Камень Аполлона

Глава 1. Королева на полставки и Гелиос

— Говно ваши попаданцы… — сказал Нимхэ, и швырнул книгу через всё купе.

— Да ладно тебе, дедушка. — ответила старушка сидевшая напротив.

Она давно уже привыкла к капризам своего ста двадцати летнего прадеда, но к его внешности не могла привыкнуть даже в свои семьдесят. Её капризный предок был биоинженером и биохимиком. В процессе своих революционных изобретений в области биотроники он так изменил своё тело, что даже 2203 году продолжал вызывать недоумение. Но, по-видимому, это его больше не радовало.

В купе, напротив старушки, лежала стройная белокурая эльфийка. Она была настолько стереотипна, что выглядела даже немного свежо. Безупречная фигура, маленькие ступни и тонкие ручки, скрывали невероятные возможности, на пределе не только генно-модифицированных спортсменов, но и большинству роботов.

За лениво прикрытыми веками скрывались хандрящие серо-голубые глаза, светлые волосы слегка неряшливо обтекали длинные подвижные уши. Тонкие изящные губы и слегка вздёрнутый носик, безупречно молодая кожа - всё было точно таким же, каким старушка помнила с детства.

Эльфийский бюст и упругие бёдра всё ещё были достойны увековечивания в мраморе или пластике. Но женщину обмануть они не могли. Эльфы женщины от эльфов мужчин вообще неотличимы внешне, но старушка точно знала: эта странная ушастая девица – первый в истории человечества самец homo eldaris. И её прадед - Нимхэ.

Книжка легла на стол. Прадед и правнучка спокойно смотрели в окно, пили сок и любовались шотландскими пейзажами. Они периодически косились на книжку и улыбались, но время путешествия, подходило к концу. И когда поезд уже совсем остановился, Нимхэ вскочил взял увесистый чемодан как пушинку и с удовольствием проводил свою престарелую правнучку к такси.

— Я сдержала своё слово. — сказала Анна.

— Какое ещё слово?

— Я обещала своему сыну, что не скажу тебе ничего про Гелиос, до тех пор, пока ты не приедешь.

— Гелиос?

— О, это сюрприз!

— Кажется, ты всё испортила, глупышка. Этот проект закрыл ещё Марк, твой дед. И чертежи уничтожил.

— А вот и не уничтожил. То есть уничтожил, но не все. Его внук продолжил дело, когда мне показывал, я чуть челюсти не выплюнула от волнения! Удачи, милый.

Нимхэ проводил Анну. Его правнучка спокойно уехала в свою жизнь, а Нимхэ остался стоять на обочине Эдинбурга.

Со стороны казалось, будто он пересчитывает камни на древней брусчатке, но на самом деле, он отчаянно пытался вспомнить, как именно он упустил тот момент, когда его собственный сын уничтожил творение всей своей жизни.

— Её величество Принцесса Нимхэдриэль? — спросил Нимхэ кэбмен.

— Я за неё.

Таксист хотел выскочить из машины, чтобы услужливо открыть дверь, но Нимхэ придержал её рукой снаружи.

— Ваше величество, лорд, то есть профессор Шмидт сказал что вы не любите пафосные лимузины и красные дорожки. Прошу вас.

— Можно я вперёд?

— Ну разумеется, Ваше Величество…

— Хреничество… — буркнул Нимхэ и плюхнулся на переднее сидение старинного такси.

— А где ваша поклажа?

— Запомни, кэбмен, я в первую очередь биотронщик. У биотроника вся поклажа всегда с собой. — сказал эльф, и сильно усмехнувшись похлопал себя по порядке пояса.

Кэб тронулся. Водитель был так напряжён, что едва не потел от страха. На все попытки Нимхэ поговорить, шофер отвечал крайне вежливо, немногословно и как будто пугливо. Таксист так боялся собственную королеву, что от страха был неспособен повернуть голову ни на градус. Испуганный водитель боялся лишний раз взглянуть в зеркало, чтобы не встретиться глазами.

Когда кэб коптя выхлопом умчался прочь, Нимхэ оказался на тенистой улице перед средневековым каменным богатым домом. В окнах горел свет, а на древнем газоне, перед викторианским портиком стоял фонтан со статуями Афины и Электры. Фонтан мирно шелестел невысокими водопадами, и блестел каплями брызг на солнце.

Из дома вышла стройная женщина сорока лет, в строгом деловом костюме, и галстуке. Она нервно поправила свой пиджак, поспешно выпрямилась и сказала:

— Это вы? Вы и правда посетили нас? Но как же…

— Здравствуйте. Я - Нимхэ. А вы, вероятно Клаудия? Та девочка из школы Марка?

— Верно. Ваше Величество. Я супруга лорда Шмидта.— сказала она и почтительно поклонилась.

Женщина попятилась назад, едва не оступившись, нервно достала телефон, и гневным шепотом заговорила:

— Марк! Срочно сюда, живо! Код "королевский"!

Она ещё раз улыбнулась и сделала неловкую паузу.

Во двор влетел Марк. Он был рассеян, и взволнован. Он впервые за тридцать лет видел своего монаршего предка, и потому растерялся до такой степени, будто оставил всю свою английскую чопорность сохнуть у камина. Он то тянул руку, то неловко пытался обняться, то хмурился как перед Понтификом, то сиял от радости как ребёнок.

Но Нимхэ просто похлопал его по плечу, приобнял его за плечи и тихо сказал:

— Не ёрзай, внучок. По вторникам я не кусаюсь.

Марк выдохнул, сладостно улыбнулся и, в мгновение ока, вернул достоинство своей спине и физиономии. А когда он понял что слова излишни, и монарший предок так же горит от любопытства как и сам лорд, то с нетерпением и удовольствием перешёл сразу к делу.

— Пойдём. Я думал показать тебе Гелиос после обеда, но можно и сейчас. — сладко вздохнул Лорд — Леди Шмидт подготовила отличные блюда. — проговорил он на распев.

Марк повёл Нимхэ в сарайчик на заднем дворе, который был чуть ли не старше самого дома. По центру сарая, оказалась красивая каменная платформа, с изображением солнца. Марк провёл над ней рукой, и она раскрылась скребя каменными лепестками, а когда лепестки поднялись и образовали нечто похожее на подсолнух, то открылся завораживающий путь по винтовой лестнице вглубь земли.

Спустившись на несколько сотен ступеней вниз, перед Нимхэ и Марком открылся огромный сияющий зал, заполненный вертикальными холодильными установками, скрывающими ядра нейтринных компьютеров. Высокие, сверкающие борным стеклом и платиной установки, уходили под потолок, ветвясь медными радиаторами и обрастая трубками.

В центре, куда звездой сходились потолочные трубки и проходы между стойками, располагалась высокая полированная колонна, отлитая из черного, как обсидиан, базальта. Ее дорическая база вплотную примыкала к странному, медицинского вида креслу, с какими-то невероятно сложными сияющими агрегатами.

— Смотри, дед. Вот это работа всей моей жизни! — с гордостью развел руками Марк.

— А как же твой прадед, который тоже Марк?

— Именно. Он занимался теоретической физикой субнейтринной технологии. Но я, я придумал как обуздать саму её суть!

— И что именно эта штука делает?

— О, это восхитительная история! Но с начала, пойдём за стол. За ужином, я тебе все расскажу. От начала и до вина... Э, ну в смысле, от а до я.

Марк, его жена Клаудия и Нимхэ сидели за столом, наслаждались шпиком, фаршированным окороком и шотландским рагу. Они ели чинно и неспешно, постоянно прерывались на портвейн и белое балканское вино. И когда тосты Марка стали столь загадочны и многозначны, что напрягла веки даже его жена, он всё ещё тянул интригу. Марк открыл бутылку особенного вина и наливая в бокалы сказал:

— Это вино особенное. Твой сын Авель, воссоздал точную генетическую цепочку того самого винограда, из которого делалось вино, для стола Александра Македонского.

Марк загадочно посмотрел в глаза Нимхэ, ловко но торжественно отколол горлышко бутылки специальным лазером и, хитро ухмыльнувшись подчеркнул:

— Он как будто знал, чем я занимаюсь!

— Ты мне лучше расскажи мне, что-такое Гелиос?

— Слушай. — сказал Марк, покрыл вино салфеткой, и поставил безголовую бутылку на стол.

Марк выдохнул, положил кисти рук перед собой и начал:

— Ты однажды вбросил фразу, что субатомные частицы могут быть устроены сложнее чем живые клетки. Так вот. Оказалось, что все расчёты прадеда были верны. Но они не учитывали уже существующих, реальных частиц, обладающих признаками живой материи.

— Спустя пару лет после смерти прадеда, — продолжал Марк — были открыты хрононы. Это такие частицы, которые неуловимы именно потому, что обладают квази-разумным поведением. И когда я изучал последние труды прадеда Марка, я увидел, что он предположил их существование за пять лет до открытия.

— И что же такое эти ваши хреноны?

— Разновидность нейтрино.

— Мы ушли от темы. Что такое Гелиос?

Марк указал пальцем в пол в направлении подземелья под сараем.

— Гелиос - это приёмник, способный приманивать хрононные нейтрино, и игнорировать обычные. А моё изобретение в том, чтобы использовать солнечную гравитацию в качестве пространственно-веременной линзы.

Марк поставил бутылку греческого вина перед собой, поднял руки как дирижёр и буквально возгласил:

— Я могу фокусироваться на потоки хрононов, исходящих из той точки пространства-времени, где когда-то бывала Земля.

Марк понизил голос, и с ликующим и самодовольным видом прошептал:

— И он работает. Выпьем же за Гелиоса!

Нимхэ и его пра-правнук надрались в хлам. После третьей бутылки Македонского вина, они перешли на виски с бурбоном, а затем и на водку с теплой текилой и лаймом. В конце концов, Марк так напился, что едва мог шевелить губами, и в свои сорок выглядел как старец на смертном одре.

— Гелиос, хрононы, — сипел он — Кварки – это живые организмы! — Едва слышно говорил Марк, как будто испуская дух.

— Не верю я вам, придуркам. Хотите наегорить деда-пердеда. Прапр… Пра-пра- пр.... Тфу! Ик. Меня, короче… — бормотал в ответ Нимхэ.

Марк вскочил со своего кресла и вмиг протрезвел так, что даже смог устоять на коленях.

— Я верный подданный короны! — завопил он. — Не позволю себя называть лжецом! Никто не имеет бр... вр... права, обвинять меня в брехне! Даже сам король!

Нимхэ был в таком состоянии, что выбор между хождением и ползанием для него был неочевиден. Однако он встал и хотел погладить праправнука по голове, но тот отстранил его руку и пополз к книжному шкафу.

Марк достал из тумбочки под книгами странный прибор, похожий на гибрид короны и шлем Вилли Вонки. Марк едва не уронил эту конструкцию на пол, но Нимхэ поймал её. Затем усадил Марка обратно в кресло и решил рассмотреть эту конструкцию повнимательнее.

На этой сияющей короне, искусно фрезерованной из кислотостойкой нержавейки, были цилиндры, заполненные сложнейшими кристаллами, размером со средний огурец. О нет, это были не гранёные стекляшки, это были цилиндры из кремния, выращенные из миллиардов нанометровых слоёв по фото-литографическим технологиям. Корона была тяжелая, и слега фонила радиацией. Но Нимхэ осмелился её надеть. Ничего не произошло. И Нимхэ снял ее с разочарованием.

Но через пять секунд после включения, у Нимхэ возникло странное ощущение. Он как будто потерял сознание, находясь при этом в сознании. Он будто бы увидел себя со стороны. А та доля секунды, что прошла за время работы короны, стала ощущаться в его кратковременной памяти как целый день.

Захмелевший эльф тогда не придал этому факту адекватного значения. Он просто аккуратно поставил корону на стол, и улёгся на руках у своего праправнука, как случайная студентка, после отвязной вечеринки.

Но заснуть уже не мог. Марк все же завладел его любопытством, хотя сам и заснул. Нимхэ заинтересовало это устройство до такой степени, что он использовал свою биотронику, для того чтобы переработать своим организмом весь элитный алкоголь до последней капли.

Но лишь только он протрезвел, в его свежую голову влились горы воспоминаний, как будто он летает над поверхностью лесной поляны, сухая трава проходила сквозь его ноги. Он ощущал прохладу воздуха, чувствовал запахи травы, чувствовал тепло солнечного света, проходящее сквозь его тело. А когда он подлетал к дереву, его собственная рука была практически прозрачной, как голограмма. Он пробовал прикоснуться или подвинуть ветку, но его светящиеся руки прошли насквозь и видение пропало.

Нимхэ вновь надел эту корону. Время начало замедляться экспоненциально, и когда Нимхэ казалось, что он мыслит со скоростью света. Свет перестал достигать его глаз. И он оказался в темноте. Темнота сменилась ярким светом и ослепительной пеленой заслонила взор.

Глава 2. Лесная нимфа

И вновь вернулся тот сон. Нимхэ витал в воздухе над обширной, плодородной долиной, окруженной невысокими лесами из масличных деревьев, вечно зелёных дубов и мачтовых сосен. Вдали постепенно проявлялись заснеженные вершины гор, а вблизи, прямо перед ним, текла горная река. Всё вокруг замерло как при полном штиле, ни одна травинка не двинулась ни на минуту, деревья стояли как на фотографии.

Нимхэ почувствовал себя совершенно невесомым, практически несуществующим. Он мог видеть сквозь своё отсутствующее тело, нестись в пространстве как призрак, двигаться со скоростью мысли преодолевая любые расстояния в мгновение ока. Он плавно двигался вперёд и в стороны, летал назад и оборачивался, совершенно не чувствуя массы своего тела. Его как будто и не существовало, но природа вокруг была.

Нимхэ захотелось рассмотреть детали и он остановился у травинки зверобоя. Он протянул руку, но увидел нечто странное: это был не просто штиль - это был отпечаток времени. На краю склона, стояла косуля. Она не просто насторожилась, а замерла в воздухе. Прямо в прыжке. Сомнений не оставалось, это был самый настоящий отпечаток Земли, в неизвестной точке пространства-времени. Нимхэ быстро потерял интерес к косуле. Он воспарил высоко над атмосферой, и стал подниматься выше и выше, так высоко, чтобы рассмотреть контуры места, где он оказался.

Земля под ним превращалась в мучнистую кашу, появлялись контуры рек, лесов, хитросплетение горных хребтов, и даже берега морей. И когда он убедился, что под ним Земля, то стал изучать её подробнее. Но как он не носился, он не мог найти ничего привычного: ни единого мегаполиса, ни единой транспортной магистрали. Не было ни моста, ни железнодорожной нити. Эльф не заметил даже следов сельского хозяйства.

Тогда Нимхэ решил подняться так высоко, как сможет. Он думал что Гелиос, к интерфейсу которого он подключился, отрисовал ему далёкое прошлое, скорее всего сотни тысяч или миллионы лет назад. Но над ним было почти привычное звездное небо.

Нимхэ обратился к своей биотронике. Он изо всех сил старался мысленно достучаться до своих искусственных полей мозга, но биодиски не отвечали. Он как будто забыл десятки терабайт драгоценной справочной информации. И когда он наконец испугался своей беспомощности, он решил вспомнить обычной памятью все что знал о звездном небе.

Высоко над северным полюсом, в недостижимой космической дали, всё так же сияла полярная звезда. Был там и ковш Большой Медведицы, Кассиопея, Лебедь, Рак и щука. Даже пояс Ориона ему удалось распознать. И когда он уже вспоминал документалки по астрономии посмотренные перед сном, он почувствовал что летать становиться всё сложнее. Он подумал что Гелиос перегрузился от детализации и может в любой момент разорвать связь.

Эльф попытался нащупать руками то самое устройство, которое погрузило его в симуляцию, но вместо оторванных депривацией рук, он вдруг ощутил что управляет ими, незримо родившимися уже в этом пространстве. Через неопределённо длительное мгновение, материализовались и другие чувства: изгиб коленей, трение пальцев ног, подвешенные в невесомости локти, и, наконец, руки. Нимхэ посмотрел на солнце и непроизвольно прикрылся от его слепящего света, но вдруг увидел их.

Руки были бесплотными практически прозрачными. Только плотные титановые кости искажали и преломляли свет как стекляные. Нимхэ посмотрел на своё тело, увидел грудную клетку, позвоночник и таз, которые искривляли свет всё сильнее.

Потом пространство чувств начало формировать и его привычное биотронное тело. Сквозь форму, яркими искрами устремились растущие нервы и кровеносные сосуды. Они стали размечать внутренние органы, мышцы хрящи и в конце концов кожу. Но как только на коже стали различимы даже волоски, Нимхэ почувствовал что тяжелеет. Он ощутил инерцию своих рук, ограничения поворота шеи, массу головы.

— «Вот чёрт, такого во сне не бывает!» — мысленно сказал Нимхэ и с ужасом добавил — «Если есть масса, скоро будет и гравитация».

Эльф напряг все силы, чтобы стремительно приземлиться хоть куда-нибудь. Ведь если он обретёт массу то гравитация его не пощадит, он просто разобьётся о землю.

И Нимхэ полетел вниз. Он стремительно двигался, и даже ощутил своей кожей едва заметное сопротивление обжигающего воздуха, почувствовал как набегающий поток атмосферы треплет его волосы, ощутимо бьющие по пояснице. И когда он приземлился где-то между Эгейским и Адриатическим морями, он осторожно и плавно затормозил, мягко зависнув в семи метрах над сухой травой.

Он всё ещё мог летать. Он посмотрел на свои руки, теперь они были поразительно привычны, но при этом сияли золотым светом изнутри, как в бюджетных сериалах про мифы. Всё его тело, от волос на голове и эльфийской груди, до пальцев ног и стройных бедер было как будто пропитано светом. Он посмотрел на своё отражение в ногте, обрадовался своей самодовольной эльфийской мордашке, и решил ещё немного полетать.

Но не успел он насладиться игрой в супермена, как гравитация окончательно начала брать своё. Двигаться становилось всё сложнее и он решил сделать нечто пафосное напоследок. Эльф улыбнулся как мечтательный ребёнок, грациозно расставил руки, сложил ноги в позе волшебницы и плавно приземлился, ощущая ступнями земную твердь.

— Эх, жаль Анна сейчас меня не видит! — усмехнулся эльф — Я как самая крутая фея из Винкс!

Тело постепенно теряло остатки сияния. Эльф слегка расстроился, но когда закрыл глаза на мгновение, то ощутил что это даже к лучшему. Теперь сияние век не будет мешать видеть.

Он прошелся по земле, но вдруг заметил, что ударился о травинку, как о железный прут. Это его заинтересовало и он нагнулся поближе к растению, и стал внимательно её изучать. Нимхэ ещё раз прикоснулся к травинке, но на этот раз она уже не была статична. Травинка медленно отклонялась от его усилий, разрушалась от прикосновений как прах, а малейшее касание вызывало разрушительные волны по всему стеблю почкам и листьям. Тогда Нимхэ подошел к ближайшему дубу стал трогать грубую замшелую кору.

Тактильные ощущения были безупречны. Гелиос изображал всё с такой детализацией, что даже его внутренние биодеки на такое были неспособны. Каждая трещинка на коре была абсолютно неотличима от того, что он видел в реальности. Нимхэ уселся под дубом, и стал рассуждать вслух.

— Если это и правда отпечаток реальности, а солнце работает как линза, то я именно в эту точку не попадёт больше никто и никогда. Я просто обязан собрать всю доступную информацию которую только смогу!

Нимхэ вскочил на ноги, и решительно отбросил волосы.

— Так, что мне здесь нужно? Это же уникальная возможность увидеть вымершие растения и животных в естественной среде обитания! Отлично. Сколько у меня есть времени? Примерно пару часов, пока Марк не проснётся, и не разбудит меня.

Нимхэ приставил палец к губам и приступил к размышлению, как вдруг заметил: травинки начали возвращаться в исходное положение с ускорением.

— Погодите-ка. Эта штука динамичная?

Вдруг время вокруг него начало возвращаться в норму. Травинки, к которым он прикасался, стали разрываться с ускорением и разлетаться прочь. Воздух, который эльф пронизал при другой скорости времени, стал устремляться к нему. Сгустившийся и уплотнённые массы воздуха с громким хлопком швырнул эльфа в дуб. Нимхэ налетел спиной на ствол, и нелепо шлёпнулся на мягкую траву.

Эльф валялся на траве, вдыхал душистый утренний воздух. Но как только спина начала ныть, он вдруг заметил, что вместе с нормализацией времени, вернулась и его биотроника. Теперь он смог не только провести диагностику, но и загрузить все свои информационные сокровища.

— Итак. — проговаривал Нимхэ вслух — Пищеварение в норме. Актинии во втором желудке в норме, и переварят всё что угодно. С водой тоже проблем не будет. Воздух…

Нимхэ несколько раз глубоко вдохнул через нос.

— Воздух тоже в порядке. Марк проспит ещё несколько часов, в прошлый раз, когда я подключился к Гелиосу, сеанс связи длился примерно двести сорок шесть миллисекунд, а воспоминаний у меня было примерно на пару тройку минут. Кругом бегом, время здесь бежит примерно в семь тысяч раз быстрее. За три часа сна я проведу здесь несколько лет.

Эльф попытался взлететь как раньше, но только споткнулся о камень мизинцем и выругался.

— Придутся бродить пешим ходом.

Эльф адаптировался. Он сразу же приступил к изучению местной флоры. За первый же день он определился, что находится на территории будущей Греции. Судя по кипарисам и диким маслинам, это была весьма засушливая пыльная и неплодородная часть территории.

Ближе к полудню он спустился с плоскогорий в долины через леса. Леса были почти тропические, в них пахло хвоей, и можжевельником, прелыми листьями и даже некоторыми видами грибных спор. Однако, как Нимхэ не старался, как ни проверял все растения и животных в памяти своих биотронных воспоминаниях - ни одна травинка не была вымершей, каждое живое существо в этом лесу было ему известно и прекрасно изучено.

Но это лишь раззадоривало эльфа. К середине дня, Нимхэ уже начал ощущать как кожа на его ногах начинает ныть. Он попытался вырастить на ногах что-то вроде копыт, но время уже шло в привычном режиме и для того чтобы отрастить хорошие копыта, ушел бы месяц. А ноги болели сейчас. Эльф молча смирился, и снизошел до ремесленничества: собрал сухие стебли асфодели и сплёл нечто вроде уродливых сланцев.

Пока он ходил то проголодался. Так и не найдя ни одного ростка неизвестного его базе данных, он прошагал не меньше тридцати километров. Это его бесило и голод брал своё. В конце концов он так расстроился, что решил подкрепиться. Да, его тело позволяло ему обходиться без еды целый месяц, но это привело бы к потере эстетически привлекательных эльфийских бёдер груди и ягодиц. Для биотронщика перфекциониста такое было просто неприемлемым.

— Почему я должен терять то, над чем так упорно трудился? Я что, не могу себе позволить выглядеть круто, даже если никто на меня не смотрит? — бормотал он про себя. — Да, обузить баги респавна я не могу, но силушка эльфийская, всё ещё при мне!

Нимхэ переделал сланцы в уродливые сандалии, добавил обвязки и попробовал прыгнуть. Вначале два метра, потом пять. Потом пробежался и заметил что мог бы догнать любую дичь. Нимхэ выбежал на поляну и быстро унюхал перепелку. Он подошел к ней и хотел поймать её, но птица вскочила с насеста, отбежала примерно на метр, оставив кладку яиц и стала жалобно пищать и изображать сломанное крыло. Нимхэ прекрасно знал законы природы, но при виде маленькой птички, отчаянно защищающей своё потомство, что-то в нём дрогнуло. Эльф отдёрнул руку от гнезда, и встал положив её на талию.

— Не так уж я и голоден. — фыркнул он перепёлке, глядя на её будущих птенцов. — Уймись уже, симулянтка!

Пока Нимхэ пытался выследить добычу посолиднее, может даже какого-нибудь хищника, он то и дело перехватывал листики мяты, дикой петрушки или мелисовых стеблей. Блуждая по тенистым рощам он даже набрёл на цветущие деревья с ослепительно белыми цветками мальвы и кипариса. Он с удовольствием заморил червячка лесным фастфудом, и стал задумываться о том, почему за тридцать километров пути ему попалось так мало дичи.

Но прежде чем он нашел этому разумное объяснение, за спиной послышался трепет крыльев. Самец дикого голубя изо всех сил старался отбить горлицу у конкурента. Он вертелся вокруг её гнезда, совершенно не обращая на эльфа никакого внимания.

В один прыжок эльф добыл себе пищи на целых полдня. Ему даже готовить было не нужно. Эльфийское пищеварение позволяло расщеплять еду чуть ли не до атомов. То что для других было экстремальным и опасным образом жизни - для Нимхэ было раем.

Расслабленный ученый биотронщик, изобретатель долголетия и живых компьютеров сидел на берегу реки, и выглядел как похотливая дриада. Эта дриада расчёсывала волосы гребнем из голубиных ребер, наслаждалась закатом и эротично подтягивалась наслаждаясь комфортом. Для Нимхэ всё было так прекрасно, так уютно и так атмосферно, что он невольно задумался:

— Древнегреческое вино, которым напоил меня Марк, демонстрация Гелиоса, и погружение в этот отпечаток реальности как в мир грёз – было ли это совпадением?

Нимхэ бросил эти мысли. В любом случае, когда он заснёт здесь, есть шанс что его выбросит из этого рая, вмиг лишив его уединения и пасторальной пантеистической мессы. А ведь он ещё не нашел ничего интересного в этой точке, в которую скорее всего не попадёт больше уже никто из исследователей уже никогда. Но сон был сильнее. Нимхэ укутался собственными волосами, разлёгся на мягкой подстилке из сосновых иголок, положил голову на корень и заснул.

Утром его ждала смесь радости и разочарования. Он всё ещё был в симуляции, голый, растрёпанный и с лицом, измазанным голубиной кровью. С одной стороны - он тревожился, что застрял в этой иллюзии, но с другой… Он бы мог провести в этом мире вечность. Может даже две.

Нет никаких сложностей и проблем, биотроника стала бы для него и мастерской и промышленностью и больницей. Ему буквально никто не был нужен. Даже у себя дома он считал себя обязанным быть частью общества, даже тогда когда стал абсолютно от всех независим. Но здесь, здесь просто нет людей, избегание общения с которыми заставляло бы его чувствовать себя виноватым.

— Правильно. Пошли все в задницу! — пробормотал Нимхэ и потянулся — Так на чем я остановился? Правильно. Пойду изучать пресноводную микробиоту.

Но лишь только Нимхэ встал, он заметил то, что не замечал раньше. Подсветившись утренним солнцем, перед Нимхэ предстали две тропинки точно на расстоянии двух лошадиных крупов. Тропинки шли довольно прямо, и параллельно, были узкими и плотно утоптанными. Это не могло быть случайностью.

Глава 3. Верховный жрец Зевса Ксения

Молодой и крепкий спартанец с худощавым лицом присел на корточки. Его серовато белый шерстяной хитон коснулся пыли. Мужчина забросил волосы за спину вслед за тёмно-алым плащом, и стал старательно вычерчивать пальцем в пыли два равных прямоугольника.

Его густые, слегка выгоревшие, волосы и густая борода развивались на утреннем ветру. Он поднял глаза к сокрытым дымкой горам, и на его сухом морщинистом лице появились ещё несколько ямочек. Спартанец отряхнул руки, задумчиво поправил волосы, и наклонил голову в рисунок на земле. Он опустил руку в пыль, собрал жменю сухой земли и завершил мысль, насыпав дугу соединяющую прямоугольники. На лице на миг проскользнула почти детская, предвкушающая улыбка.

— Правишь землёй? — спросила подкравшаяся жена в тёмно-алом пеплосе.

Спартанец обратил взгляд на свою жену, протянул руку в вырез на юбке женщины и обхватил её упругую икру. Он поднял взгляд и в его голубых глазах засверкали азартные, почти соблазнительные искорки.

— Пылью. — задумчиво сказал он, и морщинки вокруг его глаз стали гуще.

Он встал, смерил женину взглядом, беззвучно фыркнул и повернулся на юг. В его голосе и дыхании чувствовалось огорчение. Он привычно осмотрел на окружающие постройки из грубого камня и глины. Глянул на крестьянские хижины, которые и хижиной было лестно назвать, затем поглядел на затерянные в жаркой дымке богатые усадьбы знатных спартиатов, окруженные подстриженными кипарисами, и вздохнул. Взгляд скользнул по городской стене, приобрёл решительность и остановился на сиситиях.

Женщина посмотрела на своего мужа, затем гордо отвела взгляд, и стала перед ним. Она выпрямилась гордясь своей сильной молодой фигурой, и сделала едва заметный шаг в сторону, как будто приготовилась подставить плечо для точного удержания копья.

Супруги стояли в тени оливкового сада, долго и задумчиво смотрели вдаль. Сухой, порывистый летний ветер будто дышал с ними в унисон. Напряжение их крепких тел совсем не было показным. Они стояли спокойно и гордо, как и подобает тем, за каждым мускулом которых следят бдительные стражи законов - эфоры. От них было тяжело скрыться даже в собственном саду.

Женщина заглянула в глаза мужа, мельком оглядела очередной его рисунок, и тихо сказала.

— Там где мужским плечам тесно, нужна женская гибкость.

— Если ты поможешь мне с Ксеноном, ты осчастливишь не только меня, но и казну. Нужно убедить других женщин, что послы - это копья, на которые мы хотим набросить сети. Они прислушаются к тебе, Агиатис.

— Важно, чтобы и мужья к ним прислушались.

Агиатис посмотрела на своего мужа, и в её глазах на мгновенье сверкнула некая самоуверенность, которая бывает у опытных женщин или старших сестёр. Муж усмехнулся, покинул своё имение и направился в сиситию.

Сиссития представляла собой строгое но ухоженное здание из желтого известняка. Пологая крыша из красной черепицы возвышалась ровно на столько, чтобы быть равной с остальными залами для общих обедов. Её пологий оштукатуренный известью фронтон как бы указывал на место входа. Перед фасадом была небольшая площадь мощёная грубым камнем, а возле входа стояло два воина гоплита. На их головах были бронзовые шлемы, в руках были короткие копья. Щиты были до блеска отполированы, и гордо сияли изображением лямбды. При виде мужчины они лишь строже выпрямили спины и напрягли спины.

Клеомен переступил порог сиситии. В просторном помещении пахло прелым сеном, оливковым маслом, горьким дымом очага и кислым ячменным вином. А ещё тем самым спартанским «черным бульоном», который здесь все хлебали на равных, от рядового гоплита до царя.

Вокруг длинных деревянных столов уже сидели старцы-геронты и коллегия эфоров. Никто не встал при появлении царя. Пожилые, испещренные шрамами лица замерли в суровом молчании. В тусклом свете глиняных светильников их глаза блестели холодно и подозрительно.

Старейшина рода Эллинов, глубокий старик с обветренным лицом, тяжело оперся на стол, и проскрипел:

— Долго же ты идешь, Клеомен. Или совет Ликурга для тебя теперь менее важен, чем разговоры в саду?

Сидевший рядом с ним молодой эфор — резкий, подтянутый, с неприязненно сжатыми губами — даже не посмотрел на царя, лениво ковыряя ножом кусок жесткого сыра:

— Царь Лакедемона приходит позже всех, словно иноземный посол. Смотри, Клеомен, как бы эта привычка не заразила твоих гоплитов.

Клеомен не удостоил старцев ответом. Он молча опустился на скамью у места и пододвинул к себе деревянную чашу.

Один из молодых спартиатов, стоявших в дежурстве у большого глиняного котла, торопливо зачерпал половником мутноватую жижу. Парень подошел к царю и молча, без единого поклона, поставил перед Клеоменом деревянную миску с густым, темно-бурым мелас зомосом — знаменитой черной похлёбкой. От вида похлёбки чужеземцев обычно бросало в дрожь. Рядом лег кусок ячменного хлеба и горстка сушеных фиг. Клеомен даже не взглянул на юношу, лишь коротко кивнул в знак благодарности за труд. Он взял ложку и привычно принялся за еду.

Лишь только первые ложки были съедены, скорее азартно чем с аппетитом, геруссия приступила к политическим делам, синонимом которых всегда был завтрак.

— Мои илоты заняты на посевной. На этой неделе я не собираюсь отвлекать их ради твоих прихотей, царь.

— Я тоже не собираюсь тратить спартиатскую силу на твой Ксенон, царь. Не для того мы испокон веков строили стены из щитов, чтобы пустить сюда варваров, да ещё и ублажать их. — сказал молодой и богатый сын старейшины - Мегамах.

— Никак, боишься что они отберут у тебя твою чёрную похлёбку, а, Мегамах? — ответил царь и с улыбкой закинул в рот большой кусок тушеной свинины.

Клеомен выпил ячменного напитка, чтобы очистить рот, и добавил:

— А ты, Поликрат, тоже дорожишь своими илотами? — усмехнулся царь сидевшему рядом спартанцу — Боишься, что парочка послов затмит роскошь твоего дома?

— Не по Ликургу это, зариться на чужое имущество, каким бы оно ни было. — отрезал один из эфоров.

— Ну-ну, — ухмыльнулся Клеомен. — На вашем имуществе кираса уже сидит, как фиговый листок на стоге сена.

Все посмотрели на изнеженного Демофона, который ел черную похлёбку с явным трудом. Но смеяться никто не осмелился. Слишком многие задолжали Демофону, чтобы насмехаться над его брюхом открыто. Лишь самый старый из старейшин неловко хрюкнул, пытаясь проглотить слишком большой кусок.

Клеомен доел похлёбку одним из первых, протер губы куском лепёшки. Он поймал на себе как можно больше взглядов, и громко высказал.

— Я принял решение. Я всё взвесил и выношу на вопрос о создании Ксенона на апеллу. Здание, которое защитит остатки Спарты от разложения иноземцами, и при этом позволит не начинать войны с ними прежде времени.

Большинство выслушали речь царя не поднимая взгляда из мисок, но некоторые были весьма недовольны. Царь, выдержал паузу и лишь потом добавил:

— В обязанности царя входит служение Заесу Лакидемонскому, Зевсу Уранию. И я не собираюсь отвергать Зевса Ксения - покровителя гостеприимства странников и чужеземцев. Я выношу вопрос о строительстве дома для послов на апеллу!

В сеситии, вокруг деревянных столов-сиситионов разгорелась перепалка. Но как разделились стороны, было занятно. Знатные и зажиточные землевладельцы, обедавшие вместе с бедными но сильными спартиатами выступали против. Хотя все спартиаты были равными, и на общегосударственные нужды жертвовали все поровну, именно они были против.

А менее богатые и не самые славные воины наоборот, выступали за расширение политики. Судя по их возгласам, они надеялись, что иностранные послы, непонятные чужеземцы, жадные купцы и проходимцы не будут теперь добровольно-принудительно вешаться на их довольствие и занимать их дома.

Но громче всех высказался Лисандр, прославленный воин и жрец Аполлона Пифийского. Он поправил свою длинную седую бороду, и даже встал, для большего веса.

— И кого же ты собираешься приглашать в свой Ксенон? — спросил Лисандр — Ахейцев? Которые спят и видят как разведать наши скромные стены? Или может будешь звать сюда колдунов Птолемеев из Александрии? Может ты собираешься торговать оливками среди жуликов Селевкидов? Этих восточных деспотов?

Но Клеомен не успел ответить. К нему подбежал молодой воин, с напуганными глазами, и явной спешкой.

— Мой царь. К нашим воротам пришла какая-то дикая варварская женщина. Она хочет видеть тебя.

— Откуда? Она одна?

— Нет. Её привёл периэк-землепашец Агис. Мы привели её на агору, к эфору Анфилу. Но она говорит, что правду может сказать только царю. Прикажешь привести её к тебе, мой царь?

— Нет. Сначала приведи сюда этого Агиса.

Глава 4. Проклятие Аполлона

К царю Клеомену периэка Агиса привели очень быстро. Высокий худощавый крестьянин предстал перед царём, прямо возле входа в царскую сиситию. Царь оглянулся на шумных герусов, смерил взглядом занятых эфоров и быстро приступал к расспросу.

— Ну и что там стряслось, честный Агис? — спросил царь, и испытующе посмотрел на перепуганное лицо землепашца.

— Я охотился в лесу, в долине Эврота, и там встретил её. Совершенно голую, царь.

— Ты говорил с ней?

— Говорил.

— Ну и что она сказала?

— Очень много всего, царь. Всего и не упомнить.

— Расскажи всё что знаешь. В деталях.

— Я проверял силки, мой царь, но все они были пусты. Тогда я собирался идти домой, как вдруг встретил её. Совершенно нагая, высокая, кожа светлая как мрамор, а на солнце отливала золотом, будто она купалась в золотом песке. Я мог бы поклясться богами что проклят, я так испугался, что боги накажут меня за то, что я узрел Нимфу. Я оцепенел, и бросился бежать.

— Ну и как же ты её привел?

— Она окликнула меня на неизвестном языке. Я подумал что она меня прокляла, но потом она ещё раз кликнула меня по-эллински, и сказала "не бойся меня путник. Я не желаю никому вреда." Я сказал что простой пириэк, и не имею дел с богами. Тогда она рассмеялась, и сказала что она не бог и не дух. Она сказала что она путник, который собирает травы из разных земель, но пока она купалась в реке, дикие звери растащили её одежду и поклажу. Я сказал что беден, и не имею чем помочь ей, и она ловко и быстро сплела себе подобие одежды из трав.

— А потом что было?

— Она сказала, что не хочет быть тут без разрешения владельца земель, и если я её отведу к нему, то боги меня вознаградят.

— И ты стал тревожить царя из-за какой-то варварской бабы?

— Мой царь. Она сказала что занимается травничеством. Она выглядит как нимфа, нечеловеческие уши, голубые глаза, волосы как у Елены Троянской. А когда она вызвалась помочь мне с охотой, то я подумал что она сама Артемида. Она пешком догнала двух кроликов, прыжком поймала двух каменных куропаток, и дала мне их в награду за помощь. Я привел её к воротам, и представил воинам, царь.

— Ну и что говорит твоя крестьянская мудрость? — заинтересованно спросил Клеомен.

— Мудрость сказала, передать её жрецам или эфорам. Так я и богов не разгневаю, и себя от беды избавлю.

— Благодарю тебя, честный Агис. — строго сказал царь.

Агис уважительно кивнул царю, и отправился по своим делам. А царь, посмотрел на воина, и приказал ему позвать тех стражников что провели её пустили на агору.

— Расскажи мне, что там было у врат, воин.

— Вначале мы подумали, что это какая-то знатная ахейская дева, вероятно сбежавшая, либо очень ценная рабыня. Мы сразу же наставили на неё копья, но она была совершенно не пуганная. Она просто усмехнулась нам, и смеялась как убегает от неё Агис.

— И что вы сделали?

— Мы спросили, кто она, и откуда. Тогда она сказала, что прошла сотни сотен стадий, из племени, которого ещё нет на эллинских картах. Сказала что странствует по всему свету, собирает и изучает травы. А когда мы спросили её кто её охраняет, она рассмеялась и сказала, дословно: "Важнее, кто охраняет от меня. Мне и самому интересно, как далеко боги сопроводят меня в моём странствии. Потому я прихожу в их храмы, воздаю почести, приношу посильные жертвы."

— И что вы её ответили?

— Она иностранка, говорила очень странно, да и мы приучены держать в руках копья, а не свитки на эллинском. Но она несколько раз повторила, что не хочет принести никому вреда, потому просит привести её к тому, кто позволит ей собирать травы и продавать их, покупать еду и крепкую одежду.

— И вы просто так её впустили?

— Нет, мой царь. Мы послали за эфорами, и те позднее увели её на агору.

— И всё?

— Пока они шли за ней, она явила несколько чудес.

— Каких?

— Она ногтем на твердом камне процарапала лямбду, как на моем щите, царь. А потом, она взяла этот камень, поставила его на землю и стала на одной руке, царь.

— Встала на руке?

— Да, мой царь. Она уперла камень в землю, и удерживая его всего тремя пальцами, тридцать счётов держала вес своего тела в воздухе, опираясь только на него. Некоторые гоплиты не выдержали, и попытались повторить, но не смогли и одного счета простоять как она. А потом она сладкими речами и улыбками уговорила Полистэя проверить крепко ли он держит своё копьё. И когда тот предложил ей проверить она со смехом подтянулась на копье, ухватившись за него одним лишь мизинцем. Мой царь.

Клеомен торопливо отправился на агору. Его сильно удивило, почему эфоры провели чужеземца в самое сердце Спарты. Царь и так правил всего пять лет, и до сих пор боролся с тем, что многие решения принимались не просто без его участия, но даже без его ведома. Потому он взял с собой столько воинов, сколько успел встретить по дороге, и поспешил туда, где происходило нечто опасное, и подозрительно странное.

На площади, в окружении скучающих торговцев, десятка герусов и пятерых эфоров стояло это странное существо. Это была высокая женщина, ростом с самого высокого воина. У неё были сильные руки и ноги, едва прикрытые смешной одеждой больше похожей на корзину, но сплетённой изящно и удобно. Её светлые как солома волосы были сплетены наскоро и совершенно неуклюже, в руках она держала корзинку с мятой шалфеем и тимьяном.

Она смотрела на спартиатов с каким-то странным восхищением, как будто все они были для неё забавными и шумными дети. Она дружелюбно, почти глуповато улыбалась, и смеялась. А когда к ней подошла собака, то не стала на неё лаять. Собака просто села у травяных сандалий чужестранки, и расслабленно дышала, высунув язык.

Тогда Клеомен решился взглянуть ей в лицо. Он кивнул своим воинам, чтобы те не выдавали его личность, чтобы поглядеть, о чем будут говорить с ней эфоры.

— Почему вы пришли в земли Лаконии? Откуда явились?

— Мне неловко отвлекать от дел почтенных хранителей закона, просто не хочу ходить по вашей земле озираясь как вор. Я хочу точно знать, где мне не рады, чтобы не причинять людям неудобства. Я знаю как искать травы и грибы, могу принести пользу.

— Откуда вы?

— Меня зовут Нимхэ. — спокойно ответила странница — Я десятки лет путешествую дикими и полудикими тропами, от германских кельтских и земель, иду через Паннонию и Фракию. Если встречаю по дороге добрых людей, то останавливаюсь у них, и поклоняюсь их богам. Постигаю мудрость, делюсь той что постиг. Кайфую в общем.

— Кайфую? — строго переспросил один из эфоров — Что это значит?

Странница немного растерялась, затем хитро ухмыльнулась и сосредоточенно ответила.

— В одной из кельтских деревень это значит постигать мудрость богов, через их творения. Ну так как, разрешите мне путешествовать по вашей земле, Лаконии? Я много дичи не съем. Обещаю. А и ещё я хочу одежду где-то раздобыть. Золота у меня нет, но я отработаю. Честно.

Эфоры зашевелились. К ним подошли старейшины и они начали что-то оживлённо, но негромко обсуждать. Клеомен услышал только слова, напоминающие религиозную риторику, что-то про гнев богов и чудеса. Старейшины постепенно притихли и вперёд вышел Лисандр - жрец Аполлона.

— Я Лисандр, жрец Аполлона. — сказал он, и выпрямился, поправляя хитон — стражники сказали, что ты можешь творить чудеса. Покажи нам что можешь, если ты и правда паломник, то мы пустим тебя в наш храм для поклонения.

Клеомен понял. Лисандр был намерен избавить Спарту от угрозы. Он не раз уже проворачивал этот способ избавления от мошенников, лжепророков и ложных святых. Он был чуть ли не самым милосердным из спартиатов, последние несколько раз, он просто изгонял шпионов из Спарты волею Аполлона. Некоторые из них были весьма богаты и опасны. Но Нимхэ был чем-то иным. Он сразу понял что происходит. А Клеомен, на миг даже пожалел, что странницу изгонят раньше, чем тот увидит как подтягиваются на копье на одном мизинце.

— Чудеса творят боги. Я только иногда их использую. Но делаю я это только в крайнем случае, чтобы чтобы не разгневать их.

Клеомен решился. После таких слов Нимхэ, его бы убили без промедления, как и всех предыдущих шпионов. Потому царь жестом указал дать ему место, и стал прямо напротив Нимхэ.

— Я Клеомен, сын Леонида, из дома Агиадов, внук Геракла, пожинающий то, что посеяли боги. — сказал царь и взглянул в глаза Нимхэ.

— Ты сильный муж, воин. Но слишком скромно выглядишь для царя. Передай своему царю, что я не опасен и... — странница осеклась, а потом испуганно прикрыла рот и восторженно прошептала — Божечки, настоящий царь Спарты! Легендарный спартанский царь!

На мгновение она от радости потеряла самообладание, и едва запрыгала как ребёнок. Затем поправила свои волосы и сказала:

— Ах да, это же Греция! Ебучие Афины, с неповоротливым задом демократии...

Затем странник окончательно сосредоточился, учтиво поклонивлся Клеомену, сказал:

— Я Нимхэ, из рода покоряющих металл, Ковальских. Прошу вашего прощения за мой недостойный вид, и разрешения жить и трудиться на вашей богатой земле.

— Я не слышал ни о каких Покоряющих Металл, может ты повторишь чудеса, которыми пытался запугать моих воинов?

— Мудрый царь, соревноваться в силе с военачальником страны воинов - только богов гневить. Я боюсь не твоего гнева, я боюсь, что моя сила поселит в сердцах твоих славных воинов обиду, зависть и скорбь.

Клеомен не ответил. Он пристально смотрел в глаза странной женщине, чтобы не отвлекаться на её наготу, просвечивающуюся через грубое плетение её травяной одежды.

— Ну ладно. Если вы хотите знать правду, и готовы её принять, то я покажу вам. И расскажу.

Странница посмотрела по сторонам, затем опустила взгляд на собаку, лежащую у её ног. Она наклонилась, потрепала собаку по голове левой рукой. С носа собаки взлетела муха, и транница поймала её двумя пальцами будто клок овечьей шерсти в безветренную погоду. Затем она показала муху всем, и доказала что муха не раздавлена. Более того, муха жива и готова улететь. Тогда она просто отпустила муху, и тут же поймала, так же ловко, не повредив ни одной лапки.

Ещё с десяток раз, муха была поймана без единого повреждения и отпущена вновь. Один из воинов, попытавшийся повторить её движения успешно поймал муху, но зажал её в кулак, и когда выпустил не смог изловить вновь. И когда все окружающие уже потеряли дар речи, странница заговорила низким, утробным женским голосом:

— Врать достойным гражданам, достойнейшего из эллинских полисов - я не вижу никакого смысла.

— Откуда у тебя такая сила, паломница?

— Начнём с главного. Я не паломница а паломник. Меня зовут Нимхэ и я мужчина. Я долгие годы посвятил служению богам знаний и врачевания, и они открыли мне рецепт эликсира силы и долголетия.

Нимхэ попросил копьё у воина, и тот с охотой дал его Нимхэ, в надежде увидеть такую же божественною точность. Но Нимхэ сделал то, чего от него никто не ожидал, даже он сам.

Он взял копьё, упер его древком в землю, повертел в руке, укрепляя хват, и сморщившись начал сдавливать плотную ясеневую древесину дорийского копья. Его лицо исказилось от напряжения, мышцы руки вздулись и напряглись ка канаты, на золотистых женственных ручках костяшки сначала побелели, а затем покраснели от лопнувших сосудов, из под хвата руки потекла кровь, и древесина копья затрещала. Нимхэ вдохнул, стиснул зубы от боли, и в следующую секунду, половинки копья сверху и снизу от его кисти просто упали на землю, передавленные его титанической хваткой.

Нимхэ раскрыл руку, и показал как подушечки его собственных пальцев были продавлены до крови. Он поморщился от боли, облизал рану слюной, и стиснул руку в кулак.

— Что за эликсир даёт такую силу? — пошли шепотки среди воинов.

— Это колдовство! — бормотали жрецы и старейшины.

— Может быть и колдовство. — сказал Нимхэ — Я не знаю. Я много молился богам знаний, изучил много мудрёных рецептов, вылечил десятки людей, и однажды, во сне, ко мне явился златовласый юноша и продиктовал рецепт того проклятого эликсира. Я сварил его, выпил и стал сильнее многих воинов, быстрее зверей, точнее молнии.

— И почему же эликсир проклятый, если он даёт такую силу? — осторожно спросил Клеомен.

Нимхэ горько ухмыльнулся, взглянул в глаза жрецам, и поправил свою эльфийскую грудь, на вид ни чем не отличающуюся от женской. Затем посмотрел в глаза перепуганных спартанских женщин и сделал то, что напугало и их. Он расправил свои волосы, и показал длинные острые уши, настолько уродливые, и красивые одновременно, что на лица суровых спартанок побелели как мел.

— Я полагаю, — продолжил Нимхэ — Аполлон, или может быть демон, который им притворялся, проклял меня веки вечные носить этот эльфийский облик. Возможно, это предупреждение мне от богов, чтобы я не впал в гюбрис.

— И почему же ты пришел к нам?

— Кто знает больше о силе, чем дети Геракла? Афиняне слабы умом, македонцы слабы на кошелёк, а все остальные просто слабы. Я пришел преподнести этот рецепт тебе, царь. Пусть он принадлежит спартиатам, пока боги не подсунули его персам.

Глава 5. Спартанский терабайт

Клеомен стоял в стороне от шумных герусий и эфоров и молча рассуждал. Он понимал, что спартанские цари никогда небыли единоличными правителями, как в восточных деспотиях, ни один из его предков не осмеливался открыто противостоять совету. Многие осмеливались противостоять законам Ликурга, но каждый раз это заканчивалось печально. Однако Клеомен уже водил солдат в бой. Он сражался с остальными эллинами и видел, как тяжело спартиатам даётся каждая битва. Он знал как разрастаются остальные античные полисы, видел их флоты и укрепления, знал, как сильно македонская фаланга опережает представления Ликурга о битве.

За последнее столетие население Спарты сократилось чуть ли не вдвое, а свободных спартиатов, которых было десятки тысяч во времена Леонида, теперь составляли жалкую горстку из восьми ста воинов. Да и те, в основном были изнеженными детьми землевладельцев, крайне неохотно собиравшиеся в бой. Десятки тысяч лаконцев просто не имели права быть воинами. Хотя они так же как и свободные спартиаты проходили через систему воспитания Агоге, они не могли себе позволить заплатить за сиситии, общие обеды, а потому оставались вне поля власти царя.

Поначалу странная дева из варварских земель казалась Клеомену обычной отчаянной мошенницей. Все её фокусы хотя и впечатляли, но вызывали в памяти не божественные чудеса, а скорее истории о нечестивых жрецах многочисленных храмов Александрии. Полагаться на такие фокусы было рискованно: царь, водящий своих соотечественников за нос как мошенник рисковал закончить своё правление так же бесславно. Но кое-что в наглой мошеннице его заинтересовало.

— Так ты говоришь, что ты мужчина? — спросил Клеомен Нимхэ.

— Верно.

— А твоё тело стало таким, после того как ты испил эликсир силы? Где ты его взял?

— Сам сварил. По рецепту который мне дали во сне.

— И ты, хочешь преподнести свой эликсир в дар богам?

— Я хочу спокойно изучать лаконские травы, царь. А эликсир я предлагаю в качестве щедрого подношения взамен на такое право.

— Ну и где он? Можно взглянуть на него?

— Смотри, царь. — Нимхэ расставил руки в стороны — Этим эликсиром пропитана каждая клетка моего тела. Вне тела он испортится в мгновения ока. Я могу вам дать сети, а не рыбу. Рецепт, а не похлёбку.

— И какой же рецепт? — усмехнулся Клеомен.

— Рецепт состоит из десятков тысяч тысяч букв.

— Так мы тебе ещё должны три повозки пергамента дать, чтобы ты его записал?

Клеомен усмехнулся. Он понял, что использовать странного иноземца в политических целях будет сложно. Он даже ощутил некую горечь, от того, что шанс получить больше веса с помощью пришельца слишком мал. От него будет больше проблем чем пользы. Но пока царь и старейшины стояли в нерешительности, одна женщина подошла к страннику и молча взяла из его корзинки травы.

Женщина оглядела пучок мяты, и удивилась её свежести. Затем стала смотреть остальные травы в корзинке, которую учтиво протянул ей гость. Женщина не осмелилась брать траву у гостя, хотя взглядом выдала одобрение качеству товара.

— Послушай, царь. Мне просто нужен пропуск на твою территорию. Поначалу я хотел вообще без него обойтись, и ты бы даже не узнал о моём присутствии, но пройти через земли Лакидемона и не побывать в Спарте - это святотатство. Если ты не желаешь принимать мой дар, дай мне спокойно поклониться вашим богам, и уйти.

Старейшины резко вспомнили последний фокус Нимхэ, и вдруг поняли, что такую силу не удержит ни один воин. Как можно поразить стрелой или копьём того, кто ловит мух на лету? Как можно связать того, кто давит древко копья голыми руками как тесто? И первым понял это Лисандр.

— Если ты говоришь, что служишь богам, чужеземец, то не хочешь ли ты служить Аполлону? — сказал верховный жрец — Ты можешь прийти в храм, и оставаться там, как иеродул.

Клеомен быстро понял, как переменился ветер. Он взглянул в глаза чужеземцу, но тот смотрел на жреца с некоторым недоверием. Жрец тут же улыбнулся, как будто уже предвкушал владение новым храмовым рабом. А чужестранец в свою очередь уже отдал корзину женщине и направился к верховному жрецу. Клеомен быстро понял куда подул ветер, и тут же схватил чужеземца за руку, и сказал:

— Чужеземец уже дал обещание царю. Ты не можешь просто так взять его в услужение храму!

— О, надо же! — рассмеялся Нимхэ. — Ты еще не принял моё обещание царь. И не дал ответа. — сказал он и нежно положил свою руку поверх руки Клеомена.

— Ты предложил мне своё слово, а я ещё не дал ответ. — сказал Клеомен, и усмехнулся Лисандру.

— Ну и где ты возьмёшь пятнадцать повозок пергамента, мой царь? Тебе придётся разграбить все ближайшие полисы ради такого.

И тут Клеомен понял. Единственный кто в этой ситуации решает, это сам чужеземец. Он мастерски воспользовался своими фокусами, чтобы мгновенно набить себе цену. Царь взглянул чужеземцу в глаза, и понял, что тот прекрасно осознавал что происходит. Тогда Клеомен отпустил руку чужеземца, горделиво осмотрел своих воинов и с достоинством опустил руку на рукоять меча на поясе.

Это была проверка. Чужеземец сначала мельком взглянул на Лисандра, потом с гордостью оглядел воинов, и остановился взглядом на лице царя. Он ухмыльнулся, и Клеомен сделал однозначный вывод. Душа чужеземца лежала ближе к воинам, чем к жрецам. Несмотря на всё его показное травничество. Чужеземец поправил волосы на голове как делают женщины и спокойно сказал:

— Наверное возиться с пергаментом и мне будет несруки. Что если я напишу свой рецепт на глиняных табличках, царь? Вместо пятнадцати повозок пергамента, мне понадобится две повозки глины, и обычная гончарная печь.

— Глина? Печь? — победоносно ухмыльнулся Клеомен — В этом у Лаконии нет недостатка.

— Так значит мы договорились? — обрадовался Нимхэ. — Я смогу спокойно собирать травы, а в замен должен буду отдать запись рецепта Контрфорса? Но у меня на это уйдёт время... тысячи тысяч символов...

— У тебя есть три года. — отрезал Клеомен. — Найдите ему дом с печью, и привезите ему две повозки глины. — сказал Клеомен, и победоносно оглядел Лисндра и герусию.

***

Воины привели Нимхэ к разрушенной хижине недалеко от крепостной стены. Вокруг были едва живые, полу заброшенные посевные участки. А сама хижина, грубо выстроенная из рваного камня на глиняном растворе, едва напоминала сарайчик для лопат, не говоря уже про жильё. Соломенная крыша покосилась, колодец заилися, а плетёная из сухой виноградной лозы ограда напоминала терновый венец из иконописи. Нимхэ был вне себя от счастья.

Для него, это убежище было уютнее чем самые продвинутые гостиницы двадцать третьего века. Насыщенный запахом трав и животных спартанский воздух был приятнее любого искусственного климат-контроля, а уютные соседние домики вдовиц были на идеальном расстоянии. Они были одновременно далеки, чтобы Нимхэ не смущал их, и одновременно близки. От них веяло какой-то уютной и сурово-гостеприимной пустотой.

Нимхэ вошел в дом, и обнаружил в плетёном сундуке поеденный молью, но вполне прочный шерстяной хитон. На столе стояла утлая, фактурно неряшливая глиняная посуда, а суровая деревянная кровать была практически идеальной для эльфийского тела. Нимхэ выспался так крепко, как не спал наверное последние сто десять лет. Он вышел из хижины отряхнул хитон от пыли, причесал волосы и потянулся. К его забору два вола подкатили несколько тонн отличного качества глины.

Илоты в грубых серых шерстяных хитонах стали торопливо сгружать глину прямо возле хижины. Двое воинов со щитами и копьями подошли к Нимхэ и толкнули к нему испуганного крестьянина.

— Это Лакон. Он сделает тебе печь. — сказал воин и брезгливо покосился на иссушенные трудом руки старика.

— Благодарю, вас, воины. — начал было Нимхэ — Лакон очень поможет мне с...

Но воины не стали выслушивать. Они молча обернулись и собирались уходить, но Нимхэ окликнул их:

— А когда я смогу купить еду и одежду? Мне нужно травы собирать...

Воин кивнул головой на плешивые огороды и со злой усмешкой буркнул:

— Собирай здесь.

Глава 6. Что писать тем, кто читать не умеет?

Воин достал из повозки небольшой сверток из овечьей шкуры, и протянул его Нимхэ. Из свертка пахло зерном, мёдом, сушеной бараниной, и простыми хлебными лепёшками. Воины ещё раз оглядели фактурное обиталище эльфа и тихо ушли, шелестя голыми ступнями по пыльной грунтовой тропинке.

Нимхэ развернул свёрток, и стал прикидывать на сколько времени ему хватит провизии, но прогнозы были неутешительны. Эльф взвесил рукой сушеную баранину, посмотрел на небольшой горшочек мёда, высыпал зерно в миску, и вдруг понял что просчитался.

За пределами городских стен он мог бы есть мяса столько сколько поймает, собирать любые душистые травы, ловить рыбу в морях и реках, а здесь, он по сути продал себя в рабство. А когда Нимхэ хотел присесть чтобы подумать и не нашел удобного шезлонга, то в его взгляде мелькнула ярость. Эльфийские ушки грозно направились назад а на кулаках побелели костяшки.

Пока эльф думал о том, как долго ещё ему существовать в этом мире, отчаянно прикидывал цифры сжимал время в мыслях, и даже закрывал глаза и тужился, пытаясь разбудить своё тело там, в доме праправнука Марка, как вдруг резко открыл глаза и прозрел.

— Господин, а вы меня не съедите? — спросил его испуганный крестьянин.

— Ну что ты, Лакон. — смутился Нимхэ — Я здесь именно для того чтобы не навредить никому, чтобы....

Нимхэ вновь задумался. Он так естественно произнёс слово "здесь" будто совсем позабыл, что находится в симуляции, иллюзии, во сне компьютера Гелиос.

— "Здесь. Здесь... Здесь." — бормотал Нимхэ, от чего смуглое лицо крестьянина побелело от страха.

Нимхэ посмотрел на пеньковый пояс крестьянина, грубую но чисто выстиранную шерсть его одеяний, посмотрел на крепкие но сухие и морщинистые ноги, короткую стрижку недавно поседевших волос.

— А знаешь что, Лакон. — улыбнулся ему Нимхэ — Давай займемся делом. Где будем печь строить?

Лакон приободрился. Он молча указал на место, для будущей печи, быстро раздобыл деревянную мотыгу, и начал готовить выпалывать траву.

Нимхэ набрал немного глины, взял миску с водой, и сел за стол. Он несколько раз безуспешно пытался замесить глину, но каждый раз получалась какая-то грязь. То глина была слишком жидкой, то настолько сухой, что разваливалась прямо в руках. После нескольких часов стараний у эльфа получилось нечто похожее на три плитки шоколада, которые пару дней пролежали на солнце а потом были раздавлены бензовозом. Таблички были настолько кривыми и уродливыми, что Нимхэ начал в серьёз задумываться о том, чтобы бросить это глупое дело. Тогда он швырнул табличку в стену, и она прилипла к ней как носки грузчика нестиранные несколько дней. Нимхэ выдохнул, отряхнул руки и заправил пальцы в волосы.

— Я даже табличку слепить не могу. — отчаянно бормотал он под нос — Что я на них писать то буду?

И тогда Нимхэ задумался. Он мог бы написать на табличках полный бред, просто сказать что это секретные эзотерические заклинания, и это даже могло бы прокатить. Да он вообще мог бы ничего не писать, а молча вернуться к "плану А". Крепостные стены Спарты времён Клеомена lll его бы не удержали. Он бы просто перепрыгнул через них, как через бордюр. Нимхэ взял соломинку, и начертил на табличке что-то корявое, отдалённо напоминавшее его подпись.

Эльф откинулся на спинку. У него получилось весьма громко и неуклюже, потому что спинки у лавки не было. Он просто плюхнулся спиной на земляной пол хижины. Он лежал, смотрел в потолок и продолжал думать:

А что если древним грекам и правда открыть секреты биотроники? Он ведь может своими слюнными железами синтезировать вирус, способный за пару месяцев вырастить у любого человека биодиски, способные считывать информацию с молекул белка, и передавать её прямо в слуховой и зрительный нерв. Нимхэ останется только вколоть в биодиск одиннадцать миллиграмм своих липидов, в которых хранятся его информационные сокровища.

"Доброволец" мог бы силой мысли отправлять запросы биодиску, и получать слуховые и визуальные галлюцинации уроков по математике, физике, химии, кибернетике. А когда дошел бы в своём изучении до биохимии и биоинформатике, то легко мог бы заставить биотронные клетки диска синтезировать вирусы и менять ДНК в собственных клетках на своё усмотрение.

— Биодиск из моих клеток размером с горошину. Это считай седельный тягач с лаборатоным оборудованием... — бормотал Нимхэ ворочаясь на полу в пыли — И ещё терабайт интерактивной векторной графики и текста!

— Хооооспади... Сколько же это табличек?!

Нимхэ скрутился калачиком. Он заныл и молча смотрел как прилипшая к стене табличка медленно отклеивается и скатывается по стене как игрушка липучий скалолаз. Шлёп, шлёп... Нимхэ пробормотал про себя эти забавные звуки, и вновь заныл.

Он прошел свой путь в одиночку. Когда-то он был обычным студентом аграрием. Буквально через двадцать четыре века вперёд, или сто двадцать лет назад, он воплотил революционное изобретение. С помошью несложной по меркам микробиологии органеллы научил свои клетки получать команды и отчитываться об их исполнении. Он буквально прикрутил к некоторым своим клеткам "сетевой порт" и управлял ими осознанно.

Казалось бы, такая мелочь! Учитывая достижения науки две тысячи пятидесятых годов, как никто до этого не додумался? Чуть-чуть допилить рибосому, чтобы она поменяла пару десятков нуклеотидов в цепи по инструкции, и клетка может производить всё что хочешь. Хоть инсулин, хоть лекарство от рака. Можно без напряга вырастить себе мышцы как у Ронни Коулмана, даже не прикасаясь к штанге. Можно вырастить в мозгу цифровые компьютеры, работающие на тех же самых белках. Можно записать петабайты информации на жировую ткань в одних только веках.

И тогда он пошел в разнос. Первое что он сделал, это вырастил себе прототип биодиска прямо в ушной раковине. Прототип получился большой, и одно ухо стало уродливо длинным. Но умение подключаться к интернету про радиосети было таким заманчивым, что он не стал отказываться. Он вырастил второй биодиск во втором ухе. А чтобы они не вызывали избыточного отторжения, он просто пересобрал хрящ так, чтобы уши стали похожими на эльфийские.

С тех пор он прошел колоссальный путь. Но весь этот путь происходил из одной простой задачи: превратить свой организм в интернет. И когда нервы стали его оптоволокном, биодиски - серверами а клетки стали заводами по производству чего угодно, что может произвести жизнь, он и превратил себя в испытательный стенд биотроники. А для того, чтобы строить модельные организмы для испытаний опасных технологий, он скопировал себе женский облик. Из конструктивных соображений.

Нимхэ потрогал своё тело, через силу заставил себя эротично вздохнуть и сел обратно за стол.

— Как думаешь, Лакон, — обратился к помощнику Нимхэ — Клеомену нужна биотроника?

Но крестьянин не ответил. Пока Нимхэ меланхолично копался в своих воспоминаниях, Лакон уже почти закончил печь. Нимхэ даже удивился, как простой античный раб обращается с глиной. Ни один блогер выживальщик, ни один реконструктор не смог бы так быстро и красиво соорудить столь сложную конструкцию, как печь для обжига. Нимхэ даже почувствовал нотку зависти к рукам этого труженика.

— Ты что, уже закончил? — удивлённо спросил его Нимхэ — Я думал у тебя месяц уйдёт!

— Что вы, господин. Сложить быстро, но она должна как следует просохнуть несколько дней, только потом можно окуривать постепенно.

Нимхэ посмотрел на конструкцию печи. Это было коническое сооружение из обломков кирпича ручной лепки из глины с добавлением песка. Ближе к верху, печь имела небольшой гусёк, плавно превращаясь из устойчивого параболоида в высокую кирпичную трубу. Без единого нивелира, без чертежа и даже намёка на инструмент, простой илот сложил из битых кирпичей такую форму, которую Нимхэ даже не смог бы оценить, не будь он эльфом. Точнейшая форма и толщина стен, отточенная тысячелетиями, держалась на глине как единое целое. А почти не уставший Лакон сидел тут же рядом, и ковырял палочкой остатки травы.

Нимхэ брезгливо покосился на свои глинянные таблички, и молча но одобрительно фыркнул.

Глава 7. Заглянули как-то в бездну илот эльф и Ликург...

Нимхэ поправил свой убогий хитон и присел рядом с Лаконом. Лакон немного насторожился и Нимхэ увидел как на его лбу проявилось едва заметное напряжение и тревога. Илот был готов в любой момент встать и убежать, но Нимхэ пока не понимал почему. Нимхэ это даже заинтересовало. Тогда эльф облокотился на ботву мертвого можжевельника, и с наигранно преувеличенной расслабленностью выдохнул. Эльф знал про рабство, даже встречал рабов в двадцать втором веке, но это были исключения, но здесь, здесь рабство было основой основ. Это было совершенно не одно и то же.

— Ты боишься меня, Лакон?

Лакон не ответил. Он молча отступил от эльфа на маленький шажочек на корточках и продолжил смотреть в пустоту. Тогда эльф стал рассматривать руки илота, испещренные шрамами, то ли от плетей, то ли от чего-то похуже. На лице илота эльф заметил давно зажившие шрамы, полученные ещё в детстве. Старый но крепкий крестьянского вида раб только сильнее напрягался с каждой секундой. Нимхэ привык что люди мужского пола реагируют на эльфийскую женственность особым образом, но в глазах и движениях Лакона эльф заметил пугающее своей отстранённостью безразличие, скрывающее глубоко въевшийся страх.

Нимхэ глубоко задумался. Ему стало интересно пообщаться с настоящим античным рабом.

— Послушай, меня. Это не приказ, это просьба.

Лакон повернулся к эльфу и в его глазах мелькнула настороженность и тревога. Но Нимхэ сделал лицо полностью серьёзным и лишенным любого намёка на чванство или снисходительность.

— Я, хотя и свободен, но в любой момент могу оступиться. Царская милость сменится на гнев, и я окажусь радом с вами. Я должен знать, что меня ждёт в таком случае.

Лакон испугался ещё сильнее. Он посмотрел на ушастого чужеземца гораздо более тревожно чем Агис, который подумал что встретил нимфу. Но Нимхэ не отступал. Он просто молча склонил голову, и стал терпеливо ждать, пока Лакон решится ему ответить. Губы илота дрогнули. Он тихо усмехнулся и сказал.

— Не спеши примерять на себя чужие кандалы, чужеземец. Жизнь раба такая же шаткая, как милость царя и других богов.

— Что ты имеешь ввиду, мудрый старик? Я уповаю на твой опыт, и прошу тебя, расскажи, как в действительности устроена Спарта. Как ты считаешь, что мне нужно знать?

Лакон глубоко вздохнул, посмотрел в небо и тихо ответил:

— Палка тебя научит, господин.

Нимхэ приготовился слушать, но Лакон замолчал. Нимхэ больше минуты всматривался в лицо невольника, но тот не торопился продолжать. Нимхэ поднёс руку к шраму на руке Лакона, но прикасаться не торопился. Лакон посмотрел на эльфа с недоумением. Для него было совершенно непонятно, как такое знатное существо может разглядеть в нём человека. Нимхэ выглядел в его глазах так же странно, как человек спрашивающий разрешения у лавки, можно ли к ней прикоснуться. И тогда Нимхэ просто улыбнулся. Как делают девушки или любопытные дети.

Нимхэ задержал свою руку над рукой Лакона ожидая безмолвного разрешения. Эльф как будто и правда почувствовал себя ребёнком или девушкой, которой не безразличны чувства этого невольника. Но Лакон не дрогнул. Он был всё так же скован непробиваемым страхом и недоверием. Тогда Нимхэ убрал руку, поправил хитон сел на землю и уставился в печь.

— Ты лучший мастер по печам?

— Нет, господин. Делаю, что прикажут.

Глаза илота ненадолго расслабились, грудь вздрогнула и вдохнула, как будто на ней ослабили невидимые цепи.

— Лучшим мастером был Герус. Его забили палками в прошлом месяце.

— Что он совершил?

— Что он совершил? — рассмеялся Лакон, а потом горько выдохнул. — Родился от служанки. Устал после долгого дня, и не успел спрятаться во время криптий.

— Криптий?

— Каждый год Эфоры объявляют илотам войну. Молодые воины, ставшие полноправными гражданами, выходят по ночам на улицы и убивают тех, кто не считается свободным. Но если ты оступишься, господин, до криптий ты скорее всего не доживешь.

— Почему так?

— Иногда периэки рассказывают илотам о том, что предки илотов были свободные жители Миссении. Но нам самим запрещено об этом помнить. Вот я и забыл. — сказал Лакон, и показал пальцем на длинный шрам уходивший по шее на его спину.

Лакон посмотрел на Нимхэ в испуге. Он испугался что миловидное лицо иностранной девы, околдовало его, и он потерял страх. И потеря страха заставила его испугаться так, что шрамы на его руках зачесались. Он вскочил, и чуть было не убежал, но Нимхэ почти что братским голосом остановил его.

— Будь спокоен, человек. То что слышат эти уши, остаётся в этой голове. И покинуть её может, разве что так.

Нимхэ привстал и с громко пукнул.

— Присядь, человек. Сегодня ты сделал своё дело и у меня к твоим рукам нет работы. — со всей покровительственной серьёзностью сказал Нимхэ. — Поговори со мной. Если хочешь.

Лакон вышел к плетёной калитке, открыл её и уже собирался узходить, но услышал как Нимхэ одиноко вздохнул. Только тогда Лакон дрогнул. Он вернулся к эльфу, с секунду посмотрел ему в глаза с пристальным интересом, и на миг даже проявил любопытство.

— Я свободный человек. Но мои предки происходят от крепостных, практически рабов. По сему, бережное отношение к невольникам - это даньуважения моим предкам.

Нимхэ посмотрел на Лакона как равный. Для человека двадцать второго века это было сложнее чем для человека двадцатого, но он справился.

— Ты поделился со мной своей мудростью. Её достоверность на твоей совести перед богами. Но я хочу отблагодарить тебя. Не желаешь ли ты разделить со мной немного еды?

И тут Лакон приободрился. Он посмотрел на эльфа уже не с тревогой, а даже с неким озорством, совершенно не свойственным людям его возраста. Он согласился. Нимхэ совершенно спокойно но слегка неуклюже сел за стол. Лакон помедлил, но всё же присоединился к нему. Нимхэ разделил лепёшку и протянул кувшин с водой. Поделил сушеную баранину и приступил к еде.

— А ты, умеешь тайны хранить, Лакон?

— Приучен с детства.

— Тогда слушай. В моём роду не сохранились свитки династий. Но то что мне досталось от предков невольников, это лишь одна простая мудрость: — Нимхэ понизил голос, посмотрел в окно и за дверь, а за тем тихо продолжил — У господ и рабов, потроха одинаково красные.

Лакон иронично прищурился. Он на миг перестал жевать тугую баранину и раскрыл глаза.

— Твоя мудрость пахнет не пергаментом, а потом и кровью. — усмехнулся илот. Но я сохраню твою тайну.

Лакон долго и задумчиво жевал баранину, а потом тяжело проглотил кусок и сказал:

— Если бы у нас была такая мудрость, то те кто ей обладают, погибли бы первыми. Но я сохраню твою тайну, чужеземец.

— Нимхэ. Пока никто не видит, я просто Нимхэ.

— У тебя, Нимхэ, потроха того же цвета. Так что держи эту мудрость при себе. Вот тебе моя мудрость.

— Я благодарю тебя, добрый человек, но в одном ты не прав. Мои потроха совершенно другого цвета.

Нимхэ показал свои острые эльфийские ногти, похожие на женский миндалевидный маникюр, и процарапал ногтевыми пластинами твёрдую керамику, как воск. Он протянул руку Лакону и предложил убедиться своими руками.

— Видишь эти ногти? Они твёрже стекла и стали и они произрастают из моих рук.

Лакон потрогал ногти эльфа и на его лбу возникли глубокие вертикальные морщины удивления.

— Если бы я захотел, если бы раздобыл хорошую броню, то мог бы голыми руками передушить всех спартиатов. Но я этого не хочу. Вчера на глазах у всей агоры и царя, я раздавил ясеневое копьё, как гнилушку. Это так же верно, как мои ногти, которые ты можешь ощупать своими руками. Но так было не всегда. От рождения мои потроха были такими же как у всех, а то что они стали другими это результат моего труда и решимости.

— И что же ты сделал, что теперь такой сильный?

— Я расскажу тебе. Но об этом не говори даже илотам. Готов?

— Слушаю. — усмехнулся Лакон.

— Есть одна бездна. Эта бездна настолько страшная, что рабы и цари перед ней равны. Маленькая подсказка, только писцы и счетоводы туда иногда заглядывают.

— Писцы? Те кто возятся с камушками и абаками? Те кто объявляют периэкам, сколько зерна они должны дать?

— Именно. Только они иногда окунаются в неё. Есть у вас один такой мудрец, к стати, не знаю был или ещё только будет, Диоген в общем.

— Тот бродяга, что ведёт себя как собака и не уважает ни царей ни людей ни богов? Тот который с фонарём человека искал?

— Именно. Он лениво валяется на берегу этой бездны и указывает в её недра за подачку малую, но он трусит нырнуть туда.

Лакон нахмурился.

— А ты нырнул?

— С головой. Я вынырнул оттуда сильнее Геракла, теперь мои ногти крепче лучшей стали, мышцы быстрее звука а глаза видят в ночи лучше чем днём.

Нимхэ провернул свой фирменный трюк с мухой прилетевшей на трапезу, и Лакон чуть не выронил хлеб.

— Я вызвал на поединок самого Танатоса, дал ему честный бой, и он согласился на ничью. Мне уже сто двадцать лет, а он до сих пор не вернулся за реваншем.

— Оставь эти истории писцам и аэдам, Нимхэ. — горько усмезнулся Лакон — Несвободным людям это ни к чему.

Лакон выдохнул и продолжил:

— То что ты можешь перевернуть исконные порядки Эллады, для невольников не надежда а ужас. Если властители в алых плащах исчезнут с улиц, илоты не станут свободными, они сами станут господами и будут с двойной свирепостью искать себе илотов, и жестоко доказывать им, что никогда небыли одними из нас. А кончится всё тем, что новых господ просто перебьют персы или македоняне. И никакая это не мудрость. Это факт. Законы Ликурга так же тверды нерушимы, как твои ногти, благородный духом чужестранец. И главный из них тот, что предписывает рабам знать своё место. Именно он самый главный.

— Я прошу тебя вникнуть в то что я говорю. Ваш язык я изучил всего только вчера, и могу говорить не точно. Так вот. Перед той бездной, о которой мы говорили даже боги напрягают лоб. Не скажу что все кто от туда выныривают становятся благородными и больше не обижают слабых. Но как минимум спесь она сбивает до костей. Тот кто вернулся от туда, никогда не будет считать себя неуязвимым или избранным. Потому что будет знать правду.

— Я нырнул туда, и вернулся сильным. Но я все ещё один. Зато если мне удастся взять гоиплитов на слабо...

Глава 8. Интрига Аполлона

Лакон доел свою лепёшку, протёр губы полой хитона и вежливо поклонившись встал из за стола, и поблагодарил за угощение. Он несколько раз проверил правильно ли застывает печь. Он явно не хотел уходить из этого места. Но Нимхэ не держал его. Он даже не улыбнулся. Он смотрел на Лакона, как на человека, рискнувшего заговорить с чужеземцем, и высказать ему то, что возможно остерегался сказать даже своей матери.

Ранним утром эльф вернулся к своим глиняным табличкам. Но на этот раз он понял, на в какую авантюру он ввязался. Он сделал ещё несколько глиняных прямоугольников, и попытался написать на них что-то на древне греческом. Но шрифт был таким отвратительным, что таблички вновь полетели в стену. Одна из них даже вылетела в окно. Нимхэ взял последнюю, и попытался на ней изобразить клинопись, но пока затачивал бузиновый стилус, случайно порезал руку.

Сильная боль пронзила руку аж до самого мозга. Эльфийская кровь капнула на изъеденный молью хитон, напоминая Нимхэ о том, что как бы он не бахвалился перед местными, он оставался смертным. Более того, если обыкновенная смерть это не более чем бесконечный сон без сновидений, то что ждет биотронщика в недрах симуляции Гелиоса, одному только Аиду известно.

Нимхэ поранился основательно. Острый эльфийский ноготь, выращенный из белоснежного полимера и желтоватого четырехвалентного оксида железа, вонзился в его собственный палец, и сильно повредил сухожилия. Эльф плотно обмотал травинкой зверобоя рану, и тихо стонал. Он сидел за столом в своей хижине, обхватив голову руками аж до тех пор, пока в двери не постучали. Нимхэ открыл дверь, ожидая увидеть за ней царя, но встретила его старушка. На её перекошенном гневом лице были остатки глины. А в руке она держала скомканную табличку.

— Что ты себе позволяешь, чужеземец! — громко возмутилась она.

— Простите, что?

— Почему ты швыряешь...

— А нечего под окнами ходить... — пробормотал Нимхэ, и обреченно плюхнулся на свою лавку.

— Бедняжка. — снисходительно покачала головой старушка, разминая в руках кусочек глины — Кто же так глину готовит? И вообще, с чего я взяла, что травник из тебя лучший чем гончар?

Старушка мазнула рукой, бросила глину на землю, и кряхтя отправилась прочь, не переставая причитать.

— Копьё сломал, за травами не ходит, зачем эфоры вообще пустили этого убогого? Своих убогих хватает.

Нимхэ посмотрел на одежду женщины, затем на свою, и вдруг понял, что она может быть полезной. Нимхэ уже знал, что лестью спартанцы не пробиваются. Они ценят только реальную практическую пользу. И на этом он решил сыграть, да и прошлое общение с Лаконом вдруг вспомнилось совершенно иначе. Он понял, что за последние десятки лет, почти ни с кем не проводил время так приятно. Эльф вскочил с лавки и подбежал к пожилой женщине.

— Почтенная госпожа, я прошу простить мою неосторожность...

— Чего тебе?

— Меня зовут Нимхэ. Я из...

— Горго. — перебила его старушка.

— Мне нужна одежда. — сказал эльф — Судя по всему вся Спарта уже обо мне знает...

— Эллада. — усмехнулась женщина.

На её строгом лице промелькнула улыбка симпатии. В её глазах Нимхэ заметил нечто интересное: эта женщина вдруг увидела в нём мужчину. Как ни старались и спартанцы и люди будущего, так или иначе все видели в эльфийской внешности женщину, и с большим усилием притворялись, что принимают его истинную природу. Но старая Горго, увидела в нем не просто мужчину, а скорее даже неуклюжего юношу или парня-подростка.

— Здесь ты шелков не купишь. Разве что в порту Гития.

Крепкая старушка повернулась к Нимхэ и тихо добавила:

— Ладно. Так и быть. Я раздобуду тебе одежду.

Нимхэ не успел рассыпаться в благодарностях, как вдруг старушка повернулась к нему, и тихо добавила:

— Не болтай с Лаконом. У него язык без костей. По тому и битый такой.

— Погодите, почтенная Горго, а он болтает со всеми, или только сомной?

— Да. — ответила старушка, не оборачиваясь.

Нимхэ вернулся в хижину. Он сел за свой стол потрогал рану на пальце, поморщился и уставился в глину. Но ему стало до того скучно, и тоскливо, что он загрустил. Он поймал себя на мысли, что тех гигабайтов теоретической научной информации ему совершенно не хватает.

Вся его биотроника строилась на фундаменте кибернетики. Атомы и радикалы в его белковых вычислителях выполняли те же функции, что и электроны в интегральных схемах его времени. Да, он привык изобретать, оседлал свой конёк дизайнерской биохимии, но был абсолютно закрыт для новых знаний. Единственное что могло служить хоть каким-то мостиком между его знаниями и древней гончарной утварью - это абиогенез.

Нимхэ запрокинул голову, и стал вспоминать науку своего времени. Хотя наука двадцать второго и двадцать третьего века и совершила ряд фундаментальных открытий, происхождение жизни на земле из неживых сложных органических веществ всё ещё оставалась загадкой. Нимхэ было известно миллионы опытов, по размещению на калоидных частицах разных органических соединений, но все они доказывали что-то одно. Буквально, даже в двадцать третьем веке, именитый ученый мог бы сказать:

"Мы не знаем как именно самовоспроизводящиеся полимеры смогли построить ни рибозу, ни другие составляющие компоненты жизни. Единственная гипотеза в том, что из известных нам веществ, первую клетку собрали разумные боги."

Нимхэ вновь запрокинул голову. Он смотрел в окно и незакрытую Горго дверь, пытаясь вообразить первые частички глины, которые стали стапелями для строительства первой клетки. И когда он уже почти понял, что нанометровые частички глинистых пород могли бы оказаться ничуть не менее интересны, чем сама жизнь, его мысли прервал Лакон.

— Господин. Печь уже высохла, прикажете её обжигать?

Нимхэ глубоко вздохнул, и с нотками отчаяния в голосе произнёс:

— Нечего пока обжигать, Лакон. Я неудачник.

— Простите, господин, вы кто?

— Я тебе ещё одну тайну открою. Возможно жизнь создали боги.

— Конечно боги, а кто же ещё? Это не тайна.

Лакон посмотрел на грустного эльфа и попросил разрешения войти в хижину. Он передал Нимхэ женский шерстяной пеплос, сотканный весьма искусно.

— Вдовица Горго поручила передать это тебе.

Нимхэ попросил Лакона отвернуться, и надел новую одежду. Кое как заплёл волосы по коринфской женской моде, и стал, задумчиво уставившись на Лакона.

— Скажи мне Лакон. А ты веришь в богов?

Лакон вздохнул, посмотрел в небо как будто иронично взмолился. Затем усмехнулся, и с горечью в голосе неторопливо ответил:

— Боги? Да что они думают о нас смертных? Разве они понимают, каково это, склониться перед гражданином, и стараться не считать плети, чтобы не давать себе надежду? Разве они понимают, как тяжело убегать прочь, когда твоего брата по несчастью сковывают в цепи и привязывают к столбу, чтобы не забывал боль? Разве слышат они мольбы юношей которые молятся лишь о том, чтобы день наконец-то заокнчился? А девушек -невольниц, обреченных смотреть на своего похотливого господина, и ждать наказания за его вольности от госпожи? Нет. Я уже и не припомню, сколько раз слышал мольбы смертных, но за все свои долгие года не слышал, чтобы боги хоть что-то сказали в ответ.

— Понятно. А я слышал. Может они слышат только молитвы господ?

Лакон посмотрел Нимхэ в глаза. Он был буквально поражен. Впервые в жизни, его слова кто-то услышал, впервые от них не отмахнулись, и не стали порицать его за многословие. Нимхэ, этот странный иноземец смотрел на него на равных, смотрел на его опыт как на нечто ценное и заслуживающее внимание. За весь свой опыта общения со свободными людьми он почувствовал себя кем-то а не чем-то.

— Твоя печь хороша на вид. Но будет ли она работать? Я этого не узнаю, потому что ни разу не видел ни одного видео, про керамику. Я просто не предполагал, что мне оно когда-нибудь пригодится.

— Послушай меня, Лакон, у меня к тебе просьба. Ты знаешь тут всех, можешь провести меня к мастерам, чтобы я посмотрел, как работать с глиной? Прошу тебя, друг, поищи илотов, которые служат гончарам, пусть они поделятся тем что знают.

— Я рассказал про твоих отцов-невольников Нимхэ. Нектоторые мне даже поверили.

— Ну и как?

— Илоты - слышат всё, что не слышат боги. Господа могут обсуждать заговоры прямо при нас, не стесняясь наших ушей. Мы для них не более чем мебель, они настолько презирают и пренебрегают нами, что госпожа не стесняется быть нагой рядом с илотом. Они не услышат нас. А ты, услышишь. А они услышат тебя, как тогда на агоре.

— Так ты поможешь, мне или нет?

Нимхэ посмотрел на задумчивое лицо Лакона. Лакон в любой момент мог прикинуться дурачком и стерпеть пару плетей, и просто выбросить всё то, что было между ними прошлым вечером. Он мог бы просто подставить эльфа банальным доносом, мог бы шантажировать иностранца, но он поступил умнее.

— Я не могу говорить за других. Но я могу привести тебя к ним, и ты сам их спросишь. — ответил Лакон — Лакон помнит не только плеть, но и добро. Они готовы тебя выслушать, чужеземец.

Нимхэ отправился вслед за Лаконом. Они обошли всю Спарту, обошли более десятка лим, посетили десятки гончарных мастерских. Лакон предупреждал Нимхэ о том, что говорить с илотами ему не стоит, чтобы уберечь их от гнева хозяев, и потому Лакон сам разговаривал с ними, и выспрашивал всё то, что они знали.

К вечеру у биодиски Нимхэ были переполнены информацией, сотни рецептов, тысячи составов. Каждый кусочек глины или ложку глиняного коллоидного молочка эльф пробовал на вкус. Каждый раз узнавая такие хитрости, до которых ни один историк не додумался бы ни за что в жизни. За тот день, Нимхэ впитал в себя тысячи лет ремесленного опыта тысяч поколений гончаров, обработал их через призму продвинутой химии. С первых же ответов илотов и периэков Нимхэ понимал насколько глуп он был, когда ляпнул царю про глинянные таблички.

И спартанцы читали его смирение в его глазах. Илоты улыбались ему, хотя и не могли получить от него благодарность напрямую, периэки смеялись над ним, но не осуждали. А опытные ремеслянники, узнав про то, что именно эльф пообещал царю, ужасались и порой даже сочувствовали эльфу. В любом случае, тем вечером эльф так устал, что Лакон чуть ли не на своём горбу нёс уставшего биотронщика. И тем не менее Лакон был доволен. Он был рад, что в Спарте появился тот, кто не просто знает о жизни илотов, но и возможно, даже сможет облегчить им жизнь. Если не подведёт царя.

— Слушай, Лакон.

— Да, господин.

— Нимхэ. Пока никто не слышет, просто Нимхэ.

— Что, Нимхэ?

— Я вот слушал твоих братьев по цепям. Все они, когда обращались к богам, то взывали к их милости, милосердию, состраданию.

— И что?

— А кто-нибудь из них пытался воззвать к божественному любопытству?

— Какие странные мысли! Жрецам такое только не скажи.

— А вот и скажу. Если мы заинтересуем жрецов, то сами боги помогут нам их руками.

Лакон сбросил подмышку эльфа со своего плеча, и в его глазах проснулся азарт игрока в кости:

— Что ты задумал?

— Все твои ремесляники говорят одно: Главное в керамике не глина, а дрова, уголь и жар.

Нимхэ собрался с силами, и стал на своих ногах.

— Я думаю, что если раздобыть бронзовую или медную пластину размером с тарелку, то ей можно придать форму параболы. Если у нас получится, то сам Аполлон будет давать нам любой жар, из искреннего любопытства.

— Пластину я могу раздобыть. Есть один периэк, на окраине полиса. Он часто переплавляет остатки от доспехов. Но как ты заставишь Аполлона обратить взор на твою тарелку?

— Как ты думаешь, знает ли Аполлон, что будет, если смешать толченые ракушки с сажей от сальной свечи и мелко измельчить и перемашать, а потом разогреть в два раза жарче расплавленной бронзы?

— Знает ли Аполлон? Конечно знает! — быстро ответил Лакон и сомнением напряг брови.

— Ты что, жрец Аполлона? Ты знаешь что знает бог?

— Нет не знаю.

— А что если он не знает?

— А ты знаешь?

— Догадываюсь, но точно не знаю.

— Иди спи, Нимхэ. — фыркнул Лакон.

Лакон возмущенно вздрогнул от возбуждения и проснувшегося в нём любопытства. От раздражения от непреодолимого любопытства уставший илот выругался на самого себя. Теперь он не обретёт покоя, пока не раздобудет чужестранцу эту самую бронзовую или медную пластину.

Глава 9. Подношение илотов

Царь Клеомен был занят обходом войск. Те немногие гоплиты, которых Клеомену удалось собрать едва ли насчитывали десять фаланг, но взять больше царю было неоткуда. Да и те что собирались, тренировались и учлись неохотно. Их больше волновали наделы земли и делёжка илотов, чем ахейский союз. Потому Клеомену огромных трудов стоило как минимум убедить старейшин, пересмотреть казну на предмет нового вооружения по македонскому типу. Клеомен тренировался вместе с гоплитами, орудовал копьём свирепо, но в отличие от других солдат, он представлял на месте врага не ахейских захватчиков, а своих собственных эфоров.

В первой декады месяца Таргелиона, солдаты проводили учения неохотно. Они всё чаще оглядывались на сисситии, как будто боялись, что пропустят обед. Но Клеомен знал: не приём пищи они пропустить боятся, а делёжку земли. С каждым годом, всё больше свободных периэков разорялись на расплате по зерну, и их земли передавались тем, кто мог их выкупить. Царь уже несколько раз перераспределял наделы неугодных землевладельцев между разными слоями лаконцев. Но каждый раз земли оказывались во владении всё тех же изнеженных аристократов: Мегамаха, Поликрата и Демофона.

Но на этот раз царь потерял терпение. Потеря гоплитов, по экономическим причинам ему так надоела, что он уже готов был силой отобрать земли у зарвавшихся аристократов, и раздать их свободным периэкам, простить долги которых он вынудит силой.

— Мой царь! — обратился к Клеомену посыльный — Илоты собрались вокруг храма Аполлона.

— Как ты смеешь отвлекать царя, от воинских дел?

— Не смею, мой царь. Все говорят, что они преподнесли Аполлону некое странное подношение. Огонь, который берётся с небес!

Клеомен отдышался, упер копьё в в землю и стёр пот со лба полой плаща.

— Жрецы разберутся, гонец. Или там что-то странное?

— Это Нимхэ, мой царь. Он надоумил.

— Нимхэ, ним... Тот самый уродец?

— Да, мой царь. Жрецы поговаривают, что именно ты разрешил ему находиться здесь.

— Молчи. — оборвал его Клеомен, поправил свой шлем, и перехватил копьё походным хватом.

Перед воротами храма аполлона собралась приличная толпа бедных граждан и илотов. Рано по утру, вместо того. чтобы собирать урожай они собрались возле храма Аполлона и громко шумели. Посреди толпы стоял тот самый ксенос, которого царь имел неосторожность пустить. Он стоял в окружении восторженных граждан и держал что-то накрытое тканью. Царь хотел подойти к нему, но лишь только отряд лучших воинов во главе с ним появился в конце улицы, из храма вышел верховный жрец Аполлона Лисандр и заговорил с ним.

— Зачем ты явился в храм, чужак?

— Есть один вопрос, ответ на который я хотел бы получить. — ответил Нимхэ.

— Какой?

— Я обещал царю секрет моей силы, но я не уверен, что этот секрет достоин царя. Я хочу знать, это благословение богов, или демоническое колдовство. Если это колдовство, то я спокойно отдам на хранение царю то, что обещал. Но если это благословение богов, то оно должно служить всей Лаконии. Мы приготовили скромное, но особенное подношение. Если боги его примут, значит ответ да.

Лиснадр посмотрел на толпу илотов и периэков, посмотрел в глаза эльфу и пристально уставился на круглый предмет, покрытый тканью.

— Что это? — спросил Лисандр.

— Это параболический солнечный концентратор. Он позволит получить чистый огонь от самого Гелиоса.

Нимхэ подошел поближе к дверям храма, поднялся на стилобат, попросил попросил окружающих отступить назад, и обратился к жрецам за помощью.

— Есть одно свойство у математики. Это язык мира Идей, который позволяет черпать мудрость. Но если недобросовестно относиться к расчётам, то в лучшем случае ничего не заработает. А в худшем, можно сильно пострадать. В данном случае лишиться зрения. Велите принести лучину, которой вы разжигаете жертвенники, а я расскажу что делать дальше.

Лисандр слегка задумался. Он оглядел периэков, посмотрел на илотов и приближавшихся к храму группу гоплитов во главе с царём. Он ещё раз пристально посмотрел в спокойные глаза эльфа, взглянул на ткань, скрывающую подношение, и решился. Если бы Нимхэ или любой другой ксенос принёс бы что-то подобное, то был бы немедленно изгнан, или даже казнён. Но Нимхэ оказался куда более расторопным и умелым манипулятором. Он опирался на приличное количество горожан, каждый из которых внёс лепту малую в подношения, и все они были заинтересованы.

Лисандр, при виде царя и в отсутствии эфоров приободрился. Он был верховным жрецом Аполлона, на пороге собственного храма. Его совершенно не интересовало само подношение, голоса полсотни бедняков игнорировать было не с руки, и когда перед толпой нетерпеливых граждан стал царь с со своей охраной, Лисандр совсем расхрабрился.

— Что здесь происходит? — спросил царь.

— Горожане принесли подношение, царь. Насколько я понял, твой гость, хочет умилостивить богов, прежде чем приступит к большому делу.

Нимхэ ухмыльнулся. Лисандр увидел в этой ухмылке скорее облегчение, чем хитрое лукавство. Лисандр не вполне понял слова ксеноса, и уж тем более не придал им значения, он подумал, что "парабола" это просто название вида подношений, принятых в других храмах. Но о самом ритуале и его перспективах он даже не брался судить.

Когда царь попросил взглянуть на подношение, Нимхэ снял покрывало. На руках эльфа в женском пеплосе покоилась тарелка, отполированная до такого блеска и такой гладкости, сто лучшие мастера зеркальщики редко видели нечто более блестящее. При поднесении пальца к отполированной, покрытой тончайшей жировой плёнкой поверхности, в ней отражалась каждая порочка кожи. И чем ближе подносился палец, тем более точно он отражался. Но чем дальше отступать от неё, тем сильнее искажалось отражение.

Видя сияющий предмет, все удивлённо ахнули, но царь и жрец, видевшие много блестящей утвари остались скептичны. Царь посмотрел на предмет и лишь сухо сказал:

— Просто странное зеркало.

Зеркало и правда было странным. Помимо вогнутой на ладонь поверхности в центре зияло черное отверстие, в два пальца диаметром. Деревянный охват, который держал её с шести сторон, был странным, как будто зеркало должно было стоять на столе или жертвеннике. Нимхэ взялся честь каркаса снизу, и воткнул в отверстие странную, деревянную пробку с отверстием, из которой на длинной изогнутой проволоке было закреплено нечто вроде миниатюрных кузнечных клешей.

Как раз в когда царь уже почти потерял интерес к подношению, к Лисандру подошел жрец и принёс тонкую деревянную щепку, с обугленным кольцом. Нимхэ очень обрадовался, и стал объяснять:

— Жрец ставит эту штуку на ровную устойчивую поверхность на солнце, и отгоняет любопытных на безопасное расстояние. Когда нужен абсолютно чистый огонь, жрец направляет тарелку на солнце так, чтобы тень от кончиков зажима упала точно в центр пробки, и перекрыла солнечный свет с противоположной стороны. Когда тарелка станет на солнце соосно солнечному лучу, она отразит и приумножит жар светила. А вот достаточно ли этого жара, чтобы получить огонь - решат боги.

Лисандр посмотрел на прибор, и вдруг понял, что именно задумал ксенос. Всю свою жизнь Лисандр видел в зеркалах лишь безделицу для чванливой изнеженной знати, но этот человек, решил приспособить её для чего-то более практичного. Лисандр подумал, что это устройство можно использовать для освещения солнечным светом ритуальной утвари. Сияющий в лучах Аполлона предмет, должен был как минимум впитать немного больше божественной святости.

Лисандр приказал сделать всё как просил Нимхэ. Прибор установили на каменный стол, и направили на солнце. Но едва верховный жрец Аполлона захотел проверить святость луча своей рукой, Нимхэ вскрикнул, и жрец непроизвольно отдёрнул руку. Он хотел излить весь свой гнев на обнаглевшего ксеноса, как вдруг услышал удивлённые возгласы за спиной. Он посмотрел куда смотрят все и оторопел.

Зажим засиял ярче самого слонца. Медные челюсти захвата разогрелись на столько, что стали дымиться, источая запах одновременно похожий и непохожий на запах обыкновенной мастерской. Лисандр взглянул на чудаковатого паломника Нимхэ, но в его глазах не увидел ни толики удивления чуду. Он уже думал что это лицо колдуна, как вдруг Нимхэ прочел его мысли и сказал:

— Это ещё не чудо. Это просто сконцентрированные лучи света и тепла. — Нимхэ посмотрел в глаза Лисандру, проникновенно добавил — А вот если вы получите пламя, и решитесь возжечь этого огня жертвенник - вот это будет исинное чудо.

Лисиндр понял, что хотел сказать странник Нимхэ. Жрец видел много странников, но все они прекрасно знали куда шли, все они знали как минимум одного спартиата. Нимхэ же был совсем чужим. Он пришел не столько спрашивать воли богов, сколько попросить у жреца заступничества. Именно поэтому он уговорил десятки периэков и илотов, пожертвовать деньги на скромное, но потенциально невероятно полезное подношение.

Царь замер в изумлении. Такого смирения перед богами и полисом он совсем не ожидал от дерзкого ксеноса. Его подкупила даже не ловкость, с которой тот убеждал жрецов самого консервативного культа, а само смирение перед волей богов и обстоятельств. После такого, даже сам Клеомен задумался бы о том, стоит ли и дальше называть Нимхэ чужаком. Клеомен посмотрел на дым исходящий от раскалённых зажимов, и своим молчанием одобрил решение Лисандра.

Лисандр поднёс к точке фокуса зеркала поданную жрецом лучину, и она вспыхнула ярким пламенем, едва коснувшись света.

Глава 10. Земемли - периэкам, зерно - раставщикам

Когда жрецы Аполлона получили от Нимхэ источник священного огня, всё пошло намного лучше. Каждый первый илот проходя мимо Нимхэ здоровался с ним, вероятно не без интереса своих хозяев. Свободные но бедные периэки говорили с Нимхэ чуть ли не на равных. Они нередко обращались к нему по разным мистическим вопросам, но Нимхэ каждый раз отправлял их к жрецам. Он прекрасно знал, что за свои наставления жрецы требуют подношений, а если эльф хоть раз оступится и посоветует хоть что-то, то мгновенно утратит статус благословенного паломника, и станет опасным конкурентом по религиозному бизнесу.

Но в остальном, дела обстояли всё хуже. За десяток дней Нимхэ написал уже сотню таблиц, но ни одна из них небыла обожжена, а попытки выяснить смогут ли спартанцы понять надписи на табличках упирались не только в языково-технологический барьер. Все прекрасно знали, что секретное знание которое записывает Нимхэ принадлежит царю и только ему. Но даже те кто в принципе способен был бы понять основы естествознания, на табличках просто сторонились его. Счетоводы и чиновники боялись связываться с уродливым ксеносом, а аристократы начинали подозревать в нём смутьяна: слишком уж спокойно он общался с огромным количеством бедных и рабов.

Но рабы видели в нём проповедника или мага, они совершенно не торопились воспринимать ни единого его слова всерьёз. Даже когда Нимхэ пытался объяснить принцип фокусных точек и квадратного уравнения, которое объясняет работу солнечного концентратора, почти никто не мог уловить связи. Барьером была в том числе эллинская система исчисления. Греческий счёт напоминал римские цифры, но греки считали ещё сложнее и ещё медленнее.

Как-то раз Нимхэ шел вечером с рынка, он выпрашивал у ремесленников разнообразные реактивы для экспериментов с эмалированием табличек, и заметил как один крестьянин крепко повздорил землевладельцем, которому задолжал зерно. Нимхэ не выдержал и остановился чтобы послушать.

— Ты должен мне пять ещё пять мешков зерна, Агис. — сказал растравщик.

— Но царь же списал все долги за прошлый год, а те четыре я уже отдал. — возмущался тот самый Агис.

— Ну смотри Агис, договор есть договор. Берёшь в долг пять мешков, возвращаешь шесть. В прошлом месяце ты не принёс долг, а взял ещё пять мешков. Сегодня ты вернул четыре. Следовательно в прошлом месяце ты должен был мне одиннадцать мешков, а процент с одиннадцати мешков ты вернул пять мешков, потом четыре, итого девять. Но процент с одиннадцати мешков составляет два целых и одну пятую мешка. Отнимаем от тринадцати и одной пятой твои девять и получаем четыре мешка. Даже если я великодушно прощу одну пятую, ты всё равно должен мне ещё четыре.

Агис просто потерялся. Крупный землевладелец, друг Демофона, давил своей ученостью и важностью. А когда Агис стал возмущаться и сомневаться в мутных расчётах, то растравщик позвал своего счетовода, и тот начал угрожающе расставлять счётные камушки на своей абаке. Этого крестьянин Агис выдержать не смог. Он хотел было взмолиться, и объяснить что земля уродила едва ли пять лишних мешков со всего урожая, но не стал. Растравщик скрывал подёргивание губ в улыбке, ожидая когда крестьянин Агис взмолится и упадёт перед ним на колени, он Агис лишь громко фыркнул и сказал:

— Верну всё в следующем месяце, позволишь?

Растравщик улыбнулся ещё ехиднее и со всем греческим лукавством напенил:

— Учти, Агис. Не оплатишь долги, я подниму на агоре вопрос о твоей земле.

— У тебя моё слово. — уверенно сказал Агис, и его худые руки напряглись, будто уже сжимали плуг.

Агис ушел. Но Нимхэ не выдержал. Он отдал собранные в долине тимьян и мяту по малой цене вместе с корзиной, и последовал за Агисом. Это был тот самый крестьянин, что решился провести Нимхэ в Спарту. Он сделал для Нимхэ добро скорее из страха перед богами, но от того добро Нимхэ казалось не менее тёплым. Нимхе вознамерился во что бы то ни стало спасти этого человека от участи Лакона и других граждан потерявших землю и свободу.

Скромная ферма Агиса находилась практически на отшибе Спарты. Небольшой в в две терти гектара участок стелился по каменистому склону холма, ведущего в долину. На вершине участка стояла утлая хижина, и росло несколько чахлых смоковниц, а вниз по камням и трещинам шла тоненькая корка плодородной почвы, отчаянно распаханная для посадки ячменя, вперемешку с бобовыми.

Нимхэ видел этого крестьянина, но подойти и помочь ему не решался, будто бы вернулся в десять лет. Он даже не знал как начать разговор с крестьянином, который меньше всего хочет видеть эльфа, и слушать лекции. Кроме того, Агис был женат, и если Нимхэ будет проявлять слишком много интереса к молодому землепашцу, то жене он не сможет объяснить что в его теле мужской набор хромосом, и что он типичный самец своего эльфийского вида. Она просто не будет слушать его.

— Послушай, Агис... — начал было Нимхэ, когда крестьянин заметил за собой слежку.

— А, это ты, странный пришелец. — грустно обернулся Агис.

— Послушай, я могу тебе помочь!

— Иди своей дорогой.

— Нет не пойду.

Нимхэ увязался за крестьянином, как будто вспомнил свои первые школьные попытки завести друзей.

— Я слышал что ты должен много денег, но жто стандартная схема, так отжимали землю со времён додинастического Египта! У тебя не получится...

Агис не отвечал. Он просто игнорировал Нимхэ. Но эльф шел за ним по пятам, рассчитывая на привлекательность своей мордашки и искренности намерений. Но Крестьянин был горд и уверен в себе. Он отчаянно не хотел признавать, что в конце года он лишится своей земли. Он явно верил в силу своих рук и упорного спартанского труда куда упрямее, чем в возможность помощи от эльфа, которого знать не хотел.

Но когда они подошли к его дому, и он встретился с женой взглядом. он просто молча закрыл перед Нимхэ плетёную калитку.

— Я просто хотел помочь. — сказал Нимхэ и грустно побрёл домой.

Придя домой, Нимхэ оглядел таблички, но совершенно не хотел иметь с ними дело. Как он объяснит спартанцам биотронику, если даже базовое аграрное ремесло никто не хочет у него брать. И как только Нимхэ уже погасил лучину и собирался ложиться спать, к его дому подошла та самая жена Агиса, и привела его с собой за руку, чуть ли не насильно.

— Чего тебе?

— Ты сказал что хочешь помочь. — сказала женщина.

— Я всё ещё хочу. Но он не хочет. — буркнул Нимхэ — Как я могу помочь тому, кто не желает помощи.

— Не хочешь помогать ему, помоги мне, чужестранец. — сказала женщина, и Агис воскликнул:

— Ладно хватит. Я не нуждаюсь в очередных долгах! Даже перед чужестранцем которого могут завтра...

Нимхэ заинтересовался.

— Так может ты считаешь что я не способен тебе помочь? Как на счёт спора?

Нимхэ достал свои скромные накопления, в которых было как раз на пару мешков зерна. Он позвенел кожаным мешочком и лукаво произнёс:

— А что, если я тебе скажу, что твоя земля способна принести в шесть раз больше урожая, чем обычно?

— В шесть? — рассмеялся Агис.

— Да, давай поспорим. Если твоя земля под моим руководством не принесёт с каждого мешка по двенадцать мешков урожая, я должен будут тебе те самые четыре мешка, которые ты задолжал другу Демофона.

— Двенадцать? — усомнилась жена.

Но Агис отстранил её и тихо сказал:

— Я видел как ты охотишься. Но земле плевать на твою воинскую удаль и охотничью ловкость. Что ты можешь знать о земледелии?

И тут Нимхэ расхохотался так, что чуть было не распугал всех соседей. Он вспомнил, что его первое образование было именно ветеринара-зоотехника. Именно там он осваивал биологию генетику и биохимию. Именно там он делал свои первые шаги в биотронике, именно там он получил доступ к технологиям второй половины двадцать первого века. Именно там он стал тем, кем он есть.

— Но если ты проиграешь, и через месяц из из каждого зерна вырастит минимум три тугих колоска, ты будешь целый месяц просеивать глину для моих табличек.

— Идёт. — сказал Агис.

— Сделаю всё как ты скажешь.

Агис дерзко ухмыльнулся, плюнул на руку протянул её Нимхэ.

Глава 11. Вонючий Агис

На следующий день Нимхэ разбудила жена Агиса. Она принесла ему кувшин козьего молока и две тощий тканевый мешок гороха. Нимхэ едва протёр глаза посмотрел на неё с ухмылкой и вялым от сна голосом сказал ей:

— Я благодарен за твоё угощение, но от тебя понадобиться больше. Намного больше!

Женщина смутилась. Судя по её выражению она считала сколько именно молока она будет вынуждена отнять у своих детей, но Нимхэ ухмыльнулся ещё лукавее и сказал:

— Если ты хочешь, чтобы у твоего мужа всё получилось, тебе придётся работать столько, что захочешь со скалы прыгнуть!

— Я знаю, чем мы рискуем. Я не хочу продавать своих детей в рабство, и ради этого я сотру ноги и руки до костей!

— О нет, тебе не придётся ни единого мускула напрягать, но ты пожалеешь что на свет родилась.

— О чём, ты странник? Как же можно захотеть умереть, если не от труда?

Нимхэ улыбнулся, вскочил со своей деревянной постели и тихо но воодушевляюще сказал:

— Пойдём. Сейчас всё увидишь.

Когда Нимхэ и весь дома Агиса собрались перед его скромной хижиной, Нимхэ взял длинную палку, и начал чертить на растоптанном песке.

— Вот видите, это прямая времени. Вот эта точка - сейчас. Вот эта через месяц, а следующие через три пять и год.

Нимхэ внимательно посмотрел на вовлеченные глаза женщины, и продолжил, приковав к себе внимание всех домочадцев.

— Допустим, Агис взял один мешок, в следующем должен будет отдать два.

Нимхэ начертил вертикальную ось и отметил на ней линейку меков.

— В таком случае, в следующем месяце он должен уже четыре, через три восемь, а через четыре целых шестнадцать мешков. Раставщик тратит один мешок, а получает целых шестнадцать. Это первое что вы должны уяснить.

Дети ужаснулись. Они смотрели на своего отца, а маленькая девочка даже спросила:

— Папа, а почему бы тебе не одолжить один мешок тому дяде, и получить шестнадцать?

Агис ухмыльнулся. А один из его сыновей спокойно заметил:

— Но ведь папа не должен каждый раз вдвое, там всего один мешок на каждые пять.

Тогда Нимхэ спокойно соединил точки на графике и даже отсчитал тридцать два мешка. Он посмотрел смышлёному семилетнему парню в глаза и вкрадчиво сказал:

— Это не важно. Если процент берётся с долга, то линия всегда будет кривой.

Нимхэ пересчитал значения по вертикали, сжав их под нужную величину степени, и продолжил:

— Эта кривая - это сложный процент. Да, она растёт медленно и коварно, но в один прекрасный момент, она окажется где-то в Египте. Через шесть лет, при текущем проценте ваш отец будет должен столько зерна, что им можно будет засыпать всю Спарту по пояс, хотите докажу?

В этот момент Агис остолбенел. Его лицо стало бледнее чем когда либо в его жизни. Даже его супруга, которая хотела бы позлорадствовать своей правоте больше переживала за самочувствие мужа и не осмелилась его упрекнуть.

— Надо срочно сеять, и отлать всё в следующем же месяце! Мы перебьёмся дикими ягодами и охотой, но не отдадим землю!

— Да! — воскликнули его дети.

Нимхэ вздохнул. Он посмотрел в глаза его жене, и она поняла, что имел ввиду Нимхэ, когда говорил о желании прынуть со скалы. Нимхэ тяжело вздохнул, ткнул палкой в точку на графике, и агис понял: он уже в западне.

— Ладно. Покажи свою лужайку.

Агис пошел показывать все особенности своего владения. Нимхэ выпил козьего молока, отдал оставшийся кувшин детям, и вприрыжку побежал за хозяином.

Участо оказался куда хуже, чем эльф предполагал. Плодородного слоя в некоторых местах было едва ли тридцать сантиметров, а в самых глубоких не более метра. Вся эта скромная почва стелилась по скале, изъеденной трещинами настолько, что Нимхэ чувствовал их по завихрениям радиоволн, излучаемых его собственными биотронными ушами. Вся вода, что стекала с вышестоящего склона утекала в одну огромную расселину в камне, буквально ничего не оставляя сухой почве Агиса. Эльфу казалось, что если бы не вес хижины и самих обитателей, то всю его землю сдуло бы со скалы порывом ветра.

До времени вспашки и посева оставалось едва ли не пол недели, по античным календарям около пяти дней. Но Нимхэ знал что делать. Он вновь собрал семейство Агиса перед хижиной и стал излагать план.

— Первое, что вы должны понять. Работы предстоит очень много. Каждая калория на счету. Не делать ни единого лишнего движения. Даже думать остерегайтесь, чтобы не потерять сил. Именно поэтому мы сегодня не работаем.

— Как? — испугалась жена.

— А вот так.

И тогда Нимхэ подобрал кусок мокрой грязи недалеко от колодца, и вылепил из него макет участка. Он показал что такое горизонтали, линии ската, уклоны и превышения - всё что студенты сдавали месяцами, эльфу пришлось объяснять на пальцах, и быстро. Он составил план вспашки, объяснил как направить борозды, чтобы обеспечить оптимальный уклон каждой грядки. И когда он подобрал камушки и стал объяснять принципы террасного земледелия, Агис вдруг спросил:

— Зачем всё это? Ты постоянно говоришь, что нужно удержать воду в земле, но её не удержат даже боги!

— Мы её не просто удержим, а ещё и напитаем. Только так я смогу выиграть спор. Только так ты соберёшь достаточно зерна, чтобы твои дети остались в твоём доме.

Нимхэ взял ещё один кусок грязи и вылепил из него нечто, похожее на седло для очень длинной лошади. А потом выровнял этот желоб и огляделся по сторонам.

— Вот это, Агис, твой единственный шанс сохранить воду, и не дать ей уйти в трещины в скалах.

Нимхэ выкопал в рыхлой земле небольшую наглядную канаву, уложил туда желоб, насыпал на дно охристого песка, и уложил мелкие камушки изображающие семена. Затем прикрыл это всё землёй и плюнул сверху.

Супруги переглянулись. Они вмиг поняли, зачем нужна была вся геодезия, зачем нужно было так детально продумывать планировку террасс и грядок. Они поняли, какой титанический труд им предстоит, но одновременно, они поняли, как много воды они теряли просто потому, что так велела природа. Но теперь, теперь каждая капля уходила бы впрок. Террасы были спроектированы так грамотно, что даже вручную их стоило бы поливать. Когда Нимхэ закончил, спартанцы встали и посмотрели на Нимхэ такими глазами, что эльф понял всё без слов. Играть с природой в поддавки они больше никогда и ни за что не станут.

Весь день они бегали с канатиками по полю как умалишенные. Поначалу Нимхэ сам забивал колышки и измерял углы превышения своей биотроникой, но к вечеру супруги так приноровились, что эльф сам удивлялся их точности и сметливости. Целый день они потратили на то, чтобы разбить поле как следует. Но пахать землю они не торопились. Учитывая все нововведения Нимхэ, все поземные водоудерживающие глиняные желоба нужно было закапывать тайно, по ночам, чтобы не выдать секретов.

Всю античную неделю, почти одиннадцать дней один эльф и одно античное семейство работали на износ. Днём планировали спали и проектировали, а ночью орудовали мотыгами и лопатами, месили глину и укладывали желоба по заранее нивелированным канатикам. А в конце недели приступили и к удобрению.

Внизу участка, там куда вода уходила как в бездну, Агис и его ловкие и мелкие дети спускались с корзинами глины, и заделывали все щели между камней. И когда полил первый Лаконский дождь, едва не испарявшися прямо в падении, в яме образовалась небольшая лужа. Но это было только начало.

Хотя прошло уже больше недели, и все соседи уже вспахали свои поля, Агис по инструкции Нимхэ целыми днями носил водоросли с реки, и закидывал их в яму, а сам Нимхэ бегал по всем мастерким, по всем домам и правдами и неправдами, подкупом и лестью выманивал всю золу которую только мог. Лишь только в небесах лаконии появлялись первые звезды, Агис и Нимхэ перемешивали водоросли с золой и скидывали их в яму. А яма не оставалась в стороне, и продолжала вонять.

Но помимо азота, который Нимхе решил добыть из речных водорослей, требовался ещё кальций и фосфор. Нимхэ уже думал как бы раздобыть его в горных породах, как вдруг Агис прибежал и с ужасом сообщил:

— В Спарте мор! Свиньи козы! Десятки голов, стервы везде уже вонять начинают!

— Как мор? — смутился Нимхэ — Погоди, так это же то что нужно!

Агис и его Семейство посмотрели на эльфа так, будто это был вражеский лазутчик.

— Нет времени объяснять. Скупай все туши по медной монете, все скупай! Заплати вознице, подкупи всех, пусть везут сюда!

Агис уже начинал терять терпение. Он многое узнал от эльфа, успел оценить качество его планировочных решений, и видел в деле систему удержания воды, но за две недели так и не посеял ни одного зерна. Ему досмерти надоела эльфийская земляная алхимия, а вонь от его ямы стояла такая, что даже враги не осмелились бы туда прийти. Агис молча протестовал. Тащить десятки гниющих туш скота - это было выше его сил. Тогда эльф это понял, и даже ухмыльнулся.

— А я думал Спартанцы не отступают от задуманного... — сказал он с ухмылкой, и потряс свой мешочек с накоплениями — Ладно. Я сам займусь тушами, твоя же задача быстро их разделать, кости сжечь, а мясо пересыпать известью и постепенно добавлять в яму с удобрением.

Эльф увидел, что Агис всё ещё сопротивляется, тогда он схватил его за руку и стиснул с достаточной силой, чтобы крепкий крестьянский мужик ощутил его волю.

— Хрена с два ты у меня отступишь. — сказал эльф, и побежал готовить фосфор.

К полудню, на участке Агиса стояла гора, в человеческий рост из испорченных туш скота. А во второй половине дня, эта гора была переработана в удобрения, а на её месте образовалась такая же. Но на утро была переработана и она. Все туши были полностью обеззаражены известью, а кости были сожжены в идеальный белый порошок.

Но многим это не понравилось. И буквально на рсссвете, на участке Агиса уже стоял эфор Эгиалей, в сопровождении молодых знатных гоплитов. Он строго смотрел на остатки крови, хватался за нос от вони, и был явно в плохом настроении. Судя по его выражению, он подумал что Агис хочет специально уничтожить плодородную лаконскую землю, чтобы не платить по счетам. За такие дела, крестьянина могли бы насильно отдать в рабство, и были бы совершенно вправе это сделать. И, судя по выражению лица, Эгиалей жаждал жестокой справедливости.

Глава 12. Болотная гниль

Нимхэ случайно оказался в поле зрения эфора Эгиалия. Он смотрел как гоплиты уже готовы схватить Агиса, но эфор вскинул руку, схватил полу своего красного плаща и закрыл им нос.

— Что вы здесь устроили? По какому праву вы занимаетесь всем этим всесожжением? И что это за дикая вонь исходит от твоего надела, Агис.

— Я... — замялся Агис — я занимаюсь земледелием, почтенный эфор. Земля имеет свойство дурно пахнуть, прежде чем родит.

— Не учи меня сеять зерно, крестьянин!

— А я и не учу, почтенный эфор, но и в ученики держать щит не напрашиваюсь. — сказал Агис и гордо приподнял подбородок.

Эфор не выдержал такой дерзости, он кивнул гоплитам и они схватили Агиса. Однако, когда Агис начал сопротивляться и распихивать руки гоплитов, эфор даже слегка улыбнулся. Его позабавило истинно спартанское упорство и гордость, особенно в контексте положения мелкого крестьянина в обществе. Но мимолётная усмешка вмиг исчезла, когда эфор перевёл взгляд на эльфа.

— Ты его надоумил?

— Да. Я.

— По какому праву?

— Он спросил, я ответил.

Эфор скривился ещё сильнее, чем когда впервые почувствовал запах. Эфор взглянул на эльфа своими голубыми глазами, и скривился так, что носогубные складки стали чернее угля.

— Разреши спросить, почтенный эфор. Разве крестьянская возня достойна внимания такого высокого, началия как ваша справедливость? — строго, но слегка заискивающе спросил Нимхэ. — Разве престало служителю закона бегать по каждой ферме и нюхать хлев?

— Порядок в полисе мой долг. — процедил Эгиалий.

— В таком случае, откуда мы взяли все эти стервы? Посмотрите на цвет крови, ваша справедливость, ещё вчера здесь ничего не было, те кто жалуются должны были об этом знать, а сегодня здесь грязная больная жижа, ни одна кровь не могла так испортиться за ночь. Если порядок в полисе ваш долг, то откуда на улицах зловонные трупы павшего скота.

Эфору было нечего сказать. Он хотел было убить эльфа прямо тут, но резко вспомнил, что именно царь пригласил этого гостя, и только он вправе решать его судьбу. Но Нимхэ поменял голос и с горечью продолжил:

— Эпидемии случаются. Вам ли не знать. Когда гибнет скотина - это большое горе для любой страны. Я дипломированный специалист зоотехник, свой диплом... э-э-э в смысле пергамент из музейона я показать не могу, зато прекрасно знаю, от чего погибли эти животные и прекрасно знаю как предотвратить дальнейший падёж.

— Или, — продолжал эльф угрожающим тоном. Вы можете повременить с наказанием Агиса до тех пор, пока мы не достанем эти туши из ямы, и не вернём туда где взяли?

— Ты! — гневно крикнул Эгиалий. — Ты пойдёшь со мной!

— Зачем? Чтобы ваша справедливость несправедливо обвинила меня в колдовстве? Я согласен помочь вашему гостеприимному городу, но пусть храм выделит компетентных жрецов, которые докажут что я не колдун, и не приношу никаких жертв недозвольенным божествам.

Агиса отпустили. Но Нимхэ увели под конвоем, хотя и прикасаться к нему не осмелились. Нимхэ привели на ближайшую ферму, где было под сотню голов скота, более десяти овец со впавшими животами лежали в тени масличных деревьев и тяжело и прирывисто дышали. Прямо по их задним ногам текала зловонная кровавая жижа вместо привычных отходов.

Эгиалей схватил Нимхэ за плечо, и стиснул его как в тисках, затем прошептал ему на ухо:

— Если заразится ещё хоть одна скотина, Клеомен тебя не спасёт. — процедил он на ухо и грубо толкнул эльфа поближе к больной овце.

Нимхэ посмотрел в глаза Эгиалию, победоносно ухмыльнулся и громко сказал:

— Я всё ещё жду своего жреца наблюдателя. Как я могу работать без жреца?

— Будет тебе жрец! — фыркнул эфор и громко топая ногами отправился прочь.

Нимхэ потребовал у фермеров чистой воды и золы, чтобы помыть руки, наклонился к овце и стал осматривать её. Обычная, слегка мелковатая средиземноморская овца лежала почти без чувств. Она потеряла много влаги, и уже начинала закрывать глаза. Её копыта были поражены нагноениями и воняли чуть ли не сильнее, чем её же кровавый понос. Нимхэ посмотрел ей под веки, и обнаружил что животное не молодое но в целом крепкое, слизистая отчаянно боролась с явно бактериальной инфекцией, а губы были почти не поражены, но практически сухие.

Когда Нимхэ встал, и потребовал вновь воды для мытья рук, он вдруг посмотрел и увидел лицо обеспокоенного фермера.

— Как давно?

— Пара дней.

— Чем кормили, поили?

— Пастбища сейчас скудны, чужестранец, воды мало, водопои пересыхают.

Нимхэ мельком взглянул в обеспокоенные глаза фермера и задумчиво закивал. Но прежде чем отдалиться от его уха громким эльфийским голосом заорал:

— Где мой жрец?!

— Я здесь, чужестранец. Спокойно сказал пухлый по спартанским меркам мужичок в белой тоге.

Нимхэ отломал кусок отслоившегося от нагноения овечьего копыта и сунул его жрецу.

— Держи улики, жрец.

— Слушайте меня внимательно, — громко выкрикнул Нимхэ призывая всех обитателе суетившихся на ферме — Первое что вы должны уяснить: Поить скот только чистой колодезной водой! Все поняли?

Крестьяне переглянулись.

— Второе: больных и сонливых животных - срочно отделить от стада! Изолировать всех, хотя бы по пять особей! Не больше! Третье: Срочно окурить все загоны серой, вычистить хлева, выгнать скот и очистить до блеска и окурить серой, как поняли?

Крестьяне, впервые столкнулась с тем, кто говорит хоть что-нибудь уверенное. Эпидемии проходили ту чуть ли не каждый год, но каждый раз был внезапным. Никто и никогда ещё не говорил о скоте с такой уверенностью и серьёзностью. Крестьяне кивнули эльфу побросали свои дела и уверенно побежали исполнять всё что им наконец приказали уверенно.

Нимхэ взял у изумлённого жреца кусок пораженного гнилью копыта, показал на фиолетовые разводы вокруг размягченных гнилью тканей.

— Ничего необычного. Обычное бактериальное заражение.

Жрец посмотрел на эльфа непонимающими глазами.

— Когда реки озёра и лужи мелеют, вода в них нагревается, и протухает. Там заводятся болячки, и попадают в животных на водопое. А потом передаются друг к другу.

Нимхэ вздохнул и обратившись к жрецу сказал:

— Просто чистой воды и изоляции мало. Это убережет здоровых овец, но не поможет больным. Нам нужны антибиотики, или что-то в этому духе. Ну или анальгетики, и дезинфицирующие средства. О! Точно! У вас есть сушеная ивовая кора?

— Ну... мы... Ивы растут конечно...

— Срочно собирайте мне ивовую кору, сосновые иголки и тимьян и ещё несколько трав, сейчас скажу какие.

Нимхэ нашел огромный, почти столитровый медный казан, стоящий на трёх ножках и деловите прикинул на глаз его объём, простучал руками стенки, прикинул прочность, и подозвал жреца:

— Если ты позовёшь мне хорошего кузнеца, работающего смедью, то мы справимся за пару дней. Клеомен даже не узнает о болезни! Все ваши барашки послезавтра забегают!

Жрец заинтересовался. Нимхэ не подозревал что странная женщина, которая варит в котле зелье это настолько древний архетип. Он даже рассмеялся когда заметил как дети понимающе закивали, когда видели как привлекательная на вид крикливая женщина живо заинтересовалась котлом. Но просто варить на огне, Нимхэ был не намерен. Пока дети и илоты бегали по всему берегу реки и таскали мешки с корой, собирали все нужные целебные травы и ингредиенты, кузнец уже почти закончил то, что разрушило представление детей о ведьмах и их котлах.

Кузнец поразительно быстро понял что хочет сделать Нимхэ. Он даже переспросил не желает ли тот подогнать крышку по плотнее. К великому облегчению и удивлению Нимхэ кузнецу была известна концепция сифона, и обратного клапана и прочих высоких технологий Александрии. В итоге котёл быстро превратился в камеру вакуумного испарения, медная трубка вела из него в барботажный ресивер сделанный из другого котла, а из него уже вела к насосам, которые должны были создавать вакуум в ёмкости.

Всю ночь Нимхэ и кузнец настраивали установку холодного кипячения, отчаянно добивались герметичности, слушали свистящие утечки и исправляли кожаные шланги. И когда они уже решились проверить вакуум, выяснилось, что кожаные, пропитанные смесью жиров и восков шланги просто слипаются под воздействием вакуума, Нимхэ уже почти отчаялся и перестраивал рецепт лекарства. И когда Нимхэ уже не знал как добыть хинные вещества из коры другими методами, он вдруг отчаянно спросил у кузнеца:

— Эх, была бы у тебя проволока, хотя бы.

— Есть проволока.

— Проволока? В третьем веке до нашей эры? — ляпнул оторопевший эльф.

— Ну да, есть. — недоуменно ответил кузнец — Какой ещё эры?

— Не важно. тащите её всю сюда. Мы нкарутим пружины, и сделаем так, что шланги не будет сдавливать вес воздуха, притягиваемый землёй.

Кузнец даже заинтересовался. Хотя бы только ради этой формулировки, он был готов поделиться своей проволокой, тем более что она так и останется его.

И тем не менее. К утру, когда большая часть трав была подготовлена для экстренной сушке на солнце на следующий день, а уже сухие ингредиенты были смолоты в ступками просеяны в муку, вакууматор был заправлен. Густая кашица залита в реактор и наглухо закрыта герметичной крышкой. Полуметровая медная трубка от крышки была впаяна в барботажный ресивер сделанный из медного кувшина, а сам кувшин наполнен холодной водой и погружен в большое ведро, в которое постоянно доливали холодную воду прямо из колодца.

Первые движения насосом сделал сам жрец. Первые бульбочки из ресивера нарушили тишину. Вакуум отлично держался на обратном клапане внизу барботажной трубки. Как только взошло солнце, едва тёплый котёл забурлил как будто кипит на костре. Жрец подошел к котлу, и удивился: обычные звуки кипящей воды доносятся из котла, под которым нет огня. Он прикоснулся к котлу, ощутил убегающее в ресивер тепло и обмер. Через пару часов крышка была открыта. И в котёл с густой вязкой пастой было добавлено ещё полкотла мёда.

Под пристальными взглядами крестьян, эльф-зоотехник подошел к умирающей козе. Он набрал пальцами из пиалы густую черную пасту, попробовал её на вкус и поморщился.

— Держите козу.

Два крепких крестьянина схватили едва живую козу за рога, и прижали её к земле насильно открыв челюсти. Нимхэ сунул чёрные от лекарства пальцы козе в рот, и обмазал её сухие губы изнутри. Он старательно поводил пальцами по рту животного, вдавил мазь между зубов, и закрыл её рот, приговаривая:

— Облизывай, дурочка. Облизывай.

Крестьяне отпустили животное. Коза морщилась крутила шеей, чавкала и крутила языком слизывая горькую до отвращения слизь. Спуста буквально пару минут Нимхэ велел принести ведро чистой воды с добавлением небольшого количества соли и уксуса. Через несколько минут, коза, не желавшая вставать от усталости жажды и голода, уже выпила половину ведра воды. Совершенно самостоятельно.

Глава 13. Аттская керамика

На следующее утро отдохнувший биотроншщик вернулся к своим записям. Лакон уже подготовил отличную глину, и завтрак, и эльф как ни в чем ни бывало уставился в чистый глиняный лист. Впервые за свои сто пятнадцать осмысленных лет, он не знал чем его заполнить. Все знания одновременно переполняли его, но ни одно из них не было достаточно важным, чтобы стать во главе его титанической просвещенческой работы.

В прошлом, за его спиной каждый раз была огромная движущая сила, она будто гигантским цунами подталкивала его сзади. Миллионы умнейших, пытливейших умов влекли за собой тысячи сложнейших загадок природы, а Нимхэ, как свой собственный современник всегда был впереди них. Ему даже паруса разворачивать было не нужно, он всегда стремился вперёд, как мяч, несомый ураганом, его парусник научной мысли, будто пулю пороховыми газами, выбрасывало вперёд, в научную неизвестность.

Но теперь, теперь он стоял далеко позади всех его источников вдохновения. Он не знал на кого опереться, не знал как заполнить железнодорожную цистерну через коктейльную трубочку. Знаний была тьма, нависшая над маленькой бузинной палочкой служившей ему пером, но на чистый лист глины до сих пор не выпало не единой капли. Нимхэ просидел над пустой табличкой уставившись в пустоту перед ней неопределённо долгое время, и когда он уже собирался начертить хотя бы таблицу для списка идей по структурированию списка идей, он просто швырнул бузинную палочку на стол и сложил руки на груди, неуклюже топорща пеплос своим бюстом.

От задумчивости Нимхэ пробудил стук. Лакон колол дрова на уголь. Он посмотрел на смутившегося шумом эльфа, и покорно склонился перед ним, и обхватил бронзовое острие топора чтобы они своим звоном не отвлекло мыслителя. Лакон подчеркнуто торопливо и осторожно, по-кошачьи отступил назад, улыбкой выдавая свою иронию. Нимхэ посмотрел на илота и надул губки так как это делали напыщенные красавицы, но не смог удержать уголки губ от выдачи улыбки.

Нимхэ с наигранно фальшивым презрением посмотрел на приготовленную Лаконом глину, и ещё сильнее сдавив груди, фыркнул:

— Никакой с тебя пользы.

Тогда Лакон нахмурил брови, и передразнил Нимхэ, скрестив руки на груди как и эльф. Они рассмеялись. Но Лакон продолжал паясничать. Он посмотрел на козье молоко в грубой керамической чаше, сально улыбнулся, и ещё смешнее передразнил женственные эльфийские прелести Нимхэ. На лице эльфа проступил румянец смущения.

"Подумать только!" - размышлял эльф "За долгие сто лет жизни, обычный крестьянин, впервые за всё время вогнал меня в краску! Довел до самого что ни на есть подросткового смущения!". Разумом эльф прекрасно понимал, чего добивается его слуга, он понимал, что Лакон искренне хочет поднять настроение своему господину, чтобы облегчить начало умственного труда. Слуга наверняка ожидал, что его прогонят и формально накажут и унизят, он явно был к этому готов и привычен. Но Нимхэ, совсем не хотел видеть в нём слугу. Нимхэ нужен был равный, только с равным ему было привычно.

Нимхэ пристально посмотрел в глаза Лакону, и не отрывая взгляда повернул голову, выпил молока, и с соблазнительным прищуром, игриво облизал губы. Лакон понял, что Нимхэ сменил правила игры. Он легко и достойно принял тот факт, что эльф не собирается отыгрывать роль господина и принимать его роль шута. Он дерзко и уверенно сделал свой следующий ход.

Лакон спрятал руки с топором за спиной, и полуметровой рукоятью приподнял полу своего хитона изображая гротескно сатирическую эрекцию. Нимхэ прикусил губу отчаянно пытаясь сдержать смех, чтобы не проиграть. Тогда Лакон стиснул топорище ягодицами, а свои руки упер в пояс, и принял насмешливо героическую позу. Хотя Лакон и был рад подурачиться с Нимхэ, всё же свою долю шута он получил.

Всё это время за ними наблюдала Горго. Старая вдовица приняла игры илота на свой счёт, и с громким криком возмущения зашвырнула в него пучком травы, вырванным с корнем.

— Ах ты мерзавец! Да что ты себе позволяешь, недостойный! Да знаешь ли ты кто я, а? подлое отродье!

Нимхэ от смеха выплюнул целый глоток парного молока. Его щеки так болели от смеха, а живот так напрягся, что эльф не мог вдохнуть и лишь изредка издавал звуки гиено-подобной собаки.

Но Горго не унималась. Она вломилась на участок Нимхэ, продолжая вырывать траву с корнем, и швырять в илота. А тот был и рад стараться. Он бегал, прыгал, забавно пригибался но при этом не издавал ни звука. Он лишь испуганно оглядывался, и когда Горго наконец зашвырнула один из пучков травы точно Лакону в лицо, и тот убежал в хижину Нимхэ сплёвывая клубья земли, Нимхэ заметил на лице старой вдовицы не только ликование, но и радость за редкое в её возрасте сексуальное внимание к себе.

Лакон спрятался за спину Нимхэ, а Горго замахнулась на обоих пучком укропа с клубями земли на корнях как цепом.

— Ударите девушку? — иронично нежным голосом спросил Нимхэ и женственно изогнул позвоночник, упирая руки в талию.

— Да что вы здесь устроили? — возмутилась Горго.

На лице вдовицы, Нимхэ увидел нечто особенное. Она хотела внимания, и судя по её лицу давно уже не видела мужчин, а здесь перед ней развернулась целая костюмированная эротическая фантазия: грубый похотливый сатир Лакон, прекрасная нимфа Нимхэ, оба были мужчинами в мужестве которых она была уверена. На её лице проступила смесь эмоций: это было строгое формальное осуждение, душераздирающее любопытство, и едва прорвавшееся наружу огромное подавленное море сексуальной энергии.

Нимхэ вдруг заметил, что он одет в тот самый пеплос, который подарила ему Горго. Пеплос был впору его утонченной фигуре, и вероятно когда-то принадлежал самой Горго. Тогда Нимхэ заметил, что несколько капель козьего молока, которое он выплюнул, оказались прямо на его груди. Нимхэ сделал дерзновенное выражение веками, как делают мужчины когда передразнивают своих девушек, эротично изогнул бёдра, собрал вытянутым пальчиком молоко, и облизнул его.

На лице бедной вдовицы вдруг проступил жар. Она вспыхнула безмолвным огнём, и едва не набросилась на обоих мужчин, но с огромным воистину спартанским усилием сдержала свой порыв. Она расслабленно махнула стеблем укропа, обернулась и фиркнула:

— Веди себя как мужчина! — сказала она — А то выглядишь, как дешевая коринфская шлюха...

— Коринфская?! — оскорблённо возмутился эльф.

— Да! — победоносно гаркнула Горго, и ушла, насмешливо эротично повивиля бёдрами.

Лакон удовлетворённо фыркнул, покосился на не начатую работу Нимхэ, и подчеркнуто деловито откланялся, специально не встречаясь глазами с Нимхэ, чтобы настроить того на рабочий лад.

Расслабленный эльф вновь уставился в глину. Он смотрел на пустую прямоугольную табличку и стал чертить ионические завитки в углах. Его лицо всё ещё было тёплым от смеха и осознания симпатии Горго, он восхищался её самоконтролем, и даже пытался представить себя ею, чтобы сосредоточиться на выполнении работы. Но ничего так и не пришло. Глиняная табличка всё была всё так же пуста, как и ранее, несмотря на весьма недурную стилизацию рамки.

Тогда Нимхэ вновь посмотрел на Лакона. Тот возился с печью, укладывая пробные глиняные таблички штабелями, чтобы те не слиплись и не испортились при запекании. Когда Лакон закрыл печь и поджег угли, он напрвился к новой порции тестовых образцов, и медленно и умело смазывать их грубой пеньковой кистью, тщательно проливая поверхность щелочной водой с взвесью калоидных частиц красной глины.

Нимхэ посмотрел на его умение, глубоко задумался и осторожно спросил:

— Где ты этому научился? В какой книге прочитал?

— Так мы же вместе ходили наблюдали за гончарами, разве нет, господин?

— Я собственно вот к чему. Может на первых табличках написать сам рецепт их изготовления?

Лакон опустил кисть в горшок с взвесью, положил табличку к остальным и спокойно сказал:

— Ну как в книге можно описать жар печи? Как по книжным знаниям его отличить? Как вообще, добиться с первой попытки, это не возможно.

Лакон задумался. Он посмотрел на свои первые попытки обжечь глины и вдруг заметил на длинном кирпиче, запекшиеся частички свежей травы, случайно попавшей в жар.

— Даже если печь топить каждый раз правильно, но при этом замешкаться или поторопиться, то за время одного дыхания печь может перегреться, или остыть. Разве можно это описать твоими буквами, господин?

Нимхэ посмотрел на кирпич, который илот держал в руке, и хотел было его оглядеть, но Лакон как будто прозрел. Он без страха, но с чувством полного озарения схватил заготовку похожую на черепицу, и стал старательно вымазывать её длинными полосками травяного сока. Затем он с ликующим видом поставил табличку на ребра кирпича прямо перед входом в печь и сказал:

— Вот так, господин. Если эта порция табличек запечётся как нужно, я углём отмечу, как далеко испарился воск и травяной сок на этой плитке. Вот это вы уже сможите записать, господин.

Нимхэ опешил. Он молча и ошарашенно смотрел на илота, и не мог понять: откуда у простого невольника взялись такие грамотные практичные и научные подходы. Нимхэ вспомнил своих учителей в школе и институте двадцать первгого века. Ни один из них не допустил бы мысль о том, что какой-то крестьянин может иметь такой врождённый подход к исследованиям, никто даже не подумал бы увидеть истинного учёного в первом же попавшемся рабе. Нимхэ схватил Лакона за его одежды, приподнял над землёй притянул его к своему лицу едва соприкоснувшись носами, и гневно процедил:

— Кто ты? Что тебе известно про Гелиос?

Лакон сначала напрягся, потом пожалел что вступил в игры с господином, и обреченно вымолвил:

— Что вы, господин, помилуйте! Я Лакон, сын Лакона и рабыни, можете спросить у моего господина Атииса, брата почтенного Демофона!

— Ты знаешь, что ты пользуешься научным методом, опережающим время на тысячелетия?

— Ни в коем случае, Гсподин! Я просто пытаюсь обжечь таблички, я служу своему господину Аттису и только ему! Поклоняюсь только дозволенным богам! — взмолился Лакон.

— Значит, ты ничего не знаешь ни про сервера Гелиоса, ни про нейтринные проекции?

Нимхэ вдруг задумался. Почему ему так легко дался греческий язык? Ведь именно греки были основателями научных подходов, и учителями всей Европы. Он вдруг испытал некую зависть хулигана к отличнику, он почувствовал как его собственное польское происхождение протестовало против того, что какую бы новую технологию он не придумал, называлась бы она теми самыми греческими словами, понятными смышлёному уму античного невольника.

Нимхэ отпустил испуганного Лакона, нежно расправил скомканные одежды и тихо извиняющимся голосом продолжил:

— Забудь всё что я сказал. Не серчай на меня, и зла не держи. Вероятно спесь моих отцов просочилась сквозь раны моих неудач, и вылилась через гнев на тебя, ни в чём неповинного крестьянина.

Лакон хотел было упасть на колени, молить о прощении за то что раб перестал знать своё место перед господином, хотел умолять простить его, как он делал тысячи раз, преподнося палки своим хозяевам, но этого ему показалось мало. Ведь господин не воспылал гневом. Он просто молча поднял таблички и стал обреченно оглядывать их, выражая не столько зависть к умениям раба, сколько восхищение и скорбь.

Тогда Нимхэ слегка небрежно кинул таличку к остальным и громко и спокойно спросил:

— Если ты такой умный, с чего мне начать свою "книгу всего"?

Лакон хотел рассыпаться в извинениях и уже собрался кланяться в ноги, но эльф оборвал его:

— Не нужно притворства, срал я на твоё раскаянье и не считаю твое мастерство провинностью. Просто скажи, с чего мне начать объяснять основы биотроники хитровыебанным древним дикарям?

Лакон не удержался от усмешки при слове "дикари". Он хотя был и раб, но знал кто такие дикари, и ни себя ни самый порядочный полис к таковым не решался отнести. Он смотрел на чужеземца, и смотрел как все его фокусы и чудеса не смогли сделать из варварского пришельца цивилизованного эллина. Он был горд, что именно на его долю выпала участь сбить варварскую спесь с иноземца, но одновременно был расстроен, что таким образом он будет вынужден сострадать боль своего друга.

— Био - это жизнь. Трон - инструмент, -ика - наука. — спокойно и почтительно сказал Лакон — Господин хочет научить нас делать живые инструменты?

Нимхэ посмотрел в глаза илота и напряг лоб.

— Тогда обратитесь к богам. Если человеку возможно слепить из золота женщину, или выковать бронзового Толоса, то здесь подскажет Гефест, а не илот.

— Точно! — воскликнул Нимхэ.

Он подскочил к Лакону, и на радостях от озарения обхватил его сзади и приподнял. Он потрепал его по голове, и деловитой походкой, утратившей любую эльфийскую женственность направился в дом. Вдруг он случайно уловил запах Горго. Он не сразу задумался о том, почему она продолжала за ними наблюдать, но понял, как они с Лаконом выглядят её глазами.

Нимхэ сел за свою табличку и меньше чем за час нарисовал почти шедевральный логотип. На маленькой табличке, размером с ладонь красовалось стройное изображение: человек разделённый пополам по вертикали. Левая половина была мужской, мускулистой и держала в руках топор, а правая половина была подчеркнуто женственной эльфийской. Символ олицетворял одновременно всё, и героя который сражается, и эльфа, который уже победил. И мускулы нужные для битвы, и утонченные очертания эльфийской грации и ушей, которые нужны тому, кто уже добился вершин. А над изображением, была изящная надпись уже не на древнем, а на вневременном греческом языке : Βιοτρονικὴ τέχνη.

Нимхэ, победил жизнь и смерть. Так же как и греческий язык остался в веках, так и мастерство, искусство биотроники, мастерство создания инструментов из живой ткани было воплощено в нём самом, не нашло бы ни единого языка, более достойного, чем тот самый академический греческий.