Камарил

Глава 1. Зиеконская Империя. Дореи

Чайки везде кричат одинаково — нет никакой разницы, на юге они или на севере. Казалось бы, такие разные города, такие непохожие моря, даже небо, кажется, совершенно другое — а звук один и тот же, пронзительный и слегка раздражающий. Благо, к нему, как и к плеску волн, быстро привыкаешь.

Гурд Шоррисон никогда не считал себя дипломатом. Ему и вовсе временами казалось, что он не способен связать двух слов, а лицо его кажется столь отталкивающим и непреклонным, что люди неизменно воспринимают его как минимум с неприязнью. Поэтому сначала он отказался сюда плыть, сочтя предложение владыки Гвойна неудачной шуткой, навеянной мрачным душевным состоянием, которое Торгир испытывал с тех самых пор, как с берегов Талаара пришли дурные вести.

И тогда владыка ясно дал Гурду знать, что его мнения он, собственно, и не спрашивал. Глава свободного острова Гвойна твердо стоял на том, что предоставит зиеконцам только одного посла — и им будет его собственный секретарь, как бы сам секретарь этому не противился.

—Я мало кому доверяю, —Перед отплытием Гурда признался Торгир, —Особенно после того, как пропал Рауд. Так что возражений я не приму.

Тогда Гурд все еще лелеял надежду переубедить владыку Гвойна в целесообразности его плавания в Зиекон, но не смог найти слов, чтобы отказать главе острова. На Торгира и так многое свалилось после того, как пришли вести о поражении Рауда в Талааре — за несколько недель он, кажется, постарел лет на десять, стал угрюмым и немногословным. От прежнего громогласного старого вояки — иногда такого похожего на неугомонного племянника — осталась только бледная тень. Он, конечно, скрывал свои чувства, но Гурд не был слепым и не был идиотом — сильнее, чем Раудом, Торгир не дорожил ни кем в своей жизни.

Не нужно было хорошо разбираться в политике, чтобы догадаться, ради чего союз с Зиеконом теперь понадобился самому Торгиру и острову Гвойну — ни ради земель, ни ради господства над северными морями. Ради мести. Торгир жаждал всем сердцем, чтобы Кирация поплатилась за гибель лучшего гвойнского корабля и его капитана.

И Гурд хотел того же — поначалу он не признавался в этом даже самому себе, но потом почувствовал, человека ближе, чем Рауд у него, по сути, и не было. Когда ты прожил жизнь, зарывшись в книгах, пергаментах и подсчетах, вряд ли у тебя найдется много друзей. Капитан “Черной змеи” — казалось бы, такой непохожий на него самого — был единственным человеком, кто никогда не забывал о Гурде.

И теперь он просто обязан был отплатить Рауду той же монетой.

Всю дорогу до империи Гурд, из соображений дипломатической любезности лишенный собственной свиты, наблюдал за зиеконцами — можно сказать, он изучал их, словно диковинных животных, подмечая самые необычные повадки, диковинную внешность и манеру держаться как таковую. С каждым днем в потрепанном альбоме гвойнца появлялось все больше записей и зарисовок — вот пару слов о странном зиеконском языке — с одной стороны плавном и певучем, а с другой — излишне заковыристом, в котором имели значение не только звуки, но и интонация произнесенных слов. А вот — иллюстрация главного отличительного знака зиеконского дворянства — силисы (если Гурд правильно записал название) — тонкой цепочки из драгоценного металла, которая представляла собой серьгу, что крепилась к мочке уха одним концом и к крылу носа — другим. При каждом движении головы она легонько позвякивала, что по мнению Гурда должно было неимоверно раздражать, но никто из зиеконцев почему-то не жаловался.

Сами имперцы по большей части были невысокими и коренастыми, с загорелой смуглой кожей, темными глазами и волосами. Говорили они громко, да и эмоций не сдерживали. К концу плавания Гурд знал как минимум пару десятков эффектных зиеконских ругательств, и все они ему отчего-то очень нравились.

Он даже поймал себя на мысли, что это путешествие вышло не таким уж и дурным — имперцы оказались не самыми плохими людьми, а их порывистый, но отходчивый нрав так разительно отличался от привычного Гурду гвойнского, что казался глотком свежего воздуха.

Когда имперские корабли впервые пришли в ка-Гвойн, они показались Гурду причудливыми, неудобными и даже уродливыми — вместо узких и длинных гвойнских лодок это были огромные пузатые судна, совершенно не маневренные из-за собственной тяжести и размера, но очень вместительные. Они могли одновременно перевозить как полные трюмы грузов, так и несколько десятков пушек, а экипаж даже самого малого из кораблей составлял целых две команды любого гвойнского судна — той же “Черной змеи”!

Потом Гурд, конечно, понял, почему имперцы могли позволить себе такие корабли — в их теплых водах не встречалось ни острых скал, ни бешеных ветров со штормами — досаждал разве что дождь, но и он не чинил никакого препятствия. Гурд в морском деле смыслил не так много, но что-то подсказывало ему, что Рауду вряд ли пришлось бы по душе такое море. Уж слишком он жаловал риск и опасность. Вот только до добра его это не довело…

А Гурду здесь нравилось — нравились и теплые воды, и громогласные люди, и город, что сейчас замаячил на горизонте. Чем ближе они подплывали, чем отчетливее становились очертания зданий, не похожих ни на что, что когда-либо доводилось видеть гвойнцу.

Он вдруг ощутил укол стыда за свой дикий северный край, где все здания представляли из себя нетесанные каменные глыбы с подслеповатыми маленькими окошками. Впрочем, Гвойн был свободным островом, а не империей, как Зиекон, поэтому для поддержания статуса ему и не требовалось всех этих дворцов и храмов.

И все же хотя бы один раз в жизни их необходимо было увидеть.

Засмотревшись на пронзающие безоблачное голубое небо башни из светлого камня и круглые стеклянные купола, отражающие яркий солнечный свет, Гурд даже не заметил, как к нему подошел капитан корабля — имперский адмирал Шериат.

Ни разу за все время плавания Гурд не видел адмирала с непокрытой головой — должно быть, этот странный узел из ткани на голове тоже был каким-то знаком отличия, но спрашивать гвойнец пока не решался. Он допускал и тот вариант, что из-за головного убора Шериат просто хочет казаться выше — ростом он не удался даже по меркам зиеконцев, а Гурду и вовсе не доставал до плеча.

—Вид на Дореи с моря — самое прекрасное, что мне доводилось видеть в жизни, —С наслаждением сообщил адмирал, застыв чуть позади гвойнца с заведенными за спину руками. В таком виде он, обернутый в дорогие расшитые тряпки, словно в скатерть, отчаянно напоминал напыщенного индюка, но Гурд упрямо гнал из головы это сравнение, чтобы оно не вызвало на лице непрошенную усмешку.

Они с Гурдом почти сразу договорились общаться на кирацийском — гвойнцу было больно слышать, как зиеконец коверкает его родной язык своим ужасным произношением, поэтому сошлись на языке общего для империи и острова врага.

Отвернувшись от поистине роскошного вида имперской столицы, Гурд с самодовольным видом посмотрел на Шериата:

—Вы не видели гвойнские Северные Скалы. Природные творения завораживают гораздо больше чудес, созданных людскими руками.

Моряки вовсю готовились причаливать — вокруг поднялась суета и шум, громогласные выкрики перебивали даже плеск волн и вопли чаек. Само собой, за криками рулевого Гурд даже не услышал, что ответил ему Шериат, а потому спокойно вернулся к созерцанию пейзажа.

Он не знал, что ждало его в Зиеконе. Какие тайны и опасности скрывались на этих тесных улочках, под приземистыми светлыми крышами и в коридорах роскошных дворцов из мрамора и стекла? Гурд допускал даже, что его могут попытаться убить, хотя это казалось совершеннейшим бредом и было бы самым глупым и неосмотрительным поступком со стороны имперцев.

Прибытие гвойнского посла в Зиекон окончательно скрепляло союз двух стран и знаменовало собой полноценное начало войны — не той, что велась лишь на словах и на чужих территориях, а настоящей — смертельной и разрушительной, той, что положит конец и без того расколотой на части, обезглавленной и охваченной мятежом Кирации.

Еще несколько месяцев назад Гурд и подумать не мог, что до этого дойдет: он был уверен, что Рауд вернется из Талаара — пусть даже с поражением — и все пойдет своим чередом. Но все полетело к чертям с самого начала — уже когда Рауд, который всегда славился своей самоуверенностью, решил дать Флетчеру бой, не дожидаясь зиеконских кораблей. Это было безумием, и вряд ли у друга были веские причины поступать столь безрассудно.

Рауд поплатился за свою глупость, но последствия затронули не только его. Теперь Гвойн был втянут в крупный и опасный во всех смыслах союз, а значит, не имел права на проявление слабости.

Как и сам Гурд Шоррисон.

*

Не успел корабль причалить, а все, кто на нем находился, сойти на землю, как Шериат с прежним рвением вцепился в Гурда. Что удивительно, адмирал был одним из немногочисленных имперцев, кто совершенно не вызывал у гвойнца симпатии — с гораздо большим удовольствием Гурд сошел бы на берег в компании простых моряков, с которыми он успел сдружиться за время плавания. Шериат был излишне навязчив, а в поведении помимо истерических выкриков и манерных вздохов выдавал столько жеманства, что воспитанному в суровом мужском обществе северянину часто становилось не по себе.

Но что бы там Гурд не думал, посол свободного государства обязан находиться лишь в соответствующем его статусу обществе, которое в данном случае мог обеспечить лишь Шериат.

Сойдя на землю, они очутились в самом шумном и людном месте из всех, что Груду приходилось видеть. Даже в народные праздники на центральной площади ка-Гвойна едва ли собиралась десятая часть людей, что толпилась здесь. Видимо, император не посчитал нужным — или излишне трудным — очистить пристань от горожан, а потому важному заморскому гостю и его спутникам приходилось пробираться через крикливую толпу грузчиков, торгашей, уличных артистов и куртизанок. Шериат, конечно, со всех сторон окружил себя вооруженными саблями моряками и держался так, словно шел по тронному залу, но Гурд от этого чувствовал себя еще более неуютно.

Только сейчас в голове гвойнца проскользнула несвоевременная мысль о том, что со стороны империи такой неподготовленный — если не сказать, вовсе отсутствующий — прием важнейшего посла выглядит как минимум бесцеремонностью. Это дикари-гвойнцы могли бы позволить себе подобное — но никак не просвещенные зиеконцы, стремящиеся доказать всему миру свое превосходство и цивилизованность во всех сферах.

—Его Величество Император должен прислать за нами встречающих, —Сообщил адмирал, словно читая его мысли, —Уверен, они уже где-то здесь.

Вытягивая шею, он пытался различить в загроможденном мелкими постройками и людьми пейзаже пристани группу всадников с императорскими знаменами. Гурд с высоты своего роста их уже видел — несколько человек на породистых лошадях в странных доспехах и с незнакомым гвойнцу оружием. Он уверенно двинулся к ним сквозь толпу, не переставая при этом скользить взглядом по каждой диковинке, что попадалась на глаза.

Жаль, у него была не слишком хорошая зрительная память. Гурд хотел бы до мелочей запомнить маленькое хвостатое животное с забавной мордочкой, чем-то похожей на человеческую, чтобы потом нарисовать его в своем альбоме, но времени у него было так мало, что он едва успел его разглядеть, не то, что запомнить.

Он заметил, что каким-то образом смог выбраться из кольца вооруженных моряков и теперь шел рядом с ними, а не с Шериатом, чье лицо при виде простонародья скривилось в выражении плохо скрываемой брезгливости.

Несколько раз Гурд чувствовал, как кто-то тянет его за рукав. Он оборачивался и видел перед собой прекрасную южанку с глазами настолько темными, что никакое ночное небо не шло с ними даже в сравнение. Гурд хотел бы последовать за ней, хотел бы постичь и эту сторону здешней жизни, но сейчас у него не было для этого ни возможности, ни времени… Аа и что подумают о после, неспособном устоять перед портовой шлюхой?

Они упрямо продвигались вперед мимо музыкантов и торговцев. Казалось, толпа здесь была настолько пестрой и разношерстной, что высокий бледный человек просто не способен привлечь чье-то внимание своей инаковостью, но Гурд успел поймать на себе не меньше десятка любопытных взглядов. Они смущали его и заставляли скукоживаться — лишь бы казаться меньше и ниже, чем он был на самом деле, чтобы не привлекать к себе еще больше интереса.

Рауд чувствовал бы себя здесь как дома. Он любил и внимание к себе, и шумные толпы, и новые неизведанные места. Он бы без зазрения совести двинулся вслед за прекрасной куртизанкой, наплевав на все возможные последствия. Гурд же был человеком совершенно другого толка — вдумчивым, серьезным, порой даже излишне. За то и поплатился, облысев на третьем десятке…

Наконец, они добрались до встречающих. Вблизи императорские солдаты поразили Гурда еще сильнее. Их странные доспехи бронзой блестели на солнце — литые латы закрывали грудь и спину, но до рук, видимо, зиеконцам не было никакого дела — их опоясывали лишь причудливые кожаные ленты. Головы гвардейцев покрывали такие же, как у Шериата, тканевые узлы, а вооружены они были длинными копьями и странными изогнутыми мечами, совершенно не похожими на привычные Гурду сабли и шпаги.

Лишь один человек из свиты был с непокрытой головой — впрочем, все остальное в его облике тоже отличалось. Он долгое время гордо восседал на статном рыжем скакуне, но по приближении Гурда с адмиралом все же решил спешиться, чтобы поприветствовать гостей. На нем не было ни доспехов, ни лент, зато от уха к ноздре тянулась тонкая золотая цепочка — силиса.

—Приветствую в Зиеконской Империи, —Почти без акцента выговорил он на гвойне. Лицо его при этом мало что выражало — не было ни улыбки, ни разочарования, только лишь скука. Или Гурду просто так показалось?

—Благодарю Его Величество Императора за приглашение, —Вежливо отозвался гвойнец, слегка склонив голову.

Имперец смерил Гурда очередным бесцветным взглядом. Судя по виду, он был достаточно юн — не старше лет двадцати двух — но взгляд его выражал такую усталость от жизни, какую не встретишь и у многих стариков.

—Это вы скажете ему лично, передо мной можете обойтись без лести, —Юноша вдруг заговорил на кирацийском, —Садитесь в седло и следуйте за мной, мы и без того здесь задержались.

С этими словами он поспешил сесть на своего коня и легонько тронул поводья. На мгновение Гурд даже растерялся, но потом его взгляд все-таки приметил двух запряженных скакунов, которые, очевидно, предназначались для гостей. Гвойнец поспешил забраться в седло, и к тому моменту вся процессия успела тронуться в сторону дворца.

Про Шериата все словно забыли — юноша и вовсе его не замечал, заставив плестись в хвосте их небольшой кавалькады. Один лишь Гурд обернулся, чтобы удостовериться, что адмирал от них не отстал — из-за своего длинного неудобного одеяния он чуть замешкался с лошадью, но уже практически догнал остальных. Сказать по правде, в седле он держался отвратительно — может, для моряка это не такой уж и важный навык, но вот Рауда никак нельзя было назвать плохим наездником.

—Не воспринимайте этого юнца всерьез, —Вдруг шепнул Гурду адмирал, когда им наконец удалось поравняться, —Он слишком избалован и заносчив, и в этом виноват Его Величество Император.

—Так это — сын императора? –Догадался гвойнец.

—Его Высочество принц Афшин, —Небрежно бросил Шериат, —Наследник престола.

Гурд пристально уставился в спину юноше, что с царственным видом вел за собой процессию по широкой улице. Обряженные в шелка прохожие с почтенным видом расходились в разные стороны, пропуская гостей императора, но держались так, как если бы мимо них ехал не принц, а обыкновенный зажиточный горожанин с охраной. Не знали наследника в лицо? Или здесь принято такое панибратство с монаршей семьей? В Зиеконе можно равно ожидать и то, и другое.

Гурд начал привыкать, что на него смотрят с удивлением — теперь он и сам разглядывал местных жителей в ответ. Большинство из них, несмотря на жару, были облачены в длинные мешковатые одежды, на вид очень неудобные и тяжелые. Женские платья были чуть изящней мужских, но совершенно не подчеркивали фигуру — наверное, для того, чтобы не искушать своим видом случайных прохожих. Многие из них носили на голове узлы, подобные адмиральскому, но силис Гурд не заметил ни у кого.

От широкой улицы ответвлялись более мелкие, узкие и тесные — кое-где на дороге вовсе не разошлись бы двое. Дома из светлой глины стояли вплотную друг к другу, словно книги на библиотечной полке. Гурд при всем желании не успевал разглядеть всего, он метался взглядом из стороны в сторону и, наверное, походил на любопытного ребенка, но жажда узнать про эту диковинную страну как можно больше не позволяла северянину просто смотреть вперед и ждать, когда за спиной захлопнутся двери императорского дворца.

Впрочем, за это время их процессия уже почти добралась до него — великолепного здания, что возвышалось над остальным городом, окруженное высоким забором из светлого камня. Гурд невольно залюбовался изящными коваными узорами на воротах, что больше походили на картину, нежели на работу обычного кузнеца. Он постарался хотя бы примерно запечатлеть в памяти затейливый орнамент со зверями и птицами, чтобы потом изобразить его в альбоме.

На территории дворца гостей встречал роскошный сад — Гурд, привыкший к елям, соснам и мелким хилым кустам, был поражен тому, какие диковинные растения, оказывается, могла сотворить природа. Тут и цветы всех мыслимых форм и расцветок, и деревья без веток со странными разлапистыми листьями на самой макушке… Гвойнец старался не упускать из виду ничего, но стоило процессии подъехать чуть ближе, как императорский дворец захватил его внимание целиком и полностью.

Это был самый настоящий город в городе! Мимо всадников по засыпанным песком дорожкам проносились многочисленные слуги и придворные, солдаты в доспехах точно таких же, как у охранников принца, стояли на посту по всему периметру двора. Отовсюду доносились голоса, пение птиц и шум города за стенами, а откуда-то — даже музыка. Стеклянные своды крыш, круглые и плавные, отражали яркое солнце и словно сливались с самим небом, чуть поблескивая на его фоне.

Принц спешился первым из всей процессии. К его коню тут же, словно из ниоткуда, подбежал невысокий слуга в кипельно-белых одеждах, оттеняющих загорелое лицо, и ласково взял жеребца за поводья. Наследник престола явно не желал обременять себя ожиданием неторопливых гостей, но когда он с недовольным видом повернулся к Гурду с Шериатом, северянин уже стоял на земле, чем заслужил от принца едва заметную ухмылку.

—Господин адмирал, —Юноша нетерпеливо обратился к Шериату, неуклюже сползающему с коня, —Вас желает видеть советник Таши. Насколько я понял, безотлагательно.

Гурд искренне удивился, что принц сказал это на кирацийском, но виду не подал.

—Но… как же встреча с Его Величеством? —Недоуменно нахмурился адмирал, —Мне нужно сопровождать господина посла…

—Я с удовольствием сделаю это за вас, —Принц буквально оскалился в “любезной” улыбке, —К тому же, это приказ императора.

Взгляд его кипел едва сдерживаемым гневом, и Шериату не оставалось ничего, кроме как подчиниться.

В сопровождении двоих стражников адмирал медленно двинулся в сторону узкой аллеи, что вела к раскидистому правому крылу дворца, окруженному клумбами и аккуратно подстриженными кустами.

—Следуйте за мной, господин посол. Его Величество не терпит промедлений, —Бросил наследник, разворачиваясь на каблуках.

Под журчание фонтанов и пение птиц Гурд, пораженный здешними красотами до глубины души, послушно следовал за принцем к широкому парадному входу, куда вела роскошная мраморная лестница. Что-то подсказывало северянину, что внутреннее убранство императорского жилища ничуть не уступает внешнему.

Резные двери медленно, без единого звука, распахнулись, и процессия вошла во дворец императора, больше похожий на резиденцию кого-то из древних богов.

Длинные коридоры оказались прохладными и светлыми, звук шагов утопал в мягких коврах, что покрывали мраморный пол, а окна, в отличие от привычных Гурду гвойнских, не были закрыты цветными витражами и пропускали солнечный свет, что скользил по полу и стенам, создавая на них причудливые рисунки. Высоченный сводчатый потолок поддерживали изрезанные четкими гранями колонны, в основании которых можно было заметить изображающую зверей и людей лепнину.

Принц Афшин вел Гурда по коридору слишком быстро — северянин просто не мог запомнить все, что видел перед собой, чтобы потом зарисовать это в блокноте. Засматриваться на скульптуры и фрески было бессмысленно, поэтому Гурд перевел взгляд на самого наследника.

Первое впечатление о нем северянину не нравилось — обыкновенный самоуверенный юнец, избалованный папашей и искренне верящий, что всё в этом мире принадлежит ему. Но теперь, после странного разговора с адмиралом во дворе, Гурд задумался — мальчишка может оказаться не так прост. При дворе, тем более таком огромном, как этот, непременно ведется немало игр, и Шериат просто мог оказаться не на той стороне. Потому и заслужил от принца такое отношение.

—Ваше Высочество, —Решительно окликнул юношу Гурд.

Тряхнув пышными черными кудрями, принц обернулся.

—Адмирал присоединится к нашим переговорам?

—Полагаю, что да, —Холодно изрек Афшин, —Советник не задержит его надолго.

Гурд удовлетворенно кивнул, и юноша смерил его придирчивым взглядом — оглядел одежду, сапоги, саблю в ножнах. Маска безразличия неожиданно спала с его лица, и Афшин осторожно полюбопытствовал:

—В северных краях все воины вроде вас?

В голосе принца послышалась неуверенность. Неужели Гурд произвел на него такое внушительное впечатление, что смог поцарапать хрупкое юношеское эго? Говоря по правде, Афшин был достаточно высок для зиеконца — то есть, всего на полголовы ниже Гурда — да и сложен просто отлично: широкие плечи, мускулистые руки, чистые, но не слишком холеные. Вряд ли он только понаслышке знал, как пользоваться мечом, да и судя по тому, как парень держался в седле, наездник из него тоже был неплохой.

—Вообще-то, я не воин, —Улыбнувшись, покачал головой Гурд, —Я секретарь.

—Нечасто встретишь секретаря с ножнами на поясе, —Ухмыльнулся Афшин.

—На моей родине мужчина, неспособный защитить себя и свою женщину, мужчиной не считается, —Объяснил Гурд.

—Суровые обычаи…

—Но благодаря им в Гвойне нет трусов, —Пожал плечами северянин.

Афшин многозначительно прищурился, но заглядывать Гурду в глаза не спешил:

—Возможно, и так… Думаю, Его Величество сделал правильный выбор, решив заключить с вами союз. Девиз нашего дома “Закаляй смелость, карай трусость”. Мы ценим смелых людей.

Гурд не знал, что ответить, но к счастью, это ему и не понадобилось — череда лестниц и длинных коридоров наконец привела их к массивным двустворчатым дверям из гладкого лакированного дерева. Афшин вяло махнул рукой стражникам, что стояли на посту возле дверей, и те отточенными за годы службы движениями налегли на тяжелые створки, пропуская гостей внутрь.

За порогом Гурд ожидал увидеть что угодно, но не это. Он и вовсе не думал, что кто-то может додуматься построить нечто подобное в императорском дворце. А главное — зачем?

Его взору открылось высокое и светлое круглое помещение. Если бы Гурд не знал, где он находится, то решил бы, что в башне — стеклянный потолок, пропускающий солнечный свет, располагался на высоте в пять или шесть раз выше человеческого роста, а памятуя о пройденных лестницах, северянин был уверен, что внизу скрывалась глубина ничуть не меньше — со своего места он плохо видел дыру, огороженную изящными коваными перилами, но она отчего-то казалась ему бездной.

К потолку тянулись мраморные колонны и странного вида небольшие скульптуры. Приглядевшись, Гурд распознал в них мучеников, закованных в цепи и кандалы, с поднятыми к нему глазами и раскрытыми в беззвучном крике ртами. Чтобы не создавать впечатление излишне любопытствующего варвара, северянин поспешил оторвать от них взгляд и перекинулся на императора — благо, тот уже сам шел к нему навстречу.

Владыка Зиекона оказался довольно приятным на вид человеком. Еще совсем не старый, он мог похвастать отличным сложением, мощным торсом и узким станом. Одет он был точно так же, как сын — в плотный пурпурный жилет, широкие штаны, издалека напоминающие юбку, и в крепкие невысокие сапоги со слегка загнутыми кверху носами. Его загорелые руки остались обнажены, и сверху донизу были увешаны золотыми браслетами разного вида и толщины. Единственное, что отличало отца от сына — это узел на голове и длина силисы, которая у императора спускалась аж ниже плеча.

—Приятно видеть гостя из такого далекого края в моем доме, —Заговорил император на кирацийском. Странно было слышать из уст зиеконца речь его врага — тем более, такую чистую.

Гурд уважительно поклонился, принимая в свою ладонь унизанную кольцами императорскую руку. На мгновение прильнув к ней губами, северянин выпрямился и смерил взглядом императорского спутника — невысокого ухоженного человека, с ног до головы обернутого в дорогие шелка.

—Как вам моя империя, господин посол? —С самодовольной улыбкой поинтересовался император.

—Зиекон поразил мое воображение, Ваше Величество, —Без доли лукавства ответил Гурд.

—Не устали с дороги? Путь из Гвойна выдержит не каждый, —Вмешался в разговор спутник императора. Судя по вальяжной манере держаться, при зиеконском дворе он занимал весьма почтенное место.

Глядя на его хитрую гладкую рожу, Гурд, сам того не ведая, начал искать в его словах подвох. Поэтому ответить решил не менее витиевато:

—У нас на родине очень любят фразу “Легок путь, если тот дом дороги стоит”.

Напыщенный павлин довольно прищурился:

—Я так и знал, что северяне мудрый народ.

—Вы можете не сомневаться — этот дом стоит дороги, —Довольно улыбнулся император, и, словно опомнившись, наконец представил своего спутника, —Мой визирь Аффарик не даст соврать…

Правая рука, значит. Говоря по правде, Гурд и сам мог бы догадаться… Наверное, его сбило с толку отсутствие силисы в носу почтенного вельможи и непривычно светлые для зиеконца волосы, так же, как у Афшина, ничем не покрытые.

—Мы относимся к союзу с Гвойном со всей серьезностью, —Подхватил визирь, поглаживая клиновидную бородку.

Заглядывая в его хитрые глазенки, Гурд собирался с мыслями и искал в себе смелость сказать именно то, зачем он сюда приехал:

—Адмирал Шериат убеждал нас в том же самом. И не явился на бой при Талааре. Не стану сыпать обвинениями — поражение в том бою случилось по многим причинам, но оно научило нас быть осмотрительнее. Я здесь для того, чтобы заручиться вашими гарантиями.

Император встретил его слова улыбкой провидца, предсказавшего будущее на сотню лет вперед. Гурд ощутил себя открытой книгой, которую так досконально изучили, что уже успели потерять к ней интерес.

—Гарантии у вас будут. И прямо сейчас.

Северянин и сам не заметил, как нахмурился и позволил Аффарику взять себя под локоть.Тот мелкими шажками подвел его к перилам, за которыми и вправду простиралась бездна — самая глубокая из всех ям, которые Гурду только приходилось видеть. Он пытался прикинуть, сколько нужно лететь до самого низа, а главное — что останется от человека, если он свалится туда с такой высоты. Мокрое пятно, не более того.

Окованная камнем, круглая и почти бездонная яма оканчивалась торчащими железными пиками, вбитыми в землю, словно колья. Выглядели они не просто угрожающе — они приводили в ужас. Гурд никак не мог связать в голове те два факта, что даже они, гвойнцы — истинные варвары для всего мира — прибегали к казням весьма заурядным, в то время как цивилизованные имперцы сбрасывали своих приговоренных с огромной высоты на железные пики.

Вдоволь насладившись “изысканным” орудием казни, Гурд обернулся на императора, добродушно говорящего о чем-то с сыном. Чувство смутной тревоги неприятно кольнуло северянина, и в этот момент двери в зал снова распахнулись, чтобы впустить жутковатого на вид человека со шрамом на губе в компании Шериата, отчего-то переодетого в длинную, почти до пола, белую рубаху. Следом за ними вошли еще два гвардейца, вооруженных копьями и изогнутыми мечами.

Гурд разозлился на самого себя за глупость — почему только сейчас, увидев на руках адмирала кандалы, он понял, что на самом деле происходит?

Не успели за их спинами захлопнуться двери, как Шериат, напуганный до чертиков, бросился в ноги императору:

—Yaaribbe! Arkham!

Первое слово Гурд опознал — оно обозначало что-то вроде “господин” или “владыка”. Впрочем, желание Шариата было понятно безо всякого перевода — он явно умолял о помиловании, а император определенно не собирался внимать его мольбам. Лицо его лишь искривилось в усмешке, а взгляд обратился к стоящему в стороне человеку со шрамом:

—Советник Таши, поприветствуйте нашего гостя, посланника владыки Гвойна.

—Нечасто увидишь северянина в наших краях, —Поклонился мужчина. Голос его походил на шипение змеи, а загорелое лицо напоминало сгнившее сморщенное яблоко, —Надеюсь, империя придется вам по душе.

Нервно взглотнув, Гурд вновь перевел взгляд на ползающего в ногах у императора скованного кандалами Шериата. Говоря по правде, теперь назойливый адмирал производил собой крайне жалкое зрелище. Впрочем, кто будет не жалок перед лицом смерти, тем более, такой жестокой?

—Это мои гарантии, —Не стал медлить император, —Зиекон карает трусов не менее решительно, чем Гвойн. Ailtaqataha!

Шариат вопил каким-то чужим голосом, пока подошедшие гвардейцы хватали его за локти и поднимали на ноги. Взгляд его метался от одного лица к другому, пока не замер на Гурде, пораженном таким скорым развитием событий.

Какой-то слабый шепот в голове просил северянина вмешаться. В его силах было если не остановить это, то хотя бы отложить на потом, но глядя на стенания и унижения Шериата, он ощущал лишь какое-то странное чувство раздражения, словно под ухом жужжала назойливая муха.

Из-за трусости это человека Рауд отправился в бой против Флетчера один. Если бы не Шериат, не явившийся в Талаар, “Черная змея” могла бы остаться в целости, а его друг давно бы вернулся домой живым. Адмирал заслужил это.

—Этот старинный вид казни изобрел визирь императора Кафмуда Шестого, —Вроде бы Гурду, но по виду словно самому себе сказал император, —Он был великим философом и как-то сказал: “Только пред лицом бездны открывается душа истинная — хоть смельчака, хоть труса, хоть праведника, хоть грешника”.

—Поэтому мы дарим им возможность узреть свою душу, —Присоединился к рассказу принц Афшин.

Тем временем стражники подвели Шериата к перилам, пока тот, извиваясь в их руках, все еще пытался вырваться на свободу, словно это могло спасти его от смерти. Воистину, таких трусов нужно еще поискать! Любой другой на месте адмирала уже принял бы неизбежное и оставил нелепые попытки выскользнуть из лап своих палачей, но Шериату явно было невдомек, что своим видом он вызывает лишь смех.

Советник Таши достал из складок своего длинного одеяния увесистую связку ключей и, выбрав среди них изящный серебряный ключик, вставил его в крохотную замочную скважину на перилах. Одна из створок легко отворилась, открывая дорогу к бездне, и стражники подвели белого от страха Шариата к самому краю.

—За трусость и предательство своего владыки и союза по его приказу заключенного, я, император Зиекона Даллар Третий Бахонар, приговариваю разжалованного адмирала Фарбуда Шериата к смерти! —Громогласно провозгласил император, —Приговор будет приведен в действие без промедлений и возражений.

Из уст Шариата полилось что-то совсем невнятное. Гурд готов был поручиться, что даже зиеконцы не разбирали, что он пытался лопотать, стоя “пред лицом бездны”.

Дождавшись ленивого взмаха руки императора, стражники отточенным движением столкнули адмирала вниз. В каменном помещении эхо от его крика казалось жутким и величественным, хотя смерть его таковой не была. Гурд услышал лишь склизский влажный звук, с которым тело Шериата приземлилось на заточенные пики.

Император и его свита тотчас прильнули к перилам. Выражение полного безразличия отражалось только на лице принца Афшина, что стоял в стороне и даже не взглянул на тело казненного внизу.

А Гурд посмотрел. Впрочем, он увидел там именно то, что ожидал — железные острия, залитые кровью и вышедшие из обмякшего тела, нанизанного на них, словно кусок мяса на вертел. Белая рубашка окрасилась красным, по каменному полу расползалась багровая лужа. Бесчестная смерть бесчестного человека.

—Теперь вы мне верите? —Обратился к Гурду император, —Я уничтожу всех трусов в своей империи, если понадобится, но Кирация будет нашей.

Глава 2. Эделосс. Граница с Кирацией

Каково держать в руках власть? Иллас Орледар родился для того, чтобы править. По крайней мере, ему внушали это с детства. Внушали, чтобы в следующее мгновение напомнить, какой он никчемный. “Король Эделосса — трясущийся дохляк! Тебе самому-то не противно!?” — не уставал твердить принцу отец, и Иллас наконец-то внял этим словам.

Эделоссу действительно не нужен был такой король. Поэтому Иллас предоставит ему другого.

Юноша не чувствовал в этом ни легкомыслия, ни преждевременности, ни панической судорожности. Он делал именно то, что было предначертано. Остановил отца до того, как он, повинуясь своей самоуверенности, совершил бы непоправимое и вторгся бы в Кирацию.

Эделоссу не нужна война. Не тогда, когда орден Истинного Лика рассыпался в прах, а большая часть камарилов полегла от рук каких-то фанатиков.

Иллас сделает единственное, что в его силах — отдаст трон тому, кто сможет с ним справится и не станет посмешищем в глазах людей и богов.

Королевский совет созвали уже на рассвете, что было не столь удивительно — лагерь так и не смог заснуть после известия о кончине Вайлона. Иллас тем более за ночь не сомкнул глаз, отчего голова уже пару часов мстила ему тупой болью в затылке. Соображал он туго, и оттого страх и волнение, подкрепленные раздражением, поглотили его полностью. Руки его тряслись, больная нога отзывалась судорогами на каждое незначительное движение — еще немного, и он задрожит всем телом, доставляя сплетникам, коих среди советников было немало, удовольствие вновь перемыть все кости ему и его хвори.

Положив ладони на колени, Иллас оглядел всех собравшихся в отцовском шатре. За столом, тем самым, где совсем недавно “папенька” простился с жизнью, расположились несколько важнейших монарших приближенных и местный герцог Кунк, всем своим видом выражающий желание угодить новому королю в лице Илласа. Юноша не мог больше смотреть на эту почти собачью гримасу и перевел взгляд на застывшего в стороне Биркитта Даирона — кажется, единственного человека из ближайшего окружения отца, кого поистине расстроила его смерть. Глава камарилов угрюмо почесывал бороду, мыслями явно находясь далеко отсюда, и за все время не проронил ни слова, тогда как остальные советники галдели похлеще стаи ворон, выясняя, что же теперь будет с королевством.

Ждали лишь генерала Теферса, и чем дольше тот задерживался, тем сильнее натягивались нервы Илласа — и вот, когда юноша уже был готов спустить на опостылевших советников всех собак, старый вояка наконец-то ввалился в шатер в сопровождении своего любимца — полковника Мейола.

Мейол, при всей своей безупречности, никогда Илласа не раздражал — да и как может раздражать единственный человек, который за все долгие годы их знакомства не проронил и слова об уродстве принца? Казалось бы, сын знатного дворянина, первый красавец королевства и безупречный офицер — кому, если не ему позволено если не унижать никчемного беспомощного мальчишку, неспособного за себя постоять, то хотя бы посмеиваться над ним? Но Олонт Мейол уже в детстве был выше издевательств и оскорблений. Так он стал Илласу единственным другом, человеком, который каждый раз возвращал принцу веру, когда он был уже в шаге от того, чтобы впасть в отчаяние.

Поэтому, заглянув в глаза старому другу, юноша решил усмирить свой пыл. Он молча наблюдал за тем, как генерал Теферс, кряхтя, усаживается на стул, а полковник Мейол встает позади, не сводя глаз с Илласа. Олонт — единственный из присутствующих, кто знал, что произойдет через считанные минуты. Говоря по правде, без него принц и вовсе не решился бы вершить историю своими трясущимися руками. Братец Ровилт не вызывал у Илласа и десятой части того доверия, которое он испытывал к Мейолу. И сейчас, возможно, впервые с того дня, когда в их безумных головах созрел этот план, Иллас почувствовал, что у них действительно может получиться что-то сносное.

—Господа, —Юноша услышал, как предательски дрогнул голос. Он попытался подняться на ноги, но несчастное колено отозвалось такой болью, что Иллас тотчас оставил эту затею, —Я собрал вас здесь, чтобы почтить память моего отца и нашего общего короля…

—Это такое горе для всего Эделосса! —Не дав принцу договорить, взвыл Кунк, —Невосполнимая потеря!

—Мы соболезнуем вашей утрате, —Вклинился один из отцовских советников.

—Я не договорил, —Тихо, но с нажимом продолжил Иллас. Негоже в первую же минуту своего правления дозволять подданным распоясываться. Даже если править ты, строго говоря, не собираешься, —Я хочу почтить память отца и сделать важное заявление. В качестве законного короля Эделосса.

Лица советников из расслабленных стали наконец сосредоточенными. Даже Биркитт Даирон пристально вглядывался в Илласа, словно выискивая в нем незнакомые доселе черты.

—Его Величество покинул нас, и я считаю своей обязанностью открыть вам один его секрет, способный повергнуть всех вас в шок и вместе с тем повлиять на судьбу Эделосса. Отец считал его своей ошибкой, но я придерживаюсь иного мнения, —В горле пересохло, и юноша на мгновение затих, вслушиваясь в гробовую тишину, повисшую в шатре, —Я хочу представить вам… одного человека…

Ровилт не заставил себя ждать — он послушно нес стражу у входа в палатку и мог слышать все, что происходит внутри. К тому же, они многократно отрепетировали любой исход событий, и были готовы, кажется, ко всему. Не прошло и пары мгновений, как брат появился в шатре и под пристальным взором удивленных взглядов прошагал к Илласу.

—Я представляю вам капитана Ровилта Эйдима. Бастарда короля Вайлона и моего сводного брата, —Голос юноши оказался громче, чем он ожидал, а слова, произнесенные им — тяжелыми, как горные валуны.

Среди советников тотчас пронеслись тревожные шепотки, даже Биркитт не смог скрыть своего удивления — его кустистые брови взлетели до самых волос — и только Олонт остался совершенно невозмутим. Он даже выглядел довольным.

—Но… Ваше Высо…Величество! Это невозможно! —Возмутился пухлощекий советник Риссис.

—К сожалению, возможно. Мать Ровилта долгие годы работала служанкой в королевском замке, а после рождения сына была…

—Отец разрешил ей остаться в Линтхаласе и обеспечивал нас всем необходимым, —Решил вмешаться Ровилт. Голос его был гораздо громче и увереннее, чем у Илласа, —Достигнув совершеннолетия, я без проблем поступил в королевскую армию, где имел возможность видеть доказательство своего родства с Его Величеством — наше сходство.

Советники вновь зашептались, то и дело бросая на Ровилта недоверчивые взгляды. Илласа, впрочем, тоже не обходили вниманием — юноша сразу сообразил, что придирчивые взоры сравнивают братьев друг с другом и, соответственно, с отцом.

Не сказать, что природа наградила Илласа особым сходством с покойным “папенькой”. Ровилту в этом плане повезло больше — ему, в отличие от законного наследника, не достались буйные темные волосы, которыми Вайлон мог похвастать в молодые годы, до того, как на их месте осталась лишь блестящая лысина — но зато передались другие явные черты: высокий рост, широкие плечи, крупный подбородок и высокий лоб. Если бы не следы от оспы на лице и чересчур светлые локоны, Ровилт был бы неотличим от отцовского портрета тридцатилетней давности, что висел в замке и тешил Вайлона тем, что когда-то он был так крепок и строен.

—Безусловно, я не смел заявлять ему о нашем родстве, полагая, что Его Величество и без того принял в моей жизни неслыханное для его — и моего — положения участие, —Отчеканил брат выученную на зубок речь, —Я бы не осмелился раскрыть эту тайну и после постигшего нас несчастья, если бы не прозорливость Его Высочества… моего брата. Я не смог ему солгать, господа советники. Да и вряд ли бы мне это удалось…

Повисло минутное молчание, в ходе которого Иллас успел мысленно похвалить естественность Ровилта.

—И сколько тебе лет, капитан? —Наконец поинтересовался генерал Теферс.

—Весной я отметил двадцать пятые именины, —Незамедлительно ответил брат.

Все в шатре уже поняли, к чему вел Иллас, а потому тотчас посмотрели на него, ожидая ответа.

—Вам всем известно, что Его Величество был весьма удручен тем, что его наследником являюсь я, —Собрался с мыслями юноша, —Состояние моего здоровья вызывало его недовольство с самого моего детства, но теперь я и сам понимаю, что не в силах принять на себя такую ношу, как корона Эделосса.

Руки дрожали так, что Илласу пришлось стиснуть пальцы в кулаки. Еще несколько минут, и он будет свободен. Нужно просто выдержать…

—К сожалению, Его Величество не успел лично познакомиться со своим старшим сыном, —Качнул головой юноша, —Но с ним успел познакомиться я. И я увидел в его лице достойного наследника для…

—Бастард!? На троне!? —Взвизгнул советник Риссис, —Вы сами-то себя слышите!?

Этими словами принца словно ударили по голове. Он вдруг понял, что сейчас, в эти мучительные минуты, он — король. И никто на свете не вправе говорить с ним в таком тоне.

—Поверьте, господин советник, —Отчеканил Иллас, —Я отдаю отчет своим действиям гораздо лучше вашего. Потому что вы, видимо, забыли, что говорите с королем, а не с дворовым слугой.

Не прошло и секунды, как весь пыл Риссиса улетучился. Удовлетворенный этой маленькой победой, Иллас продолжил:

—Даже при всем желании я не смогу стать достойным продолжателем дела своего отца. Последний, кто нужен трону Эделосса в столь трудные времена — это калека.

—Но… Ваше Величество, —Вкрадчиво вклинился Кунк, —Что, если вас обманули? Вдруг этот человек — никакой не сын короля Вайлона, а просто… самозванец, пожелавший власти из-за своего сходства с вашим отцом?

Ровилт в ответ на такие обвинения лишь фыркнул, явив советникам свое не самое высокое воспитание. Возможно, это привело бы их с Илласом план к окончательному краху, если бы молчавший доселе Биркитт не решил вставить свое слово:

—Твою мать звали Тавия, ведь так?

Ровилт явно опешил не меньше Илласа. Даже Олонт не ожидал такого поворота событий, и оттого незапланировано переглянулся с другом — глава камарилов все это время знал о существовании королевского бастарда?

—Д-да, —С подозрением кивнул братец.

—Господа советники, этот юноша не врет, —После короткой паузы сообщил Биркитт, выступая вперед, —Двадцать шесть лет назад я был случайным свидетелем запретной страсти, вспыхнувшей между молодым королем и служанкой из замка. Но я и подумать не мог, что Его Величество произвел на свет сына…

—Вы ручаетесь за то, что этот молодой человек от крови короля Вайлона? —Недоверчиво переспросил Риссис.

Даже по одному виду главы камарилов было понятно, что он не терпит глупых вопросов и пустых слов, но до советника это почему-то никак могло дойти.

—Это написано у него на лице! —Грубо отрезал Биркитт, — А если вы этого не видите, то вы явно слепец!

—Надеюсь, теперь у вас не возникнет сомнений в правдивости моих слов, —Перехватил зарождающуюся ссору Иллас, —Человек, что стоит перед вами — мой единокровный брат, такой же сын короля Вайлона, как и я.

Принц не спешил смотреть на советников — натянутые до предела нервы к этому не располагали. Не смотрел он и на брата, но вот в лице Биркитта юноша теперь начал видеть если не союзника, то человека, чей разум не чужд здравому смыслу. Даже странно, что такой, как он, приходился другом его отцу, человеку сумасбродному и твердолобому, порой совершенно непробиваемому…

Объявление, что отрежет для него все пути к отступлению, нужно было сделать уже сейчас. Иллас уже достаточно подготовил их всех, а что до себя самого… в глубине души он всегда был готов к этим словам:

—Я принял решение отречься от престола в пользу своего старшего брата Ровилта, отныне принявшего фамилию Орледар, —На одном дыхании сказал Иллас, —Соответствующий указ будет подписан незамедлительно.

*

Как ни странно, Ланфорд не злился. Он, еще несколько месяцев назад буквально окрыленный мечтами о славе и уничтожении скверны на всей земле, теперь принял приказ нового короля об отступлении совершенно спокойно. После всего, что случилось — гибели камарилов из-за его глупости, ранения и ереси в монастыре Двух Лиц — он понял, что совершенно не готов к войне. И вряд ли когда-то будет… Теперь он вынашивал глубоко в душе план мести двуликим демонам, убийцам камарилов и своей несостоявшейся невесте — там уже не осталось места ни мечтам о славе, ни чему бы то ни было еще.

Именно жажда мести вернула его к жизни. Не прошло и недели, как Ланфорд вновь ощутил себя прежним — к нему вернулся сон и аппетит, рана, доставляющая столько неудобств, наконец-то стала затягиваться, а тело вновь наполнилось забытой силой. Камарил наконец перебрался из позорной телеги в седло и привел себя в порядок: причесал волосы, побрился, облачился в доспехи и плащ.

Кажется, новый король с Биркиттом этого только и ждали — едва Ланфорд стал чувствовать себя лучше, как Его Величество пригласил “лучшего” из камарилов к себе в шатер для какой-то важной беседы.

Смерть короля удивила Ланфорда, но не более того — в тот вечер, едва вернувшись из монастыря после обряда переселения душ, он был еще слишком слаб, чтобы вдумываться в то, что произошло с Его Величеством во время одного из его пышных ужинов. Он видел, как солдаты вокруг него приходят в ужас и со страхом шепчутся о неизвестности, что ждала их впереди под властью калеки Илласа, но сам не позволял смятению укорениться в душе. Как выяснилось, не зря — принц Иллас, несмотря на все свое убожество, оказался достаточно умен, чтобы смекнуть, что трон ему не удержать при всем желании. Поэтому он решил действовать тоньше, через какого-то капитана, которого калека объявил своим братом и надел на его безмозглую солдатскую башку корону, чтобы теперь, в роли верного советника, беспрепятственно править королевством и держаться при этом в тени.

Камарил готов был поаплодировать разумнейшему плану Илласа, да только встретиться с ним никак не удавалось. Что ж, сегодня ему подвернулась такая возможность — и поглядеть на нового короля, и похвалить бывшего наследника, красиво избежавшего незавидной участи.

Ланфорд пробирался через дебри лагеря к королевскому шатру, не переставая оглядывать “доблестную” эделосскую армию. Раньше, до того, как он положил в лесу большую часть камарилов, ему совершенно не приходило в голову, что армия эта вовсе не так хороша, как представлял ее король Вайлон. Да, многочисленна — но совершенно не дисциплинирована и не обучена. Большая часть солдат наверняка видит пушки впервые и явно была бы эффективней с вилами в руках вместо шпаг и штыков. Эти неотесанные деревенские мужики только и делают, что брешут, играют в карты да бьют друг другу морды. Конечно, нельзя было ручаться и за кирацийскую армию, но теперь решение Илласа об отступлении показалось Ланфорду своевременным и мудрым.

За последние месяцы камарил понял слишком многое, он словно постарел на несколько десятилетий и успел устать от всего того, что когда-то считал важным и первостепенным. Иногда он даже сам поражался тем переменам, что произошли у него в голове и в душе. Наверное, нынешний Ланфорд Карцелл и прежний — это и вовсе два разных человека, объединенных лишь ненавистью к двуликим демонам.

И все же даже среди них нашлись те, о ком Ланфорд не мог судить однозначно — из головы до сих пор не выходил еретик Геллиус и его последние слова. Казалось, он видел Ланфорда насквозь, читал его мысли и манипулировал ими по своему желанию. Камарил убил его решительно и быстро, но противная игла сожаления до сих пор колола его в сердце, вынуждая представлять, что было бы, оставь он еретика в живых.

Сапог увяз в раскисшей от недавно прошедшего сырого снега грязи, и Ланфорд едва слышно выругался, выбрасывая из головы мысли о Геллиусе. Королевский шатер был уже совсем рядом, и камарил увидел, как к нему стремительно приближается знакомая смазливая рожа.

—Полковник Мейол, —Хрипло поприветствовал его камарил.

—Господин Карцелл, —Склонил голову (на этот раз вымытую и причесанную) Мейол, —Его Величество уже ожидает вас.

Выскочка-полковник решил проводить его в шатер, явно через силу удерживая любезную улыбку на лице. На самом же деле неприязнь его прослеживалась во всем — от пальцев, стискивающих эфес шпаги, до прелестных голубых глазенок, метающих в Ланфорда молнии. Он не хуже самого камарила помнил их беседу перед тем боем в лесу и явно желал напомнить о Ланфорду о его поражении там, еще сильнее надавить на больную мозоль.

—Вижу, вы почти оправились от ранения, —Сухо заметил красавчик, —Это радует.

Это было последней каплей. Если этому придворному шаркуну, внезапно возомнившему себя военным, были по нраву ядовитые колкости, прикрытые наигранными улыбками, то Ланфорд их терпеть, а тем более поддерживать, не желал:

—Вы ждете от меня благодарности за спасение? —Хмыкнул он, —Ее не будет.

—Я догадывался, что камарилы страдают высокомерием. Что ж, урок мне на будущее. Перед тем, как вы втянете всех в неприятности в следующий раз, —Губы Мейола расползлись в самой омерзительной ухмылке на свете, но не успел Ланфорд придумать ответ, как смазливая рожа сменилась лицами гвардейцев, охраняющих короля.

Полковник ретировался, а камарила буквально втолкнули в шатер, совсем не похожий на тот, что был у короля Вайлона. Здесь не было ни единого намека на роскошь — лишь простая походная мебель, расстеленная на столе карта и кувшин с вином в руках у слуги.

Ланфорд пошарил взглядом в поисках знакомых лиц и почти сразу приметил Биркитта, беседующего с высоким человеком в военном мундире. Нависнув над картой, незнакомец воодушевленно излагал наставнику какой-то план, а потом внимательно выслушивал его советы.

—Поздравляю с выздоровлением, —Раздался голос откуда-то справа.

Ланфорд обернулся и увидел перед собой бывшего наследника престола. Иллас привычно опирался на свою трость и выглядел вполне довольным, а вовсе не убитым горем из-за кончины отца.

—А я вас… с обретением брата, —Не сдержался Ланфорд, вновь оглядывая помещение.

—Я думаю, вы с Ровилтом легко найдете общий язык.

Проследив за взглядом принца, камарил убедился в своей догадке — незнакомец рядом с Биркиттом и был новым королем Эделосса. Говоря по правде, в нем и вправду было какое-то сходство с Его Величеством Вайлоном. План Илласа оказался поистине безупречным.

Словно почувствовав его мысли, Ровилт поднял голову и посмотрел на Ланфорда. Биркитт, стоящий рядом, не заставил себя ждать:

—А вот и Ланфорд Карцелл, один из лучших камарилов ордена.

—Признаться, как-то так я его и представлял, —Улыбнувшись, ответил наставнику король.

Опомнившись, Ланфорд шагнул вперед и с почтением склонил голову:

—Ваше Величество…

—Ровилт, —Одернул камарила король, —Своим ближайшим соратникам я разрешаю обращаться ко мне по имени.

Приблизившись, Ланфорд поднял глаза на своего собеседника. С виду Ровилт не вызывал отвращения — самый обычный солдат, где-то ровесник самого камарила, широкоплечий и стройный, с тонкими русыми волосами и редкой, едва заметной щетиной на подбородке. Ни величественным, ни благородным он не выглядел, впрочем, король Вайлон такого впечатления тоже не производил. Видимо, только в легендах владыки великих держав были похожи на древних богов, а в жизни короли оказывались самыми обычными людьми, с недостатками и изъянами.

Прекрасны могли быть только демоны. Их облик — мертвой еретички и пропавшего короля Кирации — до сих пор стоял у Ланфорда перед глазами, заставляя ненавидеть и благоговеть одновременно. Вот в чем сила скверны — она может свести с ума.

—Чем я могу служить? —Вырывая разум из когтей этих мыслей, обратился к королю Ланфорд.

—Биркитт рассказал мне о твоем подвиге в Монастыре Двух Лиц, —Ровилт махнул слуге, и тот подал ему бокал с вином, —Но я хочу подробностей. Хочу знать, как Нэриус предал мое королевство и поплатился за это.

Потребовав еще один бокал, король приказал Ланфорду выпить с ним. Вино оказалось неплохим, но на вкус камарила недостаточно терпким. Поставив бокал на край укрытого картой стола, Ланфорд посмотрел Ровилту в глаза:

—Он был в сговоре с самозванной ветувьярской королевой. Я уничтожил их, как только появилась такая возможность.

Возвращаться в монастырь, даже мысленно, ни капельки не хотелось, но Ланфорд был готов к тому, что в ближайшие месяцы все вокруг неизменно будут требовать от него рассказов. Как-никак, он был единственным ныне живущим камарилом, истребившим двуликого демона.

—Но перед этим вы успели многое увидеть, ведь так? —Раздался глубокий низкий голос.

Ланфорд повернулся к говорящему. Им оказался вальяжно сидящий на стуле человек, которого камарил ни разу не видел в лагере. Судя по одежде, незнакомец принадлежал к ордену Истинного Лика и, несмотря на возраст, занимал там высокий сан.

И если король Ровилт понравился Ланфорду с первого взгляда, то церковник так же мгновенно вызвал неприязнь. Камарил мог сказать больше — рядом с этим человеком он испытывал если не страх, то какую-то смутную тревогу, отдаленно похожую на то, что он ощутил во время боя в лесу.

—Вы видели то, о чем мы можем только читать в древних манускриптах, —Продолжил церковник. Говорил он вкрадчиво и низко, но один только этот голос в сочетании с пристальным холодно-каменным взглядом пронизывал до костей.

На вид ему было лет тридцать пять, а в реальности, может, и того меньше — чрезмерная худоба явно добавила на его лицо преждевременных морщин — но при этом незнакомец вовсе не смотрелся немощным и тщедушным, как Иллас. Он был высок и широк в плечах, а двигался плавно, как кошка. Ланфорд даже поймал себя на мысли, что под рясой у этого типа может скрываться настоящая шпага, которую он носит совсем не для красоты…

Длинные волосы его, похожие на черный траурный шлейф, были тщательно зачесаны назад, открывая высокий лоб, длинную жилистую шею и поистине орлиный нос. Скулы его казались такими же острыми, как взгляд глубоко посаженных колючих глаз, который так и норовил залезть Ланфорду в самую душу. В этом человеке не было ничего мягкого и приятного, и если бы кто-то спросил у камарила, как по его мнению должен выглядеть демон, то он бы без раздумий указал на этого церковника.

Рядом с ним даже хитроумный Иллас, планом которого Ланфорд недавно восхищался, выглядел недалеким простачком.

—Я предпочел бы не говорить о ереси, а истреблять ее, —Нашелся камарил, выдерживая взгляд церковника.

—Но епископ задал вопрос, —Внезапно подхватил Ровилт, —И этот вопрос не его мимолетная прихоть — он напрямую касается защиты королевства.

—Не беспокойтесь, Ваше Величество, —Таким снисходительным тоном, словно он общается с несмышленым ребенком, осадил короля церковник, —Я прекрасно понимаю нашего камарила. Мы все набросились на него со своими вопросами, а я и вовсе имел неосмотрительность сделать это, даже не представившись.

Грациозно поднявшись на ноги, епископ оправил длинную рясу и протянул Ланфорду бледную тощую руку, унизанную кольцами из черного стекла, на которых отчетливо виднелись древнекирацийские письмена.

—Астанд Лиллтал, епископ ордена Истинного Лика, —Представился он.

Камарил с осторожностью принял рукопожатие, приметив на запястье церковника сплетенный из нитей браслет, украшенный крупными железными бусинами. Естественно, там тоже не обошлось без древнекирацийских букв.

С недавних пор любое упоминание этого языка бросало Ланфорда в дрожь. Затею с расследованием обстоятельств смерти товарищей он не бросил, но не мог найти в себе силы всерьез за нее взяться.

Ланфорд попытался выдавить улыбку, выдавая ее за радость знакомства, но вновь встретился взглядом с безжизненными холодными глазами, изучающими его, словно свиток на непонятном языке.

—Ланфорд, я хотел бы поговорить с вами наедине, —Вдруг сказал Астанд, —После этого приема, если вы располагаете к беседе.

На самом деле по лицу епископа было понятно, что ответ “нет” он не примет. Ланфорду не оставалось ничего, кроме как судорожно кивнуть и вновь переключиться на короля.

—Ты можешь нам довериться, Ланфорд, —Ровилт похлопал его по плечу, —Люди, которые находятся здесь — мои ближайшие советники. И тебя я тоже хочу видеть в этом кругу.

Камарил посмотрел на это побитое оспой улыбающееся лицо и внезапно поверил Ровилту — разрешил себе поверить.

Может, после монастыря Двух Лиц он и вправду стал излишне подозрителен? Так ведь и до безумия недалеко…

Поэтому он рассказал королю и его советникам все, что смог вспомнить — об отговорках Нэриуса, украденном свитке, неверном его переводе, обряде и исчезнувшем кирацийском короле — не забыл упомянуть даже о загадочном ветувьяре из Хидьяса, что у него на глазах убил еретичку, и о предавшей орден твари, его бывшей невесте, что связалась с демонами. К концу рассказа Ланфорд был так вымотан, словно сразился сразу с десятью противниками на тяжелых старинных мечах, но удивление и восторг, появившиеся на лице короля после услышанного, явно того стоили.

—Они не смогут скрываться вечно, —Легко бросил он, охлебнув из бокала, —Век ветувьяров прошел. Настает наше время…

Ланфорд не совсем понял, что Ровилт имел в виду под “нашим временем”, но Биркитт явно одобрял его планы, какими бы они не были.

Астанда история тоже впечатлила, но отреагировал он гораздо сдержаннее:

—Сейчас нам нужно действовать с особой осторожностью. Война еще не выиграна, корона еще не надета…

Ровилт, изрядно захмелевший к концу рассказа, удивленно нахмурился:

—Это ты о чем?

—О Кирации, мой король, —Сдержанно пояснил Астанд.

—Ветувьяры потеряли там свою власть, —Влился в разговор доселе молчавший Иллас, —Новый король Кирации тоже начнет на них охоту, так что они будут окружены врагами со всех сторон. Это заставит их быть как никогда осмотрительными.

—Вот, спасибо моему братцу! —Громогласно заявил Ровилт, —Учись, Астанд, как объяснять надо. А то скажет два слова, а ты потом додумывай, как хочешь!

—Но у нас есть камарилы, —Проигнорировав упрек короля, епископ посмотрел сначала на Биркитта, а потом на Ланфорда, —Или то, что от них осталось…

Ланфорд поморщился, но тут же заставил себя успокоиться — какой смысл злиться на правду? От элитных орденских воинов остались только неопытные юнцы, да безголовые рубаки, ни на что не годные без нормального командира.

—Сейчас двуликие демоны разрозненны и лишены союзников, —Твердо продолжил Астанд, —Наша задача — не дать им поднять голову и переловить их одного за другим.

—Ты ловить их собрался? Они что, зайцы? —Рассмеялся Ровилт.

—Они — последние творения древних богов. Ересь, обращенная в плоть и кровь, —Все так же безэмоционально ответил епископ, —Я посвятил изучению скверны всю жизнь, но ни разу не видел живого ветувьяра. Так не отказывайте мне в этом удовольствии, Ваше Величество, и тогда я собственными руками перережу двуликому демону горло у вас на глазах.

От его слов у Ланфорда кровь застыла в жилах. Ему казалось, что он смотрел на зверя в человеческом обличье, жестокого и кровожадного. Собственная ненависть к ветувьярам теперь виделась ему маленькой и беспомощной по сравнению с тем жутким, когтистым и извращенным чувством, которое скрывалось в Астанде.

—Ты не солдат, епископ, —Ухмыльнулся Ровилт, —Пусть убивают те, кто этому обучен. Будут тебе живые ветувьяры. И мертвые тоже, если захочешь.

Астанд растянул тонкие губы в улыбке:

—Спасибо, мой король. Прикажете снаряжать отряды камарилов уже сейчас?

Казалось бы, ничего подозрительного епископ не сказал, но его рвение в сочетании со странным поведением настораживало Ланфорда. Он и сам не заметил, как переглянулся с Биркиттом, и выражение лица наставника говорило о том, что его терзали те же мысли.

—Какой ты резвый, Астанд! Еще не вошел в сан Нэриуса, а уже собрался приказы раздавать!

Нэриус!? Ровилт собирался назначить Астанда главой ордена! Впрочем, Ланфорд мог и сам догадаться — не просто же так король приблизил епископа к себе.

—У нас нет времени сидеть сложа руки, —Настаивал на своем Астанд, —Чем раньше мы снарядим отряды, тем больше вероятность, что ветувьяры окажутся в руках ордена.

—Черт бы тебя побрал, епископ! Делай! Отправляй, снаряжай! Но гляди — я не допущу того, что допустил мой отец. Ему было плевать на орден. Мне — нет.

На мгновение Ровилт даже показался Ланфорду трезвым. Он смотрел на Астанда не просто твердо, он заставил зарвавшегося епископа потупить глаза.

—А теперь идите, —Махнул рукой король, —Время уже позднее, а стоять здесь лагерем у меня нет никакого желания. Рано утром тронемся в путь.

Советники поспешили откланяться, и Ланфорд с тяжелой душой вышел в ночь, где его уже поджидал Астанд, в темноте больше похожий на каменную статую, чем на живого человека.

—О чем вы хотели поговорить со мной, епископ? —Сразу перешел к делу Ланфорд.

—О больших планах, мой друг.

—Как будущему Нэриусу, вам следовало бы обращаться “сын мой”, —Сам не зная зачем, подметил камарил.

В голосе Астанда послышалась усмешка:

—Да как же можно? Я гожусь вам разве что в старшие братья, но никак не в отцы.

—Это правило церкви.

—Церкви нужны перемены. Во всем. Начиная от слов и заканчивая идеями. Разве я похож на обычного церковника?

—Нет, —Пожал плечами Ланфорд, —Говорите вы как светский человек, а выглядите и вовсе как воин… воин, который склонен постоянно поститься.

Камарилу было плевать, заденут ли его слова Астанда или нет — он просто хотел быть честен. Лжи ему хватило с предыдущим Нэриусом.

Как ни странно, Астанд не оскорбился — из темноты донесся лишь легкий смешок:

—А вы остры на язык, Ланфорд. Мне это нравится. Но я хотел поговорить с вами о другом. Вы не хуже меня понимаете, что ордену нужны перемены. Реформы. Вы собственными глазами видели предательство Нэриуса и крах камарилов. Величие ордена утрачено. Но я знаю, как его вернуть.

—И как же? —С неожиданным интересом спросил Ланфорд.

—Ответ кроется в ветувьярах. В демонах, с которыми мы боремся пять веков.

—Почему они нужны вам живыми? —Устав от туманных фраз, поинтересовался камарил, —Это единственное, что меня интересует.

—Я всегда в большей мере был ученым, чем священником, —Астанд задумчиво посмотрел вдаль, и тусклый свет факелов вырвал из темноты его орлиный профиль, —Сказать по правде, в религию я подался тоже из научного рвения. Прежде чем окончательно уничтожить скверну, я хочу ее изучить.

—Там нечего изучать, —Раздраженно бросил Ланфорд. В памяти всплыл поединок с Флетчером в монастыре, испуганные глазищи предательницы Селин и его собственная ярость, так и не нашедшая выхода.

—В этом вы заблуждаетесь, Ланфорд. Разве вас никогда не интересовало, где скрывается сущность двуликих демонов? В их крови? В плоти? Или, может, в душе?

—Кровь ветувьяров предала их, —Опередил мысли Астанда камарил, —С ее помощью наш орден создает камарилов.

—Но почему так вышло? Вы разве не хотите знать? —Холодные глаза вцепились в Ланфорда.

Он понял, что парировать ему нечем, а потому вернулся к началу их разговора:

—Так чего именно вы хотите?

—Мне нужен верный союзник в рядах камарилов, —Наконец соизволил ответить епископ, —Человек, который не поддастся ярости и проследит, чтобы демону не причинили вреда. Раньше времени.

—А почему вы сами не желаете это сделать? Вы не немощный старик и не кисейная барышня…

—Но я ближайший советник Его Величества. До своей официальной коронации в Линтхаласе он находится в крайне уязвимом положении, а потому желает видеть подле себя всех, кто поможет ему удержать трон. Он амбициозен, но не глуп. Король без поддержки богов — не король. А я — голос этих богов. Единственный ему доступный.

Несмотря на то, что слова Астанда сочились самонадеянностью и честолюбием, он был прав. Простонародью плевать, кто сидит на троне — если короля не поддерживает орден, ему не удержать корону. Астанд, безусловно, видит в этом свою выгоду — какие бы цели он не преследовал, этот простак Ровилт позволит ему их достичь. Другое дело — Иллас. Калека явно доволен всем, кроме присутствия Астанда рядом с королем. Два хитрых змея не могут уживаться в одной клетке, но кто из них нападет первым?

На это Ланфорд отчаянно хотел посмотреть.

—Что ж, так и быть, —Желая поскорее окончить этот разговор, больше похожий на прогулку по канату, камарил обвел взглядом лагерь, —Я постараюсь сделать все, что в моих силах.

“Если ветувьяр сдохнет, то только от моей руки”.

Глава 3. Кирация. Восточное море

Нет ничего хуже, чем целыми днями выслушивать споры и перебранки двух мужчин с задетым самолюбием. Селин не ожидала, что это будет так сильно напоминать ссору двух котов, что встают посреди улицы и несколько часов кряду бессмысленно смотрят друг на друга с противными воплями. —У нас с тобой был договор, Флетчер, —Шипел в капитанской каюте Змей Рауд, упираясь руками в деревянную столешницу с расстеленной на ней картой, —Я веду корабль. Ты не лезешь. Казалось, он готов наброситься на Флетчера с кулаками, но кирациец был — или пытался казаться — почти невозмутимым. —Я и не лез бы, —Ответил он, откинувшись на спинку стула, —Если бы ты справлялся. Находясь вне себя от ярости, Рауд прошипел что-то на гвойне. Селин языка островитян не знала, но по реакции Флетчера можно было догадаться, что прозвучали далеко не комплименты. Позабыв про больную ногу, еще не вполне зажившую, он вскочил с места и пылко принялся что-то доказывать Змею, тыча пальцем в карту и размахивая руками. Спор разгорелся с новой силой, а гвойнская речь больше напоминала собачий лай. Селин это уже порядком надоело. Поплотнее закутавшись в огромный плащ, девушка вышла из крайне душного для нынешних времен помещения. На палубе царил холод и ветер, дыхание зимы чувствовалось настолько явно, что Селин всерьез задумалась о том, чтобы спрятаться от непогоды в своей каюте и провести там остаток дня. Ни Рауд, ни Флетчер, увлеченные соперничеством друг с другом, про нее все равно не вспомнят, а остальным членам экипажа до нее и вовсе нет никакого дела. Но потом Селин посмотрела вдаль, на горизонт, где темно-серая, почти черная водная гладь соприкасалась с затянутым тучами небом. Так мрачно и одновременно так прекрасно, что просто невозможно отвести глаз. Селин решила остаться. Хотя бы ненадолго. Здесь сновали незнакомые моряки, явно промерзшие до костей, чьи косые взгляды уже перестали тревожить Селин — за последние месяцы она побывала на стольких кораблях, что успела привыкнуть к тому, что нигде не встретишь людей более суеверных, чем на море. Женщина на корабле для них — верный знак всего самого дурного, что только может случиться. Отвернувшись от них, девушка прошла к борту, где и осталась, слушая плеск волн и всматриваясь вдаль. Ветер трепал ее волосы, кусал за нос и щеки, но Селин стояла так и дальше, в то время как мысли ее блуждали где-то далеко-далеко. Сколько раз за последние дни она пыталась заглянуть в будущее? Она бы оставила попытки, если бы впереди ждала просто неизвестность, как раньше, но теперь там клубилась тьма — жестокая и непроглядная. Селин знала, что они плывут на войну. И пути назад уже не было ни для кого — ни для нее, ни для Флетчера. Одним своим решением она перечеркнула все то хрупкое равновесие, которого добилась — и ради чего? Ради человека, который не чувствовал к ней ничего, кроме снисходительной обязанности ее защищать. Да и разве ему сейчас до того? Селин даже не пыталась предположить, какой груз свалился на плечи Флетчера со смертью короля. Поэтому она не даст волю своей слабости. Флетчер слишком благороден, чтобы отвергнуть ее, узнав, что эделосская дурочка испытывает к нему далеко не благодарность. Ему придется врать ей, а Селин не хотела этой лжи, не хотела давать себе фальшивую надежду. Она была благодарна судьбе даже за то, что уже произошло, за краткий отрезок настоящей жизни после долгих лет заточения. То, что на свете существует человек, по-настоящему достойный ее глупой, наивной любви, уже казалось Селин большим достижением. На большее она и не надеялась. Едва успев подумать о том, что она действительно продрогла до костей, Селин увидела выходящего из капитанской каюты Флетчера. Волосы его были взлохмачены, а лицо красно от злости, но одного взгляда на девушку ему хватило, чтобы взять себя в руки. —Селин? —Он шагнул к ней, —Вы еще здесь? Я бы не советовал вам стоять на ветру. —Я уже ухожу, —Пробормотала Селин, склонив голову. Она двинулась в сторону своей каюты, но Флетчер не дал ей ступить и пару шагов. —Может, составите мне компанию? —Окликнул девушку он, —Не слишком хочется пить одному. “Так позовите Рауда, помиритесь и пейте с ним! Почему я?” — встревоженно подумала Селин, оборачиваясь. Лицо ее в любой момент могло залиться краской, но, к счастью, этого не случилось. —Я скверный собеседник, —Попыталась отказаться она. —Я так не думаю, —Флетчер шагнул к ней и теперь оказался так близко, что Селин пришлось поднять глаза, чтобы посмотреть ему в лицо, —Мы с вами достигли больших успехов. Вы стали гораздо реже отводить глаза и намного чаще говорить больше двух слов за раз. Мне есть чем гордиться, верно? Все еще подавляя желание опустить взгляд под ноги, девушка смотрела на его самодовольную улыбку. Иногда ей и вправду хотелось открыться этому человеку, говорить с ним так, как она говорила с мамой в далеком детстве — искренне, открыто, ничего не боясь. А ведь ей и вправду не стоило его бояться. —Хорошо, —Пискнула Селин, стыдя саму себя за тихий голос. Неужели так трудно вести себя иначе? Как она вела бы себя с другом? Глубоко вдохнув, девушка вонзила ногти в ладонь и выпалила: —Но с вас вино. Боги, ну зачем!? Кто тянул ее за язык? Выдавив пристыженную улыбку после этого подобия шутки, Селин испуганно взглянула на Флетчера. И в этот момент он рассмеялся: —Провалиться мне на этом месте! Неужели вы наконец пошутили!? На этот раз щеки вспыхнули огнем от смущения, и девушка уже ничего не могла с этим поделать. —Я думал, меня уже ничем не удивить, —С лица Флетчера никак не желала сползать широченная улыбка. Его взгляд — казалось бы, такой мягкий и доброжелательный — неизменно приводил Селин в замешательство. Вот и сейчас она едва смогла выдавить улыбку. Минуту назад она думала о том, что нельзя давать себе надежду, но теперь снова позволила себе идти за Флетчером, снова говорила с ним и никак не могла отделаться от мысли, что отдала бы все за то, чтобы быть с ним рядом. В каюте Флетчера было тесно и не так светло, как хотелось бы, но здесь, несмотря на беспорядок, царило тепло и какой-то уют. Заперев дверь, Флетчер зажег свечу и пригласил Селин присесть прямо на его кровать. Ни стульев, ни кресел здесь не было, и самому адмиралу пришлось расположиться прямо на полу, чему он ни капельки не противился. Судя по внешнему виду и поведению, Флетчеру стало гораздо лучше — в первые дни на корабле он был сам на себя не похож. Потеряв много крови, он так ослаб, что практически не высовывал носа из каюты. Каждый раз, когда Селин приносила ему еду, она заставала его либо спящим, либо просто лежащим на постели. Но больше всего девушку пугало даже не то, что Флетчер осунулся и стал мертвенно-бледен, а то, что он стал совсем тихим, перестал улыбаться и шутить, словно вместо знакомого Селин адмирала из монастыря сбежал кто-то другой, сломленный и отчужденный. Но шли дни, и вместе с цветом лица к Флетчеру вернулся его характер — и теперь перед ней сидел тот же самый человек, что и раньше. Он откупорил бутылку с вином и налил его в щербатую глиняную кружку, которую и протянул Селин: —Хрустальных бокалов, к сожалению, здесь не водится, —Весело пояснил он. Осторожно приняв угощение, девушка задумчиво посмотрела на кроваво-красную жидкость в кружке. Сколько раз в жизни она пила вино? Стоило ли делать это сейчас? Что, если под действием вина она сболтнет лишнего? Или, не осознавая последствий, совершит что-то пострашнее? —Я не буду пить много, —Объявила Флетчеру она. —Я вас и не прошу, —Пожал плечами адмирал, —У меня тоже нет особого желания напиться в усмерть. —Тогда почему же вы пьете? —Ловлю возможность, которой в будущем не будет, —С какой-то тоской ответил Флетчер, —Так давайте же выпьем за узколобость нашего капитана! Чокнувшись с кружкой девушки стенкой своей бутылки, адмирал глотнул вина из горла и быстрым движением утер рот. —Вы с ним так и не пришли к согласию? —Поинтересовалась девушка, едва прикоснувшись к вину — кислому и терпкому. —Я бы быстрее пришел к согласию с камарилом, —Сверкнул глазами Флетчер, —Но не с этим гвойнцем. При упоминании Рауда лицо адмирала вновь искривилось, словно он съел что-то невыносимо кислое. Он еще раз отхлебнул вина и посмотрел на Селин: —Но мы решили взять курс на Эхору. Оттуда я поеду в Кирацию. А он — к чертям собачьим! Или куда там ему надо… Селин нервно взглотнула. С губ так и норовил сорваться самый главный вопрос: а что же со мной? Неужели вы оставите меня в Эхоре? Она глотнула вина — на этот раз уверенно — чтобы оно придало ей хотя бы каплю смелости. Но смелость не понадобилась. Глядя ей в глаза, Флетчер заговорил сам: —Он хотел оставить вас в Эхоре. —И что вы? Сердце забилось так часто, что Селин даже испугалась — это от вина или от страха? —Я делал в жизни много дерьма, —Прищуренный зеленый взгляд вновь пригвоздил девушку к месту, —Я положил любимую сестру под старого жирного кабана. Прилюдно обозвал одну кирацийскую девицу уродиной только потому что ее мать когда-то давно мне отказала. Потом дрался из-за этого на дуэли. Я убил коменданта Талаара, потому что он не хотел подчиняться мне. И еще много чего… Вы и сами видели. Но я не подлец. По крайней мере не считаю себя им. А вы спасли мне жизнь. Селин вдруг почувствовала себя непрошенной гостьей на чужой исповеди. Разве она заслужила от него таких откровений? —Черта с два я был бы на этом корабле, если бы не вы! Маленькая хрупкая девушка, которой бы спрятаться от всего да сидеть в своей норке! Но вы здесь. Из-за меня. Это казалось безумием. Селин и подумать не могла, что в голове у Флетчера кроются такие мысли — она считала, что он даже не думал обо всем том, что произошло в монастыре. —Так что пока я не найду такое место, где вы будете в полной безопасности и… по возможности, счастливы, вам от меня не отделаться, —Улыбнулся он. —Я не причиню вам неудобств, —Вновь пообещала девушка. —А я — вам, —Флетчер вновь поднял бутылку, —Но неудобства найдут нас сами… Он сделал еще глоток, Селин ответила тем же. Она уже чувствовала, как странное тепло растекается в груди, но голова все еще оставалась ясной — даже яснее, чем обычно. Поэтому, сама не зная зачем, девушка все-таки спросила: —Вы боитесь? Адмирал лишь хмыкнул. Он все еще казался трезвым, но в глазах уже загорелся какой-то непривычный огонек. Опустив взгляд, он покачал головой: —Боюсь — слишком простое слово. Я в замешательстве. Черт знает, что там впереди, что ждет нас в Кирации — а у меня нет ни Тейвона, ни Престона. Селин не знала, кто рассказал Флетчеру про смерть его хмурого и подозрительного друга — должно быть, леди Ремора — но она могла представить себе, что адмирал сейчас чувствует. —Мне жаль. Они были… очень хорошими людьми, —Девушка надеялась, что эти слова звучат искренне. —И теперь я должен посадить Ремору на трон… —Задумчиво продолжил Флетчер, —Кто бы мог подумать! —А вы не хотите этого? —Я? Нет, почему же..? Ремора — жуткая стерва, но королева из нее выйдет неплохая. При всей своей неприязни к леди Реморе, Селин не могла не согласиться с адмиралом. Она провела рядом с принцессой достаточно времени, чтобы понять, что эта женщина сделана из стали. Не все люди рождаются для власти, но леди Ремора — определенно одна из них.

* —Дьержи удар! Блок! Этот крик уже отдавался в ушах вместе со стуком тренировочных деревянных клинков. Тейвон не заметил, как отвлекся и позволил противнику поставить себе подножку. Еще секунда — и вот он уже летит палубные доски, теряя в полете не только остатки своего достоинства, но и оружие. —Бьестолочь! Такой король никуда нье годится! —Продолжал бушевать Уррито, второй по значимости человек в отряде Флавио, но первый — по своим габаритам. Ростом он был на голову выше Тейвона, весом — тяжелее раза в полтора. Даже если бы Тейвон сносно обращался со шпагой, у него не могло быть никаких шансов против Уррито. Потирая ушибленный локоть, он медленно поднялся на ноги, на что все мышцы отозвались тупой противной болью. Тейвон не сомневался, что сейчас его тело представляет собой один огромный синяк, вот только толку от этого не было ни на грош — с будущим королем с детства занимались лучшие учителя фехтования во всей Кирации. И если из Джеррета что-то получилось, то из него — нет. Тейвон никогда не имел способностей к фехтованию, но доказать это Флавио было невозможно. Видимо, наемника так сильно прельщала возможность унизить и помучить бывшего короля, что он не мог ей не воспользоваться. —Бьери оружие! Дьерись! —Командовал Уррито. Тейвон искоса посмотрел на эту вопящую гору мышц, способную связать его в узел одной рукой. Любой здравомыслящий человек подчинился бы, но Тейвон не был таковым уже несколько недель. —Да пошел ты! —Бросил он, отворачиваясь от наемника. Уррито продолжил сокрушаться ему в спину, пока Тейвон стремительно шагал прочь. В последний момент он решил спуститься в трюм — может, хоть там получится посидеть в тишине. В обществе извечно галдящих южан Тейвон начинал сходить с ума. Он не только чувствовал себя лишним, но и понимал, что ввязался в авантюру, которая вряд ли закончится чем-то хорошим. Впрочем, хорошего он уже не ждал — ни от жизни, ни от себя самого. Он мертв для всего мира — для Реморы, для Кирации, для всех! И, может, для себя самого тоже. Тянулись недели, а он все еще не мог избавиться от той пустоты, что появилась со смертью Джеррета. Он пытался отвлечь себя, спрятаться от нее, забыться, но каждый раз, когда у него появлялась хоть минута свободного времени, эта зияющая дыра грозилась поглотить его полностью. Тейвон не просто остался один — он лишился даже себя самого. Он уже не чувствовал себя тем человеком, который правил Кирацией и считал, что он заслуживает свою корону. Временами ему и вовсе казалось, что от него осталась одна лишь пустая оболочка. В тишине было не намного лучше, чем с наемниками — но так Тейвон хотя бы мог собраться с мыслями. Правда, ничего толкового он придумать так и не смог. Он был в тупике — без союзников, окруженный врагами и полностью сломленный. От этого хотелось разрыдаться, но даже слезы покинули Тейвона. Он не мог не плакать, ни кричать — не мог даже выпустить пар, избив кого-нибудь с животной яростью, как это делали варвары вроде гвойнцев или пылкие южане. В трюме было темно и сухо, пахло какими-то пряностями и чем-то кислым. Не сказать, что корабль, на котором они плыли, был так уж загружен — да и какие грузы можно вести из монастыря? Насколько Тейвон понял, Флавио просто договорился с капитаном первого попавшегося торгового судна, стоявшего на якоре в монастыре. Двисетский корабль как раз отправлялся домой на зиму, так что возможность подзаработать вдобавок еще и хидьясского золота сама пришла к морякам в руки. Тейвон устало опустился на какой-то ящик, безвольно уставившись на свои руки со сбитыми в кровь костяшками. Боль тоже помогала забыться, но ненадолго. Даже после хорошей трепки от Уррито, потирая больные ребра и сбитые локти с коленями, Тейвон думал только об одном — что у него нет сил. Нет сил бороться за то, что он потерял — бороться со всем миром в одиночку. Не прошло и пяти минут, как сверху послышались шаги — кто-то спускался. Когда из-за двери показалась кудрявая макушка Флавио, Тейвон уже не сомневался, что кроме него сюда наведаться больше некому. —Что, Уррито уже нажаловался? —Хрипло поинтересовался Тейвон. —Почьему ты прекратил тренировку? —Высокий силуэт наемника замер у двери, сложив руки на груди. В темноте Тейвон практически не видел его лица, что было не так уж плохо — упреков хватало и в голосе южанина. —Потому что это бессмысленно. —Ты — нье наш король. Никто нье будет тьебя защищать, если на нас нападут, —Равнодушно пояснил наемник, —Мы и так оказали тьебе услугу. —Я о ней не просил… —Да что с тобой такое? —Флавио шагнул к Тейвону, —Почьему ты опустил руки? Мы плывем в Двисет… —Чтобы я клянчил у них помощи, как попрошайка, —Вскочил с места Тейвон, —Но я и так знаю, чем все это кончится. Они откажут мне. Как я когда-то отказал им. —Ты этого нье знаешь. —Знаю. Потому что я был королем и сам поступал так же. А теперь я никто. Твой пленник, в котором нет никакой ценности, —Тейвон со злостью пнул какой-то ящик носком сапога. —Ты действительно никто, если позволяешь сьебе так быстро сдаваться. Такой чьеловек не достоин вьести за собой других. Флавио хотел привлечь его внимание, и ему это удалось. Тейвон уставился на наемника во все глаза, ожидая, что южанин скажет дальше, но тот двинулся к выходу, всем своим видом демонстрируя нежелание тратить свое время на собеседника. У самого порога он все-таки соизволил обернуться, но слова его сочились ядом: —Ни одному королю нье было просто, но никто нье падал после пьервого удара, как ты. Посмотри, на кого ты стал похож! И вправду попрошайка, нье более того. Он захлопнул за собой дверь, вновь оставив Тейвона в полном одиночестве, в темноте и в тишине. Наедине со всеми его демонами, которые после стольких сказанных слов разбушевались еще сильнее. От осознания собственной ничтожности вдруг стало так больно, что Тейвон не нашел в себе сил стоять. Он буквально рухнул на тот же ящик, обхватив голову трясущимися руками. Хотелось рвать на себе волосы, бить и крушить все вокруг, но на это просто не хватало сил — бывший король Кирации был немощен, как старик. Тейвон все еще был уверен, что Двисет поднимет на смех его просьбу о союзе и помощи. Над всеми его жалкими обещаниями они просто посмеются, выставив бывшего короля дураком и шутом. Но в то же время был прав и Флавио — сдаваться еще слишком рано. Истинный король либо правит, либо умирает, но никак не трясется от злости на самого себя в корабельном трюме, не желая сделать больше ни одного шага. Иногда право, данное тебе от рождения, приходится доказывать. Заблудившись в собственных терзаниях, Тейвон не сразу заметил, что плачет. Он позволил соленым каплям скатиться по щекам, но не ожидал, что уже через минуту грудь его будут сотрясать постыдные рыдания. Ему не хватало воздуха, по лицу ручьями текли сопли и слезы, а Тейвон все никак не мог остановиться. Это напоминало бессильную детскую истерику, но если ребенку ничего не стоило устроить по несколько таких представлений в день, то Тейвон понимал, что выдержать нечто подобное еще раз ему не по силам. Сердце его разрывалось в груди, глаза щипало от слез, а пересохшие губы бешено хватали воздух. Он понял, что лежит на полу, прижав колени к груди и съежившись от холода, который теперь преследовал его постоянно. На чужом корабле, в чужой одежде и даже под чужим именем (Тавио, как представил его Флавио экипажу) Тейвон все еще мог оставаться собой — королем если не снаружи, то хотя бы внутри. Неужели в нем настолько не осталось гордости, что он и вправду позволил себе опустить руки? Опираясь на слабые трясущиеся ноги, Тейвон наконец заставил себя встать и выйти из трюма. За несколько часов, что он провел внизу, уже стемнело, а из-з глаз, затянутых пеленой недавних слез, ему и вовсе пришлось добираться до каюты почти наощупь. Благо, в комнате, выделенной наемникам, в это время никогда никого не было — южане каждый вечер собирались в твиндеке, чтобы пожрать, выпить и до полуночи горланить свои песни. Тейвон мог бы побыть один (как он обычно и делал), но к собственному удивлению вспомнил о голоде, которого он не испытывал уже несколько недель. Так что, если он хотел перехватить хоть что-то, то нужно поторопиться. Приводить себя в порядок Тейвону не слишком-то хотелось, но, увидев свое отражение в убогом отколотом зеркале, он немедленно переменил решение. После обильных рыданий лицо его покрылось красными пятнами, а глаза превратились в две воспаленных покрасневших ямы. Нужно время, чтобы они пришли в нормальный вид. Не придумав ничего лучше, Тейвон похлопал себя по непривычно впалым щекам, чтобы придать им естественный румянец, которого, по-хорошему, на такой изможденной роже не могло быть и в помине. Флавио оказался прав еще и в этом — Тейвон действительно стал походить на бездомного доходягу, просящего милостыню на дороге. Он еще никогда не был таким худым, но все то перенапряжение и полное отсутствие аппетита, которые овладели им несколько недель назад, сделали свое дело — теперь Тейвон смотрел в зеркало и узнавал в отражении собственного отца, после смерти матушки превратившегося в призрачную тень себя прежнего. Даже роскошные платиновые волосы — фамильная черта Кастиллонов — стали походить на уродливые грязные веревки. Тейвон собрал их в неаккуратный хвост на затылке, после чего стянул через голову черную тунику, одолженную у Флавио. Глазам все равно нужно время, чтобы прошло покраснение, а значит, можно успеть пересчитать все синяки, старые и новые, что остались от “любезной помощи” хидьяссцев. Помимо синяков Тейвон нашел на себе порезы и ссадины, покрывшиеся красной коркой — некоторые из них были довольно крупные и длинные, а тот, что красовался на плече, и вовсе едва не пришлось зашивать. Уррито с самого начала с ним не церемонился, теперь на месте раны наверняка останется шрам, чему Тейвон из прошлого наверняка бы не обрадовался. Нынешнему же Тейвону было плевать — и на шрамы, и на торчащие ребра, покрытые жуткими багрово-фиолетовыми синяками, и на лицо, потерявшее всякое обаяние не столько из-за впалых щек и кругов под глазами, сколько из-за потухшего взгляда. Того Тейвона — первого красавца Кирации — убила Ингерда, единственная женщина, к которой он испытывал нечто большее, чем просто влечение. Предательница, отнявшая у него все. Жестокое двуличное чудовище. Может, стоит спросить у Флавио про последние минуты ее жизни? Как-никак, Тейвон до сих пор не мог выкинуть Ингерду из головы — такое не забывается за несколько недель, если вообще забывается. Наверное, когда-нибудь, когда он будет уверен, что эта рана заросла крепко-накрепко, он спросит, как умерла красивая жестокая женщина, пожелавшая сравняться с богами. Он послушает, узнает и ничего не почувствует. Но это будет не сегодня. Наверное, даже не через год. Сегодня он просто пойдет к южанам и напьется до беспамятства, пока все мысли не покинут его и не останется только тишина. Настоящая тишина. А не пустота, что жрет его изнутри.

Глава 4. Кирация. Анкален

Город, в котором она выросла, стал совсем другим. В последний раз Калиста видела Анкален более полугода назад, когда покидала столицу, трясясь в одной карете со своим мужем. Голова после ветувьярского перехода тогда была совершенно пустой, но женщина не заметила ничего необычного на улицах города.

Другое дело — сейчас.

Из роскошного ухоженного зверя Анкален превратился в драного помойного кота, голодного и свирепого, потерявшего всякий страх из-за охватившего его безумия.

Калисте нужно было думать о другом, но мысли ее никак не желали уходить от изувеченных знакомых улиц, зияющих дыр разбитых окон и покинутых домов. Кое-где вдоль дорог бродили несчастные горожане, до чертиков запуганные одним только видом королевских гвардейцев, которые и сами не меньше боялись снующих по городу шаек и банд.

—Жалкое отродье, —Брезгливо пробормотал сидящий напротив муженек, уставившись в окно на оборванную тощую девчонку с залитым кровью подолом юбки. Калиста не хотела знать, что с ней случилось.

Не сказать, что женщина испытывала особую симпатию к простолюдинам — в большей степени она боялась их, потому что как и любой разумный человек из высшего сословия, понимала: ни в одном королевстве нет силы более опасной, чем народ. Гораздо сильнее ее беспокоил сам Анкален, и этому тоже было объяснение — потеряв всякую веру в людей, Калиста искренне привязалась к вещам неодушевленным, материальным, а воспоминания, в которых она была счастлива, и вовсе казались ей настоящим сокровищем на фоне нынешней жалкой жизни. Так уж вышло, что большинство этих воспоминаний были так или иначе связаны с этим городом. Калиста могла насильно, по собственному желанию, выкинуть из них все остальное — когда-то любимых, а потом предавших ее братьев Джера и Тейвона, сварливую няньку и сплетницу-гувернантку — но город все равно оставался. Оставался замок и его безупречные сады, оставались широкие мощеные улицы и маленькие тесные переулки, оставалась извечно ветренная пристань и неизбежная городская площадь. Оставалась свобода, которую она в одночасье потеряла.

—Тебе-то небось их жалко, да? Думаешь, они не разорвут тебя в клочья, как только появится возможность? Такую всю сытую, причесанную да разодетую!?

Все это время Калиста избегала смотреть на мужа, с недавних пор ставшего не только ненавистной занозой, но и настоящим тираном, при всей своей жестокости все еще до невозможности жалким. Лукеллес был никчемен настолько, что не мог даже самостоятельно ее избить. О, нет — он хотел, чтобы про унижение Калисты стало известно всей прислуге, потому и выбирал местами для наказания то сад, то столовую, где глаз и ушей любопытных слуг не избежать при всем желании. Иногда он делал это и в спальне, но исполнитель каждый раз оставался неизменен. И здесь, признаться, жестокая шутка Лукеллеса была особенно гениальна.

Раз за разом по приказу муженька Калисту избивал человек, который был ее единственной отдушиной в этой чертовой клетке. Ралон Киммерс, обыкновенный стражник, из любовника ставший ее палачом. Лукеллес умел убеждать, и Ралон не был исключением. Вместо приказов жены он просто стал исполнять приказы мужа, и ему, кажется, не было никакой разницы, кому из них служить.

—Чего молчишь? —Усмехнулась жирная рожа напротив.

Женщина с какой-то сладостью подумала, что будет, если простолюдины и вправду нападут на их карету. Да, ей, конечно же, не сдобровать и не выбраться живой, но другая мысль на фоне этой казалась просто великолепной: “Только ты, муженек, будешь первым, и на твоем жире они смогут готовить себе еду всю оставшуюся жизнь”.

Даже после того, как Лукеллес начал ее избивать, чтобы сделать покорной куклой, Калиста довольно часто говорила ему в лицо то, что думала. Но сейчас она должна терпеть.

—Ты не продержишься на троне долго, если позволишь этому продолжаться, —Только и сказала она.

—Я и не позволю… Палачей у меня хватит на всех.

Сжав пальцы в кулак, Калиста вновь выглянула в окно. Карета их миновала городские дебри и уверенно двигалась в сторону замка. С неба посыпались редкие, но пышные белые хлопья, и женщина поймала себя на мысли, что может хотя бы у снега получится сделать Анкален чистым — от грязи и от крови — пусть и ненадолго.

Пока они проезжали через ворота замка, Калиста неустанно теребила рукав своей меховой накидки. Чувство какой-то неправильности грызло ее изнутри, не давало успокоиться ни сердцу, ни мыслям.

Карета остановилась, и стоило дверце распахнуться, как в лицо женщине ударил морозный воздух с едва уловимым запахом дыма. Наверное, теперь придется привыкать и к этому.

Выходя из кареты, она не приняла протянутую руку стражника — мысли ее были полностью заняты предстоящим делом, да и помогать ей собрался никто иной, как Ралон Киммерс. На его подлую бородатую рожу даже не хотелось смотреть, чтобы не будить в истерзанной душе новую бурю.

Едва не поскользнувшись на обледенелой брусчатке, женщина неосторожно шагнула вперед и оправила тяжелый подол платья, изрядно поистрепавшийся после долгой дороги из монастыря Двух Лиц.

За спиной в этот момент раздавалось натужное кряхтение муженька, неспособного самостоятельно вылезти из кареты.

—Джонлис, —Окликнул второго стражника Лукеллес, —Проводи госпожу до ее покоев. Да поторопи ее, чтобы была готова через четверть часа. Служанок пусть позовет, если так надо.

Служанок Калиста звать не собиралась — лишние глаза ей сегодня ни к чему — хотя сменить платье действительно не помешало бы. Впрочем, ради такого замысла, как сегодняшний, можно и потерпеть.

В сопровождении Джонлиса, одряхлевшего глуховатого старика, который все никак не оставлял службу, женщина пересекла знакомый с детства двор и вошла в замок, где по коридорам толпами носились слуги, обслуживающие приветственный королевский пир. Гулянье было идеей Лукеллеса — уже войдя в статус короля Кирации, он рассчитывал таким образом задобрить всех столичных дворян и заодно изучить тех, от кого можно ждать удара в спину.

Интересно, что муженек думал о графе Интлере? Насколько Калисте было известно, Лукеллес сыграл с возлюбленным Реморы злую шутку, сделав его своим придворным палачом и вынудив убить адмирала Хельдера, с которым несчастного графа связывала многолетняя дружба. Вряд ли муженек верил, что Интлер не станет ему мстить.

С другой стороны, Калиста никогда не понимала, что привлекало Ремору в этом графе — худой мямля с лицом неудачника, он был едва ли не худшим претендентом на роль фаворита самой принцессы и по совместительству первой красавицы королевства. Видят боги, такой, как Интлер, может спустить с рук Лукеллесу даже подобное унижение.

А ведь еще оставались Чарльз Ферингрей и Галор Реннес. И если первый был просто образцом честности и преданности, временами доведенной до абсурда, то второй при всей своей хитрости и изворотливости, смешанной с давней неприязнью к Лукеллесу, мог стать по-настоящему опасной фигурой на доске.

“У тебя, дорогой муж, слишком много врагов, чтобы всех их задобрить” — мысленно усмехнулась Калиста, чувствуя, как кровь в жилах закипает от азарта. Она успела позабыть, каково это — плести интриги и гадать, кто одержит победу на этот раз. А это оказалось одним из самых прекрасных чувств на свете.

Женщина с достоинством шла по замку, который, несмотря на ее многолетнее отсутствие, никогда не переставал быть ей домом. Странно было осознавать, что в этом доме впервые не было ни одного Кастиллона — словно кто-то решил устроить пир без хозяев — но Калисту успокаивало то, что с ней здесь все равно незримо присутствовала Ремора, а значит, трон Кирации был еще не до конца потерян.

Дорогу к своим покоям — точнее, к их с Реморой общим — женщина помнила наизусть, а потому добралась до них быстро, оставив в коридоре несчастного Джонлиса и заперев за собой дверь на спрятанный в комоде ключ.

Покои в их с принцессой отсутствие явно убирали, что совсем не казалось странным при всей любви Реморы к безупречному порядку. Зато за Калистой этого качества никогда не водилось, так что слуги на какое-то время могли передохнуть.

Дав себе возможность ненадолго расслабиться, Калиста отшвырнула на пол накидку, опустилась на стул перед изящным туалетным столиком и стянула с ног успевшие опостылеть сапоги.

Замешкавшись на какие-то пару мгновений, женщина развязала изящный узелок на рукаве платья и вытащила на стол небольшой тканевый мешочек с сухим сыпучим веществом внутри.

“Я тоже умею играть по вашим правилам” — мысленно подбодрила себя она. Казалось бы, как давно это было в последний раз — момент, когда судьба Кирации буквально рухнула ей на плечи. Тогда Калиста позволила другим людям распоряжаться ей по своему усмотрению, и все же, несмотря на огромную злость и обиду на Тейвона и в особенности на Джеррета, с самого детства клявшегося беречь и защищать ее, какой-то холодной, отстраненной частью своего разума она понимала, что никто из них не мог тогда поступить иначе.

Впрочем, как и сейчас.

Калиста родилась всего лишь ветувьяром одного из Кастиллонов — самой ей никогда не стать ни принцессой, ни королевой — но войти в историю можно и с другого хода. И если это удалось Джеру, то почему не должно получиться у нее?

Она подняла глаза на свое отражение в зеркале, откуда на нее уставилась изрядно потрепанная, но все-таки бодрая женщина. Сколько раз ей делали комплименты? Невозможно даже перечесть. Сколько из них были искренними? Калиста не знала и не хотела знать. Многие восхищались ее красотой, восторгались величием и пылкостью, но сама Калиста, как, наверное, любая обладательница внешности как минимум недурной, то и дело желала в себе что-то изменить, сравнивала себя с другими и находила, что уступает им едва ли не во всем.

Чаще, чем с другими, она сопоставляла себя, конечно же, с Реморой. Собственная ветувьяр серьезно взирала на придворных с роскошного портрета, висящего в галерее, но Калиста неизменно находила в лице принцессы выражение легкой насмешки, презрения, обращенного к своей второй стороне. Ремора была высока, стройна и величава, в ней не находилось ни одного изъяна, видимого глазу — по крайней мере, на портрете. Калиста могла часами взирать на холст с фигурой принцессы в полный рост и с тоской думать о том, что у нее, несмотря на гораздо более малый рост, никогда не было столь тонкой шеи и узкой талии, копна ее черных непослушных кудрей никогда не держалась в таких изящных прическах дольше десяти минут, а черты лица не выглядели хрупкими и фарфоровыми из-за широких скул, круглых щек и пухлых губ.

Иногда женщина думала и иначе — она ведь прекрасно видела, что мужские взоры скользят по ней ничуть не меньше, чем по другим придворным красавицам, гораздо более худосочным и изящным. А значит, было в ней что-то, чего никогда не заполучить таким, как Ремора.

И сегодня Калисте предстоит быть безупречной — хотя бы для самой себя. Она оставила мысли о принцессе, распутала волосы и принялась спешно расчесывать свои густые кудри. Ремора с ее тонкими и прямыми волосами нуждалась в укладках, сотворенными десятком служанок, в то время как Калисте достаточно было заплести косу, что она и сделала. Паре тонких прядей она дозволила свисать по бокам.

Что до лица, так здесь Калиста поступила и того проще — взяла из ящичка принцессы первую попавшуюся склянку, чуть подрумянила щеки, чтобы оставить им вид недавнего пребывания на морозе, и старательно искусала губы своими острыми зубками, сделав их заметнее и ярче.

Теперь, с опрятной прической и мало-мальски ухоженным лицом, она и вправду показалась себе способной сделать что-то большее, чем бросать гневные взгляды на мужа и обещать самой себе когда-нибудь отомстить ему.

Проверив содержимое мешочка, Калиста снова убрала его в широкий рукав платья и, улыбнувшись своему отражению в зеркале, вышла из комнаты.

*

На пиру собралось столько народу, что у Калисты перехватило дух. Едва она вошла в огромный зал, залитый светом факелов и свечей, как ее со всех сторон окружил густой гул множества голосов — мужских и женских, кричащих, шепчущих, спорящих, смеющихся…

Длинные столы ломились от изысканных яств, мяса, рыбы, пирогов всех сортов и вин из королевских погребов. От осознания, что муженек присвоил себе все, что принадлежало ее семье, да еще и во время того голода и разрухи, что царил на улицах Анкалена, сердце Калисты сжалось, но она быстро отогнала это чувство, оглядывая всех собравшихся и ища среди них тех, кто мог бы ей помешать.

Взгляд тотчас зацепился за высокую крупную фигуру коменданта Фадела. Кому, если не ему точить зуб на ее семейство! Калиста, конечно, не хотела подвергать сомнению решение отца, но временами ей казалось, что король Эрвин поступил с этим предателем слишком мягко, и теперь они все пожинали плоды этого “милосердия”.

Словно чувствуя на себе ее взгляд, Фадел повернулся к Калисте. По его суровому постаревшему лицу мало что можно было прочитать, но о приязни не шло никакой речи. “Вот только я тебя не боюсь” — мысленно ухмыльнулась Калиста, сделав шаг в направлении коменданта.

—Вы прекрасны, леди Калиста, —Глухо пробасил он, когда женщина приблизилась, —Годы идут вам только на пользу.

—Леди Калиста? —Ухмыльнулась она, —Мне казалось, в последнее время мой титул несколько изменился.

—Да? Значит, я запамятовал…

—Как жаль, —Наигранно нахмурилась Калиста, —Тогда у меня к вам большая просьба — запомните, что с недавних пор я королева. Не расстраивайте моего мужа.

—Не переживайте, Ваше Величество, —Фадел буквально выплюнул этот титул ей в лицо, —Вашему мужу не сыскать человека вернее меня.

Калиста смерила коменданта взглядом. Желание напомнить этому зазнавшемуся старому индюку его истинное место прожигало ее насквозь.

—А мне кажется, у вас появился достойный соперник, —Женщина отыскала взглядом светловолосую голову графа Интлера, —Вы убиваете ради моего мужа врагов, а он — друзей.

Несмотря на полное безразличие с легким оттенком насмешки, которое Калиста испытывала к Эйдену Интлеру, ей внезапно стало его жалко. Она попыталась представить, что чувствовала Ремора, узнав о его поступке, но не смогла — женщина знать не знала, что за чувства связывали их с принцессой, но они определенно должны были быть сильнее обыкновенного влечения. Иначе Ремора сыскала бы кого-нибудь помужественней и попривлекательней этого графа.

Он сидел за столом в полном одиночестве, окруженный лишь собственными мыслями. Опущенная голова, понурые плечи и полностью раздавленный вид. Какая-то часть разума Калисты, все еще надеявшаяся найти в нем союзника, вдруг с досадой осознала, что потерпела полнейший крах.

С чувством какого-то животного страха женщина ощутила, что Фадел приблизился к ней вплотную. Казалось, эта высоченная громадина в силах раздавить ее одним движением, но он лишь склонился к ее уху и хрипло прошептал:

—Не надейтесь на него, леди Калиста. И передайте своей принцессе то же самое.

Женщина резко развернулась. Ей даже не пришлось изображать искреннее потрясение — она действительно была поражена подобной наглостью:

—Я не понимаю, о чем вы.

—О не-ет, прекрасно понимаете, —Протянул Фадел, —Но не думайте пускать пыль мне в глаза. Я помню, кто вы на самом деле.

“Что ж, достойный соперник” — мысленно улыбнулась Калиста.

—И кто же? —Она вложила в этот вопрос всю свою самоуверенность.

—Кастиллон, а не Лукеллес.

А ведь Фадел даже не подозревает, насколько он прав. Вся злость на братьев и Ремору, все негодование и бессилие, что она копила годами — ничто из этого не способно пересилить даже малой части той ненависти, которую она испытывала к муженьку.

—Вы заблуждаетесь, господин комендант, —Спокойно проговорила она, —Я ни то и ни другое.

Он либо был слишком глуп, либо просто не знал об одной из странных ветувьярских формальностей. Ветувьяры никогда не носили одинаковые фамилии. Конечно, это по большей части касалось мужчин и служило для того, чтобы различать, дети какого из двух ветувьяров находились перед тобой, но по прошествии веков правило стало распространяться и на женщин. Именно поэтому Тейвон и Ремора были, как и положено, Кастиллонами, а их ветувьяры, выпущенные в мир уже после рождения оных с помощью монахов ордена Двух Лиц, взяли фамилии, которые им наиболее приглянулись. Так, Джеррет, в подростковом возрасте загоревшись морскими приключениями, взял себе прозвище какого-то варварского мореплавателя, а Калиста, начитавшись хидьясских легенд о женщинах-наемницах, назвалась одной из них — Листром.

С этими словами женщина показательно отвернулась от Фадела и зашагала к столу. Ее с муженьком места располагались в центре — это Калиста определила по роскошной отделке и ширине одного из стульев, сделанном специально под необъятный зад Лукеллеса. Как ни странно, муженек на пир почему-то не спешил: с момента их приезда прошло не меньше получаса, а он еще не появился.

Калиста поймала на себе приветственный кивок Ферингрея, в полном боевом облачении стоящего у стены и несущего стражу. Шли годы, а капитан совершенно не менялся внешне — такой же сухой, мускулистый, с облезлыми волосами и коротко стриженной бородой. Ремора написала, что ему можно доверять, но будет ли толк от капитана стражи? Много ли у него преданных людей?

Женщина миновала места особо почетных гостей — нескольких графов с дальних границ Кирации. Несмотря на потерянный вид, все они честно поприветствовали Калисту как свою королеву.

Среди сидящих в зале сыскался и глава банковской гильдии Галор Реннес. Некогда смазливый хитрец и проныра, теперь он стал слишком толст, чтобы оставаться привлекательным, но недюжинный ум и проницательность в его лице никуда не делись. Другое дело, что в этом зале он явно оказался наперекор своим принципам (если они у него были) и давней неприязни к Лукеллесу. Впрочем, пока что Калисте не было до него никакого дела.

Любопытство в ней иногда пересиливало не только остальные чувства, но и здравый смысл. Вот и сейчас, увидев одинокого Эйдена Интлера за столом, Калиста временно позабыла и о своем плане, и о том, что сказал ей Фадел. Она упорно продвигалась к краю длинного стола, туда, где сидел одинокий сгорбленный силуэт. Женщина гадала сейчас о многом — и о его хвори, и о состоянии духа, но главное — о том, друг он или враг. И она надеялась получить ответ хотя бы на этот вопрос.

—Граф, —Окликнула она, усаживаясь рядом с ним, —Я не надеялась увидеть вас здесь.

Опущенный взгляд Интлера на мгновение обратился к ней:

—Королева… Рад вас видеть.

Калисту немного покоробил его вид. Эйден и раньше не был красавцем — в глаза бросались разве что густые светлые кудри — но сейчас окончательно превратился в нечто жалкое и тщедушное.

—Как вы поживаете? —Как-то невпопад выпалила женщина.

Граф снова опустил глаза вниз, на совершенно пустую тарелку.

—Вполне сносно, спасибо, —Едва слышно выдохнул он.

Она понимала, что так их беседа не пойдет. Если она хотела что-то узнать, нужно было переходить к делу немедленно.

—А если бы это спрашивала не я, а Ремора?

Интлер даже не шелохнулся:

—Мой ответ остался бы неизменным.

—В этом я сомневаюсь, —Калиста откинулась на спинку стула, —Вы просто не доверяете мне. Хотя могли бы.

Бледное осунувшееся лицо наконец повернулось к ней:

—И что вы хотите услышать? То, что я совершил непоправимое? То, что больше никогда не смогу смотреть в глаза женщине, ради которой я это делал?

—Поэтому сейчас вы смотрите в глаза мне. И я спрошу у вас только об одном — кто вы теперь?

Эйден поморщился, словно от невыносимой боли:

—Ничтожество. А вы королева. На этом я считаю должным закончить этот разговор.

Вот только Калиста заканчивать не спешила. Ей хотелось удостовериться в том, что она услышала, проверить, действительно ли его слова значили именно то, о чем она думала.

—Никогда не подозревала, что меня так трудно прочесть. Особенно человеку вроде вас, —Она одарила Интлера самым пронзительным из всех своих взглядов.

—Я не понимаю, —Растерянно отозвался он.

—Разве вы перестаете любить своих родных, если они делают вам больно? Вот, ваши сестры например? Я помню, Дороти была до жути своенравна…

—Она и сейчас не изменилась, —Отвлеченно бросил Эйден. На мгновение Калисте показалось, что сути он не уловил, но когда граф придвинулся ближе, женщина облегченно выдохнула.

Оглядевшись по сторонам, Эйден заговорил, понизив голос:

—Я не думаю, что теперь это имеет какой-то смысл. Тейвон с Джерретом мертвы, а без них… это самоубийство.

Калиста довольно улыбнулась. Она получила то, что хотела. Эйден открылся ей, а учитывая его старомодную рыцарскую честь, это могло означать только правду. Он опустил руки, но все еще был на их стороне.

Заметив на себе взгляд Фадела, Калиста поднялась со своего места и, изобразив вежливое прощание, склонилась к уху Эйдена:

—Тогда вам следует знать кое-что. Джеррет Флетчер жив и уже направляется в Кирацию.

Комендант оказался даже ближе, чем она думала. Выпрямившись во весь рост, Калиста громко произнесла:

—Я поклялась Реморе, что никогда больше не стану передавать вам послания от нее, тем более такого предосудительного содержания. Полагаюсь на вашу честь, граф.

—Клянусь, об этом ни узнает ни одна душа, —Эйдену хватило ума нацепить на лицо смущенную улыбку застигнутого врасплох любовника.

—Передавайте сестрам мои наилучшие пожелания, —С этими словами женщина откланялась и двинулась прочь, показательно глядя на Фадела, прожигающего ее глазами.

Странно, что Лукеллес до сих пор не появился. С одной стороны Калисте это очень нравилось — на какое-то мгновение она даже ощутила себя свободной светской дамой — но с другой страшно тревожило ее. Еще и этот комендант, не сводящий с нее глаз…

Опустившись на свой стул, Калиста осторожно пощупала мешочек с ядом, спрятанный в рукаве. Он бросался в глаза даже меньше, чем какой-нибудь приспособленный для этих дел перстень, но с таким пристальным вниманием со стороны Фадела женщина боялась, что не получит возможности совершить свой маленький трюк. Ей нужен был запасной вариант…

И она была в силах его придумать, особенно зная, что может рассчитывать хотя бы на двух союзников при дворе — на Интлера и Ферингрея.

Парадные двери зала вдруг распахнулись, и в помещение ввалился ее муженек в компании своей верной шавки Ралона Киммерса и нескольких королевских стражников из числа подчиненных Ферингрея. Калиста вовсе не одарила бы Лукеллеса вниманием, если бы не непривычно разъяренный для этого мешка с салом вид. Крошечные глазки на заплывшем лице пылали гневом, и вызван он был никем иным, как самой Калистой.

—Стража! —Рявкнул Лукеллес, —Взять леди Калисту!

Не успела она сообразить, что происходит, как солдаты оказались подле нее, и их цепкие руки схватили ее под локти, чтобы вытащить из-за стола, словно тряпичную куклу. Не крича и не сопротивляясь, женщина ошарашенно оглядывала зал, но лица гостей выражали удивление ничуть не меньшее, чем у нее самой. Интлер так и вовсе вскочил с места, словно собравшись дать бой стражникам. Какой глупец!

Застыв посреди зала в позе уродливой жабы, муженек, метающий глазами молнии, дождался, пока женщину подведут к нему и набросился на нее, словно желая заплевать до смерти.

—Ах ты сука! —В лицо Калисте прилетела звонкая пощечина, —Отравить меня решила!?

—Что? —Опешила она. Попытка сбросить с себя руки стражников успехом не увенчалась, —Да я бы никогда…

Еще одна пощечина заставила Калисту замолчать. Она с ужасом уставилась на покрасневшую от ярости рожу мужа. Сердце колотилось в груди как барабан, пока мысли бешено метались от одной к другой — кто мог ее сдать? Неужели кто-то видел, как она стащила яд из хранилища монастырского лекаря? Это казалось каким-то бредом.

—Обыскать ее! Немедленно! —Скомандовал муженек.

Кто-то дернул Калисту за рукав, послышался треск ткани, заглушивший для Калисты обеспокоенные шепотки гостей, и женщина почувствовала, как на плече разошелся один из тонких швов. Руки стражников принялись ощупывать ее со всех сторон, не упуская возможности облапать ее грудь и задницу. Большее унижение женщина испытывала только тогда, когда Ралон избивал ее на глазах у многочисленных слуг Лукеллеса.

Вскоре гадкие лапы солдат добрались, наконец, до рукавов — один из них дернул за ленту, распустил узел, и мешочек с ядом выпал на пол, убив тем самым последнюю надежду Калисты оправдаться.

Вместо этого она приговорила себя к смерти.

—Ах ты мразь! —Возвопил муженек, когда ему в лапу положили безоговорочное подтверждение ее вины, —Ветувьярское отродье!

Калиста едва держалась, чтобы не разрыдаться. Она не могла даже поверить, что все может сложиться настолько плохо, рухнуть за какие-то мгновения, словно все боги отвернулись от нее разом.

—Я не собиралась вас убивать! —Вновь воскликнула она.

—Запереть эту тварь под стражей! И проверить ее покои!

А ведь Калиста всегда думала, что хуже, чем судьба обошлась с ней двадцать лет назад, просто невозможно…

*

Спасибо хоть, что камеру ей выделили не самую жуткую. Калиста своими глазами ни разу не видела, но знала о том, что в королевских подземельях Кирации можно сыскать сырые каменные коробки без единого окна, с железными шипами, торчащими из щелей между кладкой на стенах и полу, с толстыми цепями, свисающими с потолка, и всевозможными орудиями пыток.

В камере женщины хотя бы была прогнившая деревянная скамейка, солома на полу и крохотное окошко под самым потолком. Сомнительная роскошь, особенно, когда ты до сих пор не можешь понять, каким образом здесь оказалась.

Света хватало лишь на то, чтобы видеть очертания голых стен вокруг и не дать себе окончательно потеряться в пространстве и в собственных мыслях.

Сидя на краю скамьи, она судорожно теребила край наполовину оторванного рукава платья, перебирая в мыслях все возможные исходы событий — как Лукеллес узнал, что она замыслила его отравить? Впрочем, какое это уже имело значение? Через несколько часов, самое позднее — завтра, ее уже не будет на этом свете. Как и Реморы, скорее всего.

Прижавшись затылком к сырой стене, Калиста уставилась в потолок. Казалось, стоит ей закрыть глаза, как силуэт принцессы, которую она никогда не видела, но которой была ровно половину своей жизни, появится во плоти прямо перед ней — высокий, статный и бесконечно в ней разочарованный.

—Прости меня, Ремора, —Проговорила Калиста, —Я пыталась как лучше.

Наверное, Интлер был прав — эта борьба ничего не даст. Какая-то часть разума женщины все еще не могла поверить в это: Кастиллоны правили Кирацией почти тысячу лет, неужели за это время они растеряли все свое величие, которое помогло им взлететь так высоко? Или, быть может, их век действительно пришел к концу, а род исчерпал себя?

В это тоже не верилось. Одно дело она, Калиста — бесполезная курица, подарок с хорошей родословной для богатого торгаша — но Ремора, Тейвон, Джеррет — это ведь люди совсем другого сорта. Даже предпринимая хоть какие-то действия, придумывая планы и ведя напряженные беседы с друзьями и врагами, больше похожие на прогулку по натянутому канату, Калиста совершала лишь жалкую попытку быть похожей на них, приблизиться к тому, чем ее семья жила каждый день.

Видимо, подражатель из нее вышел на редкость дурной.

В коридоре за дверью застучали шаги, и женщина напряглась всем телом — вряд ли решили наведаться к кому-то, кроме нее. Судя по звуку, народу было человек пять, не меньше, а это тем более не сулило ничего хорошего.

Дверь камеры распахнулась, но вместо туши ненаглядного муженька в дверном проеме застыл Ферингрей.

—Леди Калиста, —Каменное выражение его лица могло свидетельствовать о чем угодно, —Прошу вас поторопиться.

Женщина растерянно мотнула головой:

—Не понимаю, о чем вы, капитан…

Ферингрей отступил в сторону, освобождая для нее проход на свободу. По крайней мере, сейчас это выглядело именно так. Мысль о том, что это может быть ловушкой, пришла к ней слишком поздно — Калиста уже шагнула к капитану и, выйдя из камеры, увидела в коридоре нескольких солдат в компании Интлера.

Граф с беспомощным видом опирался рукой о стену, но не сводил глаз с женщины.

—Вам нечего бояться, леди Калиста, —Сказал он, —Доверьтесь нам.

Калиста оглядела своих новоиспеченных спасителей (по крайней мере ей хотелось так думать). Четверо солдат, Эйден и Ферингрей — слишком мало для всего, что бы они ни задумали.

—Следуйте за нами, —Капитан закрыл дверь камеры и, держа руку на эфесе шпаги, двинулся обратно по коридору.

Он шел так быстро, что Калиста едва успевала за ним. Ей приходилось поднимать тяжелый, промокший подол платья, чтобы шагать проворней, но даже это не помогало — они с Интлером безбожно отставали от остальных, причем граф плелся даже медленней, чем Калиста.

Вскоре ей даже пришлось обернуться, чтобы проверить, следовал ли Эйден за ними. Он шел, но цеплялся руками за стены, словно немощный старик или последний калека.

—Граф, что с вами?

Его измученное лицо приобрело жуткий зеленоватый оттенок, по лбу градом катился пот, а дыхание срывалось. Казалось, бедняга вот-вот свалится в обморок, если его не поддержать. Именно это Калиста и сделала, вовремя схватив Эйдена за локоть. Она повернула его лицо к себе и заставила его безумный, мечущийся взгляд посмотреть ей в глаза:

—Эйден, вы меня слышите?

—Леди Калиста, оставьте его! —Бросил ушедший далеко вперед Ферингрей.

Женщина проигнорировала его. Ремора ни за что ей не простит этого, да и сама Калиста, несмотря на всю свою черствость, приобретенную за годы жизни с Лукеллесом, все еще надеялась, что мягкое женское сердце в ней живо.

Граф никак не реагировал, словно не слышал ее. Тогда Калиста приняла решение дать ему легкую пощечину, чтобы привести в чувство, на что он наконец ответил. Взгляд его приобрел осмысленный вид, глаза широко распахнулись. Он вдруг понял, что держится на ногах только благодаря ее поддержке и резко отстранился, едва не потеряв равновесие.

—Простите меня, —Залепетал он, потирая переносицу.

Калиста ничего ему не ответила. Ферингрей был прав — нужно спешить, и женщина не собиралась тратить драгоценное время на пустые разговоры, которые ни к чему не приведут. Эйден и без нее знал, что болен, да и Ремора вряд ли оставила это без внимания. На ее месте Калиста бы с ума сошла, если бы ее возлюбленный довел себя до такого состояния.

Ферингрей все-таки решил их подождать, поэтому догнать его особого труда не составило. Коридор подземелья вывел их к узкой винтовой лестнице, где запах плесени и пыли смешался в такую отвратительную вонь, что Калиста старалась дышать как можно реже.

—Куда мы идем? —Не выдержала женщина, поднимаясь по скользким от сырости каменным ступенькам.

—Мы выведем вас из замка. Потом вы направитесь куда-нибудь, где солдаты Лукеллеса вас не достанут, —Отчеканил Ферингрей, но ответ его вызвал еще больше вопросов.

—К сожалению, я не могу предоставить вам убежище в своем доме, —Отозвался Эйден, идущий следом за женщиной, —Я и без того нахожусь под подозрением у вашего мужа и коменданта Фадела.

Если она сбежит, Лукеллес будет искать ее с яростью охотничьего пса, но разве у Калисты был выбор? Если она хотела сохранить жизнь себе — и наследнице престола — у нее остался только такой путь.

—Как вы преподнесете ему мой побег? —Опомнилась она, —Не могла же я спланировать его сама в такой короткий срок. Из всего замка подумают в первую очередь на вас…

—Или на человека, который захотел искупить перед вами свою вину, —Вместо графа поспешно отозвался Ферингрей, —Ралона Киммерса.

Калисте понадобилась секунда, чтобы проглотить удивление его осведомленностью. Вероятно, между солдатами слухи расходятся столь же быстро, как среди придворных дам.

—Но как… как вы собираетесь все так обставить?

—Доверьтесь нам, —Тоном, не располагающим к дальнейшим расспросам, отрезал капитан. Впрочем, в его жестком выражении лица женщина прочла ответ — Ралон исчезнет вместе с Калистой. Только уже насовсем…

Выбравшись наконец из подземелья и миновав несколько узких тесных коридоров, они оказались на безлюдном заднем дворе, где молодой солдат, почти еще мальчишка, держал за поводья двух оседланных лошадей.

—На вашем месте я бы держал путь на юг, —Посоветовал Интлер, —Там сейчас гораздо спокойнее и меньше вероятность наткнуться на людей вашего мужа.

Калиста спешно кивнула, стремительно двинувшись к лошадям. Завидев ее и своего командира Ферингрея, молодой солдат ловко запрыгнул в седло.

—Возьмите у Литта плащ и не снимайте капюшона, —Продолжал давать наставления Эйден, —Представляйтесь чужим именем. Деньги тратьте более чем умеренно…

С этими словами он достал из-за пазухи небольшой плоский кошелек и сунул его в ладонь Калисте. Женщина шагнула к лошади, только сейчас заметив, что седло у нее было обычное, мужское. Хвала богам, в детстве она часто каталась на лошади Джеррета.

Юбка жутко мешала, но Калисте все-таки удалось взобраться на лошадь довольно быстро. Кошелек она спрятала в лиф платья, который, в свою очередь, скрыла от глаз под полученным от солдата неприметным дорожным плащом.

—Прощу прощения за то, что не могу предоставить вам должной охраны. Мы не должны привлекать внимания, —Напомнил о себе Ферингрей.

Калиста мельком взглянула на своего телохранителя, понадеявшись, что его молодость не мешает ему быть сносным воякой.

—Конечно, капитан, я понимаю, —Кивнула она, переводя глаза на Эйдена. Ему явно было нехорошо, но он пытался это скрывать.

Смотреть на него было больно. Калиста помнила Эйдена совсем юношей — почти как этот стражник — нескладным мальчишкой с огромными зубами и широченной искренней улыбкой. Сейчас от нее не осталось и следа — лишь исхудавшая, рано постаревшая тень рыцаря, заплутавшего в жизни и в собственной душе.

И она знала, что сейчас этот человек спасал не ее, а Ремору. Смотрел на Калисту, а видел свою принцессу.

Вот, чему она всегда завидовала Реморе — не внешности, не судьбе, не титулу. Калиста хотела, чтобы кто-то любил ее так же, как Эйден любил принцессу Кирации.

—Граф, —Тихо позвала она. Он услышал и поднял голову, —Пообещайте, что останетесь в живых. Пообещайте Реморе.

Он молчал. Нет, правда, он не сказал ни слова! Лишь опустил взгляд и отошел на шаг назад.

—Вам пора, леди Калиста, —Вклинился Ферингрей.

И она взялась за поводья.

Глава 5. Свободные земли. Порт Эхора

Каково видеть перед собой одни лишь руины? Руины всего, к чему ты сам когда-то приложил руку. Ты пытаешься собрать из них хоть что-то заново, а оно берет и рушится. Снова и снова.

Именно это чувствовал сейчас Джеррет, сидя в гудящей, забитой до отказа портовой таверне, пока за окном валил огромными хлопьями снег. В голове было так пусто, что вместо бестолковых тревожных мыслей там мог бы завывать ветер.

Он отхлебнул разбавленного пойла, по вкусу похожего на кислую брагу, и поднял глаза на опостылевшую фигуру Рауда напротив. Гвойнец, в отличие от адмирала, уже давно опустошил свою тарелку и до дна осушил кружку. Теперь он просто нетерпеливо таращился в окно, всем видом демонстрируя презрение к своим спутникам.

Джеррет не желал наслаждаться этим зрелищем. Он перевел взгляд на трясущийся комок, что представляла из себя сидящая рядом Селин. Она беспомощно прижималась к стене, кутаясь в мешковатый дорожный плащ. Дрожь ее становилась только сильнее, а покрасневшие глаза на белом как снег лице не предвещали ничего хорошего. Она даже не притронулась к своей похлебке, хотя не ела ничего со вчерашнего дня.

Еще немного, и ее начнет лихорадить. Одним богам известно, где девчонка умудрилась так простудиться, но факт оставался фактом — в таком состоянии она вряд ли сможет куда-то ехать.

Вот только у них не было такой роскоши, как время! Даже пары дней на то, чтобы Селин могла хоть немного прийти в себя, не говоря уж о том, чтобы окончательно поправиться. Джеррет как огня боялся того, что по пятам за ними могли рыскать люди Лукеллеса, а значит, им ни в коем случае нельзя оставаться на одном месте, тем более, такой примечательной компанией — два вечно спорящих мужика и хрупкая пугливая девчонка.

Мысли об этом и всех остальных свалившихся на него проблемах напрочь отбили Джеррету аппетит, ровно как и желание разговаривать с хоть кем-то. Поэтому, когда Рауд посмел раскрыть свой рот, адмирал пришел в ярость.

—И долго мы собираемся торчать здесь!? —Вспыхнул гвойнец, —Глянь на нее — она уже вообще никакая!

Не успел Джеррет послать его к чертям собачьим, как раздался тонкий голосок Селин:

—Н-н-нет, мне уже лучше. Я могу идти.

В ответ на это Рауд громко расхохотался. Настолько громко, что на них уставилось сразу несколько подозрительных взглядов от местных забулдыг.

—Идти она может! Ты себя-то видела?

Огромные воспаленные глаза девушки уставились на капитана. На мгновение Джеррет увидел в них незнакомую стальную твердость, уверенность в себе и своих силах, которых за Селин никогда раньше не водилось. Упершись руками в столешницу, девушка попыталась встать из-за стола, но ноги ее в то же мгновение подкосились, и она обессиленно рухнула обратно.

—Вот же идиотка! —Сплюнул Рауд, вскакивая из-за стола.

—Эй, ты куда собрался!? —Поднимаясь вслед за ним, крикнул Джеррет.

Даже не соизволив обернуться, гвойнец вышел из таверны. На мгновение в зале повисла тишина, но все эти зеваки быстро сообразили, что ничего интересного ждать не стоит, и вернулись к своим харчам, пойлу и болтовне.

—Надо вернуть его, —Обессиленно пролепетала Селин.

Джеррет и сам это знал. Дело даже не в том, что он внезапно забеспокоился за Рауда, а в том, что у гвойнца все еще оставалось несколько драгоценностей Реморы, цена которых стоимость его скудных услуг явно превосходила.

Вскочив из-за стола, адмирал склонился к Селин:

—Оставайтесь здесь, пока я не вернусь. Ни с кем не разговаривайте.

Бросать Селин одну в подобном месте было как минимум неосмотрительно, а скорее даже очень рискованно, но Джеррет в очередной раз решил положиться на удачу. Пока Рауд не мог уйти далеко, он быстро успеет поймать его за хвост, забрать драгоценности и вернуться сюда, навсегда распрощавшись с этим вздорным дикарем.

Он вылетел на улицу, поплотнее запахнул плащ и втопил вслед за ускользающим вдаль темным силуэтом Рауда. Походка у гвойнца была под стать его нраву — такая же порывистая и бешеная — а учитывая то, что нога у Джеррета еще не до конца зажила, догнать его было проблемой весьма ощутимой.

Разношерстные прохожие — от мужиков разбойничьего вида до раскрашенных шлюх — оборачивались на бегущего и хромающего адмирала, как на идиота. Он вдруг решил поглубже натянуть капюшон, чтобы не красоваться перед ними своей приметной рыжей башкой, в то время как взбешенный Рауд начал петлять по улочкам, словно по лабиринту.

—Да стой же ты! —Выкрикнул ему Джеррет. Дыхание вырывалось у него изо рта облачками пара.

Рауд наконец соизволил обернуться.

—Я видел, что ты идешь следом. Хотел заставить тебя побегать.

—На кой черт? —Рявкнул Джеррет, подходя ближе.

Заснеженный переулок был пуст, но адмирал не позволял себе расслабляться. Возможно, скоро это доведет его до паранойи, но его не покидали мысли о том, что все вокруг — идеально замаскированная ловушка, которая вот-вот захлопнется.

—Может, мне нравится тебя унижать? —Рауд пронзил его холодным взглядом, —Как ты когда-то унизил меня.

—Какая же ты мразь, Орнсон, —Прошипел Джеррет.

—Недалеко ушел от тебя, ветувьяр.

—Отдай мне драгоценности Реморы, и мы разойдемся, —Адмирал попытался проглотить его оскорбление.

—А разве мы не поделили их поровну? Мне на корабль, тебе на армию, —Вздернул бровь гвойнец.

—На корабль тебе хватит и одного кольца. А большего ты не заслужил, —Джеррет протянул ему раскрытую ладонь.

—Ты оставил девчонку там одну? —Рауд кивком указал в сторону таверны, —Зря. Беги спасай ее, пока ее не разорвали. Тебе же херово живется без обузы...

—Это не твое дело, —Рявкнул адмирал, —Я жду драгоценности.

—Думаешь, эта мелкая моль раздвинет перед тобой ножки? Найми лучше шлюху — и быстрее будет, и приятнее, —Хохотнул ему в лицо Рауд.

Джеррет не понимал, откуда в нем взялась незнакомая доселе сдержанность, но ему удалось подавить в себе жгучее желание врезать этому уроду в морду еще до того, как оно взяло верх над его разумом. Фехтовальщик из него с раненой ногой неважный, а на кулаках Рауда ему ни за что не победить — по одному лишь сложению капитана и носу, что носил на себе следы многих ударов, можно было понять, что он поднаторел в мордобое пуще заправского разбойника. Такие драки ни разу не приводили ни к чему хорошему, хотя в юности адмирал никогда не отказывал себе в удовольствии искусить судьбу.

—Черт с тобой, ветувьяр, —Довольный проглоченными Джерретом оскорблениями, Рауд принялся рыться в карманах, пока не выудил оттуда пару сережек, подвеску и кольцо, —Мне, конечно, плевать, но я все равно скажу: из-за бабы ты можешь потерять Кирацию. Подумай, что тебе важнее. И ладно бы баба стоила всего королевства…

—Нет такой женщины, которая стоит Кирации, —Джеррет с мрачным удовлетворением смотрел на то, как в ладонь ему ложатся серьги и подвеска.

—Есть, —Хмыкнул Рауд, —Сестрица твоя стоила бы, если б не была так тоща. Передай ей, чтоб жрала больше, как свидитесь. А это, —Он показал Джеррету перстень, —Я себе оставляю. За то, что терпел тебя и твою моль.

Черт возьми, он еще и Ремору унизить умудрился! Джеррет так и стоял, застыв на месте, сжимая в руке украшения и наблюдая за тем, как этот проклятый гвойнец уходит прочь.

Уже через мгновение он сорвался с места и понесся назад, в таверну, где оставил Селин. Джеррет молился всем богам, чтобы за то время, пока он препирался с Раудом, с ней ничего не случилось.

Нога его заныла от быстрого бега по снегу, но это оказалось не самой большой неприятностью — стоило адмиралу переступить за порог, как он услышал крики, доносящиеся из зала.

Возле стола, где до этого расположилась их недружная компания, толпились какие-то забулдыги, кто-то из них что-то выкрикивал обвинения и ругательства, кто-то толкался и сыпал угрозами. Не помня самого себя от испуга, Джеррет рванул к ним, на ходу расталкивая зевак локтями.

—Чего уставилась, сучка!? Плати! —Орал высокий дородный дядька в замызганном переднике.

Столпотворение было таким плотным, что Джеррет не мог прорваться к Селин даже силой. Он видел, как девушка испуганно вжималась в стену, глаза ее метались от одного лица к другому, судорожно пытаясь отыскать путь к спасению.

—Да вышвырнуть ее и дело с концом! У нее же нет ничего! —Взвизгнула какая-то баба.

—Поганая шлюха! Где те двое, что с тобой были? —Прищурился косыми глазами беззубый мужик, всем видом смахивающий на разбойника, но, судя по радению за денежное благополучие этого гадюшника, им не являющийся. Джеррета обрадовало, что он стоял совсем рядом.

—Здесь! —Рявкнул он, со всей силы врезав локтем ему под дых. Мужик согнулся пополам, и Джеррет наконец смог оттолкнуть его, чтобы прорваться к Селин, —Отошли от нее! Живо!

—Что, совесть взыграла? —Прищурилась та же визгливая тетка.

Джеррет не обратил на нее внимания. Наплевав на всех, он наклонился к Селин, заглядывая в ее огромные испуганные глаза.

—Ты в порядке? —Он сжал ее крохотную тонкую ручонку, такую горячую, что от этого становилось страшно.

Дождавшись от девушки судорожного кивка, он вернулся к галдящей толпе.

—Слышь, ты платить собираешься? Моя жрачка денег стоит, —Уперев руки в толстые бока, потребовал мужик в переднике, —Тебя и твою шлюху никто за бесплатно кормить не будет!

А ведь секунду назад Джеррет и правда хотел ему заплатить и разойтись мирно, но теперь все изменилось. Его ярость, распаленная еще словечками Рауда, вырвалась наконец из клетки. К тому же, он вспомнил, где находится — если есть на свете место более свободное от законов и морали, чем Эхора, то Джеррет про него не знал.

—Повтори-ка, что ты сказал, —Сверкнул глазами адмирал, медленно вынимая саблю из ножен.

Вытаращившись на его оружие, дядька боязливо попятился, но за его спиной незамедлительно раздались самоуверенные возгласы людей, настолько редко сталкивавшихся с фехтованием, что это дало им невероятную уверенность в своем мастерстве.

—Да что вы на него уставились!? Он с одного удара ляжет! —Тявкнул тот самый косоглазый.

—Может, проверим? —Джеррет взмахнул саблей, вынуждая зевак пятиться все дальше.

—Нет, н-не надо, —Простонала Селин у него за спиной.

—Извинись перед ней, ублюдок, —Оскалился адмирал, не сводя глаз с хозяина таверны.

Неужели без своего имени он никак не мог произвести впечатление сносного воина? В ответ на его приказ дядька лишь рассмеялся и ядовито добавил:

—Да она у тебя окочурится сейчас!

И в этот момент в голову Джеррету прилетела глиняная кружка. Точнее, она сделала бы это, если бы адмирал вовремя не увернулся. Посудина угодила в стену, тем самым немало испугав Селин. Все бы ничего, но та секунда, на которую он отвлекся, позволила особо отчаянным забулдыгам броситься на него с ножами в руках.

Одного он отшвырнул ударом ноги, что далось гораздо сложнее чем обычно из-за раны, другого со всего маху полоснул саблей, выиграв для себя момент, чтобы схватить Селин за руку и поднять на ноги.

—Спрячься за меня, —Приказал он девушке, чувствуя, как ее слабые руки цепляются за него, чтобы не упасть.

Такое себе положение. Не меньше десятка врагов — пусть и бестолковых, необученных и даже безоружных, раненая нога и больная девчонка за спиной, способная грохнуться без чувств в любой момент.

Нужно убираться отсюда, пока эти стервятники не разорвали его на части. Они напали бы на него, даже не напросись он на драку сам — эти люди живут одним лишь грабежом, а Рауд, как последний придурок, наличие у них драгоценностей ни от кого не скрывал, пытаясь выторговать за них побольше у каждого встречного-поперечного.

По крайней мере, сабли они все-таки побаивались — таща Селин за собой по залу, Джеррету как-то удавалось отгонять от себя этих уродов. Расстояние до двери сокращалось, но адмирал не позволял себе расслабляться, пока они не окажутся в полной безопасности. Нервы были натянуты до предела, нога пульсировала от боли, а сил оставалось все меньше, но когда они буквально вывалились из таверны на улицу, в Джеррете словно открылось второе дыхание.

—Бежим! —Бросил он Селин, поудобнее перехватывая ее ладонь.

Они изо всех сил рванули вниз по улице — впрочем, скорость их была далека от приличной. Джеррет хромал, а Селин едва волочила ноги из-за слабости. За первым же поворотом они оба рухнули в снег, хватая ртом воздух.

Подворотня была пуста, но адмирал не сомневался, что за ними гнались. Даже при самом удачном для них исходе эти забулдыги будут здесь уже через пару минут. Нужно уносить отсюда ноги как можно скорее, но силы у него были на исходе, не говоря уже о Селин…

Которая лежала в снегу, не шевелясь.

Шепча под нос не то проклятия, не то молитвы, Джеррет бросился к ней. Девушка была без сознания — пылающая от жара и серая от слабости.

—Селин! —Адмирал потряс ее за плечи, но это ничего не дало. Голова девушки безвольно моталась из стороны в сторону на тонкой шее, но на ее лице не дрогнул ни один мускул.

—Черти! Что же делать? —Выпустив девушку из рук, он ударил кулаком по снегу, на что тот разлетелся во все стороны белоснежными хлопьями.

За что ему все это? Неужели в своей жизни он успел натворить столько грехов, что теперь вынужден был разгребать их через такие передряги!?

Он мог бы долго сидеть здесь и проклинать судьбу, но времени на это совершенно не было. Поэтому, смачно выругавшись, Джеррет подполз к Селин и попытался осторожно взять ее на руки. Кое-как, шатаясь, он все-таки смог подняться на ноги, но тотчас понял, что вряд ли сможет пройти так больше десяти минут. И это ему еще повезло — если бы в Селин было килограмм на пять больше (что несомненно украсило бы ее, но полностью лишило бы шансов на спасение сейчас) Джеррет вряд ли добрался бы с ней на руках до переулка.

Нет, адмирал вовсе не был слабаком — даже в юности, будучи субтильным, как истово постящийся монах, он показывал чудеса силы и выносливости, что с годами лишь улучшилось службой и появлением каких-никаких мускулов — но недавняя потеря крови, недосып и постоянные терзания выбьют из колеи кого угодно. И вот ты уже не знаешь, как пробежать несколько улиц с практически бесплотной, легкой как пушинка девицей на руках.

И все-таки он шел дальше. Улицу замело, сапоги вязли в снегу, а руки стонали от напряжения, но Джеррет продолжал идти вперед. Он боялся за Селин, боялся за самого себя, боялся за Кирацию — и все эти страхи слились в одно-единственное желание.

Выбраться отсюда живыми.

*

Что-то холодное приземлилось ей на лицо. Чувство было не из приятных, но Селин заставила себя открыть глаза. Перед глазами висело светло-серое небо, сыплящее крупными белыми хлопьями. Снег, не более того.

Это Селин поняла в первую очередь. А во вторую до нее дошло, что ее несут на руках. Никто иной, как адмирал Флетчер.

Сердце при этой мысли пропустило удар. Разлепив пересохшие губы, девушка хрипло вздохнула, чем и обратила на себя внимание.

—Селин! —Бледное испуганное лицо мужчины наклонилось к ней, —Ты как?

В голове ни нашлось ни одной внятной мысли, которую можно было бы выдать за правду. Сказать, что с ней все в порядке и она может идти сама? Но это не так. Селин не могла вспомнить даже события последних нескольких минут перед тем, как она потеряла сознание. В таверне была драка? Боги, все верно! Она хотела сбежать оттуда, но не нашла в себе сил даже подняться на ноги. Ей смутно вспоминалось, как Флетчер тащил ее за руку где-то в снегу, а она, ничего перед собой не видя, лишь пыталась как можно быстрее перебирать непослушными ногами.

Селин хотела что-то ответить, но горло саднило так, что вместо слов изо рта вырвался лишь хриплый кашель. Голова от этого разболелась еще сильнее, и девушке показалось, что если сейчас она не закроет глаза, то они попросту выпадут из глазниц, оставив ее навеки слепой.

—Тебе нужен лекарь, —Раздался голос Флетчера.

Она не могла позволить себе молчание. По ее вине Флетчер может потерять все — у них не было времени на то, чтобы лечить ее и сидеть в Эхоре несколько дней.

—Н-н-нет, —Простонала девушка, —Н-н-нельзя.

—Да у тебя жар, глупая! Ты можешь умереть!

Нужно набраться сил, доказать ему, что это не так. Глубоко вздохнув, Селин распахнула глаза и выпалила:

—Мне уже лучше. Скоро все пройдет.

Она должна встать на ноги и пойти самостоятельно. Тогда Флетчер действительно поверит в то, что лекарь ей ни к чему.

Из последних сил девушка брыкнулась в его руках:

—Поставьте меня! Я могу… могу…

Голос сорвался и снова перешел в надрывный кашель. Флетчер пошатнулся, но хватка его лишь усилилась — Селин почувствовала, как напряглись его руки и пальцы.

—Прекрати! —Приказал ей адмирал, —Это не обсуждается!

Селин перестала бороться — не из-за того, что Флетчеру удалось ее переубедить, а просто потому что у нее больше не осталось на это сил. Сознание ее мутилось, сердце билось в груди с бешеной скоростью, а мелкая дрожь не отпускала ни на минуту. Было так холодно, что девушка и вправду подумала, что предпочла бы смерть этому холоду.

Она ненавидела себя за то, что снова все испортила. Почему всегда, когда она пыталась кому-то помочь, становилось только хуже!?

Слабой рукой Селин ухватилась за какой-то лоскут ткани на груди у Флетчера — должно быть, за ворот его плаща — чтобы снова обратить на себя внимание.

—Простите меня, —Прошептала она слабеющим голосом. Темнота снова подбиралась к ней, все ближе и ближе. Еще пару мгновений, и она поглотит девушку с головой, —Простите…

*

Пробормотав какие-то несвязные извинения, Селин снова потеряла сознание. Джеррет не знал, насколько успешно им удалось оторваться от погони, но петлять по улицам Эхоры дольше он уже не мог себе позволить. Не из-за того, что устал — тело его, наоборот, справлялось даже лучше, чем он ожидал — а потому, что вид их несчастной парочки был слишком приметен для взоров зевак, что могут натравить на них любую местную шайку, жаждущую наживы. Впрочем, эта участь пугала гораздо меньше той, что грозила Селин, если он не сможет найти лекаря.

Подцепи такую хворь кто-нибудь еще — да пусть даже он сам — Джеррет бы и глазом не моргнул, продолжив путь, но по Селин с первого взгляда можно было понять, что крепким здоровьем она не отличается. Любое промедление грозило ей смертью, и от этой мысли сердце адмирала сжималось в тугой комок, состоящий из страха и отчаяния.

Девчонка в его руках, возможно, единственное существо на всем белом свете, не запятнанное ни одним из людских пороков. Твари вокруг распоряжались ей по своему усмотрению, а Селин не могла — да и вряд ли хотела — чем-то ответить им.

И все же в ней была сила — совсем неявная, скрытая от посторонних глаз, но оттого не менее ценная — и если Селин когда-нибудь научится правильно с ней обходиться, она сможет стать счастливой. По крайней мере, Джеррет хотел на это надеяться.

Он вышел наконец на более-менее людную, но с виду довольно тихую улицу. Дорога здесь, истоптанная подошвами многочисленных сапог, была еще непроходимей. Ноги Джеррета начинали понемногу слабеть и уже норовили подкоситься, а потому ему приходилось ступать с невиданной осторожностью, на ходу разглядывая выцветшие вывески местных заведений. По обеим сторонам теснились друг к другу таверны, постоялые дворы, лавки и публичные дома, но ничего, связанного с медицинским ремеслом, адмирал так и не приметил.

С каждой минутой тщетных поисков лекаря он становился все злее, но злость эта имела в себе горький привкус отчаяния, мерзкого и беспомощного. Селин у него на руках изредка болезненно всхрипывала, словно напоминая о себе, что заставляло Джеррета нервничать еще сильнее.

—Постойте! —Окликнул он какую-то женщину в более-менее приличном платье, —Есть здесь у вас лекарь?

Пухлая тетка средних лет окинула его удивленным взглядом. То ли ей редко доводилось слышать эделосский язык, то ли Джеррет так поразил ее своим растрепанным внешним видом, что лишил дара речи.

—Да вроде только повитуха на соседней улице живет, —Наконец выдала она.

Повесив голову, Джеррет отступил в сторону:

—Нет, это не то.

Борясь с желанием пнуть что-нибудь от злости, адмирал поплелся дальше, но через пару мгновений тетка снова окликнула его:

—Эй, рыжий! Может, девке твоей травник поможет?

“Да я даже на черта согласен!” — подумал Джеррет, поворачиваясь к женщине.

—А где мне его найти?

—Он вроде вниз по улице живет. Дом такой старый, деревянный. Там еще крыльцо сгнило совсем.

Поспешно кивнув и пробормотав что-то вроде благодарности, Джеррет бросился вниз, едва не поскользнувшись на замерзшей под снегом брусчатке.

Дом травника оказался таким, каким его и описала тетка — адмирал заприметил его еще издалека. Действительно старый и неухоженный, с покосившимся крыльцом и маленькими грязными окошками. Дворянин, воспитанный в роскоши и богатстве, который жил в Джеррете с самого детства, вдруг вспыхнул брезгливостью и отвращением к этому месту, но моряк, взращенный в нем в более зрелом возрасте и привыкший ко всему, пересилил эту малодушную половину.

—Еще чуть-чуть, Селин, —Заверил он девушку, которая при всем желании не могла его слышать.

Кое-как он взгромоздился на действительно шаткое крыльцо и постучал ногой в гнилую деревянную дверь.

Прислушавшись, Джеррет уловил внутри звук чьих-то шагов, тяжелый и медленный, явно принадлежащий старику.

—Быстрее, прошу! —Он шарахнул в дверь еще раз, —Откройте!

Засов наконец отворили, и дверь распахнулась. На пороге адмирала встречала низкорослая сгорбленная старушка, на вид настолько древняя, что Джеррет моментально причислил ее к ровесникам собственного отца, ветувьяра, прожившего две жизни вместо одной.

—Нам нужна ваша помощь, —Не дожидаясь разрешения, адмирал протиснулся в дверной проем и принялся взглядом искать место, куда можно положить Селин.

Внутри дом оказался таким же старым, но довольно чистым — не было ни паутины по углам, ни запаха пыли, хотя света тоже явно недоставало — на шатком столе слабо чадила одна-единственная оплывшая свечка.

—Мне сказали, что здесь живет травник, —Незамедлительно объявил Джеррет.

Хвала богам, старуха понимала эделосский, но явно была глуховата. Адмиралу пришлось повторить еще раз, чтобы до нее наконец дошло, чего он хочет.

—Так это муж мой, —Спохватилась она, засеменив в соседнюю комнату.

Заметив пустующую скамейку возле стены, Джеррет попытался усадить на нее Селин, но обмякшее тело девушки никак не желало принимать сидячее положение. Щеки ее горели огнем, а дрожь стала такой сильной, что, кажется, передалась уже самому Джеррету.

—Чего? Кому я понадобился? —Вопрошал из соседней комнаты скрипучий старческий голос.

—Девице, видать, плохо совсем, —Ответила ему старуха.

Наконец, травник появился сам. Им оказался такой же древний и засушенный, как его жена, бородатый старик. Склонившись над девушкой, он пощупал ее лоб и руки, прижался ухом к груди и послушал сбивчивое дыхание.

—И давно ее так колотит? —Повернулся он к Джеррету.

Адмирал чувствовал себя загнанной лошадью. Капюшон его совсем свалился с головы, да и был ли теперь в нем смысл, если вся улица и так уже успела разглядеть его приметную шевелюру? Хотя, с другой стороны… разве он единственный рыжий на свете?

—Со вчерашнего дня, —Выдохнул он.

—Бедняжка! —Ахнула старуха, что стояла чуть поодаль, —Вы б хоть на кровать ее уложили, а то упадет сейчас!

Подхватив девушку на руки еще раз, Джеррет проследовал за травником в тесную комнатушку, где из мебели был только старый сундук, стол, пара стульев, да деревянная кровать, застеленная потрепанными выцветшими перинами. Положив на нее Селин, Джеррет опустился на стул рядом, не сводя глаз с суетящегося перед девушкой старика. Он приказал жене принести каких-то отваров, а сам тем временем смочил в воде тряпку и положил на лоб Селин.

—Зря ты так затянул. Раньше пришел бы, быстрее бы ее на ноги подняли, —Бормотал старик, доставая из сундука аккуратно связанные пучки засушенных трав.

—Да что ты так насел на парня! —В комнату медленно вошла старуха с чашкой чего-то горячего в руках, —Он сам вон весь извелся!

Наверное, с высоты прожитых этими людьми лет Джеррет в свои тридцать и вправду казался им неопытным юнцом, в то время как сам адмирал уже и забыл, каково это — ощущать собственную молодость, хотя еще меньше года назад он с уверенностью сказал бы, что ощущает себя не старше двадцати. А потом… на него свалилось слишком многое, что-то, что вмиг состарило его даже не на десять, а на целых двадцать лет.

—Ну-ка, девочка, —Старик легонько похлопал Селин по щекам. К удивлению Джеррета, девушка незамедлительно пришла в чувство, —Выпей это.

Он поднес к ее губам чашку с отваром. Поначалу Селин насторожилась, но Джеррет быстро догадался взять ее за руку и крепко сжать, чтобы показать, что все в порядке. Девушка мгновенно успокоилась и позволила травнику напоить себя чем-то, судя по запаху, откровенно неприятным.

—А теперь поспи, милая. Скоро действовать начнет, —Старик забрал кружку из слабых девичьих рук и отдал жене.

—Ей нужно поесть, —Вмешался Джеррет, —Хоть чего-нибудь.

Уже через мгновение эта, казалось бы, безобидная просьба показалась Джеррету ужасной наглостью. Он видел этих бедных стариков, их полуразвалившийся дом — они и сами-то, скорее всего, едва сводят концы с концами! Но забрать свои слова назад он уже не мог, а поэтому лишь с надеждой посмотрел на несчастную старушку, которая замялась, но кивнула в ответ на его просьбу.

Уже через полчаса она поставила перед ним пару тарелок с черствым хлебом и отвратительной на вид жидкой кашей. Одна предназначалась спящей Селин, а вторую травница пододвинула к Джеррету, которого в тот же миг обуяла совесть.

—Нет-нет! —Воспротивился он, —Я не голоден.

На деле же желудок у него опустел так, что уже начал пожирать сам себя, а недавнее отсутствие аппетита сменилось пылким желанием смести со стола все, что вообще имело отношение к чему-то съестному. Джеррет боялся, что если его животу вздумается заурчать от голода в самый неподходящий момент, то его ложь рухнет, как карточный домик.

Впрочем, рухнула она и без этого.

—А по тебе не скажешь, —Покачала головой старуха, —У самого скоро одни глаза останутся! На кого ей положиться, если и ты с ног свалишься?

На этом протесты Джеррета закончились. Он смел все, что ему приготовили, на мгновение даже подумав, что ничего вкуснее ему в жизни не доводилось пробовать.

*

Очнувшись от некрепкого беспокойного сна, Селин увидела вокруг себя тускло освещенную бедную комнатушку, чем-то похожую на ту, в которой она провела всю свою жизнь. За окном стояла непроглядная темень, и свет давала одна-единственная почти догоревшая свеча.

Неизвестно, сколько она так провалялась, но за это время Флетчер успел уснуть прямо на стуле, положив голову на стол и используя свои собственные руки вместо подушки.

Не сказать, что Селин стало намного лучше, но дрожь заметно уменьшилась, а голова чуток прояснилась, позволив девушке внятно думать. На нее разом навалились все упущенные мысли и гнетущее чувство вины. Она ведь попросила у Флетчера прощения? На всякий случай нужно будет сделать это еще раз.

Она заворочалась под тяжелой грубой накидкой, служившей одеялом, и адмирал тут же проснулся.

—Селин? —Вскинул голову он. Его заспанные глаза были красными, а на щеке остался заметный отпечаток от руки, —Как ты себя чувствуешь?

В соседней комнате тоже послышались какие-то шорохи. Под звук тихого женского голоса в помещение вошел маленький бородатый старичок с кружкой в руке. Это он совсем недавно (или давно?) совал ей под нос чашку с чем-то обжигающим и горьким. Привкус этой горечи до сих пор чувствовался на языке.

—О, проснулась, милая, —Мягко улыбнулся старик, усаживаясь на край ее постели.

Селин бросила беспокойный взгляд на стоящего рядом Флетчера, но тот ободряюще кивнул ей, заверяя, что этому человеку можно доверять.

—Ну-ка, —Морщинистая рука протянула ей кружку. В нос ударил отвратительный запах горькой травы и чего-то незнакомого, но не менее гадкого, —До дна!

Жидкость оказалась густой и темно-зеленой. Ее было немного, всего несколько глотков, но судя по запаху, даже это окажется для Селин непосильным испытанием. Она поднесла кружку к губам, но так и не смогла залить это себе в рот.

—Давай-давай, —Мягко подтолкнул ее старик, —А потом поешь. Не то никакого толку не будет.

Набравшись сил, девушка осушила кружку, хотя в последний момент ее чуть не вывернуло наизнанку от такого отвратительного вкуса. Она заставила себя проглотить этот мерзкий настой, на что ее желудок отозвался мучительным урчанием. Вновь опрокинувшись на подушку, девушка подняла глаза в потолок и позволила себе мимолетную передышку. Вдох-выдох, чтобы не затошнило.

Старик тем временем ушел, и его место занял Флетчер. Взяв Селин за руку, он крепко-крепко сжал ее пальцы, словно обещая, что никогда ее не отпустит. Хотела бы девушка, чтобы это оказалось правдой…

Рука у Флетчера была сухая и теплая, большим пальцем он легонько скользил по костяшкам ее ладони.

—Скоро тебе станет лучше. Обещаю, —Тихо проговорил он.

Приподняв голову, девушка посмотрела на адмирала. Он казался помятым и растрепанным, позаимствованная у Змея Рауда рубашка висела на нем мешком… Рауд! Вот о ком она забыла!

—Вы догнали Рауда? —Хрипло прошептала она. Голос Селин окончательно сел, превратившись в тихий сиплый шепот.

—Догнал, —Пожал плечами Флетчер, —Больше о нем можно не волноваться. Вряд ли мы когда-нибудь его увидим.

—Это из-за меня он ушел. Я была обузой для вас.

—Для него обузы все, кто не такой же псих, как он сам, —Флетчер нервно поджал губы. Как бы он не пытался казаться невозмутимым, его истинные чувства все равно давали о себе знать.

Помолчав пару мгновений, адмирал поднялся и взял со стола старую сколотую миску.

—Тебе нужно поесть, —Мягко, но с какой-то долей требовательности сказал он.

Голода девушка не чувствовала, но от еды отказываться не хотела. Почему-то ей казалось, что ту отвратительную жижу, которую она недавно выпила, необходимо зажевать чем-то еще. Приподнявшись повыше, Селин приняла из рук Флетчера тарелку и попыталась впихнуть в себя несколько ложек остывшей безвкусной каши.

Вдруг разум Селин запоздало кольнула мысль о том, что адмирал перестал обращаться к ней на “вы”. Как ни странно, это показалось девушке довольно приятной новостью, словно Флетчер действительно стал к ней немного, пусть даже на крохотный шаг, ближе. Может, и ей пора перестать говорить с ним так, словно они на королевском приеме?

Нет, это какая-то глупость! Какое право имела она, эделосская деревенщина, обращаться к члену королевской семьи — по сути, принцу — Кирации, как к старому другу?

Наевшись, она вернула ему тарелку и поплотнее закуталась в одеяло, надеясь снова уснуть и проснуться наутро бодрой и здоровой. Вряд ли это могло случиться, но разве люди заботятся о том, чтобы их мечты совпадали с возможностями?

На улице что-то грохнуло, словно в стену ударили чем-то тяжелым, а потом раздался крик. Распахнув глаза, Селин услышала, как со скрипом распахнулась дверь, и по полу загремели чьи-то шаги.

—Что это, Джеррет? —С ужасом спросила она, сжавшись всем телом. От неожиданности девушка даже не заметила, как назвала адмирала по имени, которое прежде запрещала себе произносить даже мысленно.

Но он не знал ответа и сам. Флетчер ринулся к стулу, где висели его ножны с саблей, но едва он успел выхватить оружие, как в комнату уже вошли они — вооруженные до зубов люди в доспехах с гербами ордена Истинного Лика на груди.

И первым среди них был он.

Ее самый большой страх. Чудовище. Ланфорд Карцелл.

Глава 6. Свободные земли. Порт Эхора

Он и подумать не мог, что найти их окажется так просто. Адмирал Флетчер, казалось бы, должен быть человеком неглупым, но такие бестолковые существа, как эта маленькая сучка Селин кого угодно подведут под монастырь. Вот и двуликий демон изрядно наследил по всей Эхоре, вытаскивая девчонку и самого себя из того дерьма, в которое она их затащила.

Ланфорду достаточно было просто пройтись по местным более-менее приличным тавернам, куда ветувьяр не постыдился бы потащить свою полукоролевскую задницу и поспрашивать у тамошних гостей и хозяев, не попадался ли им на глаза высокий кирациец с длинными рыжими патлами. Такой, как оказалось, заглядывал, только говорил он на эделосском и был не один, а с тощей болезненной девицей, в описании которой камарил безошибочно узнал свою бывшую невесту.

А дальше стало еще веселее — выяснилось, что в одной из таверен двуликий демон учинил драку, которая закончилась для него побегом и поисками лекаря для своей больной спутницы. На улице он умудрился попасться на глаза буквально всем, потому что даже в таком разношерстном и пестрящем разными людьми месте, как Эхора, бегущий с девицей на руках мужик обязательно привлечет внимание.

Отыскать дом травника не составило труда — местные сами подсказали Ланфорду направление. Теперь дело оставалось за малым — схватить этих двоих и не дать им выскользнуть.

На этот раз камарил был уверен в себе гораздо больше — он был в своем родном теле, взял с собой нескольких неплохих вояк из числа тех, кому удалось избежать битвы в лесу, да и глубоко сомневался в том, что двуликий демон внезапно сможет их перехитрить или окажется так хорош в бою, что одолеет сразу нескольких камарилов.

Домишко оказался таким хлипким, что дверь поддалась им с первого же удара. Камарилы вошли внутрь, где их с воплем встретила какая-то старуха. Было темно и тесно, Ланфорд даже не успел отдать приказ, как Якон — тот еще безмозглый рубака — уже отбросил ее с дороги, словно сухой осенний лист. Так же поступили и со стариком. Вряд ли они были в чем-то виноваты, но их крики и вопли сейчас были совершенно ни к чему. Да и раздражали они немало.

Демон и предательница обнаружились в следующей комнате — такой же маленькой и тесной, только чуть посветлее. Ланфорд влетел туда как ошпаренный, с клинком наголо, но почти на пороге наткнулся на всклокоченного ветувьяра с саблей в руках. Раздался отвратительный женский визг, и Ланфорд с мрачным наслаждением перевел взгляд на свою бывшую невесту, укутанную в какой-то плащ и жавшуюся к стене. Выглядела она еще хуже, чем в прошлый раз — мертвенно-бледная, с красными глазами и бескровными губами. Должно быть, действительно подцепила какую-то хворь. Что ж, сама виновата.

—Брать их живыми, —Приказал Ланфорд своим камарилам, —Девка ваша. А рыжего оставьте мне.

С их последней встречи Флетчер хотя бы удосужился сменить рясу монаха на мужские тряпки, но в остальном был так же растрепан и несуразен. Жаль только, что вооружен. Впрочем, Ланфорд был почти уверен, что ветувьяру нечего ему противопоставить. Дрался он неплохо, что уже само по себе должно было удивлять — обыкновенно зажравшиеся двуликие демоны не занимали себя такими вещами, как фехтование и ближний бой — но не более того.

На мгновение камарила удивило странное чувство, а точнее — его отсутствие. Ланфорд должен был самой своей кровью ощущать близость ветувьяра, и ощущение это призвано было распалить его, как костер — сухие дрова. Ярость и жажда битвы действительно клокотали в нем, но не кипели, как бывало раньше в присутствии двуликих демонов. Неужели с расколом ордена убийцы утратили этот дар?

Как бы то ни было, он подумает об этом позже, в более подходящей обстановке, а пока Ланфорд мысленно вознес молитву против отродья скверны и ринулся в бой.

*

Джеррет отразил первый удар камарила, но уже сразу понял, что против этого рубаки ему не выстоять. Противник стиснул зубы в хищном оскале, и в глазах его, пылающих яростью, зажглось что-то еще. Ненависть, животная и первобытная, больше подходящая клыкастым чудовищам-людоедам из легенд, чем человеку.

Краем глаза адмирал заметил, как двое камарилов остались дежурить в дверях, а остальные ринулись к Селин. Это даже казалось смешным — трое здоровых мужиков нападали на хрупкую девушку с такой яростью, словно она превосходила по силе их всех. Вот только Джеррету вовсе не хотелось смеяться. В таких передрягах ему оказываться еще не доводилось. Он прекрасно понимал, что ему не по силам разделаться даже с одним из этих громил, не говоря уже о всех, тем более, в этой крохотной комнатушке, не имея даже пространства для маневра.

А ведь еще он должен был защищать Селин…

Джеррет попытался сделать шаг в сторону девушки, чтобы оказаться между ней и камарилами, но их главарь преградил ему путь с такой скоростью, что у адмирала замелькало перед глазами. Удар его тяжелого, старомодного клинка пришелся бы ветувьяру в плечо и с большой вероятностью отсек бы руку, не увернись Джеррет в последний момент.

—Ланфорд! —Срывающийся, хриплый голос Селин кое-как заглушил лязг их клинков. На мгновение обернувшись, Джеррет увидел, как камарилы выволокли ее из постели, подняли на ноги и теперь пытались тащить к выходу, —Останови их!

“Так вот ты каков!” — подумал адмирал. Это, значит, и есть тот самый женишок Селин, отправивший ее на верную смерть с краденным свитком для Нэриуса и Ингерды. Что ж, признаться, если бы этот Ланфорд не был такой мразью, Джеррет даже пожелал бы им с Селин счастья. Такие, как этот камарил, женщинам обычно нравились — груда мышц, широченные плечи, квадратная челюсть с темной щетиной. Над волосами бы только поработать — либо отстричь их к чертям собачьим покороче, либо в хвост затянуть, а то болтаются, как веревки.

—А что тебе не нравится, любимая? —Оскалился Ланфорд, —Ты сама напросилась — сбежала, предала нас ради этого… демона.

Следующий удар был таким, словно камарил желал разрубить Джеррета пополам. Адмирал увернулся и попытался атаковать, но Ланфорд, несмотря на свои габариты, ничуть не уступал ему в ловкости.

—Демон на свете только один! —Рявкнула Селин. Еще никогда Джеррету не доводилось слышать в ее голосе столько злости, —И это ты!

Воспользовавшись мимолетной заминкой, адмирал нанес удар, но лезвие его сабли лишь легонько чиркнуло по кожаным доспехам камарила, не нанеся никакого вреда.

—Смотри-ка, какая разговорчивая ты стала, —Каким-то образом Ланфорд умудрялся отражать атаки Джеррета, наносить свои и одновременно препираться с Селин, —Демон твой научил?

—Сказал уродов вроде тебя не бояться, —Вклинился Джеррет, —А то уж больно вы зазнаетесь.

Он поздно понял, что подпустил камарила слишком близко. Пятиться было некуда, а на совершение какого-нибудь хитроумного финта ему не хватит времени.

И все же удара под дых Джеррет не ожидал. Кулак Ланфорда с такой силой врезался ему в живот, что адмирал согнулся пополам, полностью потеряв равновесие. Это и было его роковой ошибкой.

—Джеррет! Не-е-ет! —Услышал он какой-то далекий крик Селин.

Одним ударом Ланфорд опрокинул адмирала на пол. Не успел Джеррет толком вздохнуть, как носок сапога врезался ему под ребра, вновь выбив из груди весь воздух.

—Ох, Джеррет, —Из уст Ланфорда собственное имя показалось адмиралу самым отвратительным звуком на свете. Рука камарила вцепилась ему в волосы и с силой дернула, вынуждая поднять голову.

Ланфорд сидел перед ним на корточках, довольный самим собой и происходящим.

—И как тебе моя невеста? По нраву ли пришлась? По вкусу? —Ухмыльнулся он.

—По нраву, —Джеррет вдруг почувствовал, как вся его несдержанность срывается с цепи, —Прям как тебе сифилисные шлюхи.

Нетрудно было догадаться, как отреагирует Ланфорд на подобные слова. Он припечатал Джеррета лицом к полу с такой силы, что адмирал сломал бы нос, не поверни он голову в последний момент. А так… рассеченная бровь и губа — полнейшая ерунда!

—Ах, прости, —Пробормотал он вдогонку, —Я запамятовал, что в вашем ордене так не принято. Вам и мальчиков хватает… вместо шлюх.

Казалось, вся его злость и бессилие, накопленные за день, слились в один тугой комок, ставший теперь его спасением и проклятием одновременно. Джеррет славился тем, что он мог сказать кому угодно что угодно, влезть в любую драку и выбраться из нее… как минимум, живым.

Сапог камарила снова врезался ему под ребра, адмирал надрывно закашлялся, словно пытаясь выплюнуть собственные легкие. Рот уже давно наполнился металлическим привкусом крови, стало трудно дышать.

Вот только то, что он нужен был камарилам живым, развязало Джеррету если не руки, то по крайней мере язык. Он прекрасно понимал, что такая мразь, как Ланфорд, не упустит возможности хорошенько над ним поиздеваться, превратить в вопящее от боли животное, ведь живой — не обязательно целый. Камарил упивался чужими страданиями, наслаждался криками Селин, слезами, льющимися по ее лицу, он ни за что не упустит возможности поиздеваться над ними обоими вдоволь.

—А ты не понял, да? —Ланфорд вновь схватил его за волосы и грохнул лицом об пол. Разодранная скула взорвалась болью, в голове зашумело. Вновь раздался крик Селин, —Еще одно слово, и я вырежу тебе язык, а с этой шлюхой… —Он повернулся к девушке, тщетно бьющейся из последних сил в цепких лапах огромного камарила, —мы найдем чем заняться.

—Не трожь ее! —Прошипел Джеррет. Упершись руками в пол, он попытался подняться, но снова получил удар ногой и откатился к стене.

Открыв глаза, он увидел, что Ланфорд успел потерять к нему всякий интерес. Теперь он был занят Селин. Схватив девушку за подбородок, камарил повернул ее лицо к себе:

—Поверить не могу, что ты нашла себе такую трогательную пару. Безголосая моль и демон! Интересно, кто из вас над кем сжалился?

Перед глазами плыло и мутилось, и Джеррет больше услышал всхлипывания девушки, чем увидел, что она плачет. Боль от ударов камарила становилась все сильнее, ребра, живот и лицо горели огнем, да и рана в ноге сочла не лишним напомнить о себе в самый неподходящий момент. У него не осталось сил даже на то, чтобы подняться.

Мог ли он когда-нибудь подумать, что все закончится вот так? Конечно, камарилы испокон веков были ночным кошмаром всех ветувьяров, но Джеррет, как, наверное, и все до него, думал, что уж с ним-то никогда не случится такой нелепицы, как смерть от рук орденского убийцы.

—Не плачь, дорогая, побереги слезы, —Высокий силуэт Ланфорда отошел от Селин, —Они тебе еще пригодятся в Линтхаласе.

Где? На кой черт камарилам тащить их в эделосскую столицу? До Джеррета все стало доходить слишком медленно — зачем-то он понадобился ордену живым. Ордену, потерпевшему раскол, но явно не изменившему своих убеждений и верований, теперь нужен живой ветувьяр, а не мертвый.

Нет, он был не настолько глуп, чтобы наивно верить, что история с камарилами закончится для него спокойной безбедной старостью. Очевидно, что орден избавится от него, едва только в живом ветувьяре отпадет надобность, но как скоро это случится? Сколько времени у него было на то, чтобы попытаться сбежать?

Впрочем, мысль о побеге казалась смешной уже сейчас. Джеррет еще не утратил способность мыслить на несколько шагов вперед — такая мразь, как Ланфорд не только не будет спускать с него глаз, но и держать на цепи всеми возможными методами: избивать, морить голодом, ломать руки и ноги… покуда он не сдастся, не потеряет человеческий облик и разум. Тогда смерть и вправду станет для него спасением.

—От старика со старухой лучше избавиться, —Протянул Ланфорд, расхаживая по дому, —Мало ли какой хвост следует за нами…

“Да черт бы вас побрал!” — мысленно выругался Джеррет. А ведь он когда-то считал себя кровожадным зверем. Оказывается, по сравнению с этим камарилом он был безобидным котенком.

—Оставьте их, —Прохрипел он, не узнавая свой голос. С губ прямо на пол стекла тонкая струйка крови, смешанной со слюной, —За нами никого нет.

Вновь загремели шаги. Открыв глаза, Джеррет увидел перед собой носы камарильских сапог. И снова Ланфорд не изменял самому себе — пару ударов по ребрам, рука в волосах, дернуть, заставить посмотреть в глаза:

—Так я тебе и поверил, демон, —Фыркнул он, —Я бы выпустил тебе кишки прямо здесь, на глазах у своей невестушки, но приказ у меня другой. Так что разевай свое хлебало пореже, не то я найду, как с тобой поразвлечься.

Очередную колкость про то, что “развлекаться” камарилам привычней друг с другом, Джеррет благоразумно опустил. Он хотел стойко выдержать очередной удар Ланфорда, но не смог — с губ сорвался мучительный стон, а боль была такой сильной, что адмиралу начало казаться, будто его истерзанные внутренности превратились в кашу.

—Свяжите девку и займитесь потом этой тварью, —В очередной раз ткнув его сапогом, отдал приказ Ланфорд, —Рассиживаться нам некогда. Жду снаружи.

Еще никогда Джеррет не ощущал себя таким беспомощным. Он лежал на полу, хрипло хватая ртом воздух, слушая бессильные, разрывающие ему сердце крики Селин, и ничего не мог поделать. Ланфорд оказался сильнее и умнее. Он выследил их, а потом попросту прихлопнул, как сонных мух, не прилагая даже особых усилий.

Наверное, и вправду было бы неплохо оказаться демоном, исчадием тьмы и скверны, коим ветувьяров считал орден Истинного Лика. С магией отбиваться от фанатиков навроде камарилов гораздо проще. Но Джеррет, кем бы не называли его самого и его предков многочисленные Нэриусы, демоном не был.

А с недавних пор не был и ветувьяром.

*

Радость и злость, оказывается, могут легко сочетаться друг с другом. С момента их последней “беседы” с Флетчером прошло уже несколько часов, а Рауд никак не мог отделаться от странного чувства — с одной стороны он был несказанно рад, что избавился от этого лощеного идиота, самозабвенно угождающего бестолковой эделосской дуре, с другой — крайне зол на самого себя за то, что так и не смог вправить внезапно свихнувшемуся на благородстве адмиралу мозги. По вине невзрачной, плоской как доска бабенки, тот рисковал пустить под хвост целое королевство, доверенное ему сестрой.

О принцессе Реморе Рауд позволял себе помечтать до сих пор, хотя и сам временами этому дивился — ладно бы была здоровая, крепкая баба, чтоб и пощупать, и прижать приятно было, а тут — одни кости, сисек на пол-гроша, а из головы, как бы он не пытался, все равно не выходила! Высокая, статная, с тонкой шеей и мягкой белой кожей… словно лебедь. А глаза какие! Зыркнет — и прямо дух вышибает!

Рауд влюблялся много и часто, да и отказов от женщин — даже замужних — получать не привык, ибо при желании он являл собой такие чудеса рыцарства и воспитания, что любой герцог позавидовал бы. А остальное, чего ему не хватало, довершала внешность — грубая, мужественная, но не слишком медвежья, как это часто бывает. Рауд и сам мог понять многих баб: на иных мужиков глянешь — вылитый боров, потный, здоровый, волосатый — а на другого посмотришь, так и того хуже — весь какой-то угловатый, тощий да тщедушный… Флетчер таким бы был, если бы за военное ремесло не взялся, оно его хоть немного выправило.

“Черти, опять этот Флетчер!” — мысленно разозлился Рауд, грохнув пустую кружку на стол. Бывает же так: одна хорошая новость, а поверх нее сплошная гадость идет. Вроде от ветувьяра отбился, а про Гвойн так ничего не разузнал. Даже речи знакомой нигде не слыхать!

Он коротал время уже в третьей таверне, но так ни разу и не наткнулся ни на одного порядочного гвойнца. Обыкновенно их здесь было пруд пруди, куда сейчас все делись!?

Разузнать чего полезного можно, конечно, было и от других — мало что ли в Эхоре народу? — но Рауд хотел получить все и сразу: и информацию, и корабль. Как-никак, засиделся он в этих краях, пора и честь знать.

Рауд не был уверен, что в Гвойне он обретет спокойствие, да и представать перед дядькой Торгиром с опущенной башкой и виноватым видом после поражения от Флетчера ой-как не хотелось, но не мог же он пропадать черт-те где целую вечность? От хидьяссцев он избавился (хоть и сомневался, что они вообще это заметили), от свитка — тоже; обещание, данное ветувьярской принцессе, выполнил, так что ни в Эхоре, ни в Кирации Рауда больше ничего не держало.

Пора возвращаться.

—Эй, девка! —Позвал он миловидную круглолицую служанку, —Вина еще!

Он намеренно говорил на гвойне — вдруг какой землячок услышит да подсядет перекинуться парой слов.

Была еще одна вещь, не дающая капитану покоя — еще никогда он не казался себе таким трусом, как сейчас. Вот так стоишь, держишь в руках ведро воды, перед тобой пожар, а ты бежишь прочь вместо того, чтобы тушить. Так и с Кирацией — Флетчер с принцессой полезли в самое пекло, а он выбрал в сторонке постоять. Оно, вроде, не так уж и неправильно — королевство-то не просто чужое, а вроде как и враждебное — но на душе все равно тошно стало.

Наконец, подбежала девчонка с кувшином вина, плеснула в кружку да окинула Рауда взглядом премиленьких глазенок. Он аж едва удержался, чтобы не усадить красавицу к себе на колени, но в последний момент передумал — в его сторону угрюмо топал пузатый сгорбленный мужичок с небритой обрюзгшей рожей.

—Чего надобно? —Кисло поинтересовался Рауд на эделосском, с явной неохотой отпустив девчонку бродить по залу.

В полутемном душном помещении было полно свободных столов, но черти дернули этого бродягу припереться именно сюда.

—Неприветливо, брат, —Прокряхтел он, хвала богам, на гвойне! —Я-то с миром пришел. Редко земляка в Эхоре встретишь.

—Ну садись тогда, —Капитан кивнул на пустующую скамью напротив, —Кто сам будешь?

—Родан, сын Родана, —Представился бродяга, протягивая Рауду трясущуюся руку, по одному только виду которой было понятно, что с выпивкой у нового знакомого давняя и крепкая любовь.

—Ох, черти! По старинке представляться будем? —Хмыкнул капитан, пожимая слабую руку, —Рауд, сын Орна.

—Это ж чего, моряк что ли? Тот самый? —Брови Родана взлетели к самому плешивому лбу.

—Представь, я еще самому владыке Торгиру племянником прихожусь, —Без намека на бахвальство добавил Рауд.

—А не врешь? —С подозрением нахмурился новый знакомый, —А то по выговору ты вроде наш, а башка чернявая, как у черт-те кого!

—Моя мать зиеконская рабыня, —Сухо ответил капитан. За свою сознательную жизнь он столько раз отвечал на этот дурацкий вопрос, что даже устал приходить от него в ярость.

—Во дела! —С неподдельным восхищением протянул Родан, словно Рауд только что признался, будто мать у него была шестирукой ведьмой, —Слушай, а правду говорят, что дядька твой половину Кирации захватить собрался?

Капитан удивился такой внезапной смене темы, но на вопрос все-таки ответил:

—Да на черта ему половина Кирации? Это Зиекону все земель мало, на север захотели…

—Так дядька ж твой с Зиеконом и спутался. Даже корабли с послами к императору отправил. Или брешут, скоты!?

А это уже что-то новенькое. Какие корабли, какие послы?

—И кто это тебе такое поведал? —Изумился Рауд.

—Да были тут люди, с самого Гвойна заплывали, —Ответил Родан, —Я-то сам давно здесь обосновался, меня в море уж шибко укачивает… Так вот они и сказали, будто Торгир уж сам воевать собрался. Император с вашими кораблями с юга пойдет, а потом и остальные гвойнцы подоспеют. Сказали мол, столько кораблей собрал — отродясь столько не бывало!

“Это что ж такое дядька задумал за время, пока меня не было?” — подумал Рауд. Одно дело — хотеть оторвать от Кирации Талаар, и совсем другое — позариться на целую половину…

“В то время как ты, увалень, втюрился в их принцессу” — некстати вспомнилось капитану, но он быстро оставил эту мысль, сосредоточившись на главном:

—Слушай, Родан, —Он чуть подался вперед, —Мне бы на корабль какой-нибудь сесть. В Гвойн. Не знаешь, нет никого?

Новый знакомый лишь покачал плешивой башкой:

—Вряд ли кто-то появится. Зимой им тут делать нечего. Да и смысл, когда война на юге? Твой дядька-то небось всех туда погонит. Если уже не погнал…

Кирация. Снова все сходилось в одной точке, в этом чертовом королевстве, которое зачем-то понадобилось всем вокруг. По мнению Рауда, если дядька хотел славы, гораздо проще было сидеть на севере и спокойненько держать в страхе всех озверевших язычников с соседних островов… Но Рауд, как известно, в политике ничего не смыслил, а потому, видимо, не мог своим скудным умишком охватить весь масштаб Торгирового замысла.

Значит, не судьба ему встретиться с дядькой в Гвойне. Тогда остается Кирация, будь она неладна!

Глава 7. Двисет. Канабелл

Это Джеррет появлялся в Двисете чуть ли не каждый год — Тейвон же в последний раз был здесь в далеком детстве, а потому все, что он видел сейчас, казалось ему новым и неизведанным. Будь у него благоприятное расположение духа, он бы даже поразился местным красотам, необычной архитектуре, фонтанам на каждом шагу и чудесной погоде, столь непривычной для начала зимы. В это время в Кирации уже стояли крепкие морозы и лежали высокие сугробы, а Двисет продолжал баловать гостей мягким осенним солнцем и приятным теплом. Видимо, именно поэтому и без того громогласные, навязчивые хидьяссцы стали еще бодрее — они были почти дома, в привычном климате и обстановке.

Тейвон же с того момента, как они высадились на берег, не произнес ни слова. Угрюмость вообще стала его неизменным спутником, и хотя умом мужчина понимал, что от этого состояния следует избавляться, получалось это слабо, а проще говоря — почти никак.

И все же он старался смотреть по сторонам, впитывать все, что шумело, кричало и плескалось вокруг — будь то спокойные волны длинного, уходящего за горизонт берега, крик чаек над головой или жизнерадостные визги местных детишек, загорелых и кудрявых.

Пока Тейвон удостаивал своим вниманием местную странную архитектуру — высокие дома с решетчатыми окнами, стеклянными витражами и резкими, крутыми сводами крыш — местные не гнушались досконально изучить хидьясских гостей, среди которых при каких-то загадочных обстоятельствах затесался светловолосый и белокожий кирациец. И если взрослые при виде группы из шести облаченных в черное вооруженных мужиков просто оборачивались, то дети застывали как вкопанные. Нет, не от страха — из любопытства.

Ни Флавио, ни его товарищи в Двисете даже не удосужились скрыть платками лица. Иногда Тейвону казалось, что они и вовсе ощущают себя здесь почти как дома, но спрашивать об этом желания не было.

Канабелл, столица Двисета, отличался от остальных знакомых Тейвону городов тем, что, во-первых, здесь невыносимо воняло рыбой, сыростью и тиной, а во-вторых, город этот был построен ярусами, этажами, словно странная неровная пирамида, вершину которой представлял из себя дворец наместника — фактически, короля.

Чем выше они поднимались, тем приличней с виду становились дома и сами горожане — потертые обноски на людях сменились сначала более-менее новыми и крепкими одеяниями, а потом и дорогими тканями.

Флавио выбрал короткую дорогу к дворцу — прямую, уходящую на самый верх лестницу из светлого камня, просторную и широкую, но от этого ничуть не более милосердную к ногам Тейвона, которые заныли от усталости уже к середине пути. Для карет и всадников предлагался другой путь — длинная спиралевидная дорога, опутывающая этажи города, словно гигантская каменная змея, но она казалась уставшему Тейвону сейчас еще более поганым способом добраться до наместника.

—Флавио, —Отвлеченно заговорил бывший король Кирации, —Ты доложил о нашем прибытии во дворец?

Наемник поспешно повернулся. На узком загорелом лице сияла широкая улыбка:

—Еще в порту отправил посыльного. Тьебе следовало бы быть вниматьельней.

Проглотив упрек, Тейвон кивнул и в прежнем молчании двинулся дальше. Южане продолжали с жаром обсуждать что-то между собой, но мужчина их даже не слушал, полностью погруженный в свои мысли.

Что он скажет наместнику? Тейвон почти не сомневался, что даже если эта подлая душонка не поднимет его просьбы на смех, никакой помощи он не получит. Это все пустая трата времени. И что дальше? Очередные скитания в поисках тех, кто швырнет грош в его протянутую руку и даст пару солдат?

Он должен вернуться в Кирацию. Пусть даже один, без денег, без армии — все равно шансов там было больше, чем здесь.

Не могло такого быть, чтобы никто из кирацийских дворян не принял его сторону. Обязательно найдутся те, кто поставит на Тейвона, ровно как и те, кто просто побоится оказаться не на той стороне в случае его победы. Кирация должна знать, что ее истинный король жив и способен бороться.

Но пока он был в Двисете и пытал удачу здесь.

*

Спасибо, что хоть в самом дворце обошлось безо всяких мудреных конструкций по типу пирамид и спиралей. Не прошло и пары часов, как стража наконец убедилась, что перед ними все-таки не обычные заморские бродяги, а хидьясские наемники. В то, что среди этих угрожающих с виду людей находится еще и король Кирации, охранники, конечно, не поверили, но Тейвон и не ждал от них ничего подобного. Наместник, как и давний двисетский посол, разъезжающий по всему Оствэйку, Хильмур Хальтур, знали его в лицо, и этого Тейвону было вполне достаточно, чтобы доказать свою личность.

Пропустив отряд наемников во дворец (их, конечно, заставили сдать оружие), стражники повели их по длинным светлым коридорам, с виду совсем чистым и новым. Видимо, на перестройку собственного жилища у наместника деньги имелись, а на войну — насколько Тейвону помнилось — нет.

Сквозь широченные окна открывался невероятный вид на лежащий внизу город, но вскоре бредущий за стражниками Тейвон так сильно сосредоточился на собственных мыслях, что перестал видеть там что-то, кроме отражения собственной небритой и угрюмой физиономии. Благо, коридор этот вскоре оборвался, и они оказались перед высоченными двустворчатыми дверями, ведущими в зал советов. У Тейвона в Анкалене были похожие, но тяжелые и деревянные, с искусной резьбой на месте витражей.

Один из стражников отправился внутрь доложить наместнику о визите гостей, после чего двери почти без промедлений распахнулись, пропуская наемников в зал.

Вдоль стен здесь стояла такая же стража, как в коридорах — вооруженные саблями солдаты в голубых мундирах. Тейвон насчитал человек десять, не меньше — скорее всего, наместник согнал их сюда специально. Мало ли что можно ожидать от молодцеватых наемников, пусть даже безоружных?

Зал советов сам по себе был просторным, светлым и высоким. Если бы не толстые витые колонны, держащие на себе украшенные росписями своды потолка, он бы и вовсе показался Тейвону больше собственного тронного зала. Плитки на каменном полу выстраивались в какой-то причудливый рисунок, который можно было бы разглядеть, если бы не огромный круглый стол посередине, рассчитанный на одиннадцать человек, включая самого наместника.

Сейчас место во главе стола пустовало — наместник соизволил встречать дорогих гостей стоя, в отличие от сидящего слева знакомого тщедушного человечка с седеющими волосами. Хильмур Хальтур, посол. На деле он был даже старше, чем казался, и на месте наместника Тейвон бы уже давно отправил старика на заслуженный отдых.

Выйдя вперед, бывший король Кирации откинул с головы капюшон и легким поклоном поприветствовал двисетского правителя.

—Наместник Вильтур…

—Так это и правда вы! А я иметь глупость не верить посланник! —Изумился наместник, подходя ближе и пристально разглядывая Тейвона с ног до головы.

Опять это чертово наречие! Это ж надо было додуматься так исковеркать кирацийский язык!

—Господин наместник, если это возможно… —Тейвон напустил в голос неуверенности, —Мои спутники вряд ли понимают двисетский. Можно ли нам продолжить разговор на кирацийском?

Он всем сердцем надеялся, что это и вправду так — из всей кучки южан языками более-менее сносно владел один лишь Флавио. Остальным тарабарщина двисетцев должна и вовсе казаться сущим адом.

Наместник окинул взглядом “свиту” Тейвона. Сам же он почти не изменился с того раза, как король видел его в последний раз — такое же лицо неопределенного возраста, слегка полноватая нескладная фигура, веснушки на дряблых щеках и тонкие пегие волосы. Он казался бы добродушным неудачником, если бы не ряд мелких, острых зубов во рту и визгливый, почти женский голос.

—В таком случай, извольте поправлять меня, если я скажу что-то не так, —Улыбнулся он, демонстрируя свои “клычки” во всей красе.

Тейвон согласно кивнул, но ошибку исправлять не стал — мало ли как оскорбится этот зубастик, укажи ему на плохое владение языком?

—С каких это пор вы приобрели себе такую свиту? —Ухмыльнулся он, —Да и сами облачились в одежды наемников? Нет, не поймите неправильно, вам очень даже идет, хотя… поначалу я даже не узнать вас. Спасибо господину послу, он подтвердил, что это действительно вы.

Наместник обернулся на Хильмура, на что тот ответил какой-то гаденькой улыбочкой. Если на свете и были люди, которые при всей своей безобидной внешности вызывали столько смутной тревоги и ощущения опасности, то это были эти двое.

—Вы сильно измениться, —Вклинился посол, —Словно совсем не спать и не есть с момента моего визита. Это нехорошо.

Тейвон помялся с ноги на ногу. Хотелось плюнуть в эту маленькую насмешливую рожу. “На себя-то посмотри, старый заморыш!” — мысленно выругался он, но на деле “комплимент” проглотил.

—Не воспринимайте близко к сердцу, —Попытался смягчить слова посла наместник, —Он всегда обеспокоен здоровьем других.

—Что ж, тогда можете не переживать за меня, господин посол, —Обратился к Хильмуру Тейвон, —Я здоров. Просто те… затруднения, которые, собственно, и привели меня сюда, не располагают к румяному и виду и крепкому сну.

—Присядем же, —Засуетился наместник. Чуть помедлив, он повернулся к южанам, —И вы, господа, тоже.

Тейвон занял место по правую руку от Вильтура, рядом, оказавшись прямо напротив Хильмура, расположился Флавио, а потом и остальные наемники. Уррито оглядывал убранство зала с таким выражением лица, словно рассчитывал утащить отсюда все, включая расписной потолок и колонны. Возможно, такому великану это и впрямь по силам.

—Я слышал о ваших… неприятностях, —Заговорил наместник. Тейвон чуть не поморщился от громкости его голоса — вкупе с высотой и интонацией его можно было использовать как оружие против человечества.

—Трон в Кирации захвачен самозванцем, —Напряженно поправил его Тейвон, —Меня пытались убить.

—Отрадно, что все обошлось, —Притворно заявил Вильтур.

—В результате погиб мой ветувьяр.

При словах о Джеррете пустота в груди напомнила о себе с новой силой. А ведь Тейвон уже начал думать, что привык к ней…

—Джеррет Флетчер? —Брови наместника поползли наверх, —Как жаль! Этот человек столько сделал для Кирации, да и для Двисета тоже… Мы так ему обязаны!

В сожаления наместника верилось не больше, чем в кривляния шута на базаре, но Тейвон продолжал держать себя в руках:

—Надвигаются непростые времена. Пока Кирация находится в руках самозванца, не знающего, как ей управлять, всему Оствэйку грозит опасность. И вам, в силу расположения, в первую очередь.

—Это вы о чем? —Нахмурился наместник.

—А разве не очевидно? О Зиеконе. Император может напасть на Оствэйк в любой момент.

—И что вы можете мне предложить?

—Вся армия и огневая мощь Кирации встанет на защиту Двисета, —Серьезно заявил Тейвон.

—Для защиты Двисета нужен флот, —С нажимом напомнил Вильтур, —А его вы мне предложить не можете.

—Отчего же? —Опешил Тейвон.

—Флот Кирации без Флетчера и Хельдера не стоит и гроша. Зиеконские адмиралы разобьют нашу союзную армаду в два счета. А мне дороги мои люди, господин Кастиллон.

С каждым словом Вильтура в душе Тейвона что-то обрывалось. Он ожидал поражения, но не такого.

—Поэтому я нашел выход проще, —Продолжал наместник. Тейвон непонимающе тряхнул головой, —Зиеконский посол сделал мне заманчивое предложение, от которого я не смог отказаться. Пропустить его армию через Двисет к Кирации.

Тейвона словно огрели по голове чем-то тяжелым. Он не верил своим ушам, не понимал, как такое вообще могло происходить в реальности. Это было безумием, ночным кошмаром, самым главным его страхом.

—Но… —Беспомощно выпалил он, —Неужели вы не понимаете, что это обман! Император ни за что не упустит такой лакомый кусок, как Двисет…

—Ему вполне хватит Кирации. А потом и Эделосса. Там, поговаривают, тоже новый король.

Бросив потерянный взгляд сначала на посла, а потом на Флавио, Тейвон понял, что помощи ждать неоткуда — эти двое сидели и молча прожигали друг друга взглядами. Возможно, были знакомы раньше…

—Мой вам совет, Тейвон, —Наместник в очередной раз пренебрег его титулом. Одно это должно было заставить Тейвона понять, что перед ним — отнюдь не союзник, —Вы еще так молоды, хоть и появились на свет значительно раньше меня… Не губите себя, оставьте это. У вас нет ни армии, ни союзников. Оставьте Кирацию, она справится и без вас.

—Поймите, такова жизнь, —Соизволил вклиниться Хильмур.

—Я король Кирации, —Процедил Тейвон, —По титулу и рождению.

—Поверьте, народу все равно, кто им правит — урожденный король или самозванец. Вы и так потеряли уже слишком многое. Берегите то, что есть.

—Вы считаете зиеконцев благодетелями!? —Прорычал Тейвон, —Спросите об этом у тысяч рабов империи! Вы ими тоже станете!

—Я думаю, вы устали с дороги, —Наместник сложил пальцы в замок, —Можете передохнуть здесь, вам подготовят покои. А завтра со своими друзьями отправитесь в путь.

Терпение Тейвона было на исходе. Двисет пропустит зиеконцев к Кирации, а с Лукеллеса станется не сдать имперцам королевство в первый же день. Но ведь и Вильтур был в чем-то прав — без Джеррета и Престона дать отпор Зиекону будет гораздо сложнее. Последние надежды Тейвона рушились прямо на глазах.

Он вскочил из-за стола, громко скрипнув стулом по каменному полу. Не прошло и секунды, как рука Флавио оказалась у него на плече и до боли сжала пальцы, обращая на себя внимание.

—Дьержи сьебя в руках, —Прошептал южанин ему на ухо.

Сейчас был один из тех редких случаев, когда это оказалось по-настоящему сложно.

*

Подумать только, что этот Тейвон способен так взбеситься! За то время, что Флавио провел бок-о-бок с бывшим ветувьяром и таким же бывшим королем Кирации, он уже успел окрестить его чахлым угрюмым слабаком, но никак не непредсказуемым ураганом с порывистым нравом.

Тейвон несся по коридору с такой скоростью, что Флавио едва мог его догнать. Уррито и остальные топали где-то позади — впрочем, оно и к лучшему. Флавио тоже сейчас был совсем не в том расположении духа, чтобы находиться в их обществе.

В голове у него непрестанно вертелись одни и те же слова из письма Кастила:

“Я прощаюсь с тобой, половина моей души!

Светлые пряди, темные пряди… Такова жизнь”.

Каким же идиотом нужно быть, чтобы не понять этого намека сразу! Флавио мог с легкостью пораскинуть мозгами и додуматься хотя бы до того, что его ветувьяру всегда хватало ума и хитрости, чтобы разгадывать тайны вокруг себя.

Он умудрился разгадать даже собственное убийство. Перед самой смертью Кастил догадался, кто сделал это с ним, кто довел его до состояния полнейшей беспомощности перед демонами, скрытыми внутри черепа. А Флавио не хватило фантазии посмотреть дальше своего носа — он-то думал, что “светлые пряди, темные пряди” это про них двоих. Это казалось так просто — Кастил блондин, Флавио брюнет, вот и вся загадка!

А ветувьяр описывал конкретного человека. Безобидного с виду двисетского старичка, которому Флавио имел удовольствие пялиться в глаза целых полчаса и так и не догадался, пока Хильмур Хальтур не выдал себя сам. “Такова жизнь” — сказал он, и последний кусочек головоломки встал на место. Вот, кто убил герцогского советника Кастила Лиглеро. Вот, чьи тайны унес с собой в могилу ветувьяр Флавио.

За время, пока наемник тонул в собственных умозаключениях, Тейвон успел оторваться на приличное расстояние.

—Стой же ты! —Крикнул Флавио этому психованному.

Он пытался поставить себя на место Тейвона. Кастил бы сделал это лучше, но и Флавио удалось вполне сносно. Трудно блюсти королевские манеры, когда у тебя из под носа в очередной раз уводят целое королевство, а весь мир вокруг считает тебя мертвым, но временами Тейвон откровенно терял самообладание, делаясь совершенно невыносимым.

И все же королевская особа остановилась и даже соизволила повернуться. Выражение лица у Тейвона было такое, словно он вот-вот разрыдается или даст кому-нибудь в морду — честно говоря, в первое верилось больше, поэтому Флавио осмелился подойти к нему совсем близко.

—Сейчас ты пойдешь в покои, которые тебе выделили, и ляжешь спать, —Отчеканил наемник, ткнув пальцем в грудь кирацийцу. Роста они были почти одинакового, но за месяц с небольшим Тейвон умудрился до такой степени извести себя переживаниями, что стал смахивать на сухую былинку в степи. В последнее время это уже начинало пугать, —Уррито с Хави подежурят у дверей.

В глазах у Тейвона бушевало столько эмоций, что Флавио решил отвести взгляд. Но бывший король совладал с собой и сдержанно кивнул.

—И ничего не ешь. Будь осторожен, —Добавил наемник, прежде чем отпустить этого несчастного.

—Если они захотят меня убить, то найдут способ, —Буркнул Тейвон в ответ.

—Так не дай им шанса, величество!

Хмыкнув, бывший король потупил голову:

—Мне бы твою жизнерадостность…

—Дело не в ней, Кастиллон, а в желании бороться. Там, —Он указал на длинный коридор, в конце которого виднелись запертые двери в зал советов, —я видел в тебе это желание. Так что заканчивай быть…endeble.

—Кем? —Нахмурился кирациец.

—Тем, кем ты был все дни до этого, —Пояснил Флавио. А до слова “слабак” пусть сам догадается.

Подняв глаза, Тейвон как-то невесело улыбнулся. Временами кирациец так сильно напоминал Флавио Кастила (родители ведь и назвали его в честь кирацийских королей), которого он хоть и не видел ни разу вживую, но всегда считал родным братом. Был бы Тейвон с кудрями да чуть пониже ростом, получился бы вылитый ветувьяр Флавио — светленький, смазливый и голубоглазый. Быть может, именно поэтому наемник и носился с кирацийским королем, как с маленьким ребенком, а может, причина была в том, что на глазах у Флавио Тейвон пережил то же самое, что и он пару лет назад — потерю ветувьяра. Иногда наемник смотрел на кирацийца и видел в нем себя из прошлого. К жизни в одиночку тоже надо привыкнуть — привыкнуть к тому, что теперь мир вокруг тебя не будет делать перерывов, а стареть ты начнешь в два раза быстрее. С одной стороны, так гораздо проще, но с другой…

В одном они с Тейвоном точно были похожи — оба наполовину пустые, потерявшие лучшую свою половину: более умную, более талантливую… и слишком важную.

—Все, иди, —Отпустил он Тейвона.

“Только не задавай вопросов” — мысленно взмолился Флавио. Скажи Тейвон хоть что-то, наемник не сможет удержать язык за зубами. Он знал, что кирацийцу можно доверять, но не хотел позволить тому думать, будто у лучшего подопечного хидьясской гильдии наемников тоже есть какие-то чувства. И собственные мотивы.

Когда-то он просто искал древний свиток, работая на заговорщицу Ингерду Пашелл. Признаться, дамой она была роскошной, пару раз Флавио даже позволил себе некоторые мысли на ее счет… Впрочем, это не помешало наемнику так же хладнокровно, как он делал это обычно, убить собственную нанимательницу, когда она стала слишком опасной.

Опасаться женщин всегда целесообразней, чем любить их. Если бы он знал об этом раньше, то был бы чуть менее несчастен…

Развернувшись на каблуках, Тейвон двинулся дальше. Уррито и остальные к тому моменту уже успели догнать их и незамедлительно получили от Флавио приказ не расслабляться и охранять покои кирацийца. На вопрос “а сам-то ты куда?” наемник не ответил.

Он развернулся и уверенно зашагал назад, к залу советов.

*

Дверь небольшой гостевой комнатки, устроенной во дворце специально для приватных аудиенций, скрипнула, и за спиной зашуршали мелкие старческие шаги.

—Вы хотеть меня видеть, господин..?

—Кабалеро, —Наемник, стоящий у окна, выходящего на ухоженный задний двор, чинно повернулся к вошедшему, —Флавио Кабалеро.

—Не думаю, что мы знакомы, —Нахмурился посол Хильмур Хальтур, —В зале советов я увидеть вас впервые в жизни.

Ошибки Хальтура в кирацийском были странными и непостоянными, у Флавио складывалось стойкое впечатление, что старик делал их специально, прикидываясь дураком. Ну уж нет, с ним этот трюк не пройдет.

—Верно, мы не знакомы, —Из последних сил заставляя голос звучать ровно и холодно, выговорил Флавио, —Но человека по имени Кастил Лиглеро вы должны были знать.

—Подождите, дайте припомнить, —Потирая пальцами висок, посол опустился в кресло возле низенького столика.

Комнатка вообще-то была премиленькая, но все это убранство начало раздражать Флавио в первое же мгновение — стоит сказать “спасибо” Хальтуру.

—Ах да… Бедный молодой человек, он лишился разума! Вот, до чего доводит иногда верная служба своему государству, —Залепетал посол, —А какое отношение вы к нему имеете?

“Прикидываешься дурачком? Как угодно!”

—Не делайте вид, что вы не знаете, —Отчеканил Флавио, —Я его ветувьяр.

Седые (в отличие от большей части волос) брови Хальтура взлетели вверх:

—Кастил был ветувьяром?

—А почему это вас так пугает? —С усмешкой поинтересовался наемник.

—Нет, вовсе нет, но… всем известно, что три последних ветувьяра жить в Кирации.

—Это означает лишь то, что родители прекрасно обезопасили нас с Кастилом, —Флавио не стал вдаваться в подробности своей родословной — во-первых, старик этого ни капельки не заслужил, а во-вторых, в своих предках наемник иногда путался и сам.

Глазки Хальтура испуганно забегали, подтверждая истинность суждения Флавио — это он осознанно и целенаправленно довел Кастила до самоубийства. Но почему? Зачем Двисету избавляться от советника хидьясского герцога?

—Так что же вы хотеть от меня узнать? —Посол вновь натянул маску уверенности и теперь казался почти невозмутимым.

—Скажите, господин посол, —Издалека начал Флавио. Голос его выровнялся и стал спокойным. Наемник хорошо умел сдерживать собственную ярость, —Какие настои вы пьете, чтобы оставаться в таком здравом уме? В вашем-то возрасте…

—Право, никаких, —Удивленно пролепетал Хальтур, —А почему вас беспокоит мой возраст?

—Что ж, тогда другой вопрос, —Флавио резко подался к старику, —Какие настои вы подливали моему ветувьяру, чтобы свести его с ума?

—Да что вы такое говорите! —Притворно возмутился Хальтур.

—Я наемник, господин посол, и мне не хуже вас известно, что от человека можно избавиться не только оружием. Есть более изысканный вариант с ядами… и уж совсем ювелирный — с самоубийством. Заставить свою жертву сделать всю работу за вас — задача трудная, но все-таки выполнимая. А главное — никаких подозрений.

—Одумайтесь, молодой человек! —Вздернул подбородок Хальтур, —Вы обвиняете в убийстве государственное лицо Двисета!

—Все верно, —Кивнул Флавио, —И у меня даже есть доказательства.

—Какой вздор! Вы безумны так же, как ваш покойный ветувьяр.

—Кастил раскрыл вас. Вы уничтожили его, но не смогли лишить способности мыслить.

—Вместо него ее лишиться вы! —Вскрикнул Хальтур, —Зачем мне сводить с ума вашего ветувьяра?

—Вот я хочу задать вам тот же вопрос, господин посол, —Флавио склонился над стариком, словно охотник над жертвой, всем своим видом желая создать иллюзию опасности, —Какая для вас выгода в смерти Кастила?

Он убил бы Хальтура, если бы был чуть неопытней, вспыльчивей и глупее, но Флавио понимал, чем может закончиться такая выходка. Ставки слишком высоки, чтобы позволить желанию мести подвести и родной Хидьяс, и Кирацию, и без того висящую на волоске от гибели. Наемник не мог позволить себе разжечь международный скандал.

—Говори! —Прошипел наемник, упершись руками в кресло посла. Старик весь скукожился, побледнел, губы его беззвучно зашлепали, наверняка вознося какую-нибудь молитву.

Терпение Флавио было на исходе. Он решил вытащить из рукава последний козырь — склонившись еще ниже, он медленно поднес руку к морщинистому горлу Хальтура:

—Мне хватит одного усилия, чтобы свернуть тебе шею. Или придушить — тут на твой выбор. А если ты хочешь жить, то ты выложишь мне все.

Если старый козел посмеет закричать, Флавио хватит секунды, чтобы заткнуть ему рот — стража, выставленная в коридоре, вряд ли услышит такой короткий звук из-за закрытых дверей.

Наемник не сомневался, что Кастил узнал что-то, что не должен был знать. В интересах Двисета было устранить его — но из-за чего? Что за государственную тайну ветувьяр унес с собой в могилу?

Настало время Флавио подвергать себя риску. Кого труднее устранить — наемника или советника?

—Я… я, —Хальтур, казалось, давился словами, —Я не при чем!

Старческое лицо стало серым, плечи задергались то ли в жалкой попытке вырваться то ли в притворном приступе нестерпимой боли.

—М-м-мне плохо, —Закряхтел посол, подняв мутный взгляд на Флавио.

Наемник поверил бы кому угодно, но не этому лицедею. Если ему удалось обвести вокруг пальца прозорливого Кастила, значит, лжец и притворщик из него действительно отменный.

—Говори! —Пальцы Флавио слегка сжались на горле Хальтура.

Но старик решил расстараться пуще прежнего — теперь он уже вовсю стонал, хватался за сердце (насколько это было возможно, когда над тобой нависает здоровенный наемник), по-рыбьи ловил ртом воздух. Глаза его уставились куда-то в потолок, словно напрочь позабыв о том, что ему совершенно некогда ломать здесь комедию.

—Я не Кастил, чтобы верить твоим припадкам, —Оскалился Флавио, —Можешь не стараться.

—Отп-п-пусти, —Только и сорвалось с обескровленных губ посла.

—Отпущу, когда выложишь мне все.

Где-то в глубине души всколыхнулось милосердие. Легко держать за горло тщедушного старика, когда сам ты молод, силен и опасен. Можно было попытаться добиться ответов как-то иначе.

Видимо, Кастил в свое время тоже так подумал. Ничем хорошим это не закончилось.

Поэтому Флавио не позволил себе дрогнуть. Он не был праведником, не был святым и даже вряд ли мог назвать себя честным человеком. Вступая в гильдию, воины клянутся не знать жалости — ни к старикам, ни к детям, ни к женщинам. За годы своей службы Флавио убивал всех. А сегодня и вовсе не ставил перед собой такой цели…

—З-зиекон, —Голос Хальтура становился все слабее. На какую-то долю секунды Флавио почти поверил в его приступ, —Эт-то их к-к-корабли. С рабами.

Наемник разжал пальцы. Полученная информация не дала ему почти ничего — он и без Хальтура знал, что имперцы не брезгуют сгрести в рабство всех, кому хватит неосторожности попасться под руку их обнаглевшим пиратам. Хидьяс страдал от этого давно, но дать достойный отпор зиеконскому флоту могла разве что Кирация… с живыми Флетчером и Хельдером.

—При чем здесь Кастил и Двисет? —Рявкнул разозленный Флавио.

Посол перед ним вдруг обмяк, глаза его закатились, а с губ сорвался обессиленный хрип. Флавио с ужасом понял, что происходящее все меньше походит на спектакль — судя по всему, Хальтура и вправду хватил удар.

—Эй! —Наемник тряхнул старика за плечи и влепил легкую пощечину.

—Он з-знал имена, —На мгновение мутный взгляд посла снова блеснул осмысленностью.

“Зиекон, корабли, рабы, имена — что он такое несет?” — подумал Флавио, пытаясь найти в этой цепочке хоть какой-то смысл. Он определенно там был, но за пару секунд, особенно, когда у тебя на руках напуганный до чертиков старик, который вот-вот может отдать концы, найти его вряд ли представлялось возможным.

Наемник устало глянул на Хальтура. Старик перестал бешено хватать воздух и стонать — теперь он окончательно обмяк в кресле, глаза его закрылись, а тело расслабилось.

На этот раз привести его в себя Флавио не удалось. Он тряс Хальтура за плечи, бил по щекам, но все это не приносило результата. Спустя пару минут тщетных попыток наемник, не помня себя от недоумения, решил проверить сердцебиение старика, приложившись ухом к его груди.

Хильмур Хальтур был мертв.

*

Тейвон содрогнулся от громоподобного стука в дверь, способного разбудить даже мертвого. Соскользнув с края постели, он бросился к двери, наспех отворил засов и увидел перед собой испуганное лицо Флавио.

—Собирайся, —Наемник переступил через порог, бегло осмотрел комнату Тейвона — небольшую, но уютную спальню, обставленную в чуть старомодном стиле, до придирок к которому Тейвону не хотелось опускаться. Сейчас бывший король вряд ли нуждался в чем-то, кроме теплой постели, а здесь таковая имелась, —Мы уходим.

Потирая заспанные глаза, Тейвон посмотрел на южанина. Его сухое загорелое лицо казалось необычайно бледным, и без того большие глаза походили на блюдца, а грудь судорожно вздымалась, как после быстрого бега.

—Что-то случилось? —Опешил Тейвон.

Пройдясь по комнате, Флавио схватил разложенную на кресле одежду ветувьяра и швырнул ему в лицо.

—Быстрее! У нас мало врьемени.

Смирившись с тем, что ответов он не получит, Тейвон принялся натягивать просторную черную тунику. Благо, не пришлось возиться со штанами — мужчина спал прямо в них, будто предчувствуя, что собираться ему придется в большой спешке.

—Ты знаешь планировку этого дворца? —Флавио походил на готового к броску тигра. Его напряжение передалось и Тейвону — накидывая на плечи плащ, он чувствовал, как одеревенели пальцы.

—Откуда?

—Чьерт! Придется искать самим, —Флавио оглядел Тейвона с головы до ног, —Готов?

—Во что вы вляпались!? —Не выдержал ветувьяр.

Виновато поджав губы, Флавио подошел чуть ближе.

—Чьерез считанные минуты они рьешат, что я убил их посла. Нье думаю, что после этого мы останемся здьесь дорогими гостями, —Как бы невзначай сообщил он.

Тейвон чуть не уронил на пол челюсть, выбегая из комнаты следом за наемником. В коридоре уже собрались остальные — похожий на разъяренного медведя Уррито, его извечный напарник, маленький, мускулистый и ловкий Хави, тупоголовый, но очень резвый Танио, и Рьего с Алианом — два брата-близнеца, которых можно было различить разве что по шраму на щеке у Рьего.

Наемники сорвались с места и рванули прямо по коридору, не задавая своему главарю ни единого вопроса. Возможно, он рассказал им все раньше, а может, у них просто было не принято заниматься пустыми расспросами, особенно, когда приказ отдавал командир.

Признаться, бегали они ничуть не хуже, чем дрались — Тейвон отстал от остальных почти сразу, еще не добравшись до первой лестницы, после спуска с которой он и вовсе проклял все на свете, включая собственную слабую дыхалку и нетренированные ноги. Естественно, никто не останавливался, чтобы его подождать, и поэтому ветувьяру приходилось напрягать все свои силы, чтобы не потерять из виду знакомые черные спины и не заблудиться в этой паутине однотипных коридоров.

Наверху охраны не было, да в ней никто и не нуждался — крыло, куда поселили Тейвона, вряд ли использовалось наместником часто. Гостей он, видимо, любил не слишком…

Конечно, так пусто было не везде. Наместник вообще-то подходил к своей безопасности более, чем ответственно — на нижних этажах стражники стояли у него повсюду — и поэтому внезапный побег Флавио еще сильнее начал отдавать безумством. Южане бесспорно были хорошими бойцами, гораздо лучше этих двисетских истуканов, но без оружия уязвимым станет кто угодно. Неужели эти горячие головы так сильно любят играть со смертью?

Не успел Тейвон всерьез об этом подумать, как откуда-то снизу раздались крики — наемники, очевидно, миновали еще одну лестницу и наконец наткнулись на солдат. Чем это могло закончиться, мужчина решил не думать. Вместо этого он попытался унять бешено колотящееся в груди сердце и прибавил скорости.

По лестнице он слетел одним махом — правда, это больше походило на падение, чем на быстрый бег — но к тому моменту, как Тейвон наконец догнал хидяссцев, те уже разобрались с кучкой несчастных стражников и поспешно вооружали себя их саблями. Не хватило клинка только для Уррито (впрочем, с его кулачищами можно обойтись и без него) и для самого Тейвона. Даже будучи редкостной фехтовальной бездарностью, сейчас он ощутил себя если ли не голым, то по крайней мере уязвимым и беззащитным.

Не успел он отдышаться, как пробежка продолжилась с новой силой. Тейвон пронесся мимо лежащих у стены охранников, подмечая, что они все, скорее всего, просто в отключке — то ли наемники сжалились над ними, то ли поленились убить. Вряд ли тем стражникам, которые встретятся им впереди, повезет так же.

Для своей огромной туши Уррито был слишком быстрым — в какой-то момент Тейвон решил, что сможет держаться хотя бы возле него, но не рассчитал свои силы и вскоре снова отстал, хоть на этот раз и не так позорно.

Следующая стычка с охранниками началась быстрее, чем он рассчитывал. Не добавляло радости еще и то, что стражников было больше, да и нападения они, судя по всему, уже ожидали. На этот раз зазвенела сталь, раздался истошный лязг и послышались вязкие булькающие звуки.

Тейвон и сам не заметил, как оказался в пучине битвы — вокруг мелькали лезвия клинков, черные одеяния наемников и синие мундиры стражников, звучали крики и смачная ругань. Подошва сапога угодила во что-то скользкое. Опустив глаза, Тейвон увидел под ногами кровь и ее несчастного хозяина — совсем еще молодого парнишку с остекленевшими глазами и перерезанным горлом.

Что-то тяжелое врезалось ему в спину, ноги едва не подкосились, а перед глазами замелькали не самые приятные картины собственной кончины. Тейвон чувствовал, как сапоги скользят в крови, схватиться было не за что, тем более, что кто-то уже вовсю цеплялся руками за него самого, стремясь повалить на пол.

Пытаться сбросить с себя наглеца было рискованно, тем более, что боковое зрение позволило ветувьяру заметить саблю у него в руке, но никакого другого выхода он не видел — вот и пришлось врезать охраннику локтем под дых. Удар получился чуть хуже, чем Тейвон рассчитывал, но все равно позволил ему урвать мгновение, чтобы повернуться.

В следующее мгновение что-то проткнуло стражника насквозь — из живота у него показалось окровавленное железное острие, рот залило кровью, и он медленно сполз на пол отяжелевшим безвольным мешком.

Напротив Тейвона стоял его спаситель — растрепанный и залитый кровью Уррито с саблей в руках, добытой, видимо, у кого-то из убитых ранее.

—Спасибо, —Не веря своим глазам, проговорил Тейвон.

Наемник окинул его взглядом и, ничего не ответив, вернулся к битве. На этот раз он направился на помощь близнецам, вдвоем сцепившимися с четверкой неплохих с виду бойцов.

Стражников становилось все больше. Только сейчас сквозь шум битвы Тейвон смог расслышать тревожный бой набатного колокола, что разносился над дворцом сигналом к захвату. Черти бы побрали этого Флавио! Во что он их втянул!?

И все же, несмотря на страх, Тейвон вдруг почувствовал себя обязанным этим странным, крикливым и резким южанам. Кто знает, что было бы с ним, если бы не они? А раз уж так сложилось, что прибыли они сюда вместе, значит, теперь Тейвон был одним из них, хотел он этого или нет.

Рванув вперед, он подобрал саблю из окровавленной безвольной руки стражника и попробовал оценить обстановку бесстрастным взглядом. Тринадцать стражников на шестерых наемников — расклад не самый приятный, даже если седьмым станет он. Может, ну его к черту? Своей бесталанной дракой он только осложнит работу остальным, добавив к ней еще и необходимость защищать его бесполезную задницу.

Все это, конечно, правильно и, может, даже логично, но мысль о том, что Джеррет никогда не стал бы держаться в стороне не только больно кольнула Тейвона в сердце, но и с силой толкнула в спину, заставляя влететь в битву красивым, но совершенно бестолковым ударом клинка.

Он рубанул кого-то по руке, неуклюже увернулся от ответного удара и чуть не поскользнулся в луже крови. Сердце колотилось как бешеное, а глаза едва успевали оглядываться вокруг, чтобы не подпустить к себе никого, кто намеревался бы отсечь ему башку. Противник Тейвона уже обреченно лежал на полу, сраженный четким взмахом Хави, и у ветувьяра появилось пару секунд на то, чтобы перевести дух.

Не успел он до конца собраться с мыслями, как увидел собственного недавнего спасителя — Уррито — окруженным тремя стражниками. Наверняка этому громиле под силу разобраться с ними и в одиночку, но приступ внезапной благодарности вынудил Тейвона броситься на помощь.

Стражник увидел его раньше, чем ветувьяр успел нанести удар, поэтому вместо того, чтобы красиво атаковать, мужчине пришлось защищаться. Охранник осыпал его настоящим градом коротких, но сильных ударов, под гнетом которых Тейвон потерял опору и свалился на пол.

И все-таки пронзить стражника саблей он успел раньше, чем тот смог дотянуться до его незащищенного горла. Тело с грохотом шмякнулось справа от Тейвона, вынуждая его в ужасе отползти к стене.

—Смотри-ка, ничего сьебе! —Удивленно пробасил освободившийся Уррито, протягивая Тейвону руку.

Поймав его взгляд, ветувьяр наконец осознал, что он только что сделал. Собственными руками убил человека. Мысль эта, несмотря на все происходящее, казалась нереальной, невозможной. Лоб покрылся холодным потом, руки затряслись — вряд ли он сможет встать без посторонней помощи.

Поднявшись на ноги, Тейвон посмотрел на окровавленное лезвие своей сабли.

—Он свалил меня с ног, —Словно пытаясь объяснить самому себе всю безвыходность своего положения, проговорил ветувьяр.

—Надо думать! —Уррито плюхнул огромную ручищу ему на плечо, —Ты жье совсьем кожа да кости! Тьебя и рьебенок собьет. Но молодьец — нье испугался! Нье ожидал от тьебя…

Битва между тем сошла на нет — наверняка, именно поэтому Уррито позволил себе так долго трепаться, чтобы подбодрить новоявленного убийцу.

Флавио отдал какой-то приказ на хидьясе, и они побежали снова. На этот раз Тейвон даже не задумывался о своей скорости, усталости в ногах и сердцебиении — перед глазами до сих пор стояли брошенные в коридоре трупы и в особенности тот, которого лишил жизни он сам. Это странное, мерзкое и одновременно приятное чувство, когда сталь вонзается в плоть — любил ли его Джеррет? Или боялся?

Тейвон понимал, что все это попахивает лицемерием — он был королем, отдавал приказы о пытках и казнях, но… он никогда не делал этого сам. Не чувствовал, как из человека вытекает жизнь, как он делает свой последний вздох, пока ты сам лишь с ужасом и облегчением отворачиваешься, чтобы не видеть этого искаженного болью и ужасом лица.

Оказалось, что до выхода из дворца оставалось всего ничего. Тейвон даже не успел полностью воссоздать в голове сцену своего первого (но вряд ли последнего) убийства, как Флавио вывел их во двор, где малочисленные слуги разбегались при виде вооруженных окровавленными саблями наемников.

Они почти выбрались. Вряд ли наместник не пошлет за ними погоню (а может, действительно, побоится), но самое страшное было позади.

Когда у тебя в руке оружие, ты можешь чувствовать себя полноправным хозяином везде, куда бы не пошел.

Это почти как корона на голове, только требует большей сноровки.

Глава 8. Двисет. Побережье Канхольма. Эделосс. Линтхалас

“Зиекон — это корабли и рабы”.

До этого вывода Гурду даже не пришлось доходить самому. Так сказал ему принц Афшин, едва они прибыли в порт, откуда армада империи должна была держать путь в Оствэйк.

Это и вправду оказалось так. Со всех сторон, куда ни глянь, Гурда окружали толпы закованных в цепи людей самых разных цветов и мастей — от совсем бледных, похожих на северян, до таких черных, что на их лицах можно было разглядеть одни лишь глаза. Это же в каком пекле надо жить, чтобы кожа так почернела?

Зиекон собирал рабов со всего мира и делал их своими воинами — пусть, не самыми умелыми и обученными, но столь многочисленными, что ни одна армия на свете не сможет сравниться с имперским войском по численности.

И нельзя сказать, чтобы Зиекону это плохо удавалось. Император явно заботился о том, как содержатся рабы и как хозяева с ними обращаются. Оглядывая вереницы звенящих цепями людей, Гурд не приметил среди них особенно хилых, слабых и больных. Это в Гвойне с пленными жителями соседних островов обращались хуже, чем с животными — избивали, морили голодом, издевались ради развлечения. Здесь же рабы казались такими же здоровыми и сытыми, как и свободные люди… только с оковами на руках и ошейниками на горле.

Рабов погрузили на корабли — одна часть отправится сразу в Кирацию, а другая в Двисет, откуда в свою очередь двинется пешком. Император объяснял это “сомнениями в в честности наместника”. Торгаши, как называл он двисетцев, могут продать один и тот же товар двоим сразу — ему и новому кирацийскому королю, торгашу уже настоящему, а не просто названному так ради красивого сравнения.

Принц Афшин рвался на войну не меньше, чем птица в клетке — на свободу, и отец позволил ему отправиться в это плавание, разумеется, в сопровождении своего визиря Аффарика, лучшей охраны и гвойнского посла, в котором он усмотрел “недюжинный ум, замешанный с мудрым хладнокровием”. Вот, кому надо было служить всю жизнь — столько похвалы, сколько император преподнес ему за несколько дней, Гурд не получил от Торгира за пятнадцать лет!

Конечно, так он думал не всерьез. Гурду хватало здравого смысла и памяти, чтобы понимать — пока одна рука императора поглаживает его по голове, другая сжимает за спиной нож, чтобы нанести удар, едва что-то пойдет не по его. Иногда перед глазами до сих пор стоял образ нанизанного на пики адмирала Шериата. Оказаться на его месте страшно не хотелось, а потому Гурд принял все условия императора, включая те, в которых ему надлежало время от времени вправлять зарвавшемуся принцу мозги, если будет необходимость.

Но за время их плавания Афшин, которого даже собственный отец назвал “избалованным говнюком”, вел себя на удивление сносно. Разве что пил чересчур много вина, но к этому Гурд решил не придираться. Парнем принц был хоть и нагловатым, но весьма смелым и грубовато-честным, чем напоминал гвойнцу молодого Рауда — до одури безрассудного и самоуверенного.

В-общем, характерами Гурд с Афшином сошлись. Вечера они и вовсе проводили в одной каюте, за ужином с хорошим вином и размеренными беседами обо всем, на что хватало любопытства. Гвойнец расспрашивал принца про зиеконские обычаи, продолжая старательно заполнять свой альбом, а Афшин, в свою очередь, интересовался жизнью на севере, быстро сделав вывод, что морозы, лед и снег — это не для него.

Удивительно, но за все дни их плавания речь ни разу не зашла о войне. То ли до нее им обоим не было никакого дела — что вряд ли — то ли никто из них не хотел разрушить возникшую между ними идиллию и взаимопонимание.

Гурд решился задать волновавший его еще до отплытия вопрос лишь в их последний вечер на корабле.

Они с Афшином привычно разместились на полу уютной, богато обставленной каюты наследника. Под задницей для удобства лежали подушки, а в центре, освещенные свечами, стояли тарелки с угощениями, достойными самого императора. Даже владыке Торгиру не снились подобные яства — по крайней мере, на его столе Гурд ни разу не видел ничего даже отдаленно похожего.

Разнообразные острые похлебки, жаркое с таким количеством пряностей, что от них едва не шел дым из ушей, несметное число разнообразных сладостей, названия которых вылетали из головы мгновенно — все это было старательно зарисовано и расписано у гвойнца в альбоме.

На исследование и оценку разнообразной зиеконской кухни у Гурда ушло много времени и много страниц, но получилось оно на славу — недаром гвойнец заметил, что благодаря бесчисленным перепробованным им блюдам обыкновенно худое и угловатое его лицо сделалось круглее и мягче, приобрело здоровый румянец и, даже, кажется, слегка помолодело. Отросли бы еще волосы, как прежде — цены бы этому путешествию не было!

Отбросив эти мысли, Гурд перешел к делу:

—Скажи, Афшин, а разве рабы способны хорошо воевать?

Принц, казалось, совсем не удивился этому вопросу — неужели ждал, что рано или поздно Гурд заинтересуется зиеконскими методами ведения войны?

—Конечно способны, — Лениво потягивая вино, ответил юноша, —Когда у них есть стимул.

—И какой же?

—Получить свободу. Вернуться домой, откуда они там… А ты вообще к чему спрашиваешь?

—У нас в Гвойне тоже есть рабы, —Пожал плечами Гурд, —Но мы не отправляем их воевать, потому что они в любой момент могут пойти против нас.

Закинув в рот виноградину, Афшин внимательно посмотрел на гвойнца.

—С нашими такого не будет. По крайней мере с теми, кто из Оствэйка. Они еще благодарить нас должны за то, что мы дали им шанс вернуть себе свободу. В Двисете они бы его получили только в могиле!

—А при чем тут Двисет? —Не понял Гурд.

Принц посмотрел на мужчину взглядом мудрого родителя, поучающего несмышленого ребенка — и это при том, что Афшин был лет на пятнадцать, если не больше, его моложе.

—Большую часть рабов нам поставляют двисетские пираты. В основном они отлавливают хидьяссцев, реже — сивоннцев. Эти парни имеют с этого такой доход, что платят даже своему наместнику, чтоб тот их покрывал. Доходили слухи, что двисетцы даже убрали какого-то хидьясского советника, прознавшего про их безнаказанность. Не знаю, правда это или нет, но Хидьяс и вправду собирался проситься под крылышко Кирации. Жаль, что поздно спохватились.

—И вы… отпускаете рабов?

—Если военная кампания проходит успешно, то почему бы и нет? Правда, до этого почти никто не доживает, —Многозначительно ухмыльнулся принц, —Но стимул рабочий.

Гурд пораженно отхлебнул вина и затолкал в рот несколько кусков сладкого теста, чтобы заглушить во рту кислый привкус негодования. Вот, на чем империя Зиекон строит свое величие — на деньгах и крови тысяч невинных людей, насильно уведенных в рабство. Когда-то давно он всей душой бунтовал против издевательств над невольниками в Гвойне, считая их сущим проявлением варварства, но оказалось, в огромных империях дела обстоят ничуть не лучше.

Они казнят людей на пиках и ведут миллионы заморских пленников на убой.

Рауд всегда спрашивал Гурда — как он мог променять меч на перо? Ответ был прост — так он надеялся спрятаться от жестокости этого мира. “Когда перед глазами грязь, отверни голову, не смотри” — всю жизнь говорил он себе.

Но наступить в эту грязь все равно придется. И отмыть ее вряд ли получится.

*

Подтягивая за собой бесполезную ногу, Иллас вошел в зал. Кто бы сомневался, что начнут без него!?

Ровилт уже восседал во главе большого круглого стола, но, завидев вошедшего брата, вскочил на ноги:

—А вот и мой дорогой советник!

Юноша окинул взглядом всех присутствующих. Место по правую руку, отведенное для него, пустовало, но по левую сторону расположился — кто бы сомневался! — Нэриус Астанд Лиллтал со своей каменной физиономией. И что он здесь забыл? Сидел бы в своем склепе да ставил бы опыты на лягушках и крысах!

Несмотря на большую любовь Илласа к науке, схожий интерес Астанда к “низшим” материям раздражал. Церковникам полагалось заботиться о душе, но никак не искать скверну в плоти и крови людей, а новый Нэриус с убежденностью фанатика занимался именно этим. В какой-то момент гипотезы и высказывания Астанда даже стали настораживать Илласа, но поговорить об этом с не чаящим в церковнике души Ровилтом юноша никак не решался.

—Позвольте представить — Иллас Орледар, —Объявил гостям брат.

Кирацийские послы сдержанно кивнули, но по их взглядам (особенно того, что старше), юноша понял, что своим убогим видом вызывает лишь неподдельный интерес.

—А это наши гости из Кирации, —Пояснил Илласу Ровилт, —Комендант Анкалена Лагат Фадел…

Брат указал на дородного пожилого мужчину в военном мундире. Крепкий, плотный, с суровым взглядом из-под кустистых век, он чем-то напоминал Илласу отца. Мысли в его голове, скорее всего, сейчас сквозили точно такие же, как у покойного батюшки — это читалось по глубокой морщине между бровей, по губам, искривленным в трудно скрываемом презрении. “Что еще за ничтожество?” — говорил его взгляд, и Иллас поспешил отвести глаза.

—...и граф Эйден Интлер.

Этот кирациец был гораздо моложе и приятней с виду, даже несмотря на то напряжение, что читалось во всем его болезненно-бледном лице и сухопаром теле. По незнанию можно было подумать, что гость сидит на стуле из иголок и боится сделать лишнее движение, чтобы не причинить себе еще большую боль.

—Приятно познакомиться, —Запоздало изрек Иллас, усаживаясь на свой стул и инстинктивно пытаясь устроить поудобнее больную ногу.

Заняв свое место рядом, Ровилт счел нужным взять первое слово:

—Я получил письмо от Его Величества… Лукиллиса.

—Лукеллеса, —Поправил брата Лагат Фадел, —Он выражает желание прекратить вражду между нашими странами и считает это возможным, потому что со смертью его жены род ветувьяров прекратил свое существование.

—Но… —Запнулся Ровилт, очевидно, пытаясь припомнить беседу с Ланфордом Карцеллом — камарилом, побывавшем в монастыре Двух Лиц. Брат тогда был не слишком трезв, и наверняка поэтому воспоминания давались ему с таким трудом.

А вот Иллас рассказ камарила помнил отлично. И если Ланфорд не врал — в чем юноша почти не сомневался — то живых ветувьяров на свете сейчас минимум двое — адмирал Джеррет Флетчер и неизвестный хидьясский наемник. Другой вопрос — знали ли об этом кирацийцы, или только делали вид, что полностью чисты перед орденом Истинного Лика?

—Это ведь такая отличная новость! —Прервал едва заговорившего Ровилта Астанд. Мимо внимания Илласа не проскользнуло, какой взгляд он метнул в брата, приказывая ему замолчать, —Ваше Величество, вы только подумайте — какие перспективы открываются! Союз двух сильнейших держав Оствэйка может стать реальностью!

Ровилт опешил даже больше Илласа. Юноше хотя бы хватило ума понять, что Астанду по какой-то причине выгодно подыгрывать кирацийцам, а вот старший брат был просто в замешательстве.

—И… что же ваш король предлагает? —Наконец-то смог выдавить Ровилт.

—Его Величество с недавних пор является вдовцом, —Незамедлительно отозвался Фадел, —А у вас, насколько нам известно, имеется сестра на выданье.

Даже Иллас не сразу сообразил, что к чему, а Ровилт и вовсе вряд ли помнил, что у него, в придачу к брату-принцу, имеется еще и принцесса-сестра.

—Тинель? —Удивленно выпалил юноша.

—Именно. Его Величество предлагает связать узами брака два королевских дома — Лукеллес и Орледар.

С каких пор Лукеллес успел стать королевским домом? Интересно было бы узнать, как отреагировали бы на эти слова Кастиллоны, тем более, что один из них — даром что с фамилией Флетчер — был еще жив.

—Погодите, —Илласу казалось, что земля уходит у него из-под ног, —Тинель может и не согласиться. К тому же, она… нездорова.

Вряд ли странность сестры можно было назвать болезнью, но иного определения Иллас подобрать не мог. Очевидно, их родители порядком прогневили богов, за что те послали им таких наследников. Юноша не знал, что было хуже: родиться таким, как он — в здравом уме, но с немощным, бесполезным телом, или как Тинель — с разумом, застывшим на уровне пятилетнего ребенка.

Должно быть, новому кирацийскому королю плевать, кого брать в жены — лишь бы это укрепило его власть и подарило каких-никаких союзников — но Иллас не мог так запросто отослать бедняжку в чужую страну, ко двору узурпатора, которого в любой момент могут свергнуть его же последователи. Вряд ли слабоумной беззащитной девушке удастся там выжить.

К тому же, Иллас любил Тинель — временами он до сих пор читал ей сказки и успокаивал перед сном каждый раз, когда сестра пугалась чудовищ из темноты и начинала плакать. Только в ее глазах он был большим и сильным старшим братом, она не замечала — или не понимала — его уродства, и ни разу не требовала того, чего он не мог ей дать.

—Она не говорила, что захворала, —Наигранно удивился Астанд, —Хотя я, между прочим, ее духовник.

С немым ужасом Иллас уставился на церковника. Нэриус явно был полон решимости продать кирацийцам Тинель по хорошей цене.

—Я думаю, нам в любом случае стоит спросить желания самой принцессы, —Подал голос кирацийский граф. Он молчал так долго, что Иллас успел позабыть о его существовании.

—Безусловно, —Астанд поднял руки в примирительном жесте, —Но следует помнить, что женщины часто бывают… подвержены эмоциям. Благоразумней было бы решить все на берегу.

—Вы плохо знаете женщин, Ваше Святейшество. Выдержке многих из них позавидовали бы вы сами, —Нервозность графа на мгновение пропала, и выяснилось, что под ней скрывался пусть и зашуганный, но зверь.

—Но это не отменяет того, что Его Святейшество прав. Такие вопросы решаются волей короля, но никак не прихотью женщины, —Вмешался комендант Фадел.

Все взгляды метнулись к Ровилту. Иллас хотел бы надеяться на его благоразумие, но последние несколько недель научили его тому, что брат предпочитает своей головой не думать. Вместо этого он слушает того, кто находится рядом с ним и кажется королю наиболее убедительным — то есть, Астанда. Илласу никогда не победить в этой гонке.

—Что скажете, мой король? —В очередной раз подтолкнул брата Нэриус.

На мгновение Ровилт столкнулся взглядом с Илласом, но в глазах короля не было ничего, даже отдаленно напоминающего рассуждения.

“Что же я наделал!?” — прошептал слабый голосок у юноши в голове. Он надел корону на совершенно пустую голову, надеясь, что сможет вложить в нее хоть каплю собственного разума. Идиот!

Всегда найдется тот, кто подсуетится быстрее. Да и вообще, сместить калеку не так-то трудно. Не пройдет и месяца, как Ровилт напрочь забудет о том, что когда-то просил младшего брата стать его главным советником.

—Думаю, этот брак пойдет на пользу обоим нашим королевствам, —Вздернув подбородок, выдал братец.

Несмотря на то, что Иллас и не ожидал другого ответа, в груди у него что-то оборвалось.

—Я считаю это решение преждевременным, —Осмелился вмешаться юноша, бегло оглядывая собравшихся. Комендант Фадел вовсе на него не смотрел, Астанд насквозь прожигал безжизненным взглядом, а Ровилт отчаянно делал вид, что младшего брата не существует. И только бледный граф казался хоть немного понимающим, что к чему, —Принцесса может не…

—Неужели вы не желаете счастья своей любимой сестре, советник? —Перебил его низкий голос Астанда, —Вы не сможете удерживать ее рядом с собой всю жизнь.

Эти ледяные глаза могли лишить дара речи, выбить из колеи и заставить замолчать на всю оставшуюся жизнь — в особенности, когда ты моложе, слабее и находишься в невыгодном положении.

Иллас почувствовал, как его затрясло. Руки пришлось сжать на коленях, но крупную дрожь все равно выдавали напряженные до предела плечи.

—Я и не собирался, —Выдавил он.

—Господа, я не считаю необходимым принимать во внимание слова советника Илласа, —Заключил Астанд, —В этом вопросе он крайне предвзят… К тому же, здоровье не позволяет ему так долго присутствовать на совете, —Он заглянул юноше в глаза, —Вам ведь нехорошо? Вы дурно выглядите.

—Я в порядке, —Сжав непослушные пальцы в кулак, ответил Иллас.

Гнев разгорался все сильнее, поднимался из груди к самому горлу, готовясь сорваться с губ в страшном крике — никак иначе юноша и не смог бы его выказать. В детстве он часто представлял, как в моменты ярости превращается в огромное каменное чудовище и сметает все на своем пути. Сейчас это глупое желание некстати вспомнилось, вынуждая Илласа с наслаждением представить, как огромная каменная лапища вминает в стену зарвавшегося Нэриуса и всех остальных вместе с ним.

—В таком случае, —Пробасил комендант Фадел, —Полагаю, можно перейти к деталям самой свадьбы?

*

Иллас нашел в себе силы встать только к вечеру. После разговора с кирацийцами, больше напоминающего битву, в которой он потерпел полное и безоговорочное поражение, юношу захлестнул редкий по силе приступ. Иллас провалялся в полузабытьи несколько часов, пока дрожь потихоньку не спала, а судороги в ногах и руках не сошли на нет.

Все это время его не отпускали мысли о Тинель. Он понимал, что не сможет ничего изменить — для всех вокруг, кроме него, принцесса была всего лишь обузой, поэтому Ровилт с радостью ухватился за возможность сбыть ее с рук, да еще и по неплохой цене. Вряд ли кто-то предложит за слабоумную девчонку больше, чем король Кирации.

Но в силах юноши было хотя бы смягчить для сестры этот удар.

Удивительно, но он и сам не заметил, как ноги принесли его к покоям Тинель. Обычно прохладные, увешанные гобеленами и факелами коридоры замка казались Илласу бесконечной пыткой. Сегодня же мрачные мысли вытеснили все остальное — и боль, и медлительность, и даже холод. Не желая терять ни минуты, юноша постучал в дверь.

Открыла ему добродушная пожилая служанка, что воспитывала принцессу с малых лет.

—Ваше Высочество… —Склонила седовласую голову она.

—Мне хотелось бы поговорить с принцессой. Наедине.

Женщина моргнула и через мгновение беспрекословно подчинилась:

—Как будет угодно.

Впустив Илласа внутрь, она поспешила исчезнуть и скрылась в коридоре еще до того, как юноша приметил сидящую в нише у окна сестру.

Тинель почти всегда сливалась с серым, выцветшим убранством своих покоев — ярких платьев она не носила, а цвет лица имела нездоровый, землистый. Выдавала ее только извечно лохматая, непослушная копна каштановых волос и большие удивленные глаза.

В отличие от Илласа, сестра приметила его сразу, но с места даже не двинулась, продолжая молча буравить его взглядом и теребить в руках небольшую вышитую игольницу.

—Ты принес мне куклу? —Наконец спросила она.

Черт возьми! Про куклу он напрочь забыл! Хорош братец — наобещал и не выполнил! Впрочем, сейчас совершенно не до кукол…

—Нет, Тинель, —Он шагнул к девушке, —Нам надо поговорить…

—Не хочу я с тобой говорить! —Тряхнула головой она, поднимаясь со стула, —Ты не принес мне куклу!

—Тинель, дело серьезное!

Прищурившись, сестра медленно подошла к юноше. Для своих шестнадцати она была не так уж и велика ростом, но уже успела сравняться с Илласом — невысоким и ссутуленным из-за болезни. Они с сестрой и вовсе составляли весьма нелепую пару — будучи обладателями самых непослушных на свете густых темных волос, больших глаз и абсолютно одинаковых носов, в остальном они различались, как свет и тьма. С детства болезненный, тщедушный и слабый, Иллас таким и остался, в то время как Тинель всегда была круглолицей, упитанной и пухлой.

—Ты обманщик! —Девушка ткнула в него пальцем.

—Тебя выдают замуж, —Проигнорировав обвинения сестры, выпалил Иллас.

Кукла вмиг позабылась. Скривив губы, Тинель склонила голову набок и с любопытством посмотрела на брата:

—А это как?

“Для тебя — ужасно” — мрачно подумал юноша, пытаясь подобрать наиболее простые и понятные для сестры слова.

—Ну… как взрослые, знаешь? У тебя будет муж. И дети, возможно… потом.

—А он злой? Если не злой, пусть приходит. Попрошу у него куклу, —Обрадовалась Тинель.

Глубоко вздохнув, Иллас прикрыл глаза.

—Тебя увезут отсюда, —Сообщил он, —От меня.

—Куда?

—Далеко, Тинель. В Кирацию.

—И ты со мной не поедешь? А муж будет читать мне на ночь? И рассказывать про горных чудовищ? —Вопросы посыпались градом, —А Кирация это где?

—Тинель, —Иллас схватил сестру за руку, —Тебе следует быть осторожной. Я не смогу быть рядом. Не смогу тебя защищать. Если бы была возможность, я бы ни за что не отдал тебя им. Но я…

Он и сам не знал, кто он. Слабак. Тряпка. Ничтожество.

—Возможно, мы даже больше не увидимся, —Слова эти давались так тяжело, что Иллас едва смог их произнести.

Естественно, Тинель не восприняла ничего из сказанного всерьез. В какой-то момент, когда сестра со скучающим видом ушла к окну и принялась грызть ногти, Илласу и вовсе показалось, что она его не слушала. От собственного бессилия хотелось разрыдаться.

Он вылетел из покоев принцессы так быстро, как только мог со своей больной ногой. Можно было сколько угодно упиваться страданиями и жалеть самого себя, но если Иллас не позаботится о Тинель, этого не сделает никто. Поэтому он решительно направился в гостевое крыло, разузнав у стражников, в какие покои поселили кирацийских послов.

Комендант Фадел его не интересовал. Этот человек показался Илласу кем-то вроде второго Астанда — такой же хитрый, скользкий и преследующий какие-то свои цели. Разница между ними только одна — цели Нэриуса фанатичны, а цели коменданта донельзя приземленны. Скорее всего, это деньги, земли, титулы — все то, что может даровать король, если перед ним хорошенько выслужиться.

А вот граф — это другое дело. Говоря по правде, Иллас совершенно его не понял. Он показался человеком думающим и отстраненным одновременно — оставалось только надеяться, что первое качество владеет им чаще последнего. Все же едва заметной ауре благородства, окутывающей его, хотелось верить. Именно поэтому Иллас и направлялся к нему, лелея слабую надежду на то, что догадки его верны хотя бы отчасти.

В гостевом крыле стражи почти не было — эдакий акт доверия гостям, тем более, что ни комендант, ни граф никаких опасений не вызывали — поэтому Иллас смог пробраться к покоям кирацийца практически незамеченным.

Мысли его блуждали где-то далеко, подбирая подходящие слова для того, чтобы вызвать сочувствие в душе этого непонятного человека. При желании Иллас смог бы надавить на жалость, но за годы своей жизни юноша понял, что это чувство никогда не приводит ни к чему хорошему.

Приготовившись стучать, Иллас как-то неосторожно толкнул дверь графских покоев, на что та с легкостью поддалась. У кирацийцев, что, не принято запираться?

Тревожно озираясь, юноша зашел в комнату. Небольшие, но светлые покои встретили его приятным теплом, мягкий ковер поглотил звук шагов и докучливое эхо его голоса.

—Граф? —Осторожно позвал юноша.

Ждать ответа не пришлось — бесчувственное тело кирацийца лежало на полу, словно брошенная Тинель кукла.

*

Два огромных испуганных глаза смотрели на него с худого юного лица. Эйден не сразу понял, что лежит на полу, а принц-советник пытается привести его в чувство.

Мужчина попытался подняться, но в глазах снова потемнело, и он рухнул обратно. Принц что-то говорил, но голос его едва доносился до Эйдена, словно из-за толстой каменной стены. В ушах гремело лишь собственное сердцебиение, больше похожее на пушечную канонаду.

Эйден зажмурился, пытаясь прогнать очередной приступ. Не получалось даже вспомнить, как он потерял сознание. Сколько он провалялся до того, пока его не нашел принц?

В лицо прилетела легкая пощечина, и Эйден распахнул глаза, судорожно хватая ртом воздух. Зрение чуть прояснилось, но слух все еще не спешил возвращаться.

—Простите, —Пробормотал он, усаживаясь на полу. В глазах потемнело, но ненадолго — спустя несколько секунд мужчина отчетливо видел перед собой обеспокоенного принца.

—С вами все в порядке? —Донесся до Эйдена тихий голос.

Он потер переносицу — удивительно, но это действительно помогло. Разум прояснился, в ушах перестало шуметь. И тут-то до мужчины дошло, в каком незавидном положении он сейчас находится.

Вскочить на ноги было бы самым неосмотрительным решением — так недалеко и в новый обморок рухнуть — поэтому граф осторожно обнял собственные колени и, напустив на лицо непосредственное выражение, кивнул.

—Вы можете быть честны со мной, —Опираясь на трость, принц неуклюже поднялся и устроился на стуле, вытянув иссушенную негнущуюся ногу, —Как я собираюсь быть честным с вами.

Эйден не совсем понимал, что имеет в виду этот странный парень, чей хрупкий юный вид так разительно отличался от вдумчивого поведения, которым не мог похвастать даже его недавно коронованный “брат”.

Иллас и вовсе оказался не таким, каким представлял его Эйден. По рассказам о болезненном эделосском принце граф вообразил, что встретит глупого, избалованного и ни на что не годного капризного юнца. Когда же на его месте оказался неприметный, бледный и тихий, но крайне смышленый молодой человек, Эйден незаметно проникся к нему каким-то уважением.

—У вас ко мне какое-то дело? —Граф взъерошил волосы, прилипшие ко взмокшему лбу.

—Для начала ответьте мне честно — вы больны? —Глаза у принца, признаться, были не по возрасту серьезными.

Кажется, сейчас самое время подняться с пола. А то слова и вправду будут расходиться с делом.

—Не слишком серьезно, не беспокойтесь.

Лжец из Эйдена, конечно, не самый лучший, но обмануть мальчишку, которому явно еще не было и двадцати, ему все-таки под силу. Вжавшись в кресло, граф понадеялся, что слова его прозвучали убедительно — другое дело, что мертвенно-бледный цвет его лица и внезапный обморок могут свидетельствовать об обратном.

—Я обучался лекарскому ремеслу, —Вдруг заявил Иллас, —И я могу помочь вам, если вы дадите мне такую возможность.

“Заманчиво. Но ты, мальчик, не на того напал” — мрачно подумал Эйден. От скольких лекарей он слышал, что они не в силах ничего поделать? Сколько раз пил всякую дрянь, чтобы не получить и малейшего улучшения?

—Это лишнее, Ваше Высочество, —Покачал головой граф.

В зале советов принц вовсе не показался Эйдену человеком решительным, но сейчас юношу словно подменили — взгляд у него был ничуть не легче, чем у нового Нэриуса, разве что не такой бесчувственный.

—Сколько уже продолжаются эти обмороки? Не меньше года? —Склонил голову Иллас.

“Кто ты такой, чтобы я говорил тебе правду?” — усомнился Эйден, чувствуя, как наивная, все еще хранящая надежду маленькая часть его разума жаждет поддаться. Доверия этот парень, несмотря на эделосское происхождение, вызывал все-таки больше, чем все остальные (включая Фадела) вместе взятые. Вроде бы все еще враг, но вовсе не вызывающий отвращения, и, кажется, действительно благоразумный.

Разрываемый всеми противоречиями на свете, Эйден кивнул. Разве приговоренный к смерти теряет хоть что-то, лишний раз искушая судьбу?

—Чего вы от меня хотите? —Обессиленно выдохнул граф.

—Я повторяю — помочь вам. В стоимость той услуги, что вы окажете мне, если вам так угодно.

Так вот как! Мальчик вел какую-то свою игру, и явно хотел заполучить союзника в лице Эйдена. Граф и сам нуждался в поддержке не меньше (если то, что сказала Калиста перед своим побегом, конечно, правда), но что может дать ему бывший наследник эделосского престола, больной и слабый?

“А сам ты разве не такой же?” — поинтересовался насмешливый голос в голове.

—Вы — единственный, к кому я могу обратиться, —Серьезно заявил взволнованный принц, —Умоляю, не отказывайте мне, и я сделаю все возможное, чтобы избавить вас от этой хвори.

“А что же ты над собой не постарался?” — насмешливо подметил Эйден, оглядывая перекошенные плечи и обездвиженную ногу юноши.

И все-таки этого неглупого парня было жалко. Казалось, он сам загнал себя в ловушку, отдав власть пустоголовому простаку, но теперь осознал всю глубину своей ошибки.

—И в чем же заключается ваша просьба? —Не скрывая своего сомнения, вяло поинтересовался граф.

—Моя сестра… она больна. Тинель всего лишь беззащитный наивный ребенок, —В огромных глазах принца появилась мольба, —Ей необходима защита.

Эйден вдруг понял, что эту просьбу он готов выполнить безо всякой платы. Разве он не просил бы о том же, окажись на месте принцессы Тинель любая из его сестер?

—И я должен оберегать вашу сестру по дороге в Кирацию?

—И при дворе тоже, —Отозвался Иллас, —Я не имею представления, что за человек новый король, а потому мне простительна эта… настороженность.

“Если бы ты знал, насколько ты прав, ты бы сгреб сестру в охапку и бежал бы из Линтхаласа вместе с ней”.

—Я сделаю все, что в моих силах, —Кивнул Эйден, —Безопасность дамы для меня превыше всего.

Иллас неотрывно смотрел на него:

—Вы не стали меня разубеждать. Не сказали, что Тинель ничего не грозит.

Что ж, он схватывал на лету. Как мог столь умный человек посадить на трон того идиота, которого Эйден видел в зале советов?

—Все верно, —Сухо ответил граф, —Я не собираюсь вам лгать.

Густые темные брови юноши сошлись к переносице. Эйден вовсе не хотел его пугать, но дать парню понять, в какое змеиное гнездо угодила его сестрица, тоже было необходимо.

Слабая надежда, на мгновение промелькнувшая на лице Илласа, вмиг исчезла, но он взял себя в руки даже быстрее, чем Эйден ожидал:

—А теперь расскажите мне о своей болезни все без утайки. Наставники говорили мне, что в медицине, в отличие от политики, я не столь пропащ...

Глава 9. Эделосс. Столичная дорога. Кирация. Анкален

Джеррет никогда не думал, что климат в Кирации так сильно отличается от эделосского. Оказалось, зима на родине не идет ни в какое сравнение с этой — свирепой, жестокой и колючей. Особенно смертоносной она кажется, когда ты голоден, избит, связан и почти лишен возможности двигаться.

Холод пронизывал до костей, колол стальными иглами голую кожу лица и рук, и добрался, кажется, уже до самого сердца.

—Здесь встанем! —Рявкнул откуда-то спереди голос камарила Ланфорда.

Грубые руки ослабили веревки, что держали Джеррета привязанным к седлу, а затем последовал резкий толчок. Безвольным мешком связанный адмирал свалился на землю, прямо в истоптанный копытами снег.

Следом спешился и камарил, в обществе которого Джеррет проводил почти все время по дороге в Линтхалас — жилистый коротышка по имени Идс. Презрением к пленнику от него разило ничуть не меньше, чем от Ланфорда, а отвратительный голос еще сильнее дополнял картину — теперь Джеррет был уверен, что орден Истинного Лика набирает в ряды своих убийц только последних уродов и мразей.

Поднимать его на ноги никто не удосужился — Идс прошел мимо, а Джеррет так и лежал в снегу, чувствуя, как влага холодит его и без того обмороженное избитое лицо. Пытаясь совладать со своим связанным телом самостоятельно, адмирал решил подняться, но получилось лишь перевернуться на спину и уставиться в серое бездушное небо. Грубая веревка с новой силой врезалась в запястья, стянутые за спиной, и, кажется, напрочь содрала с них кожу.

Он повернул голову, чтобы проследить за камарилами. Те спешились, пристроили чуть поодаль лошадей и начали готовиться к ужину. Место для привала Ланфорд выбрал неплохое — с одной стороны молодой лесок, с другой — небольшой пригорок, хорошо защищающий от зимнего ветра. Недавно прошедший снег сделал округу кипельно-белой, и на этом фоне камарилы с их пленниками казались пятном грязи, если не чего еще похуже…

Нельзя сказать, кому из них повезло больше — Джеррету или Селин. С одной стороны, девушку не связали по рукам и ногам, превратив в обездвиженный мешок с затекшими конечностями, но с другой, она была вынуждена ехать в одном седле с Ланфордом, не упускающим возможности надавить на нее посильнее и довести до слез.

И чаще всего орудием этого давления был Джеррет. Он сбился со счета, сколько раз его успели избить за все время их пути. Это и без того было больно, а глядя на то, как беспомощная Селин бьется в причитаниях и рыданиях, ползает на коленях перед этой камарильской мразью, умоляя пощадить его — и вовсе невыносимо.

Разговаривать друг с другом им не дозволялось — впрочем, Джеррет и не пытался. Не хватало еще схлопотать кляп себе в рот и задохнуться к чертям собачьим из-за заложенного на морозе носа.

Поэтому все, что мог себе позволить адмирал — это смотреть на нее и успокаивать себя мелочами. По крайней мере, недавняя болезнь уже не грозила девушке смертью. Она все еще кашляла и шмыгала носом, но явно пошла на поправку. Ланфорд всей душой хотел унизить ее, но не убить — как бы то ни было, он позволял Селин кутаться в плащ и греться у костра.

С Джерретом дела обстояли хуже. Он нужен был камарилам живым, но не обязательно здоровым. Поэтому о том, что такое тепло, он успел напрочь позабыть. Поесть камарилы ему давали, но выделенная еда больше походила на насмешку, чем на попытку не позволить ему окочуриться с голоду — зачерствевшие корки хлеба, гнилая картошка и поломанные, погрызенные червями сухари.

Камарилы унижали его, как могли, но Джеррет не сомневался, что худшее ждет его впереди, в Линтхаласе. На кой черт он сдался Истинному Лику, было известно одним лишь богам, но вряд ли эти фанатики погладят его по голове и отпустят с миром. Оставалось лишь гадать, сколько ему придется пережить перед тем, как его изувеченный труп бросят в костер на центральной площади.

Ранние зимние сумерки опускались так быстро, что к тому моменту, как парочка камарилов вернулась с охоты, стояла уже непроглядная темнота. Джеррет к тому времени кое-как умудрился сесть, пытаясь поудобнее пристроить связанные за спиной руки, и не сводил глаз с небольшого костерка, словно его способен был согреть даже свет от него.

Пару раз он ловил на себе взгляд Селин, и каждый раз лицо девушки окрашивалось неподдельной болью. Должно быть, выглядел он крайне паршиво… То ли еще будет!

Когда в воздухе появился аромат жареной зайчатины, желудок адмирала свело судорогой. Во рту не было ни крошки с самого утра, тем более, что сухарями вряд ли насытится даже Селин, а потому Джеррет ничего не мог с собой поделать. Он смотрел на жрущих мясо камарилов и исходил слюной, представляя, как размозжит башку Ланфорду с его дружками и заберет себе их горячий ужин.

Наевшись, камарилы вспомнили и о нем. Вот только на этот раз Джеррета удостоили не сухарями. Ланфорд пошел дальше, швырнув пленнику под ноги… обглоданные кости.

—Ты за кого меня принимаешь? —Уставился на камарила Джеррет.

—За того, кто ты есть, демон, —Прошипел сквозь стиснутые зубы Ланфорд, —Жри.

Желудок сжался в комок, есть хотелось так, что адмирал не побрезговал бы даже плесенью, но честь (или то, что от нее осталось) никогда бы не позволила ему опуститься так низко.

Ударив связанными ногами в сугроб, Джеррет засыпал кости снегом:

—Да пошел ты!

—Ах вот как? —Ланфорд опустился на корточки — сытый, довольный, одетый в подбитую мехом камарильскую форму и теплый плащ с капюшоном, —Голос снова прорезался?

—Я не собираюсь жрать твои объедки, —Сверкнул глазами Джеррет.

На их голоса уже сходились остальные камарилы. Они обступили командира кружком, готовясь исполнить любой приказ. Одна лишь Селин держалась поодаль, в ужасе прикрывая рот рукой.

—Решил сдохнуть побыстрее? —Сильная рука Ланфорда дернула адмирала за волосы и рывком ткнула лицом в снег, —Это мы устроим…

За спиной у него вскрикнула Селин, но камарил не обратил на девушку никакого внимания. Вместо этого он лишь сильнее вдавил голову Джеррета в снег и склонился к самому его уху:

—Я буду отрезать от тебя куски на глазах у твоей шлюхи. Мне без разницы, где это делать — здесь или в Линтхаласе.

—Не-а, —Джеррет еле разомкнул губы. В рот сразу насыпалось колючего снега, —Есть разница. Служивый пес вроде тебя приказ не нарушит.

В пылу собственной ярости Джеррет никогда не думал о последствиях. Вот и сейчас он запоздало понял, что такое животное как Ланфорд и вправду способно наплевать на любой приказ.

Что ж, пусть его смерть хотя бы будет быстрой…

Рука камарила выпуталась из его волос, и Джеррет, выплевывая снег, поднял голову на своего мучителя. Ланфорд к тому времени уже поднялся и теперь возвышался над адмиралом во весь свой немалый рост.

—Зря стараешься, Флетчер. Я и вправду не стану нарушать приказ. Убив тебя сейчас, я не получу всего того, что мог бы сделать с тобой в Линтхаласе. Поэтому я подожду. Я умею ждать.

После этих слов Джеррет пожалел о сказанном. Потому что так сильно его не били с самой Эхоры.

*

Слезы не помогают. Не помогают и крики. Ни то, ни другое просто не замечают, а если и замечают, то испытывают удовольствие от ее унижений. Селин пыталась не плакать, пыталась делать вид, что ей безразличен Флетчер и все его страдания, но и это не помогло. Чудовище видел ее насквозь и знал, что это не так. Он мучил и унижал их обоих, но делал это разными способами — и Селин чувствовала боль ничуть не меньшую, чем Флетчер.

Она сходила с ума от собственного бессилия, днями напролет ломала голову, пытаясь найти хоть какой-то способ спастись или хотя бы уменьшить страдания адмирала. Но камарилы были повсюду. У девушки даже не было шансов поговорить с Джерретом, не то, что каким-то образом помочь ему.

Джеррет. Зачем она стала звать его по имени, пусть даже в мыслях?

Сейчас было совершенно не до этого. Камарилы в очередной раз, словно сорвавшиеся с цепи псы, избивали связанного пленника, а Селин могла лишь стоять и смотреть на то, как свежий снег заливает кровь с его разбитого лица. Сердце ее обрывалось при каждом ударе, а стоны Флетчера когтями рвали душу.

—Прекратите! Хватит! —Не выдержала она, бросаясь к камарилам.

Головы орденских убийц медленно повернулись к ней. Селин заметила, как сапог Чудовища в последний раз врезался в живот Джеррету и тотчас потерял к лежащему на снегу пленнику всякий интерес.

—Ты тоже захотела? —Прорычал бородатый громила со шрамом на лысой голове, —Можем устроить.

Она совершила ошибку. Раньше камарилы игнорировали ее, но сейчас их терпению пришел конец. Селин боялась даже представить, на что способны эти звери по отношению к такому хилому и слабому существу, как она. Камарилы не брезговали ничем — они избивали связанных, слабых и беззащитных, убивали ни в чем не повинных стариков — что им стоит сотворить подобное и с ней?

Селин попыталась попятиться, но слишком поздно — ручища громилы толкнула ее в плечо и свалила с ног. Шесть огромных силуэтов нависли над ней в смертельной угрозе.

Страх сковал девушку по рукам и ногам — она не смогла бы даже закричать, если бы в этом был какой-то смысл, но сейчас, на пустой заснеженной дороге, где на часы езды во все стороны не было ни души, это не принесет никакой пользы, а лишь сильнее разозлит камарилов.

Громила Якон плюхнулся в сугроб рядом с ней, раскидывая во все стороны мокрые белые комья. Изуродованную шрамом рожу перекосила кривая хищная улыбка, и камарил, завидев тщетные попытки Селин отползти назад, грубо схватил ее за ногу, притягивая к себе.

Девушка окаменела от ужаса, с губ срывалась лишь невнятная мольба, смешанная со сдавленными вскриками и подступающими к горлу рыданиями.

—Думаешь, сучка, я побрезгую? —Прорычал Якон.

Селин почувствовала, как огромные лапищи шарят в отяжелевшей от снега ткани ее подола, пытаясь задрать юбку, больно хватают за щиколотки и колени, пробираясь все выше…

—Нет, пожалуйста! —Задыхаясь от слез, взмолилась девушка, —Прошу, не надо!

Она попробовала пнуть камарила, но попытка вышла такой слабой, что Якон лишь рассмеялся, рука его дернула за ее юбку, и ткань с треском порвалась, обнажая бледную ногу девушки.

Это конец. Селин приготовилась к долгим адским мучениям, по завершению которых она с большой вероятностью будет убита. Девушка боялась этого всю жизнь — когда жила с отцом и запиралась от его пьяных гостей, позже, когда то и дело оказывалась среди мужчин, пожирающих ее глазами из-за отсутствия других женщин — но все же не думала, что ее страх воплотится в такой жуткой форме, прямо на снегу, на страшном холоде и безо всякого шанса на спасение.

—Хватит! —Раздался требовательный голос Ланфорда.

Замерев, Якон уставился на него:

—Эй, ты чего?

Чудовище, недолго думая, навис над камарилом и рывком оторвал его от Селин, дернув за ворот плаща. От неожиданности Якон даже не удержался на ногах и угодил задницей в снег.

—Мы не животные, вам ясно!? —Только и бросил Ланфорд, отворачиваясь от Селин, как от самого мерзкого зрелища на свете.

С видом вожака волчьей стаи он самодовольно двинулся к костру. Остальные камарилы мигом потеряли весь интерес к Селин и потянулись за ним, словно послушные рабы за хозяином. Один лишь Якон с ненавистью взирал на свою несостоявшуюся жертву, отряхивая со штанов и плаща тяжелый сырой снег. Одного этого взгляда хватило, чтобы пригвоздить Селин к месту — она не могла и шелохнуться, пока камарил не убрался прочь и не занял свое место в кругу остальных орденских убийц.

Поднимаясь на дрожащие от пережитого ужаса ноги, девушка с болью в душе взглянула на брошенного в снегу Джеррета. Потеряв сознание, он так и остался лежать, прикрывая разбитое окровавленное лицо связанными руками.

Неизвестно, как долго он сможет продержаться в этих условиях, пока не ослабеет окончательно и не станет таким, каким хочет его видеть Чудовище — сломленным, опустившимся, ничтожным, полностью потерявшим человеческий облик. В любом случае, шансов на побег у них с Селин с каждым днем становилось все меньше, и девушка все чаще пыталась убедить себя, что для них обоих эта дорога в один конец.

Запахнув промокший плащ, Селин медленно двинулась в сторону костра. Перед глазами все расплывалось от слез, руки и ноги начинало знобить (как-никак, недавняя болезнь хоть и поутихла, но отступать не спешила), а в голове просто не осталось места для страхов и осторожности.

Огонь манил к себе, умолял подойти еще ближе, ближе, ближе… Казалось, что растопить весь лед в своей душе Селин сможет, только если ляжет в костер грудью. Может, и вправду стоит попробовать?

Вернувшись в реальность, она поняла, что сидит чуть поодаль от камарилов, дрожа всем телом и кутаясь в плащ. Камарилы вовсю беседовали друг с другом, позабыв о недавней размолвке, хотя их грубые голоса и отрывистые фразы больше напоминали собачий лай.

И ведь именно этих людей Селин с детства учили почитать едва ли не как богов, относиться к ним с благоговением и поклонением. Орден выставлял их как святых, мучеников и героев, хотя на самом деле они были… чудовищами. Все до одного!

А ветувьяры, которых Селин знала как двуликих демонов, оказались всего лишь людьми, застрявшими в ловушке двух тел и двух душ — никаких тебе рогов, копыт и черной магии! Если бы она была, они с Джерретом давно были бы свободны! Орден не стыдясь врал своим верующим и в этом, пока Нэриусы один за другим выставляли себя гласом божьим и обличителем скверны.

Чем же тогда был сам Орден? Засильем лжи и жестокости, поработившим их королевство пятьсот лет назад? Выходит, что так.

Странно, что никто во всем огромном Эделоссе еще не открыл глаза и не объявил об этом во всеуслышание… Или просто не смог? Ветувьяров мало, камарилов много — нужно же им убивать кого-то, кроме “двуликих демонов”!

Все это казалось слишком страшным и логичным, чтобы быть всего-навсего плодом ее бурной фантазии. Никогда раньше Селин не задумывалась ни о церковных орденах, ни о королевствах с их войнами, интригами и распрями — она просто жила как все, тихо и спокойно, не ставя под сомнение ничто из того, что говорили вокруг.

Но теперь она изменилась. Девушка видела людей, в руках которых была величайшая власть, и поняла, что эти люди, по сути, ничем не отличаются от других, обычных — такие же злые и добрые, коварные и наивные, жестокие и мягкие, они могли лгать и ошибаться, свято верить в любую чушь и осуждать что угодно. И никто из них не имел никакого отношения к истине.

Именно поэтому у Селин больше не было пути назад, в тот мир, из которого ее выдернули. В глубине души она все еще надеялась на спокойную тихую жизнь, но умом уже понимала, что стала для нее совершенно непригодна. Теперь она хотела видеть и понимать, как все устроено, знать больше, чем знали остальные.

Жаль, что это желание проснулось в ней слишком поздно, когда до Линтхаласа — а значит, и до смерти — оставалось несколько дней пути.

*

Эйден так и не научился спать в карете. Во-первых, с крепким сном у него с недавних пор вообще было неважно, а во-вторых, в такой тесной коробке не смог бы удобно разместиться даже коротышка, не говоря уже о ком-то долговязом вроде него.

Впрочем, Лагату Фаделу это как-то удавалось, даже несмотря на то, что он был на полголовы выше и раза в полтора шире Эйдена. Видимо, дело все-таки было в неприхотливости и в желании. А еще в нервозности, которая давным-давно стала для Эйдена постоянным спутником.

Причин для волнения у него было хоть отбавляй — мужчина переживал за сестер, за сбежавшую Калисту, за невинную Тинель, втянутую в эту игру прихотью двух королей, и за ее несчастного брата, который в один день смог перевернуть планы Эйдена с ног на голову.

Дело в том, что граф перехотел умирать. Эта мысль могла бы показаться дикой кому угодно, но не Эйдену, за несколько месяцев успевшему так сродниться с изнуряющей болью, слабостью, постоянными обмороками, что он уже и забыл, каково это — жить нормальной жизнью. А нужно было всего-то довериться эделосскому принцу.

Когда мальчишка после долгих расспросов о его болезни и всем, что ей предшествовало, включая связь с Реморой, потерю родных и заботу о сестрах, всучил Эйдену какую-то склянку и мешочек с порошком, мужчина едва не рассмеялся принцу в лицо — неужели этот самозваный “алхимик” думал, что способен чем-то ему помочь? Поступить так ему не позволила лишь вежливость, и, как оказалось, это его решение было единственным правильным за последние месяцы.

Эйден не знал, за какие заслуги боги внезапно вздумали пожалеть его, но после недели бестолкового — как он думал — поглощения густой, пахнущей металлом вязкой жидкости, которая получалась путем смешения содержимого склянки с порошком, он вдруг заметил, что боль стала ослабевать, мысли немного прояснились, а тело налилось давно забытой энергией. Конечно, дрожь и нервозность пока что никуда не делись, но даже такому улучшению мужчина был рад, как ребенок.

Поэтому всю оставшуюся дорогу до Анкалена он с особым тщанием выполнял указания Илласа, в глубине души все больше и больше надеясь на то, что однажды болезнь отступит насовсем и навсегда оставит его в покое.

В сравнении с этим остальное — даже Лукеллес на троне — казалось сущей ерундой! Конечно, Эйден боялся, что удача в один миг покинет его, но вера в лучшее была в нем все-таки сильнее. Он не переставал думать о словах Калисты, о Джеррете, который, должно быть, уже вовсю собирает армию, чтобы пойти на Анкален, и о самом себе, исправляющем ошибки и вымаливающем прощение.

Эйден понимал, как жалко это будет выглядеть — вина за казнь Престона висела на нем целиком и полностью, и искупить ее он мог разве что собственной смертью, но он и вправду был слишком слаб для этого. Оставалось только верить в то, что у Джеррета хватит милосердия простить его, а Ремора… не поставит на нем крест после такого.

Сквозь неплотно задернутые шторы на окошках кареты пробивался хилый солнечный свет — явление крайне редкое для начала зимы, но оттого еще более приятное. Шарма ему добавляло еще и то, что оно умудрилось разбудить храпящего напротив Фадела, хотя сон у коменданта был крепчайший и не в меру громкий. Монотонный храп прекратился, и карета погрузилась в благодатную тишину, нарушаемую лишь тихим скрипом колес и недовольным бормотанием коменданта.

—Чертово солнце! Не мог задернуть шторы получше? —Возмутился Фадел, посильнее кутаясь в подбитый мехом плащ.

Осмелев до такой степени, что желание позлить коменданта пересилило в нем здравый смысл, Эйден резко отдернул штору и впустил с тесное пространство их экипажа бледный солнечный свет. Сам он мимоходом глянул в окно, примечая знакомые городские очертания вдали.

—Прекращайте, комендант! Мы уже почти приехали!

—Наконец-то этот ад закончится, —Фадел поерзал на сиденье, разминая затекшую спину, —Сил моих больше нет трястись в этом гробу!

Самые разные ответы норовили сорваться с языка, но Эйден заставил себя промолчать. Вместо того, чтобы любоваться на угрюмую морщинистую рожу и до бесконечности с ней препираться, он принялся смотреть в окно, наблюдая за тем, как их карета медленно приближается к столице Кирации.

На самом деле он устал от этой поездки ничуть не меньше Фадела, просто старался не подавать при нем вида — трястись в этой тесной коробке больше двух недель, да еще и в такой неприятной компании, было настоящим испытанием.

Поэтому когда вся их процессия наконец-то медленно вкатилась во двор замка и замерла там перед подбежавшими конюхами, гвардейцами и слугами, Эйден вылетел из кареты первым, вдыхая морозный утренний воздух и щурясь на солнце.

—Не хочу! Не пойду! —Выкрикнул женский голос на эделосском.

Экипаж принцессы стоял чуть впереди, его уже успели со всех сторон обступить слуги и придворные, которые, видимо, и вызвали у Тинель столь пылкое негодование. Эйден уверенно направился туда, приготовившись распихивать всех любопытствующих локтями.

Из кареты послышались рыдания — громкие, по-детски неприкрытые. В сочетании со взрослым голосом они казались странной шуткой или выходкой лицедея-неумехи.

—Дайте пройти! —Эйден протиснулся мимо растерянного гвардейца и залез в карету, где зареванная принцесса пугливо вжималась в стенку, стискивая в руках потрепанную куклу, пока пожилая служанка безрезультатно пыталась ее успокоить.

Тинель долго привыкала к новым людям — она с трудом узнавала лица и непременно пугалась, когда какой-то незнакомец пытался заговорить с ней. Эйдену понадобилось больше недели на то, чтобы девушка смогла хотя бы отличать его от остальных, не говоря уже о том, чтобы доверять ему.

—Ваше Высочество, —Мягко заговорил он, опускаясь на сиденье рядом с принцессой, —Вам нечего бояться.

—Хочу домой, —Девушка подняла на него большие покрасневшие глаза и по-детски шмыгнула носом.

—Тише, милая, успокойся, —Служанка взяла Тинель за руку, —Ты уже дома. Теперь ты будешь жить здесь.

Это ничего не дало — принцесса разрыдалась с новой силой.

—Не хочу! —Ревела она, пока из глаз фонтаном лились слезы.

На мгновение переглянувшись со служанкой, Эйден положил руку девушке на плечо и осторожно коснулся ее подбородка, вынуждая посмотреть ему в глаза.

—Давай так, —Предложил он, —Мы с тобой поиграем. Ты ведь любишь играть в игры?

Не прекращая плакать, Тинель кивнула. Ее пухлое, почти детское лицо пошло красными пятнами из-за слез, и Эйдену казалось, что он почти может слышать предстоящее негодование Лукеллеса по поводу того, что ему привезли из Эделосса далеко не писаную красавицу.

—Ты уже взрослая и умеешь держать себя в руках, —В эти слова Эйден попытался вложить всю мягкость и доброжелательность, что в нем была, —От тебя только это и требуется. Больше ничего.

—Что там происходит? —Послышался требовательный низкий голос.

Фадел неумолимо приближался к карете, и чем громче становились его ревущие возгласы, тем меньше Эйдену хотелось оборачиваться. Только-только ему удалось найти подход к Тинель, как комендант уже спешил все разрушить.

—Шевелитесь! Король ждет! —Рявкнул он, добравшись до экипажа принцессы.

—Не пойду! —С новой силой взвыла Тинель.

Мысленно выругавшись, Эйден развернулся и высунулся в дверной проем кареты:

—Ее нельзя сейчас торопить. Ей надо успокоиться.

—А ты ей кто? Нянька? Служанка ей на что?

—Она напугана, —Непреклонно возразил Эйден, —Так нельзя.

—Ты много на себя берешь, граф, —Прищурился Фадел.

—Она не ваша вещь. И вас предупреждали, что она больна, —Эйден выбрался из кареты, чтобы лишний раз не гневить и без того пышущего яростью Фадела.

—А по-моему, эта кобыла вполне здорова, —Хохотнул комендант, наблюдая за тем, как служанка буквально силой выволакивает Тинель из экипажа. Девушка сопротивлялась и кричала, не выпуская из рук куклу, но выбора ей не оставили.

Она испуганно озиралась по сторонам, пока служанка поправляла на ней меховую накидку и надевала на голову капюшон.

—Вытри ей слезы, —Фадел шагнул к служанке, —И скажи, чтоб не смела рыдать в присутствии Его Величества.

*

—Я не обязана в этом участвовать.

Эйден устало потер переносицу. Добраться до дома ему удалось только почти к ночи — к тому моменту голова уже стала как колокол, глаза закрывались сами собой, а руки тряслись с прежней силой, но мужчина не собирался откладывать столь важный разговор на завтра. А Дороти, судя по всему, не намерена была ему поддаваться.

И все же сейчас она держалась гораздо спокойней, чем обычно.

—Но ты же всегда хотела ко двору, —Нашелся Эйден, —Вот и возможность.

—Не к этому двору. Я хотела быть в свите твоей Реморы, а не прислуживать какой-то… слабоумной, —На последнем слове Дороти намеренно понизила голос.

—Дор, я дал обещание, что буду защищать ее…

—В том-то и дело, что ты, а не я, —Парировала сестра.

—Но только ты можешь помочь мне выполнить это обещание.

—Скажи, я похожа на прислугу? —Нахмурившись, Дороти сложила руки на груди и облокотилась на столешницу, —Почему я должна развлекать эту эделосскую клушу?

—Ее брат… очень помог мне, —Честно заявил Эйден, —И это он попросил меня…

—Да-да, а честь не позволяет тебе предать его. Или как ты это называешь? —Девушка тяжело вздохнула, — Я слышала это много раз, братец. Вот только я не ожидала, что ты начнешь втягивать в свои подвиги и меня.

Временами Дороти казалась до жути циничной. И в кого она такой была? Должно быть, в Клавера — такой же крутой нрав и невиданное упрямство. Они с покойным братом даже внешне были похожи — рыжеватые волосы вместо светлых, веснушки и пронзительно-яркие карие глаза.

Даже несмотря на то, что Дороти в последний раз видела Клавера в глубоком детстве, она выросла и стала вести себя так же, как он — такой же сгусток ожившего обаяния, способный лишить разума кого угодно. Возможно, именно поэтому Эйден переживал за Дороти гораздо больше, чем за ее старшую сестру Ильду. Он боялся, что, как и Клавер, девушка окажется легкомысленной и влюбчивой, не думающей ни о других людях, ни о последствиях своих поступков.

И все же он понимал, что не может держать ее в четырех стенах вечно. Дороти уже исполнилось восемнадцать, и с каждым днем она все громче требовала свободы, жаждала выйти в свет и стать его частью — что ей бы непременно удалось, но неизвестно, к чему бы привело.

—Почему не Ильда?

Эйден ожидал, что сестра задаст этот вопрос, но не знал, что ответит. Ильда бы посочувствовала бедной девушке и непременно согласилась бы помочь своему несчастному брату. Она не стала бы воротить нос и вести столь неприятные разговоры среди ночи, но…

—Потому что мне нужна ты, —Эйден поднял глаза на сестру.

—Не морочь мне голову, —Дороти накрутила на палец вьющуюся рыжую прядь, —Ты хочешь чего-то еще… Чтобы я шпионила? За кем? На ней? За Лукеллесом?

Именно поэтому он и сделал выбор в пользу Дороти — она была образована, миловидна, обаятельна, легка на подъем, хитра и сообразительна, но главное — у нее, в отличие от Ильды, хватит смелости и безумия для того, о чем он просит.

—Если будешь осторожна, тебе ничего не грозит… —Мягко начал Эйден.

—Даже не отрицаешь… —Хмыкнула Дороти, —Только я и не боюсь! Я просто не могу понять, зачем тебе это.

Взгляд Эйдена замер на мерцающем огоньке свечи:

—Дор, посмотри вокруг! Кто, если не мы с тобой?

—Совсем недавно ты собирался умирать, —Сестра огляделась по сторонам и наконец-то соизволила опуститься в кресло, —А теперь снова хочешь вершить справедливость. Тебе мало смерти адмирала Хельдера?

—В Эделоссе я понял, что не могу сдаться, —Слегка слукавил Эйден. Он считал, что хвастаться чудо-лекарством Илласа еще слишком рано, поэтому старательно искал другие причины такой резкой перемены в самом себе, —Не все еще потеряно.

—Ты хочешь сделать Ремору королевой, —Подыскала еще один аргумент Дороти.

—Нет, она не сделает меня королем, —Опередил ход ее мыслей Эйден, —В лучшем случае, генералом.

—Не думаю, что ты этого так уж сильно хочешь.

—Мне и вправду это не нужно, —Потупил голову он.

—Верно. Тебе нужна она. Потому что сейчас ты думаешь, что потерял ее.

Вероятно, сейчас Дороти казалась самой себе самым прозорливым человеком на свете. Заметив, что она готова принять эту причину, Эйден с радостью решил подыграть ей.

—Я должен исправить свою ошибку. И без твоей помощи мне не справиться.

Дороти лукаво улыбнулась:

—Ты наглец, Эйден… Меньше всего я ожидала, что ты решишь меня использовать.

—Я и не использую тебя. Лишь прошу посодействовать.

Он понимал, на что идет, какому риску подвергает любимую младшую сестру, но разве он имел право в очередной раз упустить шанс что-то исправить? Эйден и так совершил слишком много ошибок, слишком часто поддавался сомнениям и трусости.

Его самый страшный демон останется с ним навсегда. Смерти родителей и братьев никогда не сотрутся из его памяти и вечно будут тянуть его вниз неподъемным грузом удушающей вины, но на этот раз он не позволит смерти подойти так близко. Пусть она заберет всех, даже его самого, но его девчонки должны остаться целы. Он защитит Дороти во что бы то ни стало.

—Я поняла, почему я, а не Ильда, —Дороти подалась чуть вперед, —Она совершенно равнодушна к авантюрам. А вот я, на твою удачу — нет.

Глава 10. Кирация. Иорис

В комнате было так жарко, что Тейвону нестерпимо захотелось открыть окно — и это при том, что в последнее время его постоянно знобило. Возможно, на него так подействовало местное вино или… женщина, лежащая рядом с ним и нашептывающая ему что-то на ухо?

В Иорисе — маленьком портовом городке на самом юге Кирации — это был единственный приличный бордель. По столичным меркам это, конечно, был тот еще гадюшник с душными комнатенками, странным запахом и разбавленным вином, но все это не имело никакого значения, пока внимание Тейвона перетягивала на себя Лиглит. Девицей она оказалось отменной — и нежной, и понятливой, и в меру покорной: не такой, что безропотно смотрит клиенту в рот и выполняет все, как собачонка, а именно что участвующей, страстной. Будь Тейвон чуть наивней, он бы даже подумал, что и вправду очаровал Лиглит до глубины души — до того хорошо она вжилась в эту роль.

Но главное, что привлекало в ней Тейвона — это то, что она была совершенно не похожа на Ингерду. Хозяйка борделя предлагала ему кучу других девиц — более стройных, более красивых, но все они… как целовать их изящные ключицы и ласкать тонкие руки, не вспоминая при этом ее?

Поэтому он взял Лиглит — пухлую, смешливую и невысокую, с копной светло-каштановых вьющихся волос и веснушками на круглых щеках — и плевать на то, что Флавио мгновенно прочитал его мысли. Наемник и вовсе временами был до отвращения прозорлив.

Несмотря на все сомнения, Тейвон не пожалел о своем выборе. Даже сейчас, уставившись в деревянный потолок, он испытывал какое-то наслаждение от того, как пальчики девушки нежно выводили на его груди невидимые узоры, а ее волосы едва ощутимо щекотали шею.

—Ты не наемник, Тавио, —Тихо и медленно, словно засыпая, вдруг прошептала Лиглит, —Я это сразу поняла.

Тейвона это нисколечки не насторожило — к подобному выводу придет даже ребенок, если внимательно посмотрит на него с сравнит с остальными. Легенда Флавио казалась больше формальностью, нежели чем-то необходимым, поэтому Тейвон и не стал убеждать куртизанку в том, что она не права. Вместо этого он просто спросил:

—С чего это ты так решила?

—Я шлюха, но не дура, —Лиглит приподнялась на локте и заглянула ему в глаза, —Во-первых, ты не хидьясец.

Она накрутила на палец светлую прядь его волос и многозначительно улыбнулась.

—И это мешает мне быть наемником? —Ухмыльнулся Тейвон.

—Ты не дослушал, —Лиглит легонько прижала палец к его губам, —Во-вторых, посмотри на себя! Ты же худой, как щепка! Где твои мышцы, наемник?

—Я не всегда был таким, —Лениво оправдался Тейвон, —Просто сейчас… у меня трудный период. Я потерял брата и… много чего еще.

На трезвую голову он бы никогда в жизни не стал оправдываться перед куртизанкой, но Лиглит все равно не придала его словам никакого значения. Рассмеявшись, она взяла его за руку и принялась увлеченно сопоставлять его большую костлявую ладонь со своей — маленькой и мягкой.

—А в-третьих, —Прошептала она, —Тебя выдают руки. Никаких шрамов, да и мозоли совсем свежие.

Она переплела его пальцы со своими и подалась вперед, чтобы поцеловать. Отстранившись, Лиглит нависла над Тейвоном и заглянула ему в глаза:

—Да и на теле у тебя ни одного шрама. Так не бывает.

Пытаясь напустить на себя непринужденный вид, Тейвон ухмыльнулся:

—И кто же я по-твоему?

—Поверь, я могу тебя удивить, —Улыбнулась девушка.

—Чем?

—Тем, что я знаю про тебя гораздо больше, чем ты думаешь, Тейвон. Ты король Кирации.

Он едва удержался, чтобы не сбросить ее с себя и не выбежать прочь из комнаты, даже не одеваясь. Лиглит не могла не заметить, как напряглось его лицо и тело, но это ее только позабавило:

—Ты боишься? Я могу и дальше называть тебя Тавио.

Тейвон отстранился от девушки, натянув на себя простыню, словно она могла защитить его от покушения или чего бы то ни было еще. В принципе, его уже могли отравить — он пил вино и ел здешнюю еду.

—Как ты узнала? —Выдохнул он.

—Ты недооцениваешь силу слухов, —Пожала плечами куртизанка, —Твоего возвращения ждет вся Кирация. А я просто сложила два и два…

—Не слишком убедительно, —Бросил Тейвон.

—А я и не была уверена до конца, —Сообщила она, —Но, как видишь, оказалась права.

Легкий туман в голове, вызванный действием вина, исчез в мгновение ока, и Тейвон вдруг ощутил себя самым уязвимым человеком на свете. Выпутавшись из простыни, он поднялся и принялся собирать свою разбросанную по полу одежду.

—Не думала, что ты испугаешься, —Лиглит перевернулась на живот и праздно заболтала ногами в воздухе, —Или я чем-то тебя обидела?

Она изучала его — все еще полностью голого — самым что ни на есть плотоядным взглядом, закусывая нижнюю губу и ухмыляясь. Внезапно это перестало казаться Тейвону соблазнительным и начало приводить в ужас. Трясущимися руками натягивая штаны, он выпалил:

—У меня и без того хватает врагов.

—Здесь? Это вряд ли. В этом захолустье каждый пойдет за тобой. Разве что генерал Вэйток помешает, но я не думаю…

—Ах, тебе еще и про него известно! —Не выдержал Тейвон.

—Представь себе, величество, —В насмешливом тоне Лиглит не было ни капли почтения, —Шлюхи знают больше богов.

Именно это Тейвона и пугало. Если бы он знал, что куртизанка может оказаться такой опасной, ни за что бы не позволил себе эту слабость.

—Да будет тебе известно, что мы даже не знакомы, —Осадил девушку он.

—Это не мешает ему презирать тебя, как он презирал твоего отца.

Тейвон так и замер, затягивая пояс. Откуда у шлюхи могли взяться такие познания?

—Кто тебе это сказал?

—Адъютант генерала захаживает ко мне каждую неделю, —Отмахнулась Лиглит, —Тот еще балабол, правда, не знает ничего, кроме службы. Вот я и подумала, что тебе это может быть интересно…

—Надо же — какая благосклонность с твоей стороны! —Прошипел Тейвон.

—Просто ты мне понравился, —Ухмыльнулась девушка, —За ночь с королем это совсем малая цена.

—И конечно же, ты не станешь хранить это в тайне, —Тейвон почти оделся и, встав перед зеркалом от старомодного туалетного столика, стянул растрепавшиеся волосы в хвост.

—Мне не позволит чувство прекрасного, —Покачала головой она.

Тейвон подавил желание в очередной раз осадить наглую девицу. Он схватил висевший на спинке стула плащ и, уже стоя на пороге, спросил:

—Ты пьешь эти ваши настои… или что там?

—А что, величество, боишься объявления бастардов? —Лиглит лениво потянулась в постели.

—Нет, —Потупил голову Тейвон, —Просто я… ветувьяр. И дитя от меня будет таким же. Без участия орденского монаха женщине при родах не выжить.

Закрывая за собой дверь, он видел, как испуганно расширились глаза Лиглит — теперь она уж точно позаботится, чтобы эта ночь не оставила никаких последствий. Тейвон добился своего, и ему вдруг стало плевать, что посредством глупой лжи, да еще и такой сплетнице, как эта куртизанка.

Он спустился вниз, в полутемное душное помещение, похожее на небольшую дешевую таверну. Народу здесь почти не было — в три часа ночи все клиенты подобных заведений обычно заняты другими делами — но среди тех немногих подвыпивших гуляк, что заприметил Тейвон, внезапно обнаружился молчаливо сидящий в углу Флавио. Южанин, издалека завидев своего ставшего уже привычным спутника, немедленно приободрился и, расправив плечи, напустил на себя извечный сосредоточенный вид.

—Почему ты здесь? —Тейвон выдвинул стул и устало уселся напротив наемника.

—Могу задать тьебе тот же вопрос, —Непреклонно отозвался Флавио, —Нье понравилась милая толстушка?

—Слишком болтлива и любопытна, —Фыркнул Тейвон.

Признаться, беседа с Лиглит оставила у него в душе ощутимый горьковатый осадок.

—Как и всье женщины, —Пожал плечами Флавио, —Ну, или почти всье…

—А еще она догадалась, что я король, —Тейвон вдруг почувствовал, что если он не откроет душу хоть кому-то, то просто сойдет с ума. Флавио, по крайней мере, был вдумчив и рассудителен.

—Дньем раньше, дньем позже — какая разница?

—Верно, никакой, —Выдохнул Тейвон.

Сейчас он наконец-то понял, чего так сильно испугался в тот миг, когда Лиглит раскрыла его — наступившего момента. Того, что его действия и решения будут нужны уже завтра, а не когда-то там, в туманном будущем, в неведомом городе неведомого королевства. Того, что он вернулся в Кирацию, которая теперь ему не принадлежала, и того, что настал тот день, когда он должен будет за нее бороться. Теперь он не имеет права прятать лицо и скрываться под чужим именем. Теперь он снова Тейвон Кастиллон, но без короны, а с одной только силой воли и желанием вернуть себе то, что принадлежит ему по праву.

—Флавио, а ты бы хотел быть королем? —Вдруг поинтересовался он.

—Хочьешь предложить мнье трон? —Рассмеялся южанин, —Ну уж ньет, нье надо! Это точно нье по мнье…

—Зря ты так… Парни же тебя слушаются, уважают.

—Это другое, —Отмахнулся Флавио, —Нье связано с властью.

—Нет, суть та же. Они смотрят на тебя с благоговением, ни словом не перечат, идут за тобой до конца…

—Потому что я иду пьервым и вьеду их за собой, —Выдал южанин, —Если надо, защищаю. Нье думал, что тьебе надо это объяснять.

—Я тоже пытался когда-то, —С тоской сообщил Тейвон, —Но мне это не помогло.

—С чьего ты взял? Подумаешь, какой-то пьереворот!? Никто и нье обещал, что будет льегко!

Тейвон невесело улыбнулся:

—Я этого и не жду. Говорят, Вэйток от меня не в восторге, так что не думаю, что нас ждет теплый прием.

Прислонившись к стене, Флавио сложил руки на груди и показательно цокнул языком:

—Ещье одно слово, и я тьебя ударю. Раньше я нье думал, что ты такой нытик и слабак.

Как ни странно, эти слова совсем не задели Тейвона. Может, потому, что они были правдой?

—Вэйток до сих пор не может простить моего отца, —Попытался объясниться он, —Он считает, что отец был слабым. И я такой же.

—Ты всьегда можешь переубедить его, в чьем проблема? —Развел руками Флавио.

Переубедить можно кого угодно, но не генерала Вэйтока. Он слыл вспыльчивым упрямым самодуром еще во времена правления отца, а за последние двадцать лет, проведенные в отставке на краю Кирации, наверняка и вовсе потерял остатки человечности и разума.

И все же что-то, вызывающее у Тейвона уважение, в этом человеке было — любой другой на его месте засел бы поглубже в собственной норе в столь непростые времена, но Вэйток встал на защиту королевства, едва только на горизонте показалась угроза в виде зиеконцев.

Тейвон видел, во что генерал превратил город: солдаты, укрепления, артиллерия, запасы еды и воды на случай длительной осады, но самое главное — корабли. При виде их, ожидающих нападения имперского флота, у Тейвона сжималось сердце. Память неумолимо рисовала картины казни Престона, в то время как в груди завывал ветер на месте той пустоты, которая когда-то была Джерретом Флетчером. Кто теперь командовал кирацийским флотом? Тейвону стыдно было не знать, но он всегда был далек от военных дел, полагаясь на Эйдена, Престона и Джеррета.

Он был королем мира, а не войны — знал в лицо всех глав гильдий, их жен и детей, всех купцов и новое дворянство, посещал один за другим их приемы, балы и званые ужины, любезничал там с послами и заезжими принцессами — но ничего из этого не пригодится ему сейчас, когда он остался один на один с самим собой и Кирацией.

Утром они встретятся с Вэйтоком — и что он ему скажет? У Тейвона еще было время, чтобы подумать — спать ему совершенно не хотелось, а до позднего зимнего рассвета оставалось часов пять, не меньше — но мысли его разбегались в разные стороны и не желали складываться во что-то внятное.

*

Генерал Вэйток был чужд любому проявлению роскоши, даже самому малому, поэтому здание военного штаба, расположенное в центре города, под его началом превратилось из ухоженного старомодного особняка в ощетинившегося оружием и стражей зверя. Куда ни глянь — везде стояла охрана в виде неплохих с виду солдат, вооруженных саблями и мушкетами. В какой-то момент это даже начало пугать Тейвона, который хоть и был со всех сторон окружен хидьяссцами, но все же помнил о том, что сказала Лиглит. А о том, что от Вэйтока можно ожидать чего угодно, он знал еще от отца.

К чести генерала стоило сказать, что солдаты у него были выдрессированы отменно и докладывали все без исключения. Когда Тейвон с наемниками добрались до штаба, их уже ожидали — адъютант генерала встретил их почти на пороге и без лишних слов повел за собой.

Внутри здание было вычищено до блеска — ни единой пылинки на подоконниках, книжных полках и столах. Правда, одновременно с этим создавалось впечатление какой-то пустоты, скупости — впрочем, это как раз то, чего можно было ожидать от Вэйтока.

—Генерал ожидает вас в своем кабинете, —Сообщил идущий первым адъютант с серым, абсолютно скупым на эмоции лицом. С виду и не подумаешь, что он без умолку болтает с Лиглит ночи напролет.

Они быстро поднялись по деревянной лестнице, миновали ниши с пустыми вазами и длинный коридор с высокими окнами, выходящими на серый бесснежный двор. Кабинет генерала находился в самом конце, за старинной резной дверью, которую адъютант отворил даже без стука и поспешно пропустил гостей вперед себя.

За порогом располагалась просторная светлая комната с двумя солдатами у дверей, огромным столом и высокими наполовину пустыми книжными полками. Остальное их содержимое стопками сгрудилось на столе, прижмая края огромной карты, кое-где залитой чернилами, исписанной и поистрепавшейся.

И за всем этим восседал генерал Дигас Вэйток, сурово изучающий Тейвона и южан тяжелым взглядом из-под седых нависших бровей.

О человеке, которого ты ни разу не видел, но был изрядно наслышан, обязательно складывается какое-никакое представление. Так вот, Тейвон, увидев генерала, был не то что бы разочарован, но как минимум удивлен. Воображение рисовало ему сурового кряжистого старика с каменными кулачищами и грубым лающим голосом, но в реальности Вэйток соответствовал разве что угрюмости.

Он оказался не просто худым, а по-настоящему тощим, с совершенно бесплотным лицом и телом, отчего всю его кожу прочертили глубокие морщины, а глубоко запавшие глаза сверкали, как у хищника ночью. Седые, с легким налетом былой черноты волосы были зачесаны назад, открывая поистине выдающийся лоб и кажущийся огромным из-за впалых щек длинный острый нос.

При этом генеральский мундир кирацийской армии сидел на его иссохшем теле как влитой — видимо, перед этим его несколько раз перешивали, чтобы подогнать под эти кости.

Голос у Вэйтока оказался под стать внешности — скрипучий, хрипловатый, почти что режущий — так что мучением было не только слышать его слова, но и слушать их.

—Кланяться не буду, колени уже не те, —Тонкие бесцветные губы генерала скривились в однобокой улыбке.

Тейвон и не ожидал от него радушного приветствия.

—Я вас об этом и не прошу, —Сухо заявил он, —Лишь хочу поговорить.

Вэйток презрительно фыркнул:

—Папаша твой тоже был любитель поговорить — вот и договорился!

Стиснув зубы, Тейвон заставил себя проглотить этот выпад.

—Я могу присесть? —Осведомился он, указав на кресло напротив генерала.

—Да уж изволь, Кастиллон, —Генерал махнул узловатой рукой, —И молодцов своих посади, чтобы глаза не мозолили.

Хидьяссцы такого обращения не любили, но Тейвон, обернувшись, попытался призвать их к благоразумию, пусть и всего лишь взглядом. Флавио что-то сказал им на хидьясе, и наемники приняли предложение, расположившись на стульях возле стены, в то время как Тейвон занял место, на которое и рассчитывал.

Вблизи Вэйток выглядел еще страшнее — кожа его казалась серой, а на торчащих углами скулах проглядывали едва заметные, словно от порезов, шрамы.

—Надо же, одно лицо с ним! —Оскалился генерал, —Только тощее и щуришься меньше.

—У отца были проблемы с глазами, —Объяснил Тейвон.

—И с головой, —Отчеканил Вэйток, —Иначе бы и сам был жив, и королевство бы не просрал.

Еще раз терпение. Несмотря на то, что бессонная ночь к самообладанию не располагала, пока что Тейвону удавалось терпеть ту грязь, что выливал на отца генерал.

—Это было двадцать один год назад, —Спокойно заговорил он, —Сейчас надо думать о дне сегодняшнем.

—И что же ты надумал? —Хохотнул Вэйток, —В Анкален сунуться духу не хватило, так решил сюда? А здесь не лучше… Здесь не сегодня-завтра война начнется! Так что уноси свою трусливую задницу подальше и сиди потише, авось Лукеллес и забудет про тебя…

Он открыто насмехался над Тейвоном, презирал его, словно червя под ногами.

—Этот трон принадлежит мне, —Отчеканил Тейвон, —И я собираюсь за него бороться.

—А я тут при чем? —Откинулся на спинку кресла генерал.

—Вы… служили моему отцу. Одержали для него столько побед…

—Не для него, а для Кирации, —Поправил Вэйток, —Но твой папаша все равно избавился от меня, когда я сказал слово против. Он был слабаком. И тебя таким же вырастил.

—Да как вы смеете!? —Не удержался Тейвон, —Мой отец дал вам все — титул, состояние, поместье..!

Рассмеявшись, Вэйток устало потер переносицу и поднял свой тусклый взгляд на бывшего короля Кирации:

—Можешь не пытаться, Кастиллон. Мне ни капли тебя не жаль. Ты получил именно то, что заслужил.

—Вы хотите уязвить меня побольнее? —Нахмурился Тейвон, —Не получится.

—Я говорю то, что думаю. Ты сам виноват в том, что у тебя отняли трон. Потому что ты никогда не был королем.

Эти слова рвали Тейвону сердце, но он всеми силами пытался выглядеть невозмутимым, в то время как Вэйток продолжал:

—Я подал в отставку еще при твоем отце, —Лицо его стало еще жестче и еще мрачнее, —Я ни дня не служил тебе и не собираюсь этого делать. Я вернулся ради Кирации, а на то, чья задница протирает трон, мне плевать.

—Вам придется присягнуть королю. Рано или поздно, —Напомнил Тейвон, —Хотите преклонять колени перед торгашом?

—А чем ты лучше? —Усмехнулся Вэйток, —Он — торгаш, а ты — пустышка. Столичный шаркун. Даже в твоей сестрице-старой-деве больше силы, чем в тебе.

Пальцы Тейвона непроизвольно сжались в кулаки, мысли превратились в яростные вопли, но что-то мерзкое, скользкое и холодное на самом дне души нашептывало ему: Вэйток прав. Он действительно был самым слабым из королей Кирации, самым ничтожным и недостойным славы своих предков.

—Я не собираюсь присягать ни тебе, ни Лукеллесу, —Продолжил генерал, —Мы все умрем раньше. Зиекону хватит нескольких дней, чтобы смести нас с пути и поработить здесь все.

—И все же вы не собираетесь сдаваться, —Выпалил Тейвон, —Я видел солдат, артиллерию, корабли…

—Нас покинули ветувьяры, но не боги, —Сухо ответил Вэйток, —Я и мои люди будем стоять до конца. А тебе, Кастиллон, я советую убираться подальше, а то ненароком попадешь в бурю.

Нетрудно было догадаться, что генерал считал Тейвона последним трусом, но как убедить его в обратном? Да и был ли в этом смысл?

Терзаясь всеми сомнениями на свете, бывший король обернулся на откровенно скучающего Флавио и вдруг заметил в его взгляде что-то непривычное. Нет, это был вовсе не интерес и даже не надежда. Твердость. Настолько каменная и незыблемая, что об нее можно было разбиться.

Если он проявит слабость и сейчас, то останется ни с чем. Флавио не скажет ему ни слова, а лишь посмотрит, отвернется и отправится со своими наемниками в Хидьяс, навсегда забыв о существовании никчемного короля, в один момент потерявшего и трон, и самого себя.

Да, Тейвону нечего было терять, но сейчас у него появилась возможность обрести хоть что-то. Веру в глазах других людей. Уважение к самому себе. Это и есть тот шаг, который он должен сделать. Крохотный, но такой важный.

—Я никуда не уйду, —Покачал головой он, —Я останусь здесь и буду защищать свое королевство.

—Какая жертва… —Притворно изумился Вэйток.

—Никто не воодушевит солдат лучше, чем король.

—Король, который сражается с бок-о-бок ними, а не прячется за стенами, —Парировал Вэйток, —Им не нужны твои пафосные речи.

—Их не будет, —Пообещал Тейвон, —Но я останусь.

Если это было под силу Джеррету, то почему не должно удаться ему? Конечно, Тейвон не был столь хорош в военном деле, но и кисейной барышней он бы себя не назвал… по крайней мере, с недавних пор.

Это было первой его мыслью, а со второй пришло осознание, что бой с зиеконцами может стать для него, как и для многих, последним. Сталь не видит различий между королем и крестьянином…

Тейвон поспешно задвинул эти страхи подальше, чтобы не дать им разрастись во что-то поистине угрожающее.

—Я должен восхититься? —Саркастично нахмурился генерал.

—Нет, достаточно просто прекратить насмешки.

—Не дождешься, Кастиллон, —Вэйток показательно оскалил крепкие желтые зубы.

—Тогда хотя бы расскажите, что вам известно. Какими силами располагают зиеконцы?

Вэйток нагло, словно с вызовом, подался вперед и сцепил пальцы в замок:

—Я поговорил бы об этом с твоим ветувьяром, но не с тобой.

—Джеррет мертв, —Выдохнул Тейвон.

—Конечно, мертв, как и Хельдер! —Бросил Вэйток, —Иначе у нас был бы хоть какой-то шанс дать отпор имперским кораблям.

—Но у вас есть корабли. Кто ими командует? —Неожиданно вклинился в разговор Флавио.

—Надо же, как неравнодушны нынче хидьясские наемники! —Наигранно восхитился генерал, резко зыркнув на Тейвона, —Во сколько они тебе обошлись?

—Хидьяс — наш союзник. Они сделают все, чтобы не дать имперцам захватить Кирацию.

Вэйток с подозрением уставился на южан, явно опасаясь высказывать свои мысли вслух. Даже без оружия кучка наемников могла стать проблемой, а у генерала их и без того хватало.

—Неужто даром? —Прищурился он.

—В любом случае, я могу за них поручиться, —Осмелился Тейвон. На самом деле, он действительно все чаще позволял себе верить, что южане руководствуются не только выгодой, но и честью.

—А с чего ты взял, что мне есть дело до твоего слова? —Вэйток вновь вернул разговор в прежнее русло, —И дело даже не в том, что я тебе не верю, а в том, что теперь ты — никто. Я могу бросить тебя в темницу или повесить, и мне ничего за это не будет. Одним смутьяном меньше.

Внезапный блеск в глазах генерала ни на шутку испугал Тейвона, но он вовремя попытался взять себя в руки:

—Вы этого не сделаете…

Откинувшись на спинку, Вэйток удовлетворенно улыбнулся.

—Верно, не сделаю, иначе сплетники окрестят тебя мучеником, а меня — душегубом. Но и беречь тебя я не собираюсь. Хочешь в бой — иди.

На мгновение Тейвон позволил себе помечтать о том, что будет, если в предстоящей битве они одержат победу, а ему самому удастся выжить. Он в одночасье станет одним из величайших королей Кирации, настоящим героем, легендой, которую будут воспевать несколько десятилетий.

Другое дело, что отсюда, из этого кабинета, из-под пристального генеральского взора и гнета возложенных на Тейвона надежд, это казалось практически невозможным.

Глава 11. Кирация. Иорис

Пусть и медленно, но Тейвон все-таки узнавал то, что хотел знать. Другое дело, что этой информации было непозволительно мало.

Иорис готовился к нападению союзной армады Зиеконской империи и Гвойна — того самого Гвойна, которому следовало бы сидеть на своем острове и не высовываться, но эти неотесанные варвары, видимо, цеплялись за любой шанс отомстить Кирации за поражение Джеррету в Талааре. Из этого следовало, что кораблей у противника в разы больше, чем у Вэйтока, а точнее, у командующего флотом — его сына Кораса.

Корас на поверку оказался человеком гораздо более приятным, чем его отец, но, как верно подметил Флавио, для войны совершенно неподходящим. Натурой он был мягкой, податливой и крайне ведомой, а против воли отца не говорил и слова, так что шансов на то, что в бою он проявит себя как-то иначе, практически не было.

Впрочем, Вэйток на сына и не надеялся. Он не сомневался, что битва быстро переползет на сушу, где за дело возьмется уже он сам и встретит имперских наглецов ядрами пушек и рядами кавалерии.

—На твоем мьесте я был бы вдвойне осторожен, —Посоветовал Тейвону Флавио.

Впрочем, это был не столько совет, сколько отвлекающий маневр. Бывший король Кирации отклонился в сторону, уворачиваясь от удара деревянного клинка, и Флавио с ослепительной грацией рассек им воздух.

Решение возобновить тренировки пришло как-то само собой, и Тейвон ему даже не сопротивлялся — как-никак, он хотел выжить в предстоящей битве, а случайно полученный от южан навык мог ненароком спасти его от смерти. Ради этого можно было и потерпеть изнуряющую усталость, мимолетные унижения и ноющие от перенапряжения мышцы.

Правда, было еще кое-что. Взгляды. Тренировочный зал у Вэйтока был здоровенный, поэтому здесь одновременно могли заниматься человек пятьдесят, если не больше. Вот только сейчас их, обычных солдат, ни фехтование, ни борьба вовсе не интересовали. Гораздо занятней было понаблюдать за “успехами” новичка, прибывшего с наемниками и так похожего на бывшего короля, сплетни о возвращении которого уже расползлись по всему городу.

Тейвон вроде бы старался не обращать на них внимание, да и держались они с Флавио поодаль, почти в самом углу, но любопытные взгляды прожигали ему спину, а потому он совершенно не мог сосредоточиться.

—Вэйток может умышльенно подвьергнуть тьебя риску, —Продолжал рассуждать и наседать южанин, —Нье стоит доверять ему.

—Я и не собираюсь, —Тейвон попытался атаковать, но Флавио каким-то неведомым образом умудрился обратить этот удар против него, и бывшему королю пришлось судорожно пятиться, чтобы не дать деревянному острию достать до себя.

Чувствуя, как уходят последние силы, Тейвон повержено опустил тренировочную саблю и заправил за ухо растрепавшуюся прядь волос.

—Пять минут, —Попросил он, —Не могу больше.

За то время, что они тренировались, Флавио даже не вспотел, в то время как Тейвон готов быть рухнуть без чувств прямо здесь, на утоптанном земляном полу. С него градом катился пот, волосы прилипли к голове, а рубашка — к груди и спине.

Флавио снисходительно кивнул, и Тейвон обессиленно опустился на скамейку у стены, вытянув уставшие ноги. Над головой потрескивал факел, отбрасывая рыжеватые отсветы на обеспокоенное лицо южанина.

—Я нье смогу защищать тьебя все врьемя, —Вдруг добавил наемник, —Я буду сражаться.

—Я тоже, —Пожал плечами Тейвон, —Хотя…

Эта мысль грызла его изнутри с момента разговора с Вэйтоком. Тейвон хотел надеяться на верность хидьяссцев, но умом он понимал, что наемники никогда ничего не делают просто так. Флавио и компания уже и без того неоценимо помогли ему. Он не мог прятаться за них все время, особенно сейчас, когда люди вокруг должны видеть в нем короля, а не трусливого щеголя, потерявшего королевство из-за собственной слабости.

—Если ты не хочешь, я больше не держу вас, —Скомкано выдал Тейвон, —Сейчас мне не расплатиться с вами даже за то, что вы уже сделали.

Флавио поморщился и поспешно уселся рядом с Тейвоном, прижавшись спиной к стене.

—Нье помню, что я говорил тебе в монастыре, а что — ньет, но ты все равно знаешь нье все, —Он выдержал многозначительную паузу, —Я ньенавижу Зиекон больше всьего на свьете. По приказу империи убили моего вьетувьяра. Думаешь, я упущу шанс отомстить?

Повернув голову, Тейвон пристально посмотрел на Флавио. Лицо его казалось таким бесстрастным, словно он говорил о птичках или о погоде.

—Я узнал это ньедавно, в Двисете, —Продолжил наемник, —И ещье раз убьедился, что поступил правильно там, в монастыре, —Он посмотрел Тейвону в глаза, —Если ты нье остановишь империю, она поглотит все.

Тейвон вдруг ощутил себя крайне неуютно. На него возлагали такие высокие надежды, в то время как сам он только и думал, что о том, как бы поскорее рухнуть в постель и забыть обо всех этих тренировках, битвах и саблях.

Не успел Тейвон что-то ответить, как парень, что сидел возле стойки с оружием и долго что-то колдовал со своей саблей, вдруг направился к ним. С такого малого расстояния он вполне мог слышать их с Флавио разговор, да они и не пытались быть скрытными при этом.

—Чьего тебе, солдат? —Флавио вскочил на ноги.

Незнакомец совсем не казался опасным — невысокий, коренастый, с совсем еще юным лицом, он был скорее всего рекрутом или каким-нибудь ополченцем, случайно попавшим в армию Вэйтока. Лицо у него было бесхитростное, простое и деревенское, со вздернутым носом, пухлыми губами и веснушками — одним словом, наивный деревенский простачок, еще более далекий от войны, чем Тейвон.

—Вы простите, что я подслушивал, —Потупил русоволосую голову парень, —Но правду говорят, что вы король?

Доверчивые, почти детские глаза уставились на Тейвона. Он вдруг вспомнил, что пообещал Вэйтоку обойтись без пламенных речей, но ведь и скрываться ото всех он тоже не имел права. Это его народ, его солдаты и защитники.

Тейвон кивнул, после чего Флавио незамедлительно добавил:

—Его Величьество Тейвон Кастиллон.

Солдат опешил так, словно совершенно не ожидал положительного ответа на свой вопрос. От удивления он чуть не присвистнул, но вовремя взял себя в руки и почтительно склонил голову.

—Ваше Величество! —Восторженно залепетал он, —Да как же вы здесь!? Негоже ведь вам, да с такими…

—Перестань, —Остановил его Тейвон, поднимаясь на ноги, —В сегодняшней битве я буду таким же солдатом, как и все вы, —Он обвел рукой тренировочный зал, указывая на всех, кто был вокруг.

Парень несмело поднял на него взгляд — восхищенный, завороженный. Тейвон думал, что с момента его свержения в Кирации не осталось людей, почитающих его как законного правителя, но вот перед ним стоял человек, которого привел в подлинный восторг один только факт встречи с ним.

Не помня себя от радости, парень огляделся по сторонам и крикнул нескольким солдатам, что стояли ближе всего:

—Эй, братцы! Глядите, с нами сам король!

Переглянувшись с Флавио, Тейвон понял, что без речей все-таки не обойтись. Между тем, солдаты уже направлялись к ним, но лица их не выражали и капли того восторга, которым лучилось лицо парня.

—Олли, что ты такое несешь? —Рявкнул первый из них, самый низкорослый, но при этом, кажется, особенно наглый, —Какой к чертям король?

—Самый настоящий! —Ответил ему парень, —Его Величество Тейвон.

Маленькие глубоко посаженные глаза солдата уставились на Тейвона, словно проверяя, может ли этот человек перед ним и вправду оказаться королем.

—Король-ветувьяр мертв, —Бросил он, —Это самозванец.

На мгновение Тейвон лишился дара речи. Не такого приема он ожидал от собственных подданных.

—Я не самозванец, —Выпалил он, —Я Тейвон Кастиллон, король Кирации и потомок королевы Этиды.

Солдат прищурился:

—Докажешь — поверю. Даже в ноги поклонюсь, если попросишь.

—Как?

—Превратись в своего адмирала, от него сейчас как раз больше пользы будет.

Более нелепой ситуации Тейвон и представить себе не мог. Мало того, что этот солдат не имел никакого представления о сущности ветувьяров, командовал королем, подвергал сомнению его слово, так еще и проверку пройти никак не получится. Джеррет мертв, но скептически настроенный солдат никогда в это не поверит.

—Я не…

Договорить Тейвону не дал внезапный удар колокола, что раздался где-то высоко над головами. Звук — низкий, раскатистый — прокатился по всему небольшому портовому городу и медленно угас, чтобы раздаться снова. Еще раз. И еще.

Это могло означать только одно — имперские корабли появились на горизонте. До начала битвы оставались считанные минуты.

Мигом позабыв про Тейвона и его неподтвержденный статус короля, солдаты во вздохами и возгласами, кое-где обреченными, ринулись прочь из тренировочного зала, на ходу хватая снятые доспехи и боевое оружие.

Обернулся только Олли. И по глазам парня Тейвон понял — он все еще верит ему. Наверное, сейчас этого было достаточно.

*

Со стены зрелище морской баталии казалось даже чем-то необъяснимо прекрасным, хотя, скорее всего, кроме Флавио, никто этой красоты не видел — Тейвону сейчас явно было не до того, чтобы наслаждаться образом объятого пламенем галеона на фоне темно-серого тяжелого неба густых зимних сумерек.

Флавио старался лишний раз не думать о Тейвоне и по возможности избегать его взглядом. Не хватало еще, чтобы нервозность, охватившая бывшего короля, передалась хидьяссцу в такой важный момент, когда битва могла в любой момент перейти на сушу. Безусловно, никто не сможет бесстрастно следить за тем, как один за другим гибнут твои корабли, но Тейвон умудрялся выглядеть при этом так, словно с него заживо сдирают кожу.

Он не был готов к этой битве ни морально, ни физически — Флавио на мгновение представил, как тяжело пришлось бы Кастилу в подобных обстоятельствах — но раз судьба решила испытать Тейвона на прочность еще и этим, значит, он обязан был вынести все, какой бы пыткой для него это не стало. Ставить себя на место бывшего короля Флавио даже не пытался — ему никогда не понять чувств человека, который потерял почти все, а теперь вынужден возвращать это, стоя бок-о-бок с простыми солдатами и любуясь на то, как вражеская армада сжигает корабли, которыми больше некому командовать. Сынка Вэйтока Флавио даже не брал в расчет — таких людей в принципе нельзя допускать до военного ремесла, даже в угоду амбициям папаши.

—Еще полчаса, не больше, —Донесся до Флавио знакомый голос.

Чуть поодаль Уррито с Хави слишком вяло для хидьяссцев спорили о том, сколько еще продержится кирацийский флот. В тревожном молчании, повисшем между застывшими в ожидании солдатами, их голоса были единственным, что разбавляло шум битвы над водой.

—Меньше, —Скорчив кислую мину, буркнул Хави, —Вон, тот уже ищет, где причаливать.

Он указал на небольшое узкое суденышко, легко лавирующее между обломками кирацийских кораблей. С такого далекого расстояния Флавио не брался говорить наверняка, но ему казалось, что палуба корабля до отказа заполнена людьми в знакомых темных доспехах, мало похожими на моряков.

—Уррито, —Настороженно позвал Флавио, —Тебе не кажется, что это Риш-алшам?

Уррито даже не обернулся, чтобы посмотреть. Только захохотал Флавио прямо в лицо:

—Ты вообще представляешь, сколько император должен им заплатить, чтобы заставить их тащиться сюда? Да еще и на войну!

В том-то и дело, что Флавио представлял это не хуже своего заместителя. Потому и опешил, издали увидев их вызывающие доспехи, покрытые шипами и кроваво-красными росписями, похожими на следы от когтей каких-нибудь неведомых чудовищ. В гильдии поговаривали, что свои шипы Риш-алшам покрывают смертельным ядом, на них самих не действующим, а в росписях скрывают запретные письмена демонов, способные вырвать из человека душу. Самолично Флавио, к счастью, никогда это не проверял, но рассказы об усыпанных оскверненными телами улицах неугодных ордену или императору городов сомневаться в правдивости этих легенд не давали.

Вряд ли на свете можно было найти более влиятельную и опасную гильдию наемных убийц. И более высокооплачиваемую.

—Нет, Уррито, Флавио прав, —Вмешался Хави, —Это они и есть.

Флавио заковыристо выругался. Один воин Риш-алшам стоит пятнадцати обычных, а у зиеконцев только на этом корабле их несколько десятков! Последняя надежда на то, что сегодняшняя битва пройдет хоть сколько-нибудь успешно для Кирации, рухнула.

На месте Вэйтока Флавио позволил бы пройти этим ичадиям через Иорис, как нож через масло, не оказывая никакого сопротивления. Если старик-упрямец не хочет положить здесь всех своих людей, он так и сделает, но наемник почти не сомневался, что реакция генерала будет противоположной.

Он похоронит здесь их всех.

—Уррито, —С постыдной долей непривычной растерянности окликнул друга Флавио, —Найди остальных.

Оставив Хави в одиночестве созерцать приближение их верной смерти к берегу, южанин направился назад, едва не распихивая на ходу прильнувших к дырам бойниц солдат, с ужасом наблюдающих за крахом кирацийского флота. Тейвон должен был отыскаться где-то среди них — Флавио судорожно оглядывал макушки местной солдатни, выискивая знакомую светловолосую башку, скорее всего, обессиленно опущенную.

Как оказалось, бывший король Кирации за ходом битвы уже не следил. Флавио нашел его сидящим на земле с видом полной беспомощности — обхватив руками колени, Тейвон невидящим взглядом таращился в одну точку. Даже в мутной полутьме сумерек было видно, что лицо его стало полностью серым, а глаза напоминали бесполезные стекляшки, неподвижные, как у статуи.

—Поднимайся, —Едва подойдя, Флавио схватил его за плечо и постарался дернуть побольнее, чтобы поскорее вернуть страдальца в реальность, —Надо уходить!

Тейвон дернулся то ли от боли, то ли от неожиданности, но с места не двинулся.

—Куда? —Нахмурился он, вмиг превратив стекляшки в живые человеческие глаза.

—Да хотя бы к генералу! —Флавио с подозрением заозирался по сторонам, но их с Тейвоном разговор явно никого не интересовал, —Он положит здесь всех, если не отступит прямо сейчас!

—Что за чушь!? —Тейвон резко вскочил на ноги, —Ты вообще видел Вэйтока? Он будет сражаться до последнего… Я пообещал…

—Там Риш-алшам, Тейвон! Если ты не знаешь, кто это такие, то он знать обязан!

—“Клинки солнца”, —Почти незамедлительно отозвался ветувьяр, —Я думал, их братии больше не существует.

Радовало хотя бы то, что Тейвон знал, кто это такие, и плевать, что всего одной своей фразой он непозволительно согрешил против Риш-алшам и по их законам уже был бы приговорен к отсечению головы. Название священного ордена помазанных богом убийц ни в коем случае нельзя было переводить на другие языки, этому самому богу чуждые. Хидьяссцы, состоящие в гильдиях наемников, как братья по оружию для Риш-алшам, этот закон свято чтили, кирацийцы же — не считали нужным, впрочем, как и всегда.

—Существует, еще как существует… —Задумчиво протянул Флавио, —И лучше бы нам всем не сталкиваться с ними в бою.

—Флавио, я ударился головой или ты и вправду боишься?

В любой другой ситуации хидьясец незамедлительно вызвал бы на дуэль любого, кто посмеет хотя бы заикнуться о его трусости, но сейчас был совершенно иной случай. Сейчас он даже не представлял себе другого выхода.

—Ты не ударился головой, —Нехотя пробормотал наемник.

—А разве хидьясские наемники не лучшие в мире? —Не унимался Тейвон. Видимо, почуяв страх Флавио, он вдруг решил, что может насмехаться над ним, —Ты сам это говорил…

Южанин долго метался между желанием вкатить ему кулаком в челюсть и отвесить крепкую пощечину. В итоге он не сделал ни то, ни другое, а лишь нехотя ответил на заданный вопрос:

—Лучшие. Среди людей.

—А “Клинки солнца” не люди?

Флавио не хотелось отвечать на эти глупые вопросы. Сейчас он всем сердцем желал Тейвону столкнуться с Риш-алшам лицом к лицу и посмотреть на этих “людей” в действии, но он быстро подавил и это желание и грубые слова, его выражающие, что так и норовили сорваться с языка.

Подобного не пожелаешь даже врагу, а он едва не посулил этой страшной участи… другу. Пусть и глупому, слабому, неуверенному, страшно упрямому там, где это упрямство делает только хуже, но все-таки другу.

—Ты раньше с ними сражался? —Как ни странно, голос Тейвона тоже внезапно помягчел, словно он думал о том же самом.

“Будь так, я не стоял бы сейчас перед тобой” — мрачно подумал Флавио. На деле же он ответил:

—Нет, но среди наемников рассказы о них ходят такие, что я не стал бы искушать судьбу.

—Так это просто рассказы, Флавио, —Тейвон вдруг показался южанину каким-то необыкновенно одухотворенным, —Ты не знаешь наверняка. Разве мы можем сейчас отступить? Когда битва еще толком не началась?

Желание бросить Тейвона здесь, наедине с его новорожденной отвагой улетучилось так же быстро, как и появилось. Флавио редко его понимал, но сейчас был именно такой случай. Бывший король только-только обрел крохотную надежду пусть не на возвращение Кирации, но хотя бы на восхищение в глазах своего народа. Бегство растопчет этот хилый росток в пыль.

Но бежать сейчас должны все. Потому что никто из этих людей не имеет и малейшего представления, с чем они столкнулись.

—Когда битва начнется, времени уже не останется, —Мрачно заверил Флавио, —Они сметут всех, кто окажется на пути.

Тейвон задумчиво посмотрел куда-то вдаль. Брови его напряженно сошлись к переносице. Сейчас он думал — стоит ли бросить то, что он почти обрел, ради того, в чем пытается убедить его человек, к делам Кирации почти что непричастный? Он без сомнения верил Флавио, но готов ли он был ему доверять?

—Мы еще можем спасти этих людей, если поторопимся, —Бросил еще один аргумент в костер королевских размышлений наемник.

Тейвон поднял на него глаза:

—Меня могут не пропустить к генералу.

—Как раз тебя-то к нему и пропустят, —Уверенно выпалил южанин, —Вэйток только и ждет, когда ты в страхе приползешь к нему на задних лапках и скажешь, что все это — выше твоих сил. Он не упустит такой возможности.

Бывший король Кирации нервно прикусил нижнюю губу и, наконец, согласился:

—Черт с тобой, Флавио. Пусть будет по-твоему.

*

Черти бы подрали этого Флавио!

Так думал Тейвон, едва только они с наемником потащились прочь со стены. Он старался не оборачиваться на провожающих его взглядом солдат, которые бросали ему в спину разного вида оскорбления, плевки и полный презрения свист. Тейвон упорно пытался убедить себя, что он делает это для их же блага, но пока что получалось это слабо. Мысль о том, что таким образом Флавио просто пытается вытащить из пекла его, все еще гнездилась где-то в закоулках разума и не переставала напоминать о себе.

Остальные наемники нашли их с Флавио уже на спуске со стены. Уррито что-то поспешно доложил командиру на своем языке, на что тот как-то излишне дерганно принялся объяснять их дальнейший план действий. И в том, что Тейвон смог разобрать, действительно было что-то о генерале.

Штаб Вэйтока на время битвы расположился на самой высокой точке Иориса — в башне, прилегающей к церкви Первых богов. Если бы не тревожное ожидание боя, нависшее над ними, как топор над головой приговорённого к казни, Тейвон задумался бы об архитектуре и, может, даже вспомнил бы имя двисетского зодчего, построившего эту башню лет триста назад. В любом случае, на более современные здания эта вонзенная в землю каменная глыба мало походила.

Пробежка до башни займет минут пятнадцать, не меньше, а в случае Тейвона определенно даже больше. Хидьяссцы уже втопили вверх по улице, перегороженной пушками, снарядами, и, пусть и выверенными, но все же толпами солдат, ждущими приказа двинуться вперед, но бывший король позволил себе на мгновение оглянуться на стену, солдатская возня на которой с каждой минутой приобретала все более истерический характер.

И в этот момент раздался громоподобный взрыв — имперская артиллерия покончила с кораблями и принялась за крепостную стену Иориса. Окажись Тейвон чуть ближе, его бы как минимум оглушило ко всем чертям. Парней же, что были на стене, наверняка разбросало в разные стороны.

—Тейвон! —В наступившей тишине (по крайней мере, затишье после взрыва ей казалось) голос Флавио звенел не хуже колокола.

И он побежал.

Тейвон не мог сказать наверняка, в какой момент он осознал, что все это всерьез и происходит именно с ним, а не с кем-то еще. Сейчас это чувство было даже более острым, чем двадцать лет назад, во время волнений в Анкалене. Впрочем, тогда ситуация не была и в половину такой же безвыходной, хоть и казалась юному Тейвону концом света.

Он бежал так быстро, как только мог, но подошвы сапог скользили по брусчатке, а сердце никак не желало подстраиваться под ритм разрывающих стену ядер. Кирацийская артиллерия начала сыпать ответными залпами, но кроме оглушительного шума от этого не было больше никакого толку.

Черные спины хидьяссцев никак не желали приближаться, хотя Тейвон не жалел своих ног, уже совершенно не заботясь, что вскоре ему, возможно, еще придется сражаться.

Перед битвой он думал, что предусмотрел все варианты развития событий, но судьба, явно за что-то его возненавидевшая, решила преподнести очередной сюрприз.

Капли пота градом катились у него со лба, дыхание сбивалось, а перед глазами мелькали какие-то вспышки. Ему нужно просто держаться за хидьяссцами. Больше ничего. Но Тейвон не мог даже этого.

А потом, кажется, спустя целую вечность мучений он наконец понял, что расстояние между ним и черными спинами наемников сокращается. Вот только не из-за того, что Тейвону удалось подстроиться под их скорость.

Просто хидьяссцам пришлось обороняться.

Вынудив свои гудящие от напряжения ноги остановиться, Тейвон попытался сориентироваться, но времени у него не хватило даже на то, чтобы разглядеть разномастную бушующую свору, что дралась друг с другом в нескольких метрах от него, как стая уличных котов — что-то тяжелое грубо свалило его с ног и прижало к мокрой брусчатке. Правая скула тотчас зажглась болью, встретившись с камнями мостовой, воздух из легких вышибло, и Тейвон быстро понял, что он даже не в силах пошевелиться — мешал чей-то сапог, наступивший ему в аккурат между лопаток.

Еще секунда — и острие шпаги вонзится ему под ребра. Тут уж лежи не лежи, а надо как-то спасать ситуацию, если хочешь пожить еще пару минут.

—Отпустите! —Заорал он, —Я не…

Он и сам не знал, что скажет дальше. Благо, этого и не потребовалось — нога со спины исчезла, позволив Тейвону судорожно перевернуться, но вместо нее словно из ниоткуда появилась рука, грубо схватившая его за грудки. Что ж, положение ничуть не лучшее, но по крайней мере, допускающее хоть какой-то диалог.

Человек, нависший над Тейвоном, был шире Тейвона раза в полтора — бородатый, облаченный в кирацийский офицерский мундир.

—Ах ты ублюдок! —Прорычал он в лицо Тейвону, —Сбежать надумал!?

—Нет! —Заверил бывший король. Мысли у него разбегались в разные стороны, но сейчас он не мог позволить себе такой роскоши, как время на размышления. Если он не умел воевать, то должен был хотя бы уметь говорить, когда это необходимо, —Нам надо к генералу! Срочно!

Боковым зрением он уловил драку наемников с солдатами, что никак не утихала.

—Прикажите вашим людям остановиться, —Добавил он, —Мы не дезертиры. Мы доставляем сообщение для генерала.

Прошло мгновение, и хватка офицера ослабла. Тейвону не оставалось ничего, кроме как смотреть на то, как Флавио с остальными машут клинками перед кирацийцами. Вряд ли у них была цель драться в полную силу — иначе половина солдат уже лежала бы на земле бездыханными трупами.

—Прекратить! —Взревел голос офицера, когда он буквально отшвырнул Тейвона обратно на мостовую и выпрямился во весь рост.

Флавио в тот же миг рявкнул своим что-то на хидьясе, и наемники незамедлительно опустили оружие.

—Я король Кирации Тейвон Кастиллон, —Недолго думая, мужчина решил, что для пущей убедительности все-таки стоит подняться с земли. Все глаза тотчас устремились к нему — вот только вряд ли кто-то из них всерьез поверил сказанному, —Мне и моим людям нужно срочно попасть в штаб генерала Вэйтока.

Офицер смерил Тейвона едва ли не насмешливым взглядом.

—Нокли, —Бросил он одному из солдат — совсем еще молодому парню, но с таким колючим лицом и взглядом, что от него тотчас захотелось отвернуться, —Возьми парней да проводи “Его Величество” к генералу. Пусть сам с ним разбирается.

Глава 12. Кирация. Иорис. Деджер

За последние шесть часов Тейвон постарел лет на десять. По крайней мере, ему так казалось. Даже если это было не так, то без первых седых волос на его голове сегодняшний день вряд ли обойдется. Единственное, что успокаивало его — это то, что сейчас он чуть меньше чувствовал себя трусом, а все из-за того, что Флавио сейчас боялся ничуть не меньше самого Тейвона. Он мог бесконечно это отрицать, но бывший король видел это и в лице, и в движениях, и во всей напряженной фигуре наемника. Про остальных тоже говорить было нечего — “Клинки солнца” или Риш-алшам, как называл этих зверей Флавио, приведут в ужас кого угодно.

Даже Вэйтока, чья каменная решимость стоять до конца наконец дала трещину. Жаль только, что случилось это, когда упрямый старик своими глазами увидел содеянное имперскими убийцами.

Та картина до сих пор стояла у Тейвона перед глазами вместе с кисло-горьким привкусом блевотины во рту и мыслью, что всех этих людей можно было спасти от смерти… от такой смерти.

А ведь поначалу он не поверил испугу Флавио и его вере в южные сказки, столь недооцененные на севере Оствэйка; даже хотел проигнорировать его и остаться на стене. Теперь, по прошествии шести часов, превративших Иорис в царство крови и смерти, Тейвон понял, что едва ли не единственный раз за последние месяцы поступил правильно — вот только это опять никого не спасло.

—Отец, у нас нет другого выхода, —Донесся слабый голос Кораса Вэйтока, кажется, в первый раз решившего возразить родителю.

Тейвон насильно вырвал себя из размышлений и попытался сосредоточиться на разговоре, что без толку продолжался в генеральском штабе уже минут двадцать.

Этот штаб — уже третий по счету — расположился на самой окраине Иориса, в здании опустевшего постоялого двора. Сейчас было не до выбора — расселись прямо в трапезной, сдвинув столы и расставив вокруг шаткие скрипучие стулья. Поздний зимний рассвет обещал разгореться только через пару часов, а потому единственным источником света была старая оплывшая свеча, бросающая отсветы на потемневшие от времени бревенчатые стены.

Напряжение читалось в каждом из присутствующих — начиная от генеральских офицеров и заканчивая самим Вэйтоком, который в наступившей ситуации стал просто невыносим. По лицу любого из собравшихся читалось, что они были бы не прочь придушить упрямого старика собственными руками, особенно, когда этот самый старик во все стороны сыплет необоснованными оскорблениями и обвиняет в собственных просчетах своих офицеров.

Если когда-то давно Вэйток и был хорошим генералом, то сейчас он стал самоуверенным идиотом. Другое дело, что подчиненные его за какие-то неведомые заслуги и таланты все еще терпели…

—А я давал тебе слово? —Зашипел на сына он, сверкнув бешеными провалившимися глазами.

Корасу не оставалось ничего, кроме как потупить голову и в очередной раз уступить отцовской воле. Тейвон и сам не заметил, как проникся жалостью к этому, казалось бы, слабому и бесхребетному человеку. Он явно не выбирал свой путь в жизни, всегда поступал так, как говорит отец, но несмотря на это трусом он не был — что бы не говорил про него Вэйток. Сегодня корабль Кораса сражался до последнего, и если бы не он, среди моряков не осталось бы выживших. Сам же командующий флотом теперь сидел на совете вместо того, чтобы вверить себя лекарю и лежать в постели после серьезного ранения. Тейвон вообще удивлялся, как Корасу удается держаться в сознании после такой огромной кровопотери.

Даже Флавио, при знакомстве с генеральским сыном воспылавший к нему неподдельным презрением, теперь немного изменил свое мнение. Этот мягкий человек, так похожий на своего отца внешне, и такой отличный от него внутренне, просто оказался не в то время не в том месте. Впрочем, как и сам Тейвон.

—Примьерно чьерез час Риш-алшам будут здьесь, —Перехватил инициативу Флавио. Он чеканил слова так, словно забивал гвозди, вскочив при этом с места и прожигая Вэйтока глазами, —Вы нье хуже мьеня видели, как они убивают. Хотите, чтобы ваши же кишки завязали узлом у вас же на горле!? Пожалуйста! Оставайтьесь! Но зачьем губить остальных?

Ноздри у Флавио раздувались, как у взбешенного быка, узкое загорелое лицо раскраснелось от ярости. Казалось, он готов наброситься на Вэйтока и вцепиться ему в глотку.

—Сядь, наемник! —Рявкнул генерал. Удар тощего кулака по столу оказался громче, чем Тейвон ожидал, —Тебя и твоего труса-короля здесь никто не держит! Ты думаешь, только как бы спасти свою шкуру, а я думаю о тех, кто стоит у нас за спиной! Там десятки деревень! И всех их вырежут, как свиней, если мы уйдем.

—Господин генерал, нам их не остановить, —Поспешно вмешался один из офицеров — тот самый громила, что принял их за дезертиров. Звали его полковник Сигтон, —И даже не задержать.

Вэйток слушал офицера с таким лицом, словно тот, предлагая отступление, у него на глазах совершал государственную измену. Тейвон уже приготовился выслушивать новую порцию брани и крика, как генерала прервала неожиданно распахнувшаяся дверь. Застучали судорожные частые шаги, и в импровизированный штаб буквально вломился испуганный генеральский солдат.

—Кого еще черти принесли? —Раздраженно потребовал ответа Вэйток.

—Господин генерал, к вам посыльный. Говорит, из Деджера.

Такой вести Вэйток, кажется, ничуть не удивился, только еще сильнее разозлился.

—Ну пусть заходит, раз прибыл, —Фыркнул генерал, —Да поживее!

Спустя пару мгновений перед стариком уже стоял взмыленный юнец в пыльном плаще. Сколько дней занимает путь от Деджера сюда? Уж явно не меньше пяти, и у Тейвона сложилось впечатление, за это время парень не спал ни минуты.

—Генерал, у меня к вам послание от наместника Лойгри, —Судя по мимолетному замешательству, парень и вовсе не сразу понял, к кому следует обращаться.

Вэйток даже не предложил ему сесть — если бы не стул, выдвинутый Сигтоном, посыльный так бы и остался стоять, шатаясь от усталости.

—И чего хочет твой наместник?

—Деджер в осаде, —Обессиленно опустившись на стул, парень нервно принялся ковырять собственные ногти, —Если к городу не подойдет подкрепление, он не продержится и недели.

—А мне-то что с того? Ты погляди, что у меня творится, да подумай хорошенько. —Вэйток постучал узловатым пальцем по столешнице, —Сразу поедешь назад к своему наместнику.

—Это еще не все, —Парень судорожно метался взглядом по комнате, —Если имперцы возьмут город, к ним в плен попадет леди Калиста Лукеллес, которой наместник предоставил убежище. А вместе с ней и Ее Высочество принцесса Ремора, как она заявляет, единственная наследница трона Кирации.

У Тейвона оборвалось сердце. Калиста в Деджере!? Чем она только думала, когда потащилась на юг, прямиком в лапы зиеконцев?

Пока бывший король утихомиривал ужас, бездной разверзавщийся в груди, Вэйток решил окончательно прослыть безумцем и расхохотался посыльному прямо в лицо.

—Надо же, вот незадача! —Сквозь смех проскрежетал он, —У наместника наследница, а у меня сам король, —Он указал на Тейвона, —Живехонький! Разче что морду чуток расквасили…

Парень ошарашенно уставился на него, наверняка раздумывая, не разыгрывает ли его безумный генерал.

—В-ваше Величество…

—Ну что, король, поедешь спасать свою ненаглядную сестрицу? —Самодовольно усмехнулся Вэйток.

Даже несмотря на то, что по возрасту генерал годился ему в отцы, сейчас Тейвон готов был отбросить все приличия и набить этой сволочи морду.

—Дайте мне солдат, —Он слышал собственный голос словно откуда-то издалека. Не давая нормально соображать, разум уже рисовал перед его мысленным взором картины того, что сделают с Калистой (и с Реморой) эти изверги, —Я поеду в Деджер.

—Ишь, чего захотел! Ты, видно, плохо слышал, что я тебе говорил — ты больше не король, Кастиллон! И я тебе не подчиняюсь.

Тейвон слышал голос Вэйтока словно из-под толщи воды. Он не осознавал, что поднялся на ноги и теперь нависал над генералом, охваченный истерической дрожью.

—Вы потеряете оба города, —Срывающимся голосом вымолвил он, —Здесь уже нечего спасать. По вашей милости три четверти солдат кормят червей. А там… там еще есть шанс, но ты… из-за своего чертового упрямства… ты лучше сдохнешь здесь, чем позволишь кому-то переубедить себя.

—Смотри-ка, как разошелся! Ты ничего не перепутал, Кастиллон!? —Нахмурился Вэйток, —Ты не забыл, с кем разговариваешь?

—Со старым ослом, —Фыркнул Тейвон, отодвигая стул. Он не смотрел ни на кого из присутствующих, но не сомневался, что у большинства из них от удивления отпала челюсть.

Он уже принял решение, и его не в силах переменить ни одна живая душа на свете. Не оборачиваясь, Тейвон протолкнулся мимо хидьяссцев и пошел к выходу. Никто, даже Флавио, не попытался его остановить.

—К тому моменту, как ты приедешь, башку твоей сестры уже насадят на пики. А если у нее хватит ума не сопротивляться, то подложат какому-нибудь их генералу, —Донесся вдогонку скрипучий голос Вэйтока.

—Ты плохо знаешь мою сестру, —У самого порога отозвался Тейвон, —И меня.

Когда дверь за ним захлопнулась, мужчина позволил себе выдохнуть. Перепалка с Вэйтоком выматывала ничуть не хуже фехтования.

Он не знал, что будет делать дальше. Все сказанные слова, несмотря на то, что Тейвон произносил их без капли фальши, были спонтанным решением, безрассудным, необдуманным поступком, но он повторил бы их много раз, если бы пришлось.

Сейчас все это — армии, власть, уважение — казалось таким мелким и неважным, что Тейвон готов был бросить этот город, бросить Флавио, только-только начавшего в него верить, лишь бы спасти Ремору.

Бывший король огляделся по сторонам. В солдатской возне, что охватила всю окраину Иориса, все еще принадлежащую кирацийцам, читалось что-то поистине обреченное — они знали своего генерала слишком хорошо, чтобы верить в чудо, коим сейчас виделся приказ об отступлении. Вот и сам Тейвон перестал верить.

Отправившись в Деджер в одиночку, он только обречет себя на смерть — это не спасет Ремору и не поможет победить зиеконцев — но что ему оставалось? Разве он мог позволить себе бросить единственного родного человека на произвол судьбы?

А ведь Ремора даже не знала, что он остался в живых. Каково ей теперь жить, думая, что надеяться можно только на себя?

Безусловно, иногда Тейвону казалось, что сестра сильнее его и Джеррета вместе взятых — но ни одна сила не справится с тем, с чем столкнулась теперь она.

Даже если хидьяссцы поедут с ним — что скорее всего и произойдет — это ничего не даст. Имперцы перебьют их, как уток на охоте, и дело с концом. Тут нужны солдаты, но где их взять? Даже если кто-то из них и захочет уйти из-под начала Вэйтока, старый стервец ни за что их не отпустит.

Предрассветное утро стало совсем морозным —Тейвон поплотнее закутался в плащ и медленно поплелся в глубь лагеря, где в свете факелов солдаты зализывали раны и едва слышно прощались друг с другом и с жизнью.

—Эй! Тейвон! —Раздался за спиной знакомый звонкий голос.

Бывший король нехотя развернулся. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось слушать очередные нотации от Флавио, но судьба не оставляла ему выбора. Среди солдатни он тоже не найдет себе места.

—Что, генерал просил передать еще парочку оскорблений? —Мрачно поинтересовался Тейвон, подходя к наемнику.

—Мы едьем в Деджер, —Сухо отозвался Флавио.

—С каких пор ты стал самоубийцей? Нас семерых там растопчут, как…

—Ты нье понял. С нами еще Сигтон и Джарвас. Все их люди.

Если ты Тейвон не знал Флавио, он подумал бы, что южанин выбрал такой идиотский способ пошутить. Но наемник не бывал предельно серьезен разве что минуту в день, и сейчас такая минута вряд ли настала, а значит…

—А кто останется с Вэйтоком? —Удивленно поинтересовался Тейвон.

—Канси и Корас. Один так же бьезумен, как геньерал, а второй… он нье жилец. Рана у Кораса дьермовая, да и людей у ньего почти нье осталось. Пусть попробуют на вкус клинки Риш-алшам, раз так хочьется…

—И Вэйток согласился на это? —Тейвон до сих пор отказывался верить сказанному.

—Он нье такой дурак, каким кажется на пьервый взгляд, —Пожал плечами Флавио, —Он сдьелал вид, словно это его личное рьешение. Мы подыграли.

Неужели ему в первый раз за последние месяцы улыбнулась удача? Или крохотный проблеск этой самой удачи означал полный крах в дальнейшем? Тейвон не брался гадать.

Несколько минут они с наемником молча смотрели на полусонный солдатский лагерь. Сказать было нечего. Скоро эти люди уйдут отсюда навстречу новым врагам, возможно, ничуть не лучшим, а те, кто останется — станут изуродованными бездыханными трупами на залитых кровью улицах. Среди них будет и упрямый, но до исступления верный своему королевству генерал Вэйток, и его благородный, но несчастный сын Корас, и еще сотни незнакомых Тейвону людей, которых он когда-то считал своими подданными.

Все они останутся здесь навсегда, чтобы напоминать Тейвону о том, как выглядит настоящая сила.

*

“Врагов надо встречать лицом к лицу. Хотя бы тогда, когда ты уже обречен” — нечто подобное писал в своих измышлениях какой-то давний кирацийский король, приходящийся Калисте то ли прадедом, то ли даже прапрадедом. За точность цитаты она не ручалась, но смысл точно был такой.

Более подходящего момента, чтобы вспомнить эти слова, нельзя было и придумать, а потому вместо страха на душе у Калисты теперь висело какое-то мрачное удовлетворение от того, что ситуация казалась ей почти знакомой. Кирация не раз переживала нечто подобное, переживет и снова.

А вот они — вряд ли.

—Калиста, —Порывисто позвал ее Лойгри, —Я все-таки считаю, что тебе будет безопаснее уйти…

Ледяной ветер был таким сильным, что едва не срывал с головы капюшон. Волосы Калисты, заплетенные в косу, давным-давно растрепались и превратились в мочалку из черных кудрей, шеки покалывало от мороза, а кончик носа и вовсе онемел, но она продолжала стоять на широком балконе наместничьего особняка, исступленно глядя на то пепелище, в которое превращали Деджер озлобленные недельной осадой зиеконские солдаты.

Она не могла позволить себе уйти.

—И оставить тебя одного? —Нахмурилась женщина, искоса поглядывая на старого друга.

Сходя с ума ото всей несправедливости, случившейся с нею в жизни, Калиста вспоминала Лойгри даже чаще, чем следовало бы. Как бы сложилась ее судьба, если бы не то восстание? Наверняка человек, стоящий сейчас рядом с ней, стал бы ее мужем. И этот брак, возможно, даже удался бы.

Калиста смогла бы полюбить Лойгри. Это сейчас, спустя двадцать лет, он утратил большую часть своей несвойственной светскому дворянину выправки и превратился в обыкновенного провинциального барина средних лет — с брюшком, залысинами и обвислыми небритыми щеками. Но тогда он был если и не прекрасен, то как минимум привлекателен — статный, осанистый, с мощными руками и огромными серо-голубыми глазами, похожими на штормовое небо, отчего-то ставшее добрым и теплым. Сейчас от Лойгри из прошлого только и остались эти глаза. И кое-что еще.

Любовь к ней.

Калиста понимала, что поступает ужасно по отношению к нему, пользуясь былыми теплыми чувствами и прося у Лойгри убежища, но куда ей было податься после побега из Анкалена, преследуемой людьми “короля” и обвиняемой в покушении на него? Для женщины путь был один — в Деджер, к старому другу.

И, видимо, именно этому городу, в котором она прежде бывала лишь однажды, суждено стать ее могилой. Впрочем, в этом нет ничего удивительного — вся ее жизнь прошла тускло и бесславно, а потому и конец этой жизни иным быть просто не может.

—Калиста, я серьезно, —Лойгри повернулся к ней. Голос его то и дело перебивал громоподобный шум боя за стенами особняка, —Я дам тебе людей для охраны, вы спрячетесь где-нибудь, может, получится переждать…

—Прекрати это, —Оборвала наместника женщина, —Ты прекрасно знаешь, что ничего не получится. Зиеконцы повсюду. Если у меня есть выбор, как умереть — как принцесса или как трусливая крыса, бегущая с тонущего корабля, я предпочту первое.

С каждым ее словом лицо Лойгри мрачнело все больше. Наплевав на все приличия, до которых Калисте все равно не было никакого дела, он взял ее за руку:

—Есть еще третий вариант. Не умирать вовсе.

*

Балкон они все-таки покинули, но только тогда, когда имперцы подобрались уже вплотную к особняку. Похожая на смертоносную реку мощь армии Зиекона сминала малочисленных кирацийцев к кровавую кашу, и смотреть на это вряд ли смог бы даже такой бессердечный ублюдок, как Лукеллес. Его бы запах крови и пороха наверняка лишил аппетита… на часок.

Исступленное ожидание смерти общим решением перенесли с балкона в большой зал, где Лойгри обычно проводил официальные встречи. Теперь же он молча сидел перед пылающим камином в полупустой бутылкой вина в руке, пока Калиста не находила себе места, переминаясь с ноги на ногу возле огромного гобелена с изображением легенды об Этиде во всех подробностях.

Этида… Калиста смотрела на эту беловолосую женщину, безумную и прекрасную, но могла думать только о Реморе. Кому из них повезло больше? Ремора и вовсе не почувствует смерти — просто канет в небытие, даже не попрощавшись с этим миром. Вряд ли она думала, там, в монастыре, что все это зайдет так далеко… А если и думала, то наверняка надеялась на лучшее.

Калиста тоже надеялась — надеялась до сих пор, но толку от этой надежды было мало. О Джеррете все так же не было ни слова, хотя он давно должен был добраться до Кирации и заявить о себе. Кто еще, если не он, самый везучий мальчишка на свете?

Кто, если не он, много-много лет назад поклявшийся ее защищать?

Должно быть, удача отвернулась и от него… Или же ветреный легкомысленный мальчишка просто забыл о своей клятве, как забыл о ней двадцать лет назад? Может, и так…

Лойгри за много минут не произнес ни слова, и единственными звуками, их окружающими, был треск дров в камине и жуткая какофония битвы за окном — лязг металла, топот шагов, крики солдат, выстрелы и взрывы. От этого шума можно было сойти с ума. Поэтому Калиста стала слушать удары своего сердца — поверхностные и частые, как у пойманной в клетку птицы.

Она слушала их часами, словно в дремоте, пока они наконец не сменились грохотом и шагами — твердыми и громкими, без всякого сомнения от грубых солдатских сапог. Калиста испуганно глянула на закрытую двустворчатую дверь, ведущую в коридор, и Лойгри, заметив это, поспешил ее предупредить:

—Я приказал страже сдаваться им, чтобы спасти себе жизнь. Так что и нам сопротивляться ни к чему.

При этом он даже не сдвинулся с места — лишь отхлебнул вина из бутылки и поставил ее на пол.

Двери распахнулись через тридцать два удара Калистиного сердца. Стражники Лойгри, как он и сказал, безропотно жались к стенам, пропуская в зал человека, ни капли не похожего на обыкновенного солдата. Впрочем, Калиста не заподозрила бы в нем и командующего армией — для такого высокого звания он был непозволительно молод — а вот на высокопоставленного дворянина он вполне походил, и вел себя соответствующе.

Пропустив вперед себя нескольких солдат из личной охраны — судя по помпезным, ничуть не тронутым следами битвы, доспехам — с жуткого вида изогнутыми клинками, имперец с нарочитой неспешностью перешагнул через порог и бегло осмотрелся по сторонам. Ткнув пальцем в сторону Лойгри, словно потерявшим связь с реальностью, он что-то гавкнул стражникам на своем языке и перевел взгляд на Калисту.

И точно в это мгновение она поняла, что убивать ее никто не станет. Для нее приготовят кое-что похуже…

Все это время по правую сторону от имперца держался странного вида человек в капюшоне. Мало того, что темный дорожный плащ его ни капли не походил за зиеконские военные мундиры, а сабля в ножнах — на их изогнутые клинки, так еще и оттенок кожи выдавал в нем человека вовсе не южного. Склонившись к имперцу, что был на порядок его ниже, незнакомец выслушал от его какой-то приказ и уверенно двинулся к Калисте.

Меньше всего на свете женщине хотелось оказаться в лапах этого имперского прислужника — тем более, что она видела, с какой грубостью солдаты подтаскивали к своему командиру онемевшего Лойгри — но тело ее не могло даже пошевелиться, а ноги не желали делать ни шагу.

И вот уже северянин навис над ней всей громадой своего роста, заставив Калисту скукожиться и потупить взгляд. Женщина боялась даже поднять глаза, но голос незнакомца внезапно оказался спокойным и тихим:

—Сударыня, мы не причиним вам вреда, —Он говорил с едва уловимым грубоватым акцентом, что позволило Калисте узнать в нем гвойнца, —Просто следуйте приказаниям Его Высочества, и все будет в порядке.

Резко вскинув голову, она посмотрела на северянина. Лицо его, полускрытое тенью от капюшона, располагалось совсем рядом, и, к удивлению женщины, оказалось довольно мягким и доброжелательным, но не безвольным, как это обычно бывает, а очень даже мужественным. Никак нельзя было назвать его юным, но мужчина был настолько строен и подтянут, что это скрадывало и морщины под глазами и, как показалось Калисте из-за капюшона, абсолютно лысую голову.

Гвойнец не сводил с нее усталых ярко-голубых глаз, дожидаясь ответа. Когда же Калиста наконец кивнула, он попытался взять ее за локоть, но женщина, отыскав остатки своей гордости, в последний момент одернула руку и сама двинулась навстречу “Его Высочеству”.

Признаться, именно на принца этот молокосос и походил. Он держался в точности как человек, привыкший получать все за просто так, по праву рождения, что, наверное, было общей чертой всех отпрысков королевских семей, потому что даже Тейвон в детстве и юности позволял себе нечто подобное. Нехотя разговаривая с Лойгри, он даже не смотрел на него, то оглядывая убранство зала, то бездумно пялясь себе под ноги, на сапоги со слегка загнутыми кверху носами.

—Наместник, значит, —Пробормотал принц, —А это кто такая? Жена?

—Прошу, Ваше Высочество, не трогайте ее… —Залепетал Лойгри, пошатываясь на нетвердых ногах, но принц уже успел напрочь потерять к нему интерес.

Теперь цепкие карие глаза неустанно оглядывали Калисту, и под этим взглядом, казалось бы, совсем еще желторотого юнца, женщина ощутила себя если не голой, то как минимум уязвимой.

—А я знаю, кто ты такая, —Кирацийский зиеконца был чуть хуже, чем у гвойнца, но тоже вполне сносен, —Можешь не говорить.

Парень был бы весьма смазлив, если бы в силу обстоятельств не казался Калисте таким отвратительным — тоже стройный, но уже в силу молодости, с роскошными черными кудрями и крупными живыми глазами, что казались драгоценными камнями на фоне золотой от загара кожи, он мог бы свести с ума ту девчонку, которой Калиста была двадцать лет назад.

—И кто же я? —Прищурилась она.

—Вот ты бы мог подумать, Гурд, —Обратился принц к гвойнцу, что все еще стоял позади Калисты, —Что так близко увидишь живого ветувьяра, возможно, последнего на свете? Да еще и такого прекрасного…

Сердце пропустило удар. Им известно, кто она такая — а значит, известно и про побег, и про Ремору… Калиста напряглась всем телом, пока принц ждал ответа. Но гвойнец — Гурд — молчал.

—Ведь я прав, леди Калиста? —Принц подался к ней, —Кого же еще может укрывать в своем доме наместник, несколько лет назад овдовевший?

Позволив себе до конца осознать тот факт, что ей больше нечего терять, Калиста позволила себе спустить с цепи все своеволие, что она взращивала в себе с самого детства.

—Правы, Ваше Высочество, —Подтвердила она, —Но могли и ошибиться. Вдруг я — всего-навсего любовница наместника?

Принц фыркнул, презрительно покосившись на Лойгри:

—Ну зачем вы так себя принижаете? Мы-то с вами оба знаем, что такая красавица, как вы, достойна намного лучшего…

—А с чего вы взяли, что наместник плох? —Парировала Калиста.

—С того, что он хуже меня, —Принц обнажил зубы в широченной улыбке, —И, говоря начистоту, совершенно бесполезен. В отличие от вас…

Не успела Калиста до конца осознать смысл сказанного, как юноша ленивым жестом приказал что-то своим солдатам, и они незамедлительно схватили Лойгри под руки.

—Нет! Ваше Высочество, что вы…? —Спохватился наместник, но принц не дал ему договорить, обратившись к своему гвойнцу.

—Подготовьте место на центральной площади. И пусть сгонят побольше народу.

Никаких иных смыслов, кроме одного, в его словах не проскользнуло. Вмиг всю самонадеянность Калисты как ветром сдуло, и вот она уже была готова рухнуть перед юнцом на колени:

—Прошу, не надо! —Она кинулась к нему, —Наместник ни в чем не виноват!

—Он не сдал город, хотя мог, —Принц впился в Калисту взглядом, —Этого уже достаточно.

Очередной взмах руки заставил солдат вцепиться в Лойгри еще крепче и потащить его к выходу из зала, чему наместник, смирившись, не слишком-то и сопротивлялся.

—Нет! Пожалуйста, оставьте его! —Осознавая всю безвыходность ситуации, Калиста все-таки упала на колени.

Принц даже на нее не смотрел. Он был занят разговором с гвойнцем, что предостерегающе тронул его за плечо и едва слышно проговорил:

—Афшин, я не думаю, что это необходимо…

—Разве? —Вздернул подбородок юноша, —Ты хочешь, чтобы этот мешок с дерьмом поднял здесь восстание, едва мы уйдем?

—Ты убьешь их наместника. Думаешь, от этого будет лучше?

—Да, —Отчеканил Афшин, —Потому что они станут бояться. И она, —Он опустил глаза на Калисту, —тоже.

Отчасти он был прав. Калиста боялась. Но сильнее страха в ее сердце пылала только ненависть.

Глава 13. Кирация. Иорис. Деджер

Так вот, как оно ощущается. Действительно, нужно испытать это на себе, чтобы понять. С чужих слов этот эффект воспринимался не так паршиво. На деле же это был самый страшный откат назад, который только можно было вообразить. Энрико словно вернулся домой, в детство, когда все вокруг указывали ему, что делать, а отец не упускал возможности лишний раз указать зарвавшемуся отпрыску его место. Место бастарда. Ублюдка, недостойного носить его фамилию и титул. —Откуда здесь взяться ветувьяру? —Втягивая прохладный сумеречный воздух, изрядно приправленный вонью дыма, пороха и крови, Энрико задрал голову и посмотрел на башню церкви Первых богов. Взрывы орудий ее почти не тронули, и в опустевшем Иорисе она стала казаться последним гвоздем, торчащим из крышки гроба этого города. Молодой человек находил что-то символичное в том, что башня, в отличие от большей части городских построек, осталась почти нетронутой. Словно этот континент еще не собирался сдаваться зиеконцам, и присутствие ветувьяра в городе — тому подтверждение. Он старался наслаждаться видом, игнорируя вонь горелой плоти и бесформенные мешки почерневших трупов под ногами, которых откуда-то набралось столько, словно Клинки — не без помощи моряков, конечно — вырезали сегодня весь город. Возможно, так оно и было. Если кто-то из горожан и остался жив, то наверняка лишь потому, что без оглядки бежал из Иориса. А город ведь был весьма недурной… уютный, старинный и откровенно живописный. Может, не выбери Энрико путь наемника Риш-алшам, судьба занесла бы его сюда, как художника, он смотрел бы на башню с этой самой точки, но запечатлевал бы ее на холсте, а не в памяти. Но папаша не оставил ему выбора… Несколько лет, проведенных в Риш-алшам, здорово приучили Энрико к хладнокровию, но, глядя на содеянное сегодня, он все равно испытывал что-то вроде легкого сожаления — как если бы случайно наступил на цветок, что ему нравился. Энрико хоть и воевал на стороне империи с тех пор, как примкнул к Риш-алшам, но по-прежнему оставался райягцем, и скрывать это не собирался. Сколько бы он не убеждал себя в красоте зиеконских женщин, живописности имперских пейзажей и стройности архитектуры, душа его лежала только лишь к их магии. И то, потому, что до нее было проще дотянуться. Пока здесь, в Оствэйке, она была доступна лишь камарилам и рожденным с ней в крови ветувьярам, в Зиеконе прикоснуться к магии мог любой желающий. —А почём мне знать? —Даже не глядя на него отозвался Чигару, что вовсю возился с “источником”. Он оказался в братстве не намного раньше Энрико, но вел себя так, словно их разделяло несколько званий, —Да и какая разница, если сейчас он уже дал деру? Энрико не хотел соглашаться с ним, но зиеконец был прав — та обескураживающая, выводящая из себя беспомощность, что непременно одолевала Клинков Солнца близ двуликих демонов, с каждой минутой уступала место прежним усиленным чувствам. Слух и зрение вновь стали так остры, что юноша смог бы расслышать плеск волн на пристани или пересчитать все камни под крышей церковной башни, а к рукам и ногам вернулась та сила, без которой он уже совершенно отвык жить. У него не укладывалось в голове, что еще четыре года назад он ютился в отцовском поместье на правах мальчика для битья и был обычным человеком, слабым и хрупким, в точности как все те, кто сегодня сваливался к их ногам под натиском клинков и ядовитых шипов на доспехах. С другой стороны, презрение к ним, “источникам”, как он уже привык их называть — дело неблагодарное. Без них Риш-алшам были бы всего лишь самонадеянным сбродом наподобие хидьясских наемников, отчего-то внушивших слабым людям вокруг, что они сильнее их. Хидьяссцы не были силой. Потому что без магии ее не добиться. А магия не так проста, как кажется — дается в руки только тому, кто готов их замарать. —А девчонка-то хороша, —Чигару ткнул Энрико в ногу, вынуждая посмотреть на свой “источник”, —Даже жаль, что схлопотала стрелу в горло так быстро… Юноша скользнул взглядом по остекленевшим глазам и застывшему лицу мертвой девицы. Из горла ее действительно торчал арбалетный болт, но с Чигару он не согласился бы при всем желании — на его вкус убитая кирацийка была слишком мелкой и тщедушной. Энрико в принципе предпочитал не разглядывать “источники” — ни свои, ни чужие. Так ему было проще ими пользоваться и не задумываться о том, какую цену он платит за то, чтобы быть выше любого человека на свете. —Давай уже, пока теплая, —Поторопил он Чигару. —Мне и холодная сойдет, —Отмахнулся имперец, доставая из-за пояса короткий кинжал. Энрико отвернулся и вновь уставился на коготь башни в ночном небе, которое совсем недавно прояснилось от дыма и теперь стало темно-темно синим. Он и так прекрасно знал, чем занимается Чигару — разрезает плоть “источника” от запястья до локтя и присасывается к ране губами. Это походило бы на поцелуй, если бы не равномерные, размеренные глотки и не кровь, что стекает по подбородку и капает на землю. Именно поэтому в Зиеконе все узнают братьев из Риш-алшам по отсутствию бороды — уж больно непрактично отмывать ее от крови после каждой подпитки. —И все-таки, неужели это была их принцесса? —Мысль о ветувьяре, что бежал из Иориса, когда они вошли в город, не давала Энрико покоя, —Что она здесь забыла? Чигару имел дурацкую привычку утирать губы после подпитки тыльной стороной ладони. Видимо, ему не было никакого дела до того, что этим он только сильнее размазывает кровь по лицу. Выпрямившись во весь свой гигантский для имперца рост, он поправил пояс с ножнами и посмотрел на Энрико, как на надоедливую муху: —А разве из двуликих выжил кто-то еще? Баба — что с нее взять! Хорошо, ума хватило свалить отсюда до нашего прихода… Обсуждать это дальше не имело никакого смысла. Энрико и без того потерял кучу времени на разговор с Чигару и созерцание окрестностей захваченного города. Завтра Дарвиш погонит их дальше еще до рассвета. По-хорошему, Энрико надлежало поужинать и завалиться спать, но после того, как он впервые в жизни испытал на себе то, что способен сделать с Клинком Солнца ветувьяр одним своим присутствием, он чувствовал, что вряд ли сможет сомкнуть глаз. Ощущение той слабости и беспомощности можно было сравнить разве что с ангиной в детстве — когда жар вгоняет тебя в бред, колотит крупной дрожью и не дает ни заснуть, ни ясно соображать. Вот, каково брату Риш-алшам вновь стать обычным человеком. И сколько бы Дарвиш не заливал о том, что и в таком состоянии Клинок Солнца стоит десяти обычных солдат, Энрико, даже получивший этому подтверждение в сегодняшнем бою, когда они без труда вошли в город и буквально смели кирацийское войско, панически боялся вновь столкнуться с ветувьяром. * Гурд всегда думал, что умеет выполнять приказы. Сомневаться он стал с того момента, как они с Афшином сошли на берег. Принц, не знакомый до этого с войной ни в одном из ее проявлений, оказался столь жадным до человеческой крови, что стал напоминать Гурду стервятника, хватающегося за любую жертву, чтобы насытиться. При этом, убивать своими руками Афшин не желал. Ему приносило удовольствие смотреть на то, как это делают другие. Утро, когда казнили наместника Лойгри, казалось Гурду бесконечным. Словно присутствия вездесущего визиря Аффарика было мало, он повсюду следовал за Афшином, как того требовал император, но смысла в этом не было никакого — ощутив власть, принц точно сорвался с цепи и никак не мог перестать упиваться ею. Никакие увещевания гвойнца не имели на него влияния — он либо игнорировал его, либо не забывал указать Гурду на его место. Та иллюзия взаимопонимания, что появилась между ними на корабле, рухнула после первой же победы имперских войск, и теперь мужчина чувствовал себя почти таким же пленником, как Калиста Лукеллес. Как раз о ней Афшин и вспомнил сразу после казни, когда насладился зрелищем народной скорби по убитому наместнику и решил, что пора бы помучить кого-нибудь еще. По возвращении в особняк наместника Гурд незамедлительно направился в покои пленницы, возле которых Афшин выставил столько охраны, словно она была не принцессой, а кем-то вроде наемницы Риш-алшам. Проходя мимо вооруженной до зубов стражи, гвойнец гадал только об одном — как быстро и насколько метко эта норовистая дама запустит ему в голову чем-нибудь тяжелым? Его пропустили внутрь без стука и предупреждения, видимо, для того, чтобы лишний раз указать пленнице на ее бесправие, но совесть не позволила Гурду шагнуть дальше порога, когда двери за ним закрылись. В просторной гостиной с большими окнами и камином не было никаких следов пребывания женщины. Вряд ли она спала в такой час. Вряд ли она вообще могла спать, зная, в каком положении находится, а потому Гурд осторожно кашлянул и, вновь не получив никакой реакции, прошел вглубь комнаты. Гостиная анфиладой связывала между собой небольшую спальню и комнату для развлечений с уютной мебелью и резным игральным столом, которым вряд ли пользовались по назначению хоть раз в жизни. Не приметив и здесь никаких признаков нахождения пленницы, Гурд осмелился позвать ее: —Леди Калиста! Вновь тишина. Что ж, придется переступить через все приличия и пройти в спальню — Афшину ведь нет никакого дела ни до чувств женщины, ни до чести новоявленного слуги; он устроит истерику, если Калиста не предстанет перед ним в ближайшее время. Как Гурд и ожидал, пленница отыскалась в спальне. Естественно, она не спала — просто сидела перед туалетным столиком и неотрывно смотрела в зеркало, даже не шелохнувшись, когда непрошеный гость показался на пороге. В зеркале ей было видно, как он прислонился к дверному косяку и застыл взглядом на ее отражении. И все равно она не проронила ни слова. Калиста Листром, наверное, как и все ветувьяры, которых прежде ему встречать не доводилось, была поразительно красивой женщиной. И это при том, что в ней не было ничего выверенного или идеального, как у каменной статуи. Наоборот — вся красота ее заключалась в буйстве и хаотичности, в наборе черт, которые, собравшись воедино, каким-то чудом явили миру прекраснейшее из человеческих созданий. Такая женщина не могла не знать о том, как красива. И все же сейчас она сидела перед Гурдом в одной шелковой накидке, с буйными распущенными волосами и словно вовсе не боялась, что он может захотеть воспользоваться этой ее красотой. Или ей было все равно. В это верилось гораздо больше. —Леди Калиста, вас желает видеть Его Высочество Афшин, —С трудом совладав со своим языком, выговорил Гурд, —Я пришел сопроводить вас. Ее отражение даже не взглянуло на него. Прошла долгая секунда, прежде чем Калиста соизволила ответить: —А я его видеть не желаю. Так что идите к черту. Голос у нее был глубокий и низкий, но спокойствие, заложенное в нем, безо всяких сомнений было напускным. —Поверьте, я не желаю вам зла. Это необходимо. Сегодня мы с войском отбываем на север, и принц хочет видеть вас в составе его свиты… Она наконец развернулась, да так резко, что от неожиданности Гурд замолчал. Калиста воспользовалась этой паузой: —Не желаете мне зла? С чего бы это? —С того, что вы женщина, —Избегая смотреть на нее, отчеканил гвойнец. —Надо же! Какой благородной варвар! Мой вам совет — хотите понравиться женщине, носите капюшон. Лысина вас невыносимо портит. С этими словами она вновь отвернулась к зеркалу, но в отражении было ничуть не хуже видно, как вспыхнули от стыда его щеки. Не в силах больше терпеть ни насмешки, ни ее сопротивление, Гурд заговорил чуть тверже: —Мне приказано проводить вас к принцу. Собирайтесь. —Если этот молокосос возомнил, что я стану его подстилкой, —Калиста лениво накрутила на палец прядь смоляных кудрей, —То пусть казнит меня на той же площади. Рядом с Лойгри. —Вовсе нет, —Сам не зная, что он творит, выпалил Гурд, —Ваше присутствие в свите принца нужно с политической целью. На самом же деле он понятия не имел, какую прихоть выдумал самодур Афшин на этот раз. Это было вполне в его духе — потребовать в покои женщину старше его лет на десять из-за одного только ее титула, а в случае Калисты с ее красотой сомнений и вовсе быть не могло. В любом случае, пленницу его слова не убедили. Окинув его утомленным взглядом, она медленно поднялась на ноги и подошла к нему почти вплотную. За время их разговора Гурд успел забыть, какой миниатюрной была Калиста — она не доставала ему даже до плеча. Женщина вовсе не была худышкой, но из-за роста казалась совсем хрупкой и слабой, хотя гвойнец готов был побиться об заклад, что это впечатление крайне обманчиво… Калиста подняла на него ясные, широко распахнутые глаза и холодно спросила: —Тебе-то откуда знать, верный пес? Вряд ли можно было придумать более унизительные для гвойнца слова. Еще больнее было понимать, что она права. Он действительно вынужден был переступать через свою гордость и служить никчемному избалованному говнюку. Впрочем, ради мести за Рауда он пошел бы и не на такие жертвы. —Мы не варвары. Никто из нас, —Сказал он первое, что пришло в голову. —Верно, —Калиста опустила голову, и ворох непослушных кудрей упал ей на лицо, —Вы еще хуже. Но и меня вы не знаете. Она отступила назад, и Гурд с опозданием понял, что все время, пока она стояла так близко, он не осмеливался вдохнуть, словно рядом с Калистой воздух становился ядовитым. —Прошу вас, это не такая серьезная уступка, —Вновь попытался Гурд, но женщина прервала его одним взглядом. —Я тоже просила. Просила не убивать его. Упрямых женщин хватало и на Гвойне, но подобных этой мужчина не встречал. Осложняло ситуацию еще и то, что он понимал ее — и оттого собственное бессилие казалось ему еще более унизительным. Гурд не знал, что сказать. Поэтому молчание заполнила Калиста: —Уходите, —Она откинула волосы с лица и решительно посмотрела ему в глаза, —Я не пойду с вами. —Поймите, я не могу вернуться один… —Можете. Просто скажите этому мальчишке, что он увидит меня либо в цепях, либо мертвой. Третьего не дано.

*

Наверное, Иллас должен был радоваться, что его позвали. По крайней мере, надменный взгляд епископа Астанда, которым он окинул принца, когда тот зашел в зал, говорил именно об этом. А довольно далекое от трона место, которое он занял согласно последнему королевскому указу, подтверждало все это на деле. Расположившись на длинной скамье для придворных, что стояла по правую руку от трона, Иллас глянул на Ровилта, что скучающе болтал ногой, и быстро взялся за Астанда. Епископ навытяжку стоял слева от брата, прожигая глазами закрытые двери, словно пристальность его взгляда могла ускорить прибытие камарилов. Признаться, еще никогда Иллас не видел его таким воодушевленным — при должной внимательности сегодня на этом орлином лице даже можно было разглядеть тень улыбки. Астанд не мог ее скрыть, хотя явно пытался — как-никак, Нэриусы должны не радоваться ветувьярам, а презирать их. Вот только ничего общего с презрением это нетерпеливое предвкушение не имело. Вряд ли за всю историю существования ордена Истинного Лика его возглавлял человек более странный, фанатичный и… не такой однозначный в своем отношении к двуликим демонам. Впрочем, насчет отношения Астанда к ветувьярам Иллас мог только строить догадки, чего он делать крайне не любил. Поэтому, отведя глаза от епископа, принц уставился на свою больную ногу — сегодня она беспокоила чуть меньше, но вряд ли это было действительным улучшением. Он проходил это много раз, и еще ни разу болезнь не отступала настолько, чтобы он смог о ней забыть. Мысли эти закономерно привели Илласа к кирацийскому графу Эйдену Интлеру. Интересно, помогло ли ему снадобье? Сейчас принц дорого бы дал, чтобы поговорить об этом с графом, разузнать, стал ли бы он его принимать, если бы знал, что в составе лекарства была кровь ветувьяра? Но еще больше юноша хотел расспросить про Тинель, убедиться, что с ней все в порядке и ей ничего не угрожает. Двери тронного зала наконец распахнулись, и Иллас загнал все свои размышления подальше. Встреча предстояла важная и малоприятная, а значит, разум его должен быть чист и не замутнен ничем, кроме настоящего момента. Когда на порог ступил Ланфорд Карцелл, принц некстати вспомнил, что именно в этом зале они и встретились впервые, только тогда он сидел на троне подле отца и носил титул наследника престола, а камарил отправлялся на войну и понятия не имел, каким крахом она для него обернется. Теперь они словно поменялись местами — Иллас сидел черт-те где, на скамье для придворных, а Ланфорд в компании других камарилов с гордо поднятой головой заводил в зал закованного в цепи ветувьяра — одного из последних оставшихся на свете. Признаться, Иллас, никогда не видевший двуликих демонов прежде, ожидал от этих существ гораздо большего. Нет, он вовсе не думал, что они окажутся шестирукими великанами с клыками и когтями, но мужчина в кандалах, которого Ланфорд тянул за собой, больше походил на забулдыгу, вытолканного из таверны, чем на адмирала кирацийского флота. С другой стороны, камарилы — это тебе не хозяева постоялого двора. Любезность им ни к чему. Возможно, некогда пленник и вправду был уважаемым человеком, но ни шаткая походка, ни грязь, ни рваная одежда об этом не скажут. А потому наличие рядом с камарилами еще и пленницы — совсем юной девицы, судя по виду, готовой в любой момент свалиться без чувств, удивило Илласа не меньше, чем весь вид Джеррета Флетчера. Кто же станет в своем уме тащить за собой в эпицентр войны столь хрупкое создание? Иллас хотел подробнее разглядеть девушку, что пошатывалась подле других камарилов и куталась в меховую накидку, словно в зале стоял трескучий мороз, но Ланфорд заговорил, и ему пришлось вернуться к созерцанию основного действа. —Ваше Величество, —Он склонил немытую голову, —Епископ… —Его Святейшество Нэриус, —Поправил Ланфорда Астанд. Камарил покорно кивнул, но повторять титул церковника не стал. —Один из последних живых ветувьяров, адмирал Джеррет Флетчер, —Он ткнул едва стоящего на ногах кирацийца в спину, и тот скорее инстинктивно, чем из покорности, рухнул на колени. Если Астанд всеми силами скрывал радость от встречи с двуликим демоном, то Ровилт сиял, как ребенок, поймавший диковинного жука. Он поднялся на ноги и с нетерпением сошел с помоста, чтобы посмотреть на трофей вблизи. С того места, где сидел Иллас, было плохо видно, но судя по положению головы, адмирал прожигал Ровилта взглядом, ничуть не опасаясь последствий. —Склонить голову перед королем! —Рявкнул Ланфорд, вцепившись пальцами в загривок ветувьяра и ткнув его лицом вниз. —Да пошел ты к черту! —На чистейшем эделосском ответил ему высокий, слегка надтреснутый голос. Ровилт посмотрел на двуликого демона, как на вшивую собаку. —И что ты в них нашел, Астанд? По-моему, ничего особенного. А помыть и подстричь — так и вовсе похож на человека будет! —Хохотнул он, повернувшись к епископу. Теперь настала его очередь спуститься и осмотреть пленника: —В том-то и дело, что только похож. На самом деле это не человек. Прикасаться к нему он то ли брезговал, то ли просто не хотел при Ровилте. Астанд в принципе старательно делал вид, что равнодушен к ветувьяру. —Да, на самом деле у меня хвост, —Покрытое синяками и ссадинами бледное лицо оскалилось в улыбке, —Хочешь посмотреть? Астанд проигнорировал его, повернувшись к королю: —Могу ли я начать исследования уже сегодня? Мне хотелось бы по возможности ускорить изучение и покончить с этим как можно быстрее. Ровилт, что было совершенно в его духе, на епископа уже не смотрел: —А девица откуда? Тоже ветувьяр? Незнакомка скукожилась под его взглядом настолько, что ее можно было не заметить на фоне здоровенных вояк-камарилов. —Нет, Ваше Величество, —Отозвался Ланфорд, —Предательница. Была моей невестой, а потом переметнулась на сторону кирацийцев. Помогла этому, —Он ткнул адмирала носком сапога, —сбежать из монастыря Двух Лиц. Ровилт собирался подойти к девице ближе, но замер подле Ланфорда и положил руку ему на плечо: —Невеста!? —Засмеялся он, —Карцелл, ты не мог выбрать кого-то покрасивше? Обычно подобные слова либо доводили женщин до слез, либо вгоняли в ярость. Эта не отреагировала никак. —Я ее не выбирал, —Сухо ответил камарил, —Она из рода камарилов и принадлежала ордену в качестве залога уплаты долга… —Из рода камарилов? —Спохватился Астанд, —В таком случае, мне ясно, почему Нэриус хотел этого брака… —А мне не ясно, —Покачал головой Ровилт, —На кой черт нашему Ланфорду такая моль, да еще и предательница!? Нужна — забирай! Астанд явно опешил не меньше, чем сама девица, которую передавали из рук в руки, как ненужный хлам, который жалко выкинуть. —Да, —Спустя паузу медленно кивнул епископ, —Я думаю, она будет полезна в некоторых моих изысканиях… —О, так вот как теперь это называется! —Усмехнулся король. —Только тронь ее, ублюдок, и я задушу тебя этой цепью! —Донесся хриплый голос ветувьяра. Позвякивая кандалами, он тяжело поднялся на ноги и уставился Астанду прямо в затылок. Нэриус незамедлительно повернулся к нему, и Иллас с удивлением заметил между ними необычайное сходство: оба высокие, сухощавые и жилистые, но один надменен и противоестественно, нечеловечески спокоен, а второй — словно закованная в цепи буря, ураган, грозящий в любой момент вырваться из-под контроля. —Заткни пасть, мразь! —Гавкнул Ланфорд. Удар его сапога пришелся ветувьяру чуть ниже колен, и он рухнул на пол, как подкошенный. —Спасибо, сын мой, —Нарочито праведным тоном поблагодарил его Астанд, —Не откажете ли мне в помощи с… изучением этого существа? —Вообще-то, я намеревался на нее напроситься. Ровилт наблюдал за всем этим действом, как за спектаклем, вот только, видимо, он интересовал его так мало, что за всеми этими орденскими интригами он даже вспомнил о брате. —Иллас, дружище, —Он повернулся к принцу, не проронившему ни слова за весь прием, —А ты что скажешь? Вот только это был тот редкий случай, когда ему действительно было нечего сказать — он понятия не имел, чего ждать от Астанда, от избитого, но не сломленного ветувьяра и даже от предательницы, чей вид безвинной овечки казался ему крайне обманчивым. —К делам ордена я не имею отношения, —Чувствуя во всем этом оттенок горькой иронии, отмахнулся Иллас. В ситуации с Тинель, когда он действительно хотел быть услышанным, Ровилту не было никакого дела до его слов, а теперь ему вздумалось знать мнение брата!? Или же это было сказано просто для видимости, чтобы предотвратить растущее в душе Илласа возмущение его безучастностью в королевской политике. Потому что, едва выслушав его ответ, он повернулся к Астанду: —Двуликий и девка теперь твои. Делай, что должно. * Джеррет видел, как перекосило рожу Ланфорда, когда новый Нэриус приказал дать ему помыться и побриться, покормить и предоставить чистую одежду. Вот только против воли главы ордена не попрешь, и камарилу пришлось, наступив на горло собственной ненависти, помочь вернуть адмиралу человеческий вид. Конечно же, насчет Нэриуса — а точнее, Астанда — Джеррет тоже не питал иллюзий. Он был не настолько наивен, чтобы не понимать, что церковник проявил эту крупицу милосердия не ради него, а ради самого себя — негоже высокопоставленному церковному лицу возиться с вонючей заросшей скотиной, покрытой коркой заскорузлой грязи. Все это напускное радушие — не более, чем пыль в глаза, это уже можно было понять по тому, как его приняли в тронном зале. То, что ждало Джеррета впереди, все еще могло оказаться хуже пути сюда настолько, насколько вообще возможно было сделать человеческую жизнь невыносимой. И все же хотя бы на несколько секунд он позволил себе насладиться теплом, чистотой и сытостью, от которых за время пути в Линтхалас успел отвыкнуть до такой степени, что почти забыл, каково это. Блаженство это растянулось бы и на пару минут, если бы не мысли о Селин. Когда камарилы выводили его из тронного зала, девушки там уже не было — Джеррет не знал, куда ее отправят и что сделают, и это разрывало ему сердце похлеще мыслей о собственной незавидной участи. Как бы ему не хотелось верить в ее стойкость и силу после того, как она вытащила его из монастыря Двух Лиц, выдержать то, на что орденские фанатики были вполне способны, ей вряд ли удастся. Он не пытался винить в этом себя или ее, не упрекал ни в чем даже Рауда, но от осознания безвыходности ситуации, в которой они оказались, хотелось разрыдаться. Селин осталась без защиты и вернулась к своим обидчикам, он сам попал в лапы злейших врагов всех ветувьяров, а Кирация, захваченная узурпатором, теперь окончательно брошена на произвол судьбы. Обо всем этом Джеррет думал за едой, стараясь умять как можно больше сыра и наваристой похлебки, потому как неизвестно, когда ему посчастливится отобедать снова. Какие бы планы на него не строил Нэриус, для того, чтобы пережить их, силы уж точно лишними не будут. Он хотел припрятать пару кусков хлеба в карман, но не успел — Нэриус на пару с Ланфордом без стука ворвался в тесную монастырскую келью, которую Джеррету предоставили как временное прибежище, и на этом все “любезности” ордена, как и ожидалось, закончились. —Поднимайся! —Рявкнул на Джеррета Ланфорд, больно хватая его за локоть. —А я смотрю, у ветувьяров отличный аппетит, —Подметил застывший в дверях Астанд, кивком указав на опустевшие тарелки. Джеррет проигнорировал этот выпад. Получить в рожу еще до того, как его довели до места — совсем уж глупость, тем более, из-за такой ерунды. Ланфорд вытолкал его из кельи и, по-прежнему держа за локоть, повел по длинному каменному коридору, сухому и чистому, но довольно аскетичному и прохладному, с маленькими окошками, больше похожими на дыры в стенах, и низким потолком, из-за которого камарилу приходилось нагибаться. Звон кандалов на руках Джеррета отдавался здесь противным эхом, но этот звук хотя бы отвлекал адмирала от самодовольной рожи Астанда, что вышагивала по левую руку от него. Это же надо было додуматься — возвести такого типа в сан Нэриуса! Настолько бредовая идея могла прийти в голову только королю-идиоту, которым и был новый эделосский монарх, посаженный на трон братцем-калекой. Впрочем, был ли он ему братом — тоже большой вопрос… С первого взгляда было понятно, что от церкви в Астанде разве что одежда. Этот орлиный профиль, цепкие зенки, губы, сложенные в тонкую нить легкого, но нескончаемого недовольства… Новый Нэриус со своим наигранным безразличием ко всему сущему пугал Джеррета ничуть не меньше, чем любой из камарилов. Безмозглые орденские рубаки хотя бы предсказуемы — а вот что творится в башке у этого парня, не смог бы угадать даже проницательнейший из ясновидцев. Коридор кончался плохо освещенной чадящим факелом лестницей, и Ланфорд, не дожидаясь, когда пленник шагнет вниз сам, буквально толкнул его в спину. Джеррет не скатился кубарем по каменным ступеням только в силу врожденной ловкости, которая внезапно решила напомнить о себе. Он покорно принялся спускаться, пока кожа его все сильнее покрывалась мурашками, а волоски на руках вставали дыбом. Воображение адмирала рисовало самые страшные картины его возможной участи, но спустя минуту ему уже стало совершенно не до них. Его привели к месту казни. Это была вовсе не пыточная камера, как он ожидал, и даже не подземелье, кишащее плесенью и крысами — это была лаборатория. Джеррет понял это, только когда Астанд взял со стены факел, что висел перед толстенной дубовой дверью, ведущей в подвал, и зажег его, чтобы идти впереди и освещать путь. За дверью лестница не заканчивалась, но теперь она шла не по узкому коридору, а разрезала пространство большого зала с высоким потолком и каменными колоннами, что поддерживали его своды. Шаги по ступеням отдавались здесь громким эхом, а любой звук гулко звенел в ушах. Спустившись, Астанд зажег еще пару факелов, и взору Джеррета открылось все помещение — большое и холодное, без единого окна, с одними лишь голыми каменными стенами и вбитыми в них крюками с толстыми ржавыми цепями. Должно быть, это место существовало здесь всегда, но пользоваться им Нэриусы — по крайней мере последние — не спешили, и вот Астанд решил возродить давнюю традицию. Ведь какой смысл просто убивать ветувьяров, если перед смертью их можно помучить? Джеррет готов был побиться об заклад, что это по его приказу в дальнем углу стоял стол и книжная полка, а рядом на стеллаже громоздились ряды каких-то склянок и другого научного хлама. —Ланфорд, к той стене, —Как бы невзначай бросил Астанд, указав на крюки с цепями в противоположной от стола стороне, —И сними с него рубашку. Камарил подчинялся приказам с четкостью часового механизма, и уже спустя полминуты Джеррет, оставшись в одних штанах, покрывался мурашками и истекал потом одновременно, а одни кандалы на его запястьях сменились другими — на этот раз держащими его на привязи у холодной и сырой каменной стены. Как бы адмиралу не хотелось врезать камарилу коленом по роже, пока тот заковывал его лодыжки, он сдержался — глупо терять драгоценные силы на сопротивление, которое все равно ничего не даст. Хотя, возможно, это была его последняя возможность хоть как-то отомстить этой мрази, потому что теперь Джеррет был полностью обездвижен и прикован к стене — полуобнаженный и дрожащий от холода, под пронизывающим взглядом Астанда, который словно желал увидеть его насквозь в прямом смысле этого слова. —Никогда не думал, что мне выпадет увидеть живого ветувьяра, —С прежним пресным лицом, но с изрядным воодушевлением в голосе сказал он, шагнув ближе. —Сомнительная честь, как по мне, —Фыркнул Ланфорд, прижимаясь спиной к каменной колонне. —Ну отчего же? —Астанд подошел вплотную, и под его плотоядным взглядом Джеррет ощущал себя полностью голым, —Разве вам не интересно, как устроено это существо? Откуда берется их сила? Где скрывается второй лик? —Нет, не интересно. Скверна — она и есть скверна. Но Астанда едва ли интересовал ответ камарила. Ему не нужны были слушатели для того, чтобы продолжать нести свой фанатичный бред: —Ведь с виду это совершенно обычный здоровый человек… —Конечно, здоровый..! —Цокнул языком Джеррет. Молчание начинало выводить его из себя, —Такой здоровый, что все ребра пересчитать можно… Он говорил на эделосском, но Астанд упорно продолжал делать вид, что не понимает его. Он разговаривал сам с собой и с Ланфордом: —Вы ведь знаете, что братья из ордена никогда их всерьез не изучали… Ни анатомию, ни поведение… Критическое упущение, на мой взгляд… Особенно, учитывая возможности, которые открывают для нас их тела. Руки его между тем потянулись к Джеррету. Желая любым способом избежать прикосновения, адмирал силился втянуть живот, словно за время пути сюда он не успел и без того присохнуть к спине от постоянной голодовки. Спустя секунду ледяные пальцы сдавили ему сначала левый бок, потом — правый. Что Астанд там искал, скорее всего, не было известно даже ему самому. —Органы расположены в точности, как у всех людей. И все реакции такие же. —Вы удивитесь, Ваше Святейшество, но между ног у них тоже все такое же. И у мужиков, и у баб, —Равнодушно добавил Ланфорд. —Я же просил, —С раздражением напомнил Нэриус, повернувшись к камарилу, —Наедине — только по имени. Не желаю чувствовать себя гниющим стариком. —А мудаком — желаешь? —Напомнил о себе Джеррет, —Убери от меня свои лапы! И тут Нэриус наконец-то заметил его. Холодный, непроницаемый взгляд заглянул Джеррету в глаза и буквально пригвоздил его к месту: —Не тебе приказывать, что мне делать, демон. Ты жив, только пока нужен мне. —И зачем же я тебе? —Джеррет подался вперед, но кандалы больно врезались в запястья, и без того израненные веревками. Он был почти уверен, что Астанд ответит. Но Нэриус лишь отшатнулся и, лениво глянув на Ланфорда, махнул в его сторону: —Пару ударов. Чтобы не забывал, кто он и где находится. С этого момента Джеррет понял, что новый Нэриус ничем не лучше своих шавок-камарилов. Кулак Ланфорда врезался ему под дых, а второй удар угодил в челюсть — не так сильно, как мог бы, но все же весьма ощутимо. Зубы изнутри поранили щеку, и во рту повис противный вкус крови. Ланфорд определенно хотел еще, но остановил себя сам и, не дожидаясь приказа, вернулся к колонне. —Принеси чашу, —Почти сразу приказал ему Астанд. Сам же он тем временем вновь приблизился к Джеррету и пронзил его взглядом. Адмирал не сразу понял, что Нэриус смотрит на его плечо — аккурат туда, где красовался свежий шрам, полученный в день, когда погиб его адъютант Атвин. Заметив, что на теле его есть еще несколько отметин, Астанд скользил взглядом от одного к другому: —Сколько же этой крови было пролито впустую? Недолго думая, он достал из-за пояса короткий тонкий кинжал, и, схватив Джеррета за руку, полоснул лезвием ему по ладони. Боль от раны показалась бы ему сильной, если бы не недели побоев от камарилов. Сейчас кровь теплым потоком текла вниз по его закованной в цепи руке, и адмирал чувствовал в этом какое-то мрачное наслаждение. По крайней мере, в нем все еще есть кровь. Значит, он еще жив. Чаша нужна была Нэриусу как раз для его крови. Собрав ее столько, сколько ему было нужно, он не задержался в подвале больше ни на минуту, даже для того, чтобы ослабить цепи. Джеррет так и остался стоять у стены. Рука пульсировала и кровоточила, но он не мог даже дотянуться до нее, не говоря уже о том, чтобы что-то сделать с раной. Оба его мучителя ушли, погасив за собой факелы, и он остался в полной темноте — наедине с цепями и могильным холодом.

Глава 14. Кирация. Деджер. Анкален

Тейвон потерял счет бессонным ночам. Он не падал с ног от усталости лишь потому, что время от времени проваливался в сон на пару часов в любой момент, когда была возможность — но ясности мыслям это не придавало. Он чувствовал, как с каждым днем становится все неосмотрительнее и глупее — а ведь это при том, что рядом с хидьяссцами, прошедшими такие передряги, какие ему и не снились, он изначально был чересчур наивен и рассеян. Было у южан и еще одно преимущество перед ним — они могли холодно мыслить, потому что на кону не стояла жизнь их сестры.

Поглядел бы Тейвон на любого из них, окажись в Деджере кто-то из их родни…

Вот только и его родни в городе не оказалось. Даже едва не загнав лошадей, они все равно не успели подойти к Деджеру до отхода основной части имперских войск, которая по личному приказу принца забрала с собой и единственную пленницу — гостью покойного наместника. Все это Тейвон узнал почти сразу после того, как они с рассветом вошли в город и разбились на пары, чтобы не привлекать внимание солдат имперского посадника, что теперь хозяйничал в захваченном городе — Флавио, как оказалось, умел замечательно развязывать языки простолюдинам. Переодевшись в неприметные плащи, они завалились на первый попавшийся постоялый двор под видом заблудившихся путников, где наемник и явил взору Тейвона все свои таланты собеседника.

Когда ему было это нужно, Флавио становился то душой компании, то рубахой-парнем, то замкнутым, но мудрым одиночкой — зависело от того, кого жаждал видеть перед собой собеседник. Как оказалось, узкое загорелое лицо неопределенного возраста безотказно ложится на любую роль, какую бы не играл его обладатель.

Филигранно увернувшись от предложения раззадоренного душевным разговором хозяина постоялого двора снять пару комнат, Флавио вывел Тейвона на улицу, где наконец-то можно было сбросить с себя маску и дать волю чувствам.

А чувств этих за последний час в нем успело накопиться предостаточно…

Не успели они свернуть в первый переулок, как Тейвон уселся прямо на землю, прижался к стене какого-то дома и закрыл лицо руками, чтобы не разрыдаться. Флавио сделал еще несколько шагов, прежде чем заметил, что его спутник отстал.

Еще на постоялом дворе Тейвон с ужасом поймал себя на мысли, что не удивлен тому, что они опоздали. С одной стороны, мысль о том, что Калиста в плену у имперцев, приводила его в ярость, но с другой… он словно заранее знал, что так и будет, что они не застанут ее здесь.

Теперь его больше пугало не то, что случилось, а то, что ждет впереди, ведь выбора у него не оставалось — нужно следовать за ними. У Калисты на счету каждый день, если не час (что вовсе не новость с ее характером), а значит, он не имеет права медлить. Нужно идти дальше, наверняка, к Анкалену, давать имперцам бой и спасать Калисту и, как следствие, Ремору — но как это сделать с кучкой наемников и двумя отрядами солдат?

Он слышал, что Флавио подошел ближе.

—Ты сидишь в грязи, —Сухо и почти без акцента подметил он.

Тейвон поднял на него усталый взгляд. Флавио явно не собирался успокаивать его — с такими пустыми лицами разве что и напоминать о грязи.

И все же Тейвон осмотрелся по сторонам. Переулок и вправду был сырой и замусоренный, а недавно прошедший снег оставил за собой лишь сырость и слякоть.

—Плевать, —Отмахнулся бывший король, —Мы все равно опоздали.

—А что бы ты сделал, приди мы вовремья? —Нахмурился наемник, —Ты должен радоваться, что она нужна им живой. Мы бы все равно ничьего не смогли…

—Тогда зачем ты пошел со мной? Я ведь тебя не заставлял.

—Потому что мнье надо было увьести своих людей из Иориса. Подальше от Риш-алшам.

Тейвон искренне не понимал его логики:

—И ты привел их сюда, в такой же захваченный город? Думаешь, здесь не может быть твоих хваленых Риш-алшам?

Лицо Флавио скривилось так, словно Тейвон плюнул в него.

—Наше счастье, что здесь их ньет. Вряд ли импьератору нужна выжженная пустыня вмьесто Кирации.

Честно говоря, сидеть на земле становилось все холоднее, и Тейвон, сделав вид, что он одумался сам, поднялся на ноги.

—Флавио, —Изогнул бровь он, —Раз собрался пугать меня ими, то объясни, что в этих парнях такого.

—Странно, что ты сам не знаешь, —Наемник обернулся, чтобы проверить, нет ли за ними хвоста, я потом продолжил путь, вынуждая Тейвона идти следом.

—Я не наемник, мне это ни к чему, —Развел руками бывший король.

Переулок был совсем короткий, и спустя полминуты они вышли на другую улицу, довольно широкую и чуть более людную. Утреннее солнце отражалось от сырой брусчатки и бликовало в окнах домов, но всю эту картину одним лишь своим присутствием портили зиеконские всадники с изогнутыми клинками, что патрулировали город на предмет саботажа новой власти и волнений. Флавио понизил голос еще сильнее, хотя за скрипом телег, голосами прохожих и стуком копыт вряд ли хоть кто-то, кроме Тейвона, мог его расслышать.

—Риш-алшам нье люди, —Попытался удивить мужчину наемник, но его попытка с треском провалилась.

—Как и мы, братец! Особенно, по мнению ордена Истинного Лика.

—Ньет, Тейвон, ты нье понимаешь, —Сверкнул глазами хидьясец, —Они… отравляют всье, к чьему прикасаются. Они пьют кровь мьертвых, чтобы она заживляла их раны и делала сильнее. Говорят, они могут даже похитить душу…

—И ты в это веришь? —Нахмурился Тейвон.

—Нье верил бы, если бы нье знал, что это действительно так.

Он многозначительно замолчал, но Тейвон так и не мог до конца поверить ему. Он знал, что наемники, которые звались Клинками Солнца, стоили баснословных денег и сами выбирали, на кого работать, а на кого — нет. В Оствэйке они были чем-то вроде легенды о закрытом вымершем братстве со странными обычаями и безумными правилами. До недавнего времени Тейвон был твердо уверен, что они остались глубоко в прошлом и не существуют ныне — впрочем, это могло быть (а точнее, скорее всего и было) всего лишь плодом его постыдно скудных познаний, поэтому он не брался ратовать за истинность этого убеждения.

*

Город, в котором их ничего не держало, покидали тоже порознь — Флавио с Тейвоном вышли из северных ворот и сделали огромный крюк, чтобы вернуться к небольшому, но довольно укромному леску, где они оставили Сигтона и Джарваса с их людьми и куда должны были подойти Хави и Рьего с Алианом, которые так же собирали в Деджере любую полезную информацию.

Добрались до леса почти к ночи — лагерь на тот момент уже готовился ко сну, а от ужина почти ничего не осталось, благо, вернувшиеся раньше братья приберегли немного похлебки для товарищей, и Флавио не пришлось ложиться голодным. Впрочем, сытый желудок не гарантировал, что он сможет уснуть.

Так и случилось — поспать ему не удалось, но вовсе не из-за опасений о том, что может выкинуть желающий спасти сестру Тейвон, а из-за возвращения Хави, который, сам того не желая, поднял на уши не только наемников, но и Сигтона с Джарвасом, потому что оказался единственным, кто узнал что-то мало-мальски полезное.

Они собрались у повозки с припасами — без костра и без факелов, чтобы ненароком не привлечь никакого внимания, и в лунном свете лица усталых вояк, нетерпеливых наемников и заспанного, но по-обыденному нервного Тейвона казались слегка жутковатыми.

—Много чего говорят, —Тараторил Хави на родном языке. Кирацийский он знал препаршиво, а потому Флавио приходилось переводить его слова, выбрасывая из них все лишние подробности и дурацкие присказки, —Сами, видать, пожалели, что этого молокососа с собой взяли. Принц этот, кажись, крышей двинулся, а они и сделать ничего не могут, папаши его боятся. Хочет он, видите ли, Анкален своими руками взять, а император то ли им приказал к эделосской границе идти, то ли черт его разберет, в общем, генералы требуют одно, принц — другое, так еще и под гвойнцев подстраиваться надо…

—Погоди… гвойнцы!? Они что, в союзе с Зиеконом? —Остановил переводящего Флавио Тейвон.

Хави незамедлительно вспыхнул:

—А мне почем знать? Я что слышал, то и говорю. Видать, с севера пойдут, Талаар-то они не взяли…

—Постой, Хави, что с принцем? Куда он направляется? —Не унимался Тейвон.

—А, да, сказали, что он пленницу с собой потащил. Говорят, красивая баба, небось и есть сестра твоя, —Хави вроде и ответил, но, видимо, на какой-то другой вопрос.

—Куда, Хави, куда он ее везет!? —Бывший король нетерпеливо схватил его за плечи.

—Да откуда ж мне знать? —Вытаращился на него наемник, —Говорят, что он в Анкален хотел. Но мало ли как ему генералы мозги вправят... Или вокруг пальца обведут. Он же дурак совсем.

Флавио с тоской посмотрел на помрачневшего Тейвона. Сейчас этот упрямец в очередной раз выдаст какую-нибудь глупость, отговорить его от которой будет труднее, чем сразиться с легионом зиеконцев.

—Нам надо в Анкален, —Выдал он.

“Какой же ты предсказуемый!” — мысленно воскликнул Флавио. На самом же деле он только покачал головой:

—Тейвон, ты слышал — они могут отправиться и в сторону Эделосса. Не забывай, что это не вся их армия, —Говорить о том, что император вполне мог оставить Анкален в качестве приза для Риш-алшам, наемник пока не решался.

—Нет, —Бывший король сложил руки на груди, —Если этот принц и вправду такой, как сказал Хави, он не отступится от Анкалена. Он захочет быть там первым.

Не сказать, что в этих словах не было здравого смысла, но если Тейвон ошибется… это будет стоить им не только жизни, но и потерянных душ.

Собираясь мстить за Кастила и вытаскивать родное герцогство из задницы, в которую оно само себя загнало, Флавио не планировал встречу с Риш-алшам. Слишком многое в его изначальном замысле уже пошло наперекосяк, но пустить все под откос окончательно, да еще и столь жутким и самоубийственным способом он не имел права.

—А я согласен с “величеством”, —Вмешался полковник Джарвис, —Что бы там на эделосской границе ни было, решаться все будет в Анкалене. Вот, где от нас хоть какой-то толк будет. Туда нам и надо.

Ох уж эти кирацийцы! Впрочем, попытайся Флавио объяснить, в чем опасность Риш-алшам, Джарвис, так же, как и Тейвон сегодня, сделает вид, что не помнит, как они усеяли трупами весь Иорис.

—В Анкалене у нас больше шансов, —Добавил Тейвон, —Пока зиеконцы сцепятся с Лукеллесом, мы подумаем, как избавиться и от тех, и от другого.

Флавио посмотрел на людей вокруг и с горечью заметил, что даже его парни согласны на такое развитие событий. Наемник судорожно искал в пустой голове аргумент, способный их переубедить, но, как назло, его не находилось.

Поэтому он тоже кивнул.

*

Кирация была в точности, как ее принцесса — чистая и безупречная, но какая-то холодная и отстраненная, лишенная не то души, не то человечности. По крайней мере, это сразу бросилось Рауду в глаза, когда он пересек границу, но чем дольше он был здесь, чем больше ему нравилась такая непохожая на его родину страна. Да и холодность окружающих легко объяснялась тем, что слухи про союз гвойнцев с Зиеконом уже добрались до ждущих войны кирацийцев — поэтому никто и не жаждал привечать северянина как дорогого гостя.

Доехав до Анкалена, он и вовсе не сразу понял, на что все время жаловался — он пересек полкоролевства и всего-то пару раз получил по морде (да и то по пьяни) и ни разу не подрался на саблях. Одно только это можно было счесть вершиной радушия, но, возможно, как раз столь спокойное отношение местных к его ищущей на задницу приключений натуре и показалось капитану раздражающей сухостью. В Гвойне за подобные выходки Рауд бы уже валялся в сточной канаве, а здесь… здесь его просто посылали к черту, не желая марать руки.

Он и сам толком не знал, с чего вдруг решил пуститься во все тяжкие — то ли из-за осознания, что дядька ввязался в редкое по своей беспросветностности дерьмо, то ли оттого, что боялся пробуждения совести в своей подзаскучавшей в дороге душе. Даже на пьяную голову его без конца грызло то, что он бросил Флетчера с его бледной дурищей в Эхоре, а на трезвую Рауд и вовсе счел бы себя подонком и, наплевав на то, что вообще-то этот рыжий прохвост разгромил его в Талааре, бросился бы обратно ему на выручку.

Впрочем, что бы он сделал? Вылечил бы Селин? Вот уж вряд ли…

Теперь же Рауд был слишком далеко, чтобы что-то изменить. Он заявился в Анкален и, к приятному удивлению, нашел его изрядно потрепанным и погруженным в хаос городом — как раз таким, в котором непременно найдется место для горячих голов вроде него. Оказалось, что спокойствие в Кирации не просто не затрагивало ее столицу — оно вовсе ее покинуло. Ни в жизнь не подумаешь, что это пристанище уличных шаек и пьяных гвардейцев, что поднаторели в мародерстве ничуть не хуже бандитов, может быть родиной принцессы Реморы, хотя, скорее всего, это действительно было далеко от истины. Анкален при Лукеллесе наверняка разительно отличался от той столицы, что была при ее братце и, тем более, при папаше.

Рауд же чувствовал себя на этих захламленных улицах, как рыба в воде. Более того — в некоторых районах засилье пьянчуг, дебоширов и попрошаек было чрезмерным даже для него. Не прошло и пары дней его пребывания в Анкалене, как он перебрался с окраин ближе к мещанским домам — здесь и бордели были поприятнее, и вероятность схлопотать ножом под ребро все-таки была поменьше…

Таверны он и вовсе стал выбирать такие, где точно не подавали тухлятину и кислое пойло, разбавленное до такой крайности, что в нем даже не оставалось вкуса вина. Их, к слову, во всем Анкалене можно было перечесть по пальцам, а потому здешние завсегдатаи были людьми совсем другого толка — не какой-нибудь голытьбой, а вполне приличными с виду зажиточными горожанами, торговцами или заезжими купцами.

Иногда сюда захаживали даже слуги из замка и королевские гвардейцы — вот уж с кем точно можно было бы с толком обсудить дела королевства за кружкой вина. При должной осторожности, конечно же.

А еще эти ребята оставались теми немногими, у кого в этом городе водились денежки, поэтому Рауда, отчаянно желающего поскорее сбагрить кому-нибудь перстень принцессы, тянуло к ним, как магнитом. Уж больно тяготил его вид побрякушки Реморы, словно, сменяв ее на деньги, капитан вмиг перестанет быть хоть чем-то ею обязанным.

Сегодня он решил предпринять очередную попытку продать кольцо, а потому из всего битком набитого зала подсел к самому приличному на вид офицеру с новоявленным королевским гербом на мундире. Это был высокий облезлый мужик лет тридцати, с сухими волосами, похожими на солому, и простоватой, почти деревенской рожей, но манера держаться и взгляд выдавали в нем давнего служивого и уж точно не последнего человека в замке.

Денек сегодня выдался не из приятных, погода стояла паршивая, да и слухи о победах зиеконцев на юге Кирации радости не прибавляли — вот офицер и хандрил, глядя в мутное окно на ночную улицу. Он даже не сразу заметил, что Рауд уселся напротив — а в гуле подвыпивших голосов это и вправду со всей вероятностью можно было не расслышать — но когда все-таки заметил, то радоваться не стал:

—Чем обязан?

—Мест, как видишь, не густо, а сидеть с теми дураками желания нет, —Рауд махнул в сторону трех купчишек, что резались в карты и вопили на весь зал даже громче, чем бренчащий на допотопной лютне парень в углу.

—Со мной еще гаже. Я трепать языком не люблю, —Незнакомец поднял свою кружку и сделал приличный глоток.

—Я так-то тоже. Только дело одно есть, спрошу, может, подскажешь кого…

—Какое дело может быть у гвойнца здесь? Да еще во время войны, —Офицер вперился в Рауда взглядом.

Не сказать, что капитан сильно удивился тому, как быстро незнакомец раскусил его происхождение, но все же он не рассчитывал, что их разговор уйдет в это русло так скоро.

—Я с вами не воюю, если ты об этом. И не собираюсь, —Припечатал Рауд, подбирая себе какое-нибудь приличное чужое имечко. Потому что вряд ли офицер поверит ему, если узнает, что говорит с капитаном “Черной Змеи” Орнсоном.

—Даже странно. По-моему, сейчас с Кирацией воюют все, кому не лень, —Офицер вновь с тоской глянул в окно.

Рауд не собирался выслушивать его нытье о несчастной судьбе родины. А еще говорил, что не любит пустую болтовню!

—Так ты поможешь? —Вернулся к началу разговора капитан, —Я гляжу, ты не похож на кидалу…

—Тебе лучше знать, —Пожал плечами незнакомец, —Ты-то как раз похож.

Эти слова даже не задели Рауда. Он осторожно выудил из кармана штанов мешочек с кольцом и положил его на стол, прикрыв ладонью:

—Возьми, подаришь своей бабе или сестре, —Вкрадчиво предложил он, подавшись вперед, —Такую вещицу — да так задешево… ни у кого не найдешь.

Офицер равнодушно смотрел на то, как он достает из мешочка перстень принцессы, но стоило только кольцу приземлиться на столешницу, как рука незнакомца молниеносно рванулась вперед, сбросив на пол почти полную кружку браги, и вцепилась в воротник Рауда.

Что ж, вояка из офицера и вправду, наверное, был неплохой. Капитана он застал врасплох с какой-то противоестественной легкостью.

Но это вовсе не значило, что Рауд понимал, с чего бы ему вдруг так взбеситься.

—Говори, ублюдок! —Офицер приподнялся со скамьи и притянул Рауда ближе. Капитан видел, что вторая его рука уже потянулась к кинжалу на поясе, —Где ты его взял!?

—Эй, служивый, ты чего!? Что не так-то!?

—С кого ты его снял, мразь!? —Все, что нужно было знать о гомоне, стоящем в таверне, это то, что крик офицера в нем утонул. На них с Раудом даже никто не обращал внимания — и это при том, что незнакомец уже приставил кинжал к горлу капитана.

Вот тебе и приличное заведение!

—Да ни с кого я его не снимал! —Воспротивился Рауд, —С чего-ты взял-то?

—С того, что это родовой перстень королевы Кирации. Передается всем женщинам рода Кастиллон.

До этого момента Рауд был уверен, что перед ним человек Лукеллеса, но вот незадача — офицер, кажись, был из стана их противников, раз так пылко отреагировал.

Отпираться не было смысла, тем более, подумал Рауд, он еще может обернуть ситуацию в свою пользу — как-никак, просьбу, оплаченную этой побрякушкой, он выполнил, и Флетчер, будь он неладен, все-таки добрался до континента.

—Она сама мне его дала, —Попытался объясниться он, —Принцесса.

Кинжал, что почти упирался острием чуть пониже кадыка, даже не дрогнул:

—Думаешь, я поверю какому-то гвойнцу? Я знаю Ее Величество много лет, и она бы ни за что не связалась…

Надо же, как быстро порой меняются планы. Всего полминуты назад Рауд раздумывал, как представиться этому парню, а теперь его настоящее имя обернулось последним козырем, который он мог разыграть.

—Но я не “какой-то” гвойнец, —Оборвал офицера он, —Я Рауд Орнсон, капитан разбитой Флетчером “Черной змеи”.

—С чего бы мне тебе верить?

—С того, что при мне это кольцо, —Рауд кивнул на злополучный перстень, —И если ты сейчас уберешь свой ножичек, то узнаешь много интересного о его хозяйке и ее рыжем братце…

Спустя долгую секунду незнакомец опустил кинжал. Пальцы, сжимающие ворот, тоже разжались, и Рауд осторожно, не сводя с офицера глаз, уселся на прежнее место.

—Флетчер ей не брат, —Пробубнил офицер так невнятно, что капитан едва его расслышал, —Он ветувьяр ее брата. Это другое.

—Ты мне это к чему? —Хмыкнул Рауд, —К тому, что он потрахивает ее временами?

—Если бы, —Вздохнул офицер, но впервые за время их разговора на его суровой роже проскользнула тень усмешки, —Она разве что не била его на глазах у всего двора…

Что ж, похоже, у них с Реморой не так мало общего — вон, даже Флетчер раздражает их обоих в равной мере…

—Так что, ты мне веришь? —Вернулся к прежней теме капитан.

—Я тут мало что решаю, —Покачал головой офицер, —Есть другой человек, пусть он и думает, что с тобой делать. Только мой тебе совет — не шути при нем про тех, с кем трахается принцесса. Может расплакаться.

*

Чарльз Ферингрей меньше всего походил на человека, который способен заявиться посреди ночи и потребовать принять его. Но сегодня произошло именно это.

Слуга разбудил Эйдена ближе к трем часам, и он спустил бы на и без того не самого приятного гостя всех собак, если бы не лег сегодня пораньше и не чувствовал себя довольно бодро. У него даже не болела голова, поэтому Эйден все-таки решил повременить с выговором и узнать, на какой такой пожар Ферингрей его разбудил.

Капитан стражи, как оказалось, пришел не один. Эйден незамедлительно приказал сопроводить гостей в гостиную, разжечь там камин и подать вина. Оделся он тоже наспех, даже забыв пригладить растрепанную шевелюру, но к тому моменту, как граф добрался до гостиной, Ферингрей уже вовсю разглядывал гобелены, что украшали стены комнаты, а его спутник сидел в кресле и болтал ногой, как шаловливый ребенок.

Эйден не сомневался, что не видел этого человека ни разу в жизни — потому что столь яркую личность он бы непременно запомнил. Высокий и крепкий, в заношенном черном камзоле и со странно повязанным вокруг мускулистой шеи платком; черные как смоль жесткие волосы сосульками свисают по бокам от скуластого небритого лица с поломанным носом. Он напоминал бы зиеконца, если бы не был так высок и так бледен — впрочем, Эйдену не было никакого дела до версий и догадок.

—Ферингрей, какого черта? —Только и спросил он, закрыв за собой дверь, —Это не могло подождать до утра? Ты мог разбудить мою сестру…

—Дороти уже не малышка, уснет заново, —Ферингрей даже не повернулся к нему, изучая сюжет хидьясского восстания на гобелене с таким интересом, словно ни разу в жизни о нем не слышал.

—Дороти в замке. Я про Ильду.

—А этой старой деве тем более ничего не будет, —Капитан соизволил повернуться и насмешливо заглянул ему в глаза.

Казалось бы, сколько лет прошло со смерти Клавера, но Ферингрей скопил в сердце столько ненависти, что она не иссякала до сих пор. Эйден пытался не судить его за это, но получалось крайне дурно.

—Господа! —Воскликнул сидящий в кресле незнакомец, всего одним словом мгновенно выдав в себе гвойнца, —Вы можете сколько угодно поливать друг друга дерьмом, но не стоит при этом тратить мое время. Я могу удалиться, если оказался некстати…

Боги, что за горлопан! Не успел раскрыть рот, а уже опостылел Эйдену настолько, что он стал считать минуты до того светлого момента, когда его без зазрения совести можно будет выставить за дверь.

—Кто это? —Вздохнул граф, прижимаясь спиной к дверному косяку.

—Говорит, что капитан “Черной змеи”, Рауд Орнсон. И у него кольцо Реморы. Клянется, что она дала его ему сама.

Эйден удивленно посмотрел на гвойнца.

—Да, чтобы я вытащил ее рыжего братца из монастыря Двух Лиц, —Кивнул тот.

—Он ей не брат, —Неосознанно поправил его Эйден.

Судя по торжествующей усмешки за косматом лице, Орнсон об этом прекрасно знал и специально провоцировал его. С такого станется.

—И где же, в таком случае, Джеррет? —Развел руками Эйден.

Рауд, по-видимому, получал удовольствие, раздражая окружающих. Лениво поднявшись с кресла, он прошел к низкому столику, где слуга оставил кувшин с вином, и по-хозяйски принялся разливать его по бокалам.

—Понятия не имею, —Пожал плечами он, —Наши пути-дорожки разошлись в Эхоре. Если он ни во что не влип — что вряд ли — то уже направляется сюда.

—Почему это вряд ли?

Орнсон осушил бокал почти залпом — и только потом соизволил ответить, разумеется, в своей развеселой манере:

—Потому что его ненаглядная Селин находит неприятности похлеще меня в дни моей далекой юности.

Что еще за Селин? Несмотря на то, что Эйден знал Джеррета сто лет, он не понимал ни что у него может быть сейчас на уме, ни что вообще несет этот странный гвойнец.

—Ферингрей, кого ты привел? По-моему, он придумывает этот вздор на ходу…

Капитан стражи никак не отреагировал, и в наступившей тишине Орнсон решил, что имеет право взять разговор в свои руки:

—Вот, за что я люблю вас, графьев, так это за то, что вино у вас всегда отменное, —Рауд с улыбкой поставил бокал обратно на поднос и подошел к Эйдену ближе, —А на то, что ты, зубастик, мне не веришь, мне глубоко плевать.

—Кто такая Селин? —Выдержать его каменный взгляд удалось Эйдену с большим трудом.

—Игрушка вашего Джеррета. Страшная эделосская девица, из которой слова не вытянешь — но ему, видать, такие нравятся. Благородство так взыграло у него в жопе, что он ее не бросит, даже если помирать будет.

Каждое слово гвойнца удивляло Эйдена сильнее предыдущего. Чтобы Джеррет рисковал самим собой и Кирацией из-за женщины? Ну уж нет, придумайте что-нибудь другое…

И все же Джеррета все еще не было в городе, а этот человек носил в кармане кольцо Реморы — той самой, что просила Калисту передать ему, что Джеррет жив. Может, все, что говорил Рауд, и звучало как полная околесица, но разве сам Эйден не шпионил за новым королем с помощью сестры, приставленной служить его слабоумной невесте?

Видимо, лицо его из недоверчивого стало сомневающимся, и Орнсон продолжил:

—На твоем месте я бы отправил людей его поискать. Как-никак не конюх, хоть и идиот. Когда мы прощались, он застрял в Эхоре на несколько дней из-за этой дуры и ее простуды. Место там неспокойное, да и он парень вспыльчивый… Мало ли что…

Посмотрев на Ферингрея, Эйден, к своему удивлению, встретился с ним взглядом. И прочитал в нем то же самое, что и в своих мыслях.

“Как это невовремя”.

Ни у него, ни у Ферингрея не было лишних людей. Более того — не было тех, за кого он мог бы поручиться и доверить такое опасное дело. Если бы был жив Престон!

Но мысль о нем бросала Эйдена в холодный пот. Как и мысль о том, что совсем скоро зиеконцы встанут под Анкаленом — и в тот момент и он, и Ферингрей, должны быть здесь и не позволить ему совершить непоправимое… или сделать это самим.

Несмотря на взаимную неприязнь друг к другу, они уже обсуждали это с капитаном стражи. И оба сошлись на том, что не имеют права упустить момент. Нужно будет оттеснить Лукеллеса и забрать трон, как только появится такая возможность. И воспользоваться ею они смогут только вместе.

Неизвестно, сколько времени займут поиски Джеррета. Если он уже не в Эхоре? Искать эту шальную голову по всему Оствэйку — дело глупое и бессмысленное, одним словом, пустая трата времени.

В конце концов, Джеррет и сам знает, насколько он важен сейчас для Кирации. И даже если очередная девица вдруг вскружила ему голову, это не продлится долго. Такие, как адмирал Флетчер, всегда находят дорогу домой.

—Люди нужны мне тут, —С тяжестью в голосе ответил Эйден, —Пока Джеррет где-то там, Кирация — здесь. Со дня на день на горизонте могут показаться ваши корабли. И зиеконская армия, что пожирает королевство, как чума.

При упоминании Гвойна Орнсон едва заметно поморщился, но язвить не стал. Впервые за весь их разговор он наконец посмотрел на Эйдена без снисхождения:

—Что ж, будь по-твоему, светлость…

—Но я могу предложить заняться этим вам, —Внезапно выдал даже не сам Эйден, а скорее его совесть. И душа, что болела за друга, —Естественно, за хорошую плату.

Рауд производил впечатление человека, вполне способного клюнуть на деньги, но отчего-то это оказалось не так:

—Не-не, светлость, —Покачал головой он, —Я здесь, чтобы втюхать кому-нибудь кольцо. И уплыть с любимым дядюшкой домой.

Глава 15. Эделосс. Линтхалас. Кирация. Анкален

Все два дня, что продолжалось ее заточение в монастырской келье, Селин не верила, что про нее забыли. Достаточно было вспомнить взгляд Нэриуса, обращенный к ней, и то, с каким рвением он вцепился в возможность заполучить ее, чтобы не осталось никаких сомнений в том, что он имел на ее счет какие-то планы. И все же страх за себя не шел ни в какое сравнение с тем ужасом, который охватывал девушку, стоило ей подумать о Флетчере. То, что за все эти два дня Астанд ни разу не вспомнил о ней, значило только одно — он был занят Джерретом. Еще в тронном зале она поняла, что новый Нэриус — самый опасный человек из всех, кого ей доводилось встречать. Ни Чудовище, ни Змей Рауд не шли с ним ни в какое сравнение. И как бы ей не хотелось верить в лучшее, она понимала, что у них с Джерретом не было против него никаких шансов, даже не будь над ним эделосского короля. Этот человек — ожившее олицетворение всех ее страхов: жестокий, надменный, непредсказуемый, фанатичный и настолько уверенный в собственной правоте, что переубедить его вряд ли смогли бы даже сами боги, спустившиеся на землю. Но пока она по-настоящему не видела его в деле, она не должна была давать волю страху. За все два дня, что она провела в этой душной, тесной и насквозь пропахшей пылью комнате, Селин не проронила ни слезинки — и лишь потому, что ждала настоящего повода разрыдаться. Нового повода, потому что все старые она успела так обильно пролить слезами, что из них уже должны были успеть появиться ростки. Ожидание ее закончилось на третий день. Астанд появился в дверях ближе к вечеру — с подносом в руках и в компании низкорослого краснолицего монаха. Будь Селин посмелее, она съязвила бы, что такую опасную еретичку как она, можно выводить из комнаты лишь под охраной камарила. Эта мысль больно кольнула ее осознанием того, как заразителен, оказывается, пример колкости Джеррета. —Наконец-то появилось время навестить вас, —Астанд переступил через порог и водрузил поднос с двумя тарелками на стол, что стоял возле двери, —Вот, принес ужин в знак извинений за высказывания Его Величества в ваш адрес. Там, в тронном зале. Селин даже не глянула на содержимое тарелок. —Но это позже, а сейчас у меня есть к вам дело, —Нэриус склонил голову и показался девушке строгим родителем, объясняющим несмышленому ребенку какую-нибудь прописную истину, —Надеюсь на ваше понимание. —Ведите, —Только и ответила Селин, коротко взглянув на монаха, что по-прежнему стоял в дверях. Астанд внезапно улыбнулся, и на его жутковатом лице это выглядело так неестественно, что девушка внутренне скривилась. —Мне нравится, что вы так сговорчивы, —Он вышел в коридор и замер у двери, пропуская Селин перед собой. Она старалась не показывать страха в своих движениях, но видела по глазам Астанда, что он уже давно его заметил, —Полагаю, вы так сговорчивы со всеми, в чьих руках оказываетесь? Он двинулся вперед по коридору, Селин шла следом, а монах замыкал их процессию. Молчание, что нарушалось только звуком их шагов, становилось невыносимым — хотя с другими людьми тишина была для девушки едва ли не единственным способом не бояться. —Мне не предоставляют выбора, —Решилась на ответ она, когда они уже свернули к какой-то лестнице и стали по ней спускаться. Селин прикладывала все усилия, чтобы запомнить дорогу до своей кельи, и пока что ей даже казалось, что у нее получается. Она отмечала в памяти повороты, лестницы и трещины на старых каменных стенах, вглядывалась в вид королевского замка, что открывался из маленьких окошек, и обращала внимание на звуки и запахи, что витали вокруг. Лишь спустя пару минут пути она поймала себя на мысли, что сама не знает, зачем тратит на это силы. Она всего лишь бесправная мышь, попавшая в ловушку. Зачем ей знать дорогу, которой она никогда не пойдет одна? И все же девушка не оставила эту затею, даже когда Астанд заговорил снова: —Вы не удивляетесь, почему я не спрашиваю вашего имени. —Его никто не спрашивает, —Мгновенно отозвалась Селин. —Я спросил, —Дернул бровью Нэриус, —Но не у вас, а у вашего бывшего жениха. Спросил не только про имя, но и про вас в целом. И узнал много интересного. К тому моменту они как раз дошли до какой-то тяжелой деревянной двери, запертой большим навесным замком. Достав из складок своей длинной мантии ключ, Астанд немного повозился с замочной скважиной и наконец распахнул дверь, пропуская Селин вперед. Комната, где она оказалась, была в разы светлее и больше, чем ее келья, но от запаха, что стоял здесь, мгновенно затошнило. Воняло одновременно гнилью, какой-то сухой травой, кислым металлом и чем-то еще, чему Селин не могла подобрать названия. Из зарешеченных витражных окон лился тусклый сумеречный свет, и монах незамедлительно зажег свечу, что стояла на захламленном склянками, книгами и какими-то неизвестными ей приборами столе. Комната вмиг показалась Селин еще больше — тени перестали падать в углы, где к стенам жались стеллажи и шкафы, до отказа забитые самыми жуткими вещами, что девушка видела в жизни — крупными костями, засушенными разрезанными лягушками, приколотыми к доске, кусками плоти, залитыми какой-то жидкостью в прозрачных банках и разного рода схемами человеческих внутренностей. Уж лучше смотреть на ряды склянок, что рядами громоздились на соседней полке — они ходя бы не приводили в такой ужас. Своей тягой к порядку Астанд теперь стал пугать еще больше. Селин глянула на этикетки, что крепились к склянкам — все, как одна, идеально ровные и выверенные, подписанные кривоватым, но разборчивым почерком: “Головная боль”, “Кашель”, “Заживление ран”, “Желудочные колики”... —Я просил бы вас отойти оттуда, —Оторвал девушку от чтения Астанд, —Лаборатория эта мне не принадлежит, и я не хотел бы, чтобы вы по неосторожности свалили эти шаткие стеллажи. Принц Иллас хоть и калека, но при дворе он гораздо дольше и меня, и Его Величества вместе взятых. Мне не хотелось бы познать его гнев. —Зачем же вы привели меня сюда, —Селин медленно отошла от стеллажа, —Если эта лаборатория не ваша? —Потому что я вынужден работать здесь, пока не оборудуют мою собственную, —Астанд спешно собирал со стола книги и расставлял их на полке, —Я при дворе совсем недавно, а сан Нэриуса и вовсе получил на днях, поэтому приходится терпеть такие неудобства… Но они нам не помешают. По спине пробежали мурашки. Оглянувшись по сторонам, Селин наконец заметила, что монаха, что был с ними, уже и след простыл, а тяжелая дверь была заперта. От этого фанатика можно ожидать чего угодно. И на этот раз ей никто не поможет. Кроме нее самой. Селин прекрасно помнила, как всадила иглу в монаха, что был Ланфордом в монастыре Двух Лиц. Сейчас она с той же решимостью сжала в руке украденную со стеллажа склянку с подписью “заживление ран” — разбить ее будет трудно, но если это спасет ей жизнь… она попытается. Впрочем, сохранить снадобье для Джеррета, как она и задумала, едва увидев его на полке, было бы гораздо полезнее. Если у нее получится это, то и как передать его Джеррету она тоже придумает. Главное, чтобы это ему помогло. —Мне нравятся люди вроде вас, Селин, —Астанд убрал последнюю книгу и наконец повернулся к ней. На столе остался лишь странный прибор из железных трубок с колбами и несколько бутылочек из темного стекла, —Не нужно постоянно отвечать на глупые вопросы, подыскивать слова, подстраиваться под их ограниченный ум… Скажите, вам правда ничего не интересно? Селин моргнула. Она не могла предугадать, что лучше — задать вопрос или промолчать. С другой стороны, тишина в обществе этого человека становилась такой невыносимой, что уж лучше слушать его самолюбивый голос. —Интересно, —Склонила голову девушка, —Зачем я вам? Астанд медленно обошел стол вокруг и посмотрел куда-то в угол: —Спросили бы что-нибудь попроще. Придется начать издалека. Присядьте, мы никуда не торопимся. Селин отыскала взглядом одинокий стул возле окна и поспешила усесться, чтобы не стоять истуканом посреди этой жуткой комнаты. Астанд продолжил: —Вы должны понимать, что я никогда не ощущал себя священником. До поры до времени я даже и не верил-то толком… Но я всегда был искателем, исследователем. И мой поиск привел меня в орден. Селин старалась не смотреть на него, но любопытство то и дело брало над ней верх. Ей страшно хотелось знать, сколь воодушевленным выглядит лицо Нэриуса сейчас. И вряд ли это можно было описать известными ей словами. —Я всю жизнь посвятил изучению магии, —Рассказывал он, —Той самой, которая делает камарилов камарилами, а ветувьяров… двуликими демонами. И вот два дня назад я оказался как никогда близок к раскрытию этой великой тайны — что это такое? Что сидит в нем и делает его таким!? Он говорил о Джеррете — говорил так, словно был одержим им и ненавидел одновременно. Возможно, так оно и было. —А он оказался пуст, —С горьким смешком выдохнул Астанд. От удивления Селин даже задержалась на нем взглядом и и не отвела глаза, когда он посмотрел на нее, —Даже более пуст, чем мы с вами. В его крови ничего нет. Как будто он никогда не был ветувьяром. “Тогда зачем он тебе!?” — мысленно воскликнула Селин. Может, она даже осмелилась бы задать этот вопрос, если бы не запредельная решимость, которой по-прежнему светилось лицо Астанда. —Я стал искать, в чем причина, ведь ошибки быть не могло — это Джеррет Флетчер, живой и настоящий. И, представьте, нашел! Тот обряд, что произошел в монастыре — это обряд разделения. Он не стал человеком, нет… Он стал “пустым” ветувьяром. На взгляд Селин он нес такой вздор, что принять его за истину мог только сумасшедший. Или фанатик вроде самого Астанда. —От него не будет толку, пока ветувьярская суть к нему не вернется. А она вернется. Я ее заставлю, —Торжествующе улыбнулся Нэриус. Он ждал ее закономерного вопроса. И Селин не стала его огорчать. —Как? —Спросила она. Предчувствие в душе повисло такое, что ей захотелось заткнуть уши, чтобы не знать, что он задумал. И оно не подвело. —Трактаты гласят, что путь один. Когда его тело сдастся, а душа еще будет жива — тогда у второго ветувьяра просто не останется выбора. Он явится, чтобы заменить его. Но может не показать это. —При чем тут я? —Внезапно выпалила Селин. Она не хотела думать о том, что этот зверь собирался сделать с Джерретом. —На “пустого” ветувьяра не реагирует ни один камарил. Карцелл ничего не чувствует в его присутствии — ни ярости, ни опасности. Так быть не должно. —Я тоже ничего не чувствую, —Покачала головой Селин. —А вам и не нужно. Ваша кровь почувствует за вас. Лишь с помощью нее я смогу узнать, когда он вновь станет полноценным ветувьяром. —Но… вы как-то узнали о том, что он пуст, и без меня, —Только сейчас Селин поймала себя на мысли, что, оказывается, вникала в каждое его слово. —Ох, Селин, это было долго и трудно. Не забивайте себе этим голову. В голове крутился только один вопрос: что значит, “когда его тело сдастся, а душа будет жива”? Чему он собирается подвергнуть Джеррета? Каким пыткам? —Вам нужна моя кровь? Берите, —Согласилась девушка лишь для того, чтобы заглушить свои мысли. —Ну-ну. Не так скоро. То, что нужно сделать для возвращения нашему другу его сути — процесс небыстрый. Ну, изобью я его до полусмерти — он ведь и вправду может умереть раньше, чем в нем пробудится хоть что-то полезное, —Астанд говорил об этом так легко, словно рассказывал, что ел на завтрак, —Нельзя подвергать его такому резкому воздействию. Все должно быть… естественно. Как если бы он умирал, например, от… истощения? Довольно медленная смерть, чтобы успеть спастись. Сердце Селин пропустило удар. —Я понял, почему вы так мало пользуетесь словами. Ваше лицо говорит гораздо больше, —Астанд подошел ближе, —На вашем месте я бы не принимал это так близко к сердцу. —Тогда зачем вы рассказали мне все это? Если знали, как я отреагирую? —Селин едва держалась, чтобы не дать голосу сорваться. —Потому что я люблю честность. И ненавижу недосказанность. А еще я совершенно вас не боюсь — потому что знаю вас. И себя. Вы ничего мне не сделаете. Селин не могла пошевелиться. Разум ее разрывался от вопросов, но чем дольше одна находилась в одной комнате с Астандом, тем страшнее ей становилось их задавать. В особенности, сейчас, когда одержимость всецело овладела им и превратила в нечто совершенно безумное и непредсказуемое. Он расстегнул мантию Нэриуса и одним движением сбросил ее с плеч на пол. Без нее даже тот легкий налет воодушевленности, который он пытался навязать Селин своими речами, испарился. Под мантией скрывались обыкновенные штаны и тонкая рубашка, которую Астанд тоже поспешил снять — и все для того, чтобы показать девушке шрамы, что исчертили весь его торс тонкими длинными полосами — застарелыми и совсем свежими, покрытыми красной коркой. Где-то их было меньше, а где-то (в особенности, на руках) — так много, что Селин поморщилась, представив, насколько это было больно. …Но не больнее, чем будет Джеррету. —Подойдите. Посмотрите, сколько боли я причинил самому себе, —Сказал Астанд. Селин не шелохнулась. Тогда он сам двинулся к ней. Трудно было найти воспоминание, которое оказалось бы сейчас более некстати, чем тот вечер на корабле, когда она помогала зашивать Джеррету раненое плечо. Тоже мерцание свечи, тоже полуобнаженный мужчина — только между такими похожими на первый взгляд Астандом и Джерретом не было ничего общего. При знакомстве с Флетчером она сочла его человеком, о которого можно порезаться. И только сейчас, увидев Астанда, поняла, как сильно она тогда ошибалась. —И мне ничего не стоит причинить себе боль еще раз, —Он достал кинжал и полоснул им по предплечью прямо перед глазами у Селин, даже не поморщившись от боли. Кровь закапала на пол, и сквозь стук этих капель девушка услышала почти беззвучный шепот. —Aesaiay i oneyae… Селин не знала этих слов, но они прозвучали у нее в голове так ясно, словно она знала этот язык с рождения — просто забыла перевод. И спустя мгновение, еще до того, как Астанд заговорил снова, ее осенило: это магия. Поэтому на нее так живо отреагировал ее разум. —Ваш жених рассказал мне о вас самое главное. Все, что вы делали в своей жизни — вы делали из страха. Вы боялись всегда, —Астанд склонился ниже, и теперь его волосы почти касались лица Селин, —И с ним вы остались тоже из страха. Голос его теперь звучал как-то иначе, вкрадчивее и глубже, словно Астанд не произносил слова, а передавал их прямиком в ее разум. —Что бы вы себе не выдумали на его счет — это не имеет никакого отношения к истине. Он — ветувьяр, выросший в королевском замке, а вы — залог, оставленный ордену. Вот только с недавних пор, на вашу удачу, орден — это я. Подумайте, стоит ли это того? В моих силах вернуть вам свободу. В его силах — разбить вам сердце. Когда он выпрямился во весь рост, Селин впервые за долгое время смогла вдохнуть. Она чувствовала себя разбитой и потерянной, все ее мысли словно вытряхнули из головы и наспех побросали обратно. —А теперь отдайте мне, что украли. В знак того, что мы с вами услышали друг друга, —Астанд протянул ей раскрытую ладонь. И Селин без промедлений положила в нее снадобье для заживления ран. Довольный собой, Астанд поставил склянку на место и поспешил натянуть рубашку — как-никак, в лаборатории было не так тепло, чтобы щеголять здесь полураздетым. Рукав ее мгновенно испачкался в крови, но Нэриуса это ни капли не заботило. Он повернулся к оцепеневшей Селин и широко улыбнулся: —Ну а теперь давайте узнаем, оправдает ли ваша кровь возложенные на нее надежды. Девушка с готовностью вскочила с места и прошла к столу, где стояло странное устройство, над которым уже склонился Астанд. Она всем сердцем надеялась, что именно так и должна выглядеть покорность, с которой действует околдованный этой жуткой магией человек — магией, которая, вопреки стараниям и кровопролитию Нэриуса, на нее не действовала — иначе весь ее план, придуманный в тот момент, когда Астанд попытался внушить ей то, что считал убедительным, пойдет прахом. В угоду этому плану Селин и без того пришлось пожертвовать украденным снадобьем — на большие уступки, чтобы пустить пыль в глаза Астанду, она пока не готова была пойти. Глянув на девушку, Нэриус просиял: —Крови понадобится совсем чуть-чуть. Вам ничего не грозит. *

И как Дороти умудрялась бежать в своем неудобном длинном платье так быстро? Эйден едва поспевал за ней, хотя одет он был не в пример более практично. Посреди ночи коридоры замка погружались в такую непроглядную темноту, что кое-где, в особенности на лестницах, которых не избежать, если пробираешься в покои со стороны внутреннего двора, приходилось двигаться наощупь — здесь Эйдену хотя бы помогало то, что за долгие годы своего романа с Реморой он успел выучить коридоры для слуг почти наизусть. Вот только Дороти, пробывшая при дворе всего ничего, почему-то знала их ничуть не хуже. Впрочем, мало ли как на нее действовал страх? Чуть больше часа назад сестра явно выбиралась из замка этой же дорогой — могла запомнить ее из чистой необходимости, потому как понимала недопустимость ошибки. А сам Эйден с каждым шагом, что приближал их к покоям Тинель, осознавал, что весь этот замысел с Дороти — едва ли не самое верное решение, что он принял в жизни. Если все, что она сказала ему дома, когда буквально вытолкала его из постели и заставила следовать за собой в замок, действительно правда, то это дарило ему невиданное преимущество, козырь, который он не имел права разыграть неверно. —Давай быстрее! —На последней ступеньке Дороти обернулась и дождалась, когда Эйден нагонит ее. До нужной двери оставалось всего ничего, и сестра, как Эйден и ожидал, снова сорвалась на бег. —Куда ты отвела Тинель? —Прежде, чем войти, поинтересовался граф. —Никуда я ее не отводила! Я заперла ее, —Тинель достала из лифа платья ключ и принялась отпирать дверь. —Ты в своем уме!? А если она что-нибудь сделала? Или выдала себя? —Эйден пытался говорить шепотом, но недоумение и злость то и дело брали верх над его голосом. —Эта корова ревет постоянно. Все уже привыкли и не обращают внимания, —Строго заключила Дороти, открывая перед братом дверь. Они нырнули внутрь и поспешили запереться. В покоях Тинель — пяти просторных комнатах самого разного назначения с персиковым убранством в виде штор, гобеленов, ковров и мебели — стояла тишина. Самой принцессы в гостиной не было видно. —Тинель! —Осторожно позвал Эйден, для чего-то положив руку на эфес шпаги. —Черт бы с ней, Эйден! —Махнула рукой Дороти, —Пошли. Он в спальне. Она потянула его за руку — и Эйден не придал бы этому жесту никакого значения, если бы не сила, с которой тонкие пальцы Дороти стискивали его ладонь. Как бы она не пыталась скрывать это под маской раздражения, ей было страшно. Возможно, страшнее, чем когда-либо. Не нужно было заходить в комнату, чтобы увидеть тело Лукеллеса, распростертое на полу у самого порога — такую тушу непременно заметишь издалека, наверное, даже будучи слепым. И все-таки Эйден обязан был зайти в комнату, чтобы осмотреть тело и удостовериться в словах Дороти. Прежде ей доводилось видеть мертвых, но таких внезапных — ни разу. Едва переступив через порог, Эйден понял, что сестра не ошиблась — Лукеллес был мертв. Кровь из его разбитой башки разлилась по каменному полу разлапистой лужей, а тело, хоть еще и оставалось теплым, не подавало ни признаков дыхания, ни звуков сердцебиения. И как девчонка вроде Тинель только умудрилась толкнуть такую тушу с силой, достаточной для того, чтобы она обрушилась головой на угол стола? С другой стороны, Лукеллес был так неуклюж и неповоротлив, что вполне мог и сам поскользнуться или потерять равновесие из-за собственного веса. —Найди Тинель, —Эйден бросил взгляд на бледную Дороти, застывшую на пороге со свечой в руке. —А зачем ее искать? —Нахмурилась сестра, —Вон она. Граф проследил за ее взглядом и отыскал в углу спальни живой комок, который поначалу даже не заметил. Тинель в одной сорочке сидела на полу, поджав под себя колени, и невидящим взглядом смотрела на труп Лукеллеса. Она не кричала и не бормотала, лишь изредка всхлипывала и не сводила глаз со “своей” жертвы. Лицо ее густо покрылось красными пятнами, растрепанные густые волосы гнездом обвивались вокруг головы, а из носа текло. Более злобной иронии, чем убийство, совершенное этим несчастным ребенком, нельзя было и придумать. Нужно было срочно успокоить Тинель, чтобы она не выкинула что-нибудь еще и не привлекла бы к случившемуся лишнего внимания, но надежды на помощь в этом Дороти не было никакой. —Где ее служанка? Эделосска? —Вдруг вспомнил Эйден, —Почему здесь была только ты? —По-моему, тебе же лучше, что это видела только я. Эта сплетница уже растрезвонила бы всему замку, что ее клуша толкнула этого хряка и он разбил себе башку об угол стола… —Где она, Дороти? —Эйден призвал себя к терпению. Он и так был на взводе — не хватало еще терпеть нрав сестрицы! —У нее бессонница. По ночам она часто шаркает по замку. Говорит, что торчит на кухне и мелет языком с поварихой, —Нехотя ответила девушка. —Ты же понимаешь, что она не должна это видеть, —Намекнул Эйден. —Теперь это твоя забота, а не моя. Я хоть и согласилась помочь тебе, но уж точно не в том, чтобы утаивать убийство, которое учудила эта слабоумная дура! Эйден много лет задавался вопросом, чем он заслужил от сестры такое отношение. Почему со всеми вокруг она была мила, воспитана и обходительна, а с ним непременно превращалась в надменную циничную стерву? —Вот только сейчас, —Он обошел труп и приблизился к Дороти, —От этого зависит судьба нас всех. —Тогда скажи, что же нам делать? —Дороти впилась в него глазами, —Или ты сам без понятия, братец!? Кто же мог подумать, что она такое выдаст! Теперь Лукеллес мертв, и трон должен занимать ты! Эйден отшатнулся. Дороти хоть сама понимала, что говорит? —Да, Эйден, —Словно отвечая на его мысли, добавила она, —Если ты так печешься о нашей судьбе, то найди уже смелость взять ее в свои руки. И тогда ты можешь на меня рассчитывать. В голове его пронеслость так много мыслей, что она грозилась взорваться. Вероятно, Дороти двигало лишь желание заполучить титул принцессы, но аргументы, которые она подбирала, не лишены были здравого смысла. Кто, если не он? Фадел? Реннес? Вряд ли можно было найти кандидатуры хуже, тем более, в ситуации, когда на Анкален в любой момент могли напасть имперцы или гвойнцы. —И только посмей сказать мне, что ты болен! Я знаю, что это не так. Эйдену словно сбросили на голову пыльный мешок. —Откуда? —Поморщился он. —Мы не виделись две недели, а ты за это время помолодел лет на пять. Ты был таким до болезни. Я заподозрила сразу после твоего возвращения из Эделосса, но решила дождаться, когда ты сам признаешься. А ты, как всегда, струсил. Да уж, выслушивать такие нравоучения от сестры, что младше тебя на восемнадцать лет, не самое приятное занятие. И все же, несмотря на резкость, она была права почти во всем. Включая трусость. —Ладно, —Кивнул Эндгер, и кивок этот показался ему едва ли не самым тяжелым в жизни, —Давай попробуем. Но без твоей помощи мне не обойтись. Дороти снисходительно улыбнулась: —Все, что угодно, братец. Теперь все, что угодно. —Сиди здесь с Тинель. А я найду Ферингрея, и будем решать, что делать дальше. * Когда в трудный момент рядом с тобой остаются только давний враг и сестра, что втайне считала тебя трусом, невольно задумаешься, что ты в этой жизни сделал не так. Видимо, все. И сейчас, возможно, находишься либо в шаге от пути исправления, либо — от роковой ошибки. Что делать дальше решили на удивление быстро, хоть и не без сомнений со стороны Эйдена. Даже если Ферингрей не поверил в рассказ Дороти о смерти Лукеллеса, то виду он не подал, и почти сразу предложил вариант, на котором они и остановились. Объявить о кончине короля на закрытом совете. Поставить глав гильдий и остатки местных дворян, что не сбежали от надвигающейся войны на север, перед фактом и заявить права на трон казалось Дороти и Ферингрею единственным доступным способом не дать власти выскользнуть из рук. —Дадим Фаделу время — и нам конец, —Заключил капитан стражи, сидя за столом в гостиной Тинель, пока рядом за закрытой дверью остывало тело Лукеллеса, —У него в подчинении две трети всего гарнизона Анкалена. —И почему бы ему не воспользоваться ими после того, как я заявлю права на трон? —Потому что ты станешь королем. И не дашь этому случиться, —Развел руками Ферингрей. То ли из-за присутствия Дороти, то ли из-за щекотливости сложившейся ситуации он впервые за годы службы не обращался к Эйдену с неприязнью — и оттого графу даже стало как-то проще полагаться на его мнение. —Войско Лукеллеса — сплошь одни наемники. Как только они поймут, что наследника у него нет и платить им некому — разбегутся как крысы с корабля. Их можно не бояться. —А главы гильдий? Военные? —Кто из нас был комендантом Анкалена? —Нахмурился Ферингрей, —Все эти офицеры подчинялись тебе много лет. С чего бы им воспротивиться сейчас? —С того, что я самозванец, —Эйден понимал, что ведет себя, как трусливый сомневающийся мальчишка, но ничего не мог поделать с сомнениями, что не давали ему даже спокойно сидеть на месте. —Регент, —Поправила его Дороти, —При королеве Реморе. Что ж, даже если Ремора никогда не простит ему подобного самоуправства, он все равно будет счастлив — хотя бы оттого, что она вернулась. —Так что все-таки с гильдиями? Там прохвосты не хуже Лукеллеса. —Вот именно — прохвосты, —Ферингрей откинулся на спинку стула, —Никто из них не захочет принять королевство в состоянии войны. —А если все-таки захотят? Ферингрей нехотя посмотрел на взволнованного Эйдена: —Значит, устроим переворот. Главное, уложиться до подхода имперцев. Из его уст это прозвучало так легко, словно в подчинении у капитана было не несколько десятков гвардейцев, а целая армия. Нет, конечно, столкновение с людьми любого из глав гильдий не сулило им поражения — к тем немногим верным людям, кем Эйден располагал сейчас, наверняка охотно присоединится по старой памяти добрая половина столичного гарнизона, но меньше всего на свете графу хотелось начинать свое и без того обещающее быть кровопролитным правление с бессмысленных смертей. Так что доводить конфликты до открытых боев он не собирался. Именно об этом он думал, пока, сидя во главе стола в зале советов, дожидался сбора всех приглашенных. В узкое окно под самым потолком уже проникал зимний солнечный свет, но менее мрачной и гнетущей комната от этого не становилась. Он поднял глаза на длинный балкон для охраны, что располагался над двустворчатой входной дверью, обрамленный по бокам узкими лестницами, но увидел там лишь ничего не выражающую спину Ферингрея и нескольких его парней. Эйден прекрасно понимал, что один разговор, прошедший без обмена оскорблениями и колкостями, вовсе не сделал их друзьями, но увидеть лицо хоть кого-то, на кого он мог положиться, хотелось до зубовного скрежета. Дороти с Тинель и ее эделосской служанкой предусмотрительно отослали из замка погостить в поместье Интлеров, где Эйден выставил лучшую охрану, что смог найти, и, хоть теперь граф почти не переживал за сестру, он не мог отделаться от мысли, что видеть ее здесь было бы и спокойнее, и приятнее. Отвлечься от этого противного чувства получилось только размышлениями о Тейвоне, место которого он сейчас занял. “Кто бы мог подумать, дружище, что без тебя все так перевернется” — с тоской подумал граф, неотрывно глядя в одну точку. Охранники, что стояли снаружи, резким движением распахнули двери, и в зал буквально впорхнул глава банковской гильдии Галор Реннес, обожающий выказывать свое напускное расположение к Эйдену. —Граф? —Удивился он, —Все остальные еще не прибыли? Эйден покачал головой. Реннес усадил свое кругленькое тельце слева от него и, ведомый своей неуемной жаждой беседы, заговорил снова: —А вы сегодня отлично выглядите. Кажется, даже поправились немного… Теперь гораздо моложе смотритесь. —Возможно, —Не глядя на него, процедил Эйден. Ему начинало казаться, что Галор не видел других тем для разговора, кроме как его здоровье. Поэтому он почти обрадовался появлению Фадела. Пожилой комендант ввалился в зал с мрачным и изрядно разъяренным видом — словно медведь, которого подняли из спячки и насильно вытащили из берлоги. —Где король? —Фадел тяжело опустился на стул и пронзил Эйдена взглядом, —Почему ты сидишь во главе стола? —Терпение, комендант, —Граф призвал все свое спокойствие, —Давайте дождемся остальных. Фадел окинул его тяжелым взглядом, но возражать не стал. Ждать действительно пришлось недолго: остальные главы гильдий — ремесленной, оружейной, художественной — пришли в компании парочки дворян, владеющих наделами лишь в окрестностях Анкалена, а потому не имеющих возможности отбыть отсюда. Старого дворянства — ветувьярских династий — вместе с гибелью Мерелинды Вивер в Кирации не осталось вовсе, и Эйден, оглядев собравшихся, решил, что тянуть больше некуда. —Господа, —Он тяжело поднялся со своего места и уперся руками в столешницу, —Я собрал вас здесь, чтобы сообщить трагическое известие. Сегодня утром Его Величество был найден мертвым в покоях своей невесты. Смерть произошла в результате несчастного случая, свидетельницей которого стала моя сестра Дороти… —Надо же, как удобно! За кого вы нас держите, граф? За идиотов? Неужели вы думаете, что мы поверим, что ваша семейка не приложила к этому руку? —Насмешливо заявил Фадел, грубо перебив Эйдена. Ему, в отличие от остальных, даже не хватило такта нацепить на лицо скорбное выражение — он выглядел так, словно готовился к этому дню много лет и теперь лишь разыгрывал заученную пьесу. —Я предвидел, что вы так отреагируете, —Поморщился Эйден, —Разубеждать вас я не вижу смысла, а перед остальными, —Он повернулся к главам гильдий, —Могу поклясться в своей непричастности жизнью сестер. Вы знаете, как много они для меня значат. Более страшного ночного кошмара нельзя было и придумать. Разве что казнь Престона, но и она не казалась столь неожиданным ударом в самое слабое место. Эйден не умел и не хотел управлять королевством, но отдать его в лапы кого-то вроде Фадела он тоже не имел права. —В сложившейся ситуации безвластия и опасности нападения на город вражеских войск, —Эйден едва слышал собственный голос, —Я вижу только один выход. В присутствии королевского совета Кирации, я, граф Интлер, бывший комендант Анкалена, хочу объявить себя регентом при наследнице престола принцессе Реморе Кастиллон, находящейся в бегах из-за преследования со стороны покойного короля. Жду вашего согласия или возражения. Глаза сами собой уткнулись в высокий силуэт на балконе. На этот раз взгляд Ферингрея удалось поймать — вот только смотрел он не на Эйдена, а на Фадела, сжимая при этом арбалет так крепко, словно готовился выстрелить в любой момент. Комендант расхохотался, и эхо превратило его смех в нечто громоподобное — в тот самый удар, который способен отсечь голову Эйдену, добровольно отдавшему себя на суд толпы. —Мог бы придумать что-то поумнее, граф! Или хотя бы потоньше. К тому же, леди Калиста — а вместе с ней и Ремора — объявлены мертвыми. —Что вовсе не означает, что это так, —Возразил Эйден. —Смейтесь, сколько хотите, комендант, но граф Интлер предложил единственное возможное решение, —Галор Реннес вдруг поразил Эйдена своей серьезностью, —Король мертв, и сейчас нам некогда разбираться, лжет Его Светлость или нет. Нам нужно искать нового короля. Человека, который согласится взвалить Кирацию на свои плечи в такой момент. Я бы, например, не согласился. А раз он нашелся, то я готов его поддержать. Он посмотрел на Эйдена и одобрительно кивнул. —Ты, банкир, не гони коней, —Фадел поднялся на ноги, —Я тоже здесь. Почему бы мне не стать регентом? Я действующий комендант, а не бывший. Он так старательно превращал королевский совет в базарную склоку, что Эйдену захотелось отдать Ферингрею приказ стрелять. —Подумайте, кому вы хотите доверить Кирацию в такое время? Придворному шаркуну, который всю жизнь просидел между ног у принцессы? За такое оскорбление Эйден имел полное право вызвать Фадела на дуэль. И он сделал бы этого, если бы ситуация с короной не требовала столь срочного решения. —Ваш послужной список тоже доблестью не блещет, —Нашел слова Галор, —Но отчего-то вы считаете себя достойным регентства. Еще немного, и Эйден воспылает к нему подлинной благодарностью. —Если кто-то хочет высказаться — прошу, —Взмахнул рукой Эйден, оглядывая остальных советников, что сидели с пустыми лицами и боялись пошевелиться. —Принцесса всегда отличалась мудростью, —Вклинился глава ремесленной гильдии — тихий лысоватый мужчина с бесцветными бровями, —Если она и вправду жива, то я буду за нее. —Поддерживаю, —Пробормотал сидящий рядом барон, чье лицо больше подошло бы пьянчуге из таверны, чем дворянину. —Вот именно, “если”! —С новой силой вспыхнул Фадел. —Как показал сегодняшний день, короли — вещь хрупкая, —Глава художественной гильдии многозначительно ухмыльнулся Фаделу, —Если знаешь, как, всегда можно сменить одного на другого. Я за вас, граф. Как ни странно, этот аргумент убедил и остальных. Эйден плохо помнил, что было дальше — из оцепенения он вышел, только когда понял, что у него и вправду получилось. Он стал регентом Кирации всего за одно утро. Но на то, чтобы переварить это, у него не было и минуты. Так как Ферингрей почти слово в слово предсказал все, что будет на этом совете, Эйден поспешил последовать самому главному его совету: —А теперь, комендант Фадел, извольте не оказывать сопротивления. С этого момента вы обвиняетесь в заговоре против Его Величества Тейвона Кастиллона и находитесь под стражей.

Глава 16. Эделосс. Линтхалас

Ланфорд согласен был играть по чужим правилам лишь до того момента, пока они его устраивали. Так было и с новым Нэриусом — Астандом Лиллталом, который не понравился камарилу с первого взгляда, но все-таки заслуживал какого-никакого доверия хотя бы тем, что был полон решимости добить ветувьярскую скверну.

Теперь же, по прошествии пары недель, они не только не сдвинулись в этом с места, но и откатились назад. Потому что и последнему идиоту стало ясно — убивать Флетчера, оказавшегося бесполезным даже для создания новых камарилов с помощью порченой ветувьярской крови, Астанд не собирается. Более того — он вновь хочет сделать его двуликим демоном.

Все его изыскания, за которыми Ланфорд пристально наблюдал со дня своего возвращения в столицу, не имели ничего общего с тем, на чем веками стоял орден Истинного Лика. Нэриус вовсе не хотел истребить ересь — он стремился ее приумножить.

Эти мысли не давали Ланфорду спать, не покидая его ни на минуту. Он сломал голову, ища способ остановить то, что может случиться — Биркитт отбыл из столицы на неопределенный срок, король Ровилт настолько не чаял души в своем Нэриусе, что сделал его ближайшим советником, сместив даже брата — Илласа, который, в свою очередь, при всей хитрости мог повернуть просьбу Ланфорда столь непредсказуемым образом, что камарил не стал бы доверять ему даже под страхом смерти. Вот и выходило, что единственный способ если не изменить что-то, то хотя бы получить ответы — самому прижать Астанда к стенке.

На следующий день камарил заявился к Нэриусу в лабораторию — застать его здесь было гораздо проще, чем где бы то ни было еще — которую тот вынужден был делить с принцем Илласом, что тоже ошивался здесь с самого утра, согнувшись в три погибели над своими записями и склянками.

Поначалу Ланфорд решил, что лишние уши им ни к чему, но потом подумал о том, что Илласу тоже есть за что точить зуб на Астанда, подсидевшего его на посту королевского советника. И если прямую просьбу о помощи принц мог воспринять как-то неправильно, то подслушанный разговор — вряд ли.

—Ланфорд, —Астанд оторвал взгляд от своих записей, едва только камарил показался на пороге, —Вы сегодня рано.

—Хотел поговорить, —Он весьма однозначно прикрыл за собой дверь, но Нэриус сделал вид, что не понял:

—Наедине? Мы можем выйти…

Набрав в грудь побольше воздуха, камарил дал волю накопившейся ярости:

—Нет, почему же? Может, Его Высочеству тоже будет интересно знать, что вы грубейшим образом игнорируете постулаты нашего ордена и переиначиваете их в своих интересах? —Ланфорд покосился на Илласа, но калека, судя по виду, пребывал где-то далеко отсюда.

Что ж, справится и в одиночку…

—Что за вздор, Ланфорд? —Астанд нахмурился и поднялся со своего места, —С чего вы это взяли?

—Я привез вам ветувьяра две недели назад. И он до сих пор жив.

—Конечно, он жив. Потому что я еще не закончил с ним работу, —Как ни в чем не бывало отозвался Нэриус. Обвинения, что бросал Ланфорд, даже не сбивали его с толку.

—И что же это за работа такая — оставлять демона в живых? Тем более, что вы сами сказали, что он бесполезен!

—Все верно — я хочу снова сделать его полезным, —Астанд развел руками, и из-под широкого рукава его одеяния рядом с едва зажившим показался совсем свежий порез. Признаться, эти раны настораживали Ланфорда не меньше всего остального.

—Для чего? Чтобы убить потом? Что мешает сделать это сейчас? —Не понимал камарил.

—То, что мне нужен ветувьяр, а не пустышка, —Холодные глаза Астанда ничего не выражали. Ланфорд смотрел в них, как в стекло.

—Зачем? У нас достаточно зелий для обращения новых камарилов…

Астанд успокоил себя явным усилием воли. Поджав губы, он медленно сел, сцепил пальцы в замок и посмотрел на камарила снизу вверх:

—Ланфорд, в чем причина вашего недоверия ко мне? Неужели вы думаете, что совет ордена настолько слеп и глуп, что допустит до епископского сана еретика? Меня много в чем можно упрекнуть, но связей с ересью я не имею.

—Даже если и так, —Уверенный тон Астанда немного поубавил пыл Ланфорда, —То вряд ли вы представляете, с кем связались. Этот ветувьяр опасен. Опаснее любого из двуликих демонов. Пока мы тянем с его убийством, он может строить план побега. Или затевать что-то пострашнее…

—Этот… ветувьяр две недели сидит на цепи в холоде и сырости. Каждые три дня я беру у него столько крови, сколько мне нужно. Я приказал не давать ему даже вдоволь воды, не говоря уже о еде… Неужели вы думаете, что ему сейчас есть дело до мыслей о побеге?

—Да, думаю, —Уверенно кивнул Ланфорд, —Потому что он силен и живуч. И с ним она.

—О ней можете не беспокоиться, —Отмахнулся Астанд, —Ваша невеста — разумнейшая из людей. Мы быстро нашли общий язык.

—Она предала орден, как нечего делать, —Покачал головой Ланфорд.

—...Перед лицом опасности, —Подхватил Нэриус, —А сейчас опасность — мы. С чего вы взяли, что она не может предать и его?

Ланфорд задумчиво пожевал нижнюю губу, подыскивая ответ. Судя по подъему бровей, Астанд торжествовал:

—Однажды вы и сами поймете, что все, что мы с вами делаем — невероятно важно. И вам станет стыдно за все обвинения, что вы сейчас бросали в мой адрес.

—Я — камарил, —Твердо ответил Ланфорд, —Мое дело — убивать их, а не заниматься еретическими обрядами.

—Это уже давно не обряды, —Помотал головой Нэриус, —Это почти наука.

После этих слов Иллас, действительно занимающийся наукой, мог бы и рассмеяться. Но он молчал, все так же сидя истуканом за своим столом. Ланфорд уже несколько минут назад понял, что ждать от него помощи не стоит.

—Кстати, я как раз собирался наведаться к нашему другу, —Астанд вышел из-за стола, не забыв прихватить с собой какую-то склянку с красноватой маслянистой жидкостью, —Не составите мне компанию?

Ланфорд согласился бы спуститься в “нижнюю лабораторию”, как ее звал Нэриус, хотя бы ради того, чтобы посмотреть, как эта паскуда мечется в цепях и истекает кровью после очередной взятой Астандом пробы. Ради этого зрелища он даже готов был вытерпеть ту тираду, которую выдал ему Нэриус, едва им стоило выйти в коридор.

—Ланфорд, —Твердо сказал он, не сбавляя шага, —Настоятельно прошу вас впредь не устраивать подобных представлений и все недопонимания решать с глазу на глаз. Если вы и дальше продолжите подрывать мой авторитет, я вынужден буду подыскать другого камарила себе в помощь. Такого, который не будет обсуждать приказы своего Нэриуса и ставить под вопрос их… благочестивость. Все, что я делаю, я делаю в интересах ордена и королевства. Этим мы с вами похожи.

В конце его голос прозвучал чуть мягче, возможно, потому, что толика правды в этих словах все-таки была — они могли не понимать друг друга, но уверенности в своей правоте и настойчивости в достижении целей им было не занимать.

Ланфорд никогда прежде не сомневался в приказах, которые исполнял. Так что же изменилось теперь? После боя в лесу и монастыря Двух Лиц ему пора было прекратить удивляться и начать смотреть на вещи гораздо шире и не так категорично.

—В конечном итоге вы получите свое и убьете этого ветувьяра, —Пообещал Астанд, —Но это произойдет только тогда, когда я скажу.

Еще пять минут назад Ланфорд думал, что ему придется пересиливать себя, чтобы согласиться на условия Нэриуса. Но сейчас кивок дался ему легко и почти без зазрения совести.

*

Не успели они уйти, как Иллас отбросил перо в сторону и распрямил затекшую спину. Нелегко изображать отстраненность и занятость, когда на самом деле полностью погружен в наблюдение за происходящим, пусть и в своих, как бы сказал Астанд, “мелочных” целях.

После того, что эти двое сказали про Селин, у Илласа не осталось сомнений, что ценнейшее пропавшее снадобье, которого он не досчитался вчера вечером, вернувшись в лабораторию после почти двух недель отсутствия из-за тяжелой простуды — ее рук дело.

Ланфорд поверил в то, что девчонка предала своего ветувьяра, а вот Иллас — нет. Принц не слишком хорошо разбирался в женской душе, но, вспоминая, как ретиво бросился заступаться за нее закованный в цепи и изрядно избитый ветувьяр, не мог разубедить себя, что после такого предать сможет разве что последняя стерва. А Селин казалась кем угодно, но никак не ей. Тем более, что смотрела она на адмирала взглядом глубоко влюбленного человека — даже если это чувство и способно остыть, то уж точно не так скоро.

Иллас едва не рассмеялся от этих мыслей — уж кому-кому, но точно не ему рассуждать о любви, тем более, о женской! И все же наблюдательность крайне редко его подводила, а потому принц так и не смог заставить себя бросить эту затею.

Спустя пять минут он шел по коридору монастыря, оглядываясь по сторонам, чтобы ненароком не наткнуться на Астанда или Ланфорда. Конечно, вряд ли они появятся наверху так быстро, раз совсем недавно пошли “проведать” ветувьяра в подвал, но осмотрительность еще никому не мешала.

Нет, Иллас вовсе не собирался таиться — у него была вполне веская причина навестить пленницу и обвинить ее в краже — но объясняться с кем-то из этих надменных спасителей Эделосса хотелось меньше всего на свете.

Так как монастырь располагался в пешей доступности от замка — нужно было всего-то перейти внутренний двор — лаборатория Илласа всегда располагалась здесь, а учили его лекарскому делу одни лишь монахи ордена. Именно поэтому принца знала в монастыре каждая собака, что нравилось ему и злило одновременно: с одной стороны, не получится остаться незамеченным, но с другой — всегда можно рассчитывать на помощь.

И вот, когда Иллас понял, что ни за что не отыщет келью, где содержалась пленница, самостоятельно, настал момент этой помощью воспользоваться.

—Брат Алайс, —Окликнул он первого монаха, что встретился ему на пути, —Не подскажешь, где комната пленницы, которую захватили с ветувьяром?

Монах сообразил не сразу, что с ними часто случалось — трудно столь резко перескакивать с молитв на мирские темы — но все-таки подсказал:

—На втором этаже по левому крылу. Там сегодня Денор ее охранять должен, увидите его — значит, не ошиблись.

В знак благодарности Иллас осенил монаха жестом благословения и, получив в ответ такой же, двинулся в указанном направлении.

Лестница в монастыре была крутая, и по возможности принц старался ее избегать, чтобы не мучить и без того несчастную ногу, но сейчас выбора у него не было. Он принялся взбираться по истертым каменным ступеням к темному коридору второго этажа, и подъем этот показался ему вечностью.

И все же когда Иллас поднялся, он чувствовал себя почти таким же выносливым и сильным, как тот ветувьяр, что сидел сейчас в подвале.

—Кто идет? —Заслышав шаркающую походку Илласа, бросил в полутьму коридора брат Денор — старый и подслеповатый монах, пригодный разве что для того, чтобы вот так целыми днями сидеть на стуле, охраняя закрытую дверь в келью хрупкой девицы, —Ваше Высочество..?

—Не удивляйся, Денор, я здесь по делу, —Иллас улыбнулся, но вряд ли в скудном освещении одного-единственного маленького окошка монах смог это разглядеть, —Пропустишь к пленнице?

—И что же, один пойдете?

—А она разве опасна? —Склонил голову Иллас. В голове так и крутился отрицательный ответ на этот вопрос, но назойливый червь сомнений никак не унимался — мало ли на что пойдет человек от отчаяния? Может, и вправду не стоит идти туда, да еще и с обвинениями?

—Да вроде тихая. С монахами покладистая, а Его Святейшество так вообще ею доволен. Вон, даже портниху к ней прислал.

Дверь в келью оказалась не заперта, а лишь прикрыта. Иллас заглянул в щель и увидел, как женщина по имени Инетта, которая шила и его камзолы в том числе, показывала девушке образцы тканей. Та, конечно, интересом не отличалась — выбрала первую попавшуюся ткань и сразу же потупила голову, безразличная ко всему, что говорила ей Инетта своим высоким писклявым голосом.

—Точно серая? Смотрите, какой есть зеленый…

—Зеленый так зеленый, —Девушка даже не взглянула на образец, что показывала ей портниха.

—Ну, глядите, —Пробормотала женщина, складывая лоскуты тканей в сумку, —Недовольств я не приму.

—Их не будет. Можете идти.

Любым другим голосом эти слова прозвучали бы грубо и неприязненно, но Селин говорила так тихо и смиренно, что Иллас не услышал в них ничего злобного. Инетта, кажется, тоже. Она расторопно вышла из кельи и, поприветствовав стоящего в коридоре принца согласно придворному этикету, невольно предупредила Селин о его визите. Что ж, пусть так — все равно она не успеет придумать способ отвести от себя подозрения.

Иллас вошел в крошечную комнату даже без стука. Селин сидела на прежнем месте, но взгляд ее теперь скользил по непрошеному гостю. Он же смотрел на нее в ответ — блеклую, ссутуленную и смиренную, со сложенными на коленях крупными ладонями и тонкими-претонкими запястьями. Юноша закрыл за собой дверь, чтобы Денор не смог их услышать, и только тогда осмелился заговорить:

—Я — советник Иллас Орледар. Мы уже встречались в тронном зале в день вашего прибытия.

—Я помню, —Взгляд Селин уже уставился в пол.

—В таком случае, может у вас получится припомнить кое-что еще? —Иллас боялся, что если он не перейдет к делу прямо сейчас, то не осмелится вовсе. Он сделал решительный шаг в ее сторону, —Например, как вы без спроса взяли с моей полки в лаборатории заживляющее снадобье?

И тут Селин буквально огорошила его тем, как смело и почти без промедлений отреагировала:

—Да, и это я тоже помню, —Огромные светлые глаза девушки уставились на него, уставились так пристально и пронзительно, что Иллас ощутил себя еще более ничтожным и уродливым под этим взглядом, —И еще я помню, что его забрал у меня Его Святейшество. Я полагала, он вернул его на место.

—Не вернул, —Помотал головой Иллас, —Поэтому у меня есть все причины вам не верить.

—Значит, ищите, —Девушка обвела рукой комнату, в которой даже и спрятать-то что-либо было негде — разве что в сундуке у стены, но это было бы слишком очевидно, —Я не стану мешать.

Иллас не понимал ее — не понимал той покорности и безразличия ко всему вокруг, в которые она себя облачила, как в броню, не понимал, какую роль она играла и чего хотела этим добиться. Но сейчас, заговорив с ней, он наконец осознал, зачем он на самом деле сюда заявился — вовсе не за пропавшим снадобьем и не за подтверждением своей правоты. Он хотел разгадать эту странную девушку, предавшую свое королевство и кровь камарилов, что в ней текла. В этом его желании было место и презрению, и неприязни — но больше всего в нем все равно было любопытства. И скуки, от которой он стал сходить с ума, лишившись Тинель.

Вот, почему он был здесь — совершенно один, с пустяковым, почти надуманным предлогом и риском, что этот визит повлечет за собой груду нежелательных вопросов.

—С чего вы взяли, что я опущусь до этого? —Нахмурился он.

—Что ж, только прикажите, и я обыщу эту комнату сама, —Селин посмотрела на Илласа совершенно пустым взглядом, но за этой пустотой скрывалось что-то такое, к чему он точно не пожелал бы прикоснуться. Не из отвращения. Из страха.

—По-вашему, я тиран или изверг?

—У меня нет причин так считать, —Пожала плечами девушка, —Для пленницы и предательницы со мной обходятся крайне радушно.

Яда, что сочился из этих слов, хватило бы, чтобы убить человека.

—Если вы покаялись в своей вине, то и вовсе можете рассчитывать на прощение. И я вполне могу поспособствовать этому, —Иллас и сам не знал, с чего он вдруг захотел расположить Селин к себе. Впрочем, ему все равно это не удалось.

—Не тяготите себя благосклонностью ко мне. Чего бы вы не просили, у меня этого нет.

—Что ж, я верю вам, —Илласу вдруг вспомнились раны на руках Астанда, что он приметил сегодня. Поверх одной там почти располагалась другая — а принц хоть и не разбирался в магии, но прекрасно знал, для чего используют кровь люди вроде Астанда.

Внезапно его осенило. “Мы нашли общий язык” — сказал Нэриус Ланфорду. Вот, как он пытался вразумить Селин! Но получилось ли у него?

Иллас бросил беглый взгляд на эту почти бесцветную, тонкую, как соломинка, девушку — и понял, что околдованный человек не стал бы отпускать столько колкостей, пусть даже в разговоре с тем, кто не имеет к заклятию никакого отношения.

Нужно будет не забыть сказать ей об этом, чтобы уберечь от разоблачения — каким бы ни был ее замысел, Иллас хотел если не узнать его до конца, то хотя бы увидеть пару шагов, что она предпримет.

Он поймал бабочку, но решил повременить с ее убийством, чтобы посмотреть, как она попытается улететь. Странное сравнение. Но довольно точное.

—Он использует это снадобье сам, —Принц резко повернулся к Селин, —Чтобы заживлять раны от колдовства, которым внушает вам то, что ему нужно.

—Я не знаю, что он сделал с этим снадобьем, —Вытаращилась на него девушка.

—Верно. Не знаете. Но догадываетесь, что я прав, —Иллас поискал глазами свободный стул, но не нашел ничего, кроме узкой койки у стены. Нога начала ныть от долгого пребывания в стоячем положении, и он решил проявить невиданную наглость, —Позволите, я сяду и мы продолжим?

Не дожидаясь ее ответа, Иллас устроился на жесткой койке, приставил трость рядом и посмотрел Селин в глаза:

—Вы должны кое-что знать. Я не набиваюсь к вам в друзья этим, но Астанд — человек, который лишил меня сестры. И брата тоже. Я — эделосец, и мое отношение к ветувьярам обусловлено лишь тем, что говорили мне монахи и тем, что я ни разу в жизни с ними не встречался. Я не понимаю вас, но хочу понять. И если вы мне позволите, у вас появится какой-никакой союзник. Да, я калека, чье слово для короля почти не имеет веса, но я родился в этом замке, а обучался в этом монастыре.

Он сказал бы что-то еще, чтобы окончательно убедить ее, но Селин вопросительно склонила голову:

—И зачем же вам в союзниках бесправная пленница?

Этими словами она почти подтвердила его догадки — сразу стало понятно, что она всерьез задумалась насчет его предложения. Околдованный человек никогда бы так не поступил — он принялся бы переубеждать его или хотя бы оправдываться.

А Селин искала в его словах подвох.

Что ж, прежде, чем раздавать советы, нужно добиться ее доверия — а после всего, что сделали с ней камарилы и Астанд, вряд ли это будет легко.

—У меня тоже не такой большой выбор, —Честно заявил Иллас.

На ее лице не дрогнул ни один мускул. Как можно быть такой наивной и осмотрительной одновременно?

—Раз я уже начал, то договорю: я раскусил вас. Вы делаете вид, что заклятье Астанда на вас подействовало, чтобы усыпить его осторожность. Похвально, но вы выдадите себя при первом же разговоре вроде нашего, —Он подался вперед, —А Астанд — еще более внимательный собеседник, чем я.

—Но зачем эделосскому принцу помогать предательнице? Вы должны желать добра своему королевству и ордену, —Похоже, Селин поняла, что отпираться нет смысла, —А оно, по-вашему, зависит лишь от его убийства.

—У меня хватает здравомыслия, чтобы поставить это положение под сомнение. У вас, видимо, в свое время тоже хватило…

—Я не стану обсуждать это, —Девушка сверкнула глазами, но быстро стушевалась и вновь опустила взгляд.

—Вы что, всерьез считаете меня шпионом Астанда? Побойтесь богов — он подыскал бы кого-то пообаятельнее. Я здесь исключительно по своей воле.

—Для поиска снадобья вы подзадержались, —Намек, скрытый в этих словах, понял бы даже идиот. Иллас поднялся на ноги.

—Можете думать обо мне что угодно, но я и вправду не собираюсь выдавать вас, —Попытался он еще раз.

Селин не ответила. Глаза ее вновь изучали пол под ногами.

Смирившись с тем, что он ничего не добьется, Иллас проковылял до двери и перед самым порогом обернулся:

—Не перечьте ни в чем Астанду, не говорите с ним язвительными намеками, отвечайте односложно и без эмоций. И тогда он будет вам верить.

Глава 17. Кирация. Анкален. Южный тракт

Верная примета — если Рауд ради чего-то продрал глаза еще до рассвета, значит, дело действительно важное. Скорее всего, на кону стояла судьба королевства, не меньше. Сегодня был именно такой случай. Рауд гнал коня по улицам Анкалена, как проклятый — а все потому, что проснулся он все же позже, чем рассчитывал, и теперь рисковал попросту не застать дома столь занятую и важную особу. Будь на ее месте кто-то другой, капитан бы не волновался, но Эйден Интлер как раз производил впечатление человека, который подрывается в несусветную рань и постоянно пропадает там, где его днем с огнем не сыщешь. Теперь же, когда он обозвался регентом, перетереть с ним с глазу на глаз и вовсе наверняка стало сложнее, чем с покойником. И все же Рауд не простил бы себе, если бы не попытался. Двор его особняка теперь наводнила королевская гвардия, вновь сменившая мундиры на те, что были при Кастиллонах — и никто из этих солдат, естественно, не собирался пропускать какого-то неизвестного, да еще и не самого опрятного, всадника дальше ворот. —Мне надо просто поговорить с регентом, —Объяснял молодому гвардейцу Рауд, из последних сил сдерживаясь, чтобы не обозвать его остолопом, —Сходи к нему, назови мое имя — он сразу даст добро. —Он назначил вам аудиенцию? —Да нет же! —Всплеснул руками капитан, —Я сам к нему явился. Дело государственной важности. Паренек окинул Рауда взглядом: —Сомневаюсь… Конь, которого капитан держал под уздцы, раздраженно фыркнул, словно разделяя с хозяином все его негодование. —А позови-ка своего капитана, —Догадался Рауд, —Ферингрея. С ним говорить буду. Паренек явно не видел другого способа сплавить назойливого гостя, а потому кивнул своему напарнику, совсем уж дубоголовому громиле, вряд ли способному связать двух слов, и потопал к особняку. У Рауда не было никакого желания играть в гляделки с гвардейцем, что прожигал его взглядом, пока они ждали возвращения парня, и он уставился на потертые носы своих сапог. Спустя пару минут он поднял взгляд на звук шагов и увидел каменно-спокойное рыло Ферингрея, судя по мятой шевелюре, только-только оторванного от подушки. —Капитан Орнсон? —Еще издалека спросил он, —Граф отпустил вас не для того, чтобы вы обивали порог его дома, когда вам заблагорассудится. —И тебе доброго здоровья, —Хмыкнул Рауд, —Ноги бы моей здесь не было, если бы вы не подбросили причину. Пустишь? —Что вам нужно? —Поболтать с тем, кто из вас поумнее. Подозреваю, что никто, поэтому придется с обоими. Дело есть. Гвардейцы озадаченно переглянулись, услышав такое пренебрежительное обращение к их царю и богу. Ферингрей проглотил укол, но явно затаил злобу. Такие, как он, не выказывают ее сразу, а ждут момента, чтобы ударить исподтишка. —Пропустите, —Бросил он солдатам, и те незамедлительно открыли перед Раудом ворота. Он отдал коня одному из гвардейцев и последовал за Ферингреем в особняк. Заснеженный двор в зимней темноте казался пустым и мертвым, и лишь их следы на мощеной камнем дорожке создавали впечатление, что жизнь еще не покинула это место. —Вам повезло, что я сегодня был не в замке. Без моего приказа вас бы не пропустили, —Сухо заговорил Ферингрей, ведя Рауда по гулкому темному коридору. —Значит, полез бы через забор, —Развел руками гвойнец. Капитан озадаченно уставился на него, пытаясь понять, шутка ли это. —Ну не ждать же, пока Его Величество регент вытащит задницу из особняка, —Добавил Рауд. Ферингрей привел его в ту же комнату, где они говорили в прошлый раз. Оставив Рауда ждать, он пошел за Эйденом, и спустя минут десять привел его в зал в полном регентском облачении. Признаться, этой роже титул короля шел еще меньше, чем Лукеллесу. Граф Интлер излучал неуверенность каждым своим движением — даже его широченная лошадиная улыбка над реденькой клиновидной бородкой казалась какой-то беспокойной, а уж то, как он сутулился, складывал руки и покачивал ногой в разговоре и вовсе выдавало все напряжение, что копилось в нем годами. —Меньше всего я ожидал снова увидеть вас в своем доме. Видимо, свобода, которую я даровал вам, вместо того, чтобы взять в заложники и предъявить вашему дяде Торгиру, когда он со своей армадой будет здесь, вас разочаровала. Рауд тяжело вздохнул. Опять та же угроза, которой он пытался напугать его после того, как Рауд сознался, что хочет дождаться нападения гвойнцев на Анкален. —Светлость, ты же не дурак, —Склонил голову он, —Мы оба понимаем, что дядька не так сентиментален, чтобы променять королевство на племянничка. Пусть даже в эту войну он ввязался из-за мести за него… Я тебе гораздо полезнее как друг, а не как заложник. —Друг? —Эйден уселся в соседнее кресло, —Не слишком ли громкое слово? —После того, что я сейчас скажу — нет. —Так говори, —Поторопил стоящий у двери Ферингрей. Рауд по очереди посмотрел на них и, понизив голос для пущей загадочности, выдал: —Я знаю, как спасти Анкален. С Лукеллесом этот разговор не имел бы смысла, но вы мне приглянулись побольше. Поэтому вам подарю рецепт. Регент с гвардейцем переглянулись. Догадались, что это кушанье немного с душком… —И как же? —Эйден подался вперед. —Сдайте его гвойнцам. Позвольте им войти в город. Ферингрей, кажется, впервые с момента их знакомства, рассмеялся, причем, таким страшным хохотом, что Рауду стало не по себе. —Ты совсем рехнулся, Орнсон!? Он ожидал такой реакции, поэтому даже не стал обращать внимание: —Я сделаю так, что они не причинят никакого вреда ни людям, ни городу. Нам тоже не нужна эта война. Дядька Торгир не знает, во что ввязался. И я отговорю его. А вы не станете тратить силы на нас. Они вам нужнее для Зиекона. —Надо же, какое милосердие! —Бросил Ферингрей. —Я повторяю: это ваша грызня с Зиеконом. Не наша. Дядька думает, они остановятся, когда завоюют вас, но такие империи не останавливаются. Мы поможем им ослабить Кирацию, а после вас они просто всадят нам нож в спину. —И ты хочешь нашими руками обезопасить Гвойн? —Конечно, хочу. Но и для вас этот расклад гораздо лучше. Что проще — воевать с одной страной или с двумя? Эйден многозначительно потупил кудрявую голову. Да и Ферингрей перестал смеяться. —Сдайте город, и вам не причинят вреда. А потом вы вдарите по имперцам в самый неожиданный момент. —Как ты это себе представляешь? —Нахмурился Эйден. —Дядька преподнесет имперцам Кирацию на блюдечке. Без крови и смертей. А потом мы выйдем из союза и вернемся домой. А вы за это время дождетесь, пока имперцы расслабятся и потеряют хватку. Ни к чему бить по ногам и рукам, когда можно ударить сразу в сердце. —Ты хоть представляешь, какому риску мы подвергнем Кирацию, сдавшись? Они закуют людей в цепи и увезут в Зиекон, не успеем мы и глазом моргнуть, —Возразил Эйден, —А всех, кто может сопротивляться и дать отпор, казнят. К тому же, если Джеррет… —А если Джеррет уже кормит червей!? —Бросил Рауд, —Об этом ты не подумал? Вы уже приняли без него одно решение. Принимайте следующее. Потому что кроме вас больше некому. И на помощь я бы не надеялся. Регент помрачнел так, что его рожа стала похожа на гримасу. Ферингрей же, по-прежнему стоящий у двери, словно окаменел. —И с чего бы нам тебе верить? —Спустя минуту гробовой тишины выдал гвардеец, —На предателя своих ты не похож. —А я и не предатель, —Покачал головой Рауд, —Как раз наоборот. —Что-то здесь все равно не чисто, —Эйден подался вперед и уткнулся локтями в колени, —Скажешь, что, и может быть, я рассмотрю твое предложение. —Ты уже его рассматриваешь, —Рауд с напускным безразличием откинулся на спинку кресла. На самом деле он всерьез начинал бояться, что его выставят за дверь, так и не дав никаких ответов. —И все же тот договор, о котором ты просишь, подразумевает полное доверие, —Ферингрей наконец отступил от стены, —И отсутствие секретов друг от друга. —Что ты узнал? Из-за чего пришел сюда и просишь сдать город? Почему вдруг так испугался за своих? Что ж, надо учиться лучше владеть своей физиономией, чтобы люди — тем более, такие, как Эйден — не читали ее, как книгу. —Говорят, император нанял Риш-алшам, —Сдался Рауд. —Это так и есть, —Кивнул Ферингрей. —Тогда какого черта вы еще сомневаетесь!? —Вытаращился гвойнец, —Хотите, чтобы вас вырезали, как свиней, а потом сожрали ваши души!? —Орнсон, ты капитан или базарная баба? —Въедливо уставился на него гвардеец, —Хоть бы постыдился разносить эти сплетни. —Постыжусь, когда буду уверен, что это не так, —Рауд со злостью вцепился в подлокотники кресла, —А пока… на вашем месте я бы прислушался к тому, что говорят об Иорисе. —Здесь ты главный по разговорам, —Напомнил Эйден, —А у нас нет на это времени. Когда Рауд уже решил, что стену убедить проще, чем этих двоих, Ферингрей все-таки выказал каплю здравого смысла: —И что же говорят об Иорисе? Гвойнец мрачно поднял на него глаза: —Что после них его лучше просто сжечь дотла. И никогда больше туда не возвращаться. * Афшин устало опустился на простыни рядом с ней. Рука его все еще лежала на бедре у Калисты, но принц уже потерял к ней всякий интерес — по крайней мере, на эту ночь. Подумав о том, что императорский сынок оказался не таким уж дурным любовником, Калиста тотчас устыдилась этой мысли и невидящим взором уставилась в потолок. Падать ниже ей уже некуда. Теперь только карабкаться вверх. Афшин заворочался и сел на постели, обхватив руками кудрявую голову: —Да уж… твои покои еще хуже моих, —Пробубнил он, оглядев убранство душно натопленной комнаты, которую у Калисты язык бы не повернулся назвать “покоями”. Впрочем, чего можно было желать от постоялого двора в столь крохотном городишке на пути к Анкалену? —Тогда почему же вы не позвали меня к себе? —Голос у Калисты был ровный — она не грубила, но и не заискивала. Горький опыт унижений научил ее находить эту золотую середину между гордостью и страхом. —Чтобы ждать тебя битый час? Ну уж нет. С этими словами он поднялся на ноги и стал собирать разбросанную по полу одежду. Странно, что он не позвал слугу для этого. Или, еще лучше — своего верноподданного гвойнца, чей праведный взгляд Калиста точно не выдержала бы. Афшин уходил, и она не нашла ничего лучше, чем молча изображать сонную усталость. Нельзя дать ни единого повода для подозрений. Нужно быть естественной. Предельно естественной для униженной шлюхи королевских кровей, которой она стала по воле этого ничтожного мальчишки. —После завтрака сразу в путь. Будь готова, —Бросил ей Афшин перед тем, как открыть дверь. На губах его не было той змеиной ухмылки, с которой он несколько дней назад расцвечивал Калисте свои планы на нее, но тень этого хозяйского отношения сквозила в каждом его движении и взгляде. “Ты понравишься отцу. Такого подарка из Кирации он не ожидает” — говорил он ей, не убирая пальцев с ее кожи, пока Калиста представляла, как вонзает кинжал ему в горло. Той ночью ей снился Джеррет. Не такой, каким он был ныне — а совсем юный, еще более неразумный, но отважный и пылкий, готовый свернуть горы ради нее, той сестры, что в отличие от Реморы, всегда принимала его таким, какой он есть. Джер говорил что-то о кораблях, о девицах и обо всякой ерунде, но в какой-то момент он замер и посмотрел на нее так твердо, что внезапно показался Калисте постаревшим лет на пятнадцать: —Не дай ему забыть, кто ты, —Сказал он, —Это важнее всего. И наутро она приняла решение. А теперь, глядя на то, как за Афшином закрывается дверь, почти дрожала от страха. Принц в коридоре что-то сказал охраннику, и спустя мгновение Калиста услышала удаляющиеся шаги. Ее бросило в жар. Как бы ей не хотелось это признавать, Джеррет — а точнее подсознание, что говорило с женщиной его устами — был прав. Она позволила Афшину думать, что он сломал ее, заполучил, как вещь, как укрощенную зверушку, но это было не так. Да, она подчинилась, подыграла ему — но лишь для того, чтобы показать, насколько он никчемен. Император не получит в подарок кирацийскую принцессу. Ни Калисту, ни Ремору. Лучше гнить в земле, чем покориться им. Но еще лучше — найти Джеррета. Калиста удивилась тому, какой простой и логичной ей показалась эта очевидная мысль, которую она прежде не замечала. Если и остался на свете кто-то, рядом с кем она будет если не в безопасности, то хотя бы на своем месте, то это с ним. Сейчас не то время, чтобы лелеять старые обиды. Джер еще жив. И уж кто-кто, а он не отступится от Кирации так просто. Это единственный шанс исправить хоть что-то. Она вернет ему Ремору, и вместе с ней они хоть и переругаются в пух и прах, но соберут это королевство из осколков. Калиста знала это наверняка. Дело осталось за малым. Оставить позади своих пленителей и выжить по пути к брату, не дав себе пасть еще ниже, чем она уже пала. Уж последнее точно ей под силу — потому как падать ниже после того, как она сменила сопротивление на покорность и позволила Афшину прикоснуться к себе, уже просто некуда. В коридоре все стихло, и Калиста осторожно спустила босые ноги на пол. Она встала, простыня соскользнула с ее обнаженного тела, и кожа тотчас покрылась мурашками. Зима в этом году уже успела разыграться в полную силу — чтобы не околеть, лучше утеплиться как следует. Калиста осторожно, чтобы не нарушить тишину и не спугнуть охранника, что наверняка уже забывался дремотой, сидя под дверью, принялась выволакивать из дорожного сундука подбитое мехом платье — подарок наместника Лойгри — рукавицы и теплую накидку. Одеться удалось почти бесшумно, и заняло это как раз столько времени, чтобы охранник успел забыться сном. Игнорируя гремящее в груди сердце, Калиста натянула на себя припрятанную в глубине сундука тряпичную сумку, сложила в нее серьги, что чудом получилось скрыть от зиеконцев, и немного еды, оставшейся с вечерней трапезы. Короткий, но острый кинжальчик, тоже прошедший мимо обыска имперских солдат, женщина оставила в руке — на случай, если дело совсем уж выйдет из-под контроля. А чтобы этот случай не произошел, перед тем, как двинуться к двери, Калиста вознесла богам короткую молитву. Половицы, несмотря на ветхость, не скрипели — женщина бесшумно добралась до двери и прижалась к ней ухом. Тишина во всем здании стояла такая, что мерное посапывание было в ней как гром. Минут через двадцать оно обещало стать если не храпом, то как минимум признаком крепкого сна. Вот только ждать двадцать минут у нее не было сил. Жизнь научила ее тому, что действовать нужно по готовности, а сейчас она была готова как никогда. Поэтому, собравшись с силами, она толкнула дверь, и та сразу же поддалась. Афшин то ли из глупости, то ли из самоуверенности оставил ее незапертой. Долгую минуту Калиста не сводила глаз с затылка сидящего у стены охранника, подмечая признаки сна. Главное — никакого шума. Все остальное будет зависеть уже от везения и решимости. Дверь, как назло, чуть скрипнула, открываясь шире, но звук был слишком тихим, чтобы разбудить имперца — а заодно и доказал беглянке, что охранник не слишком чуток к шуму. Воодушевленная этим, Калиста выскользнула из комнаты и прикрыла дверь обратно. В коридоре было темно и прохладно, но глаза быстро привыкли к мраку, и спустя полминуты женщина уже вовсю спускалась по лестнице, выбирая, куда поставить ногу, чтобы не издать ни звука. Путь до первого этажа показался ей вечностью. Здесь, конечно, уже можно было осторожничать чуть меньше — все жилые комнаты, в том числе и хозяйские, были выше. Но поиски черного хода — дело не менее опасное, чем побег под носом у стражника. Благо, Калисте не впервой быть гостьей постоялых дворов. Не далее как по дороге в Деджер она сполна насладилась ими и успела изучить их обыденное устройство. К домам вроде этого неизбежно прилегают теплые сараи, куда можно войти как из дома, так и с улицы. Другое дело, что уличная его дверь может оказаться заперта, а скотина от ее вторжения может проснуться и поднять шум — но без подобных рисков побеги и не совершаются. Калиста без проблем отыскала подсобку, откуда и вела дверь в теплый сарай. В темноте страшно было наткнуться на грабли, ведра или связки сена. За дверью ждало вонючее, но довольно теплое и гулкое помещение, где в дальнем углу, похрюкивая, спали свиньи, а напротив расположилась корова. Что ж, эти свидетели ее не поймают. Калиста прошла к двери на улицу. Оказалось, что запиралась она на засов изнутри — по крайней мере сегодня — и женщина от души поблагодарила хозяев за их нежелание мерзнуть на улице, запирая скотину. Разобравшись с засовом, она, успокоенная тишиной, вышла во двор. Дверь за собой она закрыла плотно, чтобы до рассвета ничего не бросилось в глаза. Двор был спокоен, безмолвен и безлюден — на вычищенные дорожки падал крупный снег, чуть поодаль на западе темнели очертания солдатского лагеря зиеконцев, что разбила свита принца, которую он взял с собой ради охраны и развлечений, желая немного отдохнуть от медленного продвижения через королевство с основной армией. На деле же это продвижение было медленнее дня на два — из тех новостей, что доходили до Калисты, которую словно нарочно держали в неведении, она знала, что кирацийские города сдавались зиеконцам почти без боя или в результате жестокого и стремительного нападения. Осада Деджера была едва ли не самым серьезным актом кирацийского сопротивления — и Калиста боялась, что таковым она и останется вплоть до самого Анкалена, после сдачи которого королевство окончательно поглотит треклятая империя. Мысли эти привели Калисту в ужас, который подстегнул ее завершить начатое — вглядевшись в безмолвие лагеря, она подхватила подол платья руками и побежала в сторону леса, что темной стеной виднелся на востоке. Посреди заснеженного поля, что разделяло постоялый двор и спасительную чащу, женщина замерла прямо в сугробе. Во-первых, ее обожженным холодом легким требовалась передышка, а во-вторых, ей показалось, что в одном из окон второго этажа мелькнул если не огонек, то какое-то движение. Если это и вправду было так, то она пропала. Теперь уже поздно было гадать — если ее заметили и поднимут шум, то укрыться от погони получится только в лесу. Опаленная ужасом возможного краха, Калиста с новыми силами бросилась вперед. Не больше, чем через пять минут, она оказалась у кромки леса — деревья здесь были еще совсем редкие, но уже значительно скрывали ее темный силуэт от посторонних глаз. Перешагивая через коварно скрытые снегом корни, бревна и коряги, Калиста пробиралась дальше. Женщине казалось, что она значительно продвинулась вглубь чащи, но стоило ей обернуться, как она увидела не далее чем в метрах двухстах от себя редеющие деревья и поле, откуда она прибежала. Но это было бы не так страшно, если бы сквозь рябь ветвей не проглядывала фигура человека, идущего по ее следам. Даже в ночной темноте его силуэт явственно выделялся на фоне снега. И тут Калиста с упавшим сердцем поняла, что не имеет права сдаться. Не сейчас, когда ей уже почти удалось скрыться. Преследователь один, нужно просто запутать его, спрятаться в надежном месте. Неужели это труднее, чем покинуть полный людей постоялый двор? Она что есть силы бросилась дальше, не замечая ни ветвей, что царапали ей лицо и руки, ни коряг под ногами. Ее не сразу ужалила мысль, что таинственный преследователь был один. Не стал поднимать шум и звать подмогу? Из-за чего? Лучше бы она вовсе об этом не вспоминала. Калиста была не настолько глупа и наивна, чтобы не подумать в первую очередь о том, что может захотеть от беззащитной женщины мужчина, оставшись с ней один на один. Вот только она не совсем беспомощна. В руке по-прежнему был кинжал, а в душе укоренилась такая решимость, что она вытеснила собой все сомнения. Лес впереди снова стал казаться изрядно поредевшим, и женщина быстро поняла, из-за чего — в низине протекала небольшая речушка. Берег был довольно пологий, аккуратно спуститься труда не составит. Но была ли в этом необходимость? На льду ее следы будут как на ладони. Поразмыслив пару секунд, Калиста бросилась вдоль берега, стараясь по-прежнему оставаться в укрытии деревьев. И только сейчас она позволила себе обернуться. Лучше бы она этого не делала… Ее преследователь не только не отдалился, но и приблизился. Она все еще не могла как следует разглядеть его из-за темноты, но отчетливо видела твердую походку, гораздо более расторопную, чем у нее. —Эй! —Крикнул его голос, смешиваясь с шумом высоких крон над головой. Ну уж нет. Так просто ему до нее не добраться. Калиста пробралась через кусты и поздно заметила, что уперлась в огромный валун. Обходя его, она потеряла еще несколько драгоценных секунд, но гораздо хуже было то, что береговая линия за валуном внезапно становилась отвесной. И донельзя хрупкой. Не успела Калиста ступить на снег, как земля под ее ногами обвалилась, и она почувствовала, что падает. Обрыв был невысокий, а сугроб смягчил и без того безопасное падение, но, поднявшись на ноги и отряхнувшись, Калиста с ужасом поняла, что путь назад был ей отрезан. Теперь она могла оторваться только за рекой. Страх и отчаяние так рьяно подгоняли ее, что не дали даже поразмыслить — Калиста ступила на заснеженный лед и осторожно, чтобы не поскользнуться, двинулась вперед. Только на середине реки она услышала звук, которого она никак не ожидала. Это был треск. Как бы Калисте не хотелось себя успокоить, здравый смысл не оставил ей лазейки — это могло быть только одно. Лед. Она замерла на том месте, где остановилась, не решаясь двинуться ни назад, ни вперед. Сзади доносился треск сломанных веток. Калиста еще не могла видеть своего преследователя, но уже не сомневалась, что он почти добрался до берега. Более безвыходного положения нельзя было и придумать. И ведь она сама себя в него загнала! Выбора не оставалось. Зажмурившись от страха, Калиста шагнула вперед — лед заскрипел, но выдержал. Еще шажок, совсем крошечный. Еще один. Этот переход покажется ей вечностью. Или не успеет… Лед поддался как раз в тот момент, когда женщина меньше всего этого ожидала — она всего лишь передвинула ногу, но коварным трещинам, прикрытым слоем снега, хватило и этого. Ледяная бездна разверзлась под ногами Калисты, и женщина с визгом, которого она при всем желании не сдержала бы, провалилась в обжигающе-ледяную воду. Сердце зашлось от страха и холода, одежда мгновенно промокла и стала тяжелой, как свинец. Хватая ртом воздух, Калиста цеплялась за края проруби, но лишь расширяла ее, отламывая новые и новые куски льда. Тяжесть мокрой ткани неумолимо тянула вниз. Это конец. Ей не выбраться отсюда. О такой смерти она не могла даже и помыслить. Бессмысленная, никчемная, глупая — в точности, как сама ее жизнь. Был ли хоть какой-то смысл бороться? Если бы не было, она бы не попыталась сбежать. —Помогите! —Завопила она что есть мочи, но холод и страх за считанные мгновения вытянули из Калисты почти все силы. И все же преследователь услышал ее. Калиста увидела его не сразу, но когда он соскочил с обрыва вниз и перекатился в снегу, одновременно отряхиваясь, с головы его слетел капюшон. Это был Гурд Шоррисон. * Под звук бессильных, срывающихся криков ее руки то и дело взмывали над прорубью, но, цепляясь за лед, лишь расширяли ее. Гурд подавил ругательства, что рвались сорваться с языка, и со всей мягкостью попросил: —Успокойтесь. Вы только зря тратите силы… —Боги, пожалуйста! —Взмолилась промокшая Калиста, —Вытащите меня! Гурд вгляделся в ее следы на льду, что обрывались на середине реки. Дура! Это же надо было потащиться сюда после оттепели! И ради чего!? Он подавил эти вопросы и проверил ногой лед. Не хватало еще провалиться рядом с ней. Что ж, пока идти можно. —Не волнуйтесь, мне не впервой, —Заверил он паникующую Калисту, приближаясь. Если она и слышала эти слова, то внять им не собиралась. И вряд ли сейчас ее можно было за это судить… Чуть отойдя от берега, Гурд замедлился. Дальше лучше двигаться ползком. Благо, до проруби оставалось всего ничего… —Берегите силы! —Крикнул он, стаскивая с себя плащ, —Я уже рядом. Он верно прикинул расстояние, что отделяло его от проруби. Плашмя прижавшись ко льду, Гурд бросил вперед свой плащ, крепко держа за рукав. Одеяние было новое — должно выдержать. —Хватайтесь за край. Без лишних движений, —Приказывал он, —Когда будете готовы, скажите. Калиста промычала что-то в ответ, но все-таки подчинилась. Похоже, единственное, что могло усмирить ее буйный нрав — это смертельная опасность. —Я держусь. Гурд поднялся на колени и, едва не молясь, чтобы надежды, возложенные на плащ, оправдались, принялся тянуть. Сил понадобилось больше, чем ожидал — вряд ли сама женщина была столь тяжела, но на ней было столько одежды, что, промокнув, она добавила ей добрых десять кило. Благо, Калиста быстро поняла, что от нее требуется, и принялась выталкивать себя из крошащейся ледяной западни, помогая Гурду тянуть. Вскоре плащ почти полностью оказался у него в руках, а обессиленная женщина распласталась на льду примерно в метре от него, тяжело дыша и бормоча себе под нос что-то неразборчивое. —Надо выбраться на берег, —Приказал Гурд, —Сможете ползти? Со стороны это могло показаться жестокостью — не давать несчастной ни минуты передышки — но гвойнец понимал, что такое “милосердие” на морозе может обернуться обморожением или страшной болезнью. Чем быстрее Калиста окажется в тепле, тем безболезненнее для нее пройдет это злоключение. Впрочем, ее реакция могла оказаться любой, даже самой безумной. Как-никак, она пыталась сбежать — и ради мнимой свободы даже осмелилась потащиться через реку. Когда Гурд, с недавних пор из-за безвыходности собственного положения лишившийся сна, увидел из окна своей комнаты бегущую в сторону леса Калисту, он на какое-то мгновение решил позволить ей уйти. В некотором смысле эта отважная, пусть и совершенно безумная женщина сделала то, о чем он не позволял себе даже помыслить — но потом он понял, что боги неспроста дали ему стать свидетелем этой ошибки. Пусть лучше он нагонит ее и попытается вернуть, чем имперские солдаты пустят ей в грудь арбалетный болт… Иного расклада он для Калисты не видел. Выжить в зимнем лесу не под силу никому, а уж тем более — одинокой женщине, выросшей в королевском замке. Странно, что сама Калиста этого не понимала. С другой стороны, что он мог знать об отчаянии низвергнутой принцессы, вынужденной быть шлюхой избалованного юнца? —Сейчас, —Выдохнула Калиста, —Сейчас… еще немного. —Нет! —С нажимом отозвался Гурд, —Давайте мне руку. Нужно уходить. —Я не могу, —Калиста едва могла пошевелиться, —Я так устала… Что ж, от нее ничего ждать не стоило. Тогда Гурд сам подтянулся к ней и, схватив за руку, волоком потащил в сторону берега. Дело пошло бы быстрее, если бы он сам мог встать, но риск провалиться под лед обоим все еще оставался, а поэтому продвижение к берегу затянулось. Когда же Гурд наконец убедился, что они добрались до земли, он незамедлительно вскочил на ноги, подобрал плащ и протянул Калисте руку: —Вставайте. Сейчас для вас каждая минута на счету. Женщина подняла на него взгляд. Даже при лунном свете было видно, как бледно ее лицо и заплаканы глаза. Волосы ее успели покрыться инеем, а платье вот-вот обещало стать ледяной коркой. —Вы всем расскажете… Слова эти прозвучали как пощечина. Впрочем, что еще можно было подумать о гвойнце, похоронившем свою честь в услужении никчемному говнюку? На ее месте Гурд был бы о себе такого же мнения. —Разве я отправился бы сюда один, если хотел бы огласки для вашего побега? Аргумент сработал безотказно — в глазах Калисты мелькнуло что-то мрачное, но спустя мгновение она протянула Гурду руку. Он помог ей подняться и набросил на плечи плащ: —Запахните сильнее. Ваша одежда сейчас сделает только хуже. —Принц Афшин… —Ничего не узнает, —Отрезал Гурд, —Клянусь честью. Вы сможете идти? Нам надо возвращаться. Калисту била такая крупная дрожь, что на нее было страшно смотреть. Гурд мгновенно устыдился своего глупого вопроса. —Если только… медленно, —Склонила голову она, —И я буду за вас держаться. Выход оставался только один. Женщина была настолько обессилена, что вряд ли в ней хватит строптивости на возражения. Примерившись взглядом, Гурд подхватил ее на руки. —Что вы делаете!? Зачем? —Охнула Калиста. —И вам быстрее, и я согреюсь. А то без плаща, знаете ли… —Поудобнее перехватив не самую легкую ношу, Гурд двинулся вдоль берега к пологому склону. Оказалось, он ошибся. Калиста продолжала требовать свободы: —Я вполне могу дойти сама. Вам же тяжело… Признаться, Гурд так давно не чувствовал рядом с собой прикосновение человеческого тепла, что это ощущение оказалось для него почти в новинку. Что уж говорить — он и вовсе забыл, когда в последний раз нес женщину на руках. И чувство собственной силы, способности ее уберечь и защитить, внезапно показалось ему таким сладким, что он решил его посмаковать: —Леди Калиста, посмотрите на меня! Мне тяжело разве что слышать ваши сомнения… На этом возражения женщины закончились. Должно быть, она вспомнила, что не далее как несколько минут назад этот человек спас ей жизнь, а потому вряд ли имел намерение обесценить свои старания. По лесу они двигались в молчании. Разве что продрогшая до костей Калиста то и дело шмыгала носом. Наконец, она успокоилась настолько, что вернула себе способность ясно мыслить:

—Зачем вы увязались за мной? —Разве это не очевидно? Чтобы уговорить вернуться. —Но какое вам до меня дело? —После мимолетной паузы въедливо спросила женщина, —Или в Гвойне принято совать нос не в свои дела? —В Гвойне принято защищать женщин. А вы намеревались замерзнуть в лесу насмерть. —Вовсе нет. —Леди Калиста, —Он посмотрел ей в глаза, —Кто из нас вырос на северном камне посреди моря? Вы или я? Я видел сотни таких смертей. Наши рабы… —Рабы… так вот почему вы лижете пятки Зиекону! Говорить такое человеку, что держит тебя в руках, можно либо из сумасбродства, либо из отчаяния. Калисте, похоже, было ведомо и то, и другое. —Не я их заковывал, —Парировал Гурд. На этом их беседа заглохла и возродилась, лишь когда они добрались до края леса, и гвойнец счел нужным приступить к наставлениям: —Вернитесь в комнату и постарайтесь отогреться как можно скорее. Смените одежду. Закутайтесь во все одеяла, что найдете. Мокрое платье спрячьте. Оно не успеет просохнуть до утра. Я с вами не пойду, это может вызвать подозрения. Голос его потонул в оглушительном вороньем карканье. Гурд посмотрел на Калисту — ее глаза уже вовсю следили за ополоумевшей птицей, что камнем срывалась с почерневших крон деревьев. —Что с ней такое? —Так, словно она говорила сама с собой, спросила Калиста. —Не знаю. Может, раненая. Или больная. Вновь молчание. Холод начинал овладевать и разгоряченным телом Гурда. —И прошу вас, —Почти умоляюще проговорил он, —Здесь ваши попытки сбежать не принесут никому пользы. Оставьте их. Хотя бы до Анкалена… Что ж, оказалось, Калиста внимала ему со всем тщанием. Ее тело так напряглось в его руках, что Гурд почувствовал это даже через слои одежды: —Что вы хотите этим сказать? —То, что вы вольны были услышать. Эти слова вновь едва ли можно было разобрать — где-то высоко в кронах снова заорала ворона. Гурду показалось, что голос ее был в разы громче привычного. Или просто гвойнские вороны побаивались свирепости своих людей…

Глава 18. Эделосс. Линтхалас. Кирация. Маэдрос

Еще со времен послушничества Ланфорд невзлюбил монастырские молельни. Это была огромная, похожая на казарму постройка, где вместо коек и солдатского снаряжения стояли молитвенные кафедры, а со стен и витражей на окнах взирали лики богов. Юных послушников камарильской ветви ордена сгоняли сюда каждое утро, едва пробудив ото сна — естественно, никто из них и не думал о том, чтобы очищать свою душу молитвой. Гораздо сильнее всех тревожило, как подавить зевок, чтобы не прогневить наставника.

С тех пор прошли годы, но Ланфорд так и не смог вытравить из памяти образ принуждения, который всплывал в голове при виде молелен, тем более, что набожностью, несмотря на всю преданность ордену и его постулатам, камарил так и не заболел. Он взывал к богам лишь в крайних случаях и искренне считал, что ему за это воздастся — никому, даже высшим силам, не нравится, когда их дергают по пустякам.

Но сегодня у него была веская причина перебороть детскую неприязнь и прийти сюда — на кону стояло разоблачение если не заговора, то одного предателя уж точно. Точнее, одной.

Несмотря на то, что за последнее время они с Астандом достигли взаимопонимания — разговоры с ним даже стали восприниматься как нечто просветляющее ум и душу — Ланфорд все еще не разделял его убеждений по поводу непогрешимости Селин. Нэриус верил, что смог запугать ее. Камарил же, зная ее не в пример дольше, понимал, что такая крыса только и станет ждать момента, когда они ослабят хватку, чтобы укусить побольнее.

Поэтому он не придумал ничего лучше, чем прощупать почву самому. А для этого надлежало с гадиной поговорить. Отчего-то ему не хотелось выдавать окружающим сознательность этой встречи, и камарил выбрал место, где “случайная” встреча никак не должна вызвать подозрений.

Не сказать, что Селин зачастила в молельни, но время от времени она здесь появлялась, и сегодня Ланфорду повезло заметить девицу по по пути в Дом камарилов. Времени лучше нельзя было и придумать — он тотчас отложил свои планы и, выждав несколько минут, чтобы не войти следом за предательницей, направился в храм.

Сегодня здесь почти не было людей — молельни привлекали народ лишь в дни чествования богов — лишь несколько монашков исправно прибирали просторное помещение в разных его углах. Тишина стояла такая, что своими шагами Ланфорд привлек внимание, даже не успев войти.

Селин при виде него вздрогнула, но с места не двинулась.

Он продвигался в ее сторону медленно — то и дело останавливаясь у какой-нибудь фрески, чтобы вглядеться в божий лик или сделать вид истовой молитвы — и к тому моменту, как камарил добрался до места, где прежде стояла девица, она была уже в другой стороне молельни.

“Ну уж нет, ты от меня не уйдешь” — подумал Ланфорд. И твердым шагом направился к ней.

В полутьме скудно освещенного витражными окнами храма паршивка казалась еще бледнее, чем раньше. Бесцветное лицо, бесцветные волосы — одни лишь чуть зеленоватые глаза словно нарочно прятались от него, чтобы не нарушить это впечатление. Она смиренно опустила голову и впрямь произвела бы впечатление истовой богомолицы, если бы Ланфорд не знал правду.

—Негоже молиться в этом храме за судьбу демона, —Скривился камарил, —Побойтесь богов — они ведь и вправду могут слышать.

Она с секунду помолчала, словно завершая мысленную молитву, а потом слегка повернула голову к нему:

—Я прошу очищения своей грешной души. Только и всего.

“Надо же, как много слов! Это он научил тебя говорить?” — подумал Ланфорд.

—В таком случае я передам ему, чтобы на богов он не надеялся. Если он придет в себя, конечно. А то он совсем перестал меня развлекать своим сопротивлением. Видимо, голод и холод сломит даже такую живучую тварь…

Ланфорд почти чувствовал, как гадина мысленно вздрагивает при каждом слове.

—Зачем вы мне это говорите? —Куда-то в стену спросила она.

—Чтобы наказать тебя, —Ланфорд развернулся к ней всем телом, —Хочу, чтобы ты помучилась хоть немного за свое предательство. Твоему демону недолго осталось — он не выживет, не надейся. Он ведь даже не двуликий теперь — так, обыкновенная пустышка… Что бы там Астанд не думал, этого не будет. Я не позволю этому случиться. Он слишком сильно меня оскорбил…

С этими словами он подался вперед, и расстояние между ними стало совсем ничтожным. Кто бы мог подумать, что в Селин отыщется смелость заговорить:

—Я сделала это из страха, —Испуганные зенки уставились ему в душу, —У меня не было выбора. Великий сразу понял это. Он простил меня. Он позволил мне вернуться…

Ланфорд опешил. Девица перед ним готова была расплакаться, и он дал бы голову на отсечение, что эти слезы искренни. Точно так же она вела себя в Кидессе после убийства папаши.

Неужели Астанд оказался прав? Или никчемная интриганка пала так низко, что погрязла во лжи по самые уши? Как бы то ни было, Ланфорд успокоил себя тем, что теперь их ничто не связывало. Он победил. Бесповоротно и безоговорочно.

А с этой сучкой пусть разбирается Астанд…

Смерив ее прощальным взглядом, Ланфорд развернулся и двинулся к выходу из молелен. Он не сомневался, что эта белая моль смотрит ему в спину…

*

Тейвон начинал привыкать въезжать в города незамеченным: еще совсем недавно его коробил сам факт того, что можно миновать ворота без встречающих, но теперь он даже начал получать от этого какое-то удовольствие. Никто не отвлекал его от мыслей, не пытался привлечь внимание и не бросался под ноги. Тем более, что это спокойствие обещало скоро закончиться…

—Думаю, в Маэдросе тьебя примут, —Сказал ему вчерашним вечером Флавио, —Этот город основали сбьежавшие в Кирацию хидьяссцы во врьемя гьерцогского восстания. Навьерняка, они до сих пор почитают Кастиллонов как своих королей.

Тейвон и сам об этом знал, но уверенности наемника не разделял. То, что местные потомки южан считали себя кирацийцами — это бесспорно; но мало ли как они объяснили себе переворот Лукеллеса?

Учитывая их крепкую связь с Хидьясом, они и вовсе могли помогать ему нанимать тех молодчиков, что вынудили сдаться людей Ферингрея.

И все же скрывать свою личность Тейвон не собирался. Если у него еще оставался шанс заручиться поддержкой подданных, то только здесь. Другие города Кирации либо уже были захвачены Зиеконом, либо верили Лукеллесу. И то и другое было обратимо, но не теми силами, которыми располагал сейчас Тейвон.

Путь до Маэдроса, осложненный присутствием двух отрядов до предела вымотанных солдат, внутренними перебранками в рядах хидьяссцев (Тейвон не знал их причины, но догадывался, что дело в решении Флавио следовать за ним) и неуступчивой погодой, что с продвижением на север становилась все свирепее, настолько вымотал их всех, что к воротам города бывший король уже перестал ощущать себя человеком.

В город въезжали в сумерках — зимнее пасмурное небо уже успело окраситься синевой, а народу на тесных улочках им почти не встретилось. Маэдрос оказался бы премилым местом, если бы горожане как следует ухаживали за той красотой, что возвели здесь их хидьясские предки — но они либо настолько обленились, либо не считали нужным поддерживать местную архитектуру в должном состоянии. Вот и получалось, что роскошные некогда фасады городской ратуши и комендатуры облупились, подгнили и кое-где обвалились. Да что уж говорить — даже сам особняк наместника, возведенный на возвышении над городом, создавал впечатление безобразно постаревшего красавца.

Лишь усилием воли Тейвон отогнал идею о его сходстве с самим собой…

Мысль о том, что завтра не мешало бы наведаться к наместнику, объявить о себе и рассказать про ситуацию с зиеконцами — судя по спокойствию горожан и отсутствию солдат на улицах, опасность здесь не воспринимали всерьез — вернула его в реальность. Оторвав взгляд от особняка с единственным огоньком света в круглом окне, бывший король повернул коня вслед за Флавио, что вел всю процессию к постоялому двору, и решил, что на сегодня с него хватит переживаний.

*

Флавио не мог уснуть. Темнота давила на него, и он сжег уже две свечи, ворочаясь на тонком соломенном тюфяке. Ничего лучше здешний хозяин предложить не мог — впрочем, вряд ли причиной бессонницы было именно это. Уж кому, как не Флавио, быть привычным к любым дорожным неудобствам.

Не давало ему покоя смутное чувство тревоги. Казалось бы, он в тепле и безопасности — вокруг тишина, Тейвон через стену, должно быть, уже видит десятый сон, а остальные парни должны вот-вот вернуться с “разведки” — так они называли первый поход в местную таверну. В любой другой день Флавио был бы не прочь отправиться с ними и хорошенько набраться, но сегодня он с самого утра пребывал в состоянии странной, необъяснимой печали — словно из его жизни в один миг вытащили все приятное и оставили лишь унижения, страхи и опустошение. Он ковырялся в худших моментах своей памяти почти что с наслаждением, и это “развлечение” дало свои плоды — теперь он таращился в потолок, неспособный сомкнуть глаз, а образы людей, которых ему давно бы стоило забыть, так и стояли перед мысленным взором.

Было даже стыдно признаваться самому себе, что на деле его прославленная холодность и непоколебимость — всего лишь маска. Флавио и вправду хотел бы быть таким. Особенно, после того, как в его жизни не осталось причин что-либо чувствовать. Но он все еще продолжал цепляться за прошлое… Зачем?

Не в силах больше это терпеть, наемник поднялся с койки, натянул сапоги и вышел из маленькой — “чуть больше шкафа”, как сказал Тейвон — комнаты. Нужно было проветрить голову. Если даже ночной мороз ему не поможет, тогда уж действительно пора ложиться в гроб…

На улице Флавио успел отругать себя за эти мысли. И с чего он вдруг начал вести себя так, словно его трудности были концом света, будто никого, кроме него, не предавали женщины и не оставляли в одиночестве собственные ветувьяры? Неужели апатия Тейвона стала заразна?

Он шел вперед, не разбирая дороги, пока не уперся в приземистую каменную постройку, что вынудила его выбирать — свернуть к центральной площади или нырнуть в переулок. Не желая видеть ни единой живой души, Флавио решил обезопасить себя и выбрал переулок — узкую и темную нишу меж высоких спящих домов. Здесь в столь безлунную ночь была бы непролазная темень, если бы не снежные заносы, что мешали идти, но позволяли глазам различать хоть что-то.

Именно то, что он смотрел себе под ноги, выбирая дорогу в снежных колдобинах, и помогло Флавио окончательно освободить голову и отвлечься — потому что в кипельно-белой каше, истоптанной подошвами сапог, он в какой-то момент увидел кровь. Сначала немного, всего пару капель — но чем дальше он заходил, тем отчетливее виднелась цепочка красных следов. Наемник не придал бы ей значения и не обратил внимания — мало ли обо что можно порезаться или кому расквасить рожу — если бы поток крови не становился все обильнее. К тому моменту, как Флавио дошел по следам до конца переулка, кровь из чьей-то раны уже текла тонкой, но устойчивой струйкой.

И все же поблизости не было ни души. Кого бы он не преследовал, он успел значительно оторваться.

Если бы Флавио не знал, что его ребята решили выбраться в город, он бы давно оставил эту затею — но теперь он всерьез опасался, что эти горячие головы, да еще подзадоренные местным пойлом, могли устроить взбучку каким-нибудь местным забулдыгам. И ввязаться в неприятности еще до того, как они собирались объявить о своем появлении в качестве свиты короля.

За себя он не боялся, но все-таки вытащить саблю было не лишним. Пальцы от мороза озябли даже в перчатке, и Флавио раздраженно подергал ими, чтобы чуток оживить. А потом, готовый к любому повороту событий, двинулся по кровавой дорожке. Она вела прочь от жилых домишек, к окраине города, где пространство занимали какие-то амбары, сараи и почти занесенная снегом дорога, что вела к местному монастырю — небольшой старой обители, что появилась здесь задолго до прибытия хидьясских поселенцев.

Сквозь скрип снега под ногами Флавио наконец-то услышал какой-то звук — не то голос, не то просто стон. С клинком наголо он бросился на шум, обогнул приземистое здание без окон, и в проеме между постройками увидел раненого, лежащего на земле.

Нет, все же он был готов не к любому повороту событий.

Потому что несчастным, истекающим кровью, был Рьего. Он тщетно пытался подняться на ноги, пока второй темный силуэт со всех ног несся обратно в город — только другой дорогой. В темноте, да еще на такой скорости, Флавио не мог его узнать.

—Это Алиан? —Бросил он, готовясь рвануть следом. Представить братьев порознь было проблематично даже для него, знакомого с ними много лет.

—Н-нет, —Прокряхтел Рьего, —Это он меня так…

Больше Флавио ничего не требовалось. Ни теряя ни секунды, он сорвался с места и бросился за таинственным нападавшим, которому внезапно хватило сноровки серьезно ранить опытного наемника. Еще минуту назад Флавио не сомневался, что ему и его парням в этом городе попросту не найдется равных — но жизнь преподнесла повод удивиться.

Снег под ногами здорово поглощал его скорость. Да и силы вытягивал не в пример простой тренировке — спустя минуту быстрого бега по этой белой каше Флавио почувствовал, что начинает уставать. И отставать, кажется, тоже. Он вернулся в гущу жилого квартала и здесь окончательно потерял из виду ловкий темный силуэт. Он оглядывался по сторонам, вытягивал шею, прислушивался — все тщетно. Ублюдок как сквозь землю провалился.

—Что же, испугался, паскуда!? —Выругался Флавио, рубанув саблей воздух.

Жаль, что Рьего не ранил его до крови в ответ — иначе бы выследить этого урода не составило никакого труда.

Чуть отдышавшись, наемник убрал саблю в ножны и спешно направился обратно. Рьего нужно было как можно быстрее дотащить до постоялого двора и прочистить рану. Пара дней — и все будет в норме. Уж кому, как не Рьего зарабатывать новые шрамы…

Должно быть, он сцепился с этим парнем уже после таверны, потому что с ним не оказалось даже Алиана. Интересно, из-за чего? Уж чем-чем, а вспыльчивостью Рьего никогда не отличался. А вот категоричностью — это да. Флавио не брался говорить наверняка, но иногда ему казалось, что даже шрам на лице наемник оставил себе сам — лишь для того, чтобы их с Алианом перестали путать.

Он не ожидал, что по возвращении застанет Рьего в еще более паршивом состоянии — наемник окончательно сдался боли и обмяк в снегу, изгваздавшись в крови и уставившись в черное небо очумелыми стеклянными глазами. На мгновение Флавио даже опешил — неужели рана настолько серьезная?

—Эй, —Он опустился в снег рядом с наемником, —Ты чего так раскис? Держись!

Рьего поднял на него замутненные глаза:

—Д-догнал?

—Нет, —Со злостью на самого себя отмахнулся Флавио, расстегивая на нем уже и без того распоротый камзол. Рана оказалась на груди — неглубокая, но очень длинная. Кровоточила она так, словно внутри у Рьего бил фонтан. Нужно было срочно что-то с этим делать, чтобы из него не вытекло все до капли.

—А монашка? Убежала? —Выдохнул наемник. Чувствовалось, что держаться в сознании было для него тяжело.

—Какая еще монашка?

—Он шел за ней, —Глаза Рьего закрывались сами собой, —Я и решил…

Черти бы побрали это благородство! Рисковать жизнью из-за бабы — да еще и из-за какой..! Монашка! Неужели благодарность страшной — потому что другие вряд ли вверят себя богам — девицы стоила того, чтобы получить столь опасную рану!?

—Кто это был? Как выглядел? —Отбросив злость, прошипел Флавио.

Но Рьего уже его не слышал. Глаза его закрылись, а рассеченное шрамом лицо приобрело выражение странного удовлетворения, словно он ждал этой темноты.

*

Чтобы хоть как-то спустить пар, Флавио начал качать ногой, сидя на стуле. Напротив него на деревянной койке лежал белый, как мел, Рьего, а вокруг с виноватым видом собрались все остальные гуляки — Уррито, Танио, Хави и Алиан. Последний же и вовсе смотрел на брата с таким убитым видом, словно он самолично распорол ему грудь.

Тейвона предусмотрительно будить не стали — не хватало еще выслушать его истерику и несколько сотен догадок о том, кем мог быть таинственный нападавший, так легко справившийся с хидьясским наемником. Флавио и без него терзали эти мысли.

Может, это камарил? Тогда вряд ли он стал бы делать ноги от Флавио — наоборот, почуяв ветувьяра, он любой ценой попытался бы вступить с ним в бой. Местный солдат, прозябающий в этой дыре и попусту разбазаривающий бойцовский талант? Другой хидьясский наемник?

Это обязательно нужно узнать. Но не сегодня. Сейчас гораздо важнее было добиться от местного непутевого лекаря, почему Рьего до сих пор не пришел в чувство.

Бедолагу выдернули прямо из койки посреди ночи, и то, согласился помочь он лишь из “почтения к гостям из страны предков”. Он осматривал Рьего уже минут пять, и за это время, отвечая на расспросы парней на ломаном хидьясе, так и не сказал ничего, чего бы Флавио не увидел сам.

Чем дольше затягивалось молчание и неизвестность, тем сильнее Флавио хотелось кого-нибудь прибить. Он и без того был зол на парней, на незнакомца, на самого Рьего — да еще и этот лекарь показывал себя откровенным дилетантом, несмотря на седины.

Благо, хотя бы обработать и перевязать рану его навыков хватило. Алиан, что был у докторишки на подхвате, внимал и подчинялся каждому его слову — и вскоре Рьего был перебинтован и укрыт покрывалом. Брат вызвался остаться с ним и поклялся позвать всех, если Рьего очнется. Напоследок Флавио бросил на него взгляд, предвещающий неприятный разговор, и вышел в коридор вслед за лекарем и остальными.

—Так что же, сударь? —С нажимом спросил Флавио на кирацийском, чуть подавшись вперед, чтобы показаться докторишке угрозой, —Вы точно не можете сказать ничего определенного? Может, яд на лезвии? Я знаю Рьего много лет, и он не только умелый воин, но и очень стойкий человек. Такая рана не выбила бы его из колеи, будь она… обычной.

—Нет-нет, никакого яда, —Помотал головой лекарь, —Рана чистая.

—Тогда в чем дело? Почему он до сих пор не в сознании?

—Кровопотеря, господин наемник, дело нешуточное, —Припечатал врач, явно раздраженный требовательным тоном Флавио, —Это нормальная реакция организма.

С этими словами он взял оговоренную сумму и, пообещав вернуться утром, поспешил удалиться. Флавио развернулся на каблуках к остальным, что жались к стене, избегая его пылающего гневом взгляда. В полутьме тускло освещенного масляной лампой коридора их загорелые лица казались неестественно бледными.

—Меня мало интересует, что у вас произошло, —Отчеканил Флавио, —Но какого черта он потащился куда-то один!?

—А что он, барышня что ли..? —Пожал плечами Хави.

—Мы не у себя дома! —Резко оборвал его наемник, —Эта чертова Кирация… непредсказуема.

—И все же мы здесь, —Блеснул проницательностью Танио, —Потому что пошли за тобой.

Флавио потупил голову. Возможно, сейчас ему действительно было нечем крыть. Он не обещал этим людям ничего, кроме собственной благодарности — они могли вернуться домой сразу же после монастыря Двух Лиц, но они остались с ним. Не ради денег, славы или благополучия Хидьяса — ради него самого, выполняющего последнюю волю Кастила.

—Так почему он ушел раньше? —Флавио поднял глаза, смягчив взгляд до предела.

—Ты знаешь, командир, они с Алианом как кошка с собакой, когда накатят, —Пустился в объяснения Уррито, —Вот и сегодня, слово за слово…

—Он был пьян? Сильно?

—Да не сказать, —Пожал огромными плечами наемник, —Хотя ты сам знаешь, он кого угодно уделает, пока на ногах держится. Поэтому аж чудно, что его кто-то так потрепал…

Вот и самому Флавио не давала покоя эта мысль. Рьего не впервой было вступать в драку пьяным — на их наемничьем веку случалось и не такое. Что должно было произойти, чтобы он позволил себя так порезать?

—А с кем он сцепился-то? —Хави посмотрел на Флавио, —Ты видел?

Уязвленное самолюбие так и требовало солгать. Не признаваться же в том, что ты позволил ублюдку уйти!

Вот только Флавио считал честность наградой едва ли не более ценной, чем золото. Потому как за честность платят в ответ — доверием.

—Я его не догнал, —Признался он.

—А морду-то ты его запомнил?

—Я видел его только со спины, —Развел руками наемник, —В капюшоне, во всем темном. Я было решил, что это Алиан.

Танио озадаченно почесал затылок. Уррито выглядел не менее потерянным. Один лишь Хави, как всегда, сочился идеями:

—Ничего, значит, подманим его еще раз…

—Нет! —Спохватился Флавио, —Без моего приказа ничего не делать. Никаких вылазок, никаких стычек. Дождемся, когда Рьего очнется и все нам расскажет.

Все трое нехотя кивнули. Флавио в последний раз зыркнул на них и распустил по комнатам. До рассвета еще было время — они все хоть и успели изрядно протрезветь, но часок-другой сна не помешает.

Сам же он уже предвкушал продолжение бессонной ночи. Тяжесть сожалений, терзавшая его целый день, теперь превратилась в какое-то свиноцовое гнетущее чувство собственной беспомощности. Словно он стоял перед каменным великаном и пытался помешать ему себя растоптать. Наивно и бессмысленно.

У двери своей комнаты Флавио замер и прислушался. Во всем здании постоялого двора не было ни звука. Почему-то теперь это пугало.

Несмотря на дух Хидьяса буквально повсюду, Флавио не нравился этот город. Конечно, эту свою неприязнь он мог засунуть себе в задницу — места лучше, чтобы осесть и подготовиться к удару, им сейчас не найти — а поэтому решил запечатать свои чувства и сосредоточиться на главном — на поиске той мрази, что решила, будто она вправе тягаться с наемниками.

Глава 19. Эделосс. Линтхалас

Когда-то Джеррет думал, что вполне приучен к лишениям. Он считал, что моряцкая жизнь подготовила его ко всему — оказалось же, что он не имел никакого представления ни о боли, ни о холоде, ни о слабости и беспомощности.

Но главное — о голоде.

Только оказавшись здесь, он задумался, что ему, по правде, никогда в жизни не приходилось по-настоящему голодать. Он не знал и капли тех мучений, которые теперь стали для него обыденностью. И совсем скоро обещали стать для него смертью.

Сидя в подвале, он не видел ни свет, ни свежий воздух, отчего лишился возможности хоть как-то отсчитывать время. Впрочем, он ее и не искал — какое ему было дело до того, сколько продержится его измученное тело перед тем, как все это наконец закончится? Навещай его Астанд с одной и той же периодичностью, Джеррет, может, и смог бы выстроить в голове какую-то систему, но Нэриус словно нарочно наносил ему визиты с какой-то безумной хаотичностью — возможно, как раз для того, чтобы ко всему прочему свести его с ума.

И каждый раз эти визиты приносили с собой страдания еще большие, чем в прошлый раз. Все они успели слиться для Джеррета в единое мутное пятно из кровопусканий, побоев и изощренных “проверок”, которыми Астанд пытался пробудить в нем умершее естество ветувьяра.

Иногда Нэриус позволял себе широкие жесты — милости, как он их называл — если Джеррет не особенно сопротивлялся и вел себя, как послушный пес, а не бешеный. Всего за время своего заточения адмирал удостаивался их трижды. Сначала его цепь заменили на более длинную, такую, что позволяла лечь, вплотную прижавшись к каменной стене, холодной, словно могильная плита. Потом ему дали обрывок мешковины, в который он кутался, наивно полагая, что еще хоть что-то на свете способно согреть его, промерзшего не просто до костей, а до самого сердца. И третьим подарком, что он получил, стал кувшин с водой. Наверное, Астанд всерьез забеспокоился, что узник скорее окочурится от жажды, чем от голода — вот и приказал оказать Джеррету такую честь. Вода в кувшине была солоноватой и горькой, но адмирал не исключал того, что этот привкус — просто галлюцинация его издыхающего тела.

Он бы и дальше стал выпрашивать у Нэриуса “милости”, если бы не понял, что тот потерял всякий интерес что-то ему давать. И снова захотел отнимать. Кормежки — если он верно ощущал время и считывал спазмы своего желудка — стали реже, а крови этот фанатик забирал все больше. Он разговаривал с Джерретом лишь тогда, когда хотел этого сам — и нес такую несусветную ахинею, что адмирал плюнул бы ему в рожу, если бы еще был на это способен. Когда бывший ветувьяр понял, что никакой ценой не сможет купить у Нэриуса ни сухаря, ни глотка свежего воздуха, что-то в нем переменилось. Он решил, что и без того достаточно унижен, чтобы унижать себя еще и самому. И покорный пес снова сделался бешеным.

…Насколько это вообще возможно, когда сил у тебя едва хватает на то, чтобы ползать.

Астанд уже ничем не мог его запугать — Джеррет готов был умереть хоть от холода, хоть от жажды. Ему не было никакой разницы. Сознание его меркло от голода с каждым днем все сильнее, но даже оно в силах было уловить те крупицы гордости и самоуважения, которые адмирал возвращал себе, не подчиняясь Нэриусу. Видя искривленную от гнева рожу этого ублюдка, исступленный разум Джеррета ликовал. И чувствовал себя так, словно он не огрызнулся со своим мучителем, а самолично разбил его армаду в море.

Собственная участь от этого перестала видеться ему такой уж унизительной. Лишь в минуты редкого просветления адмирал осознавал, что сейчас он гораздо больше являет собой зверя, нежели человека; что воля Астанда Лиллталла оставила от адмирала Флетчера лишь никчемное, еле живое существо, оболочку, обезумевшую от собственных мучений.

Может, именно этого Нэриус и добивался. Вот только зачем?

Джеррет не знал и крупицы планов Астанда на свой счет. Он уже перестал гадать, зачем тот морит его голодом, истязает и дразнит, но оставляет живым — это знание все равно бы ничего ему не дало. Он еще не настолько утратил разум, чтобы не понимать, что у него, закованного в цепи, израненного и обессиленного, нет ни единой возможности выбраться отсюда живым. Она, может, и была бы, отыщись в монастыре наверху хоть одна верная ему душа. Кроме той, что, так же, как он, была пленницей этих чудовищ…

Мысли о Селин оживляли его, но ненадолго — стоило Джеррету представить себе ее участь, как на сердце становилось еще хуже. Он знал, что она винила себя в том, что они оказались здесь — адмирал видел это по ее глазам по дороге сюда, по опущенным плечам, которые она только-только стала расправлять, по дрожащим рукам. Вот только виноват-то был он.

Хотя какое кому сейчас до этого дело..?

Они оба обречены, и как бы Джеррет не беспокоился за Селин, он не хотел знать, что с ней стало. Как не хотел бы, чтобы она знала о нем.

Это была еще одна мысль, которая придавала ему смелости встретить смерть. Никто, кто знал его прежнего, не увидит, как низко он пал, как бесславно и никчемно закончил свой земной путь.

Время текло для него по-разному — иногда он проводил, как ему казалось, целые дни в забытьи и полусне, мечась в каких-то видениях и беспамятстве, а порой минуты и часы казались ему вечностью. Даже не будь он столь ослаблен, после тех долгих невыносимых дней, проведенных наедине с пустотой, он стал бы считать себя стариком. Благо, в последнее время таких дней становилось все меньше — он все чаще не то засыпал, не то просто проваливался в темноту, теряя окончательную связь с реальностью.

Вместе с ясностью мыслей Джеррет постепенно утрачивал, кажется, все, кроме слуха — он наоборот стал до того острым, что адмирал мог узнать о “гостях”, едва они только ступят на лестницу, ведущую в этот подвал-лабораторию. Зрение в кромешной тьме, в которой он пребывал большую часть времени, ему ни к чему, а вот слух — другое дело. Он мог заранее сказать Джеррету, кто к нему пожаловал, и дать подготовиться.

Выбор визитеров у него был невелик — либо легкие стучащие шаги Астанда, либо тяжелая, чеканная поступь камарила Ланфорда. Сегодня звучала вторая. И больше ничего. Значит, он был один.

Джеррет зажмурил глаза, когда услышал скрежет открывающейся двери. Свет от факела, что “гости” приносили с собой, казался в первые секунды таким ярким, что вышибал слезу. Временами адмирал боялся, что рискует ослепнуть, но быстро напоминал себе, что глаза не пригодятся ему в остаток жизни. Наверное, его мучители выкололи бы их, если бы не любили ловить на себе его гневный взгляд.

Вот и сейчас он встретил камарила мутным, но неуступчивым взором — с чем бы тот ни пришел, он не станет перед ним унижаться.

А пришел он ни с чем иным, как с щербатой миской в руках. Джеррет мог только гадать, как давно он ел в последний раз — но в любом случае времени прошло столько, что он успел взвыть от голода.

—Еще не сдох? —Усмехнулся Ланфорд, оставляя факел в нише на стене.

Он спустился к нему и подошел почти вплотную. Одна секунда, другая. Миска все еще оставалась у него в руке. Джеррет по одному только запаху мог определить, что там. Похлебка.

—Что-то ты сегодня молчалив, демон, —Цокнул языком камарил. Спустя мгновение носок его сапога врезался адмиралу под ребра. Джеррет вздрогнул всем телом, цепь противно звякнула. Прежде он едва ли заметил бы подобный удар, но теперь все внутри сжалось, ожидая повторения. Его не последовало.

—Думаешь, я отстану, если будешь молчать? —Ланфорд с нарочитой небрежностью поставил миску на пол, чуть поодаль от головы лежащего Джеррета, расплескав несколько капель, —Черта с два!

Адмирал не обращал на него никакого внимания. Его глаза были прикованы к миске. Останься в нем хоть капля гордости и самоуважения, он бы не притронулся к этой дряни, пока камарил здесь, или, чего лучше — расплескал бы ее ему в лицо — но голод окончательно лишил его силы воли. Он словно видел со стороны, как жуткие, покрытые струпьями руки в кандалах обхватывают миску и вливают ему в рот ее содержимое. Водянистая, совершенно пресная жижа с редкими кусками не то гнилых овощей, не то картофельных очистков потекла ему в рот. Джеррет пил ее с такой жадностью и упоением, словно она и вправду могла его насытить, придать сил или хоть на минуту просветлить разум. Естественно, ничего подобного ждать не следовало — эта похлебка нужна была лишь для того, чтобы поддерживать в нем жизнь. И будь Джеррет хоть каплю сильнее духом, он уже давно отказался бы от нее — и от похлебки, и от жизни. Но он был слаб. Голод сломил его окончательно.

—Надо же, какой аппетит! —Фыркнул Ланфорд, —Что, силенок захотел поднакопить? Можешь не стараться. Тебе никто не поможет отсюда сбежать. Твоя сучка вовсю замаливает грехи перед нашими богами.

Джеррет тотчас же пожалел, что при словах о Селин изменился в лице, потому что Ланфорд только этого и ждал.

—Нэриус хорошо с ней поработал, —Продолжил он, —Сучка стала еще смирнее — молится и просит прощения. Говорит, ты ее заставил. Это так, демон?

Каждое его слово обрушивалось на Джеррета неподъемным камнем. И вовсе не потому, что Ланфорд пытался убедить его в предательстве девушки — а потому, что он понимал, в какой угол они ее загнали. Едва ли не хуже, чем его самого — он хотя бы имел возможность быть честным. Почти всегда.

—Так, —Выговорил Джеррет. Голос его в этом холоде осип настолько, что он не узнал его.

Что ж, если то, что говорил о ней Ланфорд, правда, значит, Селин хотя бы поняла правила этой игры. И приняла их. Это уже хорошо. Значит, у нее есть все шансы выжить.

Хоть бы ей хватило благоразумия не вспоминать о нем!

—Да ладно! —Ланфорд присел на корточки и вцепился ему в волосы, чтобы приподнять голову, —Тогда зачем же ты, ветувьяр, изображал благородство!? Раз она твоя пленница..?

Пытается подловить его. Раньше Джеррету не составило бы никакого труда наплести этому тупице с три короба, но сейчас разум его был так неповоротлив и тяжел, что он едва соображал, что говорит:

—Она рассказала мне все о ваших планах. И за это я стал с ней хорошо обращаться. Благодарность. Вы о таком и не слышали.

Эти слова окончательно лишили адмирала сил. Ланфорд отпустил его голову, и Джеррет прикрыл глаза.

—Ты прав, —Камарил выпрямился, —Эделоссцы не благодарят врагов. А ты для нее враг. Так что не надейся, демон.

С этими словами он забрал миску и направился к лестнице. Почти наверху, забрав факел, он обернулся:

—На твоем месте я бы завязывал жрать. И пить тоже. Помри по своей воле, а не по нашей.

*

Иллас едва слышал, что говорил Олонт. На такое невнимание к своей персоне друг мог и обидеться — как-никак, это по приказу принца он несколько недель рыскал по монастырям, молельням и даже заброшенным капищам доорденского периода, чтобы найти хоть что-то. И ведь нашел!

А теперь Иллас, отягощенный вестями из Кирации, не мог заставить себя вникнуть в его слова — все мысли так и крутились вокруг Тинель и ее незавидной участи. Ее жених Лукеллес мертв, а граф Интлер, которому он поручил о ней заботиться, стал регентом. Хоть Иллас и не сомневался в его благородстве и верности слову, он понимал, что когда на твоих плечах висит бьющееся в агонии войны королевство, последнее, чем ты будешь озабочен — защита больной чужестранки.

Тинель срочно нужно было вернуть домой. Но есть ли вероятность сунуться в это пекло и без потерь вернуться в Эделосс?

—Я почти уверен, что их логово где-то у Гнилых Столпов, —Олонт ткнул пальцем в разложенную на столе карту. Он был только-только с мороза — щеки раскраснелись, одежда еще хранила на себе запах холода. Благо, в лаборатории Иллас часто пил согревающие настои, и сейчас быстро приказал подать другу чашку, чтобы согреться. Олонт сидел напротив и потягивал травянистый напиток, не прекращая свой рассказ:

—Люди из тех мест принимают их за обычных орденских. Для них все одно — если древнекирацийский, значит, камарилы. Или те, кто им помогает.

—И никакого воздействия магии? —Вздернул бровь Иллас. Он потихоньку начал вникать в доклад полковника, —Ничего странного?

—Ничего, —Пожал плечами Мейол, —Может, врут, а может, и правда…

“Или что-то еще” — подумал Иллас. После того, как он увидел свежий порез на руке Астанда и узнал о его попытке подчинить себе волю Селин, в его голове постепенно стала вырисовываться полная картина.

Во всем Эделоссе найдется не так много людей, свободно владеющих древнекирацийским — даже сами ветувьяры, насколько он мог судить, знали его лишь фрагментарно — и, уж тем более, способных применять его для колдовства. Принц готов бы был даже поспорить, что таких людей на свете единицы, и Астанд Лиллталл — едва ли не самый опытный из них.

То, что произошло с отрядом камарилов в том лесу, когда загадочный отряд обезвредил их и выкосил, как сухую траву, подозрительно походило на чьи-то “полевые испытания”. И сил на такой удар хватило бы далеко не каждому магу.

А вот новому Нэриусу, так кстати появившемуся вскоре после этого происшествия подле олуха Ровилта — вполне.

Возможно, Иллас видел то, что хотел видеть, но все эти совпадения наталкивали на мысль о существовании четкой связи, нитей, что тянулись к одному человеку…

Но зачем ему все это? Какие цели он преследует на самом деле?

Вряд ли те, что пойдут на благо Эделоссу. А это значило, что Астанда необходимо остановить любыми способами и средствами.

—А что с самим Лиллталом? —Спросил принц.

—Скажу сразу — он человек не набожный, —Хмыкнул Олонт, —По крайней мере, был таковым до вступления в орден десять лет назад. Он был женат и овдовел. Жил на юге, в Ронтенде. Состоял там в гильдии ученых. А потом его оттуда изгнали.

—Уж не за ересь ли? —Нахмурился Иллас.

—Ты меня совсем не слушаешь, —Полковник наигранно фыркнул, —За кутежи. Видать, бабу ту он действительно любил. Потому что без нее наш друг стал неуправляем — он пил, играл, дрался, но ни с ересью, ни с колдовством дел не имел. Служил в гвардии пару лет. А потом вдруг стал набожным аскетом. Путь в ордене начинал с самых низов.

—И за десять лет дослужился до таких высот? —Удивился Иллас, —За какие же это заслуги?

—Приказы о повышении его сана изданы в разных городах и епархиях. Каждый раз разными людьми.

—Думаю, он уже тогда колдовал, —Принялся рассуждать вслух принц, —И делал для этих вороватых святош то, что они просили. Эдакий наемник в рясе.

—Не знаю, —Пожал плечами Мейол, —Но в Линтхаласе он совсем недавно.

—И уже успел обзавестись целой ячейкой последователей? Шустрый…

—Мы не знаем, его ли эта ячейка, —Недоверчиво возразил полковник, —Если хочешь, я могу попробовать…

—Нет, погоди, —Иллас остановил его жестом дрожащей руки, —Этот вопрос надо решать изнутри ордена…

“Но как!?” Иллас сломал всю голову, пока думал на этим. А теперь еще Кирация добавила проблем. Как же невовремя! Он должен был устранить Астанда и тем самым помочь себе, ордену, Ровилту, Селин, наконец… Но вместо этого в голову неустанно лезли переживания за сестру.

—Олонт, —Тихо заговорил он, —Ты слышал о Кирации?

—Если ты думаешь, что разъезды способны отдалить от меня новостей, спешу тебя разочаровать, —Мейол отхлебнул настоя так, словно это было вино, —Я узнаю обо всем даже раньше тебя.

—Чертов павлин, —Фыркнул Иллас, уставившись на горделивую позу друга.

Олонт рассмеялся:

—Я павлин, ты филин… Разве когда-то было иначе? Говори уже, что на этот раз?

—Тинель, —Признался принц. Он не видел смысла таиться от Мейола, —Она все еще там.

Полковник пристально посмотрел ему в глаза. Иногда Илласу казалось, что он умеет читать его мысли:

—Так ты хочешь, чтобы я ее забрал?

—А ты думаешь, что это так легко?

—Если ты не отправишь со мной толпу охраны — да, —Олонт поставил опустевшую кружку прямо на карту, —Ее женишок мертв, а твой граф теперь регент. Он сам рад снять это ярмо со своей шеи. Прости, конечно…

—Нет, я и сам это понимаю, —Ответил на замечание друга принц.

—Провезу ее, как обыкновенную дворянку средней руки с личным телохранителем — делов-то? Дай только сегодня выспаться…

Не успел Иллас ему ответить, как в дверь лаборатории раздался тихий стук.

—Открыть? —Олонт уже готов был вскочить на ноги.

Иллас мысленно прикинул, кто мог к нему пожаловать — Астанд был на утренней мессе, Карцелл наверняка был неподалеку от него, а остальные… Кто-то из монахов? Посыльный от Ровилта?

—Открой, —Кивнул он.

Все догадки были одинаково далеки от истины — за дверью оказалась Селин.

От удивления Иллас нервно взглотнул и поспешил вскочить на ноги. Слабые колени не выдержали такой внезапной нагрузки и подкосились бы, если бы он не схватился за стол. Девушка, может, и заметила это, но виду не подала:

—Ваше Величество, можно?

—Скорее, господин советник, —Попытался разрядить обстановку Иллас, —Конечно, проходите, —Он указал на стул, где только что сидел Олонт.

Тот быстро понял, что пора удалиться.

—Ну что, значит, завтра? —Посмотрел на друга он.

Иллас кивнул и мысленно поблагодарил друга за готовность помочь. Олонта никогда не приходилось просить дважды.

Полковник вышел, плотно закрыв за собой дверь, а Селин нерешительно присела на краешек стула. Сегодня на ней было то самое платье из зеленой парчи, которое она заказывала у портнихи.

—Вижу, вы все-таки решили мне довериться.

—У меня не осталось выбора, —Девушка коротко заглянула ему в глаза.

Иллас уселся на место, стараясь выглядеть как можно более уверенным и спокойным. Если он хотел доверия этой девушки, не стоило показывать ей, что сам он — такой же уязвимый и бесправный узник этого места, как она, только чуть более родовитый.

—Если вы в чем-то нуждаетесь, только скажите, и я немедленно…

—Я никогда бы не пришла просить за саму себя, —Выпалила девушка и словно сама этому удивилась. Озадаченный этим заявлением и решимостью, с которой оно было высказано, Иллас поначалу даже не понял, в чем дело.

А потом до него дошло…

—Я прошу вас выслушать меня, не перебивая, —Едва слышно, но твердо затараторила девушка, на мгновение встретившись с ним глазами, —Иначе мне просто не хватит духу…

—Я в вашем распоряжении…

—В прошлую нашу встречу вы проявили себя как благородный и великодушный человек…

А она знает, как озвучивать столь безумные просьбы! Нужно сначала задобрить благодетеля, чтобы ему сложнее было отказаться…

—И я понимаю, сколь нагло с моей стороны вновь полагаться на вас, более того — подвергать вас риску… но человек, которому я прошу помочь…

“Человек!” — мысленно отметил Иллас. В каком же отчаянии была эта неглупая девушка, что осмелилась сознаться ему, едва знакомому королевскому советнику, в своем истинном отношении к двуликому демону..?

—Он очень важен для меня, и я не имею права бросить его на произвол судьбы.

“Надо же, слово в слово его мысли о Тинель. Какая ирония!”

Селин вдруг стушевалась, словно сама испугалась того, что сказала, и поспешила возразить самой себе:

—Кроме того, в его силах остановить такую угрозу, как Зиеконская Империя…

Иллас по-прежнему молчал, хотя с его языка грозилось сорваться много слов. Но вот улыбку он сдержать не смог, и от девушки это не ускользнуло.

—Неужели я рассмешила вас? —Искренне испугалась она, —Тогда позвольте мне уйти и забудьте этот разговор…

Она почти подорвалась со стула, но Иллас поймал ее руку и накрыл ледяную ладонь своей:

—Нет-нет, останьтесь. Я смеюсь вовсе не над вашей просьбой, а над тем, что несмотря на ее сумасбродство, не могу вам отказать…

Селин шумно вздохнула. Огромные серо-зеленые глаза буквально впились в Илласа, и, возможно, будь он чуть сильнее, здоровее и увереннее, этот взгляд воспламенил бы в нем что-то, что вынудило бы его сразиться с адмиралом Флетчером за сердце этой смелой девушки.

Но Иллас никогда не питал иллюзий на свой счет. Теперь же и Селин с каждой минутой открывалась ему все яснее: она заслуживала счастья. Или как минимум надежды на него.

Но если счастье ей мог дать только Флетчер, то он постарается подарить хотя бы надежду…

—Однако вы должны понимать, сколь невыполнимо то, о чем вы просите…

—Вы даже не знаете, о чем я прошу, —Поспешила Селин, —Вы — советник короля. У вас непременно должны отыскаться преданные надежные люди.

“И единственного из них я отправляю за своей сестрой” — подумал принц.

—Я лишь прошу, чтобы вы направили такого человека к адмиралу. Просто чтобы он справился о его состоянии, передал целебное снадобье и немного еды. Потому что, если то, что я знаю, правда, сейчас даже такая малость может спасти ему жизнь…

— То, что вы знаете? —Переспросил Иллас, —Кто рассказал вам о нем?

—Мой бывший жених, Ланфорд Карцелл.

“Значит, этот фанатик что-то подозревает” — сделал вывод он.

—Надеюсь, вы не вышли из своей “роли”?

—Я отдаю себе отчет в том, как высоки сейчас ставки, —Поджала губы девушка.

—Ланфорд Карцелл проверял вас, —Выдохнул принц, —Он ставит под сомнение вашу верность ордену и раскаяние в предательстве. И хочет поймать вас на заговоре. Вы понимаете, что он — наша главная опасность?

Возможно, Селин что-то ответила, но Иллас ее не слышал. Ему в голову пришла идея, которую он сию же минуту счел гениальной.

“Что ж, если ты так любишь копать, может, копнешь в другую сторону, Карцелл? А то что-то ты забыл про своих убитых друзей…”

—Может, я смогу его как-то отвлечь? —Предложила девушка.

—Вы — нет, —Иллас сцепил пальцы в замок, —А вот я — вполне.

Направить Ланфорда по следу Астанда и его еретической ячейки, что отыскал Олонт — это же так просто! Надавить на совесть одного фанатика и стравить его с другим, которому он так верно служит… Если камарил сделает все правильно, Иллас и от Астанда избавится, и отвлечет орденского пса от несчастного пленника, чем неоценимо поможет Селин.

—Вы и это возьмете на себя? —Подняла брови девушка, —Вы уверены?

—Только это, —Покачал головой принц, —Потому что у меня нет человека, которому я мог бы доверить визит, о котором вы просите. Разве что вам самой… Справитесь, если я это устрою?

Никогда прежде Иллас не видел настолько сияющих лиц. Словно он пообещал ей не встречу с пленником, а его побег, о котором, как он полагал, она и попросит…

—Ваше Высочество! —Воскликнула она, вскакивая на ноги, —О таком я не смела даже просить!

—Главное, не забывайте об осторожности… и о своей роли.

Селин судорожно закивала:

—Конечно… Ваше Высочество, я так вам обязана!

—Обязаны, —Протянул принц, —И у меня будет к вам ответная просьба.

Селин смотрела на него во все глаза. Иллас вдруг почувствовал себя самым наглым вором на свете. С другой стороны — разве, оказав ей такую услугу, он не имел права попросить сущую мелочь для себя?

Его жизнь была жалким скукоженным подобием человеческого существования, запретом в клетке четырех стен и ограниченным обществом нескольких равно опостылевших людей. Селин виделась в этом заточении порывом ветра, ворвавшимся в затхлую камеру тюрьмы…

—Могу ли я время от времени рассчитывать на ваше общество? Всего лишь беседы по вечерам, не более того… Клянусь богами, они не скомпрометируют вас…

На мгновение ему показалось, что Селин откажет. Но она лишь опустила глаза и тихо произнесла:

—Вы знаете, где меня найти.