоянием общественности, дело только в том, чтобы её правильно прочитать правильному человеку. Так что вам конкуренты не грозят, судя по всему, Андрей ваш достаточно эксклюзивен, своеобразная «отмычка» для неведомого Сезама. В общем, гости дорогие, прекращайте пустую болтовню и приступайте к трапезе, поскольку соловья, как говорится, баснями не кормят. О делах наговориться ещё успеете по дороге.

* * * * *

Слева от дороги, там, где под обрывом катила свои ледяные воды, берущие начало на гималайских ледниках, бурная Кали-Гандаки, уныло паслись буйволы, просто так бродили, без присмотра. Что они там находили, среди камней, разбросанных посреди моря выцветшей на солнце, похожей на степной ковыль траве — одним им ведомо. Были эти буйволы какими-то унылыми и пришибленными, совсем не похожими на их индийских и африканских собратьев, знаменитых своим крутым норовом.

Мы въезжали как раз в деревню под ностальгически знакомым совсем русским названием «Марфа», что, впрочем, здесь означало «Страна людей тяжелого труда»… Впрочем, наши женщины другого труда по жизни и не знают… Так, можно сказать, деревня названа непальцами в честь всех русских женщин. Расположенная на почти отвесных стенах ущелья, которое представляет на этом своём отрезке настоящую аэродинамическую трубу, деревушка прилепилась к скалам, а лабиринт её сложенных из местного камня традиционных дувалов почти совсем гасил силу резкого холодного горного ветра.

Наш караван остановился на завтрак возле небольшого отельчика под названием «Неру Гест Хаус» с милым рестораном при нём. Его нам порекомендовал Савелий, который вызвался сопровождать нашу кавалькаду до самого Лете. События прошедших дней изрядно помяли нашего бравого поначалу гида, он потерял свой всегдашний лоск и уверенность и теперь полностью передал бразды правления Андрею. Мы вышли из машины, разминая затёкшие от сидения спины. Солнце уже поднялось, ранние облака скользили между крутых горных пиков, раздирая в белесые клочья свои бока. Машины были влажными от утренней росы, да и вся наша одежда просто таки сочилась влагой. Ничего не поделаешь, конец сезона муссонов… Надеюсь, что снега в горах не ожидается. По крайней мере, последние прогнозы были вполне оптимистичными.

Позавтракав и отведав неизменного местного яблочного вина, мы с Бет вышли прогуляться по узким улочкам деревушки. С нами увязался Артур, до последнего времени не проявлявший к нашей компании никакого особого интереса. Это меня заинтриговало. Говорил по-английски Артур довольно бойко, разговор как-то само собой закрутился вокруг предстоящего восхождения. А если быть совсем точным, то Бет поинтересовалась, как долго мы планируем пробыть на вершине. Или у её подножия. И тогда Артур прочитал её целую лекцию о практике организации высокогорных экспедиций, пояснив, что из Лете мы с караваном носильщиков-шерпов отправимся через перевалы к Северному базовому лагерю, где ещё одна группа шерпов, высадившаяся предварительно с вертолёта, в настоящее время активно готовит его к приёму нашей экспедиции.

— А почему нельзя было сразу всех забросить вертолётом? — наивно спросила Бет. Артур снисходительно усмехнулся:

— Всего с нами пойдут сто пятнадцать шерпов, основной задачей которых будет не только доставка имущества, которое весит в общей сложности около пяти тонн, в базовый лагерь, но и дальнейшая работа по провешиванию маршрута на склонах, оборудования высокогорных стоянок и обеспечению страховки всей экспедиции. Если бы мы стали всех забрасывать вертолётом, то разорились бы на одном горючем. К тому же, на такие высоты с большой коммерческой нагрузкой вертолёты подняться не могут, они играют здесь роль только спасательного средства. Отсюда и необходимость столь долгого треккинга от Лете.

— А потом?

— А потом начнётся самое главное: подготовка восхождения и разбивка промежуточных лагерей на разных высотах. Сначала мы проведём разведку и на месте окончательно определим маршрут восхождения, потом начнём подниматься потихонечку, организуя промежуточные лагеря таким образом, чтобы при необходимости можно было бы эвакуировать штурмовую груму вниз в течение одного светового дня. Это на случай, если вертолёт со спасателями по погодным условиям вызвать будет невозможно.

— Сколько же будет продолжаться само восхождение?

— Штурмовая группа должна будет достичь вершины в течение одного светового дня и успеть вернуться обратно в высотный лагерь. Именно с таким расчётом и организуется штурмовой лагерь у вершины. В нём никого кроме штурмовой группы не будет, это как в войну — аэродром подскока, промежуточная остановка на пути вверх. Остальные обеспечивают штурмовую группу по провешенным маршрутам из лагерей, расположенных ниже. Они же и страхующие.

— То есть, получается такая эстафета? — подвела итог Бет. Артур кивнул:

— Скорее, ракета-носитель, которая выводит спутники в космос: на вершине остаётся только самое необходимое и те, кто её покорит. Минимум веса и объема, только носимые вещи и запас кислорода. Примерно так.

— Как всё то сложно… И невероятно опасно, — пробормотала Бет. Артур помотал головой:

— Опаснее ездить на автомобиле по городу! В нашем случае, безопасность восхождения зависит целиком и полностью от нас самих…

— …Не считая «неизбежных на море случайностей», — не преминул ввернуть я свою неизбежную колкость. Артур, против ожидания, согласно кивнул:

— Да, за исключением их, этих самых… Но тут уж остаётся уповать только на волю случая и милость Всевышнего. В принципе, люди ходят в горы уже сотни лет, опыт накопился огромнейший, и нам только и остаётся, чтоиспользовать его в полной мере.

За разговорами мы неожиданно вышли за деревенскую околицу, если это понятие применимо к местным селениям, и перед нами во все красе предстал вил утренних Гималаев. Справа, совсем рядом, возвышался громадный Тукуче, со своими почти шестью тысячами метров высоты до гигантов не дотягивающий, но вблизи вполне себе неприступный и опасный. За ним, почти невидимая отсюда, сияла ледниками Дхаулагири. По левому берегу протянулась ледянисто-угрожающая гряда Нилгири, которую нам ещё предстоит обходить по восточным отрогам. Всё это я объяснил Бет, показывая и называя каждую вершину.

— А где сама Аннапурна? — повернулась она ко мне. За меня ответил Артур:

— Богини отсюда не видно, она закрыта хребтами Нилгири. Когда Морис Эрцог собирался покорять вершины Гималаев, то он имел ввиду именно Дхаулагири, вон ту скалу, с грядами ледников. Но после нескольких попыток подняться и разведывательных рейдов по склонам французы признали её неприступной, по крайней мере, с их средствами на неё они подниматься не рискнули. И тогда новой целью была обозначена Аннапурна.

— Вот так вот просто взяли и передумали? — удивилась новозеландка. — А снаряжение разве не надо специально подбирать под гору? Я что-то такое слышала от ребят-скалолазов…

— Надо, — кивнул Артур. — Но у французов был своеобразный «бонус»: применение самых современных технологий в оснащении экспедиции позволило не только снизить вес экспедиционного оборудования, но и повысить ё универсальность. Вес со вспомогательным снаряжением составил всего около шести тонн, когда все остальные экспедиции «весили» никак не меньше пятнадцати! А если приплюсовать сюда ещё и высококалорийное и лёгкое в переноске питание, а также команду из опытнейших шерпов, уже принимавших до этого участие в высокогорных экспедициях, то у французов были все шансы на успех. Оно вообще собрали сильнейший по тем временам альпинистский «пул»: экспедицию возглавил председатель Французского альпинистского клуба Морис Эрцог, кроме него в группу вошли лучшие альпинисты страны — Луи Ляшеналь, Лионель Террай, Жан Кузи, Гастон Ребюффа и Марсель Шац. Не менее выдающимися были также врач экспедиции, Жак Удо, и кинооператор Марсель Ишак. Возраст спортсменов составлял от 25 лет до 31 года, все они были вполне зрелыми мастерами восхождений. При том, что изо всех только Ишак до этого бывал в Гималаях, а остальные в высотных восхождениях были практически новичками. По сравнению с ними наши ребята выглядят значительно опытнее, — последнее было сказано специально для Бет на предмет успокоения её взвинченных нервов. Надеюсь, что это возымело предполагавшееся действие…

Мы спустились по каменистой осыпи, вниз, к потокам Кали-Гандаки. Она разбегалась по дну ущелья сетью проток, вода была на изумление прозрачной. У самой её кромки детишки, одетые в тёплые свитера и брючки, возились в ледяной воде в поисках аммонитов — доисторических ракушек, которые река в изобилии вымывает из берегов, любимых сувениров туристов со всех концов мира.

— И что было дальше? — нетерпеливо оторвала нас от созерцания этой идиллической картины Бет. — Не отвлекайтесь! Сколько мы уже знакомы, а я до сих пор так и не услышала ни слова о том месте, в которое вы собираетесь!

— Mea culpa![3] Больше не повториться! — воздел я руки горѐ. — Не хочется перебивать коллегу, тем более, что он более сведущ в вопросах истории восхождении. Да и сам послушаю, для последующей книги, авось, пригодится.

Польщённый Артур продолжил:

— В общем, опять началась разведка, теперь уже в сторону Аннапурны. Выходы они делали из селения Тукуче, мы будем его ещё проезжать, оно ниже по реке. И вообще, приближался месяц май, а с ним — и окончание пригодного для восхождений сезона. Впереди были только муссоны. Шац и Кузи поднялись тогда по склонам Нилгири на высоту до шести тысяч метров, но путь был слишком сложен, и саму Аннапурну они так и не увидели. Как, кстати, и мы сейчас не видим её.

— Как, оказывается, всё сложно, — проговорила Бет, оглядываясь на меня. В её глазах я прочитал немую просьбу пока не поздно отказаться от восхождения. Впрочем, и особой надежды на моё согласие в её взгляде я не углядел.

Артур выбрал группу валунов, поблизости от речного берега, галантно смахнул с них пыль свое бейсболкой:

— Присаживайтесь, время у нас есть… Продолжение интересно?

— Давай, баян вещий, рассказывай, — я бросил на ближайший валун свою куртку, усадил даму, пристроился рядом. — А я и не знал, что они добирались до Горы таким кружным путём…

— Тогда не было космической съёмки, а карт этого района, достоверных, я имею в виду, не существовало вообще. Короче, говоря, не дал результатов и обходной манёвр в сторону верховий реки Марсенгди, к северо-восточным отрогам Аннапурны. Французы миновали перевал Тиличо Западный, по ходу открыли большое горное «Ледяное озеро», миновали перевал Тиличо Восточный и добрались, наконец, до ущелья Марсенгди. Но, увы, на с одной из точек этого беспримерного по тем временам «треккинга» Аннапурна даже и не просматривалась. Её перекрывали другие хребты и отроги. Зато они услышали новость: по соседству, в самом ущелье, готовится к восхождению на одну из вершин Аннапурны английская группа!

— Ничего себе допинг! — восхитился я. — Это для наспервенство не имеет значения, да и то мы столько шороху вокруг секретности подняли, а тут — первопроходцы…

— Именно! — поднял палец Артур. — В совокупности с тем, что результаты этого разведывательного рейда результатов не принесли, оставалось проверить проходы с юго-востока и юго-запада. В конечном итоге, 14 мая проход к вершине был всё-таки найден, он вёл через плечо массива Нилгири и далее, по дну ущелья реки Миристи Кхола, кстати, примерно там, где мы и пойдём. Было, правда, ещё одно приятное известие: индийские метеорологи обещали начало сезона муссонов не раньше восьмого июня. И всё равно, срок оказался явно недостаточным, приходилось торопиться. Головной отряд преодолевал отрог за отрогом и, наконец, вышел к подножию массива Аннапурна и основанию ледника Аннапурна Северный. Базовый лагерь был разбит в тех же местах, где и мы поставим свой. В условиях жесточайшего цейтнота само создание промежуточных лагерей и стоянок, а также общая подготовка к штурму велась в стремительном темпе. Уже на следующее утро Ляшеналь и Ребюффа отправились на разведку пути в сторону северного ледника Аннапурны. Они нашли удобное место для базового лагеря на высоте 5200 м. Мы встанем на километр ниже, просто они тогда не нашли этого места, да и времени преодолевать при штурме лишний километр у них не оставалось. Они же наметили и путь штурма. 23 мая ими был разбит высотный Лагерь-II на высоте 5900 метров. Дальше путь к вершине затруднял сильно разорванный и крутой ледник, к тому же пришлось второй лагерь переносить, так как его в спешке поставили на лавиноопасном склоне. Но Лагерь-IV был поставлен 31 мая на высоте 6900 метров.

Бет не отрывала глаз от белизны Дхаулагири в течение всего рассказа. Когда она повернулась ко мне, мне показалось, что на глазах её стояли слёзы.

— Зачем всё это: такая спешка, ледники, пропасти? Это требует громадной подготовки!

Артур криво усмехнулся:

— Как показала практика, которая, как известно, от теории значительно отличается, с подготовкой как раз у французов не всё обстояло гладко: для начала Кузи и Шац, по их собственному признанию, «…почувствовали себя в недостаточной спортивной форме», сильно переутомились Ребюффа и Террай… Но, во-первых, на носу был муссон, а, во-вторых, англичане тоже не дремали. 2-го июня Эрцог и Ляшеналь с шерпами Анг-Таркэ и Сарки создают Лагерь-V на высоте 7400 метров. Отсюда до вершины Аннапурна-I оставалось около семисот метров, а сам путь пролегал по склону из снега и фирма. Сил почти не оставалось, но Эрцог не мог позволить себе роскошь расслабиться в виду цели. Он принял решение штурмовать Аннапурну вдвоём с Ляшеналем. Предложил он присоединиться к нему и Анг-Таркэ, но тот деликатно отказался.

— И правильно сделал, — раздался рядом ироничный голос Жоры. Я оглянулся: вокруг собрались уже все наши, включая Савелия. — На фига ему лезть на ежа с голой задницей? Они проводили штурмовую пару до пятого лагеря и спустились в промежуточный, Лагерь-IV-бис. Эрцог и Ляшеналь заночевали под вершиной, с тем, чтобы утром выйти на штурм Аннапурны. Они тоже, естественно, устали, но Эрцог не собирался отступать от принятого решения.

— Так может ты и продолжишь? — неприязненно процедил прерванный Артур, Жоры успокаивающе поднял руки ладонями вперёд:

— Нет, извини, продолжай, акын…

Артур холодно кивнул:

— Погода им благоприятствовала. Утро 3 июня выдалось прекрасным. Восходящее солнце уже начало освещать верхние части хребтов и вершин, и они казались какими-то замками из волшебной страны. Но участникам штурма было не до созерцания красот природы. Они не чувствовали освежающего влияния ночного отдыха. Им казалось, что вчерашняя усталость не только не прошла, а стала даже еще более гнетущей. Им не хотелось ничего есть. Взяв с собой тюбик сгущенного молока и немного печенья, а также по паре запасных шерстяных носков и фотоаппарат, они вышли к вершине.

В шесть часов утра стояла ясная, но холодная погода. Связываться между собой Эрцог и Ляшеналь не стали, мало того, в целях максимального облегчения носимой поклажи они даже не стали брать с собой веревку. Кошки держали хорошо на некрутом и подмороженном за ночь снежном склоне. Лишь изредка снежная корка проламывалась, и тогда нога глубоко увязала в сухом, порошкообразном снегу. Они поднимались всё выше и выше. Взошедшее солнце слегка пригрело двух людей на обширных снежных пространствах. Но холод не проходил. Вот уже и предвершинный кулуар! Предельно уставшим альпинистам казалось, что они движется примерно тем же темпом, что и при восхождении на Монблан, в Альпах. Но вершина казалась всё столь же недостижимой, как и в начале подъёма. Их беспокоили ноги, которые стали отчаянно мерзнуть. А иначе и быть не могло, поскольку участники штурма обули неутеплённые ботинки, что и стало их очередным просчётом! Однако, близость вершины замутила разум и заставила позабыть про элементарные меры предосторожности. Они шли к победе, мобилизовав все оставшиеся силы.

В Лагере-4-бис находились в тот день шерпы Анг-Таркэ и Сарки. К ним поднялись Террай и Ребюффа, Кузи и Шац. Отсюда они двинулись к Лагерю-V, одновременно осматривая склоны, в надежде разглядеть штурмовую группу, однако солнце слепило, и разглядеть что-либо было невозможно. В пятом лагере они обнаружили, что палатка упала, и восстановили её, после чего рядом поставили свою. А погода между тем перестала баловать восходителей: облака сгущались, начал падать лёгкий снежок. Кузи и Шац спустились в лагерь, поскольку на две палатки приходилось только четыре спальных места, а Ребюффа и Террай остались ждать восходителей. Они постоянно грели им горячее питьё и постоянно выглядывали из палатки в надежде разглядеть товарищей, но пелена облаков скрывала от них даже склоны.

На подступах к вершине у Ляшеналя стали сильно мёрзнуть ноги, иногда ему казалось, что он уже перестаёт их чувствовать. Но на его вопрос «Что ты сделаешь, если я сейчас поверну назад?» Эрцог внешне спокойно ответил: «Пойду дальше». И они дошли! Не из чего было сложить тур, они сделали несколько снимков, в частности — самый известный: Эрцог с ледорубом и маленьким французским флагом на нём. Наскоро перекусив сгущёнкой, Эрцог закинул рюкзак на спину и допустил оплошность: потерянные рукавицы ветер погнал вниз по склону. В стремлении догнать уходящего Ляшеналя, Эрцог плюёт на рукавицы…

— А мог элементарно достать из мешка запасные носки и надеть на руки, — вставил Андрей, Артур сморщился, как от лимона, но согласно кивнул:

— Террай и Ребюффа нетерпеливо ждали товарищей. Вдруг Террай вскочил и вышел из палатки, будучи твёрдо уверенным, что слышит приближающиеся шаги. Не успев выпрямиться, он столкнулся лицом к лицу с Эрцогом. Тот резко изменившимся хриплым голосом как бы ответил на ещё не заданный вопрос:

— Все сделано. Мы взяли Аннапурну!

В эту торжественную минуту Террай попытался пожать Эрцогу руку, но ощутил в своей ладони что-то холодное, как лед, и твердое, как камень. Террай от неожиданности отшатнулся:

— Ты же отморозил руки!.

— Ничего, — в голосе Мориса было полное равнодушие. — Все будет в норме.

Террай и Ребюффа втащили Эрцога в палатку и принялись растирать ему ноги и руки. А Ляшеналя пропал и след.

Как вдруг сквозь откуда-то издалека свист ветра доносились крики о помощи. Террай, пулей вылетевший из палатки, увидел Ляшеналя, распластавшегося на крутом склоне ниже палатки метрах в ста, и стал быстро глиссировать к нему. У Ляшеналя отсутствовал ледоруб, свалилась с ноги одна из кошек.

— Мои ноги, они сильно обморожены! Быстро спустите меня к врачу! — кричал Ляшеналь, пытаясь вырвать у Террая ледоруб и стремясь продолжить спуск, но тут же упал. В конце концов, Террай привёл его в палатку.

Всю ночь Террай и Ребюффа, как могли, спасали обмороженные ноги и руки товарищей. К утру у Ляшеналя стали двигаться пальцы ног. Хуже оказалось с руками Эрцога.

На этом приключения не прекратились: до Лагеря-IV-бис они на следующий день не так и не дошли — пришлось заночевать в трещине, в которой их чуть не похоронила лавина. Поутру оказалось, что Ребюффа и Террай ослепли, спускаясь накануне без очков. По склонам передвигалась компания калек: двое обмороженных и двое слепых… А тут ещё и туман со снегопадом не давал найти лагерь! В конце концов, пришлось подавать сигналы бедствия. По ним их и обнаружили Кузи с Шацем.

И опять чуть не произошла катастрофа при дальнейшем — группу спускающихся альпинистов внезапно смела небольшая лавина. Спасла их только случайность: Эрцог попал в трещину и заклинился в ней наглухо. Остальные, повязанные с ним страховочной веревкой, задержались...

Аннапурна была покорена, триумфаторы вернулись на родину. Их в буквальном смысле несли на руках, но не просто от почитания и восторга, а потому, что сами они передвигаться не могли. Победителей поздравляли и чествовали. Они принимали поздравления, скрывая гримасы боли за благодарными улыбками. Забинтованные ноги и руки также не гармонировали с торжественной обстановкой.

Первая победа над восьмитысячником была одержана, но какой ценой! Тогда мировая альпинистская печать долго муссировала подробности этого героического восхождения. Писали разное, подчёркивая оперативность принятия решений руководителями экспедиции при изменении цели восхождения, одновременно порицая излишнюю торопливость и существенные упущения. К тому же несколько смущало общественность и то, что покорили Аннапурну всё-таки французы, хотя англичане имели гораздо больший опыт высотных экспедиций. Отдельные «доброжелатели» называли успех Эрцога и компании «случайностью», другие вообще сомневались, что он и Ляшеналь побывали на вершине. В общем, всё, как и с американцами на Луне… А недостатки в подготовке экспедиции и без этого специалистам прекрасно известны: отсутствие радиосвязи, лавинных лопат и утеплённой обуви, поспешность в организации промежуточных лагерей, которая привела к перенапряжению всех участников восхождения. Результатом стали тяжелейшие обморожения у обоих героев Аннапурны, оба расстались с пальцами ног, а Эрцог практически потерял все пальцы на руках. Гангрена развивалась столь стремительно, что врач экспедиции был вынужден проводить операцию в полевых условиях практически без анестезии…

Бет передёрнуло, да и у меня мурашки пробежали по спине…

— А что «дети туманного Альбиона»? — чтобы разрядить сумрачное впечатление от рассказа Артура, спросил Дима.

— Тилман сотоварищи не стал ограничиваться простым исследованием долины ущелья Марсенгди, а также «собиранием растений и редких птиц», он решил предпринять восхождение на Аннапурну-IV высотой 7524 метра, а, если получится, и на Аннапурну-III, что на четыреста метров повыше. Но выше семи тысяч трёхсот метров они подняться так и не смогли, побродили вокруг Манаслу, что высилась к востоку от ущелья, прогулялись в район Кхумбу, чтобы разведать южный путь к Джомолунгме, с тем и ушли восвояси. А на Аннапурну англичане, да и все остальные, смогли подняться в следующий раз только через двадцать лет, в 1970 году, сделали это Эванс и Дай. Не знаю, как сейчас, но к 2000 году её смогли покорить только 106 альпинистов, ещё 55 остались на её склонах навсегда. Количество успешных восхождений на неё меньше, чем на любой другой восьмитысячник, а смертность — самая высокая. Кстати, восхождение Эрцога положило начало настоящему штурму гималайских «башен», за последующие за ним семь лет были взяты одиннадцать из четырнадцати восьмитысячников.

— На этой оптимистической ноте предлагаю собрание закончить, — вступил в разговор Широков, — а то нас уже джипы заждались. Будет время в Лете, там и продолжите…

Морок грозной горы моментально развеялся, все, переговариваясь, двинулись к деревне, где водители уже прогревали моторы в ожидании. Им не терпелось поскорее избавиться от навязанных им пассажиров и вернуться домой, в Джомсом. Я из понимал, и потому поспешил на своё место в флагманском автомобиле. Путешествие продолжалось!

* * * * *

С момента своего прибытия в Лете время для меня (или для всех нас) перестало существовать. Так, наверное, бывает у космонавтов, когда они перелетают из родного и исключительно земного Звёздного городка в Подмосковье на казахстанский Байконур. Там ещё вроде бы и не космос, но, как минимум, его предчувствие. Так и здесь: мы все занимаемся насквозь рутинными делами, распаковывая и раскладывая по рюкзакам, распределяя по многочисленным носильщикам поклажу, в очередной раз фиксируем на чек пойнте свой пермит, устраиваемся на ночлег в гест хаусе, о чём-то спорим и что-то кому-то доказываем. А на самом деле в помыслах мы уже давно на пути к вершине, на перевалах и в треккингах.

Как-то так уж получилось, что на пару-тройку часов мы с Бет потерялись в этом Содоме, именуемом «предстартовая подготовка». Она забилась в наш номер, всё ещё под впечатлением Артуровского «экскурса в историю восхождений», а я носился сломя голову по складу с вещами, между шерпами и местными портерами, стараясь успеть везде, куда Андрей меня посылал. Куда меня время от времени посылали остальные, я лучше рассказывать не буду. Сколько всё это продолжалось, я уже и не скажу, поскольку времени не засекал, но к концу мероприятия ноги мои стали похожи на деревянные колоды, по крайне мере, были столь же несгибаемы и неподъёмны. Я приплёлся в номер уже затемно, поцеловал Бет в щёку, спросив из вежливости, не соскучилась ли она по мне, потом с полчаса отдраивался в малюсеньком душике, изводя горы мыльной пены на себя, любимого. Замотавшись в махровое полотенце и вполне резонно полагая, что подобное счастье мне больше не улыбнётся как минимум с месяц, я прошлёпал босыми ногами в комнату и присел на потёртый диванчик рядом с любимой женщиной. В том, что она любима, я не сомневался ни вот столечко… Не часто по жизни мне приходилось сознаваться в этом даже самому себе, что уж говорить о признании противоположному полу… Но на душе было настолько благостно и спокойно, что я не выдержал и тихо произнёс, наклонившись к её ушку, по-английски:

— Darling…[4]

— Что, милый? — нисколько не жеманясь, прошептала она, не поворачивая головы. От нежности, прозвучавшей в этой обыкновенной фразе, у меня заныло сердце.

— Прости, что не смог уделить тебе сегодня должного внимания… Завтра мы уходим, а мне так много нужно тебе сказать… И, как всегда, на всё катастрофически не хватает времени…

Она повернулась ко мне, в изумрудных глазах её стояли две хрустальные слезинки. Положил ладони мне на плечи, она просто сказала:

— Тогда помолчим. Просто посидим рядом, пока уляжется всё там, у тебя в груди. Я чувствую, что ты ещё где-то далеко, на своих складах, или где ты ещё крутился весь день…

Как всегда, она была права. Я действительно всё ещё не отдышался от дневной беготни. Но у меня был веский аргумент не откладывать более близкое общение: на мне, кроме полотенца, ничего не было. Как и её халатик представлял собой весьма сомнительную защиту от моих притязаний. К тому же от сопротивления столько шума, а стенки здесь почти что бумажные…

Проснулся я за полночь, сам не пойму от чего. В комнате стояла непроницаемая темень, по моим прикидкам, до утра ещё оставалась пара часов. Полежав мгновение в вязкой, как патока, и чёрной, как китайская тушь, темноте, я вдруг понял, что послужило причиной моей ранней побудки: отвернувшись от меня, тихо плакала Бетти…

Я осторожно, стараясь не побеспокоить её, повернулся, обнял её за подрагивающие под толстым шерстяным одеялом плечи. Всхлипывания прекратились, но тело её продолжала бить мелкая дрожь. Поцеловав её в шею, я тихо сказал:

— Не бойся, милая, я с тобой, значит — всё в порядке…

— Надолго ли? — прошелестел ответ. Она попыталась отодвинуться, но со мной такой номер не пройдёт: я предпочитаю всё выяснять до конца. Я нежно, но решительно развернул её к себе лицом, зажёг лампу на прикроватной тумбочке. Подушке её представляла собой просто-таки море слёз, значит, продолжалось всё это, пока благополучно спал, всё это время! Вот, блин, терпеть не могу, когда женщина плачет, особенно, когда не знаю причину этих слёз… Придётся экстренно допросить!

Я сел на постели, набросил на плечи толстый вязаный свитер, который купил как-то по случаю в Новосибирске, будучи там по делам бизнеса. Этот подарок из-за Урала прокатал со мной полсвета, согревая почти на всех континентах. Решительно вопросил:

— Признаваться сами будем, или силу применить?

Она всхлипнула напоследок, вымученно улыбнулась:

— Обойдёмся без силы…

— Отлично, этим сэкономим время… Так что приключилось?

Она тоже села на кровати, прижалась ко мне, нырнув под свитер.

— Опять сон?

Она кивнула, вздохнув. Я не отставал:

— И что на этот раз приснилось?

— Опять тот же сон… Ты в какой-то серой больничной палате с облезлыми стенами, весь в бинтах, неподвижный. А я словно и рядом, а как будто далеко-далеко, всё вижу, а помочь ничем не могу. И это состояние бессилия… Я не привыкла к такому, в моей семье всегда говорили, что «…хотеть — значит мочь»! И мне это обычно удавалось… А сегодня я поняла, что ты от меня уходишь, что это навсегда и от меня ничего уже не зависит!

Ничего себе, поворотец сюжета! От такого заявления я просто задохнулся, внутри что-то рухнуло, словно плотина прорвалась, мозг натурально снесло потоком безумных мыслей! Я собрался возмутиться, но она положила ладонь мне на губы, призывая помолчать:

— Ты спросил, вот и слушай… Я прежде всего — женщина, и мне надоело терять близких людей. Я никогда не рассказывала тебе о моей жизни, о том, как несколько лет назад глупо погибла моя мама, ушла практически из-за меня… И Эрик… Тогда я должна была остаться в бунгало, присматривать за младшим братишкой… Мы отдыхали на Сейшелах, в этот день друзья пригласили меня в горы на пикник, папа должен был прилететь только через пару дней, вот мама и осталась вдвоём с Эриком… А потом это цунами…

Я вспомнил! Две тысячи пятый год, невероятный случай — гигантское цунами в Индийском океане, сотни тысяч погибших… Господи…

— Когда мы вернулись в кампус, от него остались одни лишь сваи, все бунгало смело первой же волной, на девяносто процентов те, кто там в тот момент находился, оказались «пропавшими без вести», читай — погибшими… Отец ничего не сказал мне тогда, мы не разговаривали почти три месяца, и хотя он меня ни в чём прямо не обвинил, между нами словно кошка пробежала. А потом я уехала в Канаду… С тех пор я панически боюсь новых потерь. А эта ваша Аннапурна, она так ненавидит людей…

— Это просто гора, — попытался возразить я. — И мы — не новички.

— Дело не в горе, дело в тебе… Кроме той палаты во сне был ещё голос (мысленно я подпрыгнул), который сказал мне, чтобы я не беспокоила тебя, что мы обязательно встретимся, только это будет в другом мире…

— В другой жизни? — переспросил я на всякий случай, памятуя о столь распространённой в этих краях вере в реинкарнацию[5]. Она помотала головой:

— Он ясно сказал — в другом мире. Что мне надо ждать, а если не умею, то пора учиться. Но я умею ждать! Наверное, как никто другой на этой планете.

И тут у меня в голове забрезжил выход, который устроил бы нас обоих, и, честно говоря, меня — в первую очередь.

Схватив её за плечи и встряхнув так, что её головка дёрнулась, я забыл про неурочный час и заорал:

— Эврика!

Поскольку я не Архимед, и живу не в личных апартаментах, мне тут же забарабанили в стенку… Как в доброй отечественной коммуналке. Но я уже не слушал:

— Всё правильно, ты никуда не уезжаешь! Точнее, уедешь, но только в Джомсом, где будешь поддерживать с нами связь и, если понадобится, пришлёшь нам вертолёт со спасателями! Я надыбаю у Андрюшки для тебя спутниковый агрегат, и мы сможем постоянно выходить на связь! Я каждый день, да что там — день — каждый час смогу слышать тебя на восхождении. А ты будешь с моих слов вести дневник экспедиции и публиковать его on line в Интернете… Мы будем вместе…

На какой-то момент нам обоим показалось, что все проблемы решены, остаётся только подождать эти недели, в течение которых мы с упорством идиотов будем лезть на стены. И слёзы Бет — просто слёзы, а не аналогичные выделения гречанки Кассандры, которая рыдала от того, что ей никто не верил. А ведь предсказывала та бедняжка всё исключительно точно. Жаль только, что всякие пакости…

Глава 3. Туло-Бугин. «Лучше гор могут быть только горы…»

Гляжу я на горы, и горы глядят на меня,

И долго глядим мы, друг другу не надоедая.

Ли Бо

Полночный ветер трепал палатку, как рассвирепевший бультерьер — футбольный мячик. Глухую темень не прорезали даже далёкие отблески звёзд, стоило откинуть полог, как вовнутрь врывались ледяные вихри, стремясь закрутить в бешеном танце всё, до чего могли дотянуться их шаловливые ручки… В общем, первая ночь треккинга выдалась ещё та! И, по заверениям как шерпов, так и нашего офицера связи, которым мы обзавелись в Лете, это были пока ещё цветочки.

Лете мы покинули, едва солнце позолотило горные пики. По укоренившейся традиции перед выходом в буддийском храме посёлка двадцать монахов отслужили молебен за успех нашего восхождения. Горловое пение и перестук барабанов долго потом ещё стояли у меня в ушах. На площади собрались все наши носильщики, числом сто пятнадцать, новоиспечённый офицер связи, совсем ещё молодой парнишка, особняком, даже с каким-то достоинством держались ещё двое: наш повар-непалец и его подручный, в обязанность которых входило обеспечение нас горячим питанием на переходах и в базовом лагере. Судя по сегодняшнему обеду и ужину, проблем с питанием у нас не будет, и хоть это радует…

Зато проблем хватало, к примеру, с погодой… Она испортилась почти сразу, как мы перешли Кали-Гандаки и стали подниматься к перевалу Туло-Бугин. Поднялся ветер, который и так свирепствует в этом ущелье круглосуточно… Вороном стали спускаться на нас почти чёрные тучи, сочащиеся мерзким холодным дождём. И это — в самом начале осени.

— А дома сейчас «бабье лето», — мечтательно пробубнил, поплотнее затягивая капюшон, Михаил. Артур хмыкнул, утер каплю с носа, не переставая размеренно шагать:

— Здесь оно тоже… Какие бабы, такое и лето…

Андрей хохотнул в бороду, покосился на меня. Я тогда ещё пребывал в растрёпанных чувствах, поскольку не отошёл от прощания с Элизабет перед нашим выходом…

…Мы стояли, держась за руки, чуть в стороне от входа в храм, откуда доносились гортанные буддийские молитвенные песнопения. Она откинула оранжевый капюшон своей парки, и солнце ещё сильней золотило её пушистые волосы. А глаза так и остались грустными, сколько я не старался её развеселить накануне. Сказать, что тот ночной разговор не зацепил меня, я не могу. Просто сознание рефлекторно старалось фильтровать излишние эмоции прямо на старте, чтобы потом не расклеиться на маршруте. Или это уже я сам придумал для себя такую отмазку, дабы лишний раз не испугаться решительного шага, не оттолкнуть теперь уже действительно любимого человека? Не знаю… Так или иначе, но слов у меня в тот момент почему-то не оказалось, и мы просто молчали. И нам было очень хорошо, хотя и грустно.

— Пора, — наконец не выдержал тоскующий за компанию в стороне Сева. Я перепоручил Бет его заботам вплоть до их прибытия в Джомсом, а там в дело вступит «Вован Петрович». За ним Элизабет будет, как за каменной стеной, в этом я не сомневался.

— Действительно, пора, — пробормотал я, неловко целуя её в щеку. Она оттолкнула меня, улыбнулась и припала к моим губам… В носу противно защипало, опять не к месту вспомнилась эта фраза: «Мы встретимся, но в другом мире…» Я что-то говорил ей на ухо, она согласно кивала, вот и всё, что я помню из остального прощания. А потом я с Артуром и Мишей занял место в хвосте нашей колонны, растянувшейся по тропе без малого на километр. Шерпы с громадными тюками на плечах, мы с рюкзаками, несколько мулов с поклажей — вся эта махина неуклонно двинулась на юго-восток, к началу треккинга в Северный базовый лагерь.

Махнув на прощание Бет, я постарался больше не оглядываться, но уже перейдя мост и начав подниматься по склону, я не утерпел, посмотрел вниз… Мне показалось, что там, в стороне, на площади у храма всё ещё глядит мне вслед хрупкая женская фигурка в оранжевой парке… Или просто мне хотелось, чтобы так было?

Подъём начинался туго практически для всех. Шерпы, привычные к ходьбе по крутым горным склонам с самого раннего детства, сразу задали основательный темп, нам оставалось только не отставать. Не то, чтобы шли они бойко, скорее просто размеренно переставляли ноги, но стоило приглядеться, как сразу становилось понятно, что так уверенно ступать среди разбросанных здесь и там камней и при этом практически не смотреть под ноги, весело переговариваться и переглядываться могут лишь настоящие дети гор. Кроме того, высота над уровнем моря в Лете уже почти два с половиной километра, в общем-то, неплохой старт-ап для пока ещё почти «сырой» команды. Надеюсь, что за время движения к базовому лагерю, которое по прикидкам займёт никак не меньше двух дней, мы сможем достаточно акклиматизироваться, ведь в базовом кампусе высота будет уже вполне высокогорная — четыре тысячи двести метров над уровнем моря. И там нам предстоит пробыть никак не меньше двух недель, прежде чем мы выйдем на штурмовку.

Чуть впереди меня шёл наш «связной», звали его Бинод Шанкъя, он, вспомнилось мне вдруг, встречал нас вместе с Севой и ещё одним шерпом в аэропорту Катманду. Они помогали пройти таможенные формальности и принимали груз, они же, по-моему, занимались грузом и в дальнейшем, вплоть до прибытия поклажи в Джомсом, где передали всё в наши руки. Чернявый парень, кудряшками и резким изгибом скул походящий скорее не на непальца или индуса, а нашего вполне себе российского цыгана… Серьга, похоже золотая, в левом ухе и погоны лейтенанта непальской армии. По райдеру он должен был отвечать не только за связь, но и за безопасность экспедиции.

Еще перед выходом, в Лете, мы с ним разговорились (замечу сразу, что с английским у него был полный порядок), и он посетовал, что по весне в этом году был огромный наплыв народу, при этом все стремились получить пермит исключительно на Эверест. Это и не удивительно, поскольку именно в этом году исполняется шестьдесят лет с момента покорения этой высочайшей вершины мира. Из-за этого правительство Непала и Ассоциация шерпов с особым вниманием относятся в организации безопасности восходителей и отправляют с группами только самых лучших специалистов. Он произнёс эту тираду голосом, исполненным достоинства, но мне показалось, что господин Шанкъя чего-то недоговаривает… Я сделал себе «зарубку на память», решив при случае поподробнее расспросить его о причинах столь пристальной заботы официального Непала о судьбах иностранцев. Согласитесь, что события последних дней звучали вполне в унисон с чаяниями чиновников.

Слово за слово, мы разговорились. Бинод рассказал, что он пятый сын в семье скромного ремесленника, и что изначально ему не светила хотя бы какая-то толика наследства отца: и его мастерская, где он со старшими братьями изготавливал великолепные кованые блюда и кувшины с традиционной национальной чеканкой, и сувенирная лавка в центре Покхары, где трудились две его сестрёнки, всё это состояние должно было перейти к старшим… Ему изначально была уготована судьба некоего «последыша», а суровая кастовая система Непала не давала вариантов выгодной женитьбы. И тогда он подался в армию, закончил курсы военных связистов, был достаточно усерден и просто умён, чтобы не перечить начальству, поскольку мирового армейского принципа «Я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак» и в Непале никто не отменял. Долго ли, коротко ли, но дослужился наш Бинод до лейтенанта, пока был холостяком — зарплаты вполне хватало, но так или иначе пришла пора задумываться о браке, а значит, надо будет как минимум куда-то привести любимую… Не в казармы же, в самом деле… Хотя, в нашем отечественном далёке это как раз самый распространённый вариант.

Насчёт любимой, между прочим, «связной» меня сразу огорошил. Оказывается, здесь жениху вообще отводится роль абсолютно пассовногостатиста: невесту подыскивают ему родители. Наш коротковолновый друг, оказывается, уже обзавёлся невестой, но увидит её только на свадьбе. «А как же любовь, всякие там амуры при луне, танцы-шманцы-обжиманцы?» — изумился Дима. Бинод пожал придавленными рюкзаком плечами:

— Любовь приходит позже…

Вполне философски, в непальском стиле.

За невесту здесь принято брать приданое, пояснил он. Семейка отпрыска, собравшегося жениться, составляет целый реестр, что бы она хотела получить, принимаю в дом невестку: телевизор, к примеру, компьютер или там украшения… А если после свадьбы выяснится, что списочные пожелания не удовлетворены полностью, то есть, попросту говоря, надурили и «недоложили», то невесту вполне могут даже вернуть родителям.

Я слыхал про такие приколы в Пакистане, где алчные женихи и их сородичи, поучив богатое приданое за невестой, превращают её жизнь в сущий ад, а иногда и происходит даже «бытовое самовозгорание керосинки», при котором бедная молодуха «совершенно случайно» сгорает заживо! Замечательный обычай: хапнул калым, спалил законную супругу, и амба — садись за составление следующего списочка… Кстати, правительство вполне в курсе этой уже практически национальной проблемы, да что там проблемы — бедствия, но ничего поделать не может: семейка жениха-поджигателя, как правило, находит способ отмазаться…

За такими вот жизнеутверждающими разговорами мы одолевали метр за метром казавшегося нескончаемым подъёма. Я в который раз уже мысленно поблагодарил создателя «анатомического» рюкзака, когда опорный бедренный пояс снимает нагрузку с плеч и не позволяет рюкзаку болтаться за спиной, а несущая система прекрасно подгоняется по фигуре при любом наполнении. Приходилось мне во времена моей бурной «горной» молодости пользоваться и «абалаковским» рюкзаком, и пришедшим ему на смену рюкзаком «яровским», но только у «анатомика» с его хитрой подвесной системой без использования металлических элементов, позволяет быстро и без затей менять и фиксировать точки крепления плечевых ремней в соответствии с ростом альпиниста, обеспечивает оптимальный угол прилегания и грамотную нагрузку на плечи, а также позволяет хорошо вентилировать спину под рюкзаком. Этот гимн рюкзаку я пою неспроста, поскольку тот, кто хоть раз ходил в поход, пусть даже и по живописным окрестностям родной деревни, прекрасно представляет себе все муки, доставляемые вечно отвисающим в район задницы, натирающим плечи и поясницу старым добрым рюкзаком! Сегодня фирмы-изготовители, засадив за плоттеры и сканеры тысячи умнейших конструкторов добились того, что под каждый конкретный случай спортсмен может подобрать себе специальный рюкзак. Только в нашей экспедиции, кроме уже воспетой мной «анатомички», есть ещё рюкзаки станковые, ими пользуются шерпы, поскольку такая конструкция как нельзя лучше приспособлена для переноски всяческих негабаритных и угловатых конструкций. Мягкие рюкзаки ждут своего времени в поклаже, они пригодятся при коротких разведывательных вылазках в районе базового лагеря и во время небольших восхождений. Особняком стоят рюкзаки «скальные», их несут обычно «первые» на стенном маршруте, они прекрасно подходят для однодневных походов и восхождений. И хотя мы собираемся штурмовать гору по снегу, льду и фирну, вариант стенки тоже в уме имеем, и рюкзаки эти тоже расслабляются до поры где-то на спинах шерпов, в поклаже экспедиции.

Примерно в одиннадцать пополудни (я как-то не засёк точное время) мы остановились перекусить. Шерпы выбрали относительно ровную площадку прямо около тропы, моментально посбрасывали на землю тюки и рюкзаки, уселись кружками, стали разводить костры, кипятить в почерневших от времени котелках воду, готовить традиционный чай. Кто-то в стороне затянул песню, други подхватили, и вот уже под грохот импровизированного барабана, сделанного из пустой кастрюли, двое бородатых горцев в развевающихся головных накидках, каких-то безумных то ли пальто, то ли плотных халатах и в мягких ичигах начинают кружиться в замысловатом танце… Как будто и не было позади этих километров дороги и сотен метров подъёма! Удивительный народ, право!

Дима вполне освоился с ролью ассистента оператора, вот и сейчас он вместо Миши снимал этот импровизированный концерт, время от времени меняя ракурсы, для чего то приседал, то забирался на близлежащие камни, чтобы взять общий план сверху. Я тоже достал из нагрудной сумки свой аппарат и сделал несколько кадров, после чего всё аккуратно упаковал и присел к костру Андрея, только тут заметив, что что-то неладно…

Андрей наклонился к сидящему слева от него Михаилу и говорил ему что-то горячим шёпотом. При этом он настороженно оглядывался по сторонам и моему явлению был категорически не рад:

— Ты что-то хотел, Стас?

— Нет, в общем-то, — обескуражено затормозил я, уже почти опустившись на кошму подле костра. — Помешал?

Андрей энергично помотал головой:

— Ещё нет, но уже на пути к этому… Что-то срочное?

— Да просто чайку мечтал с вами испить, секретные вы мои, — буркнул я, поднимаясь и размышляя, сразу обидеться или отложить этот процесс до более подходящего времени. Потом решил забить и переместился к костру Артура, где уже собрались неизменный Жора, слегка мрачноватый Дима и наш сердар Анатья. Разговор здесь шёл оживленный, и я не сразу вник в его суть. Но всё прояснилось почти сразу: трепались обо мне. Я это мгновенно понял, стоило лишь заметить, как все замолкли при моём приближении, а сердар так и вообще отвёл глаза в сторону. Интересная картина маслом вырисовывается! Вот мы их сейчас и разведём на откровенность-то…

Вместо этого я, естественно, вежливо поинтересовался:

— Пустите странника на огонёк?

— Чего уж там, горемыка, пристраивайся, — слегка подвинулся на кошме Артур, уступая мне место поближе к огню. Хоть погода стояла пока ещё осенняя, и термометр не падал ниже двадцати, но порывы шального ветра сводили комфортность этой температуры практически к нулю.

Я плюхнулся на землю, достал из кармана кружку, потянулся к котелку с ароматным чаем:

— Высокогорный непальский? — имея в виду чай, с видом знатока вопросил я. Дима хихикнул, а сердар невозмутимо ответствовал:

— Долинный индийский, мастер Стас. У индийцев всё-таки чай лучше нашего. Спасибо вот мастер Арчи, угощал сильно…

Я плеснул в кружку густого варева, которое наши уголовники гордо назвали бы «чифирём», хлебнул для согрева и весело оглядел орлов-восходителей, пытавшихся оставаться невозмутимыми. При всём при том, на их лицах ясно читался невысказанный вопрос. Я решил их подбодрить:

— По какому поводу народное Вече?

Первым решился Дима:

— У нашего уважаемого сердара Анатьи имеются сомнения относительно вашего высокогорного опыта, мастер Стас. Он поинтересовался у нас, сколько вершин вы успели почтить своим присутствием, и как высоко вам удавалось забираться. В этой жизни, разумеется, остальные его пока не интересовали…

Вот паразиты, поразвлечься решили… Ладно, вот я вам сейчас припечатаю… А в слух нудно изложил:

— Что касается Гималаев, то на них от рождения моего замечен не был. А забираться мне приходилось дважды на Пик Коммунизма, по молодецкой дури второй раз — ночью, если кто не знает — я имею в виду исключительно нашего непальского товарища — то высота этого Пика лишь на пятьсот метров ниже Аннапурны — 7495 метров. Бывали мы и на Монблане, хотя тут хвастать нечем, ведь наш базовый лагерь будет лишь на шестьсот метров ниже его. И на Западном Эльбрусе бывать приходилось, это тоже пять с половиной тысяч. Больше, вроде бы, никуда не лазил — мама не пускала…

Дружный хохот заглушил конец моей тирады, от избытка чувств сердар даже хлопнул меня по плечу: понравился, видно… А Жора неожиданно сказал:

— Потрясающая картина получается: наш суммарный опыт гораздо выше, чем у группы Эрцога, которая до Гималаев дальше Альп в своей жизни никуда не выходила, а поди ж ты — покорили Аннапурну!

— Я бы на твоём месте не слишком обольщался, — осадил его Артур. — Ты, видно, плохо слушал меня. Аннапурна — дама коварная. Полторы сотни восходителей за полстолетия. А на Эверест за это время поднялось уже более трёх тысяч! Почувствуйте разницу…

Я задумался. Действительно, интересная картина получается: на «Крышу мира» уже коммерческие восхождения регулярно проводятся, а здесь только штурмовые группы, Вслушайтесь в само слово: «штурмовые»… Да здесь, в самом деле,

развёрнутые боевые действия со своими сражениями, наступлениями и отступлениями и обходными манёврами. И своими непременными для всех войн жертвами.

Дима наклонился ко мне и тихонько спросил:

— Как там Михаил?

— В смысле «как»? — не понял я. Дима нетерпеливо дёрнул плечом:

— Он с тобой ни о чём не говорил? Вы же вроде бы шли неподалёку друг от друга?

— Нет, на стоянке они с Широковым устроили «секретку», им не до меня. А что-то случилось?

Дима посмотрел по сторонам, убедился, что к нам никто не прислушивается, тихо произнёс:

— Мишке нездоровится.

— Симптомы?

— Лёгкая слабость, апатия, головокружение… У меня такое было, когда нас в Муктинатх носило, помнишь?

Как не помнить! Но тогда же всё это стремительно и прошло. В Муктинатхе, помнится, Димочка не гнушался даже местной выпивкой, которая на высоте более трёх тысяч плохо подготовленным индивидуумам крайне противопоказана. И — ничего, жив и даже полностью здоров! Что же с Михаилом, неужели «высотка»? Не ко времени это, мы еще и три тысячи не набрали…

— У Жорика консультировались?

Дима отрицательно помотал головой.

— Отказывается напрочь! Говорит, адаптируюсь, дайте время. Вот и решил с Андреем посоветоваться, как дальше быть, что сделать, чтобы симптомы прошли. Я думаю, само «рассосётся», а как ты считаешь?

Я не знал, что и думать. Горная или высотная болезнь — вещь крайне коварная, к тому же она проявляется в каждом отдельном случае совершенно по разному. У одних она возникает, как и в истории с Мишей, уже на двух с половиной тысячах метров, у других может «выстрелить» после пятикилометровой высоты, а третьи прекрасно безо всякого кислорода разгуливают на высоте восемь тысяч метров.

Болезнь эта связана с тем, что на высоте резко падает парциальное давление кислорода в воздухе, а, следовательно, его меньше поступает в организм и, в частности, в мозг. Если человек не может привыкнуть в разряжённой атмосфере, адаптироваться в условиях высокогорья, то болезнь моет проявиться в самых острых формах и даже привести к отёку головного мозга!

— Что делать-то? — потеребил меня Дима. — Может, пора эскулапа нашего задействовать?

Он покосился на Георгия. Я покачал головой:

— Сообщить, конечно, необходимо, но на данном этапе обычно рекомендуют нормальный отдых — так это устроим, на ночёвку встанем пораньше. Побольше пить жидкостей, вот, кстати, чаёк рекомендуют «лучшие собаководы», соки можно… На высоте обезвоживание — первый враг. Если совсем невмоготу, то можно попить аспирин или парацетамол, слабые анальгетики, в общем… А дальше уж гольная фармакология, здесь я пас…

…Жора отреагировал на сообщение о недуге Миши вполне адекватно, то есть, покрутил пальцем у виска, выражая своё мнение о наших умственных способностях, и категорически заявил:

— Я сейчас и вам, и Широкову вашему шею намылю! Я же всех вас инструктировал перед выходом, что при малейшем отклонении от нормы немедленно обращаться ко мне, здесь не до шуток, немного запустишь — и пиши пропало. Пошли теперь к пациенту, я ему тоже для начала клизму вставлю…

Получил Миша свою долю положенного, после чего принял соответствующие медикаменты, запил всё это апельсиновым соком, который Жора, из-за обилия витамина С в этих фруктах, в обязательном порядке вставил в наш рацион. Мы более чем на половину разгрузили Мишкин рюкзак, каждый старался сказать ему что-то ободряющее, в результате мы вышли на «тропу войны», как выразился Дима, на полтора часа позже, с опасением добраться до оборудованного кампуса уже затемно. Но такая перспектива нас пугала мало, в конце концов, на нашем пути появилось только лишь первое, относительно незначительное препятствие, которое по сравнению с предстоящим восхождением так, мелочь пузатая…

После этого случая Дима передислоцировался поближе ко мне. Видимо, он успел уже разузнать у «старших товарищей», что такое есть Пик Коммунизма, и проникся ко мне уважением и доверием. Это выразилось, в частности, в том, что он, видимо, желая скрасить достаточно монотонное продвижение, стал доставать меня расспросами по технике и тактике высокогорных восхождений, выяснял, как именно происходит подъём и какие средства, подручные и технические, применяются при этом. Мне хотелось сосредоточиться на дыхании и войти в ритм шерпов, поэтому я поначалу отослал его к Артуру, который проявил намедни исключительные способности лектора общества «Знание», но тот, видимо, сегодня был не в духе, и Дмитрий был отфутболен обратно. Поняв, что просто так отбояриться от него мне на сегодня не удастся, я смирился со своей участью и стал отвечать на его вопросы, постепенно входя во вкус, тем более, что, несмотря на участие в этой для меня поистине уникальной авантюре, я как-то за событиями последнего месяца несколько выпал из чисто «горной» темы, сосредоточившись по большей мере на событиях в так любимом американцами стиле action…

Глотнув очередную порцию апельсинового нектара, Сулоянов-младший, прерывисто дыша мне в затылок, вопрошал:

— Так с этой горной болезнью мне так ничего и не понятно. Почему Жора сказал, что в разных горах она протекает по-разному? Где тогда легче ходить: у нас на Кавказе или здесь, в этих долбаных Гималаях?

Я усмехнулся.

— Если по-простому, то здесь безопаснее с точки зрения «высотки». В Гималаях её симптомы начинают проявляться до пяти тысяч метров, а на Кавказе — уже до двух.

— Ни фига себе… Там же горы ниже…

— Ну и что? Не высота гор влияет, а климат. Здесь он сухой, и акклиматизация происходит легче. А там рядом море. Ещё влияет погода, сила ветра, давление, в общем, полно факторов, кроме того, на каждого человека всё это действует сугубо индивидуально.

Дима вздохнул, и хотя мне не было видно его лица, мне показалось, что он усмехнулся.

— Тогда просвети меня, сенсей, по поводу того, чем и как мы будем заниматься, когда догребём до нашего загоризонтного базового лагеря?

Говорить очень-то не хотелось, но, памятуя себя в первом выходе в горы, когда мой словесный понос достал всех окружающих, а было это в Басканском ущелье, на тренировочных восхождениях, я отвечал… Тогда вся группа, суровые, видавшие виды мужики, терпеливо сносили мои домогания и старались со всем тщанием отвечать на самые дебильные вопросы.

— А будет всё так, дорогой Дмитрий. Для начала, мы по прибытии окончательно определимся с местом основного лагеря.

— Так вроде бы уже определились!

— Погоди, — прервал я его. — Посмотрим, в каком состоянии тамошние постройки, может быть встанем поближе к леднику или на самом леднике… В базовом лагере остаются носильщики и те, кто не едёт в штурмовой группе. Потом все вместе начинают организовывать промежуточные лагеря, помнишь историю Эрцога?

— Ну…

— Баранки гну! Таких лагерей будет три или четыре, между ними мы вместе с шерпами провесим тропы.

— Как это «провесим»?

— Хорошо, «организуем», проторим, если хочешь… Видимо, придётся рубить ступени, а по бокам натягивать верёвочные перила для страховки. Чтобы при случае можно было с минимальными затратами сил добраться из лагеря в лагерь.

— Понятно, — Дима кашлянул. — А потом?

— Потом из самого верхнего лагеря начнётся разведка пути к вершине. Обычно каждая вершина лежит на каком-нибудь хребте или на стуке этих хребтов. От вершины расходятся рёбра. Поэтому наиболее оптимальный путь наверх по гребням хребтов и по рёбрам. Ясно?

— Более-менее…

— Так проще ориентироваться, кроме того, маршрут по гребню наименее опасный. Цель разведки: найти выход на такой гребень. Здесь всё зависит от характера самого склона, что он собой представляет: снег, лёд, фирн или скалу…

— А фирн — что это ещё за зверь?

— Это такой плотно слежавшийся многолетний снег, почти лёд… Появляется под воздействием ветров и высокогорного ультрафиолета. Знаешь, как загорают в горах?

— Наслышан, — сзади послышался смешок. — Мой папик как-то дорвался в Сочи, на Красной Поляне, потом кожа слоями слезала…

— Ультрафиолет воздействует и на снег. Кстати, тот его отлично отражает, поэтому в горах так легко сгореть — печёт и сверху, и снизу. Очки, надеюсь, не забыл?

— Обижаешь, начальник… Мишка мне все уши прожужжал про опасность снежной слепоты.

— Вот и ладно. Ещё вопросы есть?

— А как долго проходит восхождение?

Я вздохнул. Как здесь ответить односложно?

— Если честно, то не знаю. Думаю, уложимся дней в десять или пару недель. Всё зависит от того, как быстро сможем установить промежуточные лагеря. А на погоду я, в отличие от индейских шаманов, воздействовать не умею. В принципе считается, что по нетрудным склонам и нагрузке, которая уменьшается по мере подъёма от шестнадцати до десяти килограммов, на большой высоте скорость продвижения будет равняться примерно 30-40 метрам в час. Но, повторяю, всё зависит от характеристик склона, погоды, нашего состояния и многого другого.

— Хоть что-то понятно…

— А о чём же вы трепались на всех этих ваших встречах-тренировках перед отлётом, если ты только сейчас удосужился поинтересоваться, куда же тебя всё-таки занесло и что со всем этим делать?

Сзади помолчали, потом Дима нехотя произнёс:

— Да мне тогда всё было до лампочки! Ну, закатим что-то типа сафари, только в Гималаях… Прилетели, забрались на горку, улетели. Главное — папаша раскошелился на поездку, а я наконец-то выбрался из-под его опеки! Достал, зараза, своими нравоучениями.

«Отцы и …эти», блин, всё как у классика. Богатые-то, оказывается, тоже плачут! Мне бы его проблемы.

Но вслух я сказал совсем другое:

— Может, был повод поучать? Я там краем уха слышал что-то про ночной стритрейсинг, скандал на Ибице, да ещё и с мордобоем… Или врут, проклятые писаки вроде меня?

Ещё один смешок, мне показалось, что даже с примесью горечи.

— Не врут… Просто чем ещё заняться, когда сил как у циркового борца, денег и того больше, а ты никому не нужен?

— Поработать пробовал? — стараясь не сбить ритм шагов, попытался съязвить я.

— Над собой, что ли?

— Да нет, банально поработать в смысле потрудиться… Хотя бы каким-нибудь клерком у папы своего. Авось бы и в люди выбился.

Топанье горных ботинок послышалось совсем рядом, Дима, наконец, нагнал меня и даже постарался заглянуть мне в глаза, приподняв на минуту свои безумно дорогие тёмные очки.

— Ты шутишь?!

Я, насколько позволял рюкзак, пожал плечами.

— А что ты про меня знаешь, кроме того, что я набил морду одному отцовскому холую на Ибице? А ты знаешь, что у меня два «красных» диплома — экономфака твоего любимого МГУ и юридического — Гарварда? Что мой братишка двоюродный, правая рука моего папахена, трижды предлагал ему мою кандидатура на должность начальника юротдела одного из наших филиалов, в Нефтеюганске, а единоутробный родитель её отклонял! Да я бы с удовольствием туда поехал, к этим северным оленям, чукчам или кто там ещё… Я же чувствовал, что по самые уши в дерме и погружаюсь всё глубже и глубже! Думаешь, мне нравилась такая жизнь: девки, машины, чумовые ночи и дни, перепутавшиеся с ними? Когда просыпаешься в отеле и первые десять минут вспоминаешь, в какой ты стране, каком, конкретно, её городе и, самое главное, как ты здесь вообще оказался…

Я поневоле притормозил, посмотрел на него. Какое-то время мы шли рядом, но тропа была слишком узкой, чтобы это продолжалось слишком долго. Дима отстал. Я молчал, переваривая услышанное. С этой стороны, похоже, никто из нашей пишущей братии его ещё не знал. Я попытался вспомнить всё то, что лилось на эту тему мутным потоком со страниц как таблоидов, так и откровенно «жёлтой» прессы, но ни с чем сказанное Дмитрием у меня не ассоциировалось. Выдержав паузу, я тихо спросил:

— И в чём тогда лично для тебя смысл этой экспедиции? Так, положа руку на сердце?..

— Ты не поверишь, — было слышно, как тот улыбается. Интересное кино! — Я решил сыграть по правилам отца: участие в поездке в Непал в обмен на место того самого начальника отдела. Оно, кстати, пока ещё вакантное, братишка его держит для меня. Папочка обещал, что по возвращении с Гималаев он рассмотрит этот вопрос, возможно, даже положительно. Такая вот сделка века…

Ну и чудеса! Такими путями добиваться должности в Тмутаракани… Или я чего-то не понимаю в этой жизни, или современные «папенькины сынки» (а может наоборот маменькины?) представляют собой нечто особенное… Видимо, давно не заглядывал я в раздел светской хроники собственных журналов. Надо будет по приезде заполнить пробел в своём образовании.

— Не бери в голову, Стас, — донеслось из-за плеча. — И не стоит упоминать этот разговор в своей книжке, если ты, конечно, когда-нибудь сподобишься написать про этот наш маразм…

После короткой остановки на обед, мы снова двинулись в гору. Погода неуклонно портилась, идти становилось всё труднее — мешал сильный боковой ветер. Но во что бы то ни стало надо было подняться на перевал и добраться до стоянки. Ветер гнал частицы каменной пыли, щебня дороги, влагу низких облаков. Слава Богу, что не было дождя. Я попытался было поинтересоваться у Андрея, отчего всё-таки назначили восхождение на осень, ведь весенний сезон гораздо стабильнее в смысле погоды, но тот только отмахнулся. У него своих забот хватало. Во-первых, переданный по спутниковой связи прогноз на ближайшие дни не предвещал ничего хорошего: тот же ветер, возможен дождь, резкое похолодание. Во-вторых, Мишке с каждым часом становилось всё хуже и хуже. Ситуация осложнялась ещё и тем, что спускаться было не менее сложно, чем продолжать подъём, а вызвать вертолёт в условиях такой свистопляски просто не представлялось возможным. Мы раскидали содержимое его рюкзака по своим, предоставим ему идти налегке. Его постоянно подстраховывал кто-нибудь из нас и сердар Анатья. Мишкой овладела полная апатия, у него началась одышка, головокружение и общая слабость. Жора уже вколол ему четыре кубика дексаметазона, следующую дозу планировал ввести перед сном. Мишка пытался хорохориться, но было по всему видно, что человек чувствует себя предельно отвратительно… Я помнил первое правило при симптомах горной болезни: «Никогда не поднимайся с такими симптомами». А мы продолжали подниматься, только усугубляя ситуацию. Успокаивая себя тем, что перевал Шеферд Кхарка выше уровня Лете всего на километр. Возможно, мы задержимся на стоянке и подождём, пока Михаил акклиматизируется. Главное было дойти.

Но мы дошли. Было уже почти восемь вечера, стемнело, ветер совсем осатанел, он пытался валить нас с ног, рвал палатки, которые пытались поставить шерпы и мы. Основную часть поклажи мы расположили в каменных бараках-домах, специально оборудованных для таких вот идиотов-треккеров. Там были лежаки, столы, стулья и очаги, всем этим моментально воспользовались наши шерпы. Пока мы ставили свои палатки, они уже успели разложиться и приготовить ужин. Наложив в миски макароны с тушёнкой, мы расползлись по своим двухместным «гнёздам» на ночлег. Мы расположились в одной палатке с Жориком. Он отнюдь не потерял оптимизма от всего произошедшего, а, напротив, привёл мне кучу примеров того, как экспедиции выкручивались из ещё более пикантных ситуаций. Между своими тирадами он успевал раскочегарить газовую плитку, поставить на огонь небольшой котелок с водой, разложить спальники и расстегнуть их, чтобы немного проветрить и прогреть тёплым воздухом от горелки и приготовить препараты для инъекций Михаилу. Я тоже не терял времени, протянул под пологом палатки верёвку, развесил на ней фонарик, спутниковую трубку и свой планшетник в непромокаемом чехле, переоделся в тёплую одежду, достал заварку и приготовился заваривать чай на вечер.

— А вот мы ему ещё и дибазольчику впендюрим, — с чисто медицинским садизмом пропел наш эскулап, копошась в недрах своей походной аптечки. — Адаптогенчик нам сейчас весьма будет кстати…

Говорилось это с интонациями старенького земского врача в стиле Антона Павловича Чехова. Только далековато от родины классика, да и ситуация весьма пиковая.

— Что с Мишкой делать будем? — поинтересовался я, располовинивая пакет с заваркой и высыпая содержимое одной из половин в кипяток. Георгий внимательно посмотрел на меня:

— Твои предложения, Сенкевич?

— Почему — Сенкевич? Тот вроде твоим коллегой был, насколько я помню… Врач, с космонавтами работал, с Хейердалом дружил…

— И на телевидении подвязался, книги писал… Ладно, если без зубоскальства, то план действий такой: ждём до утра, если не станет ему лучше, будем спускать. Как и с кем, я пока не знаю, но война план покажет… Может, останемся здесь на трое-четверо суток, попробуем акклиматизировать его. Дальше — тоже по ситуации.

На том и порешили. Жора отправился пользовать Мишку, а я взял трубку и набрал номер Бет. Какое-то время шли длинные гудки, потом далёкий и такой милый голос произнёс:

— Алло, это ты, Стас?

Это был наш первый сеанс «дальней космической связи». Поразительно, между нами всего-то около тридцати километров, а то и меньше. А связаться можно только через космос! Как-то это даже символично, что ли… Говорили не о чём. Я рассказывал о нашем быте, умалчивая про Мишкину болезнь, описывал горы, наше восхождение на перевал, пересказывал Димину историю. В ответ она расписывала красоты садов Джомсома, которые мы так и не рассмотрели за всеми делами, пересказывала свои беседы с Савелием и Петровичем, сообщила, что сестра согласилась задержаться в Катманду до нашего возвращения, чтобы познакомиться с «героическими русскими». Несмотря на то, что я старался экономить трафик, вышло почти десять минут, но я уже махнул на всё рукой… Договорились связаться завтра, когда мы достигнем базового лагеря. Или останемся здесь, как скажет Жора.

Вернулся Георгий где-то через час, сказал, что обошёл всех, на всякий случай их наскоро обследовав, и сразу же пристал ко мне со своими идиотскими профессиональными расспросами.

— Тьфу на тебя, — наконец рассвирепел я, отмахиваясь от него, как от назойливой мухи. — Всё у меня было нормально, пока ты не пришёл!

Это его, почему-то, успокоило, и он, сбросив походный полукомбинезон и тёплые носки, заполз наполовину в спальник, с благодарностью приняв у меня кружку с горячим чаем.

— Благодарствуйте, — он отхлебнул обжигающий напиток, зажмурился, как кот перед миской сметаны, и произнёс проникновенно:

— Только за ради этого мгновения стоит идти в горы! Горячий чай после дневного перехода… Что может быть лучше?

— Стакан водки в столичной квартире после рабочей недели, — буркнул я, пытаясь сформулировать очередное предложение своего походного дневника, который я дал себе слово вести ещё перед вылетом. Но одно дело слово дать, совсем другое — за него держаться. Я профилонил весь «подгорный» период, решив оформить записи позднее, но на маршруте такого разгильдяйства я себе позволить уже не мог. К тому же ведение дневника дисциплинирует и тренирует профессиональные навыки, уже изрядно притупившиеся после всех наших зубодробильных приключений.

— Мещанство, — потянулся Жора, отставив стакан в сторону. — Вареники с картошкой, водка и телевизор. Ещё жена в бигудях в придачу…

— Это ты про себя сейчас?

— С чего ты решил? — встрепенулся Жора, но я понял: есть что-то, и решил додавить. — Описал, знаешь ли, так объёмно, картина прямо стоит перед глазами. Особенно эта, в бигудях…

Жора тоскливо вздохнул:

— Это моя первая. Её идеал семейной жизни примерно так и выглядел. Вплоть до бигудей. Сошлись на последнем курсе института, вместе распределялись, прожили в законном браке вместе полгода, после чего ещё три года разводились порознь, уже каждый новой семьёй обзавестись фактически успел. Она мои горы на дух не переносила…

— А чего женился?

— По дури!

— Это как?

Жора повернулся ко мне, подпёр голову кулаком:

— Знаешь, как это бывает: встречались, гуляли, потом… тоже гуляли ночами. То у меня в общаге, то у неё дома, когда её родители работали в ночную смену, они у неё крановщиками были, на заводе, в литейном цеху. В общем, как-то раз мамаша её незапланированно пришла домой посреди ночи, а тут я в сложном положении — сверху…

Я хихикнул, Жора улыбнулся своим воспоминаниям.

— Она кричит: «Бесстыжая, с первым встречным в постель прыгаешь!» Насчет первого встречного она, конечно, погорячилась, мы уже полгода общались и шесть лет учились рядом, но мать есть мать… А меня это зацепило. Я так картинно поднялся на диване, простынь закинул на плечо на манер римской тоги, что твой Цезарь, надо же было прикрыться, и гордо заявил, что прошу, мол, руки вашей дочери… Полный дебилизм, как я теперь понимаю. Но, как говорят евреи, «…чтобы я был умным раньше, как моя жена потом!» В общем, так и поженились. А дальше ты знаешь. Свалил от неё через полгода и сразу с Артуром рванул в горы, очиститься… Ладно хоть до детишек не успело дело дойти.

Я сел, отложил планшетник, понимая, что сегодня мне уже не придётся творить гениальные вирши. Достал из загашника заветную фляжку и протянул Жоре:

— Коньяк. Армянский. Чёрт те знает, сколько лет выдержки.

Он взял, открутил крышку, понюхал с таким вожделением, что мне немедленно захотелось осушить флягу залпом. Потом закрутил крышечку и вернул флягу мне со словами:

— Ограничимся чаем. Мы всё-таки высоко, и кто знает, как у тебя с горной болезнью…

— Пока никак.

— Ещё не вечер, — грустно утешил меня сосед по палатке. — Не стоит искушать судьбу. Хватит с нас пока Михаила. Ты лучше мне поясни, сермяжному неучу, что тут у нас за вакханалия с этими Каменьями происходит? В Арчика стреляли, тебя лупили, американца вообще отправили в «страну вечной охоты». Прямо вестерн какой-то…

— Если бы я знал, — абсолютно честно сказал я. — Просто где-то высоко или глубоко в горах существует некий артефакт, называемый аборигенами Камень Неба. Есть и другой, Камень Земли. Как говорят местные монахи, эти Камни неуклонно сближаются. Чем это нам грозит, никто не знает. Но почему-то Андрею необходимо найти этот небесный камень, поскольку от этого зависит что-то действительно серьёзное для всех нас. Я имею в виду человечество.

— Я почему-то так и понял. Меньше, чем на роль спасителя мира, Андрюша никогда бы не согласился.

Я улыбнулся: Георгий очень ёмко охарактеризовал нашего командора! Ну да, он таков, вечно впереди, на лихом коне. Меня вот, к примеру, не раз спасал от депрессии, а теперь и мир спасёт, я почему-то в этом не сомневался ни на секунду.

— И мы, конечно, одни такие умные, — продолжил тему Жора.

— Да нет, — покачал головой я. — Древнерусские князья искали Беловодье, Рерих — Шамбалу, и Мулдашев ищет Город Богов… Вообще-то, по-моему, Шамбала у каждого своя. У Николая Рериха…

— Это художник который? — блеснул эрудицией врач. Я кивнул.

— У него, есть книга, называется «Сердце Азии», где он описывает своё путешествие в Гималаи и на Тибет. Или вот послушай, например…

Я взял планшетник, отыскал нужный файл, начал читать:

«Лама, расскажи мне о Шамбале!» — «Но ведь вы, на Западе, ничего не знаете о Шамбале и не хотите знать. По всей вероятности, ты спрашиваешь лишь из любопытства, и напрасно произносишь это священное слово».

«Лама, я не случайно спрашиваю тебя о Шамбале. Повсюду люди знают об этом великом символе под различными названиями. Наши учёные собирают каждую искорку об этом замечательном царстве. Чома де Кёрёш знал о Шамбале во время своего длительного посещения буддийских монастырей. Грюнведель перевёл книгу известного Таши-ламы, Пелден Еше, о «Пути в Шамбалу». Мы чувствуем, что под сокровенными символами скрыта великая истина. Воистину, ревностный учёный жаждет узнать всё о Калачакре».

«Так ли это, ведь некоторые из ваших соотечественников оскверняют наши храмы? Они курят в наших святилищах; они не только не понимают, но и не хотят почитать нашу веру и наше учение. Они насмехаются и издеваются над символами, значение которых они не могут постичь. Если бы мы посетили ваши храмы, мы вели бы себя совершенно иначе, потому что ваш великий Бодхисаттва, Исса, воистину возвышенный дух. И никто из нас не стал бы осквернять учение милосердия и справедливости».

«Лама, только полный невежда и глупец стал бы насмехаться над вашим учением. Все учения справедливости как бы сходятся в едином святилище. И никто, будучи в здравом уме, не станет осквернять священные места. Лама, почему ты считаешь, что основное учение Благословенного неизвестно Западу? Почему ты полагаешь, что мы, на Западе, не знаем о Шамбале?»…

…Лама замолкает. Глазами, наполовину прикрытыми веками, он внимательно всматривается в наши лица. И в вечерних сумерках начинает он свой рассказ:

«Истинно, наступает время, когда Учение Благословенного опять придёт с Севера на Юг. Слово Истины, которое начало свой великий путь в Бодхигае, опять вернётся в те же места. Надо принять это просто, как есть, то, что истинное учение оставит Тибет и опять появится на Юге. И во всех странах будут явлены заветы Будды. Действительно, наступают великие события. Вы приходите с Запада, и всё же вы приносите вести о Шамбале. Истинно, надо принять это так. Вероятно, луч из башни Ригден-Джапо достиг всех стран.

Как алмаз, горит свет на Башне Шамбалы. Он Ригден-Джапо там, в неустанном вечном дозоре на благо человечества. Его очи никогда не смыкаются. И в своём магическом зеркале он видит всё происходящее на земле. И мощь мысли его проникает в далёкие страны. Расстояние не существует для него; он может мгновенно принести помощь тем, кто достоин её. Его могучий свет может уничтожить всю тьму. Его несметные богатства готовы для помощи всем нуждающимся, кто хочет служить делу справедливости. Он даже может изменять карму людей...»[6]

— Это из рассказа Рериха «Шамбала сияющая»… Он посвятил всю свою жизнь её поискам, и некоторые считают, что нашёл.

— Дашь почитать?

Я засмеялся:

— Да на здоровье. Только завтра, в базовом лагере. А сейчас попьём-ка, брат, лучше чайку и — на боковую! Что-то подустал я сегодня с непривычки.

— И то дело, — согласился Жора, потянувшись за котелком…

[1] Брайтон Бич — район Нью-Йорка, где традиционно селились эмигранты «первой волны» (70-е годы XX столетия).

[2] Кассандра (греч.)­ — мифологическая прорицательница, предсказаниям которой никто не верил. Предсказала, в частности, гибель Трои.

[3]Mea culpa! (лат.) — «Моя вина!» В древнеримской юриспруденции — официальное признание преступником своей вины.

[4]Darling (англ.) — любимая.

[5] Реинкарнация (лат. reincarnatio «повторное воплощение») — группа религиозно-философских доктрин, согласно которым бессмертная сущность живого существа (в некоторых вариациях — только людей) перевоплощается снова и снова из одного тела в другое. Эту бессмертную сущность в различных традициях называют духом или душой, «божественной искрой», «высшим» или «истинным Я»; в каждой жизни развивается новая личность индивидуума в физическом мире, но одновременно определённая часть «Я» индивидуума остаётся неизменной, переходя из тела в тело в череде перевоплощений. В ряде традиций существуют представления о том, что цепь перевоплощений имеет некоторую цель и душа в ней претерпевает эволюцию.

[6] Н.К. Рерих «Шамбала сияющая», Talai-Pho-Brang (Талайпхотан), 1928 г.

Часть 2 Главы 4-Эпилог

Глава 4. Аннапурна. У стоп богини.

Если в горах нет больших деревьев,

то и трава хочет, чтобы ей поклонялись.

Китайская пословица

Никто из нас не ожидал, что будет легко. Но никто и предположить не мог, что с первых шагов нам придётся столь непросто. На исходе второго дня треккинга мы добрались всё-таки до Северного базового лагеря. По дороге пришлось испытать весь букет сюрпризов природы: от пронизывающе холодного ветра до ледяного дождя, почти ливня, грозившего обрушить на тропу селевые потоки. Мы едва не потеряли одного мула, который оступился на скользком склоне и стал сползать вниз, туда, где в сотнях метров катила воды мутная от дождевой воды и грязи Нилгири Кхола. Вытаскивали его общими усилиями Андрей, я и Дима, подстраховывали нас несколько шерпов.

Михаилу вроде бы к утру стало получше, но уже на обеденной стоянке он сообщим Жоре, что близок к потере сознания. Опять мы вели его налегке, а Жора неотступно следовал поблизости и время от времени мерил ему давление и в урочные часы делал инъекции. Было категорически решено вызывать спасательный вертолёт в базовый лагерь. Дело оставалось за погодой.

После обеда погода смилостивилась, ветер почти прекратился, и мы смогли перевести дыхание. Движение несколько упорядочилось, Андрей без конца перемещался из головы колонны в её хвост, подбадривая всех, рассказывая нам прикольные истории из практики его прошлых восхождений. Вот жаль только, что ни одной из них в моей голове не отложилось…

Шерпы шли, как заводные оловянные солдатики: никаких эмоций на лицах, минимум слов на переходах, только гортанные окрики сердара и размеренный хруст щебня под ногами. Для людей, родившихся на высоте в четыре километра, такая прогулка особых проблем не составляла. Смуглые обветренные лица, бородатые и безбородые, для меня одинаковые, как под копирку. Чёткий распорядок: два часа движения — остановка на час и снова наверх. Постепенно мы перевалили высоту в три с половиной километра и приближались к четырём тысячам метров. Ущелье постепенно поворачивало к востоку, но Аннапурна по-прежнему не была видна сначала из-за отрогов Бхарха Чули, семитысячника по соседству с ней, а потом из-за низких облаков и тумана в ущелье. И только когда мы перевалили пиковую отметку в четыре тысячи семьсот пятьдесят метров и начали спускаться в сторону Хум Кхола, облака как по мановению волшебной палочки развеялись, и нашему взору явилась ОНА…

Отсюда, с такого близкого расстояния она казалась особенно великолепной и неприступной! Восемь километров возвышенного величая, увенчанных ослепительно сверкающей в лучах вечернего солнца ледяной шапкой, Аннапурна поразила нас в самое сердце…

Конечно, мы все рассматривали её многочисленные фото в самых различных ракурсах, анализировали результаты космической и аэрофотосъёмок, но от, что открылось нашему взору из кратера, было неописуемо… На какое-то время практически все замерли на месте. Носильщики опустили поклажу, сняли тюрбаны и шапки, мы просто остолбенели…

Не скрою, каждый из нас не раз бывал в самых экзотических уголках земли и мог рассказать много удивительных историй о мировых диковинках. Кто-то западает на египетские пирамиды, другой просто тащится от красот Великого Каньона, а дамы, как правило, без ума от Тадж Махала. В данном случае я говорю не о казино в Лас Вегасе, а о том самом невероятном индийском дворце, который для многих, его повидавших, стал воплощением сказок «Тысячи и одной ночи». Видели мы и горы, самые разные. Но любой альпинист скажет вам, что самая удивительная и прекрасная гора та, на которую только собираешься подняться. Особенно, если эта гора — Аннапурна.

— Видок-то у неё не очень, — ни к кому особенно не обращаясь, резюмировал Жора. Дима заинтересованно посмотрел на него, но от комментариев воздержался. Артур не к месту поинтересовался:

— Анекдот хотите?

И хотя вопрос такой в данной ситуации звучал почти что кощунственно, Андрей ответил за всех:

— Валяй…

— Альпинист поднимается на вершину… День, второй, третий… Верёвки перетёрлись, карабины разогнулись, одежда — в лоскуты. И вот — последний карниз. Он так из последних сил вползает на него и видит, что в уголке площадки сидит синенький мужичок. Альпинист натурально изумляется и вопрошает: «Ты кто, мужик?» «Я — твой… ну, в общем, хана тебе…» «А чего такой синий?» Мужичонка поднимается к нему и пинчищем сбрасывает со скалы: «Да замёрз тебя ждать!»

Дима хохотнул, не отрывая взгляд от снежного бриллианта Богини плодородия. Жора пробормотал: «Действительно, смешно…» Но, как не странно, плоский юмор вывел наконец всех из ступора, Андрей встряхнулся, смахнул капельки влаги с бороды, пророкотал в пространство: «Вперёд, отроки!»

«Отроки» зашевелились, причем и отечественные, и непальские, понеслись вдоль строя гортанные команды, вся человеческая масса всколыхнулась и пришла в движение. До базового лагеря оставалось всего лишь три километра, и то — под гору.

Базовый лагерь расположился у восточного края Северного ледника Аннапурны. Прямо за его границей вверх по склону, насколько хватало глаз, тянулось бесконечное ледяное поле, на первый взгляд покрытое достаточно надёжным фирном. Точнее покажет разведка, но по первым прикидкам по нему можно было выйти на главный хребет, а уже по тому добраться и до самой вершины.

Сейчас мы находись в котловине, и ветры здесь почти не дули, по крайней мере, в местном понимании. От уровня моря нас отделяло четыре километра двести метров. От вершины — можете посчитать сами. В общем, примерно столько же. Погода по-прежнему нас не баловала, разве что ветер поутих, о чём я уже говорил, но облачность была обложная, вершину опять затянуло, и на вертолёт Мишке можно было не рассчитывать.

«Группа захвата», высадившаяся сюда за пару дней до нас, успела привести в жилое состояние четыре домика, составлявшие, собственно, сам лагерь. К тому же, были поставлены несколько армейских двадцатиместных палаток, разбита палатка под штаб восхождения, с дизельгенератором и походной радиостанцией, антенна которой была заброшена на одинокое дерево, приткнувшееся невесть как на почти отвесном восточном склоне долинки.

Мы вместе с шерпами быстро поставили палатки для нас, в складскую перетащили всё высокогорное снаряжение, помогли обустроить походную кухню, после чего Андрей дал всем отдых. Мы с наивозможным комфортом расположили Мишку в отдельной палатке, приставив к нему сердара Анатью в качестве сиделки. Тот воспринял новое назначение с энтузиазмом, так как был по природе нелюдим, а здесь появлялась возможность уединяться в палатке нашего оператора, прихватив с собой термос с чаем, и предаваться каким-то только ему ведомым размышлениям.

Когда запустили генератор, первым делом Бинод вышел в эфир и доложил на ближайший чек-пойнт, что наша экспедиция достигла очередного контрольного пункта. Как только в складе загорелась лампочка, Артур немедленно отправился туда в сопровождении Андрея, чтобы лично убедиться, что снаряжение доставлено в целости и сохранности. Они до полуночи перемещали тюки и мешки, проверяли маркировку и пломбы, и остались, в общем, довольны, хотя, по мнению Артура, в неизвестном направлении исчез ящик тушёнки и одна из запасных лавинных лопат. Но это были неизбежные в таком деле потери с поправкой на местный контингент, несколько вороватый, но преданный… Что поделаешь, таков менталитет!

Я навестил Мишку в его уединении. Он лежал на лёгкой походной койке, укрытый верблюжьим одеялом, бледнее мела. При виде меня слабо улыбнулся:

— Видишь, Кольгин, как все повернулось… Обычно я в походе вокруг всех с камерой ношусь, как угорелый, а теперь вы со мной носитесь. Нелепо всё вышло…

Я присел рядом на раскладной стульчик, положил руку ему на холодную ладонь:

— Плюнь на всё. Потерпи малость, завтра вызовём геликоптер, отправим тебя, болезного, под надзор Бет. Будет она тебя с ложечки кормить кашкой и на ночь сказки свои рассказывать, про хромого кенгуру и шамана австралийских аборигенов.

— Завидуешь? — оживился Мишка. Я энергично кивнул:

— Ещё как…

— Так зацепило?

— Не то слово, старик… Ладно, оставим лирику, перейдём к насущному. Как ты? До утра потерпишь?

Он скривился:

— А что мне остаётся, коли такая погода, да и ночь на дворе…

— Сиделка у тебя немногословная

— Оно и к лучшему… На мой взгляд, мы и так слишком много болтали по дороге сюда. И вот результат… Большие дела вершатся в тишине, как и большие деньги… Принцип банкиров и уголовников. Что, впрочем, одно и тоже, по большому счёту. Обидно, что здесь действительно можно было бы снять классный фильм, такая фактура: пейзажи, люди, само действие… А вместо работы я поглощаю какие-то пилюли в громадных количествах и пухну от уколов, которые не переношу с детства.

В этот момент полог палатки откинулся, и вошёл сердар, неся в руках чашку с какой-то пахучей жидкостью. Подойдя к постели Михаила, он поставил чашку на свободный стульчик и что-то быстро заговорил, показывая то на сосуд, то на Михаила, временами изображая глотательные движения.

— Ещё один отравитель пришёл? — вяло поинтересовался Мишка. Я жестом остановил Анатью и спросил, тщательно выговаривая английские слова, чего он хочет от больного. В результате выяснилось, что дядя нашего вожака в молодости своей не раз ходил с караванами белых людей, и частенько «сагибы»[1] в этих путешествиях загибались от горной болезни. И дядя лечил белых «сагибов» таким вот отваром из тибетского чая и определённых сортов горных трав.

Я посмотрел на Мишку, тот слабо махнул рукой:

— Хрен с ним, пусть травит, если хочет… Хуже уже всё равно не будет.

Я подал ему кружку с отваром, он настороженно понюхал непривычно резкий запах: смесь бергамота, чая и лимонного дерева с примесью ещё чего-то весьма специфического. Но выпил осторожными глотками, отчасти потому, что чай был с пылу, с жару, отчасти оттого, что определённые опасения всё-таки оставались… Осушив кружку, он замер, прислушиваясь к ощущениям. Я с интересом наблюдал за ним. Почмокав губами с задумчивым видом, он посмотрел на меня и неожиданно гулким басом попросил:

— Спроси его, у него больше нет?

Облегчённо выдохнув, я перевёл вопрос сердару. Тот энергично замотал головой.

— Навалом, — интерпретировал я его ответ Михаилу. — Только он говорит, что на сегодня достаточно. Надо хорошенько отоспаться, а завтра повторить процедуру. Говорит, что через пару дней танцевать будешь!

— Брешет, небось, — с тайной надеждой на лучшее добавил-таки он скепсиса. Я пожал плечами:

— Через пару дней и увидим. Вертолёта-то всё равно пока нет, будет хоть чем заняться. Может, тебе планшет принести, кино посмотришь…

— А ну его, — Мишка натянул на грудь одеяло. — Что-то мне спать захотелось… Видать, от этой бодяги… Прямо развезло всего. Давай-ка на боковую…

Я пожелал ему спокойной ночи и вышел из палатки.

На пути к моему вигваму меня перехватил Андрюха:

— Притормози, Стас. Далеко собрался?

— Спать, уже отбой, по расписанию пора запускать первый сон. А что?

— Пока нечего, утром собираемся на совещание, будем определять график работ по прокладке пути ко второму лагерю. Сразу после завтрака, часиков в девять. Не забудь…

— Интересный ты человек, Широков, — деланно изумился я. — Скажи на милость, куда я с этой подводной лодки денусь? В одиночку ночью на вершину полезу? Как будто утром, за завтраком, этого нельзя было сообщить?

Андрей помялся, потом смущённо пробормотал:

— Понимаешь, Стас, как-то мы с тобой в последнее время отдалились… Столько лет знакомы, а сейчас словно чужие люди. Что произошло?

Я почесал в затылке, посмотрел по сторонам.

— А ты сам как думаешь?

— Лично я думаю, что ты на меня за что-то обиделся по большому счёту, — чётко выговаривая слова, произнёс он. Причём каждое последующее слово он вколачивал в мой мозг, словно гвоздь. — За что?

Я тряхнул головой:

— А ты сам не догадываешься?

— Это из-за того, что я не рассказал тебе сразу про Камень Неба?

— Да Бог с ним, твоим камнем! — взорвался я. — Ты втянул в авантюру против их воли кучу людей, в Джомсоме ситуация практически вышла из-под контроля, и только вмешательство этого святейшего «братка» спасло как наши задницы, так и всю экспедицию. В результате мы, конечно, вышли на рубеж, но тема-то себя не исчерпала. Мы так и не знаем, кто шарил в номерах и крал кассеты, кто убил Джека. Мы не можем гарантировать, что нас оставят в покое, только теперь в горах нам остаётся полагаться исключительно на самих себя, все те, кто так или иначе помогал нам до сих пор, остались далеко внизу. Насколько ты готов гарантировать безопасность ребят сегодня?

Андрей взял меня под локоть и повёл в направлении того выхода из лагеря, что вёл в сторону ледника. По пути он начал тихо говорить:

— Ты абсолютно прав, Стас, только на самом деле всё происходило несколько иначе, чем это выглядит в твоём изложении. Я никого не посвящал в свои планы просто потому, что и сам до конца не верил в эту историю с камнями. Представь себе, что всё оказалось бы блефом. В худшем случае, мы просто провели бы восхождение на далеко не самую слабую вершину в мире. Но на поверку я оказался прав, и наша экспедиция теперь обрела свою сверхзадачу. И мы её выполним. А что касается безопасности, то и у нас здесь руки развязаны в бόльшей мере, кроме того, все на виду, можно не опасаться выстрелов из-за угла или ножа в спину.

— Насчёт последнего я бы не зарекался, — я остановился, всем своим видом показывая, что дальше не пойду. — Впрочем, тебе виднее. А сейчас я хочу спать. И не беспокойте Мишу, ни ты, ни Жора с его пыточным арсеналом: человек в кои веки заснул сам, причём крепким и здоровым сном.

— Как?! — изумился Широков.— Он же вот только что еле до палатки дополз…

Я махнул рукой.

— Завтра будет видно, что дальше… Пойдём, наконец, и мы спать, а душещипательные разговоры отложим на после восхождения. Много будет времени на обратном пути, вот и будем состязаться в злословии. Спокойной ночи!

* * * * *

Признаюсь честно, я проспал самым бесстыдным образом. И когда я, разлепив глаза, посмотрел на часы, было уже четверть десятого! Я вылез из спальника, по возможности быстро оделся, накинул куртку; добежав до ближайшего умывальника, наскоро ополоснулся ледяной водой, и, на ходу вытирая физиономию грубым полотенцем, ввалился в штабную палатку. К моему удивлению, не я один оказался «спящей красавицей», отсутствовали Андрей и Жора, зато Миша о чём-то беседовал с Артуром у стола, заваленного фотографиями Аннапурны и выкопировками с карт, притом он выглядел, если не пышущим здоровьем, то довольно сносно. Не сравнить, по крайней мере, со вчерашним полутрупом. Завидев меня, приветственно поднял руку:

— Здрав будь, боярин!

— И вам не болеть, — в тему поздоровался я. — Чаёк попивали, батенька, не ѝначе… С местными травками. Так ведь и подсесть можно…

— И подсядем, не сомневайтесь, — захохотал оператор, обретая постепенно прошлую жизнерадостность, что меня очень порадовало. Терпеть не могу, когда в относительно слаженном механизме что-то ломается. Это у меня ещё с детства, машинки свои, помню, любил чинить…

— А где народ? — всё-таки полюбопытствовал я. Артур оторвался от карты, глотнул кофе из керамической кружки, которую пользовал ещё с Катманду, пренебрегая местной посудой, и пояснил:

— Они полночи отбирали материалы для совещания, на полчасика опоздают.

Как раз в этот момент полог откинулся, и появились Андрей с Георгием. Поздоровавшись со всеми, Андрей присел во главе стола, знаком предложив остальным присоединяться. Внимательно посмотрел на Мишу, который о чём-то весело в полголоса переговаривался с Дмитрием, вздохнул и начал:

— У меня есть для вас…

— Две новости, — голосом Дона Карлеоне из знаменитого фильма продолжил Дима, — плохая и хорошая. С какой начинать?

По лицу Широкова скользнула мимолётная тень недовольства, но он терпеливо продолжил:

— Почти так. Только новости плохая и очень плохая.

— Начинай с «очень плохой», по сравнению с которой другая будет хотя бы казаться хорошей. Так мы сможем соблюсти ритуал… Смелее, здесь только свои, поймут, — подытожил Дима. Рассмеялись все, даже Артур, пребывавший последнее время в сумеречном состоянии души, улыбнулся.

— Тогда для начала сообщу, что погода такая ожидается как минимум на неделю. То есть, ветра, туманы, как следствие — возможное обледенение скальных склонов, появление ледяного наста на снегу. А новость менее плохая в том, что мы, так или иначе, но завтра начнём подниматься к месту второго лагеря, которое сейчас нам и надо определить. И ещё, Миша, я рад за тебя, что ты снова в команде.

Все яростно зааплодировали, видно было, что не один я любил в детстве чинить машинки… Команда в полном составе.

— Перед началом дебатов о месте дислокации второго, теперь уже высотного лагеря, я хочу спросить: Стас, ты связывался вчера с Бет? Что она сказала о возможности иметь вертолёт в готовности на случай спасопераций?

Я вздохнул:

— Всё в порядке, в помощью Полозова она связалась с Симонѐ Морό…

— Тем самым Моро? — восхитился Жора. Я недоумённо посмотрел на него:

— Наверное, вряд ли в Непале много Моро…

— Так это здорово! — вскочил Жора. — Это тот самый пилот, что снимал на Эвересте канадца с высоты 7800 метров. У него свой Eurocopter AS350, и на счету несколько удачно проведённых спасательных операций на больших высотах именно в Гималаях. С такой подстраховкой работать можно…

— Я ещё не сказал, согласился ли он быть на подхвате, — остудил я энтузиазм товарища. Из Жоры, словно воздух выпустили, как из воздушного шарика… Я не стал его дожимать:

— Но он действительно согласился. Сработал авторитет Петровича, который здесь распространяется даже до Катманду, и, — я картинно выбросил руку в сторону Димы, — фамилия нашего уважаемого спонсора… В общем, при случае на этот самый «Еврокоптер» мы вполне можем рассчитывать.

— Слава Богу, — выдохнул Андрей. — А то после истории с Мишиным недомоганием меня стали напрягать вопросы спасопераций… Тогда о главном.

Затыки начались с самого начала обсуждения предстоящего маршрута восхождения, и дискуссия чем-то напоминала мне полемику коротышек из детского бестселлера моего времени «Незнайка на Луне», где учёные спорили о происхождении лунных кратеров. В нашем случае господа командиры не на шутку сцепились по поводу того, подниматься через ледник или выбрать скальный маршрут. Андрей категорически утверждал, что подъём по леднику до станового хребта быстрее и безопаснее лазанья по скалам, которым, судя по прогнозам, грозило обледенение.

Артур, со своей стороны, предлагал частично подняться по леднику, а затем выйти на стену и последний километр напрямую преодолеть по стене, которая хорошо была видна на фотографиях и располагалась чуть южнее предложенного Широковым основного маршрута.

Дискуссия разразилась нешуточная, в ней активное участие принимали только трое наших наиболее активных восходителей, Миша деловито снимал происходящее на видео, благоразумно полагая, что его мнение всё равно никого не интересует. Дима абстрагировался от происходящего и углубился в разглядывание великолепных спутниковых фотоснимков Аннапурны. А я просто ждал, когда «генералы скальных разломов» выпустят пар.

И вот наступил момент, когда стороны исчерпали все свои несомненно весомые аргументы и, наконец, заткнулись… Но при этом вперились в меня вопрошающими взорами, как в третейского судью. Я с готовностью оправдал их ожидания, поскольку Соломоново решение родилось в моей голове, несмотря на ор, стоящий в палатке, ещё в момент закипания страстей.

Дав эмоциям утихнуть, я молча ткнул авторучкой в карту, в место пересечения белого и коричневого полей:

— Если я не ошибаюсь, это высота семь тысяч шестьсот пятьдесят метров?

Артур близоруко прищурился, всматриваясь в нити изогипс[2], подтвердил:

— Да, примерно так.

— И это высота, определённая нами для штурмового лагеря, ведь так?

— Так, — снова подтвердил Артур. Я пожал плечами.

— Тогда не вижу повода для споров. До этого места мы поднимается по леднику, поскольку затея преодолевать четыре тысячи метров вертикали по скальным выходам смысла в нашем случае не имеет. А там мы проводим окончательную разведку и определяемся, каким маршрутом нам идти. Всё равно отсюда ни хрена не видно как следует, что там творится. Далеко и высоко.

— Устами младенца…, — начал, было, Жора, но Андрей его осадил:

— Этот младенец дважды поднимался почти на высоту Аннапурны, юноша. Хоть и давно это было. Но опыта не пропьёшь, друг мой. Отлично, Стас, значит, поступаем следующим образом: сегодня готовим снаряжение, которое предстоит закинуть в лагерь номер два, Жора и Анатья подбирают верёвки для перил, разбирайте ледорубы и снеговые лопаты, будем рубить ступени.

Артур сморщился, как от зубной боли: «Терпеть не могу эту рутину! У нас вон сотня шерпов, путь поработают…». Андрей ничего на это не ответил, повернулся ко мне:

— Вам с Димой — персональное задание: проверьте всё кислородное оборудование, которое предстоит забросить в третий и в штурмовой лагеря. Подумайте, что еще надо туда отправить с носильщиками. И разыщите в тюках «семнадцать» и «семнадцать-бис» ледовые кошки. Их надо проверить и, при необходимости, наточить. Это же касается ледорубов и ледовых молотков…

Дима, как пионер, поднял руку:

— Гражданин начальник, у меня заявление…

— Слушаю вас, гражданин этапируемый, — в тон отозвался Широков.

— Как бы мне к чужой славе присоседиться?

Андрей недоумённо поднял брови, остальные прервали трёп, прислушались…

— Я в смысле — поближе к вершинке подняться…

Андрей облегчённо вздохнул, откинулся на спинку стула.

— Понятно. Здесь ничем помочь не могу: для подъёма необходима специальная подготовка, а это враз не достигается.

Дима упрямо нагнул голову:

— Как я понимаю, дорогие мои, подъём до штурмового лагеря «при наличии отсутствия» горной болезни особого навыка не требует, если непальские крестьяне собираются идти с вами туда?

Вопрос был настолько провокационным и в то же время гениальным в своей простоте, что на него можно было ответить только утвердительно… Что Андрей и сделал.

— Продолжаем разговор… Я тут взял у Кольгина планшет и прочитал на досуге книгу Эрцога, в той её части, где описывается штурмовое восхождение. Там два дяди, даже не обвязавшись страховочной верёвкой, пошли себе пехом по снегу, и так до самой вершины… Или я чего-то там недопонял?

Мы переглянулись. «Юнга», в принципе, был прав…

— А если не делать глупостей, идти в связке, рукавицы и очки не терять, то при наличии нормальной погоды мне вполне по силам вместе с вами подняться на Гору, — торжественно заключил он. Мишка показал оттопыренный палец. Сам-то он уж точно такими амбициями не обладал: здоровье, знаете ли…

Широков задумался: крыть было нечем. Но неугомонный Артур ехидно поинтересовался:

— А вы, молодой человек, в горах когда-нибудь до этого бывали?

— А сейчас где я нахожусь? — невинно парировал Сулоянов. — Или Гималаи уже для тебя не горы?..

Мишка откровенно заржал, Андрей покачал головой, впрочем, одобрительно, а Дима, упреждая очередной выпад Артура, продолжил:

— Что же касается начальной альпинистской подготовки, типа «курса молодого бойца», то у меня море возможностей пройти её, пока мы будем оборудовать эти ваши высокогорные лагеря. Вот и Стасик мне поможет… Поможете, сержант?

— А то, — неопределённо ответствовал я, наскоро прикидывая свои перспективы на ближайшее будущее. Они не слишком радовали: сам форму набрать должен, теперь ещё и рекрут на шее… Но Широков ткнул в меня своей бородищей и прорычал:

— Замётано, рядовой. Вот твой «папочка» на всё время восхождения.

Артур поморщился, но промолчал. Как я заметил, он вообще ко всем тем, кто не имел счастья подниматься выше восьми тысяч, относился с некоторым превосходством. Голубая кровь, блин… Ну, да нам по барабану, «…была бы страна родная, и нету других забот!»

— В таком случае, чем заниматься ближайшие сутки, всем должно быть ясно. Война — войной, обед — по расписанию. Режима не нарушать, и похлебайте на всякий случай ту отраву, которой Анатья отпоил Мишку, вдруг да пригодится…

Позавтракав прекрасным овощным рагу, которое приготовил дня нашей команды уважаемый Модо Бидхан, наш повар, действительно оказавшийся виртуозом в своём деле, я и Дима отправились заниматься подгонкой снаряжения. На улице стоял всё тот же промозглый день. Склоны гор были видны не более чем на триста-четыреста метров в высоту. Андрей и Артур, правда, не парились по этому поводу, заявив, что сейчас ещё только конец сентября, до начала сезона восхождений есть время, а мы идём с опережением графика, как и было задумано изначально. Что ж, начальству виднее…

Отыскав в россыпи тюков мешки с соответствующей маркировкой, мы их вспороли и вывалили содержимое на пол. Это были сплошь ледовые прибамбасы, вроде крючьев, кошек, ледорубов и пресловутых молотков. Я перешёл дальше, пока не нашёл короба с характерной маркировкой «Опасно! Кислород!» Вскрыл один ящик: внутри были четырёхлитровые баллоны, отечественный «Поиск», я с такими не встречался, но предварительно ознакомился в Интернете. Относительно легкие, весом не более двух килограммов, в органопластовой оболочке, они, судя по паспорту, предназначались для работы при температуре до -50 С°… Но так далеко мои фантазии и не распространялись. Я вообще холод переношу неважно. Посмотрев на манометр, я убедился, что баллон заправлен под завязку, и продемонстрировал это Диме, наказав проверить остальные, коих оказалось числом сорок. Он взялся за дело с энтузиазмом. Выяснилось, что во времена своего не менее экстремального, чем юность, детства он с такими баллонами поднимался на аэростате (наш пострел везде поспел!).

Я знал, что по правилам на одного члена штурмовой группы полагается два баллона, но, видимо, Андрюша решил перестраховаться, и позаботился о страхующих. Когда мы закончили с баллонами, то проверили наличие специальных штуцеров. Тоже кстати, отечественная разработка, позволяют к одному баллону подключать по необходимости до четырёх масок. Предосторожность в горах далеко не лишняя, мало ли что может случиться на склоне, когда неоткуда срочно взять второй баллон! Как спасательная шлюпка вполне даже сойдёт.

Пока я ворочал баллоны, Дима изыскал свой мешок и достал ботинки. Вытащив изнутри уплотнитель, натянул на ногу и стал завязывать. Я одёрнул его:

— Неправильно шнуруешь.

Он недоумённо воззрился на меня. Посмотрел на шнуровку. Опять на меня.

— А что, есть другой способ? — поинтересовался он, как мне показалось, без подковырки.

— Суть не в том, как пропускать шнурок через петли, — терпеливо пояснил я. — Горные ботинки шнуруют, стоя, чтобы стопа сразу максимально прилегала к подошве. Тогда разгрузятся лодыжки, нога будет правильно ступать и меньше уставать. Да и риск травматизма гораздо меньше…

Удивлённо хекнув, «кадет», тем не менее, безприкословно расшнуровал ботинок, поднялся со скамейки и снова туго затянул шнуровку.

— Не перетягивай, — посоветовал я. — Пусть будет комфортно голени. А пятка должна быть, как и пальцы, относительно свободна.

— Они мне вообще свободные, — пробурчал Дима. Я засмеялся:

— Так ты будешь надевать их на два носка, плюс войлочная стелька. Вот попробуй сейчас, а то потом будет поздно обувь подбирать.

Он удалился, и скоро вернулся с носками: простыми и шерстяными, я тем временем подобрал ему стельку по размеру. Когда Сулоянов снова облачился, то на его лице появилась довольная улыбка:

— Идеально! Нога как в перчатке!

— Вот и отлично, — я достал свою обувь и стал её готовить, проверяя швы и шнуровку. Дима снял горные ботинки, надел бивачные, поинтересовался:

— А говорят, ну, я читал, что есть ещё какой-то «пластик».

— Есть, — кивнул я. — Правда, пользоваться не приходилось, но знатоки утверждают, что по ледникам в пластиковых ботинках ходить в самый раз. Они при подъёме по крутому льду снимают часть напряжения со стопы за счёт жёсткости, не промокают, в них есть такой маленький ботиночек-вкладыш, который на привале легко вынимается и сушится.

— А чего мы в таких не идём? — обиженно буркнул Дмитрий.

— А кожа эластичнее, что тоже очень удобно при быстром или, наоборот, аккуратном подъёме по комбинированному льду. К тому же, её сейчас пропитывают каким-то силиконовым составом, она почти не намокает, а для защиты от снега сверху мы надеваем поверх ботинок гамаши из толстого нейлона.

— Сколько сложностей, — Дима потопал ногами, проверяя, насколько удобно сидят ботинки, потом переобулся, отставив их в сторону. Посмотрел на меня. — Сержант, разрешите обратиться?

— Обращайтесь, — милостиво разрешил я.

— Мы, помнится, что-то говорили о том, что верёвки нужно мало, а здесь целые бухты канатов, притом разной толщины… Это зачем?

— Немного надо штурмовой верёвки, на связку обычно уходит метро двадцать-тридцать… Если идут двое, конечно. А это — страховочные верёвки для провешивания троп-перил от лагеря к лагерю. Длину сам можешь посчитать. Вот, кстати, именно провешиванием разведанной дороги к следующим лагерям мы и будем заниматься будущую неделю. А заодно и забросом в эти лагеря всего необходимого для нахождения там время, достаточное для того, чтобы штурмовая группа смогла спокойно продвигаться к вершине.

— А связь у нас с группами в лагерях будет?

— Насколько я помню, на группу положена одна рация, точнее — одна на два человека. Я не знаю, как решит вопрос командор, но, думаю, это учтено.

— Тогда ещё одна просьба…

— Валяй!

— Сходим при хорошей погоде к стене, поучишь меня технике лазания?.. Я в этом полный профан… Лёд — льдом, а вдруг пригодится.

— Лады… Мне и самому стоит поразмяться. Замётано, только вот на погоду молись.

После обеда Андрей вывесил в штабной палатке график подъёма ко второму лагерю. Меня он поставил в паре с Жорой вторым эшелоном. Он сам шёл первым с Артуром. Каждой группе придавалось по десятку шерпов, которым уже приходилось раньше участвовать в разбивке промежуточных высотных стоянок. Порядок восхождения был прост: я и Жора в связке идём впереди, выбирая по возможности максимально доступный путь. Без крайней необходимости избегаем ледовых стен и разломов, при нужде рубим ступени. Шерпы идут следом, провешивают страховочные перила. Когда мы находим площадку для лагеря, шерпы приступают к установке палаток и заброске на высоту всего необходимого, а мы продолжаем подъём к лагерю номер три. Высота второго лагеря была нами определена в пять с половиной тысяч метров, может быть — немногим больше. Третий мы планировали разбить уже на шести с половиной тысячах. И на высоте семь тысяч шестьсот метров должен был встать штурмовой лагерь. Именно оттуда пара восходителей пойдёт к вершине.

Но это был пока только план, поскольку ветер не стихал, и хотя шерпы выразили полную готовность начать подъём по первому нашему приказу, Андрей рисковать не собирался. Тем более, что время у нас, в отличие от Эрцога с компанией, было. А риск подъёма при такой погоде никак не оправдывал средства.

Михаил, как ни странно это выглядело, почти полностью оправился от перенесённой болезни, был пока немного слабоват, но это не мешало ему с камерой наперевес носиться по всему лагерю, снимая то шерпов, сидящих у костров, то наши «трудовые будни», заключавшиеся в разборке и подготовке снаряжения. Мы все индивидуально экипировались, подогнали под себя одежду и обувь, распределили обязанности на все возможные и невозможные случаи жизни. Практически мы были готовы к восхождению. Но проходил день за днём, настроение портилось от сидения на месте. А погода всё не улучшалась… На носу был октябрь. И когда мы уже были готовы пересобачиться между собой из-за пустяков, из-за хребтов Аннапурны впервые проглянуло солнце!

Я и Дима рубили ступени к третьему лагерю. Второй мы поставили позавчера, и шерпы уже сновали как муравьи от равнины и до него с тюками на спинах. А вот подъём дальше стал достаточно крутым, там, где можно было бы обойтись без степеней, глетчер бугрился торосами и зиял кавернами, и нам оставалось только молиться, чтобы в дальнейшем не пришлось лезть на ледяную стенку, что возвышалась восточнее.

Дело продвигалось, в общем-то, споро. Дима уговорил Жору уступить ему место в связке со мной и, на поверку, оказался талантливым учеником. Узлы он научился вязать ещё тогда, когда увлекался парусным спортом, был в его жизни и такой период во время краткосрочного проживания с папашей в Эмиратах. Парусная практика здорово ему сейчас помогала, а природное здоровье в купе с недюжинной сообразительностью обещали сделать из него в дальнейшем неплохого альпиниста. При наличии желания таким становиться, естественно. Пока же он предавался новому для себя занятию с полной самоотдачей, после прокладки маршрута спускался вниз, за обе щёки уплетал уже остывший ужин и садился за чтение тех книг по альпинизму, что я накачал себе из Сети перед отлётом в Непал. Когда что-то было ему непонятно, он выдёргивал кого-нибудь из нас и приступал к форменному допросу. Сначала мы от него бегали, а потом привыкли и даже с удовольствием стремились сделать из него полноценного члена команды. Правда, Андрей умудрялся как-то изящно обходить стороной временами возникающий вопрос о его участии в штурмовом восхождении, но в остальном всё шло отлично.

Михаил выздоровел окончательно, они с нашим сердаром стали не разлей вода, Мишка подтягивал его английский, а Анатья, в свою очередь, пытался научить нашего друга непалѝ. В общем, жизнь налаживалась. Кроме одного аспекта: чем ровнее становилась экспедиционная жизнь, тем мрачнее и раздражительнее становился Артур. Причина этого феномена мне оставалась до конца не ясной, поскольку с самого момента нашего знакомства он представлялся мне этаким суровым восходителем без особых эмоций. Что-то стало проклёвываться уже на треккинге или, может быть, в Лете… Но не раньше.

Теперь же он стал нетерпимым к малейшим ошибкам или неловкостям окружающих, въедливым и брюзгливым. Шерпы старались обходить его стороной и шушукались, когда он проходил мимо. Мы тоже без нужды не вступали с ним в разговоры, поскольку они каждый раз заканчивались перепалкой. Я-то вообще держался особняком, а Андрею, как начальнику экспедиции, приходилось общаться с ним регулярно и подолгу. И с каждым разом тон Артура становился всё высокомернее. А когда наша ледовая разведка пути ко второму лагерю напоролась на торосистое поле глетчера, он вообще высказался в том смысле, что с самого начала настаивал на скальном маршруте и ещё дома втолковывал это Широкову, а тот, в силу своей недалёкости или некомпетентности упёрся как баран рогами в этот ледник. Андрей тогда стерпел, просто попросил сбросить тон. Артур резко развернулся и чуть ли не бегом выскочил из палатки. И таких случаев было по десятку на день. Жора, ходивший с ним в горы не один раз, сам был в недоумении, пытался даже о чём-то его расспросить, на наткнулся на такое презрение, что обиженно отступил. Правда, к вечеру Артур попросил у него прощения, но, как говорится, «…осадок остался».

Оставались последние метры, впереди была та самая площадка, которую мы определили под лагерь после изучения данных космической съёмки. Дима, шедший первым последние полчаса, остановился, поднял очки и вытер пот, застилающий глаза:

— Ну, что, «…последний бой, он трудный самый»?

— Приблизительно, — буркнул я, снимая рукавицу и вытирая нос. — Добьём?

— А то! — залихватски взмахнул ледорубом Сулоянов, обрушивая на меня фейерверк искрящихся осколков. На мгновение замерев, он вдруг сказал:

— Красота-то какая!

Я огляделся. Вперёд и вправо вверх уходило казавшееся бесконечным ледяное поле, перемежавшееся местами глыбами торосов. Всё-таки это действительно был не монолитный ледник, а глетчер[3], следовательно, от него можно ждать всяческих сюрпризов. Чуть правее надо всем этим снежно-ледовым беспределом возвышалась пирамида Аннапурны, сияющая в золотых лучах низкого закатного солнца. Между ледником и вершиной в одном месте возвышались те самые скальные выходы, на которые и точил зуб наш Артурчик. Дима ушёл вперёд, и мне пришлось его догонять, углубляя и расширяя пробитые им ступени. Одновременно я провешивал верёвку, которую мне снизу подавали шерпы. Ещё пара метров — и мы на относительно ровной площадке, можно отдохнуть и глотнуть кислорода из баллона. Мы старались его по возможности не использовать не из экономии, а для большей адаптации на высоте. Но без него сердце готово было выскочить из грудной клетки, а глотку сушил ледяной ветер. Как-никак высоты уже запредельные, это даже не Альпы и Кавказ.

— Сколько по прибору? — поинтересовался Дима, приспуская с лица полумаску. Я посмотрел на барометрический высотомер на моей левой руке.

— Шесть тысяч пятьсот двадцать семь метров. Устроит?

— Нормально…

В этом момент подоспевшие снизу шерпы Фурба Рушадж и Дава Тенцинг сбросили с плеч тюки с палатками и спальниками, моментально приступив к установке местного пристанища. Дима наклонился ко мне:

— Сколько у нас личного кислорода?

Я покосился на барометр, болтающийся у пояса.

— Почти полный запас, старался не дышать.

— У меня тоже. Давай заночуем здесь? Кислорода хватит, во сне сэкономим… Вон шерпы ещё два баллона оставят. Ну, как?

— Надо связаться с Андреем, что скажет он.

— Так свяжись!

Перспектива заночевать почти у подножия вершины мне тоже казалась привлекательной, но восхождение не игра, что скажет командор…

Я достал рацию, нажал тангенту вызова:

— Здесь «Склон-один», вызываю «Гнездо»… Приём?

Через секунду послышался голос Жоры:

— «Гнездо» слушает… Привет, Стас. Как вы?

— Ставим лагерь!

— Молодцы, сейчас скажу нашим…

Мгновенная пауза, потом рёв восторга в динамике. Снова голос Жоры:

— Ваша высота?

— Барометрическая — 6527 метров., реальная, думаю, как раз расчётная. Сами пересчитайте…

— Отлично, помечаю на карте, снимите координаты GPS, ладно?

— Обязательно. Там шеф далеко?

— Вот, рядом, гарнитуру рвёт…

— Давай его… Привет, Андрюха, мы на месте.

— Отлично, братцы, остался ещё один рывок. Спускайтесь, отдыхайте, завтра весь день ваш.

— Да нет, наоборот, мы бы хотели заночевать здесь. Кислород у нас есть, вода и сухпай тоже. Димина идея, я её поддерживаю. Посмотрим, как там наша акклиматизация идёт. Одобряешь?

Некоторое время в трубке рации раздавался только лёгкий шелест помех. Потом Андрей неуверенно произнёс:

— Вы уверены, что вам это надо, и что вы справитесь?

Я усмехнулся:

— Не войдя в воду, плавать не научишься. Так как, «таможня даёт добро»?

Слышно было, как Широков усмехнулся, впрочем, вполне одобрительно:

— Рискните. Только при малейших признаках недомогания или неисправности кислородных аппаратов — немедленно вниз! Связывайтесь с нами, у рации постоянно дежурит Бинод, мы вышлем группу навстречу.

— Обойдётся, думаю, — сказал я. — Кроме того, если здесь не шибко трудиться, то дышать можно и без приборов.

— Хорошо, отдыхайте. Перед сном свяжитесь с нами, — и добавил тоном тише: «Артур тут, как услышал о вашем предложении, чуть все стены не заплевал от ярости… Что-то с парнем не то творится…» Я был с этим согласен.

Уже гораздо позже, когда мы с Димой, отправив вниз носильщиков, разместились в одной из двух поставленных палаток и попили горячего чая, приготовленного на газовой горелке из растопленного снега, и Сулояновотошёл наконец ко сну, я оделся и вышел из палатки.

Морозило, но было не больше минус восемнадцати. Облаков на такой высоте практически не было, да и вообще который уже день подряд стояла на изумление ясная погода: период осенних муссонов прошёл. Над головой раскинулся бездонный полог ночного неба, усеянный несметным количеством бриллиантов-звёзд. Наша палатка, подсвеченная изнутри светом фонарика, виделась в тени громады Аннапурны футуристическим зелёным куполом. Такие же цветные купола и прямоугольники светились далеко внизу, где располагался базовый лагерь. И казалось, что Бог совсем рядом; остается только прислушаться к тончайшему перезвону небесных сфер, и откроются все тайны мирозданья! И до вершины, как и до Вечности, казалось подать рукой.

Глава 5. Аннапурна. Вызов.

Нет тумана, из которого не было бы выхода.

Главное — держаться и идти вперед. Ромен Роллан

В ту ночь, у самого подножия вершины, я спал тревожно. Снились какие-то несусветные сны, пару раз я просыпался в холодном поту, но относил всё это на счёт пониженного давления. Глотнув кислорода, снова забывался в диком безумии. И только под утро мне приснился сон, граничащий с бредом.

Я брёл по унылой пустой улице, засыпанной по колено осенними листьями. По обе её стороны стояли мрачные дома с бельмами заколоченных фанерой окон. Простые дома, «хрущёвки», которых полно до сих пор в любом городе, от столицы до самой глухой провинции. В палисадах стояли голые деревья с корявыми ветками, едва колышущимися под редкими порывами ветра. Не было слышно привычного шума улиц, даже обычный для города пересвист воробьёв отсутствовал напрочь.

Но у меня, как и всегда в таких маразматических видениях, была конкретная цель: найти человека. Я, конечно, не Диоген, и днём с фонарём ходить на потеху публике не стану, но в моём сне я шёл по улице с громадным, вроде тех, что таскают промоутеры у вокзалов и супермаркетов, плакатом на груди, на котором было написано от руки: «Идём со мной!» Самое странное, что призыв этот был гласом вопиющего в пустыне, поскольку за всё то время, что я шёл по улицам странного города, навстречу мне, равно как и в попутном направлении не попался ни один человек. Но, тем не менее, у меня ни на секунду не пропадало ощущение, что кто-то постоянно пребывает рядом, кто-то неотрывно наблюдает за моими хождениями, не со злобой, а словно бы с легкой досадой, что я никак не могу понять, кого именно и для чего я хочу найти. В этом понимании, виделось мне в моём полночном бреду, и есть ключ к разгадке самой главной тайны: зачем я здесь и как отсюда выбраться. Лишь пару раз где-то на границе периферийного зрения вдруг мелькал оранжевый лоскут, словно одинокий лист, мгновенно сметённый порывом ветра. Он появлялся и исчезал то в домовой арке. То за углом ближайшего строения, то в окне второго или третьего этажа. Иногда он виделся мне, как последний закатный отблеск осеннего солонца, блеснувший в придорожной луже.

Я вертел головой, стараясь полностью запечатлеть видение, фрагмент которого мне едва доступен, поймать тот ускользающий образ, что меня тревожит. Почему-то во сне это было для меня самым важным.

И вдруг меня словно пробило озарение, японцы называют это «сатори»: в тот миг я вдруг понял, что этот оранжевый отблеск — одеяние монаха, точно такое же было на том ламе, в Муктинатхе! И вспомнилось его напутствие: «Вам стоит найти Великого Отшельника!» И сразу на душе стало необыкновенно легко и спокойно, я понял, что следует сделать, как только я сойду с горы. И сразу пришёл сон, прозрачный, как воды горных ручьёв, берущих начало на великих ледниках Гималаев…

Спустились мы с Димой без приключений, внизу нас ждали все наши и половина шерпов, встретивших наше появление радостными криками. Диму хлопали по спине и плечам, что-то говорили, подоспевший Миша пытался даже переводить в той мере, в какой овладел языком при помощи друга Анатьи.

Андрей поприветствовал нас спокойно, но в глазах так и скакали весёлые бесенята. Даже Артур обошёлся без ставших традиционными колкостей, чем очень меня удивил. Чуть позже Андрей пояснил мне, чем была вызвана такая его снисходительность: они наконец пришли к консенсусу. Коллегиально было решено, что первой связкой на Гору поднимаемся мы с Широковым, при этом идём по леднику, а затем, сразу после нашего возвращения на базу, начинают подъём по стене Артур с Георгием. В общем, и волки, и овцы, так сказать… И слава Богу, как до этого не додумались сразу? Совсем мозги отказали на высоте.

После почти полуторачасового спуска (за ночь, оказывается немного подпортил покрытие свежевыпавший снег), мы позавтракали горячим мясом, напились от пуза чая и отправились отдыхать. Перед тем, как скрыться в своей палатке, Дима повернулся ко мне:

— Спасибо, Стас…

— За что?! — искренне удивился я. Он непонятно сказал:

— За то, что поверил.

И задёрнул полог за собой. Я пожал плечами и направился к штабной палатке. Андрей сидел за рабочим столом и рассматривал листки метеопрогноза. При моём появлении встал, подвинул мне стул:

— Ну и как у вершины?

— Отлично, — я сел, придвинулся поближе к столу. Широков плеснул мне из термоса кофе. Его, правда, не рекомендуется принимать на такой высоте, но после той, с которой я спустился, думаю, можно всё! Голова слегка кружилась от обилия кислорода, настроение было то ещё…

— Как «юнга»? — поинтересовался командор. Я улыбнулся, он не стал расспрашивать дальше, только сказал вдогонку:

— Я рад, что в нём не ошибся.

— Я тоже.

Помолчали. Потом Андрей как-то внимательно посмотрел мне в глаза и тихо произнёс:

— Мне приснился сон…

— Про город без людей, — ровным голосом продолжил я. Он замолчал на полуслове, потом сказал:

— Значит, нам пора. Да, Стас?

— Видимо, — после некоторой паузы согласился я. — Если, конечно, это только не массовое помешательство.

— Не массовое, а локальное, поскольку остальным такие сны не снятся, — наставительно, но с долей здорового сарказма, понятного только нам обоим, поправил меня он. Я улыбнулся: Димка во сне так храпел, что я боялся за сход лавины с ближайшего склона. Ему явно не снились бешеные монахи и города-призраки.

— Когда идём? — буднично спросил он. Я поднялся:

— Сейчас.

— Дорогу знаешь?

— Полагаю, что да.

Откуда у меня появилась такая уверенность, мне и самому было не понятно. Просто я вдруг понял, что прекрасно знаю, где нас ждёт встреча с Отшельником. Вот только на каком языке мы с ним будем говорить, я себе не представлял. Было дико даже подумать, что этот адепт неведомой веры знает английский. С непальским же у нас обоих были явные проблемы.

— Где возьмём переводчика? — одновременно спросили мы друг друга. Помолчали, переводя дух. Потом Андрей успокаивающе поднял руку и ровно сказал:

— А у тебя нет такого ощущения, что с переводом у нас проблем не будет?

Я кивнул.

— Тогда пошли.

Он накинул штормовую куртку, я тоже запахнул свою, надвинул капюшон. Вышли.

По сравнению со вчерашней, погода несколько испортилась. Облака затянули небо, ветер несколько усилился, но не до критичного, а потому Артур с Жорой и носильщики уже поднимались по тропе к верхним лагерям. Им предстояло начать прокладывать путь к штурмовому лагерю. Значит, у нас выдалась свободная минутка.

Я бы конечно, с удовольствием повалялся после спуска в палатке, что-нибудь почитал, раз уж выдалась такая оказия, но что-то внутри меня толкало меня прочь из лагеря, в сторону центрального пика Нилгири. Андрей молча шёл рядом.

Постепенно едва заметная тропинка по которой я ориентировался, растворилась среди камней, начался подъём, впрочем, не крутой, я перепрыгивал с камня на камень, направляясь к видневшейся вдали чёрной расщелине, до которой, казалось, было рукой подать. Но, как всегда, расстояние в горах оказалось обманчивым, и только через пару часов упорного подъёма мы ступили в узкое, отвесное ущелье. Свет полуденного солнца суда почти не проникал, по гранитным стенам сочилась вода, было сыро и зябко. Я не мог себе представить отшельника, который бы смог здесь просто существовать, я не говорю уже о постоянном месте жительства.

Становилось всё темнее и темнее, стены сближались, скоро мы уже стали касаться их плечами. Ещё пара сотен метров, и придётся протискиваться. Но скалы неожиданно разошлись, и мы вышли на почти круглую площадку в окружении всё тех же вертикальных скал.

Мы огляделись. Никого и Ничего. И даже намека на дверь, из которой мог бы появиться загадочный монах. Приплыли, что называется… И что теперь делать?

Такой же вопрос читался на лице Андрея, и он уже собирался его произнести вслух, когда в моей голове зазвучал Голос. Я сразу вспомнил его, «палату номер шесть» и прочие свои нелепости, казавшиеся здесь абсолютно бредовыми всплесками активности воспалённого алкоголем мозга. Но Голос был, и, как оказалось, Широков его тоже слышит, поскольку реагировать он стал вполне адекватно: принялся озираться. Ну, у меня-то с Голосами опыт общения поболее, поэтому я смело вступил в общение:

— Ты кто?

— Я тот, кого ты искал, — Голос не напоминал мне никого конкретно, он словно был синтезирован из воспоминаний всех слышанных мною ранее голосов. И, в тоже время, он был очень индивидуален. Не знаю, как это описать, но Голос явно жил какой-то своей, только ему присущей жизнью.

— А кого я искал? — спросил в никуда Андрей.

— Того, кто укажет Путь, — лишённый эмоций Голос, казалось, начинал терять терпение. — Ты ищешь Камень Неба. Я укажу Путь.

— Ты — Великий Отшельник? — вступил в разговор я.

— Меня и так называют.

— А как ещё?

— Кому как нравится: Христом, Майтрейей, Вишну, Буддой… Но я не Бог. В прошлом воплощении я был человеком.

Я потоптался на месте, думая, не присесть ли мне прямо на камни, в то время, как Андрей задал очередной вопрос:

— Так Камни существуют?

— В этом мире даже мысль материальна, — уклончиво ответил Голос. Я махнул на всё рукой, и опустился на землю прямо там, где стоял. И спросил:

— Зачем мы здесь?

— Это — ваше предназначение. Вы здесь, чтобы увидеть Камень Неба.

— И что потом? — Андрей, похоже, начинал терять терпение. Я же, напротив, окончательно успокоился. Вспомнилась загадка Сфинкса и прочие игры в «угадайку». Работа с информацией, компьютерами, Сетями научила меня главному принципу: вопросы надо уметь задавать, если действительно хочешь получить на них ответы. А я хотел. Но ответ пришёл Андрею:

— Не вы выбрали Знание, Знание выбрало вас.

— Это не ответ, — возмутился было Широков, но я успокоил его:

— Остынь, Андрюша, попробуем зайти с другой стороны. Задаю вопрос, — обратился я к Голосу, представляя, насколько идиотски я сейчас выгляжу, на площадке в окружении отвесных скал, беседующий с самим собой. — Как нам найти Камень? Он здесь?

— Идите своим Путём, и вам будет знак.

— Многообещающе, — согласился Широков, оглянулся на меня. Я пожал плечами:

— По крайней мере, можно спокойно подниматься на Аннапурну. Как я понимаю, именно это сегодня наш путь. Не так ли, невидимый собеседник?

И тут я увидел, нет, не на каком-нибудь экране, прямо в своём мозгу… Сначала из ничего родилась предельно яркая, чёткая и объёмная картинка: оскаленный радиатор громадного грузовика, расширенные от ужаса глаза Бет за лобовым стеклом малолитражки, пронзительный скрежет металла по металлу, грохот и яркое ощущение ослепительной всепоглощающей боли, заполнившей меня всего…

Потом, словно в картинках Гугла, подо мной стала разворачиваться планета Земля, она подставляла солнечным лучам свои крутые бока, постепенно приближаясь, пока всё пространство в моём мозгу не заполнили рельефные, словно трёхмерные картинки на мониторе высокого разрешения, цепи Гималаев. Но и они приблизились, разбежались на края восприятия, и вот уже подо мной не просто абстрактная картина вида гор с борта самолёта, а всё приближающееся какое-то образование в долине. Всё ближе и ближе оно, и вот уже это не нагромождение цветовых пятен, а вид нашего лагеря с высоты примерно трёхсот метров. Вот штабная и складская палатки, вот шерпы у костров, вот кто-то в связке поднимается в сторону лагеря номер два, а там, выше, ещё две фигурки уже бредут по становому хребту в сторону вершины, и идти им всего-то пара сотен метров! Это что, наше будущее? Потом одна фигурка неожиданно исчезает, а картинка сменяется видением огромного чёрного прямоугольного монолита, неподвижно висящего в воздухе. Говорят, что есть такое понятие — «абсолютно чёрное тело», по-моему, это что-то из физики… Так вот, эта глыба была не просто «абсолютно чёрной», она была ещё и живой, а ней перетекала, существовала своей собственной жизнью некая звёздчатая субстанция… или она из неё состояла? И вдруг я полностью осознал, что это и есть Камень Неба! Это то, что мы искали, да и не только мы, тысячи людей от начала времён… И Он где-то совсем рядом, вот только где?.. Видимо, такая же мысль озарила и Андрея, потому что он попросил:

— Покажи, где это?

Но Голос спокойно, без тени издевки ответил:

— Мимо не пройдёте.

— В общем, — резюмировал я, — «…Делай то, что должно, и будет то, что будет». Так?

— Да.

Голос растаял. Как это произошло, я так и не понял. А понял определённо, что мы одни и стоим в полукилометре от лагеря, солнце уже садится, и к нам по равнине спешит Мишка, размахивая листком метеосводки:

— Ребята, вы где пропадаете? Через два дня обещают на неделю нормальную ПОГОДУ! Можно будет начинать подъём!

Андрей, игнорируя восторг нашего оператора, спросил меня:

— И что это было?

Что я мог на это ответить?

Мы лежали с Андреем в палатке. За тонкими капроновыми стенками бесновалась вьюга. Нам ещё очень повезло, что мы успели до начала этой вакханалии подняться в четвёртый лагерь и заползти в палатку. Последние метры мы уже ничего не видели за сплошной белесой пеленой колючего снега, который северный ветер срывал с вершины и бросал нам в лица. Если бы не шерстяные намордники, он, наверное, как наждак содрал бы кожу, оставив на месте наших наглых физиономий отполированную до блеска кость… Но мы смогли забраться в палатку, задёрнуть за собой двойной полог и раскочегарить горелку. Через насколько минут по невеликому замкнутому пространству нашего уютного убежища растеклось блаженное тепло, мы смогли раздеться с тем, чтобы просушить одежду и бельё, прогреть окоченевшие мышцы. На последнем участке нам пришлось пережидать особенно сильный порыв ветра, который длился без малого полчаса, прямо на голом склоне, выбрав более-менее ровный карниз, для страховки загнав в снег ледорубы и привязавшись к ним. От неподвижности тело просто одеревенело, холод заползал под штурмовую куртку, вымораживал и без того скудное тепло…

Но теперь всё было позади, можно было отлежаться и, самое главное, восстановить дыхание. Кислород мы на подъёме экономили, а теперь собирались принять по порции живительного кислородного коктейля.

Отложив маску, Андрей прохрипел:

— Я убью того синоптика, который готовил прогноз…

— Я буду участвовать, — в унисон просипел я. Говорилось с трудом, к тому же в ушах всё ещё стоял звон после последнего рывка до палатки. Слишком много сил пришлось потратить, много драгоценного кислорода сожрал наш мозг на этих финальных метрах. А это ещё не Вершина, это только прелюдия к ней!

— Кстати о синоптиках: по проверенным данным самый достоверный прогноз давала метеослужба нашей дальней бомбардировочной авиации в период с августа сорок первого по апрель сорок пятого года, когда парни бомбили Берлин. Точность — ты только вслушайся в эти цифры! — составляла от девяносто пяти до девяносто девяти процентов!

— Ого!

— Именно… Как я понимаю, никто не хотел расстраивать товарища Сталина…

— Я думаю…

Помолчали, я даже ни о чём не думал: тошно было. Но постепенно оптимизм возвращался вместе с силами, и я предложил связаться с базой, доложить, что всё в порядке. Андрей только согласно кивнул. Я достал «уоки-токи»[4], нажал тангенту вызова:

— «Склон-Два» вызывает «Гнездо», как нас слышно?

Я знал, что согласно правилам, кто-нибудь обязательно будет в штабе, у рации, поэтому и не особенно волновался. И не ошибся. Примерно через секунду раздался голос Жоры:

— «Склон-Два», здесь База! Наконец-то! Оба целы? Мы тут с ума сошли! Вершину совсем не видно, заволокло тучами, западнее лагеря сошли две небольшие лавины, но общей лавинной опасности нет… Дима и Артур из второго лагеря ещё не спустились, но здесь тропа безопасная, ветер умеренный, да и видимость почти нормальная… Каковы ваши планы?

— А какие, на хрен, планы, — взорвался наконец Андрей, но тут же закашлялся и сбавил обороты. — Дай-ка мне рацию… Вот так… Привет, Гоша, у нас пока один план: лежать и ждать у моря погоды… Здесь метёт — мама, не горюй! В двух шагах ничего не видно. Но кислород и продукты есть, газа навалом, перекантуемся. Мы не будем надолго выходить на связь, экономим батареи. Если вдруг станет совсем хреново или что-то случится, то зажжём на склоне красный фальшфейер, так будет надёжнее, сам знаешь, что такое в горах «рация». Так что пусть кто-нибудь из шерпов постоянно следит за склоном. О'кей?

В трубке потрещало, и далёкий Жорин голос проскрипел:

— Будет сделано…

— Следующий сеанс связи по плану: в семь ноль-ноль. Привет всем нашим…

— До завтра!

Мы опять остались одни. Свет гасить не хотелось, хотя, по правилам, аккумуляторы стоило поберечь… С другой стороны, чего их беречь, если мы здесь прокантуемся сутки, в крайнем случае — двое, а потом или вьюга прекратится, и мы двинемся к вершине, либо нам придётся так или иначе возвращаться. Это определено графиком, и начихать, что тот, кто его утвердил, сейчас сидит здесь и, в теории, может сам вносить в этот график коррективы. Дисциплина, понимаешь…

Утро встретило нас всё тем же воем вьюги и пронизывающим холодом. По графику, мне предстояло разводить горелку и греть чай. Немного подышав для бодрости кислородиком, я раскочегарил «газовую керосинку», погрел руки над её пламенем, а потом, высунувшись наружу по пояс, набрал снега в котелок и поставил его на огонь. Минут через пятнадцать принялся будить Андрея. Тот долго возился в мешке, как древний пещерный медведь (сам таких не видел, но, наверное, они именно так просыпались), потом еще некоторое время издавал рычащие звуки, изображающие позёвывание. Слава Богу, что он ещё не храпит, и мы не на полярной станции. Такая какофония длиной в месяцы зимовки меня бы доконала.

Позавтракав сухим пайком и попив чай, мы вдруг заметили, что ветер снаружи стих… Я осторожно расстегнул клапан палатки и выглянул наружу. Было десять часов утра, и солнце золотило вершину Аннапурны и играло мириадами блёсток на свежем снегу. При всей этой красоте наличие свежего снежного покрытия на радовало, поскольку не только затрудняло передвижение, но и скрывало возможные трещины в леднике. Подъём становился значительно опасней… С другой стороны, похоже, природа предоставила нам «окно» для выполнения своей миссии, и этим стоило непременно воспользоваться!

— Есть погода, — доложил я Андрею, застёгивая полог и возвращаясь на место. — Твоё решение?

— Сейчас или никогда, — буркнул он, выпрастывая своё могучее тело из спальника и начиная облачаться в штурмовой костюм. Я почувствовал, как внутри меня стало зарождаться какое-то возбуждение, мысли приобрели удивительную чёткость, мышцы сами собой наливались тонусом, несмотря на весьма ощутимое здесь кислородное голодание. Натягивая свитер, я небрежно спросил Андрея:

— Кстати, что это Артур с катушек слетел? Ты давно его знаешь, с ним такое часто бывает?

Андрей поморщился, как от зубной боли, нехотя проронил:

— Давай не сейчас… Потом расскажу, ты меня поймёшь.

— Ладно, — я затянул шнуровку ботинок, натянул поверх гамаши, разложил по карманам различные мелочи, в том числе и портативный фотоаппарат, таскать на Гору свою «зеркалку» я не стал. — Спальник или полог с собой берём?

— Нет, — в голосе Широкова сквозанул металл. — Минимум веса. Нам надо взять Гору и вернуться. На всё про всё у нас восемь световых часов против пятисот метров вертикали. Должно хватить. Выходим…

Мы вышли наружу. Мороз стоял вполне себе умеренный, градусов под двадцать пять, солнце сияет. Небо бездонно в своей голубизне… Снег под ногами похрустывает, как в деревне зимой. Мы обвязались непременной страховкой, взяли в руки ледорубы, и Широков пошёл вперёд. Я и не претендовал на первенство в связке, поскольку вряд ли кто-либо из моих знакомых знал практику хождения по ледникам лучше Андрея. Я просто доверился ему и молча брёл следом, стараясь попадать след в след.

Был момент, когда мне показалось, что мы так никогда и не приблизимся к этой хрустальной пирамиде, что зовётся Аннапурной, что хребет нескончаем, в отличие от моих сил, и солнце, которое уже основательно склонилось в Западу, вот-вот испепелит меня своими бешеными лучами, от которых, казалось, не спасали даже тёмные очки.

Пару раз мы останавливались перевести дух, в смысле, глотнуть кислорода, и попить. Обезвоживание, кто не знает, первейший враг альпиниста, и оно, в свою очередь, также ведёт к началу горной болезни. То есть является одним из факторов её возникновения. С такими вот оптимистическими мыслями я и двигался в пятнадцати метрах позади Широкова, когда он вдруг исчез…

То есть, просто исчёз, вот только что был человек — и его уже нет! Я сначала растерялся, поскольку монотонный свист ветра, скрип снега под ногами и слепящее солнце несколько сбили меня с начального боевого настроя, все чувства на какое-то время притупились, и я пропустил ответственный момент. Не успел я окликнуть друга, как меня мощно рвануло за поясницу и потащило вперёд…

Конечно, я уже десятилетия не ходил в горы, остались в прошлом все мои горноспасательные навыки, но того, что произошло, вполне хватило, чтобы я успел в доли секунды понять: мы падаем, и моя задача — это падение остановить! Был только один известный мне способ сделать это, и я не задумывался ни секунды.

Скользя по пушистому ночному снегу куда-то вверх по склону, я исхитрился перевернуться на живот, и, прогнувшись, с размаху вогнал ледоруб в наст на возможно большую глубину. А пока верёвка ещё не успела натянуться, я сграбастал её небольшой петлёй и накинул на вонзённый в тело ледника ледоруб. Был резкий рывок, я успел накинуть на ледоруб вторую петлю, падение окончательно остановилось. Откуда-то сзади и снизу послышался удивительно ровный голос Андрея:

— Ты как там?

— Бывало лучше, — откликнулся я. — Сам-то цел?

— Вроде бы, да… Только что-то с правой лодыжкой… Болит, сволочь…

— Что предполагаешь: вывих, ушиб?

— Послушай, Кольгин, — в голосе Андрея, доносящемся, как я успел уже идентифицировать, не только сзади, но и снизу, сквозил сарказм. — Ты считаешь, что сейчас стоит заниматься диагностикой моих повреждений?

— Судя по тону, нет, — согласился я. — Ты как там, надёжно висишь?

— Это целиком зависит от тебя, — терпеливо пояснил он. — Как ты закрепил страховку?

— Вбил ледоруб, намотал верёвку на него… У меня вроде все прочно. Поднимать тебя?

— А ты как думаешь? — язвительно поинтересовались снизу.

Теперь я отчётливо видел через плечо, что верёвка через несколько метров от меня исчезает в какой-то расселине. Значит, мы всё-таки нашли трещину! Вот везение… Я осторожно перевернулся на спину, кошками уперся в снег перед собой и стал садиться. Когда мне удалось привести себя в вертикальное положение, я ухватился обеими руками за страховку и попытался её подтянуть…

Весил Андрей почти что центнер, и с первого раза мои потуги не принесли желаемого результата. Я окликнул товарища:

— Как висится? Трещина глубокая?

Голос из подземелья возвестил:

— Вишу пока… Дна не вижу…

— Нормально, — не отпуская верёвку, я второй рукой постарался закрепить на лице кислородную маску. Без живительного газа было бесполезно даже пытаться поднять командора. Несколько раз глубоко вздохнув и восстановив дыхание, я взялся за верёвку обеими руками и стал потихоньку её выбирать, не переставая упираться ногами в наст. Утешало одно, что я достаточно хорошо зафиксировал своё положение на поверхности, следовательно, перспектива улететь следом за шефом мне не грозит. Видимо, Широков нашёл там, внизу, возможность упереться в стену трещины, поскольку на какое-то мгновение верёвка ослабла, и в подтверждение моих предположений, он прокричал:

— Я тут на время зафиксировался… Поднимайся, так легче будет меня тянуть…

Ясный пень, легче… Я осторожно поднялся, упёршись ногами покрепче, перекинул страховку через плечи и стал тянуть товарища наверх. Дело пошло веселее, и через несколько минут над краем трещины показалась голова Андрея. Капюшон слетел, волосы, растрёпанные, как у Медузы Горгоны (сам не видел, товарищи делились впечатлениями…), все в снегу, глаза бешеные… Зацепившись за край, он лёг на наст и, извиваясь всем телом, пополз ко мне, а я выбирал страховку. Оказавшись рядом, он перевернулся на спину и, закрыв глаза, замер неподвижно…

Я сел рядом с ним, положил руку ему на грудь, пытаясь успокоиться сам и успокоить его. Мы оба понимали, что минуту назад были оба на волосок от гибели. Мне почему-то вспомнилось то видение в гостях у «виртуального Отшельника»: две фигурки бредут по леднику, потом одна из них неожиданно исчезает… Словно фильм про нас… Или действительно это про нас? Заниматься анализом бредовѝдения у меня не было ни малейшего желания. И я деловито спросил:

— Что с ногой? Давай, посмотрим…

Естественно, ничего хорошего. Нога распухла и, как выяснилось, ступить на неё Широков практически не может. Надо было думать о спуске… В каком-то километре, если считать по прямой, голубым сиянием дразнила нас Богиня плодородия. Мы переглянулись, и Андрей просто сказал:

— В другой раз, наверное, получится…

Я понимал, чего стоило ему сейчас сказать эти слова. В считанных метрах от цели с одной стороны, риск не вернуться обратно при такой капризной погоде и с больной ногой — с другой. Он выбрал разумное решение. Не знаю, что выбрал бы я, честное слово, это всегда легко: решать за других задним числом. Со стороны, как говорится, виднее… Мы поднялись, точнее, поднялся я, а он только попытался — и тут же упал… Лицо его исказила гримаса не шутейной боли. Полежав и подышав, он предпринял с моей помощью вторую попытку, и когда ему удалось встать во весь рост, всем телом опёрся о ледоруб. Оглянулся на такую близкую Аннапурну, усмехнулся:

— Помнишь трёп в самолёте про «точку невозврата»?

Я кивнул.

— Мы сейчас чуть было её не перешагнули. Всё, хватит на сегодня приключений, пора и честь знать… Прощайте, Богиня, извините, если случайно потревожили Ваш сон…

Я подставил ему плечо, и мы медленно направились к палатке, благо, что оставался значительный запас по времени до заката солнца.

С базой я связался сразу же, как только мы окончательно определились со своим положением: оба живы, местами здоровы, возвращаемся к лагерю номер четыре. Бинод, дежуривший на связи, моментально пригласил в палатку всех наших, кто не был на склоне. Артур и Жора немедленно бросились экипироваться для того, чтобы поднявшись к нам, помочь спустить вниз Андрея. Дима связался с Джомсомом, и Бет, изрядно поволновавшаяся за меня те часы, что от нас не было известий, пообещала связаться с ветолётчиками-французами, чтобы были наготове. Когда мы, наконец, дотащились до палатки, Михаил опять вышел на связь и доложил, что наши с шерпами достигли уже третьего лагеря и завтра, как только рассветёт, они поднимутся к нам для помощи в эвакуации.

Мы тем временем внимательно осмотрели ногу Широкова и пришли к выводу, что имел место вывих и сильный ушиб лодыжки. Я наложил тугую фиксирующую повязку из эластичного бинта, который нашёл в аптечке. В качестве временной шины использовал сложенный в несколько раз гофрированный картон от ящика с тушёнкой. Потихоньку боль отпустила Андрея, а принятые анальгетики в купе с горячим чаем окончательно его расслабили, и он задремал.

Было уже почти девять вечера, я тоже залез в мешок и погасил горелку, экономя газ. Позже, ночью, когда снаружи температура опустится до минус тридцати, я снова проснусь и прогрею палатку. Всю ночь палатка дрожала под порывами свирепого ветра, налетевшего невесть откуда. Я вспомнил, что зимой скорость ветра на вершине Эвереста достигает порой двухсот километров в час, и содрогнулся. У нас, правда, не Эверест, да и время ещё осеннее, но вс1 равно будет лучше, если ветерок к утру утихнет. С такими оптимистическими размышлениями я, наконец, незаметно уснул.

Как там у Высоцкого: «Конец был прост: пришёл тягач, и там был трос, и там был врач…» Группа спасения в количестве аж десяти человек во главе с Артуром появилась у нас на площадке в восемь пятнадцать утра, и все сразу же развили бурную деятельность: Андрей тепло укутали, поскольку ближайшее время ему предстояло провести в относительной неподвижности, и, следовательно, возможности греться естественным путём ему не представится. Одновременно ему наложили профессиональную шину и осмотрели на предмет возможных дополнительных повреждений. Когда наш эскулап завершил свои действия, шефа переложили на специальные пластиковые носилки, предварительно затолкав в пуховой спальник, привязали ремнями, и мы начали спуск. Всё это мероприятие, при том, что погода всё-таки стояла как на заказ, заняло у нас почти шесть часов. Приходилось останавливаться для отдыха и дышать кислородом. Андрей чувствовал себя нормально и даже пытался руководить процессом, но его быстро утихомирили, е всё прошло тихо и гладко под неусыпным оком Артура.

Встречать нас высыпал весь лагерь, отчего Андрей прямо-таки прослезился. Он махал с носилок окружающих, улыбался и приветствовал тех, кого узнавал. Мы уложили его в отдельной палатке, которую он тут же с присущим ему оптимизмом нарёк «лазаретом» и заявил, что сбежит отсюда при первой возможности. Ему не перечили, просто вкололи какое-то успокоительное, отчего он вырубился на полуслове. Я, измотанный до нельзя, добрёл до своей палатки, мутно размышляя про себя, что надо бы позвонить Бет, но сил на это уже не хватило, да и собеседник я сейчас был ещё тот… Рухнув на свою койку, накрывшись сухим и тёплым спальником, я забылся глубоким сном без сновидений.

С Элизабет я всё-таки связался, но только утром, когда, наконец, умылся и побрился, навестил Андрея в его «лазарете» и убедился, что действительно кроме лодыжки наш бравый руководитель ничего не повредил, перекинулся с ним парой слов, чтобы поднять настроение, вот только не знаю, кому это больше было надо: ему или мне. Пожалуй, всё-таки мне…

Бет несказанно обрадовалась и, походя, обложила меня последними словами за то, что я прямо вчера не перезвонил ей и не рассказал, как я себя чувствую. Я отбрехался в том смысле, что если не звоню, значит всё в порядке, что с Андреем тоже полный о’кей получается, если не считать некоторой потери на время правой нижней конечности. Само собой, пришлось рассказать вкратце нашу высокогорную эпопею, опуская некоторые особенно пикантные детали, которые, особенно на расстоянии, могут довести несведущего человека до инфаркта. Я сам только сегодня почти осознал, как близко мы были вчера от гибели! Поэтому всё было представлено как просто первая попытка штурма, во время которой руководитель восхождения подвернул ногу. Сухим языком сводок Совинформбюро. Мне показалось, что её это не особенно устроило, но и она, как человек разумный, тоже не стала нагнетать обстановку, а просто пожелала нам скорейшего завершения всей этой бодяги и возвращения на большую землю. А по секрету поведала, что договорилась с Морό, и если он вдруг полетит к нам в качестве «неотложки», то она прилетит вместе с ним. Я мысленно подпрыгнул от радости, а вслух, поскольку рядом сновало много народу, английский при этом понимающего, просто сказал: «Прилетай, всегда жду!»

В штабной палатке сразу после завтрака собрался весь «цвет» нашего общества, включая Бинода и Анатью, нескольких шерпов и, естественно всех наших. Андрею Жора приходить категорически запретил, пообещав немедленно по окончании совещания ознакомить его с результатами. Тому пришлось смириться.

Артур сразу взял быка за рога и раскритиковал всю тактику нашего подъёма. Он остановился на погоде, которая никак не благоприятствовала хождению по ледникам, добавил сюда все свои предостережения и сделал обобщающий вывод, что сама затея штурма Аннапурны по телу глетчера на сегодня представляется ему авантюрой (картинный жест в сторону «лазарета»). Все молчали.

— Из этого следует сделать вывод, что дальнейшее продвижение в этом направлении придётся прекратить. Следующий подъём мы с Георгием предпримем по стене, которая находится в полутора километрах юго-восточнее лагеря. С неё мы выйдем на каменистый становой хребет в паре сотен метров от вершины. Я имею в виду расстояние по горизонтали. Стас и Дима будут находиться в четвёртом лагере для подстраховки. Хотя, с потерей Андрея полноценной страховки не получится, ведь Дима имеет приблизительный опыт хождения по стенам.

— Ну, почему, — подал голос я. — Несколько раз мы с ним уже поднимались здесь, у базового лагеря. Он изучил в основном принципы страховки и прохождения даже отрицательных участков, здоровьем его Бог не обидел… Конечно, в штурмовую группу ему рано, но в качестве группы страховки мы с ним вполне моем отработать.

Артур скептически скривил губы… Я продолжил:

— Есть и второй вариант.

Георгий приободрился.

— Отменить штурм в этом сезоне. Чёрт с ними, деньгами нашего уважаемого спонсора (поклон Диме, он кивает в ответ), правила есть правила: без подстраховки высотные восхождения не производятся. Чего решать будем?

Я-то понимал, что вопрос исключительно риторический: для себя Артур всё уже давно решил. Если раньше он о Диминых скалолазательных способностях отзывался более чем презрительно, то сегодня он даже был готов признать его чуть ли не альпинистом, пусть и начинающим, только бы дорваться до восхождения. Ох, несёт тебя, Артурчик, ну и несёт же… Вслух я этого не сказал, предложив довести наши предложения до Андрея, в конце концов, решать ему, поскольку он несёт основную ответственность. Артур согласился, и мы направились в «лазарет».

Андрей долго молчал. Он даже как-то осунулся, а может это было вовсе не из-за принятого им решения, а от общего мерзопакостного состояния, в котором он пребывал. Я его понимал: почти рухнул труд последних четырёх-пяти лет, одни только поиски спонсора для экспедиции сколько времени и сил потребовали, не считая уже поистине циклопических усилий по сбору материалов, комплектации группы, организации самой экспедиции. И вот в этот момент всё может порушиться… А, с другой стороны, пусть поднимется Артур. Найдёт ли он там этот Камень Неба или просто покорит Аннапурну — какая, в конце концов, разница? Мы сделали это, как говорят американцы, вот что главное. Андрей сумел из шести совершенно разных людей, со своими желаниями, амбициями и пристрастиями, сколотить команду, которая уже практически почти покорила вершину! Осталась формальность: дойти и зафиксировать этот момент, что называется, документально. И не важно, кто это сделает, победит-то всё равно команда. Мы все работали одинаково, а значит, победа одного — общая победа.

— Да, Артур, теперь твоя очередь, — наконец произнёс Широков, и я услышал, как тот облегченно перевёл дух. Нет, не пошёл бы он против решения Андрея, всё-таки авторитет руководителя — это сила. — Хотя, возможно, я и делаю ошибку, допуская такой риск, — добавил он так тихо, что услышал один я.

Когда все вышли, я остался, присел на табуретку и его изголовья. Широков не смотрел на меня, уперев неподвижный взгляд куда-то в палаточный полог. Я тоже не спешил начинать разговор. Наконец, он разлепил губы и произнёс:

— Ты спрашивал, отчего Артур такой взвинченный стал здесь, в базовом лагере?

Я кивнул, замерев. Предполагалось, что сейчас мне откроется ещё один «скелет в шкафу» нашей команды… Видно было, что говорить Андрею не хотелось, но всё-таки он продолжил:

— Они с Георгием ходили тогда на Лхоцзе, в составе российско-польской команды. Подготовка ребят была отменная, экипировка, благодаря спонсорам — какой-то грандиозной транснациональной компании, просто великолепная. Артур шёл помощником руководителя группы. У него это был уже второй опыт в Гималаях. Причём первый оказался более чем положительным: они буквально взлетели тогда на Дхаулагири в компании с пятью итальянцами чуть ли не в рекордно короткий срок. Потом о них даже National Geographic громадную статью с приличными фото накатал, Артурчик её всем показывал, да я его не осуждаю и даже прекрасно понимаю. Ест, действительно, чем гордиться. А здесь, напротив, не задалось с самого начала. Сначала что-то не слепилось с пермитом, какие-то в том районе пограничные инциденты случились, ил что-то ещё… Это же было сразу после местной революции… Только с бумагами разобрались, заболел руководитель экспедиции, прихватило желудок так, что слёг, болезный, в госпиталь в Катманду. Его польский зам на восьмитысячниках — новичок, вот и выдвинулся наш Артур на первый план. Видно, закружилась буйна головушка, только поначалу этого, как, кстати, и в нашем случае, заметно не было. Вышли она на уровень штурмового лагеря, стали готовиться к подъёму, до вершины, как и в нашем случае, рукой подать. Поставили палатки для штурмовой группы, а заякорить их на случай возможного схода лавины то ли забыли, то ли не посчитали нужным. Штурмовые двойки поднялись в лагерь, а там их, как и нас с тобой, накрыло снежным зарядом. Видно, тоже с синоптиками повезло. Да и склон, как потом оказалось, был лавиноопасный, только кто-то этого не заметил. В общем, ночью перед штурмом, пока они спали, сверху, от гребня, возьми да и сойди лавина…

Я охнул. Андрей кивнул:

— Вот именно… Смело в пропасть шестерых человек вместе с палатками. Стали искать виноватого, и им, естественно, оказался польский зам, поскольку Артур формально отвечал исключительно за общую организационную часть и за первые два лагеря. А тот — всё за остальное… Артур случился как бы и не виноват формально, если бы не один маленький штришок: место под штурмовой лагерь определял тот самый зам, а вот палатки-то ставил наш Артур.

Я похолодел.

— Конечно, никто ему ничего не предъявил, — продолжал Андрей, прихлёбывая горячий отвар, приготовленный для него по рецепту Анатьи. — Просто перестали брать его с собой как иностранцы, так и наши. Альпинистское сообщество, заешь ли, мирок довольно замкнутый, все друг друга знают. А кому охота спину подставлять под удар? Вот он ко мнепришёл, попросился, откровенно сказал, что видит в нашей экспедиции для себя шанс реабилитироваться, хотя в той истории и не считает себя виноватым.

— А ты считаешь?

— Я? Не знаю… В этом случае категория вины — понятие сложное. Один недоглядел, другой прошляпил. Право на ошибку имеет каждый, только вот цена такой ошибки может быть, как тогда, на Лхоцзе, очень дорогой. И не каждый может такую ошибку простить. А сейчас он бесится, потому что для него восхождение как наркота для наркоши. Вершина-то вот она, руку протяни. Самое трудное в организационном плане и в плане физическом мы уже сделали: раскидали по склону запасы, разбили промежуточные лагеря, даже попробовали штурмовать. Ну, не получилось, не мы первые, тем более — на Аннапурне. Сделаем вторую попытку. Не слепится — уйдём, вернёмся через год или два, как найдём очередного финансового папика. Просто лучше подготовимся, команда-то сложилась, вот что главное. А Артур не принимает такого расклада, ему надо всё и сразу… Пусть пробует, только у меня к тебе одна просьба: присмотри за ним. Я понимаю, что не вовремя выпал из обоймы, но постарайся поднатаскать хотя бы Диму, подстрахуй этих авантюристов. Мне будет спокойнее, если под стеной будешь ты…

— Я постараюсь, — кивнул, но у самого на сердце лёг тяжёлый камень. — Когда они собираются выступать?

— Через неделю, раньше наверху погоду опять не обещают. И на всё про всё у них останутся от силы три дня. Поэтому он будет спешить. Не дай ему шанса свернуть шею себе и подставить Жору, я тебя очень прошу. Обещаешь?

— Обещаю, — твёрдо сказал я. Осталось выполнить обещание.

…Я нащупал правой рукой щель и, прицелившись практически вслепую, сунул туда гексу с карабином на петле. Подёргал: сидела крепко. Исследовав разлом, чуть выше затолкал ещё одну, а потом и третью сантиметров на сорок повыше. Перенеся упор на правую ногу и вплотную прижавшись к стене, чтобы освободить руку, пробросил страховочную верёвку сквозь карабины, а потом, уже слегка повиснув на ней, закрутил контргайки. Глянул вниз, как там Дима. Он стоял на уступе метрах в пятнадцати ниже, внимательно следил за мной, готовый в любую секунду подстраховать. Выбрав слабину страховки я махнул ему: можно подниматься. Дима выдернул гексы с карабинами возле себя, повесил их на пояс, а затем, памятуя, как и где шёл я, стал карабкаться по уступам в мою сторону. Пыхтел он, конечно, отчаянно, как паровоз братьев Черепановых, но двигался, надо отдать ему должное, бодро, почти не совершая ошибок. Пару раз он почти срывался из-за того, что неправильно ставил ногу или применял неправильный хват, но я, подтягивая верёвку, возвращал его на маршрут. В конце концов, он встал на уступ рядом со мной. Снял каску, вытер пот со лба, широко улыбнулся:

— Ну, как сегодня?

— Пойдёт, — не стал я петь дифирамбы, но не выдержал, тоже улыбнулся. — Сегодня лучше, чем вчера, а завтра лучше, чем сегодня. Нормально, только ноги зажатые… У тебя растяжка, как у солиста балета, так какого чёрта боишься дотянуться ногой до уступа чуть в стороне?

— Замечание принято! — Дима достал из кармана миниатюрный Nikon. — Сделаешь пару кадров? Выползем отсюда, в Facebook’е выложу, пацаны повесятся от зависти… На какой мы высоте, кстати? Я имею в виду, от базового лагеря, конечно…

Я посмотрел вниз, на глаз прикинул масштаб копошащихся в стороне фигурок.

— Метров сто пятьдесят, не меньше…

— Вау! — заорал это обормот. — Мой личный рекорд уже пройден!

— Ещё пару недель назад твой личный рекорд был вообще на уровне кухонного табурета, — напомнил я. — За неделю, что мы болтаемся на этой стене, ты свой личный рекорд устанавливал по пять раз на дню…

— Это точно, — Дима протянул мне аппарат, я взял, быстро скомпоновал кадр, сделал серию… Вернул машинку. — Спускаемся, скоро ужин!

— Кто начинает?

— Давай ты, — смилостивился я, и он, не дожидаясь команды, оттолкнулся от стены ботинками, повис на страховке, которую медленно травил я, и, перебирая ногами по стене, стал спускаться вниз, где в базовом лагере штурмовая группа экстренно готовилась ко второй попытке штурма непокорной Богини.

Глава 6. Аннапурна. Взлёт против Солнца.

Не погибает ничто, поверьте, в великой вселенной.

Овидий (Публий Овидий Назон)

Выход на вершину Андрей назначил на завтра, а сейчас мы собрались вместе для того, чтобы уточнить предстартовую диспозицию. Было решено, что в штурмовой лагерь выдвинемся двумя парами: Артур с Георгием и я с Димой. Наверху мы с Димой останемся ждать восходителей в лагере номер три, чтобы в случае необходимости прийти на помощь в течение максимум двух часов. Выше подниматься нам не было смысла, так как требовался отдельный запас кислорода и продуктов, а доставлять туда всё это было достаточно накладно и с точки зрения финансов, и в смысле затрат человеческих ресурсов.

Андрей не находил себе места оттого, что не мог лично принимать участие в организации подъёма. Он уже довольно резво передвигался по лагерю при помощи импровизированного костыля, который шерпы соорудили ему из подручных материалов, но о походе в горы говорить не пока приходилось.

Мы с Дмитрием тренировались всё свободное время, иногда за нами наблюдал Андрей, подсказывая или поправляя, но в целом мы были предоставлены самим себе. До окончания октября, а с ним — и сезона восхождений, оставалась неделя. В случае капризов погоды у нас практически не было шансов завершить экспедицию в этом году. Но, на нашу удачу, неожиданно из Джомсома передали «добро» на восхождение, поскольку погода на пару ближайших дней должна была быть гарантировано отличной.

В тот день солнце просто ослепляло своим неистовым светом, столь непривычным для нас в последнее время. На гору мы вышли ещё затемно, поднимаясь уже не раз хоженым маршрутом. Впереди размеренно шагали Артур с Георгием, следом за ними — я и Дима. Мы не разговаривали, экономя силы и кислород. Прорубленные нами во льду и снеге ступени за время эксплуатации несколько потеряли первоначальную фору под воздействием солнечных лучей и ног восходителей, но это нисколько не сбавляло темпов продвижения, поскольку все мы этим путём поднимались не раз и сейчас делали это почти рефлекторно. Подъём был остаточно крут для того, чтобы выглядеть воскресной прогулкой, но, в то же время, вполне комфортен для профессионалов. Лишь в нескольких местах нам попадались вполне реальные вертикали, но провешенные заранее верёвки и прекрасно различимые ориентиры позволяли нам преодолевать такие места без малейшей задержки.

Мы остановились на отдых лишь однажды, во втором лагере, здесь же остались шерпы, поскольку это была та высота, выше которой длительное время без кислородного аппарата находиться не рекомендовалось. Здесь они должны были либо ждать нашего возвращения, либо помочь в случае какой-либо загвоздки с восходителями. Но мы надеялись, что обойдётся безо всяких эксцессов.

Настроение было приподнятое. Так себя я не чувствовал даже когда сам поднимался с Андреем. То ли мне передавалось настроение ребят, то ли просто накатывала эйфория оттого, что вот пройдет ещё несколько дней, и мы спустимся «в люди», где будут все блага цивилизации, где ждёт меня любимая женщина и работа, которую я самым бессовестным образом оставил на замов, и, по большому счёту, просто запустил… Хотелось пройтись по засыпанным багряными листьями канадских клёнов аллеям столичных бульваров, подышать пряным густым ароматом сосновых рощ после осеннего дождичка, просто посидеть на скамейке в парке, не думая о горах, камнях и превратностях судьбы. В общем, накатила самая банальная ностальгия по привычному и спокойному бытию. Видимо, это пройдёт, стоит лишь на пару часов посидеть в любимом кабинете и послушать бредни сотрудников.

Потом была длительная остановка в лагере номер три, отсюда Артур и Георгий пойдут уже самостоятельно. Дима передал им по просьбе Миши кое-какую съёмочную аппаратуру, от которой они сначала отбрёхивались, но когда узнали, что это всего-навсего «закладки», то есть мини-камеры, которые надо будет установить в определённых местах и активировать, то согласились. Мишка рассчитывал сигналы с этих камер принимать внизу и сразу заводить на свой ноутбук, чтобы потом монтировать запись. Чудеса современной техники, Голливуд отдыхает…

Мы вместе испили ставшего уже традиционным «анатьевского» чайку, после чего Артур сымпровизировал нечто на тему «…долгие проводы — лишние деньги», и они направились дальше. На прощанье мы, как водится, обнялись, похлопали друг друга по спинам, я и Дима долго смотрели, как они поднимаются вверх по крутому склону, «связанные одной целью», как пел когда-то «Наутилус-Помпилиус», пока их не поглотила белесая мгла. Здесь, на склоне, опять начиналась позёмка вопреки всем прогнозам мировых синоптиков.

Мы забрались в палатку, наполнили чайник свежим снегом. Поставили на горелку. Дима упаковался в спальник, поскольку неподвижное положение экономит силы и кислород, и спросил:

— А стоило затевать эту бодягу со скальным вариантом?

У меня не было однозначного ответа на этот вопрос, я его не определил даже для себя, потому и сказал совершенно нейтральное:

— Ты же знаешь Артура… Попробуй ему что-нибудь доказать.

— Создаётся такое впечатление, — закинув руки за голову и уставившись в потолок, начал Сулоянов, — что товарищ Демьяненко преследует какие-то исключительно свои, хотя, возможно, и не очень корыстные, цели… Словно ему наплевать на всех с этой самой Аннапурны… Я прав?

Мне очень хотелось сказать ему: «Да прав ты, Диман, на все сто прав!» Только не имел я на это право, это было бы предательством по отношению к Андрею, который доверил мне тайну Артура. Поэтому я уклончиво сказал:

— В конечном итоге, все мы здесь исключительно по личным причинам. Ты вот в Нефтеюганск рвёшься, Мишка кино снимает, поскольку без него жить не может. Я от жизни постылой уже устал выше возможного… Андрей носится с идефикс мирового знания. Вот и получается, что все мы здесь хоть и не из явно корыстных побуждений, но не «…без интереса», как говорят в Одессе. Поэтому Бог с ним, с Артуром, он делает своё дело, а мы с тобой будем делать своё.

Дима кивнул и продолжил без связи с предыдущим:

— А всё равно было бы здорово побывать ТАМ…

— Конечно, я это ТАМ даже наблюдал визуально… Представляешь, несколько сот метров не хватило до вершины, пошли трещины. Пусть ребятам повезёт, за нас там отметятся.

— А какое твоё самое большое впечатление от экспедиций? Ты же вон полмира облазил…

— Так уж и полмира…

— Да ладно, не скромничай… Слыхали и про Памир, и про Эльбрус… давай поговорим, не спать же заваливаться. А то мне что-то беспокойно, давно так не было.

Я не стал нагнетать атмосферу и рассказывать о том, как у меня почему-то с уходом ребят стало гадко на душе. Сначала я относил это к подспудной зависти, но немного подумав, пришёл к выводу, что не в зависти тут дело. Сердце щемила какая-то непонятная тревога. А теперь ещё и Дима прибавил волнений. Оказывается, не один я такой психованный.

— Что ты хочешь знать?

— Ну, например, какое восхождение было самым трудным? Или… самым опасным? Ты вообще боишься чего-нибудь?

Я усмехнулся, налил себе кипятку, бросил туда чайный пакетик, кусочек рафинада. Всё это тщательно размешал, оттягивая время. Дима терпеливо ждал, наблюдая за мной.

— Страшно, говоришь? Вообще-то, не время сейчас страшилки травить…

— Да брось ты, мы же взрослые мужики, давай, рассказывай…

Я вздохнул:

— Было это на Приполярном Урале, в конце восьмидесятых. Мой друга Паша Бахарев, в миру — геолог-поисковик, а по жизни путешественник, организовал экспедицию по следам гонцов Ермака. Ну, когда атаман Ермак победил Кучума и присоединил Сибирь к России, он послал ко двору Ивана Грозного своего атамана, Ивана Кольцо с этой вестью. Вот по пути того атамана мы и собирались пересечь Уральские горы.

— Да к они ж вроде как невысокие, — удивился Дима. Я кивнул и продолжил:

— Примерно и я так рассуждал, поэтому немало удивился, когда Паша предложил готовить лыжи. Дело, кстати, было в конце апреля… Сам понимаешь… Когда мы пересаживались в Екатеринбурге до Полуночного, вокруг все с байдарками шарахались, а у нас так интеллегентненько спрашивали, мол, ребята, не рановато вы с лыжами-то?

Дима заржал:

— Ну, и как?

— Мы пока ехали в поезде, спорили на литр спирта, кто снег первым увидит.

— Увидели?

— А то! Три недели по горам, от трёх до пяти метров снежного покрова.

— Обалдеть…

— Вот именно… Но я не об этом. В последнюю ночь заночевали на становом хребте, на следующее утро собирались уже к людям выходить, в Пермскую область. А ночью на склон село облако… Выходим утром из палатки, а снега нет — голимый лёд! Представь себе высоту километра в полтора, склон примерно под сорок пять градусов, а нам идти траверсом, то есть — вдоль хребта по склону несколько километров. Справа — подъём, слева — склон, а где-то далеко внизу ели и сосны, как игрушечные… Идём, зарубаясь в лёд лыжами, они особенные, туристские, «бѐскид» называются. У них по кромке лыжи стальной кант специально для таких вот случаев. Крепления мягкие, чтобы надевать хоть на ботинок, хоть на валенок… Вот у меня ремень-то и расстегнулся, и лыжа заскользила вниз… От неожиданности я потерял равновесие и — следом за ней! На груди болтается кинокамера, «Красногорск-третий», тяжеленная и безумно дорогая по тем временам, так я её, родимую, прижал к груди, пока кубарем катился, потом уж извернулся, стал съезжать на пятой точке… В общем, затормозился в метрах пятистах внизу, в каких-то кустах. Смотрю — рядом моя лыжа торчит… Повезло, в общем. Без лыж в тайге, сам понимаешь, амбец… В общем, вытаращился из кустов, потихоньку обул лыжу и стал лесенкой медленно подниматься обратно. Наши там, наверху перепугались, а чем они могли мне помочь? Вылез, отряхнулся, смотрю, мужики хихикают, девчонки как-то глаза отводят. Но тоже веселятся. Я штаны пощупал — а их нет!

— Как — нет?

— А очень просто: пока вниз съезжал, стёрлась моя брезентуха на корме до самого исподнего. Снежный наст после ночного дождя как наждак действует, вот задница-то и оголилась.

Димка захохотал, я тоже улыбнулся своим воспоминаниям. Было дело, оказывается, и мне есть что вспомнить. В это мгновение ожила рация. Говорила База.

— «Склон-Два», вызывает База, как слышите?

— Нормально. Как у вас дела?

— Выходил на связь Артур, — сообщил Андрей. — Сказал, что они достигли четвертого лагеря, располагаются на ночёвку. Готовы утром выходить на стену.

— На разведку?

— Он не уточнил. Думаю, что на разведку. Смотрим снизу, как у них метёт. Ветер под тридцать метров в секунду, судя по вихрям над карнизом. Они надеются, что к утру стихнет. Как вы там?

— Отдыхаем, — я выключил рацию. Нечего аккумуляторы сажать. Посмотрел на часы: девять, пора спать. Глянул на Диму, а он уже посапывал помаленьку. Ветер действительно рвал стенки палатки. А наверху и того круче всё. Ладно, утро вечера мудренее, будем надеяться, что погода действительно нам улыбнётся.

А утро действительно задалось! От вчерашней вьюги остался только легкий снежок, небо синело каким-то совершенно безумным ультрамарином, ни облачка, алел восток, когда Миша сообщил нам, что ребята выдвинулись на стену. Мы наскоро позавтракали (я категорически запретил Диме даже думать о том, чтобы нарушить режим) и стали ждать. По моим подсчётам, если я правильно помню скалу, то на её преодоление у них уйдёт не менее семи-восьми часов, потом ещё ход до пика и возвращение. Прямой связи с ними у нас не было, оставалось только полагаться на весточки с Базы. Там, как я понял по Мишкиному голосу, тоже все были на измене…

Чтобы отвлечься, я снова поставил чаёк, а сам тем временем принялся проверять скальное снаряжение. Дима удивлённо уставился на меня:

— Никак в дорогу собрался?

— Тьфу на тебя, — пробормотал я, проверяя прочность петель с карабинами на закладках. — Проверь лучше беседку, подтяни грудную обвязку, она на последнем восхождении у тебя свободно болталась. И, кстати, почему ты не закрепил вчера страховку через карабин на груди?

— Торопился, — сконфузился Дима, и вид его, смущённого, меня доконал…

— Да не волнуйся ты так, всё с ними будет в порядке. Смотри, какая погода стоит, просто прелесть. Скоро выйдут на контрольную точку, свяжутся с Базой, тогда и мы всё узнаем.

Прошло почти четыре часа, по моим представлениям, даже при ветреной погоде они уже должны были пройти как минимум половину пути, то есть, дойти до контрольной точки и сообщить об этом большой земле. Но ни Андрей, ни Миша ничего вразумительного сказать мне не могли, и я начал потихоньку нервничать. На всякий случай я приказал Диме собирать штурмовой рюкзак и готовить верёвки. Он сноровисто принялся за дело.

Прошло ещё два часа, время перевалило за полдень. Солнце стояло в зените, то есть, в прямом смысле этого слова, поскольку мы были почти на экваторе. Снег просто ослеплял без очков, было даже по-своему тепло на открытом месте. Мы были уже совершенно готовы подниматься по первой команде, а её всё не было. Около двух пополудни я связался с Базой. Ответил мне сам Андрей:

— Слушаю тебя, Стас…

— Это я тебя слушаю, босс. Как я понимаю, от Артура ни слуху, ни духу?

— Да, получается так.

— Может ли он просто сразгильдяйничать, это я спрашиваю в свете того, что ты мне рассказал как-то наедине?

— Кто его знает, — в голосе Андрея сквозила растерянность. — Я уже и не знаю, чего думать.

Я вздохнул, задержал дыхание, выдохнул.

— Тогда я знаю, что делать. Поднимай наверх шерпов из второго лагеря со всей аварийной трехомудрией. Мы пошли под Гору, нам нужно около четырёх часов на подъём, то есть, мы окажемся там ещё засветло. Если всё в порядке, то заночуем там с нашими, в тесноте, да не в обиде… Ну, а если нет, то каждая минута дорога… Сам знаешь.

— Добро… Ни пуха вам, парни, — голос Широкова всё-таки дрогнул, и я понял, что он тоже держится уже из последних сил. Неизвестность всегда хуже любой новости. И всегда легче быть где-то самому, чем посылать туда друзей… Я повернулся к Дмитрию:

— По коням, гусар! Чип и Дейл спешат на помощь!

Не знаю, отчего так вышло, но девятьсот метров вертикали мы с Димой одолели даже раньше, чем предполагали. Правда, такой темп пришлось компенсировать пятнадцатиминутной лёжкой в палатке и усиленным потреблением кислородного коктейля… Зато после таких процедур мы практически почти полностью реабилитировались. Я, конечно, понимал, что усталость даёт кумулятивный эффект, то есть, накапливается в организме. А на восхождении этот эффект возводится в степень. Но мне казалось, что мы достаточно щадили себя накануне, прилично поспали и теперь вполне готовы к спасательной операции, буде в ней появится необходимость.

Следы Артура и Жоры вели от палатки к скале, их не могло замести снегом, поскольку его не было с утра. Нам предстояло пройти почти два километра до стены, мы двигались осторожно, ступая след в след, экономя дыхание. Когда до скалы осталось метров двадцать, Димка вдруг сорвался с места и бросился к скале с криком: «Они!» Я, моментально позабыв все правила техники безопасности, рванул за ним следом…

Это были не они, а он… Артур лежал лицом вниз, рука неестественно вывернута, столь же неестественно смотрелась голова, точнее, её положение по отношению к туловищу… Он был мёртв, и, судя по тому, как успел окоченеть, мёртв безоговорочно и уже давно. Я отвернулся и посмотрел вверх, на скалу… Я старался понять, что произошло, где Георгий, который теоретически, если порвалась страховка, должен был падать вместе с первым в связке? Димка тем временем осмотрел окружающее пространство и крикнул:

— Второго нет!

Подняться наверх один он не мог, внизу его нет. Без вариантов: он остался на скале, а живой или мёртвый, это нам как раз и предстоит узнать.

— Готовь верёвку, — бросил я Диме, а сам вызвал Базу. Андрей отозвался моментально:

— От них ничего нет.

— И не будет, — коротко бросил я. — Артура мы нашли, он погиб (на том конце радиоволны вскрикнули). Георгия нет, мы предполагаем, что он застрял на скале. Гони сюда шерпов, а мы пошли вверх…

— И не думай, пока не подойдут носильщики, Дава и Мингма имеют опыт скалолазания, они помогут…

— У нас нет времени. Скоро стемнеет, а Георгий, возможно, нуждается в помощи. На счету каждая минута. Вызывай вертолёт, спасателей из Джомсома или откуда там ещё, пусть снимают нас из третьего лагеря, сюда вертолёт всё равно не поднимется, а если и поднимется, то с коммерческой загрузкой не взлетит. Всё, отрубаюсь, свяжемся через полчаса, рацию передаю Димке, я буду сильно занят…

Жору мы нашли через час, на высоте метров восемьдесят… И сразу стало ясно что произошло. Точнее, ясно, как они падали… Видимо, Артур плохо закрепил закладки, или поставил их мало… Кто теперь разберёт? Просто, когда он сорвался, закладки вылетели из трещины, и Артур утащил за собой Жору, у которого просто не было шансов спастись… Они летели параллельно, пока на пути не оказался уступ с острой кромкой. Верёвка от удара об неё порвалась, а часть её заклинилась. Ударившийся о скалу Жора остался висеть, а Артур упал с высоты более ста метров. Вариантов для него не было…

… А вот Георгий был жив! Ушибло его основательно, и я только молил Бога, чтобы поломанное ребро не пробило лёгкое… Дышал он тяжело, при каждом вдохе в его груди что-то погано клокотало и булькало… В сознание он ещё не приходил. Кислородная маска болталась у него сама по себе, видимо, слетела от удара, я посмотрел на манометр: кислорода было полно. Осторожно пристегнул маску, добавил вентилем давление, чтобы ему легче дышалось, снялись напряги с легких. Такая гипервентиляция шла ему только на пользу. Дима сноровисто готовил беседку для Горчакова. Осторожно обвязав его так, чтобы не напрягать грудную клетку, мы стали спускать его на верёвке вниз. Когда тело Георгия почти достигло подножия скалы, внизу замелькали фонарики: подошли шерпы.

— Как вы там? — ожила рация, и я с досадой осознал, что прозевал сеанс связи. И, хотя на это у меня были вполне объективные причины, я почувствовал, что мне стыдно. Представляю, как там наши сходили с ума всё это время.

— Мы в порядке, — лаконично ответил я. — Георгия нашли, ударился о скалу, но жив, хоть и без сознания. Спустили его со стены, шерпы приняли. Будем спускаться в третий лагерь.

— Останьтесь наверху! — закричал Мишка. — Хватит уже смертей! Ночь за окном! Утром спуститесь!

— Георгий плох, — просто сказал я. — Вы и мы — его единственный шанс. Отрубаюсь, мы сходим с Димой со стенки, потом свяжемся из Лагеря-4, не мешайте работать…

Спустились мы с Дмитрием уже в полной темноте. Шерпы тем временем зафиксировали тело Георгия на носилках, укутали его одеялами и спальниками. На вторых носилках покоился Артур, которого тоже укрыли от холода… Мы постояли над ним, помолчали… Времени на стенания не было, хотя выть хотелось волком! Но рядом тяжело дышал Жорик, и мы были за него в ответе. Отдышавшись и отправив в эфир единственное слово «Спускаемся!» мы двинулись вниз.

Честно говоря, я не помню подробностей спуска. Стояла кромешная тьма, усилился ветер, шерпы шли, тихонько переговариваясь, временами останавливались, чтобы смениться у носилок. Иногда их подменяли и мы, после этого приходилось поглощать усиленную дозу кислорода.

Метр за метром мы приближались к Лагерю-3, куда, при благоприятном стечении обстоятельств, утром прилетит вертолёт. Над головами безучастно сияли громадные, с кулак, южные звёзды. Впрочем, о том, что мы далеко на юге, напоминали только непривычные созвездия. Дубильник стоял вполне сибирский, где-то минус тридцать три, не меньше, кругом снега и льды… Какие там, к чёрту, тропики… С трудом верилось, что где-то есть горячая ванна и чёрный кофе, и можно ходить в это время в шортах или, хотя бы, в лёгкой рубашке. Что есть места, где жизнь не зависит от количества кислорода в баллоне за плечами и не существует «зоны смерти», пробыть в которой часов шесть без этого баллона значит умереть. Что можно воду набирать из-под крана, причём и горячую, и холодную, а не топить жёсткий, как шагреневая кожа, спрессованный снег, и этим же снегом умываться по утрам, обтирая обветренное и сгоревшее на сумасшедшем высокогорном ультрафиолете лицо.

Так я старался думать, пока мы шли вниз. Я сознательно выкинул из памяти Аннапурну, Георгия, Артура, чтобы не расслабляться, не давать слабину в этот момент, когда от меня зависела жизнь чудом уцелевшего товарища. А ещё я думал о том, сколько всего мне пришлось узнать за последние два месяца, с того момента, как я оказался на борту самолёта, взявшего курс на Непал.

До недавнего времени мне казалось, что жизнь моя вполне состоялась. Ну, не удалась семейная, да и Бог с ней… Зато есть свой бизнес, любимое издательство и издания, неплохой коллектив. Потом выяснилось, что и бизнес висит на волоске, экономический коллапс задел и меня своим могучим плечом. Но и здесь я успел подсуетиться, сбросил непрофильные активы, успел сменить формат пары изданий, в общем, остался на плаву. Но оказавшись в тысячах километров от дома, совершенно неожиданно вляпавшись в какие-то абсолютно не свойственные мне приключения, я вдруг узнал, что есть ещё, оказывается, и другая жизнь, со своими законами, совершенно непредсказуемыми поворотами сюжета и уж совсем непредставимым финалом всех этих приключений!

Оказывается, есть целая популяция индивидов, которые живут по другим законам, которым глубоко наплевать, к примеру, на индекс Доу-Джонса и котировки драгметаллов на Токийской бирже. Они лезут на неприступные скалы не потому, что мечтают открыть там пятизвёздочный «гест хаус», а потому, что им это до чёртиков интересно. Они до сих пор ищут сокровища Флинта или Атлантиду, а то как и мы — какие-то мифические камни. И не боятся при этом показаться окружающим смешными и нелепыми. И ещё они погибают. Уходят по-разному, и неважно, от ритуального ножа аборигена или по собственной беспечности, главное, что всегда найдётся, кому их вспомнить добрым словом. А кто через годы вспомнит моё издательство или, тем более, меня самого? Как в том анекдоте, про энциклопедию будущего: «Кто такой Л.И. Брежнев? Мелкобуржуазный деятель эпохи Мао Цзэдуна и Аллы Пугачёвой» А кто такой Стас Кольгин? То-то…

За такими вот оптимистичными размышлениями я и не заметил, как забрезжил рассвет. За ночь нас несколько раз вызывала База, но говорил Дима, я только кивал ему ободряюще. Обещали нормальную погоду, вертолёт уже находился в Базовом лагере и при первых лучах солнца собирался нас забрать. Это обнадёживало, по крайней мере, в отношении Георгия, которого мы планировали напрямую отправить в клинику Джомсома. Да и Артура, понятное дело, тоже… До той поры, пока ему не придёт пора возвращаться на Родину.

Знакомое «чоп-чоп-чоп» разбудило меня… Именно из-за такого характерного звука американцы прозвали вертолёты «чопперами»… Оказалось, что я прикорнул буквально на пятнадцать минут, и вот уже красно-синий вертолёт незнакомых мне очертаний заходит на посадку на нашу площадку. Вертолёт вывернул против ветра, осторожно приблизился и завис в каком-то метре над землёй. Я понимал, что пилот опасается возможных трещин под снегом, и дал команду грузить раненых. Носилки с Жорой и Артуром шерпы сноровисто поставили на ребристый пол, я махнул рукой Диме, мол, лезь следом. «А ты?» — спросил он меня также на языке жестов. Я только отмахнулся, маленькая машина в условиях высокогорья всех всё равно не потянет. Отойдя в сторону, я показал пилоту: «Взлетай, все на борту!» Бородатый дядька в наушниках и тёмных очках понимающе кивнул, двигатель взревел, набирая обороты, вертолёт, заложив плавный вирах, круто пошёл вниз. Я облегчённо вздохнул. Можно было теперь отдохнуть и начать спуск к цивилизации.

Сошли мы с горы к полудню, я несколько раз останавливался на отдых, видимо, сказывалось переутомление, полученное накануне. Но всё на свете имеет конец, закончился и спуск. Меня встретили Мишка, Дима и… Бет, которая, оказывается, и пригнала этот вертолёт накануне. Мы обнялись, говорить что-то или даже просто радоваться у меня не было сил. Сбросив рюкзак на руки Диме, я прошёл в штабную палатку. Андрей сидел за столом с рацией, подперев подбородок, и смотрел в одну точку. При виде меня сбросил оцепенение и даже улыбнулся. Поднялся, мы пожали друг другу руки…

Помолчали. Потом он тихо сказал:

— Не стоило их отпускать, я же знал, что случится… После той истории на Дхаулагири… По крайней мере, должен был предполагать. Но понадеялся, что Жора его подстрахует, одёрнет, если что, а оказалось вот как…

Я промолчал. По моему мнению, сложившемуся в последние часы, винить тут по большому счёту некого, и в прямом, поскольку виновник сам пал жертвой своей глупости, и в переносном… Вот так случилось, чего уж теперь рассусоливать? Сами накануне упоминали о статистике восхождений на эту вершину, знали, что Аннапурна не всем по зубам, более того, Артур вызвался на подъём, что называется, факультативно, мы не предполагали скальный вариант изначально. И вообще, конечной целью экспедиции была разгадка тайны Камня Неба, а вовсе не самоубийственные подвиги во славу собственных амбиций. Примерно так я и высказался Андрею чуть позднее, когда он сделал перерыв в своём самобичевании.

Конечно, как начальник экспедиции, он имел полное право запретить любые действия на склоне без своей окончательной санкции, но, как всегда, когда в одной команде оказывается несколько вполне самодостаточных особей, возникает нездоровая конкуренция, а тут ещё и «…Акела промахнулся», пришлось досрочно сойти с дистанции… В общем, стечение объективных и субъективных факторов, как я это называю. И самый главный здесь, конечно, человеческий. Один хотел реабилитироваться любой ценой в глазах альпинистского сообщества, а второй не мог запретить ему это делать в рамках своей экспедиции. Прямо мексиканский сериал, в самом-то деле…

Но на данный момент я слишком устал, чтобы ещё размышлять по поводу душевных терзаний других товарищей. Самому кто бы помог. Я, правда, знал, кто мне поможет, а потому попрощался с Широковым, сославшись на усталость, и вышел наружу. Бет все в той же оранжевой куртке, которая запомнилась мне по Лете, ждала меня поодаль. Я подошёл к ней, взяв за руку, повёл в свою палатку. Без Жоры там было пусто, я тяжело опустился на койку, женщина села рядом на стульчик. Молчали некоторое время, потом она тихо спросила:

— Устал?

Я помотал головой. И сказал:

— Больно, милая…

Она наклонилась ко мне, прижала мою голову к своей груди, провела ладонью по волосам, жестким, слипшимся от пота…

— Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Всегда и везде. А сейчас ложись, тебе надо отдохнуть. Я посижу рядом.

Я откинулся на постели, смежил веки. Рука Бет лежала на моей груди, от неё по всему телу растекалось какое-то живительное тепло. Я погружался в океан нежности, тонул в его водах, растворялся весь, без остатка, и меня начало потихоньку отпускать… Я расслабился и весь ушёл в сон, глубокий, без тревог и сновидений.

Был глубокий вечер, когда я проснулся. Это случилось как-то рывком, по какому-то наития. На столике горела керосиновая лампа, на соседней койке, укрывшись спальником и тёплым одеялом, спала Бет. Я тихонько поднялся, накинул куртку и вязаный подшлемник, вышел из палатки. Лагерь не спал, здесь и там кучковались шерпы, гомона что-то на своем языке, в палатках экспедиции горел свет. Горел он и в штабе, куда я и отправился.

Возле ноутбука, стоявшего на столе рядам с радиостанцией, собрались практически все оставшиеся. Народ у ставился в монитор и горячо комментировал увиденное, но, пока ещё скрытое от меня действо. Я подошёл, заглянул через плечо Мишки на экран.

Тот повернулся и кратко прокомментировал:

— Изображение с камер-«закладок», которые снял со скалы Дима по моей просьбе.

Я удивлённо посмотрел на Диму, недоумевая, когда он это успел сделать? Или я был настолько уже замороченным, что даже не заметил, как он изымал «закладки» и прятал их в рюкзак? Дима развёл руками:

— Сержант, вам же было не до этого!

Я кивнул, вернулся к монитору. Всё те же горы, солнце и снег.

— И что-нибудь всё это проясняет? — поинтересовался, ни к кому особо не обращаясь. Ответил Андрей.

— Закладки нет, но у Жоры на каске я установил web-камеру, вот изображение с неё-то как раз мы и смотрим. Присоединяйся…

Я огляделся, заметил пустой стульчик, придвинул к столу и присел. Миша отогнал ползунок проигрывателя к началу фрагмента, запустил видео…

Сначала не было видно ничего, потом я догадался, что Жора смотрит наверх, и солнце залепляет картинку. Потом по экрану поползли какие-то серые пятна, на поверку оказавшиеся, собственно, скалой… Логично, ведь человек по большей мере на подъёме смотрит именно перед собой или немного вверх. Иногда в кадр попадалась верёвка. Были моменты, когда Жора отдыхал. В такие мгновения он, видимо, вспоминал о камере, и перед нами раскрывались во всём великолепии величественные панорамы Гималаев с одной из самых высоких их точек. Вот сияют пики хребта Нилгири, а это — Аннапурна Южная, вон где-то в самом далеке — наш лагерь, он почти не виден, поскольку на камере широкоугольный объектив.

Звука не было, малютка не была оснащена микрофоном. Несколько раз Жора снимал идущего впереди и вверху Артура, точнее, не специально снимал, а наблюдал за тем, кок он поднимается на очередную контрольную точку. Затем лез следом, и тогда экран снова окрашивался в цвета горного базальта…

Это продолжалось монотонно и довольно долго, и Миша, в конце концов, перемотал запись вперёд. И попал…

…Мимо камеры пролетело нечто громадное, неопределённых очертаний, потом статичная картинка резко дёрнулась, и в глаза рванулась земля! Угол объектива был достаточным, чтобы зафиксировать ещё какой-то предмет, летящий чуть левее… «Артур!» — внезапно понял я. Потом был рывок, в глаза бросилась скальная стена, картинка разом погасла.

— Камера разбилась при ударе о стену, ладно, хоть чип сохранился, — пояснил Мишка. Я это понял и без его объяснений.

— Ничего не понятно, — пробормотал всё ещё находящийся под впечатлением увиденного Дима. — Что там у Артура наверху случилось?

— Если Жора выдюжит — узнаем, — хрипло проговорил Андрей.

— Выдюжит, — просто сказал я. — Не имеет права не выдюжить. После всего этого…

Мишка хотел выключить компьютер, но Андрей остановил его:

— Покажи Стасу ту запись…

Михаил кивнул, открыл какую-то папку, выбрал файл, запустил. На экране появилось изображение вершины. Камера давала вид с так называемой «лягушачьей» перспективы, то есть, стояла чуть выше уровня поверхности. Потом появились Артур и Миша, они шли откуда-то из-за камеры в сторону Аннапурны. Их изображения поначалу были просто громадными, такими, наверное, видели лилипуты Гулливера, но затем они стали удаляться, уменьшаясь, и тут из-за хребта вышло солнце, и фигуры, уходя, словно растворялись в его сиянии… Пока слепящий свет не залил весь экран. Стоп-кадр…

— Ушедшие в небо, — пронеслось в моей голове. А вслух я произнёс:

— Во время Отечественной войны у лётчиков-истребителей была такая тактика: они заходили на противника со стороны солнца, чтобы враг не мог увидеть их раньше времени. А после атаки, удачной или неудачной, так же уходили в сторону солнечного света, затрудняя прицеливание… Наши тоже взлетели против Солнца…

В горле стал комок, я выскочил из палатки, бросился к ближайшему сугробу, набрал охапку снега и с силой уткнул в него горящее лицо… Через пару минут отпустило. Утерев влагу с лица, восстановив дыхание, я вернулся в палатку. Никто ни словом не обмолвился о моей реакции, только Дима тихо сказал:

— Мы все так… Выбегали…

Я кивнул. Андрей достал откуда-то из-под стола армейскую флягу в матерчатом тёмно-зелёном чехле, поставил на стол алюминиевые кружки, рывком отвинтил крышку, и по палатке поплыл запах чистого медицинского спирта…

— А можно? — на всякий случай спросил Миша. Андрей кивнул:

— Можно. Не веришь — спроси Стаса, сколько он этой «огненной воды» выпил на переходах. И — ничего, живой…

Миша глянул на меня, словно чтобы удостовериться, что я действительно в порядке. Я махнул рукой:

— Да чего там, конечно, можно. В меру, конечно… Хрен с ними, с четырьмя тысячами метров на уровнем мировой глупости… Наливай, Андрюша, за наших, до дна…

Глоток из кружки огненным комом скатился в желудок, на глазах выступили слёзы, только непонятно от чего: то ли от крепости напитка, то ли от боли, которая до этого таилась в каждом из нас, а теперь волной рвалась наружу. Андрей налил по второй:

— Живым — жить, ребята, за Жору, чтобы у него всё было нормально…

Снова огненный вал по гортани, но уже без слёз… Значит, всё-таки была боль? Или уже малость привыкли пить спирт?

Закусили лепёшкой, которую протянул Дима, запили водой из фляги Миши. Помолчали. Потом Широков буднично сказал:

— Предлагаю сегодня отдохнуть, благо время уже к полуночи. Завтра будем решать, как быть дальше. Надо свёртывать кампанию, пора и честь знать. Если у кого есть другие соображения, готов выслушать. Но, повторюсь, только завтра. Спокойной ночи!

Я вернулся в палатку. Бет спала, подложив ладошку под щёку. Я потушил керосинку, разделся и нырнул на своё место. То ли спирт подействовал, то ли я сам успокоился, но заснул я почти мгновенно и, как стало уже привычным, без сновидений.

— Я считаю, что мы можем ещё раз попробовать подняться на вершину по ледовому варианту, — закончил свою пылкую речь Дима. Андрей слушал его, насупившись, Мишка — восторженно, Бет, сидевшая рядом со мной и не выпускавшая мою руку из своей, — настороженно.

Пауза зависла. Надо было кому-то говорить. В штабной палатке, кроме нас, были ещё Анатья и Бинод, а также несколько шерпов, имевших опыт высокогорных восхождений и понимавших по-английски. Специально для них я время от времени переводил ход дискуссии. Собственно, дискуссии, как таковой, и не было. Для начала Андрей изложил свою позицию, высказанную им ещё накануне. Суть её сводилась к тому, что пора собираться домой. Шансы свои мы исчерпали, как и доступные ресурсы: погодные и человеческие. Не сегодня — завтра склоны закроются, сезон окончится, пойдут снегопады. Подниматься в таких условиях — громадный риск, причём неоправданный. Все восхождения, если кто не знает, делятся на два типа: сезонные летние, или конкретно зимние. И те, и другие требуют специальной подготовки. Мы готовились к летнему восхождению. Кроме того, в межсезонье просто никто не ходит, поскольку в горах начнутся бешеные ветра со снегом, и скопом пойдут лавины. В общем, «пляжный сезон» закрыт, все — с пляжа…

И тут совершенно неожиданно его оппонентом выступил Дима. В какой-то мере я его понимал: дело тут было не в папашиных деньгах, потраченных впустую, просто парень почувствовал вкус близкой победы. Сначала он ночевал практически у подножия, потом поднимался по скале, и оказался к вожделенной вершине ещё ближе. А если вспомнить, что изначально он даже не собирался туда, то его вполне можно понять: наш экстремал «сделал стойку»!

Но когда дело касается гор, то размышлять мозжечком или что там у нас ещё отвечает за адреналин в организме — дело последнее. Здесь нет смысла кидаться на амбразуру, тем более, что примеров приводить отдельно не надо: все события последних нескольких дней — сплошной наглядный урок начинающим восходителям. Очередную жертву в угоду своему самолюбию приносить мы не собирались.

Но Дима выдвинул неожиданный аргумент. Он высказался за использование вертолёта в качестве средства доставки штурмовой пары к третьему лагерю. Это даст фору почти в сутки и значительно повысит шансы достичь цели без потерь. А если вспомнить и последнюю сводку погоды, которая опять гарантировала пару-тройку приличных и почти безветренных дней, то всё это становилось крайне заманчивым. Где-то в самой глубине души я готов был с ним согласиться, мне необходим был самый малый толчок в нужном направлении, и вот от этого-то самого толчка меня надёжно ограждала рука Бет в моей ладони. Как якорь океанское судно от шалостей прилива и отлива… Я старался прислушиваться к голосу разума, но говорил этот «золотой мальчик» так аргументировано и убедительно, что я понимал: если бы Андрюшка не «обезножил» в предыдущей попытке, он бы точно рискнул попробовать ещё раз! Это явственно читалось у него на лице, и читал это не я один.

Дима пафосно выбросил в сторону руку и продолжил:

— Мы для чего сюда прилетели? Чтобы сидеть у порога и просить милостыню у природы? (Где-то я это уже слышал? В школе, что ли?) Мы вплотную приблизились к разгадке тайны, нам были даны знаки (Я вздрогнул: об этом-то он откуда узнал?). И вот мы сбегаем! И кто знает, когда у нас ещё появится такой шанс: на практике проверить все эти досужие теории?

Андрей тяжело глянул на него, переложил какие-то бумаги на столе. Весомо сказал:

— Подъёма не будет. Точка. Я сказал.

Все словно выдохнули, каждый, правда, по своему поводу. Дима разочарованно отвернулся и бросил умоляющий взгляд в мою сторону, на что Бет показала ему свой маленький кулачок. Миша вздохнул скорее облегчённо. Ему, изначально не готовому к подобному восхождению, уже было всё здесь в тягость, хотелось поскорее доснять финальные кадры, в которых мы, конечно же, с триумфом возвращаемся домой, или наоборот, как стало модным сейчас, с пафосным трагизмом завершить свой фильм. В общем, ждали его прекрасные минуты творческого монтажа и представления картины публике.

Что же касается моей персоны, то обуревали меня достаточно противоречивые чувства. С одной стороны, я понимал Диму, как только, может быть, сам Андрей, поскольку и я был от Аннапурны в считанных метрах. И, в другое время, я вполне возможно разделил бы его настроения и принял его сторону безоговорочно. С другой, перед моими глазами стояли кадры полёта наших товарищей в бездну и словно перемолотое через гигантскую мясорубку тело Артура. Сказать, что я просто испугался, я не могу. Дело здесь было не в банальном страхе за жизнь, который присущ любому здравомыслящему живому существу. Нет, я опасался, что мы попадём в природную западню, которую в любой момент может уготовить нам погода, когда от нашей подготовки и уровня мастерства уже ничего не будет зависеть. А спастись нам шансов горы не дадут. И здесь я был, безусловно, согласен с Широковым, который, являясь начальником экспедиции, был ответственен за каждого из нас. И именно он имел право решающего слова.

К своей завершающей формулировке он, немного погодя, добавил:

— Спуск начинаем через три дня. Два дня на разборку и спуск вниз оборудования высотных стоянок. Ещё пол дня на упаковку имущества. Потом — в Лете, оттуда в Джомсом. Савелий пригонит в Лете транспорт, я уже договорился. Бет и я перед выступлением каравана улетим на вертолёте, чтобы не осложнять вам спуск. За главного на треккинге останется Стас, Дима — на подхвате. На Мише будет связь. Диспозиция ясна?

— Ясна, — ответили мы в разноголосицу.

— Тогда не смею никого задерживать, Миша, останься, разработаем график связи на маршруте. Стас, Дима, после обеда составим детальный план демонтажа лагерей. Все свободны…

На улице ко мне подошёл Димка, Бет деликатно оставила нас наедине. Немного помолчали, потом Сулоянов негромко сказал:

— Неправильно как-то всё получилось…

— Что именно?

— Да всё… Ребята словно зря угробились… Мы отступаем, да нет, мы трусливо спасаемся бегством от этой богини плодородия! — он с ненавистью глянул на серебряный конус Аннапурны. — А ведь мы с тобой могли бы…

— Могли, — согласился я. — Будь у нас ещё хотя бы три дня в запасе. К тем, что нам сейчас обещают синоптики.

Он с какой-то надеждой посмотрел на меня:

— И ты бы рискнул? Со мной? На пару?

Я пожал плечами:

— А почему бы нет? Мы ходили в связке, понимаем и доверяем друг другу. Правда, по леднику ты ни разу не поднимался, но и здесь ты прав: что смогли Эрцог с Ляшеналем, смогли бы и мы.

— Так может…

Я не успел ничего ему возразить или попытаться его как-то вразумить: из-за палатки выскочил растрёпанный Бинод и, путая английские слова с непалѝ, прокричал:

— Сагиб, шерпы…

— Что — «шерпы»? — не понял я. Бинод показал рукой куда-то себе за спину:

— Они уходят!

Глава 7. Аннапурна. Восхождение.

Если путь твой к познанию мира ведет, Как бы ни был он долог и труден — вперед!

Абулькасим Фирдоуси

Признаться, мы все оказались к этому не готовы, мы настолько вбили себе в голову, что шерпы — лучшие друзья восходителей, что воспринимали их подготовку к уходу как некое предательство по отношению к себе! Я кинулся в штабную палатку, но оттуда уже выскакивали наши во главе с Андреем, если можно применить термин «выскакивали» к хромому человеку. Мы собрались общей кучей и растерянно смотрели, как огромная толпа носильщиков деловито укладывает пожитки, явно собираясь сматываться…

— Куда они? — тупо спросил Андрей. Я развёл руками:

— Думаю, по домам… Есть другие варианты?

— А почему? Ведь наш контракт ещё не закончился, у нас в запасе ещё минимум декада…

— Это у нас в запасе. А у них, похоже, она уже кончилась.

Честно говоря, я почувствовал себя даже где-то обворованными. Всю свою недолгую альпинистскую жизнь я по-своему преклонялся перед героизмом этого маленького народа, который, умудряясь жить в невероятно суровых условиях, сумел сохранить какую-то гордость и даже, на мой взгляд, величие… Я вспомнил Тенцинга Норгея, шерпов Эрцога, многих других, и мне вдруг стало до обидного жаль тех иллюзий, которые развеивались буквально у меня на глазах! Я повернулся к нашему сердару, который тоже был в некоторой растерянности:

— А чего они хотят? Почему не выполняют своих обязательств?

Анатья ухватил пробегавшего мимо шерпа за шкирку и, тряхнув, что-то прокричал ему в лицо. Рядом сразу же остановились ещё несколько носильщиков, а через пару минут вокруг нас уже бурлил весь лагерь. Я ещё раз окликнул Анатью:

— Ты выяснил, что произошло?

— Они говорят, — растерянно начал Анатья, — что пора домой, близится большой снегопад. Всё равно вы дальше не пройдёте.

— А наше имущество на Горе? Без них мы его не сможем спустить!

— Они говорят, что это ваши проблемы. Они уходят…

У меня опустились руки. Как комиссару вставать на пути толпы с «маузером» навскидку мне не улыбалось, да и пистолета подходящего под рукой не было… А голыми руками остановить человеческий поток мне не представлялось возможным. Но тут в дело вмешался Дима. Наклонившись к нашему сердару, он тихо спросил:

— Выясни, чего они хотят…

А повернувшись ко мне, пояснил:

— Наверняка хотят денег, пользуются нашей зависимостью и беззащитностью, будут шантажировать.

— Да брось ты!

— Смотри и слушай.

Анатья тем временем что-то выяснил у ближайшего здорового шерпа лет пятидесяти, осанистого, с колючими и, на мой взгляд, мерзкими глазками:

— Они говорят, что вы мало им платите.

— Постой, мы же обо всём договорились там, внизу… И суммы вместе определяли…

— Они считают, что экспедиция затянулась, скоро на перевалах выпадет снег, идти будет трудно. Поэтому они уходят сейчас или просят надбавки.

— И сколько же они хотят?

— По пять долларов в день сверху.

— Ни хрена себе! — восхитился Дима. — А дырку от бублика им не надо?

Но тут выступил вперёд Андрей и ровно сказал Анантье, не отводя жёсткий взгляд от толпы:

— Скажи им, что я готов пересмотреть договор.

Анатья начал переводить, а Дима наклонился к Андрею и прошептал:

— Не делай этого!

— Почему? Деньги у нас есть, мы можем доплатить…

— Да не в деньгах дело! — вскипел Дима. — Это же банальный шантаж. А шантажист никогда, за редким исключением, не исполняет своих обязательств. Поэтому израильтяне и англичане никогда не договариваются с террористами: заложники, как правило, так или иначе, погибают. Так и в нашем случае: завтра они предъявят новые требования, и так будет, пока мы не выйдем на равнину.

— И что ты предлагаешь?

Дима ответить не успел, Анатья вернулся и сказал:

— Они согласны!

В его голосе, впрочем, особого энтузиазма не было. Тогда вперёд выступил Дима и поднял руку. Крики постепенно стихли.

— Слушайте сюда, урки! — рявкнул он так, что без мегафона был услышан во всех концах лагеря. Повернулся к Анатье:

— Переводи им дословно. «Урки» значит «воры»…

Анатья втянул голову в плечи, но перевёл. Толпа заволновалась и угрожающе придвинулась к нам. Бет пискнула и спряталась за мою спину. Но Дима и не думал пасовать, похоже, он прекрасно знал, что делает.

— Даю вам на всё про всё три минуты: либо вы просто остаётесь на месте в рамках того договора, что мы заключили с уважаемым Анатьей в Катманду, и продолжаете работать за ту же плату, на которую мы предварительно договорились либо, во-первых, я вам не заплачу ни цента за то, что вы уже сделали, а, во-вторых, наш друг, Большой Русский, выпустит своих шакалов на улицы ваших деревень и изведёт под корень ваши роды.

В толпе стих шум. Стало настолько тихо, что можно было говорить шёпотом. А Дима продолжал вещать с прежним вдохновением:

— Мы и без вас выберемся отсюда, если надо. Даже на вертолёте, если пожелаем. А поклажу бросим, приходите и забирайте её себе, хрен с вами. Только помните о семьях. И помните, что я вас предупреждал.

С этими словами он развернулся и пошёл к своей палатке. Но не успел он пройти и пары шагов, как из толпы выскочил низенький юркий шерп и кинулся к нему. Я рванул наперерез, успев подставить ему ногу, он рухнул; в следующее мгновение я оказался у него на спине и вывернул руку с длинным кривым кукри… Мой кулак опустился ему прямёхонько на темечко. Рядом оказался Бинод и невесть откуда взявшимся пистолетом разом остановил толпу, крикнув что-то при этом.

— О чём это он? — спросил я Анатью, ставшего сразу белее мела. Тот робко перевёл:

— Он сказал, что представляет в экспедиции вооружённые силы Непала и его Правительство и пристрелит каждого, кто посмеем коснуться хоть пальцем официальных гостей страны.

Толпа загомонила, но подалась назад. Дима подскочил ко мне и помог скрутить хозяина ножичка ремнём. Я поднял кукри, он был точной копией того, что лежал в моём багаже. Таким же убили Джека. Помнится, какие-то кукри делались парными… Ладно, проведём допрос по горячим следам, он у нас заговорит.

— Андрюша, полицию бы уведомить, — между прочим сказал я. Тот кивнул:

— Немедленно, сейчас и свяжемся. И вертолёт вызовем на всякий случай.

Бинод подошёл ко мне и, взяв за локоть, отвёл в сторону. Толпа потихоньку стала расходиться.

— Они больше не полезут, — сказал связист по секрету. — Ваш друг здорово запугал их по части семей. Они боятся Большого Русского, хотя он никому здесь ни разу не причинил зла. А что касается носильщиков, то это почти что постоянная практика шерпов: вымогать деньги в середине экспедиции или ближе к её концу. Не так давно был инцидент, когда Клео Вайдлих, участнице бразильско-американской экспедиции на Канченджангу, стало плохо на спуске — начался отёк мозга, так шерпы даже продавали её спутникам их собственные баллоны с кислородом, пользуясь безвыходным положением восходителей…

— А как же хвалёная преданность шерпов, их гордость?

Бинод горько усмехнулся:

— Во время первых Гималайских экспедиций европейцев только так, вероятно, дело и обстояло, но плоды цивилизации, знаете ли, дали всходы, подросли уже поколения, для которых это уже не случайный и невероятно большой заработок, а бизнес, а у бизнеса свои законы… Вот прилетит месье Моро, который вывозил вас с Аннапурны, он может многое рассказать про шерпов нелицеприятного, лично сталкивался. Расспросите его.

Я только и мог, что покачать головой… На глазах рушились последние иллюзии в отношении человеческой природы.

Вертолёт прилетел ближе к вечеру. Против ожидания, из кабины вылез не вчерашний бородач, а двое сухощавых парней, один из которых, тот, что с носом горбинкой, представился на английском с лёгким акцентом:

— Симоне Моро.

— Маурицио Фолини, — протянул руку второй. Мы поздоровались и прошли в штабную палатку. По дороге Моро окинул наш бивуак цепким взглядом, тонко усмехнулся. И уже на пороге палатки тихо спросил у меня:

— Проблемы с шерпами?

— Есть немного, — нехотя сказал я. Он кивнул с пониманием. И только потом, после детального обсуждения всех деталей, в том числе и финансовых, эвакуации наших товарищей он вернулся к вопросу с шерпами.

— Тема больная, — пояснил он. — В мае этого года мне пришлось с моим другом Ули Штеком и Джонатаном Гриффитом подвергнуться неспровоцированной агрессии со стороны почти сотни шерпов, которые напали на нас с ледорубами в руках и пытались закидать камнями. Мы «разводили» ситуацию почти час, в результате нам пришлось подниматься на Эверест не «классическим» путём, который эти скоты перекрыли, а через неразведенные склоны, сераки и трещины. А про Канченджангу вы уже слышали?

Мы ответили, что да, в курсе… В общем, разговор завязался, весельчак итальянец французского происхождения, основатель практически первого в Гималаях вертолётного спасательного отряда, Симоне совершил первую в мире посадку на Эверест на вертолёте, эвакуировал людей со склонов Лхоцзе и Аннапурны, да и многих других вершин. Будучи сам прекрасным альпинистом, он отлично знал все особенности горноспасательных работ и сумел приспособить к ним свой «Еврокоптер» и даже обучить действиям в горах непальских пилотов. Кстати, один из них, Сабин Башит, и прилетал вчера за нашими ребятами.

Андрей от лица всей нашей группы поблагодарил итальянцев за то, что они откликнулись на нашу просьбу о помощи, благодаря им Георгий сейчас уже практически вне опасности и есть шанс, что даже полностью реабилитируется со временем. Так, по крайней мере, говорят врачи.

Маурицио поинтересовался, какие у нас планы. Андрей попросил подождать полчаса, пока он и Бет соберутся, остальные, пояснил он, послезавтра начнут спуск к Лете. Итальянца с благодарностью приняли приглашение отобедать с нами, а Бет и Андрей тем временем погрузили свои вещи в самолёт. Заодно Широков прихватил Мишкину аппаратуру. Оставив ему только походную камеру, всю электронику и стационарную радиостанцию, оставив нам лишь портативные коротковолновки для связи на походе между собой и два спутниковых телефона.

У Бет вещей практически не было, мы зашли в мою палатку, она обняла меня за шею одной рукой, другой достала что-то из кармана своей куртки и надела мне на шею. Это были мои чётки, подаренные монахом в Муктинатхе, которые я оставил совершенно случайно у Петровича.

— Носи и больше нигде не забывай, — наставительно сказала она. Улыбнулась. — Скоро мы всё-таки будем вместе. И прав был тот еврей, это точно случится в другом мире. Прежний ушёл навсегда и для тебя, и для меня.

Целоваться мы не стали, я всё ещё пребывал в трансе от обилия последних событий. Вертолёт уже молотил воздух винтами на холостом ходу, Андрей махал нам из кабины.

— Ну, до свидания на Большой Земле, — она кокетливо улыбнулась. — Как уж переживу я эту неделю…

— Меньше, — возразил я. — Дней пять…

— Для меня они будут неделей, — грустно сказала она, ныряя в проём двери.

Я отошёл подальше, вертолёт взревел турбинами, поднимая пыль и мелкое снежное крошево, отделился от земли, и, набирая высоту, устремился на северо-запад, в сторону Нилгири и укрывшегося за ней Джомсома. Когда рокот двигателей стих вдали, Дима поинтересовался:

— Начинаем складываться?

— Пожалуй, — я оглядел ставший почти родным лагерь, без половины нашей команды сразу опустевший, несмотря на суету сотни шерпов. — Готовь команды, завтра начнём снимать высотные лагеря. А пока пойдём кА, разнообразим своё существование беседой с этим паскудником-носильщиком.

Слегка помятый носильщик сидел, прикрученный штурмовой верёвкой к стулу, в палатке Бинода. Сам офицер связи сидел за переносным столиком и что-то писал. Дима вошёл широким шагом и резко сел на походную койку напротив «арестованного». Бинод вскинулся:

— Это не по закону ! Его будут допрашивать в полиции Джомсома, а если понадобится — отправят в Катманду.

— Конечно, конечно, — быстро проговорил Дима и коротко, практически без замаха ударил шерпа в живот. Тот выкатил глаза и рухнул на пол вместе со стулом. Бинод вскочил, но я предостерегающе выставил руку, и он сел обратно.

— Офицер, — мерзким дребезжащим голосом проговорил я. — Этот человек поднял руку на нашего человека, и пока мы не выйдем к цивилизации, обходиться мы с ним будем согласно тем волчьим законам, которые он установил здесь сам. Понятно?

Бинод судорожно сглотнул и быстро кивнул.

— Если это против вашего кодекса офицерской чести, можете выйти…

— Я лучше останусь, — тихо, но твёрдо проговорил непалец. Дима хихикнул в сторону, а вслух сказал:

— Ну, что, шеф, начнём пытку огнём?

Убийца, видимо, знал английский в достаточной мере, чтобы понять слово «torture»[5], а потому что-то путано залепетал, а Дима схватил его за шиворот, словно собирался куда-то тащить… Этого хватило, чтобы «Остапа понесло»: слова потекли из пленника как из Рога изобилия…

Его наняли какие-то индусы, сказав, что американец в компании русских собирается осквернить древнее знание, скрытое в сердце Гималаев. Наш пленник был действительно никакой не шарп, а кхампа, в последние месяцы с работой, а следовательно и с деньгами было плохо, вот он и подрядился выследить и, при необходимости, убить американца. Он следовал за ним от самого Катманду, это он по заданию индусов обшарил наши номера в отеле, а потом, уже в Покхаре, выкрал кассеты, надеясь, что таким образом сможет отвратить нас от идеи проникнуть на Аннапурну. Он подбил армейцев устроить драку со мной в чайном домике, намекнув им, что я турист из Америки, зная их ненависть к жителям Североамериканского континента. Единственное, чего он категорически не делал, это не стрелял в Артура.

Когда стало понятно, что мы ни перед чем не остановимся, он решился. Когда мы отправились в Муктинатх, он подкараулил на улице пьяного Джека и ударил его ножом. Американец оказался крепким парнем, умер не сразу, кхампа пришлось бежать, чтобы не попасть в полицию. Тогда же он исчез из Джомсома, но и в Тукуче его нашли заказчики, сказав, что он не выполнил до конца поручение, и теперь ему надо наняться в экспедицию носильщиком, чтобы узнать, что же конкретно русские ищут в Гималаях. Бунт, кстати, тоже не он провоцировал, просто оказался случайно в первых рядах заговорщиков, а так как не преуспел в своих деяниях, а, следовательно, плакали его денежки, то решил под сурдинку хотя бы приложить кого-нибудь из русских. Андрей со своей больной ногой показался ему достаточно лёгкой мишенью… Кто же знал, что мы впряжёмся в драку? Что за индусы, и чего им конкретно от нас надо, он не знал. На этом его ценность, как источника информации, себя полностью исчерпала.

— Думаешь, не врёт? — спросил я Диму. Он усмехнулся:

— Не думаю. Посмотри не его затравленные глазёнки… Нет, он выжат, как лимон. Вот побеседовать бы с его нанимателями, но, боюсь, это невозможно. Заказные дела всегда остаются раскрытыми наполовину, если вообще раскрываются.

— Это я знаю, — досадливо поморщился я. К разгадке стоящей за всем тайны меня этот «допрос третьей степени» ни на йоту не приблизил. — Пойдём-ка, мой друг, поспим малость, завтра трудный день.

Поскольку остались мы в лагере втроём, я имею в виду наших, то и отобедали все вместе в Мишкиной палатке, потом он извинился и отправился собирать свою видеотехническую поклажу, а мы с Димой завалились на койки с твёрдым намерением до утра их не покидать. Ноги и так гудели от беготни, а завтра предстояло еще подниматься к штурмовому лагерю и снимать его, как и все остальные.

— А помнишь, как заночевали впервые на Горе? — неожиданно спросил Дима, и в темноте мне показалось, что он улыбается. Я тоже улыбнулся своим мыслям, пощупал чётки под одеждой. Вспомнил Бет…

— Помню. А поход в Муктинатх?

— Тоже помню. Как мне сначала хреново было, ты представить не можешь!

— Зато потом похорошело.

Слово за слово, мы предались воспоминаниям. Неожиданно Дима на секунду словно бы запнулся, потом спросил невпопад:

— А что, на Камни эти забьём, что ли? Столько сил и средств… Как-то жалко все-таки…

Я промолчал.

— Всего-то дел было: подняться и пройти пару километров по леднику, пятьсот метров вертикали… Ну, не нашли бы ничего, так и Бог с ними, камнями этими, зато честно по отношению к себе хотя бы. А так сбежали с полпути. Андрюха покалечился, Артур погиб, что ещё с Гошей будет, тоже неясно…

Я молчал.

— Вот она, Гора, под боком, — продолжал Дима разговаривать сам с собой. — Столько раз елозили по склону вверх-вниз…

Я молчал.

— Никого нет, только Мишка, а он не сдаст, — неожиданно горячо зашептал Сулоянов. — выходим прямо сейчас под видом подготовки демонтажа лагерей, шерпы пусть поднимаются завтра с утра. Пока они поднимутся, мы уже будем на вершине. Ну, решайся!

Я поднялся, взял куртку:

— Одевайся, комплектуй рюкзак по ледовому варианту. Встречаемся у начала тропы.

Мишке мы сказали ту версию, которую и предполагали заранее, про лагеря. Тем более, что это было максимально приближено к истине. Биноду скормили ту же идею. Анатья, правда, что-то про себя всё-таки подумал, но мы решили проблему кардинально: взяли его с собой.

У нас оставалось почти четыре световых часа, за это время мы планировали преодолеть путь до лагеря номер два как минимум, а там можно идти и в темноте, участки там уже хорошо проторены, света фонарей хватит. Экипировавшись по полной программе, проверив кислород и связь, мы начали подъём.

В третий лагерь мы поднялись уже за полночь. Пришлось форсировать два участка, на которых перила были частично порушены сошедшей ночью лавиной. Я понимал, что всё это чистой воды авантюра, но разговор с кхампа напомнил мне, для чего мы, собственно, забрались на эту Гору. И пусть Андрей потом свернёт мне голову за это самоуправство, но я всё-таки хочу знать истину: есть здесь то, что мы столько искали или врет все эти вместе взятые пророчества и предсказания. А ответ на все мои — и не только мои — вопросы могла дать одна Аннапурна.

В третьем лагере было две палатки, поэтому мы устроились с удобствами вдвоём с Димой в одной из них, предоставив Анатье отдельное «бунгало», он моментально залез в спальник и заснул. Вообще шерпы умеют отдыхать где угодно и сколько угодно. В этом им тоже нет равных.

Несмотря на то, что мы устали, как собаки, сон категорически не шёл. Я пытался считать слонов, овец, лошадей и звёзды на небе, но уснуть все равно не мог. Судя по вздохам рядом у Димы была аналогичная проблема. Наконец, он повернулся ко мне и спросил:

— Расскажи ещё что-нибудь про твои экспедиции…

— Я тебе не Арина Родионовна, а ты не Александр Сергеевич, чтобы сказками на ночь баловаться, — строго прошептал, чтобы не разбудить Анатью, я.

— Да ладно тебе, — Дима сел на постели. — Давай по чайку под твою историю… А потом, глядишь, и заснётся… А то спустимся с горы, разлетимся по домам — и вспомнить нѐчего!

— Да уж, нечего, — буркнул я, ставя котелок на огонь, — ладно, слушай…

Проснулся словно по наитию… Было около четырёх часов утра. До восхода солнца оставался ещё час с лишним… Мне что-то мешало, но я не мог понять что именно… Я ворочался, пытаясь расправить под собой чехол спальника, но уютнее от этого мне не становилось. Потом неожиданно я понял, что нечто мне жжёт кожу. Не сильно итак, а словно стакан чая с кипятком через тонкую перчатку: терпеть можно, но вот-вот станет неприятно… Я сал шарить по телу в поисках источника неудобств, пока не понял, что по непонятной причине раскалились бусы! Деревянные чётки грели, словно раскалённый металл!

Я осторожно вытащил их, взвесил на руке: они словно бы стали тяжелее, или это только мне казалось. Но грели они вполне реально. И даже вроде бы светились в неверном свете утра, пробивавшегося через полог палатки. Я оглянулся на Диму. Он спал крепким предутренним сном. Я осторожно оделся, зашнуровал ботинки, проверил баллон с кислородом… Вышел наружу, застегнул полог за собой. Чётки в моих руках нагревались всё сильнее. Я поднял их перед собой на вытянутой руке, стараясь понять на фоне серого утреннего неба, они действительно светятся, или это только мне кажется? И в этот момент, едва на них упал первый луч восходящего солнца, они засияли ослепительным червонным золотом! И одновременно на вершине Аннапурны вспыхнула яркая звезда!

Я сначала подумал, что у меня начинаются галлюцинации на почве переутомления… Достал из кармана монокуляр, навёл его на вершину: действительно, в нескольких километров от мен сияла маленькая звёздочка! Я готов был поклясться, что раньше там никогда ничего не был, поскольку вершину мы изучали во всевозможную оптику каждый божий день. Но вот она горит ровным светом, и не думает исчезать. Я сделал шаг к Горе, и одновременно через чётки прошла явная вибрация. Я замер — вибрация исчезла. Двинулся в сторону невидимого маячка — снова появилась. Это было явным знаком. Оставалось выяснить, что мне со всем этим знанием делать?

Впрочем, для меня это не было дилеммой: я решил идти на Аннапурну в одиночку. Достаточно уже эта гора потрепала всем нервы, хватит жертв, я сам за себя отвечаю, Дима пока ещё не подготовлен к таким приключениям в должной мере, случись что — его гибель будет на моей совести. А так, пока он проснётся, я уже буду в штурмовом лагере и выступлю к вершине, поменяв в лагере, если будет такая необходимость, кислородный баллон…

Я надел чётки на шею, застегнул куртку и подшлемник, поправил шапочку и решительно двинулся в сторону провешенных перил…

Я поднимался размеренно, напевая про себя нашу походную песню про долгий путь до Типперери. Подпевать было некому, поэтому я старался за всех, благо моего немузыкального ора никто здесь сквозь ветра услышать не мог. Солнце уже поднялось, и я представил, что Дима поднимается и не находит меня. Он, конечно, всё поймёт, разбудит Анатью и они, повив утреннего чайку, двинутся по моим следам. Да только у меня есть фора почти в четыре часа! Как пелось в той песне: «Нас не догонят!»

Всё сильнее вибрировали чётки на теле, не исчезал на склоне Горы путеводный маяк. Настроение было прекрасное, наверное, впервые в жизни я принял некое судьбоносное решение и, мало того, знал, что решение это правильное.

Правда где-то с час назад я здорово упал и приложился об скалу, но это не страшно, плечо почти не болит. Только вот очки солнцезащитные я где-то посеял, и теперь в глазах словно мелкий песок насыпан. Так бывает, когда нахватаешься по неопытности «зайчиков» от сварки. Есть такие любители варить железки без защитной маски, потом глаза пухнут, и рыдаешь гнойными слезами несколько дней. Похоже, что я тоже нахватался зайчиков, только солнечных. Какая, впрочем разница, если и там, и там ультрафиолет… Короче, на четвёртом часе подъёма я ослеп, как крот! Но, как ни странно, меня это почему-то совершенно не волновало. Я так же размеренно шёл вперед, ведомый путеводной вибрацией, а в моём мозгу отчего-то прекрасно виделось всё, что было вокруг, вплоть до отдельных камешков. Именно, что в мозгу, потому, что глаза, как орган чувств уже приказали долго жить. Как там написал Исаак в письме Бет: «Разглядит слепой!» Не соврал, старый еврей, вот только знать бы, что разгляжу?

Картинка была какая-то чёрно-зелёная, словно в ноктовизоре — приборе ночного видения, какие бывают обычно в боевиках и в компьютерных играх-стрелялках. Я уверенно обходил камни, словно реально видел их глазами, перепрыгивал мелкие трещины, находил безошибочно перила прохода. Когда я поднялся на площадку лагеря номер четыре, то «увидел» палатку. Её изрядно потрепал ночной ветер, но она крепко стояла там, где мы с Димой когда-то её поставили. Я расстегнул полог и нырнул внутрь. Теперь можно позволить себе полчаса отдыха, Полчаса, не больше, иначе трудно будет собраться и решиться…

И я решился. Всё делались механически. Поднялся, аккуратно застегнул куртку, запахнул ворот, надел капюшон, проверил рукавицы: оставаться без пальцев, как Эрцог и многие другие восходители мне не улыбалось. Ещё раз прислушался к себе, к вибрирующим чёткам на моей груди. К их живительному теплу, улыбнулся и вышел из палатки…

Передо мной, куда ни глянь, раскинулось бесконечное пространство Гималаев. Немного было жаль, что изображение в моём мозгу было монохромным, мне хотелось поглощать всё это неистовое буйство красок, которое я мог только дорисовывать в своём мозгу, как ребёнок — картинку-раскраску. Передо мной был последний склон, который мы с Андрюшкой так и не смогли одолеть. Всего каких-то пара-тройка километров по прямой туда и столько же обратно. Плёвое дело на равнине. Немножко посложнее в горах. Мне облегчало задачу то, что больше половины мы уже проходили, а, следовательно, путь мне был уже известен. Правда, в горах ни в чём нельзя быть уверенным на сто процентов. Разве что, в себе: вера в себя является непременным атрибутом восхождения. Но не в дороге. Там, где вчера была нормальная тропа, сегодня может пролечь трещина. Ледник — существо живое, он ворочается в своём ложе и постоянно готовит новые пакости.

Почему-то пришло сравнение с нашими городами. Мой друг, автомобилист, примерно так же отзывался о наших улицах. Можно сто раз проезжать по одному и томе же переулку, а на сто первый влетишь в канаву, услужливо прокопанную коммунальщиками без предварительного извещения. И не заделанную, к тому же. Да, дорстрой тоже сродни природному явлению, «стихийному и беспощадному». Это, правда, классик, по-моему, про русский бунт вещал…

Я поднимался всё выше и с удивлением осознавал, что во мне не было ни капли страха, того здорового страха, который должен присутствовать в человеке при столкновении с непознанным или, например, просто с горами. Я хорошо помню своё состояние, когда мы в том же приснопамятном переходе через Уральские горы должны были делать фотопанораму местности с привязкой к карте для отчёта в Географическое общество. Для этого мы с товарищем, тоже, кстати, Андрюшкой звали, поднялись на самую высокую точку близлежащей местности. И хоть это были далеко не Гималаи, заняло это мероприятие у нас почти три часа. Так вот, стоим мы на этой местной вершине, я ставлю фотоаппарат на штатив и начинаю снимать панораму и в какой то миг соображаю, что вокруг на минимум двести вёрст нет никакого человеческого жилья! Это сложно вообразить современному урбанистически воспитанному индивиду… Стоишь на Горе и насколько видит глаз, лежит исключительно горбистая поверхность, покрытая океаном тайги. Ни дымка, ни звука… Только ветер свистит в горных кряжах. И начинаешь вдруг понимать, как ты зависим от всего: достаточно приключиться с тобой какой-либо пакости, вроде вывиха или там поломки лыжи, и никто просто физически не сможет прийти тебе на помощь… Кстати, даже здесь, в сердце Гималаев, такого по определению случиться не может! В получасе лёта — ближайший городок, в дне пешего перехода — деревенька… Всё рядом. А на Урале или, паче чаяния, в Сибири ты остаёшься один на один с природой в прямом смысле этого слова… На Урале…

И вдруг я вспомнил слова ламы в Муктинатхе: «Человек с Севера поведёт вас!» А с чего это собственно я взял, что человек с Севера — именно Андрей? Конечно, моё самомнение иногда зашкаливает, но в данном случае мы все для обитателей Непала — «люди с Севера». А если мне не изменяет память, то по каким-то там преданиям предки древних ариев, исконных жителей Индии, пришли сюда именно с Севера, точнее — с Южного Урала. И недалече от моего родного Златоуста, точнее в окрестностях Миасса, находится последнее пристанище пророка Заратустры — древнее городище Аркаим… Идиот, даже в Непал летать е надо, просто поездом да автобусом не удосужился добраться… Как же много я своей жизни я не сделал, и как много сделал не того, что требовалось. И надо было забраться сюда, на высоту восьми километров, чтобы осознать всю никчемность своего былого существования! Здесь, под мышкой у Господа, всё смотрится по другому, по иному ощущается… И смысл восхождения не в том, чтобы на пике гормонального взрыва орать, стоя на вершине и размахивая альпенштоком перед фотокамерой, а в том, чтобы понять, для кого и для чего ты, собственно, живёшь… Или существуешь…

Мерил монотонными шагами склон одной из высочайших вершин мира, обходя трещины, выискивая сераки и разломы, минуя нагромождения искристых ледяных глыб, к той далёкой сияющей точке, которая манила меня ещё от лагеря, но по-прежнему оставалась пока недосягаемой, как иная детская мечта. Руки и ноги уже двигались механически, сказать, что я устал, ступая иногда по колено в рыхлом снегу, это значит не сказать ничего. Уже не раз я вспомнил тезис Димки о «точке невозвращения» и с весёлым ужасом понимал, что давно прошёл я эту точку, ещё тогда её преодолел, когда вообще решился на свой страх и риск идти на гору один. Но совесть моя была чиста: Диму я оставил на попечение высокомудрого Анатьи, который просто не позволит ему совершать необдуманные поступки.

Чётки мои буквально пели какую-то невероятную мелодию, подобно неведомому камертону. Они не раскалились, как можно было бы предположить, от приближения к неведомой Цели, просто стали приятно горячими. Как в той детской игре в жмурки: «Горячо, холодно»… Я двигался в своей серо-зелёной мгле вполне уверенно, и росло во мне постепенно ощущение приближения в конечной точке моего маршрута.

Я не знаю сколько времени прошло с того момента, как я покинул штурмовой лагерь. Часы я специально, чтобы не было искушения считать часы и минуты, отпущенные мне Богом (если такое, конечно, случится…), спрятал в карман комбинезона. На манометр кислородного баллона старался без нужды не смотреть, но понимал, что, в принципе, с моим экономным дыханием, пока опасаться мне нечего. Мороз, конечно, пощипывал щёки, но мы — люди Севера, к таким морозам привычные, не то, что американцы или датчане. Помню, когда в детстве вдруг накатывал зимой морозец градусов за тридцать, и радио возвещало о возможности не ходить в школу, мы всей гурьбой вываливались на ближайшую горку и полировали её своими задами, лыжами и санками до потери пульса! А вы говорите — экстрим… Вся наша жизнь в родной стране была сплошным экстримом, нам ли бояться экстрима иноземного?

Я в очередной раз выверил направление на «маячок» и продолжил движение. Аннапурна уже видимо приблизилась, по моим подсчётам в течение часа я доберусь до вожделенной высоты восемь тысяч девяносто один метр. Особенно меня умилял этот «один метр», без которого вершина, кстати, и не вершина вовсе. Не дошёл метра, парень, значит — не покорил гору! Идиотские мысли, право, лезут здесь в голову, а может это просто защитная реакция организма, спасающегося от сумасшествия… Я глупо захихикал и в тот же момент провалился в трещину…

Сначала внутри всё ухнуло от ощущения свободного падения… Обычно авторы авантюрных романов пишут, что «…перед его глазами пронеслась вся его жизнь». Перед моими глазами пролетели кадры последнего полёта Артура с Гошиной web-камеры… И тут я завис. Бренное моё тело всё ещё сжималось в предчувствии удара о базальт Богини плодородия, а мозг уже фиксировал, что именно изменилось в окружающей меня серо-зелёной мгле. А изменилось то, что она приобрела наконец-то, свои естественные цвета! Правда, глаза по прежнему ни хрена не видели и категорически страшно болели, опухая всё больше и больше, но мозг буквально разорвала какофония цветов!

Я висел в пространстве, наполненном потоками света самого разного оттенка. Словно кто-то задался целью вылить на меня всё богатство видимой части спектра, а может я уже различал и то, что в нормальных условиях человеку недоступно. Постепенно, все эти радужные потоки пришли в определенный порядок, цвета поблекли, слились до нормального матово-белого, и я ощутил, что нахожусь внутри громадной сферы. Сознание говорило, что вряд ли это образование находится внутри Горы, скорее всего, я уже вовне всего, что может только представляться разумным. И я не стал размышлять об этом, решив, что всё разъяснится само собой, коли уж я здесь оказался. Пространство передо мной, еще мгновение до этого бывшее однородно-пустым, стало постепенно сгущаться, пока не дошло до кондиции прямоугольной монолитной плиты чёрного цвета. Была она грандиозной, гораздо больше, чем я мог себе представить по тому «видеоролику», что продемонстрировал мне некогда Великий Отшельник. Я даже не мог оценить её реальные размеры, поскольку края её, хоть и угадывались, но терялись в этой белесой дымке, что меня окружала. И была эта плита живой…

Не знаю я, откуда пришло мне это ощущения. Просто было знание об этом. Она, как и в том моём видении, не имела чётких границ, оставаясь при том прямоугольной. Она не была твёрдой, перетекая мириадами звёзд, погруженных в некую чёрную субстанцию, но несомненно являлась монолитом… В общем, как в понятии оксиморона — «горячий снег», «горький сахар» и так далее… И ещё она хотела говорить! Нет, ни слова нами обоими не было произнесено, просто в определённый момент я понял, что оно (или она, он?) истосковалось по общению. И оно было мне радо. В моей голове стали рождаться образы. Сначала это были мои близкие, живые и те, что давно ушли… Мать, отец… Братья, первая супруга, с которой в незапамятные времена мы нелепо встретились и нелепо разошлись… Друзья по институту… Я бегал с драным футбольным мячиком с соседскими пацанами на пустыре, за недостроенными пятиэтажками, мы купались в ледяных водах горной речки в Узбекистане… Я на занятиях в аудитории… Какая-то прямо семейная хроника!

Потом пошли «кадры», ко мне не имеющие никакого отношения. Просторы джунглей и нескончаемые пески пустынь, невероятно протяжённые ледяные пространства, то ли Арктика, то ли Антарктика, горные цепи в ледяных прожилках. Опять леса, судя по растительности, то ли Канада, то ли Сибирь… И всё это объёмно и чётко, хлеще, чем в 3D-кинематографе! И пришло Знание…

Нет, я не обрёл какого-то сакрального знания, просто до меня дошло, или до меня наконец кто-то достучался, и я понял, что этот Камень Неба — всего лишь один из нескольких монолитов, разбросанных некогда по всей планете. Он здесь, и в тоже время его здесь нет, он в сопредельном пространстве, и достичь его столь же сложно, как и легко. Надо только знать ключ к этой «волшебной дверце». А хранит он знания не одной, и даже не двух цивилизаций… Стоило мне только на мгновение подумать, как он выложил в моей голове всю мою жизнь, чуть ли не от эмбрионального состояния. И таких жизней он помнил миллиарды! Он помнил всё, что случалось на этой планете с момента его существования, просто мой мозг оказался не готов к полноценному обмену информацией с этим супер-дупер-компьютером! И, я думаю, вряд ли кто-то в одиночку мог бы осознать всё то, что был готов предложить человечеству этот уникум знаний… Зная хотя бы малую толику того, что мог предложить этот неведомый механизм-организм, человек действительно смог бы «…ходить головой по звёздам»! И не только. И я оказался здесь не случайно, как вообще ничего не случайно в этом лучшем из миров. Вот только почему, мой новый знакомый мне объяснить не мог. Зато он мог исполнить почти любое моё желание! Этакий джин в современном или наоборот — в своём историческом обличии. Правда, зачем ему это, я так и не смог понять. Видимо, всё-таки мозг мой устроен несколько иначе, чем всё это вселенское хранилище памяти. Наших бы учёных сюда, уж они бы потешили вдоволь свою неуёмную «жажду познания»!

Так или примерно так размышлял я, болтаясь в пространстве напротив этого гигантского образования, которое играло со мной. Как кошка с мышкой. Правда, вполне безобидно, показывая картинки и окатывая волнами непередаваемых ощущений. Я словно бы раздвоился: один «я» поглощал, как губка, неведомое знание, смотрел нарождающиеся и гибнущие цивилизации, познавал законы гравитации и пространства-времени, а другое «эго» взирало на всё это великолепие со стороны глазами Стаса Кольгина, журналиста, редактора, бизнесмена, циника и пошляка и думало, какого хрена я здесь делаю? И почему все наши, которые готовы были голову положить на алтарь этого великолепия, не могут вместе со мной насладиться триумфом этой реальной победы?! Мне стало непередаваемо обидно за всех, недошедших и недоживших… И я понял, что мне пора к ним, моим друзьям, моим врагам, в мою реальную жизнь. Какой бы сложной и не столь прекрасной, как хотелось бы, она не была.

Говорят, что мысль материальна. Правильно говорят… Стоило мне все эти свои душевные метания оформить в конкретное желание, как всё моментально закончилось… То есть, не совсем. Исчез монолит и белесое пространство, пропало вселенское знание, ощущение безграничных возможностей… Но осталось мое серое вѝдение, и им я обнаружил, что стою на вершине… Я был на Аннапурне, чёрт возьми, я сделал это! Мы сделали это… Мы все сделали…

Я огляделся, растерянно стал вертеть головой… Со мной не было ничего, что бы я мог оставить на память о нашей экспедиции здесь, куда мы так стремились, чего так желали вечерами, за общим столом или в салоне самолёта во время перелётов… Я стал лихорадочно обшаривать карманы и вдруг нашёл шарф Андрея, который я прихватил в штурмовом лагере! Я воткнул свой альпеншток в плотный снег, повязал на него шарф друга на манер флага, потом подумал, расстегнул, куртку, снял чётки, вдруг ставшие пронзительно холодными, и повесил их сверху, обмотав несколько раз вокруг стального «клюва» альпийского молотка. «Я сделал всё, что мог, — как говорили римские консулы, передавая свой жезл преемнику. — И пусть кто может, сделает лучше!»

Я понимал, что сил спуститься у меня уже не осталось. Я понимал, что изначально купил билет в один конец, отправившись самостоятельно на вершину. Но я дошёл. Это было моё восхождение. Это было восхождение всех нас из глубин обыденной серости сюда, в мир чистого льда и чистых помыслов. Я уже ничего не боялся. Ноги почти не слушались… То ли я действительно замерзал, то ли просто эта неведомая штука высосала из меня все силы… Я лег на снег высочайшей вершины мира, уставился в небо, бездонно-синее, бесконечное, как человеческое познание мира. Солнце лило на меня свои живительные лучи. И я просто решил в нём раствориться.

Эпилог. Чётки из Муктинатха

Лама изумился желанию чужеземцев

непременно подняться на вершину Эвереста:

«Зачем принимать столько трудов в земном теле?

Не проще ли побывать там в духе?»…

Н.К. Рерих «Алтай-Гималаи»

— Он приходит в себя, — воскликнул женский голос по английски… Я решил ничему не удивляться, после всего, пережитого в последние дни восхищаться ещё и по поводу своего чудесного спасения я бал категорически не способен. Хотелось просто лежать и наслаждаться тем, что я наконец-то в цивильных условиях, и что кто-то, наконец, решил позаботиться о моей скромной персоне!

— Стас, ты слышишь меня? — раздался надо мной голос Бет. Я попытался улыбнуться… Значит, порядок, Моро не иначе решил повторить свой подвиг с экстремальной посадкой теперь уже на Аннапурне, для коллекции рекордов, так сказать. Молодец… Уважаю мужика. Я улыбнулся Бет, не открывая глаз: всё ещё боялся, что по-прежнему слепой. Хотя боль, как и ощущение песка под веками исчезли. Интересно, сколько же я был без сознания?

— Улыбается, герой, — ещё один знакомый голос, Мишку я тоже узнал и с закрытыми глазами. Они что, всем скопом притащились в госпиталь? И вообще, где я? В Джомсоме или в Катманду? Лежать под чистыми свежими простынями было так приятно после почти месяца голимого высокогорного быта, вечно влажных спальников и душа раз в неделю. Что ж, пора просыпаться, однако…

Я осторожно открыл глаза. Представшая моему взору картина была всё-таки весьма далека от идеальной: всё какое-то размытое, смазанное, что ли, вместо лиц — туманные пятна… Но однозначно, это опять больница, как в тех, почти забытых моих снах, преследовавших меня в первые дни экспедиции. Одно из пятен-лиц сказало голосом Артура:

— Наконец-то! Смотрите, он глаза открыл!

Это было уже слишком! К подобному шоку я был ещё, видимо, не готов и потому быстренько отрубился обратно…

Не знаю, сколько прошло времени, пока я снова не очухался. Память работала, как часы, и у меня было только два объяснения происходящего: либо это приходил кто-то из Артуровых родственников с голосом, похожим на его как две капли воды, либо меня посетил грандиозный глюк. Поскольку вариант, что я каким-то образом оказался на том свете, а потом вернулся обратно в эту палату, не принимался: голос Бет я тоже слышал, а на тот момент, когда я экспериментировал над собой в области вершины, она была живее всех живых!

Полежав некоторое время с закрытыми глазами, я осторожно их приоткрыл и огляделся. Знакомый интерьер задрипанной палаты, слева от меня стоит какой-то аппарат, от которого ко мне идут шланги и провода. Ага, реанимация, стало быть, меня всё-таки не миновала. За задёрнутым светлой портьерой окном было темно. Значит, ночь… Помнится, в момент прошлого прояснения сознания было значительно светлее. Я постарался проанализировать своё состояние констатировал, что оно вполне удовлетворительное. Зрение вернулось, что, впрочем, не удивительно: снежная слепота проходит через пару-тройку дней при щадящем режиме «эксплуатации глаз». С этим, судя по репликам окружающих, у меня всё было в порядке: без сознания я был достаточно долго.

Следующим откровением стало то, что я был, скорее всего, даже не в Катманду… Дышалось совсем не так, как на высокогорье. Да и запахи были другие, хотя, больницы на любых широтах пахнут одинаково. Я пошевелил пальцами сначала рук, потом ног. Вполне себе нормальные движения, ампутации избежать удалось. Значит, сняли меня своевременно. Оставалась временная потеря памяти, но после того, что со мной произошло — а помнил я всё весьма отчётливо! — это не самая страшная плата за моё приключение. Помнится, я вообще готовился остаться на склоне, мягко говоря, надолго… Неужели Димка добрался-таки до вершины? Ладно, скоро всё узнаем.

Я постарался сесть на кровати, но тело ещё плохо слушалось, зато где-то за стенкой брякнул звонок, через секунду дверь распахнулась, и я чуть было снова не грохнулся в обморок: в палату ввалилась вся честная компания во главе с Андреем и Бет, но, что самое поразительное, с ними был Артур, живой и невредимый! В отличие от Широкова, который заметно прихрамывал на правую ногу, что меня, конечно же, совершенно не удивляло. Я не стал орать «чур меня!» только потому, что показывать свою слабость перед Бет посчитал постыдным. Меня окружили, хором произнося сразу множество слов, отчего голова моя пошла кругом, и я пожелал поскорее снова вырубиться, а для начала просто закрыл глаза. Но мне не дали дезертировать.

— Стас, милый, не уходи снова, — прошептала над ухом Бет. Меня коснулись её волосы, губы тронули щёку. Я улыбнулся, как идиот…

При ближайшем рассмотрении здесь действительно наблюдалась экспедиция в полном составе и даже с перебором. Незнакомой оказалась симпатичная молодая женщина. Невысокая, с ладной фигуркой, в элегантном шерстяном брючном костюме, чем-то неуловимо смахивающая на Бет. «Сестра!» — вспомнилось мне.

Первым заговорил Андрей:

— Наконец-то ты с нами!

— Или вы со мной, — прошептал я. Оказывается, шёпот — это всё, на что я был способен, придя в себя. Андрей кивнул:

— Или мы, ты прав, так действительно будет точнее. Мы прискакали к тебе прямо из аэропорта вчера, как только прилетели из Непала.

Прилетели? А я что, пешком пришёл? Мне на секунду показалось, что один из нас бредит. Но вслух я произнёс:

— И как там Непал? Стоит?

— А куда ему деться? Потом покажу видео и фото, обалдеешь! Жаль, что тебя не было с нами, ничего, наверстаешь в следующем году!

Не было?! Это меня-то не было? А за каким хреном я тогда оказался в постели? А восхождение, оно что, тоже плод моего больного воображения? И кровь на кукри, и гибель Джека Маккарти, ночи под вершиной, бунт шерпов? А объятия Бет, в конце концов? Что вообще здесь происходит?

Только тут я заметил, что более-менее раскованно со мной ведут себя Элизабет и Андрей, а остальные относятся ко мне хоть и с несомненным сочувствием, но так, как и я относился бы к оказавшемуся в моём положении достаточно постороннему человеку, пусть и шапочно мне знакомому. Я посмотрел на Широкова, ожидая объяснений. Он, наконец, понял, что что-то идёт не так, и внимательно взглянул мне в глаза. Потом вздохнул и тихо сказал:

— Ты действительно ничего не помнишь, Стас?

Я напряг память, ловя какую-то ускользающую мысль, смутной тенью маячащую где-то на задворках сознания, потом осторожно спросил:

— А что я должен помнить?

— Наш с тобой разговор, тогда, у тебя дома… Помнишь?

— Ну, — неопределённо сказал я. Это я помнил отлично, поскольку с этого и начиналась вся наша авантюра. Андрей удовлетворённо кивнул.

— А дальше?

— Кафе «Александрия», первый сбор… Вылет в Непал…

— Стоп, стоп…, — поднял руку Андрей. — А до «Александрии», как добирался туда…

Я постарался пожать плечами — получилось жалкое подобие жеста. Тело ещё плохо слушалось меня, словно долго было без движения. Наверное, так и было… Сколько же времени прошло? И вдруг, словно удар молнии, я вспомнил!

…Я ехал по ночному городу, стараясь не опоздать к назначенному Андреем сроку. Я вообще не люблю опаздывать, хотя и прощаю такие слабости знакомым. После дождя асфальт сиял, словно его проложили только вчера. Машин было относительно мало. Это и понятно: июль, середина недели. Кто-то за городом, остальные отдыхают после полуденной жары и суровых рабочих будней.

Я остановил свой «Фольксваген» на светофоре, не стремясь проскочить на жёлтый. От гонок по городу я отказался уже давно, годы не те рысачить, да и после недельного загула реакция несколько притупилась. В такие моменты я становлюсь предельно добропорядочным и вежливым на дорогах. Слева от меня, во втором ряду, остановился «форд-фокус», судя по надписям на стёклах — ренткар, в котором сидели две женщины, лиц их разглядеть в сумраке ночи я не мог, угадывались только пышные волосы блондинки за рулём. Осторожно, Кольгин, валькирии вышли на дорогу! Я вообще скептически отношусь к дамам за рулём, не в обиду им будет сказано. Хотя и достаточно терпимо. В данном конкретном случае они мне не мешали, так как поворачивали налево по стрелке. Дождавшись зелёного, я тронул машину, когда периферийным зрением увидел громадный грузовик, несущийся по «встречке» вопреки запрещающему красному прямо в бок поворачивающему «форду»… Не знаю, что у меня там сработало, я вдавил до асфальта педаль газа и круто вывернул руль влево, подставляя под надвигающийся хищный оскал радиатора свой правый бок, мечтая только, чтобы удар пришёлся в багажник…

— …Так получилось, что в той машине сидела Элизабет Кромвел и её сестра, они прилетели по моему приглашению, чтобы принять участие в подготовке к экспедиции, в которой должны были принять участие. Прилетели прямо из Катманду, привезли мне все материалы по Камню Неба, которые им удалось добыть, — Андрей замолчал, внимательно следя за моей реакцией. Её не было. Я безмолвствовал. Он продолжил:

— Ты оказался в коме, в соседней палате лежала сестра Бет, она отделалась, в отличии от тебя, лёгкими ушибами и сотрясением мозга…

— А когда поправилась, сидела с тобой всё время, что мы были в экспедиции, — подхватила Бет, проведя ладонью по моему разом вспотевшему лбу. — Я звонила ей каждый день по спутниковому телефону, который купил нам Дима (тот стоял в стороне, скромно потупившись), справлялась о твоём здоровье… Рассказывала тебе о том, как проходит экспедиция… А ты оставался без сознания.

— Вы поднялись на Аннапурну? — чтобы выскользнуть из этого бреда, перебил её я. Ответил Андрей:

— Нет, не получилось. Сначала я провалился в трещину, и только реакция Жоры спасла меня. Вот, ногу повредил…

Я кивнул. Хоть что-то совпадает. Дальше пришлось изумляться ещё больше…

— А потом Артур предложил идти по скальному варианту, там рядом была достаточно неприступная стенка, но у него вполне хватило бы на неё навыка…

— Но я не дала, — вступила Бет, она присела на краешек кровати, наклонилась ко мне. — Мне приснился ты… Ты во сне почему-то так убедительно отговаривал ребят от восхождения по скалам, что, проснувшись, я устроила им форменную истерику!

— И не дала подняться, — с иронией, но, в принципе, добродушно, завершил за неё Артур. Она кивнула.

— Но на Аннапурне мы всё-таки побывали, — продолжил Андрей (Я насторожился). — Дима с помощью Элизабет зафрахтовал вертолет, есть такой пилот в Непале, итальянец…

— Симонѐ Морό, — произнёс я, уже ничему не удивляясь. Андрей кивнул:

— Читал про него? Так вот, он поднял меня, Бет и Диму на вершину…

Он внимательно посмотрел на меня, ожидая реакции. Она была нулевой. Андрей продолжил:

— Мы приземлились буквально на минуту, большой расход топлива на такой высоте, выскочили на снег, сфоткались на память, и тут Дима вдруг обнаружил это…

Андрей показал мне фотографию. На прекрасном цветном снимке был запечатлён мой альпеншток (или не мой?) с намотанным на него шарфом Широкова и моими чётками! Я замер.

— И вот что удивительно, — продолжал Андрей, внимательно глядя на меня, — это — мой шарф и альпеншток Жоры, он подписан на рукояти. А чётки принадлежать тебе, как это ни странно…

— Я их привезла из Непала, в Муктинатхе мне подарил их один странный лама, — улыбнулась Бет. — Передашь их человеку с Севера, сказал он. Так и сказал, без подробностей. И добавил: «Он будет оберегать вас» А когда случилась эта авария, я решила, что чётки твои по праву. Коли уж ты спас нам с Джейн жизнь… А потом ты всё время снился мне, казалось, что мы с тобой одно целое…

«И мне казалось!» — с тоской подумал я, вспоминая наши жаркие, но, как теперь выяснилось, бредовые ночи в Непале. Рушился мир, можно сказать…

— Я сама надела тебе чётки на шею перед нашим вылетом в Непал. А Джейн говорит, что они пропали накануне нашего неудачного подъема на Аннапурну. Она искала их по всей палате, но так и не нашла. В сознание ты пришел только вчера…

Я усмехнулся немного грустно:

— И когда ты собираешься теперь в свою Канаду?

Все изумлённо воззрились на меня, у Андрея даже челюсть отвалилась от потрясения.

— Откуда ты знаешь, что Элизабет из Канады?

— Да много чего я о вас, бродяги, знаю, — устало, но ехидно ответствовал я. — Но я не услышал ответа на свой вопрос?

Бет вновь провела ладонью мне по лбу:

— Не раньше, чем ты окрепнешь настолько, чтобы лететь со мной! Одного я тебя больше не оставлю.

Я внимательно посмотрел на неё… Она тихо сказала, наклонившись к самому моему уху:

— Разве отважный рыцарь, спасший принцессу на горном склоне подле Покхары, не собирался на ней жениться?

Мне нечем было крыть… Коли уж назвался рыцарем…

[1] Сагиб (истор.) — господин, наименование знатного лица или европейца на Востоке, преимущественно в Индии.

[2] Изогипса (географ.) — линия, соединяющая на карте точки с одинаковой абсолютной высотой.

[3] Глетчер — представляет собой ледяную реку, спускающуюся с высоких гор. Г. служит одной из форм разгрузки того громадного запаса снега и фирна, который в значительном количестве выпадает выше снеговой линии. Для образования глетчеров в горах необходимы известные орографические условия: например, присутствие среди гор котловин, а равно и выход из этих котловин на склоны долин. Если таких условий нет — не будет и глетчеров,

[4] От английск. Walkie-Talkie — «бродилка-говорилка», портативная радиостанция ближнего радиуса действия.

[5]Torture (англ.) — пытка.