Камагулон (Вятский парень хватский-1)

Вместо предисловия

КАМАГУЛОН

(из цикла «Вятский парень хватский»)

Наташе

Здравствуйте!

(вместо предисловия)

Для начала представлюсь: Баркатов, Степан Александрович. Пятнадцать лет. В этом году заканчиваю 9-ый класс. Проживаю в деревне Мышонка Вахрушинского района Кировской области.

Валька Ермаков, одноклассник мой, по поводу такого вот вступления обязательно бы с критикой влез. Мол, сейчас не принято с развернутых предисловий начинать, с биографии особенно, и вообще, когда редактора твои первые три абзаца сразу не цепляют, то всё – ты в ауте, короче. Тем более, если кто-нибудь типа меня пишет не на привычном сейчас общепринятом усредненном языке, не заморачиваясь на особые стилистические сложности. По поводу последнего ничего с собой поделать не могу и не собираюсь, если честно. Пишу как думаю. Понятно, говор наш вятский специфический никуда не денется и себя обязательно покажет, но от ожидаемого от девятиклассника подросткового чириканья постараюсь воздержаться. На нем разговаривать и эмоции выражать удобно и привычно, а вот думать не ахти. В общем, если Валька прав, то после этого абзаца у многих желание пропадет эту историю дальше читать. Ничего с этим не поделаешь: «каждый пишет, как он дышит». И точно знаю: тот, кто до конца мою историю прочитает, не пожалеет.

Ладно, это я отвлекся, а вроде бы надо еще про социальное положение сказать. Это я к тому, что биографии у меня пока нет почти, а вот социальное положение имеется. Короче, мы фермеры. Не в том смысле фермеры, как в Америке, а в нашем, российском. В смысле, что активисты из прежней колхозной жизни, дай им волю, в шесть секунд нам бы раскулачивание устроили. С высылкой на южное побережье Северного Ледовитого океана и полной конфискацией имущества. Немалого, между прочим. Не латифундия, как где-нибудь в Аргентине, но, по меркам Кировской области, вполне.

Мы бы и на Севере не пропали. Баркатовы – народ крепкий, руки у нас на месте, и про дурную голову, которая ни ногам, ни рукам покоя не дает, не про нас сказано. Быт у нас и по нынешним временам для сельской местности нормально налажен, только про тяжелую крестьянскую жизнь, про то, какой упоительной свежестью тянет по утрам с унавоженных полей и как ноют кости после битвы за урожай от рассвета до заката, от меня здесь не ждите. Кто деревенский, и так поймет, а для прочих, кому жизнь деревенская экзотика, так скажу: я вам не ряженый индеец из резервации, куда туристов водят. Или сами на электричку и до любого сельского полустанка прокатитесь, или классику перечитайте. Валентина Распутина, Виктора Астафьева, например.

Две сестры у меня старшие. Таньша в Агротехнической академии заочно учится, Ольга Академию в прошлом году закончила, сейчас в Кирове в ресторанном бизнесе менеджером и заочно на четвертом курсе питерского Инжэкона. Я после школы в Автодорожный институт собираюсь. В МАДИ, где классных специалистов готовят, если получится.

А чтобы получилось в институт на бюджет поступить, на учебу далеко добираться приходится. Рядом, в поселке Семушино, хорошая школа, но мне не хорошая нужна, а очень хорошая. Такая только в райцентре – МОУ «Вахрушинская СОШ №2 имени В.Васнецова». Ее чуть было в гимназию года два назад не перепрофилировали, но что-то не срослось и решили не заморачиваться – авторитета и без этого хватает.

Вот и приходится сначала четыре километра по грунтовке до разъезда, потом тридцать на электричке и от вокзала еще метров восемьсот ножками. Хорошо летом: грунтовка, если без дождей давно, гладкая да мягкая - знай пыли легкой трусцой. Зимой на лыжах тоже неплохо. А вот весной и осенью труба! Но ничего, привык. Пятый год бегаю. В восьмом классе на соревнования юниоров по стайерскому бегу в Нижнем Новгороде бронзовую медаль выиграл.

В общем, на жизнь не жалуюсь. Не время располагает человеком, а человек временем. Главное, все организовать по уму. Мы в Мышонке несуетно живем. Просыпаться в полпятого утра для фермеров по-любому норма: скотину-то кормить надо, а некоторых и подоить. После позавтракали – и кто куда по фермерским делам, а я в школу. Стайерским бегом вместо утренней зарядки на полустанок, а пока электричка до Вахрушина катит, и подремать можно.

Учебники с тетрадками я домой не ношу – незачем. По договоренности с Валентиной Сергеевной, школьным библиотекарем, оставляю в библиотеке. После уроков у меня до электрички два с половиной часа, и домашние задания я, не выходя из школы, делаю. В библиотеке или в компьютерном классе, когда разрешат.

С успеваемостью нормально. Не отличник, но почти. По биологии и русскому у меня четверки.

С одноклассниками все путем. Из близких друзей, правда, один, Вовчик Чирков, но больше и не надо – в смысле, настоящих друзей. В Вовчике я уверен стопудово и точно знаю: при случае он всегда мне спину прикроет.

И еще есть в нашем классе девчонка…

Хотя стоп. Это я опять отвлекся. Будем считать, на представление действующих лиц. Как Терешка, Терешина Елена Тимофеевна то есть, классная наша, объясняла: перед завязкой иногда экспозиция присутствует. А представление действующих лиц – это часть экспозиции, если кто не понял.

Завязкой же будет история о том, как у меня нынешней осенью причудливо и неожиданно жизнь перевернулась. Так причудливо и неожиданно, что не выдержал и руки сами к перу потянулись. Только в виде дневника неинтересно, и я фишку придумал, будто роман пишу, который кто-нибудь, да прочитает. Отсюда, кстати, и слова умные: «экспозиция», «завязка»…

Глава 1

Глава 1

Вятский парень хватский

Одиннадцатого октября Олька приехала из Кирова. Подарков всем навезла, а лично мне велик. Из современных, многоскоростных. Правда, велик из-за прочих вещей и коробок сестрице пришлось оставить на разъезде. В будке путевого обходчика, где я зимой лыжи оставляю. Так оно и лучше – типа сюрприз с намеком, чтобы я от предвкушения слюни пустил и морально приготовился к тому, что завтра после уроков возвращаться от полустанка буду не на своих двоих, как обычно, а на колесах. Жалко, не сезон уже, но по-любому покатаюсь. Завтра точно, а там, может, и до первого снега получится.

А за ужином Олька объявила: ее Алексей в четверг приедет. Батя оладушек выронил и по-тинейджерски локтем по коленке вдарил: «Йес!» Мама засуетилась, запричитала на тему, чем дорогого гостя угощать, как угодить. Понятно, кандидат в зятья. В качестве такового на семейном совете одобренный целиком и полностью. Хоть и городской, но не из бестолковых. До любого труда горячий, а насчет механизмов – от швейной машинки или бензопилы и до моего компьютера, - минут пятнадцать поковыряется, и самый убитый прибор лучше нового работает.

- Вари, мать, пиво, - сказал отец, потянувшись за следующим оладушком. – В субботу баньку истопим… - и глаза у бати сощурились, как у нашего кота Мироеда, когда мы сепаратор включаем.

- Алексей не один собирался приехать, - сказала Олька.

Батя снова оладушек уронил, а мама на краешек скамьи присела.

- Вау! – сказал я. – Это типа смотрины будут?

- Ну да, - заявила Олька. – Свадьба, мы с Алексеем договорились, в феврале.

Отец с шумом поднялся из-за стола:

- Тогда, мать, в два раза больше пива вари! А я пойду гляну, которого из кабанчиков в четверг резать…

В общем, когда я утром до полустанка галопировал и до Вахрушина в электричке трясся, было, о чем помечтать. И о велике, и о будущей Ольгиной свадьбе.

Сестренок-то у меня, обратили внимание, как зовут? Ольга и Татьяна. Ничего не напоминает? Только про Ольку нашу словами Пушкина не скажешь:

Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне:

Кругла, красна лицом она,

Как эта глупая луна

На этом глупом небосклоне…

Наоборот, она у нас соображает, что твой министр сельского хозяйства. Не нашенский министр, естественно, а какой-нибудь канадский или голландский. Как говорится, почувствуйте разницу. Без Ольки из нашего фермерства ничего бы путного не вышло. Работать уметь в России, сами знаете, мало. Не в Америке, чай, живем - у нас на одном фермере начальников как на Кабысдошке блох. И все у них – не у блох, естественно, а у начальников - по системе «ниппель» работает: туда дуй, а обратно, пока не смажешь… короче, вы поняли.

С Олькой такой номер не катит – любую бумажку нужную она выбивает из кого угодно в шесть секунд. Лисой выставится, так улестит, что после этим, из системы «ниппель» которые, впору к бабке-гадалке бежать: с чего это они поперек природы своей пошли? Колдовское наваждение, не иначе.

Ольга и сбыт продукции наладила, что с перекупщиками мы никак. Все уходит в фирму по обслуживанию гостиниц и ресторанов под прикольным названием «Матрена. Натуральные экологически чистые продукты».

А вот в личной жизни у Ольки не все сразу устроилось. Объявился три года назад у нее кавалер. Из Мотоуса. Первый парень на деревне через губу да на сторону сплевывать. Олька его из армии дождалась, никого к себе не подпускала. Ну, вернулся он, значит, узюзюкался на радостях и полез Ольку лапать. Она, понятное дело, ни в какую. Не то воспитание. А этот, гормонально озабоченный, возьми и скажи: «Пока девку не попробую, не женюсь!» Три года прошло, он сейчас даже по мотоусовским меркам чмошник из последних, а Ольга в Кирове с Алексеем познакомилась. На какой-то там презентации, где Леха рекламировал свои новации в области сельскохозяйственного оборудования.

Гордость и деловая хватка у Ольги от отца, разве что образованием отшлифованные. А папка наш - тот еще орел. Года три назад, помню, мы с ним на Дальней полянке сено ворошили, на берегу Лещихи. (Для непонятливых специально поясняю: ворошили, а не косили. Скошено все было заранее и уже пару деньков на солнышке провяливалось. А чтобы провялилось лучше, его постоянно ворошить надо. Переворачивать то есть.) И выкатил прямо на нас джип-лендровер. Как в сериале про рэкетиров. Я поначалу так и подумал: кино снимают. Но вылез из джипа не браток-рэкетир, а вальяжный и очень пузатый дядька. Батьке руку пожал, про то, много ли здесь комаров-слепней водится, спросил, покровительственно по плечу папку похлопал и заявил: ладно, мол, детинушка крестьянский сын, в этом году сенокос убирай (так и сказал!), а в будущем не придется. Потому как намерен он, Портфель Портфелевич, Областной думы депутат, на энтом месте выстроить себе бунгало.

- Депутат, говоришь? – переспросил батя и, прищурившись, на дядьку искоса посмотрел. Так посмотрел, что я, окажись на месте дядьки, причастился бы. И исповедался заодно.

- Уж коли вы, господин, вежливо со мною разговариваете, то и я, пожалуй, вам сразу хамить не буду, а сначала представлюсь. Баркатов, Александр Викторович. Бывший майор ВДВ в отставке. Судя по орденам и бумагам, что у меня в шифоньере валяются, герой Афганской войны, из доблестных рядов в отставку по ранению вышедший. И есть среди прочих бумага… - папка дядечку пальчиком подманил, за пуговицу его поймал и сказал тихим задушевным голосом: - Понимаете, господин депутат, после контузии я себя иногда не контролирую. И если я вас коленкой в пах вдарю, мне это обойдется месяцем стационара и успокоительными процедурами в госпитале для ветеранов Вооруженных сил. Кстати, вы поостерегитесь и собачку нашу тоже не нервируйте! - тут батька к Кабысдошу, который, неладное почуяв, перестал птах гонять и на передний рубеж обороны выдвинулся, повернулся, сказал ласково: - Покажи дяденьке, Кабысдошина, как ты нервничаешь!

Кабысдош, еще тот артист, подыграл бате в лучшем виде. Расселся вальяжно (сразу стало видно: не псина подзаборная, а конкретно кобель), морду на сторону отвернул и лениво уголок губы вверх приподнял:

- Хам!

Дядька прыг в машину, и только мы ее видели. Зубки-то у Кабысдоша - самый маленький моего мизинца больше.

Потом к нам чин полицейский из Вахрушина приезжал. Депутат написал кляузную бумагу на батьку – то есть, как сейчас в СМИ осторожно пишут, «пытался, пользуясь служебным положением, оказывать давление…» Батька в пререкания с засланцем от депутата не вступал, выслушал молча, головой покивал, после с Таньшиного мобильника позвонил куда-то и дал засланцу послушать. Засланец послушал, по стойке «смирно!» вытянулся, на грозном челе у него пот выступил и, батьке мобилу вернув, он строевым шагом из горницы вышел. После нашему фермерству никто не препятствовал, а вам информация к размышлению: легко ли быть фермером на Руси, когда ему по мобиле позвонить некому.

В школе я едва в кабинет биологии вошел и Ленку Погудину увидел - оторопел, будто мешком картофельным пришибленный. Была она в невообразимо красивом платье, да еще и с прической такой офигенной, что я, вроде и не контуженный, к парте шагал как зомби из старого музыкального клипа с Майклом Джексоном.

На перемене после алгебры Ленка сама ко мне подошла и, ресницами длинными похлопав, спросила:

- Ну и как, Степан, я сегодня выгляжу?

Я тупо промолчал, но такой ответ ее больше всего устраивал. Судя по Ленкиному довольному и гордому виду, когда она на каблучках провернулась и прочь от меня пошла.

Вот всегда так. Подойдет неожиданно, скажет чего или спросит о чем, а из меня дар речи вышибает. С первого дня, когда она впервые в нашем классе объявилась, год назад. Тоже на перемене подошла и заявила:

- У тебя классное имя - «Степан». Что-то основательное, мужественное!

На «основательное и мужественное» я грудь надул, подбородок выпятил и слегка в профиль голову повернул, чтобы еще более мужественным ей показаться, только она в мою сторону уже не смотрела.

На физкультуре, когда наши сдавали зачет по метанию, мы с Валькой Ермаковым сидели на заборе. Валька от физкультуры освобожден по здоровью, а меня Артемыч отстранил от зачета, испугавшись, что опять в гранатах после моего броска недокомплект получится, как уже однажды было.

От нечего делать обратил внимание на книгу у Вальки в руках.

- Что читаешь? Как всегда фэнтези?

- Ну да.

- И о чем?

- Про то, как один крутой мэн из нашего времени в параллельный мир переместился…

Меня эта белиберда про «упал-заснул-переместился-очнулся-в-параллельном-мире», никогда не интересовала. Тем более, когдав книжках «попаданцы» косяками пошли, как салака в северных морях. И ведь не абы кто в прошлое или в иные миры магии и колдовства перемещаются, а готовые, блин, супермены, современной российской действительностью сформированные: ветераны ВДВ, «афганцы» или подполковники с полковниками из крутейшего спецназа ГРУ. Которые все-то знают, ко всему-то готовы, а чего не знают, так у них на этот случай и абсолютно случайно ноут под руками оказался, в котором вся база данных.

Валька на мое скептическое хмыканье обиделся. И давай доказывать:

- Классно же, Степан! Представь: ты - и вдруг на другой планете! Хотелось бы, правда?

- Честно? Ни капельки!

- Врешь!

- Нет… Понимаешь, Валька, какой смысл забивать голову тем, чего не может быть? Расстройство одно.

Тут в нашу сторону, далекую от той, куда ей было предназначено, полетела граната. Учитывая, что бросала ее Наташка Стрепетова – не специально, конечно, - в таком искривлении ее траектории ничего фантастического не просматривалось, только нам с Ермаковым пришлось сбрызнуть с забора, и разговор оборвался.

Последние уроки и оставшиеся после них два часа до электрички тянулись невыносимо. И как назло, когда уже в электричке я Ленкины смеющиеся глаза вспоминал и, пританцовывая от предвкушения, строил благостные прожекты по поводу ждущего меня на полустанке в Рехино новенького многоскоростного велосипеда, начался ливень, будто не середина октября на дворе, где дождику положено сеять мелкой противной взвесью, а конец июня.

Cо стороны посмотреть - то еще кино: поздний октябрьский вечер, дождь как из ведра… и деревенский придурок на вихляющем в раскисшей колее велике, мокрый и грязью изгвазданный по самое не могу.

Правда, ехал я грустно, но не одиноко – рядом, брезгливо отряхивая с лап комья глины, с кислой миной семенил Кабысдош.

Я его еще через окошко в тамбуре электрички заметил: сидит флегматичная зверюга под навесом торгового ларька, уши обвисли, а на морде написано: мир есть юдоль печали. Артист, блин. Величиной с теленка, зубищами может насквозь шину от «уазика» прокусить, а если неожиданно и бесшумно (а он так умеет!) из кустов перед кем выскочит – одним заикой больше на белом свете. И при этом способен, зараза, такую невинность щенячью изобразить, что даже детишки малые к нему без опаски тянутся, в пузо кулаками метелят, верхом на нем катаются, уши бантиком завязывают, а он терпит, ухмыляется…

Велосипед, который я выкатил из будки обходчика, Кабысдошу не понравился:

- Гав…но!

- Сам ты!.. Ты вот на своих четверых побежишь, а я ехать буду!

- Ха! – Кабысдош демонстративно задрал заднюю лапу над передним колесом моего навороченного, модного, за границей сделанного… и отошел в сторону, не подписавшись. Приколист, блин.

И ведь прав оказался, скептик блохастый! Четыре с небольшим километра пилил я часа полтора. Промок насквозь, со счету сбился, сколько раз падал, нехорошими словами ругался, как прадед Петруня-одноногий, земля ему пухом.

Хляби небесные превратили грунтовку от Рехино до Мышонки в болото. Стоит ли организаторам экстремальных ралли бешеные евро тратить на обустройство дорогих трасс? Приезжайте к нам на вятский глинозем после обильной грозы или когда его неделю дождем полощет!

Когда мне порядком надоело шлепаться в это… раскисшее, я свернул от Межниковской пашни на лесную тропу в сторону Костенников. На два километра дальше, но ехать легче.

Дождь не прекращался, темнело быстро, тропинка петляла. Приходилось уворачиваться от еловых веток и, не поднимая головы, смотреть под колеса – шины бы не пропороть о сучки. И от каждого шороха вздрагивать: вдруг из-за елок какой-нибудь Кинг-Конг выскочит. Правда, Кабысдошина рядом, и еще вопрос, выскочит или через елки напролом прочь кинется.

И постепенно все это мне стало даже нравиться. Крути себе педали, вписывайся в петли поворотов, а мысли в голове мелькают, как им того хочется.

Вспомнилось, как шли мы с отцом в первый раз в не знакомую мне еще Мышонку. Мне пять лет, папка только-только дела по переезду оформил, сменяв съемную квартиру в военном городке на дом в вымирающей деревеньке, и мы как бы на разведку приехали. К мамкиному деду, Петру Ивановичу, на мою историческую родину то есть. И именно здесь, когда с разъезда свернули в ельник, впервые я увидел отца повеселевшим, распрямившимся и словно скинувшим с плеч неподъемный груз, который таскал он долгие годы после ранения, кочуя по госпиталям и военкоматам в поисках хоть какой-нибудь жизненной определенности.

Это в июле было. Смолянистый аромат хвои перемешивался с грибными запахами прелой земли, где-то дятел долбатил сушину, птицы горлопанили между собой на вятском диалекте: «Вить, Вить, Вить-тя! – Чиво, чиво? – Уйди, уйди, уйди! – Вот баламут! Вот баламут!» Папка рассказывал что-то смешное, а потом выстругал мне свистульку, и мы на пару – он на губах, я на свистульке – принялись пернатого Витю дразнить: «Вить, Вить, Вить-тя…»

Проскочив перекрестную тропу на Чавкино болото, я притормозил и Кабысдошу крикнул:

- Подругу свою помнишь?

Кабысдош на пятую точку присел, голову между передних лап опустил, вздохнул…

Когда я второй класс закончил, взяли меня сестры за малиной. Сунули в руки бидончик двухлитровый, вывели на полянку, на парочку чахлых кустиков указали – здесь собирай и отсюда ни шагу. Сами, понятно, пошли добывать ягоды в промышленных масштабах, изредка в мою сторону аукая. Малину с кустов я обобрал быстро и, решив, что бабы мужику не указ, забурился в чащу. Нечаянно нашел небольшой овражек, где из-за нависающих по краям и сверху малиновых веток темно, как в нашем погребе. Ягодами – в тени созревшими, крупными, сладкими и ни одной червивой – бидончик с горкой набил за меньше часа, сам от копчика по ноздри ужрякался и, наконец, сообразил Ольку с Таньшей позвать. Кричал, кричал – долго и бестолку. Испугался: «Заблудился!» Услышал Танькин голос издалека слева, рванулся на голос, выскочил на тропинку и увидел собаку…

Именно собаку, похожую на овчарку. Волков я ведь только на картинках и в телевизоре видел, поэтому не испугался. Но ума хватило остановиться и не делать резких движений.

Пригляделся: а глаза у собаки желтые, морда хоть и смахивает на овчарочью, но крупнее. Моментально в животе захолодело. Все, думаю, не пишите писем – адресат выбыл. Кому я должен, всем прощаю, а игрушки мои отдайте какому-нибудь умному и послушному мальчику, которого из меня не получилось.

Короче, вроде бы и реально со смертью рядом, и в то же время будто понарошку. А все потому, что глаза у волчицы вполне осмысленные, словно она со мною разговаривает, о чем-то предупреждает.

Это и спасло. Я не двигался, угрозы из себя не излучал. Не осознанно, конечно, а от испуга и растерянности, но, оказалось, так и надо. Тихонько шаг назад, и волчица шаг. Я еще, и она еще. Потом прошла передо мною, головой покачала: «За мной не ходи!» – и в кусты…

С тех пор я к волкам с симпатией отношусь, и здесь у нас с Кабысдошиной полное единство. Защитник стад и пажитей наших, он любого матерого волка влегкую уделает. Семушинские собаки от него, невозмутимого и добродушного, убегая, через забор, что твои кенгуру, прыгают. Но вот однажды позапрошлым летом увязался он за мной на Лещиху купаться. Вперед меня речку переплыл и потерялся куда-то. Я про него не сразу и вспомнил, а вспомнив, решил в индейцев поиграть. В смысле, найду я его без окрика или как. Нашел. Речку переплыл, из камышей осторожненько выглянул и увидел: валяется Кабысдошина на песчаном пригорке, жизнью довольный, как слива в шоколаде, а по нему волчата в количестве четырех штук ползают. Если бы не собственными глазами, никогда бы не поверил. Волчица – чуть поодаль. Та самая, что меня помиловала. Головой на передние лапы опустилась, следит за мелочью, и морда у нее тоже довольная…

Незадолго до поворота на грунтовку я очередной раз навернулся. Показалось: слева блеснуло что-то, и не заметил, как колесо по осклизлому гнилому корню юзом пошло, ну, а я через руль – рыбкой.

Приложился крепко. Даже сознание потерял. На сколько, не могу сказать. Может, на полчаса, а может, на секунду. Очнулся, когда Кабысдош меня в ухо лизнул и тормошить начал.

И что-то мне в окружающем пейзаже сильно не понравилось. Не сразу я на эту тему забеспокоился. Были и поважнее дела: убедиться, что ручками-ножками шевелить могу, ребра целые и тошноты, то есть сотрясения мозгов, не наблюдается. Дорогой сестрицын подарок осмотреть на предмет, не стал ли он менее дорогим и менее транспортабельным.

И только потом я на странный звук среагировал, на его абсолютное лесному вятскому пейзажу несоответствие.

Когда среди ночи и обычный мобильник загудит, спросонья любой испугается. А если тот же мобильник, да разиков в пять громче? Да в глухом ельнике в седьмом часу вечера, да под проливным дождем?

Понятное дело, не мог я такое нарушение в первозданной природе без внимания оставить, а поскольку все одно уже навернулся, приказал Кабысдошу велик сторожить и пошел на звук. К Аннушкиному ручью.

Почему ручей Аннушкиным называется? У местных байка есть про из старорежимных времен крестьянскую девушку Аннушку, подвигнутую нехорошим барским сыном на грех, которая ночью лунною в ручье этом утопилась. Было то на самом деле или нет, не знаю. Подобных историй в разных местах вам тьму расскажут, а когда разберешься, все они фольклорные вариации из одного книжного источника времен торжества метода социалистического реализма. И еще по поводу вятской Аннушки крепко на скепсис пробивает: а как вообще в ручье утопиться можно?

К ручью я удачно вышел: сразу в глаза кинулось – оползень на противоположном берегу. Под засохшей елкой вода почву подмыла, корни перегнили давно, вот глина в ручей и плюхнулась – кусок, килограммов на четыреста.

И образовалась ниша. Как приступочка в русской печке. А в приступочке фиговина неведомая, непонятная, похожая на черное яйцо раза в два больше индюшачьего. И странный звон именно из фиговины и доносился.

Я первым делом о динозаврах подумал. Наша губерния очень, оказывается, на кости динозавров богата. Ну, я и вообразил, будто фиговина - окаменелое яйцо какого-нибудь трицератоптуса, и полез через ручей вброд без колебаний. Даром что вода в ручье ледяная.

Вылез на берег так, что, распрямившись, обнаружил искомое непосредственно в поле зрения. И понял: фиговина могла быть чем угодно, только не яйцом трицератоптуса.

Любой, у кого башня, как у нашего Ермакова, фантастикой набок сдвинута, моей якобы тупости удивится. Мол, трудно, что ли, догадаться: артефакт! Космическими, пришельцами оставленный в назидание землянам.

Только пусть он, который шибко догадливый, реально представит, что дело происходит не в научно-фантастическом романе, а в Кировской области, в Вахрушинском районе, в центре треугольника, образованного точками на карте: железнодорожный разъезд Рехино – Мышонка – Костенники. И при этом ноги у него в ледяной воде по колено и сам он весь мокрый до последней нитки в трусах, на лбу шишка здоровенная набухает и левый локоть до крови ободран.

Я чуть с ума не сошел. Не большой фантастики любитель, но о чем-то похожем в десятке книг читал. То есть увиденному категорически не поверил.

Потом успокоился. Какие-то контуры во мне замкнуло, и происходящее я стал воспринимать как данность. Вот я, реальный - до такой степени реальный, что из носа капает. Вот ручей Аннушкин, тоже реальный – вода, куда уж реальнее, холодная, и полные кроссовки донной тины. Вот с неба дождик как из душа льет; вот елки, которые на фоне неба серебряными кажутся; вот реально отсюда в километре по левую руку деревня Мышонка, где мои с ума сходят из-за отсутствия младшенького, вот в глинистом берегу дыра, в которой яйцевидная черная хрень издает неподобающие звуки; вот на другом берегу ручья Кабысдош туда-сюда мечется и повизгивает озабоченно, считая, что на заполошный лай срываться еще рано.

Короче, я в куртку артефакт укутал, стараясь руками его не касаться, – и обратным ходом через ручей на тропинку к брошенному велику.

Была мысль позже во всем разобраться, когда до дома доберусь, одежонку поменяю и горячего чаю с вареньем набузгаюсь, но…

Чтобы ехать на велосипеде, надо хотя бы одной рукой за руль держаться. Это когда по асфальту. По петляющей лесной тропинке, от дождя скользкой, за руль приходится держаться двумя руками. Куда, спрашивается, груз приспособить, если таковой имеется?

Сообразил: куртку на себя, артефакт в капюшон. Взял эту хрень в руки, чтобы в капюшон сунуть…

И вырубился.

Хватский, но не вятский

В Пустоте, в Нигде, в Ни в Чем, вне Времени, вне Пространства Ничто обрело Начало и превратилось в Нечто. В Сущность как часть целого вне целого.

Мысль обрела материальный контур. Хаос уступил место Хроносу. «Нечто», осознав себя сущностью во Времени и в Пространстве, преобразовалось в «Некто».

Идея – слово. Мысль – смысл. Чтобы осуществиться, идея должна овеществиться. Во Времени. Через движение в Пространстве. В этом – смысл. Всего. Обретя смысл, Нигде-в-Никогда становится Пространственно-Временным континуумом.

Вселенной.

Материя становится живой, одухотворенная идеей, выраженной в Слове: «Я»

- Кто я?

Вспышка пронизывает глаза острой болью.

Глаза? Их не было, но Идея глаз прозвучала в Слове – и они появились. Потому что Слово всегда в Начале и чтобы осуществиться, идея должна овеществиться.

Ослепительный свет смягчается, Пространство вокруг обретает перспективу и заполняется контурами постепенно становящихся объемными предметов, и я начинаю отличать свое «я» от «не-я» - антрацитового цвета желеобразной массы на оранжевом песке рядом с неподвижной изумрудной водой. То есть становлюсь отдельной от почвы-земли-моря-гранита-флоры-фауны-антрацитового желе сущностью, родившейся благодаря Мысли и Слову, вышеупомянутой желеобразной массе уже не принадлежащей.

Кто я?

Матрикат.

Странное слово, будучи сказанным, активизирует процесс материализации и самоидентификации. Вселенная моего «я» рождается окончательно, потому что мое «вне-я» создает ее во мне из слов пробудившегося сознания того, чьим матрикатом я являюсь.

Я – матрикат, созданный из протоплазматической сущности моего антрацитового желеобразного «Вне-я», наделенный сознанием Степана Баркатова, пятнадцати лет, из деревни Мышонка Вахрушинкого района Кировской области.

Мое «Вне-я», порождением которого я являюсь, сознанию Степана Баркатова кажется жутко несимпатичным: склизкое, блестящее, черное, изнутри себя неаппетитно пузырящееся, ни на что не похожее, всему человеческому чуждое - и этим процесс матрикации ускоряется. Антрацитовая протоплазма вытягивается столбом: «Я-Степан» получаю туловище и ноги. Потому что памятью Степана Баркатова думаю о руках, туловище и ногах, называя их Словами, которые тут же овеществляются.

Я раздраженно топаю ногой и кричу прилипшей к подошвам кроссовок антрацитовой слизи: «Брысь!» - и окончательно отпочковываюсь от протоплазмы, моего изначального «Вне-я».

Потом сажусь на попу, хватаюсь за голову и начинаю орать:

- Мама дорогая, где я?!!

Глава 2

Глава 2

Вятский обескураженный

…Очнулся, по ощущениям, почти сразу. Будто свет отключили и через секунду включили снова.

И никакого артефакта. Куртка – вот она, Кабысдош рядом туда-сюда носится, недоуменно башкой вертит и лапой себя по ушам лупит, словно туда мошка залетела, прислоненный к елке и дождевыми струями от грязи начисто отмытый велик никелированными деталями сверкает. И все. Никакой яйцеподобной фиговины, которую я от Аннушкиного ручья притащил. Или якобы притащил? Может, и то, как через ручей вброд перебирался и на глинистом скользком бугорке к месту обвала прыгал, пригрезилось, а в реале в сознание я пришел сразу после того, как с велика навернулся?

Есть у нас в мозгах классный блок от сумасшествия - поиск любому необъяснимому факту рационального объяснения. Когда такового не находится, факт просто игнорируется и списывается по графе «Померещилось». Иначе капитально может башню снести. Человек живет в системе для него вполне конкретных координат. То есть не воспринимаемое глазом, ухом и прочими органами – инфразвук, например, - для нас как бы не существует и на мотивацию наших поступков не влияет. Кстати, поэтому, наверное, даже самый яркий сон у кого моментально, у кого со временем, но почти полностью забывается. А поскольку я по жизни реалист сугубый, к корням сермяжным близкий, оттого меня и фантастика особо не впечатляет. В отличие от Вальки Ермакова. Ну не могу я представить ситуацию, когда бы рядом с человеком инопланетная летающая тарелка шлепнулась, и он умом не кукукнулся! Или, если в натуре шлепнется, все гораздо прозаичнее и будничнее будет и совсем не так, как описывается в книжках.

Понятно, это я уже задним числом додумывал, а тогда, не мудрствуя, просто отряхнулся, куртку надел, сел на велик и поехал.

Твердо решив:

- во-первых, трепаться про случившееся не стоит. И не потому, что я сам уже в реальность произошедшего процентов на девяносто не верил, а потому, что мне никто не поверит на все сто;

- во-вторых, даже в порядке бреда мне не представить, что любому почитателю фантастики на ум просится: типа артефакт, не пойми кем и когда в глинозем на берегу Аннушкиного ручья всунутый, - это как бы инопланетный зонд-разведчик, свою миссию выполнивший и истаявший в луче несущейся в небо информации, коего я не видел, будучи в полном отрубоне. Хотя, если артефакт на самом деле был, то, по принципу Бритвы Оккама, это версия номер один.

Минут через пятнадцать въехал на околицу Мышонки, а еще через пять скидывал в сенях мокрую одежду, чтобы не тащить грязь в горницу.

Радость по поводу возвращения младшенького лучше всех - и лаконичнее! - батя выразил:

- Живой, мля!

И ушел по телику футбол досматривать.

Мамуля слезу смахнула, выдала мне чистые штаны и рубаху, сестрицы два ведерных чугунка горячей воды организовали. Пытались даже меня, болезного, помыть, как во младенчестве, но я не дался!

Потом поужинали. Чаю с малиновым вареньем я набузгался. (Не напился, а именно набузгался. Это наше вятское словечко. Обозначает: «выпить огромное количество жидкости, когда из ушей прыскает, а живот глобусом раздувается».) И не только чаю - мать из секретной потаёнки, которую отец, даром что вэдэвэшник, как ни искал, не вычислил, двухлитровую пластиковую бутыль с целебным снадобьем принесла и полстаканчика мне набулькала.

Захорошело мне. Едва помню, как до постели добрался и уснул раньше, чем голова подушки коснулась.

…И сон увидел - странный, неожиданный. Вопреки тому, что на мозги сам себе накручивал у Аннушкиного ручья и последние двадцать минут на велике до Мышонки. Самый что ни на есть фантастический. С моим непосредственным участием и с пониманием, что все понарошку. Словно кино смотришь. Даже пытался, среди ночи проснувшись, приснившееся запомнить и Ермакова потом удивить, но… Малина и целительный матушкин бальзам, как выяснилось, крепко на организм воздействуют.

Сходил, куда надо, пошугал спящих кур, вернулся под одеяло, снова заснул. Фантастика, разумеется, из головы напрочь выветрилась, а что потом снилось, не помню.

Проснулся, как обычно, в полпятого с твердым убеждением: приснившаяся фантасмагория, как и артефакт из Аннушкиного ручья, - полная ерунда. Просто последствия того, что неудачно с велика кувыркнулся.

На всякий случай, пока Таньша, с которой мы каждое утро доярствуем, за доильным аппаратом в кладовку ходила, я Кабысдоша подозвал:

- Слышь ты, псина! Помнишь: я на Аннушкином ручье фиговину одну приносил?

-?!

- Ну, такую… На яйцо похожую.

Кабысдош посмотрел на меня внимательно, кивнул утвердительно, вперед пошел, на меня оглядываясь. В закутке между сеновалом и пустующим (временно) загоном для кроликов остановился, носом клочки сена, сверху из щелей натрусившиеся, перевернул, показал мне пару куриных яиц, какой-нибудь Пеструшкой зашхеренных.

- Да, – сказал я. – Молодец! Следопыт ты, Кабысдошина, чисто Чингачгук Большой Змей, последний из могикан!

- Ага-в! – погордился собой Кабысдош и одно яичко лапой из гнезда выкатил на печную золу, просыпанную в основание несущих балок, чтобы не сгнили. Осторожно в золе яичко поелозил и невозмутимо в сторону отошел, выражение морды имея довольное и хитрое.

Уставился я на выпачканное золой яичко… И даже в висках заломило от тяжких сомнений по поводу, что сия демонстрация значила. Так и не решил, напрямую про черный артефакт мне Кабысдошина намекнул или нечаянно у него Пеструшкин клад загрязнить получилось.

Есть плюс в крестьянском труде – когда руки работу помнят, голова отдыхает. Но, похоже, тупил я основательно.

- Ты чего, Степан, такой молчаливый и пришибленный? - спросила Таньша, когда мы сгружали бидоны с молоком на лед в сепараторной. – Может, сотрясение мозгов после вчерашнего?

Я пощупал голову.

- Да нет, вроде…

Но непонятки действительно имели место быть. Звуки слышались, которых я прежде не слышал. И с глазами что-то чудное творилось: стоило приглядеться – и будто в них встроенный зум, как у видеокамеры, включался: резкость на разглядываемый предмет наводилась, какая захочу.

- Маманю не напугай. Она сильно твоим здоровьем обеспокоена. Или ты специально? Решил от школы закосить?

В другой раз обязательно бы закосил, но про Ленку вспомнил, и сразу в школу захотелось.

Позавтракали в шесть, а не в полшестого, как обычно.

Вчерашний ливень превратился в нудную октябрьскую мороку. Что на своих двоих, что на двух колесах с педалями на грейдер соваться одинаково бесполезно, и батя завел трактор. А на тракторе до Рехино и по раскисшей дороге пятнадцать минут. С ветерком.

Имея лишние полчаса в запасе, мама успела сырников понаделать. Моих любимых. С крыжовенным вареньем под топленое молоко – супер!

Пока мама их из печки доставала, я над Таньшей прикололся:

- Спорим, сырников ровно двадцать две штуки?

- Считал, что ли? – Таньша хмыкнула.

- Интуиция подсказывает.

Интуиция не подвела – сестрица специально потом сырники пересчитала. И сказала:

- Нет, чтобы на путнее интуицию расходовать!

- Например? – очередной сырничек умяв и молочком запив, поинтересовался я.

Таньша призадумалась. Не сразу сообразила, как мою интуицию по-путнему использовать.

- Ну вот, к примеру, какие цифры на билетике «Столото» зачеркнуть, чтобы сто тыщ выиграть или сразу джек-пот?

- 24, 10, 13, 7, 15 – выдал я телеграфным стилем, салфеткой губы вытер, из-за стола поднялся и пошел в школу собираться.

На «Беларуси» без прицепа можно на Рехино напрямик, через бывшее колхозное пастбище, но я, когда за околицу Мышонки выехали, попросил папку свернуть на Семушино. Правильно попросил: в Семушине колонну контейнеровозов обогнали, которые от Кирова на Глазов ходят. На федеральной трассе у Леспромхозовской подстанции из-за ДТП образовался нехилый затор. Если бы на Семушинскую дорогу не свернули, нам с батей на этот отрезок как раз бы с пасева сворачивать, а от подстанции, как ни беги, на электричку бы я точно не успел.

Попрощался с папкой на Разъезде, сел в вагон, лобешником в мутное от дождевых струй стекло уткнулся и задремал по обыкновению.

И не просто задремал, а уснул по-настоящему. Хорошо, Вахрушин у семичасовой электрички станция конечная, а попади я на ту, что на семь сорок пять, давил бы ухо до самого Балезино.

Снова хватский, но не вятский

Артемыч, физкультурник наш и по совместительству обэженщик, подполковник в отставке, по поводу давешнего «я» и «Вне-я» так бы сказал: «Не умничай, а как следовает доложи!»

Но тут такое дело… Если бы я все свое красноречие напряг, описывая, что со мной приключилось, никого бы не удивил. В сотне книжек подобные описания круче моего будут: упал, заснул здесь, проснулся там. Благодаря телепортации-трепанации или еще какой-нибудь хренации. На другой планете, в другом времени, в параллельной вселенной. Для фантастического романа, высосанного автором из пальца, любое тренделово про телепортацию, трепанацию и прочую хренацию сгодится. От себя что-нибудь нового на эту тему добавить - и заморачиваться не буду. Привет Вальке Ермакову, напророчил, гад!

Короче, сижу я, значит, на неземном песочке, ноги в неземное изумрудно-зеленое и совершенно круглое озеро свесив. По линии горизонта вкруговую скалы темно-красного цвета, похожие на зубья пилы системы «Тяни-толкай»; за ними и над ними возвышаясь, – горы, похожие на коровье вымя. Над головой багровый шар в пятую часть здешнего неба, очень на наш Сатурн похожий, только колец у него не одно, а сразу и не сосчитать. Уже повод усомниться в реальности происходящего. Не настоящие кольца на имеемом в виду планетоиде, а нарисованные. Я, конечно, тот еще астроном, но не может быть настоящих столько. Разве что оптическая иллюзия какая-нибудь.

И пейзаж вокруг меня слишком правильный, чего в естественной природе не бывает.

Обзор, как если бы я, размером с чаинку, сидел на дне узбекской пиалы. Вернее, не на самом дне, а рядом. На берегу круглого озера диаметром примерно в полкилометра. На пляжном песочке, похожем на дорогущий коричневый сахар, который однажды в семушинский магазин привозили. Если набрать песочка в ладошку и рассмотреть песчинки каждую по отдельности, увидишь то, чего не может быть: песчинки – одна к одной кубиками, словно их на конвейере штамповали. Пляж идеально круглый, как на шляпе поля вокруг тульи. И прочее в пейзаже по принципу стрелковой мишени устроено – круг в круге. За пляжем на подъеме дремучая растительность, уходящая вверх к линии горизонта и огороженная чем-то вроде паутины или натянутых рыбацких сетей белого цвета. Далеко, но если приглядеться, видно, что там и не деревья вовсе – скорее, гигантские грибы-поганки или цветуечки от свихнувшегося селекционера. Между скалами и горами на горизонте еще две горы, похожие на коровьи рога – один поближе, матово-черного цвета, второй чуть наискосок и дальше, цвета прошлогодних пчелиных сот. Рога опять же симметричные – кончики один против другого и на минимальном расстоянии. Коровьи ассоциации: вымя, рога – тоже неспроста: похоже, кто-то над моим селянским происхождением прикалывается. В натуре чувство, будто мне здесь вместо настоящей природы мультик показывают!

Джунгли, понятное дело, непроходимые, горы непролазные. Лишь в одном месте через скалы по направлению к озеру будто огроменной дубиной вдарили и брешь пробили в виде осыпавшегося глетчера. Возможно, дубина сия гипотетическая и в джунглях хорошую вмятину сделала, но отсюда не разобрать.

Глетчер аккурат напротив, на том берегу за джунглями. А перед ними – мама дорогая! – то ли город, то ли куча складских пакгаузов - цилиндры и параллелепипеды огроменные, без окон-дверей и на попа поставленные. Стопудово инопланетянских рук дело. Наверняка ждут, не дождутся меня в тех пакгаузах алиены, кислотой потеющие, у которых из пасти еще одна морда с зубами вместо языка выстреливает, или жукоглазые предаторы. Но фиг им. Я теперь сам кого хочешь съем. Даже потных и кислотных.

Окрестности обозревши, очи горе задравши, Блока вспомнил: «А в небе, ко всему приученный, бессмысленно кривится диск». Совсем недавно с Терешкой на факультативе по подготовке к ЕГЭ «Незнакомку» анализировали: «Диск вместо луны у Блока – это потому, что небо над головой героя плоское и твердое и наряду со «шлагбаумами» и «пылью переулочной» символизирует замкнутость Страшного мира, давящего на героя со всех сторон». Небо здесь в натуре почти плоское - вроде крышки от супницы. В смысле, все обозреваемое пространство находится под колпаком чего-то сверхпрочного и прозрачного. И на колпаке по центру равное диаметру озера блестящее пятно, из которого иногда в озеро под прямым углом бьет столбом пульсирующий свет.

Насчет живности… Над развалинами какие-то точки стаями носятся. По песочку ползают коричневые коврики с рваными краями. Опять-таки непонятно: фауна они, наподобие гигантских инфузорий-туфелек, или флора – то есть мох какой-нибудь. Как и синеватые с прозеленью «лопухи» с ладонь величиной, которые десятками коврики сопровождают.

В озере, как картошек в супе, немерено антрацитового цвета овалоподобных медуз весом от полуцентнера до тонны. Так и кишат, а мне не страшно и не противно. Сижу себе, ножки свесив, и умиляюсь. Родственники, как-никак.

Степка Баркатов с ума бы сошел от такого сюрреализма. Но я не Степка. Вернее, Степка, да не совсем. Федот, да не тот. Степка плюс. В смысле, нечто большее, чем Баркатов, Стапан Александрович.

Матрикат. Метаморф.

Данной местности разумный абориген.

Вышесказанное звучит цитатой из плохого фантастического романа, но за неимением лучшего хоть какое-то объяснение случившемуся. Иначе: – «Здравствуйте! Я к вам в гости и надолго, а зовут меня Шизофрения…»

Интересно, как там настоящий Степан на берегу Аннушкиного ручья в километре от деревни Мышонка (Семушинское сельское поселение, Вахрушинский район, Кировская область, Российская Федерация, планета Земля, Наша Галактика)? Пришел в себя или… Страшно подумать, если «или».

Из озера в ответ на очередной бьющий сверху столб света, по ходу скатываясь из желеобразного медузоподобия в нечто, напоминающее сардельку, выползает антрацитовый слизняк. На берегу слизняк вспучивается шаром и, достигнув приблизительно двухметровой высоты, опадает, слоями стекая вниз и образуя подобие человеческого торса. Далее это нечто превращается в пародию на человеческое тело. На том, что пока еще весьма условно можно обозвать головой, проклевываются глаза, испуганно-сумасшедшие вначале, но очень быстро приобретающие вполне осмысленное выражение, и с любопытством таращатся на меня, ну а дальше… Короче, вы поняли: очередной «я», тряхнув ногой, обрывает свою связь с прародительской субстанцией. Один в один с «я»-прототипом, который стоял на корточках перед яйцевидным артефактом на Костенниковской тропе: грязный, в мокрой куртке, в кроссовках, откуда при каждом шевелении изо всех щелей - тина пополам с черной дорожной грязью… Потом бац - и очередной Баркатов-матрикат скатывается в глянцевый черный шар, который расплывается антрацитовой медузой, торопливо уползающей в озеро.

У меня, который на берегу и ножки свесил, – заметьте! – ни малейшей паники. Сущностью Степана Баркатова понимая, что я не он, а всего лишь дубликат, с интересом осматриваюсь в чужом мире и окончательно убеждаюсь – или примиряюсь? – с тем, что этот мир – мой.

Метаморфозы с матрикатами повторились уже раз сорок. Каждый очередной псевдо-Степка качеством хуже предыдущего. И разрушается быстрее. Следствие затухающего эха от того удара, от коего я, дубль первый и, как опытным путем выяснилось, самый устойчивый, появился. Недаром антрацитовые медузы с медузятами спиралью в центр озера закручиваются, что твои мусульмане вокруг Каабы, и постепенно успокаиваются.

На берег выкатывается очередной шар, пузырится, метаморфирует и порождает… бандюгу Кабысдоша, который с суровой вальяжностью подходит ко мне, садится рядом. Вслушивается и внюхивается в окружающий пейзаж: нет ли где наличия какой-нибудь лихой беды.

- Во попали, а? – говорю. – Элли и Тотошка в Волшебной стране…

Шутка Кабысдошу не ахти. Опустив голову, он медленно бредет к воде, на ходу оплывая и растекаясь антрацитовой каплей.

Я холодею, подумав о нестабильности собственного существования. Но судьба Кабысдоша, похоже, мне не грозит. Прародительское протовещество во мне реально трансформировалось в человеческие ткани и органы. Благодаря силе разума, наверное, которой Кабысдошке все-таки не хватает.

Попробовал организм силою мысли изменить, поднял пальцы к лицу, представляя, будто и не пальцы это вовсе, а псевдоподии. Удлинить их попытался. Поначалу на чуть-чуть получилось. Потом ни в какую. Ущипнуть себя, естественно, тоже не преминул – и взвыл от отнюдь не фантомной боли.

Но не только из-за экспериментов и даже не из страха перед Неведомым не уходил я с берега. Интересно было посмотреть, какое еще чудо из озера выползет. Долгонько ничего путного не вылезало. Эх, блин, не заиметь мне в незнакомом мире верного товарища!

Но едва про товарища подумал - на берег сиамский Степка Баркатов вылез! То еще потрясение для моей тонкой душевной организации: где спина, там вторая грудь, а на затылке второе лицо. И я не выдержал: заорал, подскочил поближе и с разбегу по его чудовищной башке - хрясть, материнскую протоплазму на стороны расплескивая.

Больше Степки на берег не лезли. А мне реально заплохело. Хоть и абориген, хоть и всеми фибрами организма свое родство с озерными медузами, медузищами и медузятами ощущаю, но Баркатовское сознание во мне моментами от ужаса скукоживается до темноты в глазах и благим матом вопить начинает. От одиночества, утраты всего, что, собственно, мою жизнь и определяло: Мышонки, папы с мамой, сестренок. Кабысдошки того же…

Глава 3

Глава 3

Вятский

- Парень, приехали! – сказал кто-то и исчез незамеченным, пока я тупо спросонья таращился потемневшие от пассажирских спин рейки вагонного диванчика.

Вышел на перрон, перешел через мост на городскую сторону и зашагал, привычно срезая, где можно, к школе.

Зонтик разворачивать не стал. Не вчерашний ливень, чай, а обыкновенная осенняя морось, от которой под зонтиком не спрячешься.

Свернув на улицу Жукова, где до школы метров триста, из сомнамбулического состояния я вытряхнулся окончательно. Впереди в легком бежевом плащике под нарядным зонтиком шла Ленка Погудина. На мою удачу, в полном одиночестве.

А что если догнать? Поздороваться, зашагать рядом, заговорить о чем-нибудь пустяшном? О погоде, например. Или просто как на духу рассказать, что с первого сентября прошлого года я ни одного дня не прожил, ее имени не вспомнив?

Не стал я Ленку догонять. Шел следом, глаз не отводя от ее стройной фигурки под зонтиком, летящей походки, от ног в коричневых полусапожках, от кокетливо на деревенский манер повязанной на голове косынки.

Косынка настраивала на скромный оптимизм в решении важного для меня вопроса: интересно, а какая бы из Ленки получилась фермерша?

Мечтать – оно, конечно, не вредно, только вот… Три года назад подружился я с одной городской. Она в Мышонку на лето к родственникам приезжала. Ничего из себя, интересная. Познакомились. На рыбалку я ее сводил, – и ведь классно порыбачили: лещей с ладошку величиной наловили десятка три, щуку двухкилограммовую вытащили, язей четыре штуки да мелочи без счета, которую сразу обратно в Чепцу отпустили. Потом сходили в Семушинский клуб на дискотеку. А на другой день после дискотеки встречаться со мной она не захотела. Узнала у семушинских, что ее за глаза Хрюшей называют. Мол, если я Степашка, то любая, кто со мною рядом, - Хрюша. Такое вот «Спокойной ночи, малыши».

А в начале нынешнего лета еще история была, о которой вспоминать не хочу. Может, как-нибудь в другой раз.

Вот и школа. Ленка поднялась по ступенькам крылечка, в дверь вошла, я – через пять секунд следом. А она в тамбуре между наружной и внутренней дверями стоит, улыбается:

- Здравствуй, Степан! - рассмеялась, рукой волосы мои мокрые взъерошила и убежала.

Хорошо, первым уроком у нас самостоятельная по геометрии. Полчаса машинально схемы в тетрадку перерисовывал, иногда так забываясь, что ручка в воздухе зависала. Дело в том, что когда я вспоминал несостоявшуюся свою городскую подругу, в голове прокрутилась странная картинка. Будто бы Лена обязательно в школьном тамбуре между дверями остановится и, когда я войду, скажет: «Здравствуй, Степан!» - рассмеется, волосы мне взъерошит и убежит, не оглядываясь. Все точь-в-точь. И главное, не могу объяснить почему, но уверен: это как-то связано с приключившимся (или приглючившимся?) вчера на Аннушкином ручье.

Под конец урока все-таки в кучу себя сгреб, за оставшиеся десять минут все три задачки решил – не шибко хитрыми они оказались.

В общем, решился с Валькой Ермаковым посоветоваться. В начале урока ОБЖ шепотом у него спрашиваю:

- Валька, а ты сам пробовал писать фантастические рассказы?

- А что? – засмущался Валька.

- Да мне в голову идея пришла…

- Излагай!

- Предположим, валяется где-нибудь у нас в Вахрушинском районе с триасового или юрского периода штуковина. Как бы сканнер, считывающий человеческое сознание и полную информацию о нем в виде мнемограммы передающий каким-нибудь зиг-заг лучом к заславшим его высокоразвитым инопланетянам. А у тех есть установка-матрица, способная воспроизвести двойника того чела, который нечаянно под воздействие сканнера попал. Как тебе идея?

Валька задумался, но ненадолго:

- Ерунда!

Я удивился:

- Почему?

- Понимаешь, Баркатыч, в фантастике труднее всего придумать новый сюжет. Поэтому многие не утруждаются и творят по шаблону, чтобы в серию попасть. А последователей я, как правило, не читаю. Максимум несколько страниц из начала, пока не догадаюсь, с кого содрано. Интересны свежие идеи, а у тебя… Влёт вспоминается «Театр теней» Генри Каттнера, «Назовите меня Джо» Пола Андерсона. Что-то у Азимова на эту тему было. Даже у наших, например, в рассказе «О некрасивом биоформе» Кира Булычева. Правда, сейчас больше о переносе в прошлое пишут. Во времена Ивана Грозного или Батыя. Представляешь? Крутой мэн из спецназа с гранатометом в войске Евпатия Коловрата! А еще круче – в сорок первый год, где фашистскую Германию наши уделывают раньше, чем когда Сталинградская битва в реале. Даже термин есть, специальный: «альтернативная история».

- Надо же! – сказал я, тетрадочку открыл и начал старательно лекцию Артемыча-обэженщика записывать.

Не то чтобы расстроился. Насчет новизны Валька прав. Литература – всего лишь литература. Фантастическая тем более. Первые контакты, высадки на чужие планеты, перелеты на умопомрачительных и физически не возможных скоростях описаны тысячу раз. Но контакт с иномирянами стопудово будет не таким, как описывалось. По принципу фатально невезучей лотереи, о которой мне Леха, кандидат в зятья, рассказывал. Это когда перед тобою тысяча или миллион лотерейных билетов и лишь один выигрышный, именно он окажется последним, тысячным или миллионным, покуда ты, гадая, прочие не перетаскаешь.

Отсюда вывод: молчи, Степашка, в тряпочку, сопи в две дырочки и не грузи никого своими заморочками. Лучше дневник себе заведи и никому его не показывай. И не блог в ЖЖ – там каждый гоблин норовит твою территорию пометить. Лучше по старинке, в толстой клеенчатой тетради, а от сестринского любопытства на обложке я череп с костями нарисую: «Не влезать – убьет!»

Что и сделал вечером дома. В толстой общей на 96 листов тетради в клеенчатом переплете, как и задумывалось, начав словами: «Здравствуйте! Для начала представлюсь: Баркатов, Степан Александрович. Пятнадцать лет…»

Ну, если честно, то почти шестнадцать. Чуть больше месяца до полных шестнадцати осталось.

Хватский камагулонский

Я узнал, где нахожусь. На Камагулоне. Планета такая. Точнее планетоид. Спутник здешнего газового гиганта.

Адрес, естественно, неполный. Узнать бы название галактики и номер в тентуре. Но для начала уже неплохо. Как там у древних? Знающий имя да обрящет власть над поименованным…

«Камагулон» - это я сам придумал. Неплохо звучит, правда? Серьезно, загадочно и для космического объекта, отдаленного от матушки Земли на лешеву тьму парсеков, подходяще. В соответствии с традициями, как бы Ермаков выразился, «твердой НФ».

По всему увиденному окончательно убедился: Камагулон – планетоид искусственный. Слишком все здесь правильное, пропорциональное, симметричное, упорядоченное и… бедное на самом деле. Настоящая жизнь с первого взгляда хаотичной кажется. Только когда материала побольше наберется и начнешь дебет с кредитом сводить, закономерности и причинно-следственные связи просматриваются. В ходе долговременных и скрупулезных научных исследований всего и со всех сторон. А здесь ордунг полнейший, будто Камагулон делал зануда с бедной фантазией. Прямых линий, идеальных прямоугольников и окружностей в природе не бывает, а тут пожалуйста! И никакого разнообразия, словно все вырезано по одному лекалу. Притом, несмотря на достаточно ровный с оттенком кирпично-коричневого якобы дневной свет, светила, аналогичного солнцу, не наблюдается. То ли небесный купол так специально устроен, то ли настоящее светило за газовым гигантом прячется. Зато этот газовый пузырь с мультяшными кольцами из поля зрения ни на миг не выпадает, двигаясь над горизонтом по прямой и без наклона. Это во-первых.

А во-вторых, здесь комфортно. Даже слишком. Дышится легко, давление в норме, не холодно, не жарко. Оттого, надо понимать, что мое восприятие атмосферы, давления, температуры под землянские ощущения антрацитовой протоплазмой подстроены.

Главное же доказательство искусственности Камагулона – твердый купол над головой, из центра которого в озеро иногда столб света бьет, после чего вода в озере бурлит, медузята с медузищами кружатся и что-то матрицируют. О последствиях – см. выше.

Тепло- и водообмен тоже классно устроены. Раз в здешние сутки (ровно в полдень – это я так решил, чтобы легче в здешних сутках ориентироваться) над кратером гроза. С громом, молниями и тропическим ливнем сплошной стеной минут на пять. Дальше понятно: с гор по склонам ручейками водичка - в озеро.

Песочек на берегу песчинка к песчинке, кубик к кубику, как я уже говорил. Треугольные с одинаковыми зубчиками скалы по периметру – что-то вроде ограждения. Не первого и не единственного. Первая линия - это белая паутина там, где кончается пляж и начинаются джунгли. Поэтому, кстати, на пляже почти никакой живности, кроме коричневых ковриков да чебурекоподобных лопухов. Прочей фауны не видать, но, судя по сюрреалистическим крикам, рыкам и квакам вдалеке, таковая имеется.

Даже в рамках моего незаконченного основного школьного увиденное однозначно наводит на мысль о гигантском полигоне для испытаний продвинутых нанотехнологий. Относительно гигантского - по кривизне и близости линии горизонта видно: Камагулон немногим меньше нашей Луны. Но что полигон – точно. И явно рассчитанный на галактическую, как минимум, перспективу. Медузообразная протоплазма – та ещё нано… черт ее знает что. Даже одежда на мне - не подкопаешься: привычная, родная. Достал из кармана джинсов монетку – обычный полтинник 1998 года выпуска. На ближайшего братишку-медузенка сверху бросил – мигом рассосалась. То есть субатоммарный синтез этой антрацитовой нано на раз-два. В озере, надо полагать, не просто водичка, а таблица Менделеева в жидком виде. И вообще материала для синтеза навалом: озеро ведь на дне чаши-кратера, поэтому в него что-нибудь постоянно течет и иногда сыплется. Недалеко от меня ручеек - по вкусовым ощущениям в натуре вода. Правда, что чистая Н2О, зуб не дам. Фиг его знает, на каких принципах устроен теперешний мой метаболизм, но в озере у берега такая же, а дальше жидкая коллоидная взвесь, наподобие маминого бульона, из которого, остывая, холодец получается.

Одно время потряхивало: а вдруг я сам, антрацитовый изнутри плюс разум Степана Баркатова, стабилен здесь благодаря какому-нибудь силовому полю? Вдруг отойду метров на триста – и привет, растекусь нафиг, как прочие дубли? Поэтому и не отходил. Когда пятую точку отсидел, вдоль берега чуть вперед и тут же назад прошелся. Полюбовался на окрестности и ничего стоящего внимания не пропустил ввиду отсутствия наличия такового. Нашел еще пару ручейков, в каждом водичку проинспектировал и жажду утолил. С избытком утолил. Так, что по мокрому приспичило, а когда на это дело подписался, надежда проклюнулась: если метаболизм имеет место быть, то, может, я все-таки автономный, ни от какого поля не зависящий?

Сразу есть захотелось. Едва подумал: «Мама дорогая, а чем я питаться-то буду?» - смотрю: со всех сторон коврики коричневые ползут - посередине складкой горбом вверх выгибаются, отталкиваясь задней частью от земли в моем направлении. Первый, приблизившись, меняться начал, пытаясь из себя изобразить что-то знакомое, но в очертаниях зыбкое и потому сразу не узнаваемое. А у меня под ложечкой сосет, слюней полный рот, оттого что я себе ломоть булки с толстым куском буженины представил. Ну, короче, я представил, а коврик представился. Бутербродом с бужениной. Пусть огромным, но весьма натуралистично. Выходит, коврики с озерными медузами – из одной оперы. Я гулливерский бутерброд силою воображения поделил на кучу маленьких (коврик послушно на кучу бутербродов рассыпался) и в процессе поедания до ума довел – сначала безвкусная казеиновая дрянь в рот попадала, потом – что надо. Понятно, я знаю, из чего белые булки и буженина делаются. Не тарталетки, чай, из супермаркета, в пэтпакет упакованные, про которые я знать не знаю, из чего они делаются.

После ужина оптимизма прибавилось. В целом, неплохое местечко. Могло быть хуже. Скатерти-самобранки кругом, и наверняка что-нибудь еще найдется. Уже интересно: походить, поискать. Пользуясь случаем, в качестве засланца-попаданца все изучить, исследовать, инвентаризацию провести и составить подробную опись имущества. Но – завтра. В смысле, когда проснусь. А сейчас, коли трапезу ужином обозвал, ничего другого не остается, кроме как самому себе спокойной ночи пожелать.

И действительно, пусть я и матрикат, но в сон клонило со страшной силой. Слишком много переживаний. Еще одно доказательство в пользу того, что я человек и ничто человеческое мне не чуждо.

А когда проснулся и того… короче, вы поняли, последние сомнения по поводу человечности улетучились. У ручейка помылся, потом джинсы снял, чтобы не намокли, по пояс в озеро зашел, опустил в ближайшего медузенка руки и вообразил, будто кувшинчик леплю. Медузенок задачу понял и нужное моментом синтезировал. Недаром мы с ним «одной крови».

На берегу в кувшинчик кусок коричневой самобранки утрамбовал и, пока штаны натягивал, нафантазировал в кувшинчике топленого молока. Мог бы сразу из «коврика» молоко в кувшинчике, но так интереснее.

Позавтракал классно, как иногда люблю, – молоком горбушку черного свежего хлеба запивая.

Тут сверху в озеро снова столб света ударил. Очередной сигнал на матрикацию.

Кувшинчик (хорошо, пустой) из рук выпал, и я от неожиданности чуть убегать не кинулся. Но превозмог и даже любопытство в себе возбудил. Интересно, какое чудо-юдо на этот раз на берег выползет? Тем более, когда степки баркатовы в озере закончились.

И дождался ведь, блин! Из озера та-а-акое полезло, что я едва икать не начал.

Сматрицировавшаяся штуковина настолько походила на космический скафандр, что ничем другим, кроме космического скафандра, быть не могла. Воочию, а не по телевизору или в компе такое увидеть, скажу вам, - это нечто!

Побежал поближе посмотреть, а «скафандр» на меня ноль внимания. Почапал деловито к Зубчатым скалам, не оборачиваясь.

Я почапал следом:

- Эй, брат по разуму, погоди!

Брат по разуму хоть бы хны. Даже не вздрогнул, гад, и перся на скорости, что мне ни бегом, ни вприпрыжку не догнать. Но бежал следом. Если с этим гуманоидом контакт не получится, с местными знакомиться все равно пора.

Песок под ногами сменился… не уверен, что травой, но похоже. Ботаника бы земного сюда. Для меня же при моей деревенской сметливости – всего лишь трава. Потому что по щиколотку и не кусты с деревьями. Необычная: с фиолетовым отливом, без стебельков, сразу овальными листьями, но откуда здесь обычной-то взяться? И вместо корней снизу ворсинки за песок цепляются.

На подъеме перед ограждающей Поганковые джунгли серебристой паутиной, где песок сменился галечником (гальки тоже одна к одной, как на конвейере сделанные), имел честь познакомиться с местными летунами: из-под ног «скафандра» вверх порскнули – черные, плоские и стреловидные, числом с десяток. В полете раздулись пузырями сантиметров сорок в диаметре со стремительной спиралью вращающегося сзади длинного и тонкого хвоста и поплыли дальше по своим делам. Если кому-то для воображения ассоциации нужны, то они, надувшиеся, более всего на (извините!) сперматозоиды похожи из школьного учебника анатомии.

То, что издалека казалось паутиной или рыбацкими сетями, вблизи довольно стрёмно выглядело – шеренгой сходящихся на конус покрытых чешуинками стволов, пространство между которыми как бы заштриховано сеткой из тончайшей проволоки или лазерных лучей. Такой вот аналог линии Бруно.

«Собрат по разуму» - буром в паутину и давай изо всех сил вперед продавливаться, перебирая ногами в постепенно углубляющихся бороздах.

Минут сорок я на его сизифов труд любовался. Пока, окончательно надежду потеряв, не понял: «скафандр» в натуре тупой. Сильно разочаровался. Плохо в незнакомом месте без товарища, но и этот безмозглый продукт высокотехнической цивилизации мне явно не товарищ.

Между тем «скафандр» в галечник уже по пояс углубился, а вперед - ни на чуть.

Летуны хвостатые вернулись, расселись вокруг на «столбах», сплющились, любопытство к происходящему проявили. Правда, ничего похожего на глаза на их головотелах не наблюдалось.

Я на месте не стоял, походил кругом, паутинку поближе рассмотрел, рукой потрогал, тоже продавить попытался. Результат отрицательный. Но, похоже, только для озерных матрикатов: летуны-аборигены сквозьсетку пролетали запросто.

А «скафандр» знай копает, чисто салага из стройбата!

Докопался!

Рядом в песке холмик образовался, и вылезла из него местная тетушка Тортила размером с курятник. Посмотрела на меня приветливо - глазами, которые, как два футбольных мяча посередине «клюва» сверху, усмехнулась ласково пятьюстами (не считал, но не меньше) зубами, и - к «скафандру». Тюк «скафандр» в темечко: шлемофон – напополам. Оттуда выплеснулась знакомая антрацитовая субстанция, а «скафандр» съеживаться начал. Тортила запаниковала, клюв в панцирь втянула и давай обратно в землю закапываться.

Не успела.

У меня к антрацитовой субстанции отношение по понятным причинам почтительное, и я воспринимал происходящее почти спокойно. Даже не стошнило.

Субстанция тонким слоем снизу доверху Тортилу будто в пластиковый мешок упаковала - радужный, колышущийся. Причем активно, я бы сказал, жизнерадостно колышущийся. Минут через пять мешок с контуром тортилы съежился, оплыл и покатился прочь знакомым антрацитовым шаром. И по ходу шар метаморфировался опять-таки в тортилу, но маленькую, по массе сопоставимую с массой ходячего «скафандра», оставляя после себя серое крошево – из «непереваренных» костей, наверное. Поползла псевдотортилочка,шустро хвостом по галечнику елозя, но не к озеру, а наоборот. Через паутину запросто, куда у салаги-скафандра не получилось.

Поучительное, однако, зрелищче. Душешчипательное зрелищче. Природу здешних нравов весьма наглядно характеризующчее.

Из всех возможных гипотез, самая вероятная: «скафандр» - полуавтономная система сервомоторчиков с хитрой электроникой. Человек (или кто?) двигается в нем совершенно свободно,любое его движение скафандром усиливается, и носитель скафандра способенбезбедно существовать где-нибудь на безвоздушном астероиде или на поверхности Плутона. Если, конечно, в него не зафигачат из какого-нибудь лазера-мазера. Или метеорит в него на убойной скорости не врежется. Допустим, двигался этот в скафандре (узнать бы, кто и где?) и попал под сканирующий луч яйцевидного зонда. А что? Если критерий отбора для сканирования – разумен объект или нет, то целенаправленно идущий скафандр с ползущей амебой или бегущим по своим делам зайцем никак не спутаешь. Осечка же при метаморфировании имеет лишь одно объяснение: к моменту сканирования носитель скафандра был мертв. Драма, конечно, но почему-то на фоне прочего…

Уселся я на бруствере ямы, «скафандром» откопанной, думу думать. Дилемма, однако: сидеть на бережке и ждать, когда из озерца еще что-нибудь интересное вылезет, или попытаться вырваться за ограждение? Насчет попытаться – попробовал тут один. Поэтому ни малейших оснований для оптимизма.

Школьные вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?» вспомнил. В смысле, кто конкретно виноват за то, что я здесь и нафига я здесь. Вот бы узнать – и тогда на предмет «что делать» нарисуется куча вариантов. Начиная от банального желания набить кому-нибудь морду до попытки организовать саммит на высочайшем галактическом уровне по поводу контакта двух звездных цивилизаций (всю жизнь мечтал, блин).

Короче, за периметр по-любому продавливаться надо. А с другой стороны…

Тортилы не опасны. Наглядно убедился: я по своей «озерной» природе запросто могу их… того… абсорбировать. Но вдруг за периметром такие чудища водятся, при виде которых сознание Степана Баркатова во мне кондратий хватит и я от испуга расплывусь антрацитовой жижей? Или, что еще хуже, местную аборигенскую тварь того… абсорбировав, после в нее же перекинусь? Если Степкино сознание во мне хоть на секунду да отключится? А что не отключится, пока я ее абсорбировать буду, не факт.

Встал. Отыскал «скатерть-самобранку» в галечнике, пообедал. Бутерброды легко матрицировались – хоть с колбасой, хоть с повидлом или с маслом сливочным. Поэкспериментировал: вылепил себе из вырванного куска ноздреватой коричневой массы яблоко. Получилось. Яблоко в натуре. Ананас сделать попробовал – фигушки. Я ведь ананасы только в консервах пробовал и до сих пор не уверен, на грядках они или на пальмах растут.

Вообще-то и кулинарные опыты мои вполне могли оказаться иллюзией. Говорил уже: не мог я здесь весить столько, на сколько кэгэ себя ощущал, И воздух здешний наверняка не азот девяносто процентов плюс семь кислород и три СО2. Экспериментаторы, упаковавшие атмосферу на Камагулоне под купол, не могли ее изначально под землянского гомо сапиенса приспосабливать. Сосчитай, поди, сколько сканирующих зондов по галактикам набросано, и где гарантия, что зацепится за такой вот зонд Степашка из Мышонки на берегу Аннушкиного ручья, а не какой-нибудь Хрымпырым хлородышащий, обходящий выгрыловые заросли в поисках сетракпулярия прямоторчащего в трынденцовых болотах планеты Жу из южного сектора Малого Магелланова Облака. На эту тему фантазию напрягать можно до бесконечности, но лучше не напрягать. Мозги целее будут.

И чтобы действительно не заморачиваться и пока шарики за ролики не заехали, я себе на конец дня занятие придумал - как тот Мороз-воевода дозором владенья свои обойти. Вокруг озера вдоль паутинного периметра – а вдруг в нем брешь отыщется? За одним уж названия дать всему, что увижу. Это у нас, других миров первооткрывателей, главная задача.

Глава 4

Глава 4

Вятский проницательный

В пятницу выхожу после уроков, а перед школьным забором стоит БМВуха, дверца распахнута, из нее Леха-кандидат высовывается и показывает: садись, поехали!

Сел. Поехали.

Выяснилось: пока я гранит науки усердно грыз, Ольга, Алексей с родителями из Кирова в Мышонку приехали и с нашими сразу военный совет в Филях устроили. Потом Ольга пошла с Таньшей фермерству ревизию проводить, а Алексей в райцентр командировался – деталей кой-каких для нашего фермерства прикупить. Про меня уговора не было, но Леха такой инициативный, что я жду, не дождусь, когда он из кандидатов в законные родственники переоформится.

Едем. Слышу: погромыхивает. Оборачиваюсь: на заднем сидении железяки, корытце, решетка чугунная.

- У тебя там что? – спрашиваю.

- Барбекю.

- Что-о?

- Да вот пришел, увидел, прикупил. В хозяйстве пригодится.

- Ага! – прикалываюсь. – В нашем хозяйстве только барбекю и не хватало. Без барбекю в нашем хозяйстве – никуда! И вообще, сижу сейчас и тупо думаю: и как мы столько лет без барбекю жили?

Леха смеется:

- Ладно! Завтра после баньки куриных окорочков да колбасок наварганим – посмотрю, что скажешь!

- А почему в салон загрузил? В багажнике места нету?

- В багажнике ноу-хау, мое изобретение. Не запатентованное еще.

Заинтриговал, блин.

- А что именно?

- Приедем – покажу.

Хотелось подробностей, но сдержался. В окошко смотрю, мотивчик, с утра в электричке из вагонного радио прилипший, налялякиваю. Действительно, приедем – разберемся, какую очередную штуку будущий родственник измыслил. Да и доделаем заодно – почему-то я, представления не имея о том, что за агрегат в разобранном виде у Алексея в багажнике, точно знал, какую шестеренку на какую заменить, чтобы КПД процентов на десять-пятнадцать повысился.

У ларька, где компьютерными играми торгуют, попросил остановиться.

- Ты же бродилками-стрелялками раньше не интересовался, - удивился Леха.

- Да мне, честно говоря, и теперь фиолетово. Только почему-то последнее время грузит: в чем этих «пойди туда – не знаю куда» смысл?

- Сам и ответил. Все эти «уйди-приди», одним словом, - «квест». В переводе: «путешествие с приключениями». И заметь: даже в сказке из квеста Иван-дурак возвращается уже не дураком, а Иваном-царевичем. Одиссей – тот вообще десять лет под Троей воевал и потом еще десять лет по морям скитался. Чего ради?

Когда Леха про Одиссея сказал, у меня в голове его-то стихи Осипа Мандельштама прозвучали, которые, может, один раз и читал, но что специально не учил – точно:

«Золотое руно, где же ты, золотое руно?» -

Всю дорогу шумели морские тяжелые волны.

И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,

Одиссей возвратился, пространством и временем полный.

Но тут глаз за книгу на букинистическом лотке зацепился: «Пол Андерсон. Избранное». Вальку Ермакова вспомнил, оглавление открыл: «Назовите меня Джо» увидел и купил не раздумывая. Тем более что цена по нашим временная смешная – сорок пять рублей всего.

До Семушина ехали по федеральной трассе – лишних десять километров крюк, но по прямой, по грейдеру, быстрее не получилось бы. Не говоря про риск убить машину.

Леха врубил музыку, под которую хорошо молчать и которая не мешала думать. Думал я, думал, пока не задремал.

И пригрезился сон из тех, какие мне в последнее время все чаще и чаще снятся. Опять-таки с уклоном в научную фантастику.

Словно бы сидит перед компьютерным монитором огромный детина и меня, компьютерного персонажа, мышкой туда-сюда гоняет. То в каком-то странном лабиринте, то в джунглях, где деревья в виде поганочных шляпок на витой ножке метров в восемь высотой. И что характерно, шляпки эти, куда я ни ступи, все в мою сторону разворачиваются и зловеще вибрируют. Вибрируют, вибрируют, аж урчат, как наш кот Мироед, когда его за ушами гладят…

Проснулся от своего же заполошного крика: «Останови машину!»

Леха - по тормозам и на обочину.

- Чего орешь? – спрашивает. – Приспичило?

Ничего ответить не могу: не врубаюсь, что на меня накатило.

Немного не доехали до железнодорожного переезда, где все равно пришлось бы останавливаться. Шлагбаум закрыт, а перед ним прицепная открытая фура с металлическими трубами. И вдруг поплыли трубы веером с кормы прицепа, забумкали одна за другой, зазвенели-залязгали и покатились на асфальт и на обочину.

Леха побледнел.

- Я бы обязательно рядышком затормозил. Доставали бы нас, как шпротов из сплющенной банки. Ты что, знал?

Я промолчал.

Получается, знал. И не в интуиции дело. Только-только голова перестала болеть от лишних звуков, когда будто радио напрямую ушами принимаешь, и на тебе. Очередная непонятка…

- Не «как шпротов», а «как шпроты» говорить надо.

-Что?

Объясняю:

- «Шпроты» - продукт, еда. Существительное неодушевленное. Поэтому говорить надо не «как – кого? – шпротов», а «как – что? – шпроты».

- А-а…- Леха головой покачал, машину назад сдавая, чтобы – в объезд на Семушино через Балобанцы. – Ты умный, тебе виднее.

Камагулонский любознательный

Озеро я назвал Жемчужным. «Джунгли» – над толкиенистами прикалываясь, Древлепущей.

Шаровидных хвостатых летунов окрестил ленапами. Это местные падальщики. Видел, как они облепили дохлую тортилу - их в Древлепуще водилось до черта (в смысле, живых, а не мертвых – мертвые встречались гораздо реже), оттого некоторые и на нашу сторону периметра частенько переползали. Недалеко, правда, чтобы чуть что и обратно. Эта не успела. Ленапы на моих глазах аэростатами раздулись. Так они питательные вещества из тортилы внутри себя в летучий газ превращают и с помощью него летают на реактивной тяге. Когда такая тварь проскакивала мимо, воняло нестерпимо. (Круто на меня одиночество подействовало. Никогда на стихи не пробивало, а тут, глядишь, еще немного – эпическую поэму сочинять начну: «…ленапы пролетали мимо, от них воняло нестерпимо…»)

«Тортилы» остались тортилами. С маленькой буквы, имя нарицательное. На черепах земных тортилы на самом деле мало похожи, разве что наличием панциря, напоминающего приплющенное снизу веретено, у которого с одной стороны зубастый клюв с глазами-глобусами типа пенсне, а сзади длинный спиралевидный хвост. Длиной самая крупная из тех, каких видел, с «Газель», а высотой «веретена» в самой широкой его части больше человеческого роста в полтора раза. Но не удивлюсь, если где-то и крупнее водятся.

Шел я по наибольшему диаметру, по опушке, хотя по берегу, а потом по прямой к любой точке у границы Поганковых Джунглей было бы короче. Любознательность проявлял: вдруг чего интересного пропущу? Пропускать было практически нечего, но вот что заметил: здешняя живность вся безногая. Кто на хвосте не прыгают, те на хвосте передвигаются по принципу Архимедова винта. Даже ленапы, у которых реактивная тяга в бонусе.

И еще сообразил: в местной экологии явно звена не достает. Бледно-голубые «лопухи» не трава вовсе, а «приземленные» родственники ленапов - вместо корней у них опять же спиралевидный хвост, и они подъедают все, что плохо лежит и уползти не может. Например, дохлых тортил, ленапами недопереваренных. Спрашивается: а) кто тогда питается лопухами и/или ленапами? б) чем питаются тортилы? Что характерно, на коврики-самобранки ни тортилы, ни ленапы, ни лопухи гастрономически не претендовали. По этому поводу у меня очередная гипотеза нарисовалась. Под названием «Сами мы не местные». Будто бы на Камагулоне относительно мирно сосуществуют две искусственным путем выведенные экосистемы. В первой озерные медузята и коричневые коврики, во второй аборигены (или не совсем аборигены, но неважно), представленные ленапами, лопухами и тортилами.

Чтобы гипотезу проверить, шуганул один из ковриков, которые ко мне, как официанты на предмет «кушать подано», постоянно подползали, и посмотрел внимательно в след из-под его проползания. Угадал: в песке выемка, словно шлангом пылесоса провели: ворсинками коврик минеральные вещества и любую органику вплоть до продуктов жизнедеятельности аборигенов (фу, как неаппетитно!) высасывал, словно шприцем из виноградинок. Энергию же на свой – термоядерный, надо полагать, - метаболизм коврик аккумулировал спинной частью сильномогучим фотосинтезом. Сильномогучим – потому что не из солнечного отнюдь света, а из того, который газовый гигант излучает. То есть коврик – в натуре конвертор, который фантасты придумали, чтобы не заморачиваться, чем их герои в Дальнем Космосе запасы воды, кислорода и провизии восполнять будут.

Почти три четверти периметра я обошел, пока недостающее звено увидел. Рядом за Паутиной сквозь поганкообразные «деревья» в панике ломился какой-то бледнючий слизень размером с яхту Абрамовича, атакованный четырьмя взрослыми тортилами. Чем дело закончилось, не знаю: погоня, до периметра докатившись, резко завернула обратно в джунгли, но «абрамовичу» посочувствовал. К бабке-гадалке не ходи – съедят! А шуму-грохоту понаделали – вряд ли теперь еще кого из перепуганного зверья увижу. Пора к берегу возвращаться.

Только про «возвращаться» подумал, и на тебе, выкатились под ноги два «снусмумрика» - два волосатых бочонка с умильными мордами, глазастые. Настолько уродливые, что показались даже симпатичными. На спиралевидной единственной прыгучей конечности, естественно, и телом - как если бы рукав от овчинного тулупа оторвали, наизнанку вывернули, сверху воткнули вареную макаронину величиной с тубус для чертежей, согнули ее под прямым углом, долго-долго по ней чемоданом били, а к тому, что получилось, приделали сверху на сорокасантиметровых отростках два глаза цветом и размером с апельсин. Именно глаза снусмумрикам симпатичности добавляли, потому что были с ресницами и подмигивали.

- Привет, - говорю, растерявшись.

- Привет, – отвечают в унисон.

Я плавно на пятую точку приземляюсь.

- Значит, разговариваем? – спрашиваю.

- Значит, разговариваем, - соглашаются снусмумрики.

При этом один перекатывается на не успевший улизнуть лопух, распластывается над ним сверху, и по морде довольной видно: переваривает.

Вот тебе, Степан Александрович, еще одно недостающее звено в экосистеме.

- Но ничего умного сказать не можем, а только дразнимся?

Снова соглашаются:

- Дразнимся.

- Тогда идите в жопу, - говорю.

И они уходят. То есть упрыгивают. Радостные такие:

- В жопу, в жопу!

А мне стыдно стало. Пошлость я в любых проявлениях терпеть не могу, особенно когда кто-нибудь, услышав название «Мышонка», тупо переспрашивает: «Где, где?» - и ржет. Так что извините, не сдержался. Слишком сильный стресс, вот и вырвалось. А по-другому про себя писать, нечестно будет. Вроде как лучше выставиться хочу, чем есть на самом деле.

Спустился по прямой к озеру. Из той, другой жизни вспомнилось: можно бесконечно любоваться текущей водой и открытым пламенем. Снова на слезу пробило. Все-таки до поросячьего визга страшно. Когда точно знаешь: к прежнему возврата нет и все, что тебе дорого, не вернется никогда.

Не знаю, как дальше сложится, но пока креплюсь. Во-первых, потому что знаю: в любой момент могу, с разбегу с головой впилившись в медузищу покрупнее, расточиться в ней к едрене фене. Когда до невтерпеж достанет. А во-вторых… Говорил уже, но повторю: все-таки интересно здесь. И красиво.

Личико в ручье ополоснул, водицы напился, лег передохнуть на песочек.

- Привет!

Вскакиваю, словно и у меня вместо ног пружинистый хвост, и вижу: снусмумрики вернулись и один из них, башку-макаронину вытянув, рядом со мной бросает… изделие высоких технологий - матовый обруч с двумя нашлепками по краям.

- Что за фигня?

Первый снусмумрик ожидаемо отвечает:

- Фигня!

А другой звуки издает, в которых отчетливо слышится:

- Ментальный усилитель!

У меня небо и земля в глазах местами поменялись. Но второй день, чай, на Камагулоне - быстро оклемался.

- И как эта фигня действует?

В унисон оба:

- Действует!

- В руки надо взять или на голову надеть?

- На голову надеть!

Если и передразнивают снусмумрики, то почти всегда впопад. И, как выяснилось, иногда и не передразнивают.

А коли пошла такая фантасмагория…

Задержал дыхание, словно перед прыжком в воду, и надел фигню на голову.

- А дальше что?

Тот, который про ментальный ускоритель лапонил, обрадовано на хвосте запрыгал:

- Дальше! Дальше!

Отошел я подальше, и он в сторону отпрыгнул, а на его место выкатилась коричневая самобранка.

Второй снусмумрик напрягся и свою макаронину вперед метра на полтора вытянул. А второй подначивает:

- Дальше, дальше!

Хобот у первого еще на чуть-чуть вытянулся, а откуда на конце его черное яйцо появилось - один в один артефакт с Аннушкиного ручья, - я не заметил. То ли отрыгнул, то ли прятал где.

Снусмумрик на меня артефакт направил, пару раз круговым вращением хоботом покачал, и передо мной возникло объемное изображение человеческих мозгов. Моих, наверное, - другим-то здесь откуда взяться?

В общем, показали мне, как «ментальным усилителем» пользоваться. Снусмумрик, который управлял визуальными эффектами, из нарисованных в воздухе «мозгов» арбуз вытащил. Отдельной картинкой. Потом переместил картинку с арбузом на пасущийся рядом огроменный коврик-самобранку, и тот обратился кучей уже не виртуальных, а вполне натуральных арбузов, как их азербайджанцы на обочине дорог для продажи выкладывают.

- Дальше? – второй снусмумрик спрашивает.

- Да нет, пожалуй, - говорю, - кажется, понял.

- Понял! – обрадовался снусмумрик, а собрат его морду лица обратно смотал, и я опять не заметил, куда артефакт черный делся.

Удалились оба по-английски. Я даже «спасибо» сказать не успел, так шустро упрыгали.

Попробовал один из арбузов – вкусно! Поправил пришлепки на висках, мысленно приказал арбузам в куче превратиться: а) в жареного поросенка с пучком зеленого лука во рту (точь-в-точь как в кино «Веселые ребята»), б) в запеченного осетра типа того, которого Собакевич из «Мертвых душ» от «хвоста до рыла доехал»), в) в апельсины-виноград-огурцы-помидоры россыпью. То есть и принцип действия «усилителя» проверил, и для ужина хватит.

Насчет ужина справился бы и без усилителя, но с ним комфортнее – не надо напрягаться и взглядом коричневый коврик гипнотизировать.

Костерок развел: «разодрал» одну из «самобранок» на части, «вылепил» сухих поленьев в нужном количестве, коробок спичек. Спички зажглись, дровишки загорелись. Хотел ножик поострее и побольше из коврика сматрицировать – не вышло. Похоже, коричневые коврики на одну органику заряжены.

Вошел в озеро по пояс, «ментальный усилитель на лобешнике поправил, в некрупного медузёнка руки опустил и минуты две пыжился, представляя мачете, которое батька из одной из своих «командировок» привез и которое у нас в Мышонке для рубки щепы баньку растапливать приспособлено. Снова не сработало. То есть мачете я из протоплазмы достал, даже острое, но когда по полешку тюкнул, мачете антрацитовыми кляксами брызнуло и те обратно в озеро ушлепали. Зато давешние снусмумрики мигом объявились. Не останавливаясь, пропрыгали мимо, сбросив к ногам моим настоящее мачете.

В натуре кто-то за мною здесь конкретно бдит. И есть основания полагать, когда мне до полного не могу хреново станет - так, что впору протянуть ноги, этот кто-то мне протянет руку. Оптимизма, конечно, прибавилось, но… Унизительно все-таки чувствовать себя подопытным кроликом.

Сижу. Ужинаю. Камагулонскими красотами любуюсь.

Газовый гигант, многократно окольцованный, которого я, не мудрствуя, обозвал Петрунисом (по аналогии: «Сатурн - Юпитер – Зевс – Перун» и в честь дедушки, Петруни-одноногого, земля ему пухом), побагровел. Будем считать, местные сумерки наступили. И в голове нарисовалась очередная чисто шизоидная мысль. Будто сумерки наступили не сами по себе, а оттого что я зевать начал.

Долину пересекли расходящиеся тени, лопухи свернулись чебуреками «мехом» наружу, вода в озере приобрела молочный оттенок, братишки мои желеобразные сгрудились в центре, мягко флюоресцируя…

Сердце ёкнуло – на том берегу на поверхности цилиндрических пакгаузов знаки проступили: ромбики, квадратики, спирали, параболы, окружности.

Наглядный привет от братьев по разуму. И приглашение в гости.

Глава 5

Глава 5

Вятский недоумевающий

После случая на переезде непонятки числом с каждым днем увеличивались. В геометрической прогрессии.

В пятницу вызвала меня Василиса Премудрая отвечать, а я накануне проглядел в расписании, что у нас история дополнительным уроком, и, естественно, не готовился.

Но ответил на чистую «пять», заслужив от Василисы комплимент. Мол, мои ответы слушая, она перестает думать о пенсии. А я, когда у доски стоял, почему-то знал, какие слова и в каком порядке говорить, чтобы ей понравилось. Не задумываясь и не понимая, что, собственно, говорю.

На литературе аналогично. Не потому, что не готовился, наоборот. Просто когда не совсем в тему Терешка обмолвилась про свой любимый монолог Фамусова «Петрушка, вечно ты с обновкой…» из «Горе от ума» и ехидно спросила, кто из нас вышеназванный монолог прочитать удосужился, я руку поднял. Без всякой задней мысли – я и вправду комедию читал, но, когда руку тянул, вдруг понял: мало того что читал (один раз), могу и наизусть слово в слово. Ладно, Терешка лишнего не спросила и у меня ума хватило не выпендриваться.

Камагулонский, на встречу с Неведомым идущий

Когда проснулся, ноги к пакгаузам сами понесли. Не хухры-мухры, а Первый Контакт, однако! Забавно, что вчера, обходя озеро, я «огненные письмена» не заметил. Одно оправдывает: я вчера на джунглях зафиксировался, по сторонам не глазел и вздрагивал от каждого шороха. Из-за «скафандра» опять же вниманием переключился и пустышку вместо Контакта вытянул.

Вблизи последние сомнения, форпост ли высокоразвитой цивилизации данная архитектура или часть природного ландшафта, развеялись.

С двух сторон Паутина влипала в шероховатую стенку огромного цилиндра из напоминающего бутылочное стекло материала. Как если бы положенную набок консервную банку не до конца водой залили. И снизу вверх на матовой поверхности - квадратные углубления вперемежку с впаянными ребром кольцами. Тест на сообразительность, короче. Подняться могут не абы кто, а только сапиенсы. Пусть даже Жемчужным озером порожденные. Если сообразят, как по этим колечкам и выемкам в стене наверх вскарабкаться.

Я, понятно дело, разумность свою тут же доказывать начал. И без ложной скромности скажу: получилось. С третьего захода. Перебирать ногами в нишах и руками за кольца цепляться легко, но если просто тупо цепляться - бесполезно: кольца с уступами располагались буквой «зю». Дважды пришлось спускаться и в сторонку от башни отходить, чтобы запомнить расположение колец-приступочек. Сначала вбок по наклонной вправо, потом по наклонной влево, потом (переступаний через двадцать) на пару метров вниз, далее параллельно земле метров десять вправо, потом на пару метров опять вверх, потом вправо по касательной…

В конце концов, выбрался на плоскую и идеально круглую крышу, огляделся: «Как прекрасна наша саванна с высоты птичьего полета!»

Долина как на ладони. К затухающему костерку моему «скатерти-самобранки» штук тридцать сползлись, а со стороны озера – скатившиеся в антрацитовые шары медузята. Чисто стрелку забили. Скалы приблизились - третья линия обороны после Паутины и Поганковых джунглей. Из Озерной долины единственный путь – отсюда. В паутинном периметре здесь разрыв, и образующие ромб Монолиты вытягиваются довольно глубоко в джунгли, заканчиваясь такой же круглой башней на одной линии с глетчером, которым можно попасть через скалы к Рогатым горам. Конкретный намек: ежели вам туда надо, то хады сюды, дарагой таварисч!

Как не раз уже со мною на Камагулоне было, чем дольше я обозревал всю эту геометрию с топографией, тем сильнее нарастало ощущение бредовости обозреваемого. Монолиты бутылочные не город, как я раньше думал, не склады-ангары-заводы-лаборатории, а как будто ребенку дали кубиками и цилиндриками поиграть. Умному, кстати, ребенку, потому как правильным вытянутым ромбом игрушки на попа поставить у него соображалки хватило. В общем, стоят теперь такие урбанистические игрушки без окон, без дверей, и смысла, кроме доказательства искусственного происхождения, в них никакого. А для демонстрации: «Во какие мы крутые, инопланетные и высокоразвитые!» - по-моему, перебор, да и дороговато будет.

Монолиты стенками не соприкасаются, между ними узкие загогулистые зазоры. (Надо же, как сказал! «Узкие, загогулистые, зазоры…») Я по крыше прогулялся - так и есть: с другой стороны башни тоже ниши-приступочки и кольца. Спускаться подано, господа. Второй пункт теста на сообразительность. «Лабиринт» называется. И еще одна фишка для лохастых или трусливых, кто побоится за край крыши заглянуть, - на спуск указывает флюоресцирующая стрелка. Незамысловатая, в виде птичьей лапы.

Почесал я темечко и еще раз обозрел щербатину глетчера в Треугольных скалах. На полную мощь метаморфированного хрусталика в глазу зум включил - и открылось моему пытливому подростковому взору, что и горбом уходящий вверх галечный глетчер никак не мог сам по себе образоваться. Если не дубиной из космоса вдарили, то дробильной машиной сквозь горы прошлись. У подножия галька мелкая, почти как песчинки на пляже, одинаковая; чем выше, тем крупнее, перед бровкой с добрый стог сена, а на самой бровке гладко.

Спустился быстро: здесь «лесенка» без вытебенек ступенька за ступенькой по прямой вниз. Судя по тому, как захлестнули снизу стены «лопухи», никаких братьев по разуму внутри архитектуры не водится. Легче на душе стало. Как ни стремишься к встрече с Неведомым, в последний момент хочется отсрочить это мероприятие на неопределенное потом.

Напрасно лабиринта внизу боялся. То есть лабиринт реально был, но и указующие стрелки на стенах имелись. Шествуя неторопливо, куда они показывали, через полчаса уперся в финишную круглую башню. А в ней вместо уступов и колец аркообразная дверь. На двери вентиль на шестеренке, сдвигающей зубчатую планку запора, подобного тому, каким мы в Мышонке скотину закрываем. Бонус, наверное, для сапиенсов. Для тех, кто до арки доберется. Скотина - она ведь в даже олигофрену понятных принципах механики не соображает.

Жаль, никаких лозунгов над воротами. Висело бы что-нибудь вроде: «На свободу с чистой совестью», «Добро пожаловать», «Посторонним вход воспрещен» или даже: «Оставь надежду, всяк сюда входящий», - было бы легче настроиться. На то, что за дверцей ожидает.

Дверца открылась от легкого толчка рукой. Дольше провозился с вентилем, хотя и тот одним пальчиком пропеллером до гудежа раскручивался.

Выглянул: деревья-поганки вдаль нескончаемо тянутся и упираются в скальную гряду. Назад отступил и дверь закрыл. Не испугался, отнюдь. Помните, чем тортила бедняжка обернулась, пытаясь закусить озерным метаморфом? А я, как ни крути, тот еще метаморф и к тому же весьма сообразительный - любая местная тварь от меня шарахнется бегом и вприпрыжку. Но чтобы спешить - не мой случай. Очертя голову в квест не бросаются. Перед уходом в Неведомое надо подготовиться как следует. В меру сил и возможностей.

А возможностей, кроме мачете, снусмумриками подаренного, кот наплакал.

Карманам ревизию устроил. Негусто. С чем на велик в Рехино сел, с тем и матрицировался. Подтяжки для понта по моде вахрушинских тинейджеров, расческа, коробок спичек – уже здешний новодел, наушники и МП3-плеер. Ручка шариковая, денег рублей семьдесят бумажками и мелочью. Спрашивается: а нафига они мне тут?

Плеер не фурычил. Еще до метаморфизации сломался, когда под дождь попал. Пристроил я его на видное место – у запирающего вентиля на воротах. Пусть кто новенький над этим артефактом голову поломает. Наушники положил обратно в карман: много места не занимают и весят почти ничего. Деньги туда же: мы, фермеры, деньгой швыряться не приучены-с. И подтяжки пригодятся: будет из чего, рогатку сделаю. Пожалел, что симметричному дублю промеж глаз заехал. Вот бы мы с ним, двое из ларца, одинаковых на три лица, шороху навели! А еще лучше, случись нас, одинаковых с лица, семеро. «Вятские – ребята хватские: на полу сидят, не падают и всемером одного не боятся!»

Напоследок, по наитию, попрыгал и изловчился одного ленапа за хвост поймать. Их здесь вдоль стенки монолита висело как шариков на корпоративной вечеринке. Осмотрел осторожно, чтобы не помять раньше времени. С помощью мачете хвост открямзал до огрызка сантиметров десять. Развернул этим… соплом вонючим от себя подальше, огрызок поджег и изо всех сил сдавил ленапа с двух сторон.

Салют - во! Змей Горыныч отдыхает!

Воодушевило сие действо меня несказанно. Посмотрел я презрительным прищуром на Петруниса: где там тестировщики-приколисты спрятались? Показал им, спрятавшимся, средний палец и пошел. Как раз на обратный путь оптимизма хватило.

Отмотал в обратном порядке лабиринт, подъем, спуск. Провизии наготовил сейчас поесть и на потом. В озере очередного «братишку» поэксплуатировал: «заказал» моток метров на тридцать веревки особой прочности (пришлось через ментальный усилитель картинку представить, где на тонюсеньком шпагатике железнодорожный вагон подвешен). А чтобы удобнее добро таскать, нафантазировал рюкзак – самый простецкий «сидор» времен Великой Отечественной войны.

Просимое братишка изготовил, но я на достигнутом не успокоился – снусмумрикам через братишку заказ сделал. Нож поострее к мачете в пару, котелок, фляжку для воды, зажигалку, чтобы со спичками не париться.

В квест - завтра. У нас, русских мужиков, судьба – идти незнамо куда, незнамо зачем и всегда по известному адресу. Но обязательно на рассвете.

Глава 6

Глава 6

Вятский вальсирующий

В нашей школе традиция - в конце первой четверти Осенний бал. Не кислотная дискотека через навороченный музыкальный центр, а действительно бал под живую музыку школьной рок-группы. Лично мне нравится: быстрые танцы, в том числе и новомодные кислотные, обязательно чередуются с медленными. В обязательной программе вальс. Точнее, даже три: в начале, в середине и в конце.

Дискотек я не большой любитель, но к балу готовился. С нешуточным волнением… понятно, по какому поводу. Костюмчик приготовил, с Вовчиком Чирковым договорился у него переночевать.

А когда мы с Вовчиком вечером в школу пришли и я увидел в актовом зале Ленку - нарядную, оживленную, - понял: пролетаю. Как фанера над Парижем. Не я один ценителем ее красоты оказался.

Нашел себе местечко за оконной портьерой и предался созерцанию, мучаясь и наслаждаясь романтическими чувствами.

И вдруг нарисовался в зале организм…

Посторонних в такие дни в школу не пускают, но этого впустили. Трудно отказать бывшему выпускнику, когда он в солдатской форме со всеми дембельскими висюльками.

Вошел, встал, жвачку во рту перекатывая, ручонки на груди скрестил и давай на девчонок пялиться. Я таких понтарей терпеть не могу – издалека видно, как низко у них на предмет интеллекта планка опущена, а мнят себя центром мироздания. И этот тоже из себя ветерана изображал. Мол, я за вас кровь проливал, – а петлицы-то стройбатовские! – за что вы теперь мне кланяться обязаны и ублажать всячески. Девчонки особенно.

Таким макаром он и к Ленке подвалил на медленный танец пригласить. Она не отказала, но в танце руками изо всех сил от него отталкивалась.

Музыка закончилась, проводил организм Ленку и ведь не отходит, гад. Я пуговички расстегнул, приглядев, куда пиджак кинуть на подоконнике… И передумал.

Не потому, что он старше. Прошло то время, когда этот организм, десятиклассником будучи, привычку имел к нам, пятиклассникам, в кабинет заглядывать и щелобаны раздавать в отсутствие учительницы.

Просто если я ему фейс набью, выйдет, будто я и сам понтарь. Или как бы отомстил за прежнее. Конечно, он по-хамски себя вел, но кто как мычит, так и телится. И к Ленке он не совсем уж нагло приставал. В подобных ситуациях любая девчонка должна уметь соискателя в степь широкую завернуть без звонка другу и помощи зала.

Короче, остался за портьерой, а чтобы негативные эмоции выплеснуть, включил воображение.

И вообразил: клёво бы смотрелся дембелёк, когда бы на кителе у него в том месте, где спина выпуклостью становится, яркими буквами, издалека видными, мелом прописать: «Чмо!»

Не просто подумал, а представил. В деталях. Словно кино смотрел, где над каждым кадром в фотошопе поработали.

И получилось, не я один то кино видел. Вот и не верь после этого про внушение мыслей на расстоянии.

Организм никак понять не мог, с чего над ним народ угорает, и запсиховал. То есть так себя повел, что народ еще больше угорать начал.

Пришлось его Терёшке с Артемычем на выход проводить. Артемыч даже пытался рукой несуществующие буквы с дембеля отхлопать.

Лишь на последний вальс я осмелился Ленку пригласить. Потому что последний. А так я танцевать почти не умею. Это девчонки с начальной школы и вальс с легкостью крутят, и целоваться у них сразу получается, а пацанам тому и этому долго учиться надо. (Про целоваться – я чисто теоретически.)

Ленка рукой меня за шею обвила, мою вспотевшую ладошку на талии хоть бы хны стерпела и, мою тюфяковость как нечто само по себе разумеющееся предполагая, попыталась меня в танце вести. А повел вдруг я, чем ее удивил и чему сам удивился. Да так повел, что все вдоль стен разбежались на нас посмотреть, будто мы в натуре Андрей Болконский и Наташа Ростова.

Закончилась музыка.

Отвел я Ленку к подружкам. Она долго моей руки из своей не выпускала, но я снова дурака свалял. Не решился в провожатые к ней напроситься.

Потом костерил себя последними словами, в тени домов и заборов прячась, топая за нею с подружками в отдалении. А когда Ленка обернулась и в мою сторону рукой помахала: «Пока, Степашка!» - плохо мне стало, хуже некуда.

Камагулонский испуганный

Среди «ночи» проснулся с колотящимся сердцем: в голове словно автомобильную сигнализацию включили.

Перекатился на другую сторону догорающего костра и не заметил, как в одной руке мачете оказалось, в другой нож десантный. Не подвели снусмумрики, заказанное в полном комплекте доставили, пока я спал. Скромные такие, предпочли остаться незамеченными и не вводить меня в необходимость страстно их благодарить и в основание хвоста низко кланяться.

Озираюсь: где злобные враги спрятались, сон мой потревожившие? Минут пять озирался – никого вроде. Петрунис багровеет, за Треугольные скалы нижним краем зацепившись, желеобразная протоматерия в озере флюоресцирует, рядом у костра несколько медузят лениво ползают, ручеек журчит, над цилиндрическим монолитом ленапы носятся… Но сигнализация в голове не отключается, а наоборот, усиливается: «Опасно! Опасно!! Опасно!!!»

Не сразу заметил медузенка, не похожего на прочих. Он по стенке - там, где приступочки и кольца хватательные, - сползал. А когда по песку растекся, меня всего передернуло, черные точки в глазах запрыгали, а что в поле зрения было - замерло, потрескалось, как на картине, которую несколько раз порвали и внахлест со смещением куски сложили. И тошнота к горлу подкатила, как если бы меня на центрифуге с дикой скоростью крутанули.

«Что за бяка?» - думаю, а братишки, которые рядом ползали, мигом - к воде. Этот, сползший, за ними поначалу дернулся, но передумал – ко мне двинулся. То ли сообразил, что за братишками не успеет, то ли на меня вниманием переключился как на более калорийного. Не по прямой пополз, а по дуге, костерок огибая. У меня последние сомнения выветрились: хышшнык, мля! Все хышшныки так добычу скрадывают, когда в засаде не сидят, хоть кошки с собаками, хоть удавы с акулами. Пришлось попрыгать. Пока прыгал, разглядел, чем этот от прочих братишек отличался: на «спине» горб, и цветом он не блестящий антрацитовый, а матовый, серый с продрисью в виде каких-то бледно-фиолетовых вкраплений. Я его на всякий случай с помощью «усилителя» просканировал. Ощущение жуткое – дикая вонь и столько инфернальной злобы, едва мозги не взорвались.

И еще я про себя важный вывод сделал. О том, что в моем лице родители воспитали идиота. Этот поганец через паутинный периметр прорвался из Поганковых Джунглей, потому что я вчера дверь в арке прикрыл, а на щеколду не прикрутил! Расслабился и, как прадед Петруня, земля ему пухом, говорил, «тям потерял». «Метаморф, метаморф, сам кого хошь съем…» Выходит, и метаморфом будучи, нельзя тям терять. Особенно, когда в квест собираешься. Хорошо, вовремя очухался: это дуракам закон не писан, а умному все наука.

Короче, самокритику навожу и от хышшныка прыгаю. Не замечая, что за спиной делается. Раз так отпрыгнул, что между собой и хышшныком братишку нечаянно оставил. Последнего, кто к мамке-медузище в озере не успел.

И эта с продрисью сволочь, еще больше сгорбившись и края передние с задними соединив, на братишку сверху прыгнула! И с ходу жрать начала, на глазах увеличиваясь.

У меня внизу живота погорячело – представил себя на братишкином месте. В панике «ментальный усилитель» поправил и приказал поглощаемому родственнику трансформироваться стеклянной колбой-ретортой, чтобы бледно-фиолетовые штуки в ней в осадок выпали. Антрацитовая протоплазма на мой посыл среагировала, но не без труда и не так быстро, как хотелось бы. Очевидно, бляшки сопротивлялись, да куда им супротив Баркатовской настойчивости, подарком снусмумриков усиленной!

Зум настроил, чтобы поближе на них посмотреть: штук восемь «пирожков» с ножками, похожих на речных двустворчатых ракушек и прицепленных какими-то волосами к ракушке покрупнее. В натуре процесс размножения в предпоследней фазе!

Пока смотрел, снова тошнотворной злобой по мозгам вдарило. Обиделся – будут тут еще мне какие-то устрицы угрожать! Раскочегарил костерок пожарче, в «реторте» отверстию на конце вытянутого «носика» матрицироваться повелел, с другого конца поршневым устройством «колбу» снабдил и… Весьма горючими «устрицы» оказались, а так им, поганцам, и надо!

Вылеченного кузена обратно из колбы в медузенка вернул. Он в озеро уполз не сразу, а около костра потерся и даже глаз себе отрастил - убедиться, что «устрицы» дотла сгорели.

Кстати, судя по ликованию в природе, я правильно поступил: ленапы надо мной круг почета сделали, «чебуреки» - иллюзия полная! - овацию устроили…

Больше заснуть не мог. Провалялся около получаса, помаялся, пока адреналин в норму входил, и начал в квест снаряжаться. Сложил пожитки в рюкзак, мачете на перевязи к спине приспособил – так, чтобы между ног не болталось и правой рукой на раз достать в случае чего. Пока вещички складывал, общую тетрадь в клеточку обнаружил. Наподобие той, Ольгиной, на которую дома в Мышонке давно губу раскатал, чтобы у сестрицы для дневниковых записей выцыганить – типа вот-вот начну, но все откладывал. То ли ее снусмумрики к ножу и фляжке для воды по своей инициативе бонусом приплюсовали, то ли насчет тетрадки у меня во сне нечаянно желание промелькнуло. Но по-любому сигнал. Настоящим первооткрывателям и неведомых земель исследователям положено дневник вести. Но чисто дневник не интересно – разве что попробовать в виде романа. Эх, блин, Вальку бы Ермакова на мое место!

И только про Вальку подумал – само понеслось. Со слов «Здравствуйте! Для начала представлюсь: Баркатов, Степан Александрович, 15 лет…»

Увлекся - да так, что в квест двинулся только через пару часов.

И уже в Лабиринте сообразил: очередной раз конкретно ступил. Водой во фляжке запастись догадался, а вот бы какую-нибудь базуку через антрацитовых родственников снусмумрикам заказать – увы, проехали. Но не возвращаться же.

Когда за ворота на той стороне Лабиринта вышел, оглянулся. Отсюда вид тот же, как и оттуда: лазерная паутина вокруг двери за башню кончиками цепляется. Разве что теперь я не внутри, а снаружи.

Совершенно иной мир по сравнению с Жемчужной долиной. Даже воздух другой - насыщенный странными и тревожащими запахами. «Деревья» - в натуре грибы-поганки. К нашим земным в масштабе миллион к одному. Аргумент не в пользу древности, а, скорее, примитивности и халтуры: из растений грибы да лишайники самые примитивные, и на более сложное создать программисты-приколисты, которые за Петрунисом прячутся, явно не замахивались.

Вот и выходит: если Долина - испытательный полигон, согласно версии, о которой смотри выше, то Поганковые джунгли – тоже полигон, но для приколистов другой специализации. Каких-нибудь свихнувшихся на почве своей сверхочумелости галактических биоконструкторов, способных из аминокислот и прочей органики вылепить то, что им в бреду привиделось. Здесь все встретившиеся мне твари озабочены лишь одним стремлением - пустить ближнего на харч. Вроде бы ничего необычного и аморального в этом для диких тварей из дикого леса нет, но в Поганковых джунглях умилял масштаб и стремительность процесса, в котором никакой субординации не соблюдалась. В смысле, когда более крупные и клыкастые хавают менее крупных и клыкастых. На моих глазах флегматичный мохнатый слизняк, чем-то на Чебурашку смахивающий, мягко соскользнув с «дерева», проплавил ворсинками панцирь проползающей под ним тортилы – и через пару минут тортила корчилась в агонии. Правда, уже в агонии корчась, не преминула цапнуть зубастым клювом и зажевать другого слизняка, который пытался составить компанию первому, но слегка промахнулся.

Древопоганки росли густо, извиваясь мясистыми бледными стволами вверх, к шляпкам, под которыми сновали вездесущие ленапы. Помимо ленапов, «стволы» кишели слизняковыми чебурашками. Из-под ног прыскали (если успевали, а коли нет, то и нефиг тут у меня под ногами без спроса прыскать!) кожистые бублики на щупальцах. Рядом тортила продиралась, вдалеке постоянно что-то бумкало. Может, вчерашний «абрамович» сквозь чащу ломился?

Повстречал я и колонну снусмусриков-пересмешников - друг за дружкой хвост в хвост шлепали, словно гномы из сказки про Белоснежку, но не семеро, а восемь штук.

Пообщались: «Привет! – Привет! Куда идете, по делам? – По делам!» От нечего делать научил их походной песне «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед», под которую они запрыгали дальше, а следом за ними запрыгал какой-то зубастый чумудан. Догнал последнего – и… Лучше бы не догонял, беспутый. Крайний снусмумрик в него мордой лица выстрелил, поддел снизу за челюсть – и хана челюсти. Всмятку! Геройский снусмумрик морду обратно смотал, пошлепал дальше, но из общего хора выпал, в ритме и словах сбился. Бедняге чумудану, который волчком от боли по земле крутился, я не удержался и попенял с укоризною: «Сам виноват: такую песню испортил!»

Тут на изувеченного другой чумудан прыгнул и ну его ухомячивать! А пока он нарушал свой кислотно-щелочной баланс, сверху на него опустилась одна из шляпок древопоганочных. Дальше как в мультике, где показывают работающий насос: было два чумудана – ни одного не стало.

Очередной сюрприз из голливудских страшилок на тему освоения диких планет - «плотоядные растения» называется. Проползет под таким якобы деревцем подходящая по размеру животина – хлюп и готово. Мокрого места не остается. Впрочем, здесь все без исключения места мокрые да склизкие. Что не мудрено: ровно в «полдень», по моему субъективному суткоисчислению, над Вымяобразными горами гроза разразилась, а через пару часов сквозь джунгли прокатился поток грязной воды – мне выше колен высотой. Надо полагать, к началу Жемчужной долины поток уменьшается и на нет сходит, просачиваясь в песок и попадая в Жемчужное озеро отфильтрованной водичкой, а вот чем дальше в лес – выше по склону то есть – мне все больше и больше мокнуть придется.

С потоком пополнились мои знания о здешней фауне – с водичкой черт-те чего принесло, шевелящегося, агрессивного и озабоченного насчет пожрать.

На меня, однако, никто не покушался – или вежливо дорогу уступали, или вообще игнорировали. Поэтому переключился воспринимать свою прогулку через лес чем-то вроде аттракциона ужасов в Диснейленде. Под ноги, правда, поглядывал – не вляпаться бы в последствия чужого пира.

Реально впечатлило, когда навстречу выполз гибрид чумудана с тортилой. Это они так друг дружку жрали. Шатался сей гибрид, как деревенские дембеля на первой неделе вольной послеармейской жизни, пока со всей дури в ствол плотоядного инсургента не вмазался. Далее понятно. Оказывается, у инсургентов капюшон растягивается капроновым чулком - на обоих хватило, хотя подняться «цветочек» уже не смог. Остался касающимся земли, как шатер турецкого султана с челядью, башибузуками, с женами, наложницами и взводом евнухов в придачу.

Коврики-самобранки постоянно встречались. Не совсем, как в Долине, - коричневого в них меньше, чем серого, а в прочем никой разницы.

И то там, то сям попадались студенистые черные пятна, словно пятидесятилитровая емкость с расплавленным гудроном из кузова грузовика нечаянно вывалилась и - об асфальт. Подумал: дикие сородичи моего прародителя из Жемчужного озера в естественной среде обитания, но через некоторое время убедился, – не совсем. Когда странную тортилу увидел, не похожую на прежде виденных тортил по тому же принципу, по какому серая штозабяка не походила на моих антрацитовых кузенов. Величиной чуть меньше, цветом чернее и будто плесенью покрытая, хвостом псевдотортилочка в агонии вперед пропихивалась, словно бы ее пенделями подталкивали в сторону Жемчужной долины, постепенно оплывая, как кусок пластилина на солнцепеке, пока окончательно не растеклась черным пятном. Пожал я плечами - а что еще оставалось? Маловато информации, чтобы выводы делать…

Шел я к Треугольным скалам часов сорок минимум - два раза «переночевать» пришлось.

Воды попить хватало, серые самобранки ничуть не хуже коричневых кулинарные фантазии осуществляли, на предмет поспать-переночевать я те же самобранки использовал. Соберешь штуки три-четыре, вокруг себя коробом поставишь, палатку в уме нарисуешь - и чик-чик, я в домике!

Глава 7

Глава 7

Вятский влюбленный

Психика у меня нормальная, к стрессам устойчивая – это даже в медицинской карте отметили, когда в начале сентября мы допризывную комиссию проходили, но от участившихся непоняток с не пойми откуда возникшими во мне экстрасенсными способностями, если бы не Ленка, в аут ушел бы точно.

Поэтому той же ночью после бала мы с Вовчиком Чирковым пошептались душевно, и в понедельник я, с Танькой Вотинцевой местами поменявшись, пересел за парту рядом с Ленкой.

Выяснилось: рядом с ней в улет как классно. Даже просто молчать. Потому что и без слов все понятно, а не потому вовсе, что я с недавних пор, когда захочу, легко догадываюсь, о чем человек думает. Из той же серии непонятка, где у меня все прочие.

Лукавить не буду: не смог удержаться и к Ленке в душу заглянул. Узнать, как она ко мне относится. Оказалось, очень даже положительно. С интересом, по-доброму и слегка иронично. На уровне подсознания было, отчего я внутри себя весь покраснел и сильно засмущался, - едва уловимое желание иметь от меня ребенка. Не сию секунду, естественно, а вообще. В перспективе то есть. С Ленкой мои отношения вокруг этой темы никаким боком не крутились, но вышеуказанное знание избавило меня от комплексов и оглупленного вида, с которым любой мальчишка на девчонку смотрит, когда девчонка ему по-настоящему нравится.

И что еще в Ленке замечательного – она не из болтливых и слушать умеет. Сама иной раз такое двумя-тремя словами выдавала - сутками ходил потом, будто контуженный, глубину ее суждений постигая.

В начале декабря я ее к нам в Мышонку пригласил. На свой день рождения.

Лена приглашение приняла, но с условием: прежде я должен познакомиться с ее родителями.

- Папа у меня – еще тот психолог: он тебя враз просечет, надежный ты человек или где. А без маминого разрешения я в деревню не поеду. Вдруг ты положительным и основательным искусно прикидываешься, а на самом деле доверчивых девиц обольститель?

Такой подход мне понравился. Если девчонка (не Ленка и не в моем случае, конечно) на приглашение поехать за город легко соглашается, то не должна потом на последствия слишком обижаться. У некоторых (не у меня, естественно!) подобные предложения иногда прямой расчет имеют и на то, о чем я из врожденной скромности и как человек воспитанный умалчиваю.

И Ленкины родители мне понравились. Отец, по имени-отчеству полный Достоевскому тезка, - главный инженер в Вахрушинском депо, мать, Александра Сергеевна, тезка Пушкину, - главврач в детской поликлинике.

К деревенской моей биографии они отнеслись серьезно, без насмешек или напускного уважения, как у городских иногда проскакивает. Были основания поверить в то, во что мне верить хотелось: типа именно близость к традиционно нравственному укладу крестьянской жизни (это из Терешкиной лекции по рассказу Тургенева «Бежин луг») послужит главным доказательством моей благонадежности и Ленку на мой день рождения отпустят.

Чайку попили, о погоде поговорили. Выдержал я смотрины вроде как с устойчиво положительной на меня реакцией и вел себя степенно, демонстрируя немногословность в крестьянской рассудительности и чистоту намерений в скромном, застенчивом поведении за столом при скрупулезном исполнении всех норм этикета. (Во как сказал!!!) Федор Михайлович расслабился и даже предложил чаек коньячком разбавить или водочкой усугубить, но я вовремя просек: это он меня так на вшивость проверяет, и вежливо отказался под предлогом несовершеннолетия и отсутствия вредных привычек.

И Ленку отпустили!

Камагулонский, аборигенов встретивший

Все когда-нибудь кончается, закончились и джунгли – трах их, тибидох, как бы прадед Петруня, земля ему пухом, грубо, но образно и доходчиво выразился. Там, где, уходя к вершинам Рогатых гор, смяв накатом первые деревья, полого поднималась вверх каменная река глетчера. Случился во времена оные неслабый катаклизм, вот оползнем окраину Поганковых джунглей и слизнуло. Будто асфальтоукладчик из «Ну, погоди!» сверху столкнули.

Только вместо дорожной трамбовки идеальный, до зеркального блеска отполированный двенадцатигранник трехметрового диаметра. Похоже, металлический, как из отшлифованной нержавейки. Я его заметил не сразу. Почему-то та же дребедень, как при встрече со штозабякой, накатила: в глазах двоиться стало и замутило. Быстро прошло, но на глетчер я вышел сбоку и метров через сорок от места, где двенадцатигранник дальше джунгли пробить не смог.

Специально подошел. Грани сосчитал и рукой потрогал – гладко!

Не иначе, от экспериментаторов-полигонщиков очередной привет. Даже обратно под «сень дубрав» спрятаться захотелось. Достали меня высокотехнологические чудеса по самое не могу. Сущее издевательство – такие вот намеки. Шарики за ролики заскакивают, как подумаешь: а нафига? Версий тьма, но ответ за недостатком информации один: а фиг его знает!

Рядом с двенадцатигранной чудесятиной на земле в сторону Рогатых гор стрелка, стилизованная под птичью лапу, как в Монолитовом лабиринте. Чтобы даже тот, у кого шарики за роликами, сообразил, куда дальше шествовать.

Перекусил свежим ковриком-самобранкой, на стрелке сидя и спиной к чудесятине прислонившись, подремал маленько – и того… Пошествовал.

Мелкие камешки в глетчере закончились, и пошли россыпью булыганы величиной с добрый стог сена. Если где-то между ними протиснуться получалось, то где-то приходилось карабкаться через. Опять лабиринт…

Когда «полуденная» гроза над Вымяобразными горами прогромыхала, вовремя сообразил: по глетчеру водичка реально потоком хлынет, и успел вскарабкаться на булыган покрупнее. Грозу переждал, а когда с булыгана на другую сторону спустился, увидел рисунки.

Шока, как у Робинзона, увидевшего на песке человеческий след, не было. После скафандра-зомби и цилиндрической архитектуры почти привык уже к подобным приколам. Поэтому просто, с чисто академическим интересом присел у булыгана на корточки - живопись изучать.

Развитие разума везде, похоже, по одному алгоритму происходит.

Шаг первый – животное, которому фишка выпала стать верхним звеном пищевой цепочки, берет в руки палку, с ее помощью меньшими трудами добывает свое меню и бьет по голове конкурента в борьбе за самку.

Шаг второй – потомок того, который с палкой, берет в руки остывший уголек и наводит дизайн на стенах родной пещеры или на любой подходящей поверхности.

Все.

Достаточно, чтобы вышеописанным присвоить почетное звание «сапиенс».

Камагулонские сапиенсы на рисунках отдаленно пингвинов напоминали. На овальном теле сверху что-то вроде нашлепки с шестью лучами. Если бы не лемурьи глаза и между ними ротовая складка-клапан, никогда не догадаешься, что это голова. Лучи - аналог хватательным конечностям. Вместо ног традиционный хвост-пружина, в состоянии покоя свернутый кольцами.

Судя по пропорциям (если здешний Рафаэль соблюдал пропорции), на рисунке, где сапиенсы молотили палками утрированную, но вполне узнаваемую тортилу, ростом они примерно в половину человеческого.

Большей частью фрески изображали моменты охоты. Многих тварей я узнавал, но встречались и новенькие. Были и бытовые зарисовки, из которых следовало: про огонь аборигены не знают. Да он им и не нужен: они чаще сырьем коврики-самобранки употребляли (еще аргумент в пользу разумности: безмозглые твари от самобранок и антрацитовых кузенов прочь кидались как черт от ладана). И еще зачем-то им были нужны зонтики плотоядных древопоганок – на одном из кадров наскального комикса «пингвинообразные» такую древопоганку атаковали. И не без потерь, между прочим.

Были изображения и культового характера - шествие «пингвинов» по склону Рогатой горы, где над уступом к вершине прикрепленная свисала… огромного размера копия яйцевидной штуковины из Аннушкиного ручья. Точнехонько над черным пьедесталом в виде параллелепипеда. И зачем-то у «пингвинов»-паломников на животах (или в том месте, где у земных пингвинов животы находятся) обведены круглые пятна.

Вот и цель квеста определилась – отыскать аборигенов и до Черного Обелиска добраться. А если круглое пятно - пропуск или отличительный признак пилигрима, я такое же на пузе нарисую!

Насмотрелся досыта, вспомнил подходящее к случаю: «Верной дорогой идете, товарищи!» - и пошел карабкаться-протискиваться сквозь каменюги дальше.

Новый сюрприз: между булыганами двенадцатигранники попадаться начали. Поменьше первого, но все равно впечатляющие. Будто горный великан этих двенадцатигранников штук десять в ладошку собрал и перед собой по склону бросил. Потом повторил. Раз пять. Узнать бы, зачем?

Не будь я метаморфом, не прошел бы. Антрацитовая субстанция свое дело туго знала – ни крови, ни мозолей, ни упадка сил. Вместо усталости – чувство легкого дискомфорта, терпимого и преодолимого.

И голода я не испытывал. Коврики-самобранки и среди камней встречались. Им здесь даже вольготнее. Распластаются на валуне, словно дачники, на солнышке загорающие, «брюхом» минеральные вещества в себя аккумулируют, а «спиной» фотосинтезом забавляются и ждут, не дождутся, когда Степан Баркатов-Камагулонский пожалует и их гастрономически употребит.

Из прочей флоры-фауны только «лопухи-чебуреки» да «волосатые бублики» иногда. Основная биомасса, как нас в школе учили, обычно в джунглях и морях обретается, и Камагулон не исключение, но что-нибудь водиться должно и среди каменюг.

Меньше всего ожидал здесь братишку-медузенка встретить. Вроде на примере «скафандра» выяснилось: за периметр антрацитовой субстанции и производным от нее хода нет, кроме меня, прямоходящего и жутко разумного. Да и братишка каким-то странным оказался. Полз медленно, потускневший, всякая дрянь на него сверху налипла. Но точно не штозабяка, как тот, которого я у стен Бутылочного Монолита экзорцировал. Этого я ментальным усилителем промониторил, но мидиеподобных вкраплений не обнаружил. Вопреки, кстати, интуиции, благим матом орущей, что они были. Сейчас нет, но были! Естественно, мне ли, пытливому и любознательному, такой ребус без решения оставлять? Короче, рукава засучил, усилитель на висках поправил и зашагал к странному родственничку наперерез с намерением его на всякий случай наизнанку вывернуть. Не успел. Когда он под одним из двенадцатигранников проползал, вдруг ка-а-ак бабахнет, и вместо кузена – пятно копоти. Я остолбенел и минут пять статуем простоял с отвисшим подбородком.

Теперь понятно, почему двенадцатигранники и зачем. А я-то мимо безмятежно проходил, даже не подозревая, что могу лазерного пенделя заполучить. Ладно, не на правильных антрацитовых метаморфов, как я, двенадцатигранные трамбовки-излучатели запрограммированы, а против выродков, типа только что убиенного, и, надеюсь, тех, которые с продрисью, но все равно не по себе стало. Кстати, не двенадцатигранники ли отсутствию бурно кипящей жизни на глетчере объяснение?

В общем, «все чудесатее и чудесатее», как некоторые говорили, оказавшись в сходных обстоятельствах. И чтобы оптимизм в себе возбудить, дальше я зашагал, громогласно распевая вспомнившийся по аналогии со «Все чудесатее…» шлягер группы «Smokie» в переделке Михаила Башакова:

А что это за девочка, и где она живет?

А вдруг она не курит, а вдруг она не пьет?

А мы с такими рожами

Возьмем, да и припремся к Эллис!

На «пингвинов» наткнулся уже «вечером». Несколько кривляющихся фигур на вершине огромного валуна на фоне багровеющего Петруниса. Издалека тот валун заприметил - хотел у него на ночлег остановиться. Покрупнее «коврик-самобранку» впереди ползти заставил и так отвлекся, что аборигенов на булыгане не сразу заметил. Случайно голову поднял - и: «Здравствуйте, девочки!»

От волнения сердце запрыгало – вот он, Первый контакт!

Зум в глазах включил, присмотрелся и понял: насчет контакта снова погорячился. Как давеча со «скафандром». Судя по поведению, эти «пингвины» разумных персонажей комикса напоминали, как напоминают людей резвящиеся павианы.

Первобытная живопись – она же только общее представление о внешности дает. У этих головорукая часть на «кузов пуза» свисала валикообразной складкой. Словно кусок теста защемили в шести местах и вниз потянули. Глаза-плошки по-хамелеоньи крутились в разные стороны, не совпадая по фазе. На рисунках клапаном выглядевшее оказалось кожистым наростом поверх жабьей пасти с челюстями из двух костных зазубренных пластин. В целом, аборигены пингвинов лишь издалека напоминали, а вблизи больше походили на папу Осьминога из мультика «Осьминожки».

Но делать нечего, надо мосты для общения наводить.

- Здравствуй, - говорю, - племя молодое, незнакомое!

Эти на вершине валуна просекли, что вместо прыгательного хвоста у меня две неуклюжие раскоряки, обидно зачирикали да заквакали, мусором швыряться стали. Издевались, падлы, в натуре, как павианы над крокодилом, твердо уверенные, что крокодил до них не допрыгнет. И где их воспитывали, спрашивается? Никакого представления об элементарной вежливости, не говоря о законах гостеприимства, которые, как я читал, у первобытных этносов имеют огромное значение.

По крайней мере, подойдя к валуну на расстояние, куда мусор не долетал (еще вопрос, что за мусор, если они на наших павианов похожи, а мы, начитанные, знаем-с, чем павианы в чужаков швыряются), я рассмотреть их сумел. Получалось, живопись наскальная – очередной прикол. Не могут чуваки на валуне быть разумными! Вершиной эволюции – да, верхним звеном пищевой цепочки – куда ни шло, но между павианами и человеком все равно дистанция огромного размера. Слишком бедная и примитивная на Камагулоне экология, поэтому этим чувакам развиваться некуда и незачем. У наших земноводных миллиарды лет на эволюцию были, но жаба так жабой и осталась. В общем, теперь уже никаких сомнений по поводу искусственного происхождения планетоида и его содержимого. Точно, блин, полигон для нанотехнологов с биоконструкторами. А обозначенная в наскальном комиксе между «пингвинами» и штуковиной на Черном Обелиске связь - всего лишь сигнал для некоторых ту штуковину найти, с близкого расстояния на нее полюбоваться, а не грузить себя пустопорожними «что» да «как», «почему» и «зачем» раньше времени. Напряжение извилин, когда все вопросы без ответа, чревато паранойей. Или шизофренией. А я, похоже, уже дозреваю для контакта. С психиатром.

- Пока-пока! – ручкой чувакам помахал, но когда собрался следовать прежним курсом - фигушки!

Реакция на мои слова у этих – «Оно еще и разговаривает!» Самый жирный, вождь, наверное, заверещал пронзительно, хвать что-то и – в меня. Почти попал. Недаром его местные предводителем дворянства выбрали. Мало того, что дальше всех швыряется, так еще и меткий, зараза! Посмотрел, чем он в меня: дельтовидная кость, до такой степени на рогатку похожая, что я достал из широких штанин скомканные подтяжки, приладил к рогатулькам, галечку удобную под ногами нашарил, а из рогатки пулять меня учить не надо. Прямо в «кузов пуза» местному Оцеоле залимонил.

«Оцеола» от моего грубого посягательства на авторитет обиделся и капитально обалдел, но дара речи не утратил: тираду прочириквакал, которая на русский матерный язык легко переводится, потом выгнулся буквой «З» и попытался окатить меня чем-то жидким из нижней части. Ну, блин, и струя у него! Точно павиан…

И ведь, знаете ли, реально по ногам попал, сволочь! Не только морально меня унизил, но и того… физически.

Пока я одной рукой чем-то вроде костяной щепочки, которая удачно под руку попала, вонючую липкую дрянь от кроссовок оттирал, а другой под ногами что-нибудь метательное нашаривал, «индейцы» прочь рванули.

А с другой стороны валуна что-то вниз скатилось. Что-то для банды ценное, потому как один «индеец» за потеряшками вернулся. А поскольку метательным снарядом я уже обзавелся, ничего ему не обломилось и обратно он прыгал слегка контуженный.

Обошел я валун – вдруг полезная в хозяйстве вещь?

Вижу: тюк, наглухо в «лопухи» упакованный - так, чтобы у тех ворсинки сверху. Распаковал и обнаружил сомлевшего и почти бездыханного еще одного «индейца».

Ничего особенного, если разобраться. Гуроны пленили делавара. Всего-то.

Пригляделся, а у «делавара» хвостовой сегмент в основании узорчатой сеткой обернут, рукощупальца костяными кольцами с резьбой украшены, а на пузе белый круг нарисован.

Тут «делавар» глазищи на мне сфокусировал и чирикнул:

- Гвиррр!

- Ну гвир, – отвечаю. - Добрый день. Как поживаете? Могу ли я вам чем-нибудь помочь? – и от балды добавляю хриплым киношным голосом: - Деточка, я о тебе позабочусь!

«Деточка» себя рукощупальцами по бокам огладил, попробовал в вертикаль подняться, попрыгал, покачался на хвосте и опять на землю - кувырк!

Слишком долго пробыл в запеленатом положении.

Снова глазищи вытаращил, затрясся весь и псевдоручками от меня отгородился. Прочириквакал довольно длинную фразу, в которой я, как ни странно, смысл уловил: «Не трогай меня, Замаскированное Чудище из Запретного Озера, не ешь меня, я тебе еще пригожусь!»

- Успокойся, - говорю, - Не буду я тебя есть. Недавно полдничал!

Сказал с уверенностью, за базар на все сто отвечая, но, сказав, засомневался. Откуда мне знать, чем моя антрацитовая первосущность украдкой от землянского сознания занимается, когда сплю? Вдруг потребляет… хм, несколько оригинальным способом какую-нибудь органику? Хотя если и потребляет, то по-любому органики здесь хватает, чтобы без нужды на бедного гвира не набрасываться.

Кстати, вот и погоняло для аборигенов - гвиры. А Пятницу, которого спас, звать я буду не Пятницей – слишком банально, а «Мой Ласковый и Нежный Гвир».

Мой Гвир после ласковых и задушевных слов успокоился и выдал трогательную речь. Как бы сожалея, что прощаться приходится.

- Не горячись, хлопец, – за рукощупальце его хватаю.- Не врубаешься, это ж Первый Контакт! И без меня снова к «гуронам» попадешь!

Гвир выслушал, заталапонил – и я опять почти все понял. Мол, путь его пролегает не к соплеменникам, ибо вынужден он по не зависящим от него причинам во что бы то ни стало отыскать путь к Огромной Черной Штуковине на Вершине Материнской Горы, дабы свершилось Предназначение.

Приехали! Только байды про Предназначение мне не хватало!

И без того чувство идиотское, будто я персонаж посредственного фантастического романа: коли квест, так куда ж без Предназначения? Без героической борьбы с аморальными магами за волшебные амулеты и всякие там Кольца Всевластья? От которых Равновесие в Мироздания зависит и которое вдруг в сторону Темной Стороны качнулось и его… того… не уравновесить, в общем, без:

а) Добра Молодца с мечом-кладенцом из автомобильной рессоры;

б) Красной Девицы, у которой, как нечаянно обнаружилось, бабки-прабабки все колдуньи да ведуньи;

в) Засланца-Попаданца с ноутбуком и гранатометом;

г) Мутанта типа Бэтмена или Спайдермена;

д) Подкидыша инопланетного, воспитанного приемными родителями в Чухломе и про инопланетность вспомнившего, когда его в темном переулке нехорошие хулиганы крепко по чайнику отоварили;

е) Археолога-Библиотекаря-Коллекционера, открывшего (или отрывшего) Манускрипт Сокровенных Знаний;

ё) другие варианты.

Хорошо Мой Ласковый ни с какого боку не похож на заколдованную, то бишь перекодированную на генетическом уровне принцессу, расколдо… раскодировать которую без хитрого микрочипа или еще какого активатора не получится. Только квест не квест без Сопровождения, а вот Принцессы или не принцессы - уже не принципиально.

Короче, я рогатку за ремень заправил, камешков в карманы насовал, «сидор» за плечами пристроил поудобнее.

- Вместе пойдем. Заняться мне все равно нечем – до следующей пятницы я абсолютно свободен. Но завтра. Сначала переночуем.

Мой Ласковый удивленно чирикнул и, похоже, моему предложению обрадовался.

- А для чего у тебя пятно на пузе? – спрашиваю, костерчик организовывая.

- Гвирррр?

- Ладно, проехали…

От огня Мой Ласковый сперва подальше отпрыгнул. Потом привык. В позу пингвина с яйцом на лапах перестроился и всю «ночь» так просидел. Только глазьями отраженным от огня светом зыркал.

С часовым на стрёме и учитывая, что «аларм» у меня в голове ни разу не включился, переночевать на этот раз получилось классно.

Глава 8

Глава 8

Вятский, день рождения празднующий

В субботу я встречал Лену на полустанке – оживленную, нарядную, с букетом цветов и огромной коробкой, перевязанной золотистой ленточкой.

Из электрички выйдя, Ленка не постеснялась прилюдно меня в щечку чмокнуть, а когда мы с насыпи на дорогу спустились и она мой снегоход, из мотоплуга переделанный, увидела, прикололась:

- А это что еще за чудо техники?!

- Не «Ямаха эРэС Викинг Профессиональ» конечно, но, как говорится: десять минут позора - и мы дома.

- А сугроб не кувыркнемся?

- А если и кувыркнемся, то что?

Засмеялась.

- Поехали, кулак недораскулаченный!

Усадил я Ленку спереди и, пока напрямик через заснеженные поля в Мышонку ехали, блаженствовал, носом в мягкий песцовый воротник на ее курточке зарываясь.

Фамилия в глазах высокой гостьи в грязь лицом не ударила. Мама, понятно дело, загодя ее в невестки записала, батя в таких случаях всегда как танк спокоен, Таньша вообще с людьми легко сходится, и через пять минут после знакомства они с Ленкой подружками на всю жизнь заделались. Про Ольгу речи нет - они с Лехой в Кирове готовились к свадьбе.

И ранчо наше Ленке понравилось. Таньша ее сразу с дороги в баньку повела. А банька у нас, по батиному выражению, «президентская». В ней впору дипломатические приемы устраивать, саммиты на высшем уровне. Стыдно не будет: все из отшлифованного дерева, да не из елочного пиловочника, а из благородного дуба и вкусно пахнущей хорошо просушенной ольхи. Налево пойдешь – русская парилка с каменкой по всем высшим канонам банного искусства, направо – финская сауна. Настоящая финская, а не подделка под нее: отец, когда в Суоми туристом был, специально этим вопросом интересовался. Прямо пойдешь – в бассейне окунешься. (Реально в бассейне – и покажите-ка кто мне хоть одно такое двухметровой глубины, трехметровой ширины и шестиметровой длины кафелем обложенное чудо еще где-нибудь в деревнях Кировской и соседних областей, если, конечно, замки-новоделы богатеньких буратин в расчет не брать?)

После баньки и небольшой экскурсии по нашим владениям в сопровождении галантного гида в моем лице застолье деньрожденьевское. Такового, как возможного только в семье преуспевающих фермеров по случаю шестнадцатилетия наследника и первого визита его девушки, описывать не буду – у некоторых обильное и неконтролируемое слюнотечение может начаться.

На веранде – в моей комнате то есть – Ленка, свернувшись в кресле сытой кошечкой, все наши ухищрения на предмет ее обаять оправдала:

- А классно у вас, Степка! И вообще, у вас в батраки нанимают?

Я надул грудь, разгладил на ней несуществующую бороду, сказал степенно:

- За харчи токмо!

- Если за такие, как сегодня, я подумаю!

Она с любопытством огляделась. Одобрительно кивнув, скользнула взглядом по корешкам книг на полке, взяла в руки папку с рисунками.

- Фантастику любишь?

- Не столько я фантастику, сколько она меня…

- Это как?

- Да вот снится временами такое-этакое…

- А впечатление - словно с натуры. Выходит, ты еще и художник?

- Балуюсь иногда, - застеснялся я.

- Признавайся сразу, какие в тебе еще таланты есть, а то я устала удивляться. Животновод и земледелец, понятно. Механизатор, судя по драндулету, на котором мы приехали. Книжки читаешь не белибердовые. Художник… Ей Богу, я начинаю о тебе думать как о перспективном и выгодном женихе!

Я еще сильнее грудь надул и выдал телеграфным стилем:

- А еще я танцую и пою! Весь из себя надежный и положительный. Со мной можно пойти в разведку, я никогда не оставлю друга в беде и для меня важнее всего простые семейные ценности. Я умный и сообразительный, твердо стою на земле, с уверенностью смотрю в будущее, у меня богатое воображение. И еще я экстрасенс: могу читать и внушать мысли на расстоянии. Список можно продолжить, но неловко как-то все о себе да о себе… - я встал, затоптался по скрипучему полу, чтобы она не услышала, как бьется мое сердце о ребра грудной клетки.

Ленка поправила прическу и улыбнулась.

Я вытащил из-за стола стул, уселся на него верхом напротив.

- Чего смеешься?

- Да так… Кино вспомнила. «Операция «Ы» и другие приключения Шурика». Это насчет внушения мыслей.

Я вырвал из оказавшейся на столе тетради по физике лист, написал, ладошкой прикрывая: «сверхпотрясающе», - и перегнул листок чистой стороной сверху.

Прикрыл лицо ладонями, сдавил под веками глаза и отчетливо про себя проговорил: «Ты мне очень нравишься, Лена! Ты мне сверхпотрясающе нравишься…»

Отошел к окну.

Сказал:

- В целом, смысл легко угадывается. Но вспомни, какое слово из угаданного тебе странным показалось, а потом посмотри, что на листке написано.

Ленка посмотрела.

- Это фокус такой, да?

Я промолчал. Ответ мне не понравился.

Очень кстати Кабысдош приперся. Встал в коридоре - в комнаты ему вход воспрещен, лег у порога, морду в лапы опустил.

Когда мы с Таньшей Лену по нашему ранчо водили, он в конуре прятался, а теперь объявился. Знакомиться пришел.

- А это что за… собачий Илья Муромец?

Ленка вовремя сообразила удивление в тактичной форме выразить, а не монстром Кабысдошину обозвать, как у нее на языке вертелось. А что вертелось, не только я, но и пес понял. Мы с ним те еще телепаты.

Кабысдош одним глазом на Ленку посмотрел, уголками губ улыбнулся. Но грустно как-то.

- А почему он такой печальный?

- Сны ему плохие снятся, - сказал я и почти не соврал: мне же после приключения на Аннушкином ручье снились.

- Бедный! – Ленка опустилась на колени, уши Кабысдошу потрепала, морду погладила. И давай ему что-то шепотом на ухо наговаривать.

Кабысдош приподнялся, ткнулся носом в Ленкины коленки, посмотрел на меня многозначительно.

- Вау, гёр-рр-ла! – сказал и ушел степенно, как собачьему Илье Муромцу подобает.

Домой Лену мы втроем провожали: отец решил, что негоже гостью одну в ночную электричку впихивать, и повез ее прямо в Вахрушин на «уазике». Третьей с нами Таньша за компанию увязалась, специально договорившись с бывшей одноклассницей у нее переночевать, чтобы завтра с утра в Киров первой электричкой.

С Ленкой они на заднем сиденье всю дорогу прочирикали. О своем, о девичьем. В такие разговоры бестактно третьему встревать. Вот я и не встревал – было о чем молча подумать.

Камагулонский дружелюбный

Проснулся, потянулся, глазыньки протер – и едва не заорал с перепугу. Не сразу вспомнил, с кем накануне подружился. А тут на тебе - сидит рядом флегматичное чудище, помесь морской звезды с киндер-сюрпризом и пучешарием своим по сторонам крутит!

- Гвир! – говорю, - с добрым утром то есть.

- Гвир-ква, - отвечает, - гвиррр–чик! – и оба глаза вниз сведя, показывает, где у него хвост: - Гвирчириква! – а мне отчетливо наше вятское послышалось: «Гли-ко, чё у меня!»

И правда, есть на что «гвирчириква». Откуда-то Мой Гвир, пока я ухо давил, притараканил штук двадцать двенадцатигранников - мелких, с шарикоподшипник тракторный.

- Ну и зачем?

Мой Гвир в ответ прогвиркал целую речь. Мол, очень редкая и полезная весчь. Особенно, если повезет Отмыкателей Сокровенного Луча в Святилище у Черной Материнской горы отыскать хоть пару штук. А не повезет, легче от Ползучих-Черных-Тварей-не-из-Священного-Озера-но-Очень-на-Них-Похожих отобьемся…

Я головой помотал, чтобы шарики и ролики по местам разъехались. Не зря накануне про активаторы да чипы думал. Чем не отмыкатели? Перевод с гвирского, ручаюсь, точный – я ведь, как проснулся, ментальный усилитель к вискам сразу прихлобучил, но… Скажите, вы много из этой ботвы про Отмыкатели поняли? Вот и я, сообразив про двенадцатигранники по аналогии с тем, как одного из Ползучих-Черных большой двенадцатигранник в пятно копоти оприходовал, про Отмыкатели нифига не понял.

По крайней мере, подтвердилась правильность выбранной товарищами дороги. Рогатая гора, которая черная, надо полагать, и есть Материнская. Так что нам по пути, и вдвоем веселее будет. Тем более с местным аборигеном.

Сгреб я двенадцатигранники в «сидор».

- Добро, - говорю, – веди, Сусанин!

Сусанин повел – в смысле, запрыгал, указывая направление и терпеливо дожидаясь, пока я, потный и сопящий, через какую-нибудь крупную каменюку переползаю.

В процессе следования я засомневался: не слишком ли фамильярничаю с представителем местной титульной нации? Вдруг Мой Гвир у местных большой начальник? Или здешний Ньютон пополам с Гомером?

По поводу Ньютона с Гомером я быстро успокоился: Мой по валунам прыгал так же шустро, как его маргинальные братья «гуроны». Стопудово не эпический сказитель, не кабинетный ученый. Сказительство и научные изыскания суеты не терпят. Мне вот на ходу, когда я за подпружиненным аборигеном едва-едва поспевал, разве что на слегка пофилософствовать сил хватало.

Проваливаясь по щиколотку в зыбучей щебенке, продираясь между валунов, рискуя порвать шкуру об их острые сколотые края, я хвостатым позавидовал: ноги из-за их малой полезности на Камагулоне реально не нужны. По липкому чернозему удобнее ползать. По песку рядом с водоемами, как и по галечнику, прыгать. Выходит, у местных организмов ноги или в хвост, или в щупики-ворсинки не зря переделались. Или их такими по приколу биотехнологии сделали.

Мой Гвир, наконец, то ли сжалился надо мной, то ли просто проголодался. Остановился у валуна, снизу несколькими самобранками облепленного, и давай в свой жабий клюв серо-коричневый «мох» кусками запихивать. В сыром первозданном виде. Действительно, время для завтрака подходящее. Особенно для тех, которые фермеры.

Я с наслаждением потянулся, рюкзак к ногам опустил, куртку снял, сверху на нее улегся и «Приятного аппетита!» Моему Гвиру пожелал.

Тот чириквакнул в ответ «Спасибо!», отодрал полоску от питательного коврика, ложноручонками (тремя штуками сразу) в рулончик свернул и мне протягивает. Отведайте, мол, нашего угощения и не обессудьте, чем богаты, тем и рады.

Я рулончик взял, пару пшеничных булочек из него вылепил, одну демонстративно надкусил, другую обратно гвиру протянул. Гвир удивился, осмотрел со всех сторон булочку, обнюхал, призадумался… и вдруг довольно умело перелепил ее в какую-то более привычную для себя снедь.

Теперь удивился я. Если чувак так быстро в тему врубился, что ему мешало самому до этого фокуса додуматься? Местами жутко сообразительный, а где-то тормоз. Или… Или его поведение хорошо в теорию вписывается, которую сам я склонен воспринимать фантазией в порядке бреда и которой, кстати, Ермакову обязан, впарившему мне ее в виде сюжета фантастического романа, наверняка им же и придуманного.

Все знают про недостающее звено в учении Дарвина. Про то, что археологией доказана лишь двоюродная степень родства между человеком и обезьяной. Предок у нас с обезьянами в натуре общий, а вот насчет человеческого прародителя глухо. Отсюда и сюжет: прилетели на первобытную Землю из Дальнего Космоса инопланетяне и, в помощниках нуждаясь, отловили в джунглях нескольких обезьян с развитыми хватательными конечностями и вбили им в мозги мнемограмму разумного поведения. Чтобы в исследованиях помогали – лагерь обустроить, при кухне подежурить, принести что-нибудь, сбегать, куда пошлют… Валька очень жалостно финал описывал – как печально засапиенсованные приматы в небо смотрели, когда их гуру и благодетели до дому подались.

Возможно, и в кругоносцев-гвиров разум извне… вгвирячили. Самостийный разум обязательно более автономным должен быть, а эти хлопцы, пока не объяснишь и не покажешь, ни во что не врубаются.

Дровишек я из самобранок наготовил, костерок сообразил, палатку, какие в Поганковых джунглях наловчился делать. Посидели с собратом по разуму, на живой огонь глядючи – Мой Ласковый данным зрелищчем был вторично очарован, – похавали от пуза. Тем более что я не ужинал вчера, чтобы гвира, сильно тогда опасавшегося, как бы его не сожрали, не нервировать. Тут меня снова в сон сморило. Привык в электричках кемарить, да и недаром говорится: после обеда сон серебряный, после завтрака золотой. Спал ли Гвир, не знаю. Скорее всего, пока я ребро давил и щеку плющил, так и просидел перед костром восторженный.

Вятский, на отца руку поднявший

В город въехали уже в начале первого ночи. Снег крупными хлопьями пошел, в воздухе безветренном закружился. Как ни странно, на улице Васнецова фонари горели, что при нашей суровой действительности даже не редкость, а почти чудо; к тому же – полнолуние, и небо, кое-где белесыми тучами запятнанное, в целом бархатно-фиолетовое, звездное.

Первой Таньшу высадили по указанному сестрицей адресу.

Потом я с Леночкой попрощался. Батя деликатно из машины не вылазил, и мы минут пять у Ленкиного подъезда простояли. Снежинки так красиво ложились на песцовый воротник ее пальто, что я песенку глупую каких-то «Ирисок-Барбарисок» вспомнил: «Лучшие друзья девушек – это бриллианты»…

Мог бы сколько угодно простоять. Молча. Снежинки разглядывая и иногда украдкой – Ленкины глаза. Огромные, с ресницами пушистыми, как те же снежинки.

- Пора, - Ленка вздохнула и в свои руки в шерстяных варежках с вышитыми на них сверху солнышками мою ладонь взяла. – С днем рождения тебя, Степашка! – и в подъезд убежала.

Я еще с минуту потоптался перед дверью, которая за Ленкой захлопнулась, вздохнул и пошел к машине.

Если бы не батя, Ленка бы меня на прощание обязательно в щечку поцеловала. А может, и не в щечку.

Дверцу «уазика» открыл и чертыхнулся. Во включенном радио как раз заканчивалась песня Розенбаума:

А мы идем совсем не так, как дома,

Где все для нас давным-давно знакомо,

Где трупы видят раз в году пилоты,

Где с облаков не валят вертолеты;

И мы идем, от гнева стиснув зубы,

Сухие водкой смачивая губы.

Идут из Пакистана караваны

И, значит, есть работа для тюльпана

И, значит, есть работа для тюльпана…

На отца эта песня сильно действует. Скулами каменеет, отключается и начинает в одну точку невидящими глазами смотреть. Если вовремя не дать нужную таблетку, приступ случиться может.

Вроде обошлось. Папка с волны на волну переключился и – надо же! – наткнулся на эту хрень про бриллианты. Впору мне зубы стиснуть и лишнего не брякнуть, если батя чего-нибудь в насмешку ляпнет.

Поехали.

Батя от комментариев воздержался. Он вообще немногословный, но уж если чего скажет – так скажет. Поэтому наши с ним разговоры, начиная с возраста, когда я еще соску-пустышку мусолил, в памяти держу. Важнее этих бесед у меня в жизни мало чего было, поэтому и запомнились. Как и все моменты, когда мы с папкой на двоих, почти не разговаривая, работу делали. Так быстрее всему учишься, когда по взглядам угадываешь, что от тебя требуется. А не догадаешься - либо конец бревна тебе по ноге сыграет, либо охапку сена, когда батька внизу подает, а ты сверху принимаешь, на всю морду лица огребешь. Поэтому у меня лет с пяти получалось по одному шевелению папкиных бровей ключ на семнадцать, а не на двадцать подать и за нужными гвоздями в столярку сбегать - скажем, за дюймовкой, а не за сороковкой. А после двенадцати лет все, что отец, то и я умел. Ну, если честно, то почти все.

За переездом после последнего поста ДПС отец меня за руль пустил. Мне в кайф: ездить я лучше Таньши умею и вообще с любой сельской техникой управляюсь (не хвастаюсь), но насчет прав – по возрасту рано. Только ворохнулось предчувствие нехорошее. Я за руль не просился, папка сам инициативу проявил и, скорее всего, оттого что заплохело ему. Не иначе, «афганский сюрприз» зашевелился.

Погнал я «уазик» на предельно возможной на зимней дороге скорости, но у Костенниковского пасева вижу: не успеть, хотя до дома меньше двух километров.

- Останови, Степан, - батька не сказал даже, просипел. – Воздуха мне…

Я по тормозам и машину юзом, бампером в сугроб на обочине. Отец дверцу распахнул и сразу вываливаться начал. Я со своей стороны пулей выскочил, успел батю подхватить. Тяжелый, лицо серое, губы плотно сжатые, фиолетовые…

- Папа, папка, не умирай!!! – с криком слезы фонтаном брызнули.

Оттащил батьку на обочину, опрокинул спиной на скат сугроба, куртку на нем рывком от воротника надвое по молнии распластал. У самого сердце словно кто-то ледяными пальцами в горсти сжал, ревмя реву… Потом всхлипнул, задержал дыхание, размахнулся и со всей силы тыльной стороной ладони по груди папке - нна!

Ни о чем не думал – некогда, да и неоткуда осознанию правильности того, что делаю, взяться. Словно бы и не намеренно отца родного вдарил, а на мне закоротили два контакта вольт на пятьсот и такая вот моя по отношению к родителю моторика рефлекторно взбрыкнулась. Но вовремя. Еще бы секунд десять…

Ткнулся в сугроб с папкой рядом, руками снегу поднаскреб и – к лицу. Сразу в глазах жечь перестало и голове легче. Отец рядом зашевелился, сел. А я пошевелиться не могу.

- Откормили бугая, - слышу, - как кобыла копытом под ложечку звезданула!

С трудом сдержался, чтобы в голос не всхлипнуть, плотнее лицом в снег влип, но губы, чувствую, сами в широкую улыбку разъехались.

С минуту думал, как в ответ отшутиться:

- В другой раз придуриваться станешь, точно копытом, а не ладошкой звездану! И вообще, а почему кобыла, не конь?

И отпустило окончательно. Заговорил про «другой раз» и вдруг понял: а не будет другого раза. Завязали, короче, с темой «афганского подарочка» окончательно.

Поднялись, отряхнулись. А снег как шел, так и идет огромными пушистыми хлопьями, свет от фар «уазика» из темноты обыкновенные елки под серебристые маскирует, луна плывет масленичным блином, изредка, как балерина пачкой, в облака снизу укутываясь.

- Красиво, - даже батьку на патетику пробило. Руками меня за шею обхватил, к себе прижал и – прерывистым шепотом: – Спасибо, сын…

За руль папка сел спокойный, я бы сказал: какой-то весь из себя умиротворенный. Когда во двор усадьбы завернули и перед тем, как из машины выйти, даже прикололся:

- Надеюсь, у тебя в привычку не войдет отца родного чеглыздить? - помолчал чуток, потом добавил: - Матери ни слова! – и пошел ворота закрывать.

Я его на крылечке подождал, чтобы в избу вместе войти.

Глава 9

Глава 9

Вятский, в лыжи обутый

Снег валил всю ночь, но утром распогодилось. Я когда в окошко глянул, сразу Пушкина вспомнил: «Мороз и солнце! День чудесный!»

Снегу, пушистого, искрящегося, ослепительно белого, насыпало столько, что нестерпимо захотелось выскочить на крыльцо и, как есть в трусах и майке, – в сугроб.

Проснулся, кстати, непривычно поздно - солнце оранжевым апельсином больше чем на три четверти над горизонтом поднялось. На часах почти десять. Хорошо, сегодня воскресенье и в школу не надо. Утреннюю работу мама с папкой, выходит, сами переделали. И свою часть, и за Таньшу, которая в Киров умотала, и за того парня. За меня то есть. Пожалели младшенького, выспаться дали. Немного стыдно стало. Тупо по утрам ухом подушку плющить я давно отвык, ощущение - будто опух весь от безделья, невыработанная энергия наружу просится. Ладно, должок в наше семейное дело вечером и завтра с утра с лихвой отработаю, а поскольку сегодня так фишка легла, грех случаем не воспользоваться. Тем более, что:

Под голубыми небесами

Великолепными коврами,

Блестя на солнце, снег лежит;

Прозрачный лес один чернеет,

И ель сквозь иней зеленеет,

И речка подо льдом блестит…

По-быстрому оделся, лыжи достал из подклети. Примерил – маловаты, но с простым носком терпимо. Там же из старого хлама за прадедовским сундуком отрыл собачью упряжку на постромках, три года назад собственноручно излаженную и заброшенную прошлой зимой по причине бурного роста и утраты подростковой худощавости и угловатости.

И - на крыльцо. Кабысдошке вытащенное показывать.

- Ояврик, Кабысдош!

Пес из конуры выкатился кубарем и от радости по-щенячьи взвизгнул. Вспомнил забавы наши молодецкие и на мое приглашение откликнулся с энтузиазмом и чувством глубокого удовлетворения, о чем умильным выражением лица своей морды отсигнализировал.

«Ояврик» - из давнишнего детского фильма про тундру. Так герой, пацан-чукча, приехавший из интерната домой, разговаривал со своим псом: «Каникули, Ояврик, каникули!» Ну а для Кабысдоша «ояврик» как бы пароль: едва услышит, сразу выставляется в полной готовности из песьего Ильи Муромца ездовую собаку изображать. И что характерно, радостный такой, словно в конуре кучу мослов затырил, хотя я с последнего раза, когда он меня на постромках тащил, порядком отяжелел.

Не стал я злоупотреблять Кабысдошкиной доверчивостью и его неподкупным дружеским ко мне расположением. До окраины ельника через снежную целину мы с ним рядом бежали. Он по-волчьи подпрыгивал в мягком снегу, я лыжню наводил. А вот на увалах у Аннушкиного ручья вдоль просеки под ЛЭП и на Костенниковском пасеве я его поэксплуатировал по полной. Когда убедился, что и песик с позапрошлогодней зимы тоже мышечную массу нарастил. По весу пропорционально моей, а по качеству, пожалуй, и получше. Несмотря на то, что и я как бы на печке не лежал, целлюлит на себе не отращивал.

На лесных тропинках между полянками вдоль замерзшего ручья белок распугали уйму. Псина так расшалилась, что, помимо ездовой, себя охотничьей воображать стала. В самый для меня неожиданный момент вырвала постромки из рук и в чащобу ломанулась – за зайцем, судя по следам, которые я, когда из снега поднимался, рядом увидел.

Поднялся, короче. Кулаком вслед убежавшему ездовому средству погрозил, шепотом матюгами его обложил. Вслух нельзя: на ругань и матюги особенно Кабысдош обижается. Его даже сукиным сыном обзывать опасно: сразу на дыбки встает и обидчику в лицо заглядывает. Попробуй прощения не попросить – реально за честь матушки заступится.

Отряхнулся, лыжу левую, в падении соскочившую, поправил. Гляжу: Кабысдош зайца матерущего гонит. Сообразил, что по рыхлому снегу зайца голенастого ни собаке, ни волку не догнать, а тут справа ручей замерзший, за которым обрывистый берег, слева поляна, исчерченная лыжными следами, а прямо я стою. Косой, меня увидев, замешкался на долю секунды, и Кабысдошке его в воздухе плечом сбил и, полуконтуженного, зубами хвать за шкирятник.

- Ай, молодец!

Пес в ответ на комплимент заважничал, зайца тряхнул пару раз, чтобы не трепыхался, и гордо в мою сторону пошествовал.

- Але, гараж! – говорю. – Сезон охоты еще не открыт!

Про «сезон охоты» я так просто ляпнул, но Кабысдош типа понял: остановился обескуражено, посмотрел на меня странно, голову книзу опустил, зарычал. Заяц взбрыкнулся – и только гузном между елок засверкал. Пес на него внимания – ноль. Напрягся, голову еще ниже опустил, шерсть на загривке дыбом. Теперь мне страшно стало. В утехах молодецких нас с Кабысдошкой опять на то место у Аннушкиного ручья занесло, что и два месяца с небольшим назад. Как раз в десятке метров от места, где сейчас стою, с велика и навернулся. А поскольку ручей замерз, то и не заметил, что стою рядом с обвалившимся выворотнем, из-под которого тогда черную фиговину вытащил. Если, конечно, не померещилось, что вытащил. А коли выворотень тот самый и под снегом ниша в берегу та самая угадывается, выходит: скорее вытащил все-таки, нежели померещилось…

И ведь, блин, стоило подумать: глюк – не глюк, глюки по новой начались!

Кабысдош с ума собачьего сошел, крутанулся волчком, потом давай на снегу кататься, зарычал и… исчез.

Беззвучно. Был – и нет его.

Пока я заорать собирался, он снова появился. Причем не сразу, а постепенно, отчего не просто заорать – заверещать хотелось. Во всю ивановскую и крепко зажмурившись. Не кино ведь, когда комбинированным наложением кадр на кадр такое снимают.

Кабысдош именно покадрово воплощался - сначала полупрозрачной фата-морганой, потом постепенно объем приобрел. При этом картинка с его изображением пульсировала и зеркально переворачивалась. То нос с хвостом местами менялись, то спина с животом и лапами…

Секунд сорок Кабысдошу понадобилось окончательно во плоти прежней (или не совсем прежней?) материализоваться. Если бы дольше, боюсь, пришлось бы мне реально в областную поликлинику в Семушинском медпункте направление брать на прием к узким специалистам, которые за психическое состояние пациента отвечают.

Покатились, обнявшись, по снегу кубарем. Я его за шерсть треплю, чтобы окончательно убедиться, Кабысдошка передо мной, а не фантом или оборотень какой-нибудь; он языком меня лижет, убеждаясь: тут он я, никуда не делся, живой-здоровый, вопреки ему не без оснований померещившемуся.

Наконец Кабысдошка на пятую точку сел, отряхнулся, носом дернул и сказал на смеси собачьего с немецким:

- На хауз?

- На хауз, - говорю, вставая. - Классно погуляли!

Возвращались рядышком. Всю дорогу до родного крылечка я сам лыжами толкался, а не на ездовом псе ехал. Пес семенил рядом и постоянно меня носом под коленки подталкивал, с немецкого на английский перейдя:

- Гоу, Гоу!

Камагулонский на военной тропе

Ближе к перевалу булыганы закончились. На самой бровке – вообще ровная скальная порода. Словно поперек гряды Треугольных скал сверху гигантской циркуляркой чиркнули – сначала вперед, потом в обратную сторону. Скалы, между прочим, треугольными и отсюда смотрелись: слева одна, справа одна, а прочие за этими двумя, уменьшаясь в перспективе, выстроились, как если бы смотреть из прорехи в обруче на его края.

Впереди глетчер полого спускался вниз. В выемку, которая на противоположном краю снова вверх изгибалась стеной Вымяобразных гор, которые на самом деле и не горы вовсе, а края Обитаемого кратера, так вот причудливо по кромке изрезанные. Аккурат посередине выемки – Рогатые горы: поближе Матушка (гора с Черной Штуковиной), наискосок и чуть подальше Тетушка (кем ей еще быть, как не Тетушкой, если первая гора Матушка?) Матушкин рог наклоняется в противоположном от нас направлении, а Тетушкин к нему симметрично вершинкой тянется. А вот «Черную Штуковину» отсюда не видно.

Зато видно, как перед Матушкой глетчер опускается в белесый туман, из которого поднимается вверх уже подобием дороги и упирается в подножие Матушки, а там дыра. Явно не естественного происхождения.

Перед самой дырой серебристого оттенка точек каких-то великое множество, а чуть ниже места, где мы с Моим Гвиром пейзажем любуемся, изогнутая дугой буквы «Ч» от боковой грани Тетушки другая дорога в глетчер упирается. Путь в обход, надо полагать, но нам туда не надо. И хорошо, что не надо, – жутковато выглядит. Даже для меня, привыкшего к Камагулонским сюрпризам. Во-первых, что-то вдалеке очень на крутейшую автомобильную пробку похоже, а во-вторых… Трудно объяснить, но попробую. В общем, вид, как если бы фотографию на несколько частей косо разрезали, а потом внахлест куски соединили, чтобы в целом снова прямоугольник получился. Такое со мной уже было – на мгновение померещилось перед тем, как я из первой штозабяки «устриц» поджарил. Только здесь более отчетливо и не фотография, а изображение он-лайн.

Давно не оглядывался и, пользуясь случаем, оглянулся. Красота неописуемая! Пояс Поганковых джунглей отсюда вполне ничего выглядит, Жемчужное озеро - вообще отпад: идеально круглое, с изумрудной водой, куда с небесной тверди под прямым углом время от времени весьма живописно столб ослепительного света низвергается. В целом, вид круче, но напоминает Гороблагодатский карьер, когда на него смотришь от памятника Степану Чумпину. (Это в городе Кушва, Свердловской области, куда три года назад мы к папкиным родственникам в гости ездили.)

Полюбовались, передохнули. До развилки «Ч»-образной двигались легко, пока снова каменюки не начались. А когда развилку прошли – в смысле, кто-то прошел, а кто-то пропрыгал, - новенькое в пейзаже обнаружилось. «Кости» в камнях. Где тонким слоем, а где навалом. «Кости» в кавычках потому, что сразу и не догадаешься, что кости – скорее, крошево из осколков панцирей и того, в чем, если богатую фантазию иметь, можно предположить сходство с мослами и позвонками, но больше похоже на давленную яичную скорлупу или ракушки, которых у нас по песчаным берегам Вятки и Чепцы полным-полно.

- Гвирчик Мой, - спрашиваю, – у вас здесь кладбище?

Гвирчик прогвиркал смутный образ текущего сверху вниз синеватого тумана. Мало у нас на двоих общих ассоциаций - попробуй угадай, что он имел в виду. Природный катаклизм или газовую атаку каких-нибудь местных фашистов.

- И часто у вас так?

- Гвиррр-нет.

- Это радует, – утешился я и зашагал прямо по костям - больше ноги ставить некуда.

Прогулка по кладбищу, пусть и по инопланетному, на минор крепко настраивает. Не природный катаклизм, точно. Слишком зловещи своим обилием бренные останки. В одном моя уверенность не поколебалась – в том, что в бывших обладателях этих остовов разума ни на копейку отродясь ни бывало.

Читал я гипотезу про осьминогов и кальмаров как приматов моря, то есть тварей разумных или полуразумных. Ерунда, по-моему. Я кальмаров видел только свежезамороженными, но вообразить их разумными так же легко могу, как представить наличие интеллекта в автомобильной покрышке.

Местные организмы, даже гвиры, не выбрались из экологической ниши, которую у нас занимают головоногие. Разве что не головоногие они, а головохвостатые.

Но есть две вещи даже на мою банальную эрудицию совершенно аномальные. Природа антрацитовой слизи и наличие разума в Моем Гвире. Идея внешнего ментального вгвирячивания для романа хороша, всерьез ее воспринимать по-любому стрёмно, но, кажется, именно она точку над i ставит.

Еще подумалось: здесь по глетчеру не гигантский ли коврик-самобранка, не великанский ли антрацитовый медузенок, скатились, подъедая всю органику, которая плохо лежала и вовремя не убежала? Что двенадцатигранники – навряд ли. Видел я, что они с фауной делают: пшик – и готово! Кстати, и коврик косточек бы не оставил – в косточках для него самый смак. Антрацитовый гипермедуз тем более.

Замучился я с философией, на лирику перешел: «О поле! Кто тебя усеял мертвыми костями?»

Мой Гвир в ответ: Запредельно-Могучие-Отцы-Основатели-Которые-Отвечают-на-Вопросы-и-Решают-Всё.

Довольно смутный для моего понимания образ, но в целом я картинку усек. Двенадцатигранники, образовавшие глетчер, и туман – это страховка для надежности. Агрессивно настроенную живность истребить и к Вершине-Материнской-Горы по делам Предназначения шествующим дорогу очистить. По поводу тумана информация гвирова мне реально туманной показалась: мол, убойно действует, но не сразу. В случае чего, мы не ежики, не заблудимся и из тумана, куда надо, выскочим во время. (У меня по русскому твердая «четверка», и «во время» через пробел здесь написано правильно. Именно так Мой Гвир прочириквакал: не наречием, а существительным с предлогом.)

Отчасти Гвир меня утешил. Мол, не грузись, Степан Александрович Баркатов-Камагулонский, костяное крошево – это чтобы тебе куда наступить было, и «бедных Йориков» не жалей: они того не стоят - всего лишь Твари-Похожие-на-Обитателей-Запретного-Озера. По отгвирчирквакнутому, в Тварях-Похожих-на… я узнал штозабяк и медузенка-извращенца, с которыми уже сталкивался. Реально грузить себя перестал, воспринимая останки под ногами не последствиями запредельной жестокости, а наоборот, проявлением гуманизма. Уразумел ведь из мыслеобразов Моего Ласкового, что ракушкообразные твари из штозабяк могут до размера КамАЗа вырасти, а мне их и в микроскопическом виде не жалко. Одна нестыковка напрягала: кости-то откуда взялись, если здесь штозабяки из антрацитовой протоплазмы шествовали? На это мое недоумение Мой Ласковый еще один образ гвирчикваками нарисовал – опять же мутный, мало чего объясняющий. Типа того, что здесь антрацитовые штозабяки не шествовали, а ехали внутри тортил, чумуданов и прочих диких тварей из дикого леса. От такой картинки я головой сильно-сильно помотал и решил просто тупо шагать дальше. С этой непоняткой насчет внутри как-нибудь на досуге разберемся.

Когда вновь вышли на подъем к подножию Рогатой Матушки, начал мой Вергилий, снизу подпружиненный, целеустремленно вправо забирать. Глетчер закончился, и то, по чему я шагал, а Мой Ласковый прыгал, чем дальше, тем больше напоминало нахоженную тропу. Хотя и петляющую между ожидаемой порцией булыганов.

У нижних булыганов и кладбище закончилось. Новообретенный пейзаж по контрасту с прежде виденными удивлял чистотой и ухоженностью. Разве что уличных регулировщиков не хватало.

Представил себе гвира в форме дэпээсника и чуть не расхохотался.

То есть расслабился – и напрасно.

Сусанин мой, очередной раз прыгнув, умудрился в последний момент в воздухе траекторию изменить, и заверещал предупреждающе, но я по инерции в проход между первыми каменюками уже шагнул.

И наткнулся на чумудана-переростка с серой плесенью на грязно-коричневом теле. Раз в шесть крупнее тех, которые в Поганковых джунглях. Голова, в натуре на чемодан из бугристой крокодильей кожи похожая, к мясистому хвосту прикреплена, глаза на полуметровых отростках как у улитки. Про зубы - отдельная песня, от которой описаться можно: наподобие застежки-«краба» у Англины (Ангелины Станиславовны, «англичанки» нашей) на голове, чтобы волосы в пучке держались. Только зубья сантиметров шестьдесят каждый на хлопающих челюстях и из пасти под углом вперед выпирают, а челюсти шире всей чумудановой башки.

Мы поначалу оторопели оба, но этот паршивый монстр хайло разинул и на меня прыгнул раньше, чем я от него.

Думаю, не специально. Здешние и самые безмозглые твари чуяли: им очень бо-бо будет, если я антрацитовой мамочке пожалуюсь. Чумудан на гвира охотился, да промазал. Фигово, между прочим, промазал - в полуметре от моего лица челюстями хлопнул, скотина.

Прежде чем испугаться, я на одном рефлексе ему кулаком в один из глазьев прямым хуком – бэмз! Эх, блин, жалко Лена меня, такого героического, не видела. И слава Богу, что она меня не видела потом, когда я во все лопатки от разъяренного чумудана удирал.

Чумудан обиделся и про гвира забыл. Наверное, он бы сразу раскаялся и прощения попросил, в меня зубами вцепившись, но пока раскаиваться ему было не в чем. Да и мне не шибко хотелось давать ему повод для раскаивания. Увертываться же удавалось, пока находились щели среди камней, через которые он протиснуться не мог. Со стороны посмотреть или потом вспомнить – весело. Как в старом фильме «Миллион лет до нашей эры», когда герой в щели между камнями прячется, а в щель эту заглядывает глаз огромнющего динозавра, а потом лапа с когтями метрового размера лезет, чтобы героя, как ядрышко из ореха, выковырять. Наяву такое пережить… Впрочем, сам себе удивляюсь: ну, бегаю от чумудана, значит, уворачиваюсь и между тем успеваю подумать, как бы это со стороны забавно смотрелось или потом вспоминалось…

Мой Гвир в беде товарища не бросил. Наоборот, спасти пытался до самопожертвования. Вокруг чумудана прыгал, прямо перед пастью распахнутой пролетал, от отчаяния даже на сверххитрость пустился: в очередном прыжке каким-то макаром умудрился размножиться на двух одинаковых гвиров. Что, кстати, его и спасло: чумудан на мгновение замешкался и вхолостую пастью хлопнул, из которой гвир – фантомный или настоящий, не разберешь – в последний миг выскочить успел. Но челюсти чумуданьи так громко вдарили, что двойник Гвира мигом самоликвидировался. А чумудан снова на меня переключился и уже не отключался, даже когда в очередном самоотверженном прыжке Мой его напружиненным хвостом по тому же глазу хлестанул, по которому я давеча кулаком залимонил.

Так мы втроем в догонялки минут пять играли, пока в компанию четвертый игрок не напросился. Догадались, кто?

Кабысдош! Сумел-таки, псина, комплексы свои на берегу Жемчужного озера (или Запретного, как его здешние называют) преодолеть. Почувствовал, наверное, как мне без него одиноко. Прошел по моим следам и джунгли, и лабиринт и оказался в нужном месте в нужное время. А вот как умудрился на первую башню вскарабкаться – сие тайна великая есть.

Прыгнул Кабысдошина между мной и чумуданом, расселся в любимой позе - чтобы песье достоинство наружу, осклабился и сказал:

- Гамм-бурр-герррр!

Чумудана проняло: попятился, болезный, но Кабысдош и сдавшегося врага не милует, когда враг физически не слабее его.

Всего-то повисел на чумуданьей нижней губе секунды три, и чумудан моментом покрылся черными точками, будто на него из баллончика аэрозольной краской попрыскали.

Я испугался: вдруг благодаря антрацитовой первооснове Кабысдошина, которого и так издалека не разберешь, собака он или ночной кошмар, сам в чумудана преобразится? Обошлось без кошмаров. Кабысдош себя контролировал. Малюсенькой толикой первосущности с чумуданом поделился, но тому хватило - в диком испуге прочь уполз, извиваясь, как гусеница на раскаленной сковородке.

Обнялись мы с Кабысдошиной. Я его за шерсть тереблю, уши руками трогаю, убеждаясь окончательно, каким бы он изнутри ни был, снаружи все равно самый мой лучший четвероногий друг, Кабысдошка меня языком лижет, повизгивает, а глазами по сторонам водит: кого тут еще, на хозяина посягнуть готового, насмерть уделать?

Поблагодарил я его за спасение, Гвиру представил.

Нашли местечко, уселись кому как удобнее. Отдохнуть и в себя придти после стресса.

Новознакомцы отнеслись дуг к другу с симпатией. Кабысдош по собачьему обычаю знакомиться к гвиру с тылу зашел, а тот исполнил замысловатый обряд, сопровождаемый интересными телодвижениями и гвиркваканием.

Я умилился:

- Идиллия, ё-моё! Точно, Элли и Тотошка в Волшебной стране, а с ними Страшила! Самое время с Железным Дровосеком повстречаться!

Кабысдош вскочил и носом повел: где «дровосеки»?

- Есть хочешь? – спрашиваю и, чтобы успокоить, пузо ему почесываю.

- Ноу! – отвечает.

Не успел еще проголодаться. И вряд ли стоит фантазию напрягать, представляя, сколько он в себя, антрацитового внутри, успел биомассы чумудана втянуть, пока на губе у того висел.

- Тогда вперед, банда?

Мой Гвир гвирчирикнул утвердительно и на хвосте поудобнее к прыжку изготовился, Кабысдош встал рядом, на смеси собачьего с английским степенно ответил:

- Гоу, гоу! – и посмотрел на вершины Рогатых гор.

Интересно, а ему-то откуда ведомо, что наш квест в ту сторону?

Двинулись. Немного кругаля дали, чтобы вернуться на давешнюю тропку, откуда нас чумудан спугнул, и, кстати, прошли мимо того, что от чумудана осталось. Жалкое зрелищче, душераздирающчее зрелищче…

Вышли на тропку, прошли ее всю – то есть километра полтора, вступили под арку из трех булыганов, от которой тропинка вдаль в туман уходила…

И тут нижняя челюсть у меня, как у чумудана давешнего, отвисла, и я заорал:

- Екарный бабай, блиииин!!!

Глава 10

Глава 10

Вятский в поезде

Настоящий, матерый снег покрыл землю только накануне Нового года.

Хорошо, я успел и Ленку прокатить на «снегоходе», и на лыжах с Кабысдошкой пробежаться, потому что на две недели вдарила аномальная оттепель и земля протаяла до липкой черноты. И не получилось у меня еще раз до Аннушкиного ручья смотаться с лопатой, ломиком и под выворотнем основательно покопаться. А потом и некогда стало.

«Зима! Что делать нам в деревне?»

Вопрос риторический. Зимой в деревне хлопотни хватает. Не как летом, но все-таки. На печи лежать некогда. Поэтому и просыпаешься, как обычно в полпятого, а то, по зимнему времени, и в четыре утра. Скотину-то обихаживать надо. Если по-быстрому сумеешь с доильным аппаратом коровенок обойти, подкинуть им сена-соломы в кормушки, бидоны с молоком выставить на ледник в сепараторной, то можно и снова на ребро до полшестого, пока завтракать не позовут, а потом на учебу.

С мясозаготовками разобрались по-умному. Сеть кировских кафе и ресторанов, с которыми у нас Ольгиными усилиями контракт, сполна обеспечили. За неплохие деньги.

Перед Налоговой отчитались, чтобы спать спокойно. Отпраздновали Новый год, Рождество.

Между праздниками, поскольку у меня каникулы, с батькой наконец-то наладили систему централизованного отопления и подачу горячей воды в избе и в подворье. Артезианская, помимо колодца, уже с лета была рядом с летней кухней. Системой хитрых труб водичка под естественным давлением плюс электронасос для надежности за полчаса набиралась в трехкубовый котел, списанный из Вахрушинской городской бани и кем-то в лихие девяностые по случаю «плохо лежало» прихватизированный, а после по дешевке бате проданный. Под котлом печку оборудовали, чтобы топить отходами с Рехинского леспромхоза. Радиаторные батареи на городской манер по периметру стен установили. Благодаря Лехе-кандидату с его инженерной гениальностью легко получилось. Еще бы миниэлектростанцию оборудовать, для нужд отдельно взятого фермерского хозяйства…

Может, некоторые из тех, которым мой экзерсис читать доведется, здесь на меня свое «Пфе!» скажут. Зачем, мол, у меня сюжет вязнет в никому не интересных и специфических подробностях? Кому в наше время сельская экзотика нужна? А другие некоторые, наоборот, упрекнут: почему, у меня про суровые деревенские будни и тяжкий сельский труд мало написано, а написанное – мимоходом и как про ничего особенного? А где про гудящие суставы, намозоленные руки, запах навоза? Про то, как на морозе приходится в скотных постройках печки топить да воду греть, коровенок-козочек-кабанчиков обихаживать?

А так как и те и другие обязательно найдутся, я и тем и другим вот что скажу: сами вы зануды. Читать, кроме моего, нечего? Полки от книг в магазинах ломятся - слева про злодейских «ненаших» и рефлексирующих «наших» вампиров-кровососов, справа про «Полюби меня с разбегу». А кому сельской экзотики не хватает, на тему «Вот моя деревня, вот мой дом родной» тоже немало понаписано. Правда, в прошлом веке.

А я живу здесь и сейчас. В деревне. Не горжусь, но и с теми, кто русскую деревню воспринимает свалкой для спившихся маргиналов, не согласен. Это родина моя. И я ее просто люблю. Такой, какая она есть, потому что без моей – и не только моей - любви она не выживет. Если у кого-то сейчас физиономия скривилась от моего квасного пафоса… короче, вы поняли, куда вам идти.

На самом деле, кроме этого лирического отступления, нет у меня ни желания, ни необходимости описывать суровые будни современных российских пейзан. Любой труд может со стороны подвигом показаться, но все делают, что надо, что в привычку вошло, и не заморачиваются по поводу своего якобы героического поприща. Кстати, и руки от лопаты, косы, вил или от коровьих доек только первые две недели болят. С непривычки. Как у меня болели, когда я семилеткой первый раз косу в руки взял - и все обушком да обушком по кочкам...

Восьмого января мы классом поехали на пять дней в Санкт-Петербург. Мне поездка не сильно вставляла. Было, чем дома заняться. У прадеда Петруни, земля ему пухом, помню, слово «турист» в одном ряду со «стилягой», «жуликом» и «тунеядцем» употреблялось. Если бы не Ленка, я бы на это дело ни за что не подписался - жизнь кончается не завтра, и в Москве, Питере побывать я еще успею. Но Ленка поездки ожидала с восторгом, и проблема выбора для меня отпала. Жалко, Вовчик Чирков не смог – к ним как раз приехала куча родственников погостить.

Собрались на Вахрушинском вокзале утром в количестве двенадцати штук: пять парней, остальные девчонки. Во главе с Терешкой - Терешиной Еленой Тимофеевной то есть. С родителями попрощались, выстроились на перроне приблизительно в том месте, где наш седьмой вагон должен остановиться, к посадке изготовились.

Не смейтесь: в Вахрушине в поезд сесть - что десантную вылазку совершить. Стоянка Питерского две минуты, а перроны у нас - когда ногу на нижнюю вагонную ступеньку ставишь, коленка в подбородок упирается.

Но загрузились оперативно и без потерь. Мы с пацанами заранее стратегию посадки обговорили. Двое в тамбуре остальных принимают: один девчонок по очереди за руки вдергивает, второй вещи через голову передает. Двое снизу (ой, как интересно!) девчонок подталкивают и кошелки с чемоданами - на гора. Самый малохольный, Валька Ермаков, на всякий случай стоп-кран контролирует.

Сели. Определились с местами, с некоторыми пассажирами поменялись, чтобы кучнее расположиться. Я, Ленка да Сашка Усанов с Тамаркой Вологжаниной купе подальше от Терешки оккупировали. Одно мне не понравилось: в соседнем компания работяг на сезонную вахту на строительство порта в Усть-Луге ехала. Но они от самого Нижнего Тагила квасили и уже упились до положения лежа.

Едва сумки и чемоданы по рундукам распихали – Киров. Двадцать минут стоянка. Наши из вагона на перрон попрыгали. За чипсами и пепсиколами. Я эти чипсы один раз на интерес попробовал, и больше мне их даром не надо. И вообще не пойму: полтора часа в дороге, продуктов полные сумки, а дитяткам чипсы прогорклые да кириешки подавай!

Но на перрон я тоже вышел. Следующая длинная стоянка только в Шарье, через четыре часа, а Шарья не Киров. Такая же станция, как наш Вахрушин. Купил в ближайшем ларьке шоколадку Ленке в подарок, вернулся в вагон, а в нашем купе два похмельных гоблина перед девчонками хвосты распускают.

Есть мужики, у которых павлиний инстинкт с возрастом лишь усиливается. Обычно, ничего страшного – посидят, побалаболят, но все-таки… Я с ходу, чуть не по ногам гоблинов ступая, между тем, который к Ленке клеился, и Ленкой уселся и, широко улыбаясь, спросил у гоблина тихим задушевным голосом:

- Чего тебе надобно, старче?

Гоблин растерялся поначалу. Потом фиксами золотыми ощерился:

- Борзеешь, мальчик? - и руки крест-накрест на груди сложил, пальчиками поиграл, типа визитку мне предъявил.

Смотрю, а пальцы от наколок синие. Из блатных, значит. Но терять уже нечего, и я ему:

- Вот именно, мальчик! И нефиг тут перегаром на ребенка дышать!

Гоблин побагровел, голову наклонил и как-то очень нехорошо прищурился.

- Грубишь?

- Отнюдь. Меня за вежливость в детском садике другим детишкам в пример ставили!

У Ленки глаза двумя сливинами под брови полезли, ладошкой своей она мою руку сверху накрыла, успокаивая. Усанов с верхней с полки ноги свесил и очки снял. У Тамарки грудь ходуном заходила – это она готовилась Терешку на помощь звать. А на меня накатило. Из той же серии, как и прочие непонятки, описанные выше. В смысле, я вдруг совершенно успокоился и мне даже весело стало. Гоблин номер два что-то такое почувствовал:

- Не кипешись, зёма! Засиделись мы в гостях, пора и откланяться, - и подмигнул приятелю с намеком: здесь не стоит, а вот потом, в тамбуре…

Поднялись оба, а я им:

- Сидеть! - и выражением лица Кашпировского изобразил. Отец рассказывал, был такой в конце 80-ых гипнотизер и мыслевнушенец. Который по телевизору все болячки лечил от насморка до геморроя, если больным местом к физиономии мыслевнушенца на экране прикоснуться.

Подействовало!

- Документы, - говорю.

- Чё? – гоблин номер первый отвечает.

- Документы предъявите!

- А зачем?

- А затем! Это я только выгляжу молодым. Это у меня амплуа такое, как в театре. Травести называется. А на самом деле я инспектор УГРО, капитан Панченко. Вот удостоверение! - достал из нагрудного кармана записную книжку, куда расписание уроков записываю, чтобы с мобильником лишний раз не париться, и, не выпуская из рук, гоблинам показал. Мысленно проецируя, словно это в натуре МВДэшное удостоверение. Точно так же, как на Осеннем балу слово «Чмо» на китель дембелю проецировал.

Подействовало. Гоблины прощения попросили и меня, капитана Панченко, слезно умоляли не устраивать им неприятностей – ведь только освободились и домой едут, и обещали больше со своих мест в четвертом вагоне не сходить и что даже в туалет потерпят до пункта назначения согласно купленным билетам.

Вперед забегая, скажу: как из нашего вагона умотались, больше я их не видел.

Наши потом долго удивлялись, а с чего бы некоторые вели себя… мягко сказать, неадекватно.

Короче, весело ехали. Спроси меня тогда, согласен ли я в поезде с одноклассниками прокатиться до Владивостока и обратно с заездом в Калининград, согласился бы. Не задумываясь.

А главное – Ленка рядом. Целых двадцать пять часов!

Мы с ней до двух ночи проболтали. Специально на свободные боковые места через проход от нашего купе пересели. Я и не заметил, как время пролетело.

- Я сначала насмерть перепугалась, когда ты с этими…

- Любая испугалась бы.

- Да не за себя, а за тебя, чучело!

- С чего бы?

Посмотрела Ленка на меня внимательно, улыбнулась:

- Сам догадайся! С трех раз.

Сердце у меня в груди подпрыгнуло. Я ведь едва мечтать осмеливался насчет ее хорошего ко мне отношения, а выходило, оно такое и есть. Теперь в лепешку расшибиться придется, но так себя вести, чтобы этому отношению соответствовать.

Угомонились, когда уже Вологду проехали, а заснул я не раньше четырех. Мелькали за окном огни фонарей, внизу, на нижней полке, кошечкой свернувшись, спала Ленка… Снилось опять что-то непонятное. Проснулся – снова сердце ходуном: что-то страшное приснилось. А что снилось, как обычно, утром из головы вылетело.

Камагулонский сообразительный

Насчет «ёкарный бабай!» - это я еще цензуру навел. Стыдно сказать, что вырвалось. Не сдержался, хотя обычно особые выражения из великого и могучего я стараюсь не употреблять, и меня сильно коробит, когда кто-то рядом их всуе употребляет. Хотя есть некоторые (и я даже знаю, которые), кто слюной исходит, называя на мат в устной и письменной речи чуть ли не высшим проявлением свободы творчества.

Мое отношение к матерщине простое. То есть деревенское. В деревнях беспутно никогда не матерились. На мате разговаривали по причине отсутствия образования и скудости лексикона, но при женщинах и детях – только те, кого сами деревенские беспутыми называют. Слово емкое, синоним к «отморозок», но по смыслу гораздо богаче. Сейчас в каждой избе и радио, и телевизор, а то и компьютер с Интернетом - то есть культуры хватает, и матерщина все дальше сдвигается в рабочие возгласы. Когда навоз лопатишь, понятно, не до изысканной речи, а если молотком по пальцу, вообще не до песен, не до стихов. И учтите: у нас, деревенских, многие словечки в лексиконе номинативно употребляются, а не с той негативно-неприлично-пошлой окраской, как у городских.

А уж когда городские интеллигенты матюги вовсюда втыкают, мне рядом стоять противно, будто у них изо рта воняет. Кто сейчас, оправдывая мат, готовы на себе тельняшку порвать, мне, деревенскому, втюхивая про демократические ценности в целом и свободу слова в частности, не напрягайтесь. Просто представьте, что детишки про учителя подумают, который, войдя в класс, с ходу по-тинейджерски чирикать начнет? Или когда в сельском клубе на встречу с читателями модный современный песатель-матершинник заявится? А к нам в Семушино приезжал один такой. На сцену вылез, бейсболки не снимая, будто она у него к голове гвоздиком приколочена, расщеперился на стуле и шутки шутить начал, чтобы простому народу пондравиться, - анекдоты пошлые, отрывки из своего гениального (а точнее, генитального) творчества… В общем, по полной придурком выставился – деревенские на это быстро реагируют. Молодняк бестолковый, на «расслабься-оттопырься-не-дай-себе-засохнуть» рекламой подсаженный, еще хавал и даже рукоплескал иногда, но книжечки песателя, даже с автографами, никто не покупал и, зуб даю, в библиотеку за процитированными шедеврами никто не кинулся. Которые пожилого возраста, те просто молча пальцем у виска покрутили.

Это я вроде как прощения прошу, что не сдержался. На самом деле было от чего заорать: шок сильнее, чем когда молотком по пальцу, потому что увидели мы за каменной аркой Железного Дровосека.

А Кабысдош не только увидел, но и понюхал! Успел, перед тем как... (см. ниже).

Даже для Камагулона явный перебор – покрытый кое-где коррозией на пластиково-металлическом корпусе взаправдашний робот!

Поднаторевшим на фантастической литературе встреча с роботом - заурядный штамп. Но я-то не литературный персонаж! Для меня Камагулон – реальность, данная в ощущениях. А в реальности штампы фантастической литературы есть как раз вещи абсолютно и запредельно нереальные.

Судите сами: наш «Дровосек» был похож на грибок-моховичок - шляпа зонтиком на двухметровой цилиндрической ножке, снизу овальная платформа на гусеничном ходу. Из-под шляпки параллельно туловищу свисают многочисленные гибкие манипуляторы, на шляпке эллипсом плетеная корзинка-антенна. Штамп на штампе! Дайте первоклассникам задание робота нарисовать, они вам лучше нарисуют.

Стоял робот удачно (не для нас, естественно) – там, где тропинка уходила в узкий проход между россыпью огромных камней и терялась в молочно-белом тумане.

При нашем появлении «Дровосек» загудел, антенну расправил и давай туда-сюда кататься.

Покатался, покатался, потом - ко мне и остановился.

- Ну, ква, – говорю.

И он в ответ: «Ква!» Но не как попугай, а осмысленно. С угрозой то есть. Целых два раза «ква» сказал.

Потом достал щупальцами из-под грибной шляпки два блестящих цилиндрика, концами их соединил, другие концы в мою сторону веером развернул.

И меня откинуло. Метра на два откатился. Кубарем.

Слава Богу, не покалечился, а вот Кабысдоша так шибануло, что он метров на десять назад отлетел, на всю задницу о землю шмякнулся и сознание потерял.

А поганец опять ко мне и снова цилиндры разводит.

- Понял, - говорю, - сдаюсь! - и руки в гору, как фашист под Сталинградом. Ничего не поделаешь, премся тут с простецкими рылами и в дресс-код не вписываемся…

Уже на земле понял: эта зараза пленных не берет.

Пришлось обратно за камни ретироваться – вдвоем с гвиром. Робот к нам бесчувственного Кабысдоша прикантовал и встал, гад, в позе Гэндальфа на Морийском мосту: «Ты здесь не пройдешь!»

А пройти сразу ой как захотелось! Если стража поставили, значит, была причина. Может, сверхразумные нанотехнологи-приколисты так от любопытных свою базу охраняют? С кучей полезных и в техническом плане все земное превосходящих артефактов?

Гвир хвост поджал, уселся и отгвирквакал: главное – антенна и надо бы ее… того.

- Хорошо бы. Но как? Вот кабы парочкой таких же трубочек обзавестись…

- Хабы, хабы… – проворчал Кабысдош.

- Очнулся, милый? – повернулся я к нему, радостный, что он очнулся. – Тогда иди, разминайся: есть план!

Кабысдош одно ухо вверх - заинтересованность изобразил. Гвир ближе придвинулся. Чисто совет в Филях…

- Значит так, - излагаю, – цилиндрики на счет «раз-два» действуют. Я беру каменюку поувесистее. Попробую в антенну попасть. Но в любом случае, когда кину, одновременно с трех сторон на Цербера прыгаем. И как фишка ляжет - кто успеет, должен антенну нейтрализовать, на вид она хрупкая…

Комплиментов, типа я новый Кутузов, не дождался. И вообще план мой банда выслушала без восторга.

Прыгать Гвир отказался категорически, прочириквакав что-то вроде: «В виду наличия неких весьма серьезных обстоятельств не могу себе этого позволить!»

- Козел ты, - говорю, - пингвинообразный! Нам вдвоем отдуваться?

Но и Кабысдош почему-то особого энтузиазма не проявил. Понятно, на мое «фас!» он даже под танк кинется, но сейчас демонстративно между мною и Гвиром на боку разлегся и голову виновато опустил. Он, животное, в словах не нуждаясь, «менталил» Гвира лучше меня.

Я вдруг вспомнил про «Оцеолу». Вождя диких «гуронов» то есть. Про то вспомнил, как он метко мусором и… хм… не только мусором в меня кидался, и меня осенило:

- Ладно, - говорю, - тогда придется тебе, Мой Ласковый и Нежный Гвир, научиться швырять камни.

Отошли подальше. Нашел я плоскую глыбу, Ласкового и Нежного на нее положил кверху пузом, а перед напружиненным хвостом камешек пристроил.

- Вдарь-ка, будто прыгаешь!

Сообразил Ласковый и Нежный, вдарил. Классно, надо сказать, вдарил - что твой миномет. Сам больше меня обрадовался, глаза по-хамелеоньи вывернул получше сектор обстрела обозреть и щупальцами замахал: давай еще!

Через полчаса интенсивных тренировок он стал лучшим пуляльщиком камней на Камагулоне.

- Я буду называть тебя «Вильгельм Телль», или просто «Вилли», - пообещал я Гвиру.

Выдвинулись на исходную позицию – то есть на предельно близкое расстояние, при котором цербер не возбуждался и за трубочки не хватался. «Минометогвир» установили, Кабысдош изготовился героическим прыжком лечь на амбразуру, я мачете поудобнее перехватил…

И первым же каменюкой Гвир снес антенну цербера нафиг!

Враг был деморализован и далее оставался безучастным к происходящему. Даже когда Кабысдош плясал перед ним танец собачьего презрения и подпись ставил. Примитивное, однако, устройство, на одну функцию запрограммированное: «не пущать и оттаскивать».

Как ни раскатывал я губу на силовые цилиндрики, автономно от Железного Дровосека они не работали. Но выбрасывать я их не стал – вдруг пригодятся?

Воодушевленные проявленным героизмом, мы двинулись вперед и наконец-то вырвались из обрыдлого каменного лабиринта на простор.

Зашагали и запрыгали (некоторые) по прямой дороге, укатанной, утоптанной, по сторонам не озираясь. Незачем было озираться: озираемого пространства - метров на десять. Прочее скрывалось в густом тумане, наделенном к тому же резким и не очень приятным запахом.

Прыгали-шагали, пока туман впереди не рассеялся и пока не увидели огромную, изогнутым конусом гору Матушку, прорезанную тоннелем в форме равностороннего треугольника, по ширине достаточного для шеренги из десяти человек.

А перед тоннелем, в шахматном порядке дорогу перегораживала чертова уйма «железных дровосеков». Сотни три-четыре, если не больше.

Глава 11

Глава 11

Вятский, в Питер приехавший

Прибыли на Ладожский вокзал.

Терешка, когда за окном питерские пригороды замелькали, чуть не прослезилась: она Герценовский пединститут в свое время заканчивала. Повела нас в метро, предупредив, чтобы кучкой держались. Она бы нас и парами за ручку идти заставила, но с девятиклассниками такой фокус не проходит.

Понять ее можно, только занудство ни одному учителю авторитета не прибавляет. Что мы совсем дети малые и неразумные? Понятно, в нынешние времена проблема инфантилизма подрастающего поколения имеет место быть. Сам постоянно удивляюсь, до чего много среди сверстников тех, которые между постоянным и переменным током разницы в упор не видят и, доведись им на вопрос отвечать, Неман или Днепр форсировали «двенадцатого в ночь внезапно Бонапартовы войска», помощи зала или звонок другу запросят, но среди наших таких не было – дома остались. И перед Терешкой мы себя паиньками вели, без особых проявлений юношеского максимализма, на авторитет классной руководительницы не посягая.

В метро, на эскалатор заполошно прыгая, мы аборигенам сразу дали понять: вятские приехали. Хоть и хватские, но метро для вятских экзотика. Вот если бы полчасика потренироваться, ничем бы от питерских туземцев не отличались.

Зато в вагоне вели себя - культурней не бывает.

На следующей станции меня толпа входящих чуть на одну бабульку не опрокинула. Успел руками в поручень вцепиться и спину напряг, чтобы не дай Бог бабушки хоть краешком куртки коснуться.

Бабулька моих усилий не оценила, губки куриной гузкой сложила и выдала:

- Молодой человек, не трясите на меня своей пылью!

Я о-бал-дел.

Мы, деревенские, к изысканному хамству болезненно относимся. Потому что не привыкли, когда хамят именно изысканно, а не по скудости ума или лексикона. Особенно, когда культурный человек, от которого ничего подобного не ждешь, гадости говорит только для того, чтобы, тебя унизив, личное превосходство обозначить. Мы, деревенские, перед таким теряемся. Если бы кто другой вида менее интеллигентного на месте бабульки оказался, я бы в карман за ответом не полез. Ответ-то у меня мигом в уме нарисовался: «Бабушка, ты, уходя, песочек со скамейки хотя бы ладошкой смети, чтобы под другими не скрипело!» - но сдержался, промолчал. (Если мой опус кто из питерских читает, одно мне скажите: вас - некоторых, а не всех, естественно, - так красиво хамить специально учат или с рождения дадено?)

Стою, значит, спиной от напора народных масс старушку оберегаю и о-бал-де-ва-ю. Молча. И что тут с бабушкой сделалось! Целую речь толкнула про невоспитанность нынешней молодежи, а я стою – и чем дальше, тем шире улыбаюсь. От этого она вообще посинела, затряслась вся. Я испугался: не померла бы. Хорошо, народ в вагоне подобрался веселый и сердобольный: ржали, но и старушке подняться помогли, до эскалатора проводили.

Кстати, она, как и мы, на Лиговском вышла. И уже на эскалаторе сумела-таки меня по-настоящему достать, прошипев в спину: «Понаехали тут!»

Есть вещи, которые я не прощаю, потому что есть вещи, которые прощать нельзя. Когда Терешка нас, по головам пересчитав, за метро повела и в ближний переулок направо завернула, вновь вперился я в спину злосчастной старушенции, идущей впереди нас вдоль лесов для ремонтных работ по фасаду одного из зданий. Про пыль вспомнил, про шипение, про «понаехали». И взглядом нечаянно по лесам скользнул, за мешок с цементом зацепился…

Трудно мысли контролировать, и я не успел в голове цензуру навести. Просто подумал: как бы старушенция выглядела, навернись мешок вниз и упади со старушенцией рядом, а я бы мимо прошел и извинился: «Простите, я к этой пыли никакого отношения не имею!»

И мешок вдруг сам по себе через железную арматурину перевалился, на острую кромку забора грохнулся, взорвавшись струями цемента, превратившими несчастную бабульку в подобие скульптуры подстать тем, которые мы потом в Эрмитаже видели.

Вот тут я испугался: оказывается, я потенциально опасен для окружающих Отрытие так ошеломило, что дальше шагал как во сне. Благо, было кому – Ленке то есть, - за ручку вести.

Поселились на школьной туристической базе в невзрачном четырехэтажном здании во дворе рядом с обычной питерской школой. Недорого, удобств по минимуму, но в пяти минутах ходьбы от метро. Пропуска оформили, вещи по тумбочкам распихали. Пацаны - все пятеро - в трехместном номере, в двух соседних девчонки по трое и этажом выше Терешка с Танькой Вотинцевой и Маринкой Осташковой.

Переоделись с дороги, чаю-кофею испили, закусывая остатками дорожных припасов, начали в город собираться. Не торчать же в холле перед телевизором, когда рядом Невский проспект, Зимний, Русский музей…

Происшествие со старушкой меня уже не отпускало. На кухне, куда меня девчонки за чайником откомандировали, попробовал с телекинезом поэкспериментировать. Фигушки. Крышка на чайнике, как я не пыжился и выпученными глазами ее не буравил, так неподвижной и оставалась, пока не закипело.

Но когда мне, повеселевшему, не пойми с чего подумалось: вот бы в окно кто камешком запустил, стекло треснуло.

Я из чайника кипяток вылил, новой воды из крана набрал, чайник на плиту поставил и сам на стул рядом с плитой опустился.

Сообразил: со старушкой и стеклом получилось, когда я в воображении картинку нарисовал, до мелочей представив, как оно потом и было. Оставалось научиться себя контролировать. Не представлять лишнего, короче говоря.

На стекле треснутом попробовал. При свидетелях в лице Вальки Ермакова, за мною и за чайником вторым номером девчонками откомандированного. Простой посыл: «А вот бы…» - не подействовал, а когда напрягся, брови сморщил, пальцы в кулак до побеления костяшек сжал, с каким звоном и какими брызгами осколки посыплются представил – блямс!

Валька створку в окне рядом распахнул, на улицу по пояс перевесился – посмотреть, кто там с улицы в окна камнями швыряется.

Отнес я чайник девчонкам, а Валька по пути отстал - дежурной по этажу доложить, что какие-то хулиганы с улицы в окнах стекла бьют.

Попили, поели.

Вышли на крылечко. Я - к Ленке и руку крендельком.

- Боишься потеряться?! – засмеялась она, но под мой кренделек свою руку просунула.

- А то! Сами мы нездешние, к городской суете не привыкши, из глухой деревни вятской приехавши…

- Ладно, вятский лапоть, пойдем приобщаться к цивилизации!

Прошлись по Невскому от Площади Восстания до Дворцовой площади, потом на стрелку Васильевского острова, оттуда по мосту от Университетской набережной к Исаакиевскому собору. Кое-кто из наших на многое не обращали внимания, а я, как на Анничковом мосту Клодтовских коней увидел, всю дорогу указательным пальцем нижнюю челюсть придерживал и ахал: «Казанский собор! Зимний дворец! Ростральные колонны! Медный всадник! Исакий!» Ленке спасибо сказал, без которой в Питер на экскурсию вряд ли бы поехал. А когда, еще перед Аничковым, Терешка нам на здание аптеки на набережной показала: «Ночь, улица, фонарь, аптека…» у Блока помните?» – мне сильно захотелось, чтобы наши куда-нибудь потерялись, и остаться с Ленкой вдвоем. Чтобы спокойно, без суеты все осмотреть, по фасаду каждого здания, Блока, Маяковского и Пушкина с Гоголем помнивших, ладошкой провести…

Не понравилось одно: жидкая каша под ногами, от которой ноги моментально промокают, а на ботинках белый налет остается. Ленка объяснила: дворники посыпают снег специальной солью – убирать легче. Ерунда какая! Ладно, на Невском все вылизано, но в других-то местах мало где убрано.

Камагулонский инициативный

Картина Репина: «Приплыли!» Вернее: «Не ждали!»

Кабысдош, бедняга, от неожиданности, как обычно, на задницу с разбегу хряпнулся, да и Мой Ласковый и Нежный Гвир уж как-то очень выразительно и эмоционально чириквакнул.

Облом неслабый.

- Как все нормальные герои, пойдем в обход? – без энтузиазма, а так, на всякий случай спрашиваю и на Ласкового и Нежного смотрю.

Ласковый и Нежный призадумался. От его задумчивости я толику надежды поимел – однозначное «нет» напряжения мозговых извилин не требует.

Правда, сразу одноклассника вспомнил, Сережку Власова. Его на уроке спросят, он встанет из-за парты, к доске степенно выйдет, помолчит минуты три, скажет: «Я не знаю», - и также степенно на место прошествует.

Выяснилось, наш Власов все-таки неповторимый оригинал. Потому что Ласковый и Нежный из задумчивости вышел с длинной речью: по другой дороге дольше получится и через тоннель в горе Тетушке, куда нам не надо, но нет худа без добра: там лежбище Великого-и-Ужасного-Который-Знает-Как-с-ни-Живыми-ни-Мертвыми-Справиться. Одна заморочка: придется по пути изыскать дары, без которых Великий-и-Ужасный с нами разговаривать не станет.

Почесал я темечко в глубокой задумчивости. Оптимизма слова Нежного и Ласкового не прибавили.

- Во-первых, - говорю, - давайте определимся, а нафига нам вообще в этот тоннель переться? Может, оно нам и нафиг не надо?

Гвир чириквакнул: надо, Степашка, надо!

- Ладно, - соглашаюсь. – Тогда во-вторых… Не лучше ли нам не на помощь Великого и Ужасного рассчитывать, а к твоим соплеменникам обратиться? Соберем чело… штук сто. Камнями пулять их научим, выступим против неприятеля гвирдейской минометной дивизией и раскурдячим «дровосеков» к едрене-фене. Или «гуронов» диких наловим…

Гвир мой, Нежный и Ласковый, в ответ отчириквакал: кроме него, среди гвиров разумных нет. Те, которые были, одиннадцать штук, раньше тоннелем ушли к Огромной-Черной-Штуковине-на-Вершине-Материнской-Горы-Дабы-Свершилось-Предназначение и там двенадцатого дожидаются. Кстати (тут я вообще ничего не понял), Предназначение мало того что без двенадцати Избранных, кругами отмеченных, свершиться не может, оно по-любому не свершится, если рядом с Избранными Великого Двуногого Чародея из Запретного озера не окажется. И якобы об этом тоже Великий-и-Ужасный напророчил. (Сообразили, почему я в правильности своего перевода с гвирячьего засомневался? Себя с Великим Чародеем позиционировать как-то уж слишком… Скромный я. Местами застенчивый даже.)

- А насчет «гуронов»?

Мой Ласковый от возмущения затрясся – без перевода понятно, какого он нелестного мнения о некругопузых сородичах.

Итог прочириквакнутому – гвирдейскую минометную дивизию из порядочных гвиров набрать не получится в виду наличия отсутствия таковых. А «гуроны» просто животные. Если их даже надрессировать камнями пуляться, то целиться, куда надо, они никогда не научатся. Прыгучие Зубы их до сих пор до последнего не съели лишь потому, что «гуроны» страха не ведают, боли не боятся и толпой на обидчика кидаются.

- Понятно, - вздохнул я, поднимаясь. – Отсутствие альтернативы, по крайней мере, препятствует напрасно потраченному времени на бесплодные сомнения. (Во как сказал!) Пошли к Великому и Ужасному.

Вспять двинулись. С чувством, которое поговоркой «Не солоно хлебавши» выражено. Очень неприятное чувство, знаете ли.

До развилки «Ч»-образной дошли, где и переночевали. На ужин я Кабысдошу из самобранки классную костягу сматрицировал – ту самую Великую Сахарную Косточку, которая собачьему племени по ночам снится и наверняка считается непременным атрибутом собачьего рая. Кабысдош костягу без остатка сгрыз, после кругом побегал, территорию пометил и рядом со мной дрыхнуть завалился, а Ласковый и Нежный, по обыкновению, на хвосте уселся - бдить.

Глава 12

Глава 12

Вятский, на гитаре играющий

В турцентр вернулись затемно. Как говорится, усталые, но довольные. На подходе всем казалось: дойти, перекусить, помыться – и в койку. Шиш! Переоделись, помылись, минут пятнадцать на койках повалялись и потянулись в холл.

В холле у телевизора выяснилось: у нас соседи. Группа спортсменов из Ленинградской области, пятнадцать человек и все парни. Накачанные… Пришли шумно, расселись развязно, базланить начали, наших девчонок обсуждать. Один клоун к Ленке моей пристал. Короче, та же история, как с гоблинами в поезде:

- Девушка, я непрочь иметь с вами секс!

Ленка - брови домиком, взглядом клоуна ниже плинтуса опустила и за плинтус утрамбовала:

- Послушайте, пан спортсмэн! Вы мне ваш е-мейл оставьте, а я вам список слов, уместных в обращении с незнакомыми девушками, сброшу. Заучите, чтобы дураком не выглядеть, с незнакомыми девушками общаясь, - и ближе ко мне пересела.

Я тоже пересел. Чтобы между Ленкой и… этим. Пана спортсмэна пальчиком подманил и прошептал на ушко:

- Хочешь иметь секс, сделай себе сам.

Хлопец руки в локтях расшеперил, мышцами в районе титек подергал.

- А ты знаешь, - говорит, - что у меня первое место в Кингисеппском районе по таэквондо?

- И чё? – говорю, а сам думаю, что делать буду. Если «чё».

В смысле, обойдусь или нет без приколов экстрасенсных, когда он свое таэквондо демонстрировать станет.

Решил, что обойдусь.

Хлопчик то ли к тому же выводу пришел, то ли осознал меру своей бестактности, но ответил примирительно:

- Извини, погорячился. Я же не знал, что это твоя девушка.

- Без проблем, - я его сразу зауважал (особенно за то, что он Ленку «моей девушкой» назвал) и руку для знакомства протянул: – Степан.

- Владислав.

(Комментарий к «зауважал». У нас в школе учитель есть, физик, Владислав Алексеевич. Путный препод, между прочим, физику объясняет так, что нужно запредельным лодырем-пофигистом быть или во младенчестве головой об угол стола пристукнутым, чтобы его объяснений не понять. И мужик стоящий – из тех, на кого девчонки засматриваются и кто у пацанов в авторитете. В классе седьмом он нам как-то между делом тест на наличие интеллекта продемонстрировал: если к здоровому амбалу подойти – из тех, у кого от сознания своего физического превосходства над прочими нижняя челюсть вперед, как ящик от комода, выдвинута, - и сказать: «Ты здоровый, а дурак!» - а тот вместо того, чтобы еще дальше вперед челюсть выставить и прохрюкать: «Чё ты сказал?» - удивится и ответит: «С чего ты взял?» - нужно срочно извиниться и наличие интеллекта в нем признать.)

Разговорились, и мне стыдно стало за мысли нехорошие по поводу накачанных спортсменов вообще и Владислава в частности. Классные ребята, как выяснилось. Не самоуверенные, а просто уверенные в себе. Это дешевая, обкумаренная пивом и сигаретами шелупонь под знатоков восточных единоборств молотит, а не наоборот. Кто свою силу реально разумеет, тому и доказывать о себе ничего не надо. Ну типа нашего Кабысдоша: этот дурноматом никогда гавкать не станет.

В холле за байками-разговорами долго просидели. Кингисеппские с нашими перекорешились, кто-то гитару принес и давай по кругу перепевки устраивать: один другому гитару передает, а наши девчонки влет все песни подхватывают.

Тут всех Ленка удивила:

- Передайте гитару, мальчики!

Гитару ей передали, уселась она поудобнее, ногу на ногу перекинув (мне понравилось, но хотелось подол халатика на ней одернуть, чтобы другие не глазели), колки на грифе подкрутила и выдала пару романсов. «Отцвели уж давно хризантемы в саду» и еще один, который я по названию не запомнил. Красиво спела и сыграла классно – перебором. Струны серебряным ручейком журчали.

- И как? – спросила, на комплимент напрашиваясь.

- Ничего, - говорю. – В ноты попадаешь!

Это я не из кокетства или вредности. Просто не люблю, когда все предсказуемо. Когда заранее знаешь, чего от тебя ждут.

- Нахал! – Ленка сделала вид, что обиделась. – Тоже мне, меломан выискался! Сам попробуй в ноты попади! Или по струнам хотя бы!

Я в ответ:

- Да мы больше коровам хвосты крутить привыкши… - и у нее гитару из рук – цап.

С ходу перебор как в заглавной теме фильма «Однажды в Мексике» выдал – у Ленки глазищи на лоб полезли, а Лёнчик Вострецов бутербродом с колбасой подавился.

И сбацал «Бесаме мучо» на испанском:

Besame, besame mucho,

Como si fuera esta noche la ultima vez.

Besame, besame mucho,

Que tengo miedo perderte, perderte despues…*

*Консуэло Веласкес

Выждал паузу и вдарил еще раз:

Целуй меня крепко и страстно.

Нас навсегда закружила в объятьях любовь,

Целуй меня – это прекрасно!

Радостью и ликованьем наполнена кровь. *

* Николай Николаевский

Спортсмены не выдержали – в ладоши захлопали. Терешка, сбоку в проходе тень отца Гамлета изображавшая, перестроилась изображать жену Лота. Ленка, взяв меня за локоть, только и смогла «Вау!» прошептать.

На самом деле все просто. У нас дома пластинка есть, старая, еще виниловая, батина любимая. Меня, мелкого, под нее спать укладывали.

Слова из закромов памяти, экстрасенсным даром усиленной, всплыли. А насчет игры - играл, в принципе, я на гитаре, но чтобы на публику… И чтобы так легко и виртуозно (без ложной скромности) – повод самому удивиться до полного изумления, если бы… Есть такой электронный музыкальный инструмент – точно не помню, но, кажется, терменвокс называется. Из специального ящика с нужными датчиками стерженек торчит, музыканту нужно всего лишь вокруг него руками водить, и получаются красивые космические звуки. Спросите у того, кто на терменвоксе этом играет, откуда он знает, как, где и в каком порядке ручонками размахивать?

В половине третьего ночи разошлись по комнатам – будь я дома, полтора часа до подъема оставалось бы. Первыми из холла потянулись спортсмены: у них режим, так сказали. Какой уж тут режим, пятикратно нарушенный, но их установка на дисциплину мне понравилась. Разошлись и наши. Вот если бы Терешка шугать начала, наверняка бы поманерничали и покочевряжились, но Терешка, как ни странно, клушу-наседку не изображала, просто прошла мимо с полотенцем через плечо, зевая, и через пятнадцать минут наших из холла сдуло.

Мы с Ленкой еще немного вдвоем постояли в темном закутке на лестнице между этажами.

И, как только мы наедине остались, Ленка меня локтем в бок – нна!

- Это тебе за то, что ты меня унизил!

- Я? Тебя?! Унизил?!!

- А то нет? Трудно было сказать раньше, что на гитаре классно играть умеешь?

- Типа подхожу я и вдруг от фонаря: «А знаешь, Лена, я на гитаре классно играть умею»?

- Скромняга, блин.

- Ага, – смеюсь и беру ее за руки. – А я, правда, классно сыграл?

Ленка не сразу ответила, и в полусумраке как-то странно ее глаза сверкнули.

- Как там в песне: «Целуй меня крепко и страстно»?

И ручонками мою шею обвила, прижалась…

Камагулонский целеустремленный

Сколько прошагали? Двадцать, пятьдесят километров, больше? Даже дождевой душ, от которого я уже не прятался в интересах личной гигиены, три раза принимать пришлось. Кстати, с дождем здесь очередная шутка юмора: все три раза дождь начинался, едва про душ подумаю.

Это я не жалуюсь. Комфортно шагалось на самом деле. Про отсутствие усталости, синяков и шишек с мозолями я уже говорил. Благодаря антрацитовой нано-прото-черт-его-знает-чего сопротивляемость организма на порядок повысилась. А у Кабысдошки, похоже, на два порядка.

Что еще классно - под каждым кустом (образно говоря) нам готов и стол, и дом. Пора бы привыкнуть, но не перестаю удивляться. Кабысдош, который поначалу, не мудрствуя, скатерти-самобранки зубами на части рвал и волокнистую серо-коричневую мякоть в естественном виде… того… абсорбировал, на меня с Гвирляндой глядючи да мои презенты припомнючи, научился лапами собачьи деликатесы скатывать – сахарную косточку, цепочку сарделек. После того, как я ему на морду ментальный усилитель нахлобучил, научился. Однажды петуха вылепил и сожрал – не живого, тушкой ощипанной, но точную копию Обормота, нашего куриного начальника в Мышонке пятилетней давности. Отомстил, называется, – когда-то Обормот Кабысдошину-щенка обидно в нос клюнул.

На обходной дороге фокусы камагулонских нанотехнологов-приколистов косяком пошли: в виде полуразрушенных коррозией механических тортил, чумуданов и других тварей, живых прототипов которых я еще не видел и не хотел бы видеть. Будто сумасшедший конструктор изгалялся, добиваясь от роботов абсолютного сходства с чудищами облыми и зело непотребными, которые ему в кошмарных снах привиделись, и зрелище впечатляло.

На поле под Прохоровкой в конце августа 43 года похоже. Теперь мне план насчет гвардейской дивизии гвирминометов даже не наивным показался, а реально идиотским. Машинки-то, чай, пытались к тоннелю в лобовую пробиться. Результат: помимо коррозии, у некоторых видок как у консервной банки, когда по ней кувалдой вдарят.

И вот еще что… «Железные дровосеки», надо полагать, запрограммированы на «не пускать и оттаскивать» кем-то не лишенным благородства и ударом на удар отвечали симметрично. Предположим, прешься на них голой грудью с пустыми руками – просто оттолкнут, полезешь с автоматом – из базуки влупят. Или как здесь – типа кувалдой по консервной банке.

Разве что те, по которым кувалдой, только первые километра полтора встречались, а дальше физические деформации постепенно сошли на нет. Но менее трухлявыми от ржавчины робомонстры не стали. Наоборот.

Кабысдош вокруг одного такого механизма побегал, понюхал, традиционное собачье письмо на нем оставил – и механизм махом серой пылью рассыпался.

И ведь не зря бегал, песий сын: нарыл носом что-то и мне в зубах принес. И типа взглядом спросил: «Хозяин, эта штукенция тебе ничего не напоминает?» А штукенция – копия артефакта с Аннушкиного ручья. Убедившись по моей реакции, что и он в своих предположениях не ошибся, песий сын лапой штукенцию от меня откатил и чуть ли не с реверансом – к Ласковому и Нежному.

Нежный и Ласковый от радости крышкой на кипящем чайнике запрыгал:

- Гвир-чирики-гип-гип-ура-чири-ква! Отмыкатель-Сокровенного-Луча-в-Святилище-у-Материнской Горы! – артефакт ложнощупальцами взял бережно и спрятал. Я и не заметил, куда.

- Але, салаги! – возмущаюсь. – Я не понял, кто здесь главный? Что за секреты от отца-командира?

Кабысдош голову виновато наклонил и смущенно отвернулся. Мол, не бери в голову, отец-командир, есть вещи, которые тебя не касаются!

Совсем оборзел, с… собака!

Гвир, наоборот, субординацию блюдя и чуть от натуги не лопаясь, гвирчирикваками доложил: обладание Отмыкателем Сокровенного Луча каким-то образом повышает шансы исполнить Предназначение в Специальном Месте на Вершине Материнской горы.

- Черт с вами, предатели. Прыгаем дальше!

Попрыгали, с осторожностью продираясь через ржавые остовы и пугая вездесущих ленапов. На всякий случай, я постоянно глазами вокруг зыркал. И – ничего похожего на оружие. Металлические монстры и оружием были снабжены аналоговым к средствам защиты и нападения своих биологических прототипов: зубами, хвостами…

Когда среди ржавой рухляди робот-гвир нарисовался, поразило абсолютное равнодушие к нему Нашего Ласкового и Нежного. Прыгал себе - и хоть бы хны. Как будто встреча со своим искусственным подобием для нашего прыгучего приятеля - явление заурядное. И это настораживало: получалось, пути создателей машин и гвиров пересекались. Что опять-таки вписывалось в теорию, которую я у Вальки Ермакова сплагиатил.

Уловив мои мысли, Нежный и Ласковый с очередным прыжком помедлил и смутно-доходчиво для моего разумения прочириквакал: в имеющем здесь место быть ничего загадочного и удивительного. Всего лишь составляющая часть Предназначения. И отнюдь не главная его часть, между прочим.

Я кивнул, типа понял. А Нежный и Ласковый бесцеремонно в прыжке от башки металлического подобия оттолкнулся и прыг-прыг дальше. Робогвир, естественно, - в труху.

На мое везение, Мой Ласковый не оглядывался и Кабысдош впереди круги наматывал - никто не заметил из трухи выкатившийся мне под ноги черненький эллипсоид. Один в один с тем, какой Кабысдош Нашему Ласковому чуть раньше презентовал.

Горьким опытом на Аннушкином ручье наученный, я не сразу его в руки взял. И взял лишь потому, что подумал: а вдруг?..

Без участия ума, между прочим, подумал – то есть ступил. Если черные артефакты – всего лишь ментальный передатчик, то откуда в Костенниковском лесу антрацитовым медузятам взяться, чтобы мне там во плоти матрицироваться? А если бы даже они там и были, затаившиеся и никем не замеченные, то каково мне, матрикату-метаморфу с настоящим Степкой потом нос к носу встретиться?

Зря опасался. Ничего не произошло. Просто приятная на ощупь штука – гладкая, но не скользкая. Теплая, увесистая. С одного боку углубление: равносторонний десятиугольник, внутри которого равносторонний пятиугольник. Без опасения его в рюкзак засунул. К бабке не ходить, здешние черные артефакты не заряжены. Как гранаты без запала, в отличие от того с Аннушкиного ручья. И еще от этой штуки странная пульсация исходила, а через нее желание к Огромной-Черной-Штуковине-на-Вершине-Материнской горы щекой прижаться и заплакать. Не могу объяснить, но теперь я почему-то наверняка знал: если антрацитовые медузы в Жемчужном озере по отношению ко мне праматерия, то Черная Штуковина - вроде как праотцовия.

Свалка протяженностью своей заставляла вспомнить анекдот про зайца в Сахаре, который у льва спрашивал, когда пляж закончится. И почему-то притчу про блудного сына заодно. Хотя понятно, почему. Потому что про праотцовию несколькими минутами раньше подумал.

- Хау ду? – неожиданно рядом оказавшийся Кабысдош мордой вперед мотнул: обратите внимание и что бы это значило? Я обратил, и оно того стоило: впереди метров на сто расстилалось чистое, никем и ничем не занятое пространство, за которым стеной опять-таки стояли металлические монстры.

Пространство – по привычке сказано. На самом деле черный космос, как между двумя несостыкованными секциями орбитальной станции.

И робомонстры на той стороне не ржавые, а чистенькие и блестящие, только что с конвейера.

Глава 13

Глава 13

Вятский проницательный

Четыре дня в Питере оставили удивительное впечатление: событий в каждом хватило бы на неделю, но пролетели все четыре как одно мгновение. Эрмитаж, Русский Музей, Кунсткамера, Екатерининский дворец, Царскосельский Лицей…

И в театре были. Целых три раза. Даже в БДТ попали на «Мой бедный Марат» по пьесе Арбузова. Пьесу я раньше читал – впечатлило. Посмотрел – еще больше впечатлило: классная история и актеры классные. Ходили еще в Театр Комедии, но больше всего мне «Касатка» в Молодежном понравилась. Чему неприятно удивился – реакции сверстников, которые рядом в зрительном зале сидели. Наши вятские, если от напряжения и усталости лбы морщили, то даже те, кто на «Дом-2», вроде Тамарки, подсел, по крайней мере, другим смотреть не мешали и вели себя скромно. А некоторые местные… Впрочем, идиотская тема, и продолжать не буду. А то получится, разворчался, как дедок старый, реликт застоя.

Спали мало - с двух ночи до восьми. Иногда, если на турбазу возвращались после обеда с билетами в театр, - урывками с четырех дня и до шести.

Насчет угрозы в моем лице обществу, интерьерам и пейзажам я постепенно успокоился – ничего такого за два дня не приключилось. Но на третий…

Это когда мы из Музея-квартиры Достоевского шли к метро в сторону Владимирского проспекта, я вдруг ни с того, ни с сего:

- Стоять!!! - закричал и руки в стороны, нашим дорогу загораживая.

Наши от неожиданности остановились.

Потом завозмущались:

- Баркатов, ты чё?!

Молчу. Сказать нечего. Не объяснять же про аларм в голове, как в тот раз, когда мы с Лехой-кандидатом на Балобаницком переезде…

Когда наши меня, мнительного, собрались проигнорировать, я остановить их уже не пытался. Сам сомневаться начал.

Но какая-то мамочка с коляской (ни разу в Питере младенчиков в санках не видел – только в колясках) мимо нас вперед рванула, а я снова ошалел. Не понимая зачем, на одном инстинкте мамочку в сторону сместил и бегом с коляской за угол. Мамочка караул кричать собралась: средь бела дня хулиганы дитятки лишают!

И тут впереди ка-а-к жахнет!

Я сначала про теракт подумал. После того, что по телевизору показывают, это первое, что могло на ум пойти.

Оказалось, метрах в двадцати – а если бы не моя мнительность, аккурат под нашими ногами – крышка от водоканального люка на ребро встала, асфальт вспучился, трещинами пошел, оттуда пар и столбом струя кипятка до третьего этажа. К тротуару в елочку припаркованные машины гармошкой сдвинуло, а сигнализация так в унисон сработала, что захотелось бегом куда подальше бежать, хоть до Кирова. Все вокруг заволокло туманом – не приведи, Господи, под струю попасть. А ведь даже сюда брызги доставали: Усанову по запястью пара капель прилетела - сморщился и ладошкой затряс.

Повезло, что навстречу никто не шел, а мы, экскурсанты вятские, своими спинами дорогу сзади идущим перегородили.

Мамаша, которая еще секунда и в лицо бы мне на глубину маникюра вцепилась, побледнела, к коляске кинулась. Ребенка из коляски выдернула и вдоль стеночки дома, за угол которого я коляску задвинул, пошла. Потом вернулась, ребенка в коляску положила и покатила в том же направлении - на автомате, будто загипнотизированная.

Мы следом. В обход опасного и ставшего непроходимым участка. Оказалось, так даже лучше. На Лиговский наискосок вышли, когда до турцентра оставалось метров четыреста. Ленчик выручил. Он у нас хоть и «зоркий сокол» в очках на минус шесть, но памятью не обижен: когда накануне на автобусе из Театра Комедии «домой» ехали, дорогу запомнил. А то ведь мы, провинциалы, в Москве да Питере тем заметны, что за метро намертво цепляемся. Даже если дворами проходными рядом, на метро от «Достоевской» до «Лиговского проспекта» надежней кажется. Местные от такой топографической бестолковости конкретно угорают и тащатся.

Никто ко мне с вопросами не приставал. Ленка всю дорогу молчала, как-то странно на меня поглядывая. Так, что мне, скромному и застенчивому, от неловкости пошутить пришлось, когда уже к крылечку турцентра подходили:

- Ты, Лена, теперь все время рядом будь. Видишь, какой я надежный и на любую беду заранее реагирующий?

Ленка, что для нее не характерно, в ответ отшучиваться не стала. Вместо ответа за руку мою крепче ухватилась. Так в помещение вошли, так на этаж поднимались, и только у дверей их девчачьей комнаты она от меня отцепилась.

Камагулонский ностальгирующий

Погорячился я с названием «Камагулон». Красиво звучащее и уместное для фантастического романа, слишком оно абстрактное и ни о чем не говорящее. Планетенку эту уместнее было «Шизоидом» обозвать. Или «Дебилоидом».

Непоняток здесь как грязи (впрочем, и грязь здешняя – та еще непонятка), но идиотом, когда в том, что видишь, ни бельмеса не понимаешь, себя постоянно ощущать – хорошего мало. Можно и поверить, что ты идиот. И ведь понимаю: мозги парить аналогиями бесполезно, но и не парить не могу.

Сточить в труху коррозией чертову уйму металлических монстров, мимо которых мы прошли, – сколько ж сотен лет надо? И на тебе – чертова уйма новехоньких монстров впереди, отделенных от изржавленных черной полосой.

А когда, приглядевшись, я рядом половину ржавой роботортилы увидел, а ее заднюю часть – на той стороне, чистенькую, словно бы пастой гои надраенную, захотелось сплясать танец маленьких лебедей. Напевая: «А я сошел с ума, тата-та-та…»

Свежачки-монстры стояли грозными рядами и шеренгами, словно у них махом электричество отрубили. Или не врубили еще. И вдруг именно сейчас врубят?

От балды в мозгах шевеление образовалось: а что если какую-нибудь новехонькую тортилу активировать и использовать в качестве транспортного средства? Когда на ту сторону переберемся. Только без инструкции активировать вряд ли получится, да и предполагаемая польза весьма сомнительна. Проще здесь ленапов наловить. Слепить их штук двести гроздью, какими на детских праздниках воздушные шарики продают, – и по воздуху. А шнобель от ихней вони прищепкой зашпилить.

Стоило про воздушные шарики вспомнить – и вот они! Летят, блин, на той стороне в количестве восьми штук, цветом снятого молока напрашиваясь на неприличную ассоциацию.

Про ассоциации неприличные отнюдь не потому, что я весь из себя испорченный. Просто недавно в Вахрушине после уроков мы с Вовчиком Чирковым подобную картину наблюдали: из-за забора Ремонтно-механического цеха подобные этим шарики в небо летели. Мы с Вовчиком, понятное дело, от такого среди бела сентрябрьска дня безобразия ошалели: по какому случаю перформанс? Чтобы ситуевину прояснить, через забор полезли – там, где одна плита из-за размытой под нею земли ниже прочих опустилась. Перелезли, видим: на пятачке перед воротами в цех на старых «мазовских» покрышках сидят четверо работяг. Перерыв у них обеденный. В общем, сидят, курят, разговоры разговаривают и то один, то другой по очереди вынимают из рядом стоящего ящика по штуке некогда ради приличия «изделием номер два» названного, надувают из газового баллона и отпускают в свободный полет. У нас с Вовчиком ступор полный. Вовчик не выдержал, спросил:

- Дяденьки, а зачем вы их надуваете?

Один мужик вопросом на вопрос ответил:

- Ящик видишь?

- Ну…

- А баллон?

- И баллон вижу.

- И не догадаться? Чему вас в школе учат? Есть ящик со штучками, которые можно надуть, есть баллон со сжатым газом и вентилем, то есть годным для надувания, и есть четыре слесаря с развитым логическим мышлением, чтобы газ со штучками для надувания в логическую цепочку увязать… Так что валите отсюда, парни. В школу. Логическому мышлению учиться!

Я у Виктора Конецкого читал: мужики в компании – всегда пацаны. То есть когда четыре мужика рядом с газовым баллоном и ящиком с… этими… изделиями окажутся, итог другим быть не может, кроме летящих по воздуху шариков, которые мы с Вовчиком из-за забора наблюдали. Единственный момент, который вообще никакому объяснению не поддается: откуда и зачем целый ящик с этими на территории производственного цеха оказался?

Вспомнил сейчас как бы ни к селу, ни к городу эту историю – и губы сами улыбкой чуть ли не на ширину плеч разошлись. И застыли, как когда мне в кабинете у стоматолога в десну обезболивающий укол сделали. Мама дорогая… «Мы с Вовчиком…», «недавно в Вахрушине…» Заплакал бы, если бы не на глазах у верных соратников по квесту. Всхлипнул только и головой замотал, чтобы Кабысдошка с Моим Ласковым подумали, будто не всхлипнул, а всего лишь носом шмыганул – с кем ни бывает.

Про дурную голову, что ногам покоя не дает, поговорка не про меня. Моя ностальгическими воспоминаниями занятая умная голова не препятствовала ногам спокойно стоять на месте. И у банды желания поперек батьки лезть не возникало. Ласковый и Нежный хвостом в землю уперся – спокойный и неподвижный, как индийский йог в ожидании слияния с нирваной. Кабысдошина туда-сюда носился, но строго перпендикулярно черной разделительной бездне.

Книжечка еще одна, Ермаковым, естественно, присоветованная, вспомнилась. Про временной сдвиг. Десинхронизацию разных объектов в одном пространстве то есть. Катастрофа покруче ядерного взрыва. Слава Богу, здесь разновременье черной полосой разделено. Страшно подумать, что бы с нами было, если бы мы сдуру на ту сторону сунулись.

Не зря тупо на месте стояли: здешние шары в нашу сторону летели. Правда, медленно. Как в киношном рапиде.

И еще…

Свеженькие монстры впереди тоже двигались и тоже в рапиде. Пока мы в столбняке пребывали, у ржавой полутортилы рядом с нами на отрезанной заднице сантиметра два ржавчины наросло, а у некоторых монстров опорные хвосты увеличились. Чтобы окончательно убедиться, я зум в хрусталиках включил – и будто арию из мультика в голове услышал: «Предчувствия его не обманули!» Один чумудан на той стороне вперед навис, как по реально действующим физическим законам ни за что бы не удержался, и еще одна из прежде не встречавшихся страхолюдин в воздухе висела – в тысячекратно замедленном прыжке.

Точно десинхронизация. Страшно подумать, как физическое тело - мое, Кабысдошкино или гвирово, например, - на границе разнонаправленных временных потоков вывернуть может. А как подобное у братьев Стругацких в «Пикнике на обочине» описано, лучше и не вспоминать.

Скомандовал хвостато-четвероногими без ног хвостатым на дневку ложиться. Когда еще эти… цвета снятого молока до нас долетят.

Глава 14

Глава 14

Вятский, порчу наводящий

Из питерских впечатлений запомнилось еще одно. Ничего особенного, но осадок странный – тревожный, необъяснимый. Общую клиническую картину с прочими непонятками дополняющий.

На пятый – последний – день наши за сувенирами разбежались. Кто куда, а мы с Ленкой двинулись на Литейный. Ленка не раз говорила: для нее поездка в Питер зряшной обернется, если не побывает у дома Мурузи. Так сильно на нее книга «Полторы комнаты» подействовала. Подозреваю, случись мне нечаянно недостаточно уважения продемонстрировать к творчеству Иосифа Бродского, Ленка меня мигом из своей биографии за скобки выведет и на ноль умножит.

Вообще-то мне стихи Бродского нравятся. С пятого класса, когда я, крепко на античную историю запавший, услышал однажды по телику, как Бродский в записи читал «Письма к римскому другу»:

Рядом с ним – легионер под грубым кварцем,

Он в сражениях Империю прославил.

Сколько раз могли убить! а умер старцем –

Даже здесь не существует, Постум, правил…

Но все равно не уверен, достаточно ли моего «нравится», чтобы внутри Ленкиных скобок остаться.

Пошли от Лиговского мимо Московского вокзала к Невскому проспекту, а потом по Литейному прямо. Тоже здорово: Питера не понять, пока пешком по городу не походишь. Даже когда по грязному соленому снегу и ботинки покрываются белым налетом.

Дошли. Вокруг дома походили, с Литейного проспекта на улицу Короленко, через двор на улицу Пестеля и снова на Литейный. Лена на балкон показала, с которого Зинаида Гиппиус кричала балтийским матросам обидные слова. Рассказала про то, что в этом доме в свое время Лесков проживал, Владимир Пяст, что Николай Гумилев здесь в студии молодых поэтов «Звучащая раковина» лекции читал…

В музей-квартиру Бродского, к сожалению, не попали: он только завтра после новогодних и рождественских выходных в одиннадцать открывается. Когда мы уже Свечу проедем и за окнами поезда начнется родная Кировская область.

Досадно, но печалиться некогда. Все равно возвращаться пора. В турцентр за вещами и – на Ладожский вокзал.

К «Чернышевской» завернули, а на подходе к метро к нам пристали цыганки. Одна пожилая, вторая лет тридцати - вылитая Кармен с театральной афиши, да мелочи чумазой штук восемь. Тетки обе в полной боевой раскраске. Для понимающих сигнал: на промысел вышли.

Когда до Мышонки мы на съемной квартире в Ступино жили, а батька по московским госпиталям маялся, подружился я с двумя соседскими хлопцами-цыганятами, Васькой и Мишкой. Мелкий был, наивный, в предпоследнее лето перед школой. После очередной с цыганятами прогулки дома похвастался даже: «Мам, я сегодня на стрёме стоял и зырил, как Васька с Мишкой пирожки с картошкой из привокзального ларька пи..ли!» Классных люлей батькиным офицерским ремнем на пятую точку получил – и за «пи..ли», и за «на стрёме стоял». Потому и запомнил на всю оставшуюся жизнь, что воровать и материться нехорошо. И еще запомнилась Васькина старшая сестра, Настя. Я тогда, понятное дело, мало чего про женскую красоту соображал, но понял: большей красавицы не видел и вряд ли когда-нибудь увижу.

В общем, про обычаи цыганские, про то, как цыганки лишь на промысел или на праздники цыганисто наряжаются, про приемы, которыми они простаков разводят, я с тех пор в теме. Даже несколько слов по-цыгански выучил. «Яводарик» («красавчик» в переводе), например.

Поэтому я Ленку, которая взахлеб мне «Лагуну» Бродского наизусть читала и на цыган внимания не обратила, под локоток ухватил и по широкой дуге в обход повел, но Ленка вдруг «Девушка-красавица, подай моему сыночке на булочку!» услышала и на дешевый трюк купилась. Остановилась набрать из кошелька мелочи. Я, про себя чертыхнувшись, рядом встал, решив пока не встревать. Если мелочью обойдется, незачем препятствовать Ленкиному благородству.

Однако когда у «Кармен» на Ленкин кошелек выразительно глаза сощурились, понял: не встревать не получится.

«Кармен» у Ленки предложенные двадцать рублей цапнула:

- Ай, девушка-красавица, за доброту, за ласку дай-ка я тебе на счастье погадаю! – и в Ленкину руку вцепилась, не отпускает.

Я между нею и Леной протиснулся, Ленку под локоток снова взял и в сторону метро подтолкнул.

Говорю:

- Некогда нам, тетеньки. Что раньше было, мы знаем, а что будет, наперед знать не хотим!

- Ай, плохо делаешь, парень, ай напрасно! Из-за тебя теперь девушка не узнает, какая беда у нее дома приключилась и как ту беду отвести!

Ленка замерла и лицом побелела. Я уже вслух чертыхнулся. Прием примитивный, подлый, поэтому без осечки действует. Ленка ведь в отличие от меня, точно знающего, что эта Кармен местечкового разлива фуфло гонит, не сомневаться не могла.

Короче, в тот раз я убедился, что не просто на опасность могу реагировать адекватно, а с упреждением и асимметрично. Ленку собой заслонил, на пальцах изобразил какую-то хитрую комбинацию и перекрещенными ладонями в воздухе против часовой стрелки круг очертил. Не понимая, что делаю, но точно зная, зачем.

Черный сглаз на сглазившего обратить.

«Кармен» из средневозрастных, да наглых, обычаев своего племени не знала, кроме дешевых фокусов, как на бабки развести, поэтому на мою жестикуляцию никак не отреагировала. Зато которая постарше охнула, на месте развернулась и бац «Карменсите» по физиономии с неслабого размаху. И передо мной на колени:

- Ай, прости, яводарик, дуру неразумную, бестолковую! Ай, помилуй… - как-то она меня назвала, я не запомнил, но по контексту догадался: уважительно. - Избави нас от лихой беды, пожалей бестолковую – у нее трое детишек!

Я уже сообразил, что погорячился. Когда на деток «Карменситы» сглаз перевел. И не только на деток – на внуков, правнуков. До пресловутого «седьмого колена».

- Ладно, - говорю, а сам давай опять пальцами выкрутасничать да руками в воздухе невидимую паутину плести и пожилой киваю: - Знаешь, что надо, - помогай!

Последнее на не пойми каковском, но не на русском точно. И еще кучу «бла-бла-бла» выговариваю. Улетным замогильным голосом и в рифму. И ведь, блин, интонация у меня на «бла-бла» - один в один с речитативом Бродского, каким он «Лагуну» читает и как мне Ленка только что показывала:

Шпили, колонны, резьба, лепнина

арок, мостов и дворцов; взгляни на-

верх: увидишь улыбку льва

на охваченной ветров, как платьем, башне,

несокрушимой, как злак вне пашни,

с поясом времени вместо рва…

Пожилая цыганка, для вразумления «Кармен» по-цыгански обматерив, заставила ее изо всех потаенок, какие были, деньги вывернуть и в левую ладошку взять; бусы, серьги с нее сорвала, выдернула нательный крестик из лифа, на деньги сверху положила.

Я с «бла-бла» закончил, дунул на руки «Карменситы», отошел, но шею вывернул: интересно посмотреть, чего накудесил.

«Карменсита» ладошки развернула, и меня тряхнуло, будто пальцем в патрон без лампочки при включённом рубильнике влез, как однажды в нашем в темном сарае.

Деньги (тысячи полторы купюрами от десяток до пятисотенной) плюс бижутерия обратились в черный пепел, один крест сверху невредим остался.

Реально наговор сработал, выходит. Жалко, некому было на мобильник заснять – в другой раз, боюсь, повторить не получится.

Цыган из поля зрения моментом сдуло. И не только этих двух, – похоже, весь табор в небо ушел: как ни озирался потом – никого!

Ленка из ступора вышла и с того же места, где ее цыганки приставучие прервали, продолжила:

Там, за нигде, за его пределом

- черным, бесцветным, возможно, белым -

есть какая-то вещь, предмет.

Может быть, тело. В эпоху тренья

скорость света есть скорость зренья;

даже тогда, когда света нет…

Поняли? У Ленки, как я кудесил, в памяти не отложилось. И к лучшему. Если честно, когда видишь, как реальные деньги в ладошке до пепла сгорают, слишком сильно протряхивает. Но у меня червячок под ложечкой зашевелился: а не я ли, мыслевнушенец хренов, отвел Ленке глаза и мозги на невосприятие происходящего временно переналадил? Подумал и решил: не я. Не мог я так по-свински поступить. Не нужны мне в отношениях с Леной такие сложности.

Камагулонский

Кабысдош коврик-самобранку среди ржавых механизмов нюхом вычислил и к месту нашей неожиданной дневки пригнал, чтобы комфортно лечь на него сверху. Мягко и сытно. Не то, что я, который, где стоял, туда спиной и шлепнулся, разве что ногой камни и куски рассыпавшихся монстров в сторону отгреб. Потом Кабысдошка еще за одним сбегал – для меня. Вот что значит благородный пес – про хозяина никогда не забудет.

Валяемся, блаженствуем. От нечего делать, я благородному псу сарделек из коврика понаделал. Он и сам наловчился, но забота ближнего и все такое… короче, вы поняли. Себе печенюшек безе «заказал». Есть на самом деле не хотелось. Гвир вообще от нас, двух жующих и одного чавкающего (это я не про себя), подальше отодвинулся.

Наконец эти прилетели. Не ошибся я насчет темпоральной аномалии: на той стороне они медленнее часовой стрелки на будильнике перемещались, а как полосу отчуждения преодолели - глаз не зацепился: были там, стали здесь. Мгновенно. Как если бы только в размерах впятеро увеличились. На нашей стороне в пару-тройку прыжков до нас допрыгали и оказались двухметрового диаметра.

Далее – картина маслом: у всех восьмерых шаров сверху поверхность полопалась дырочками и вроде пленки свернулась аккуратным бубликом на земле. Ну и: «Ба! Знакомые все лица!» В смысле, морды макароннорылые. Только не понять, старые ли мои знакомцы или кто-то из новеньких.

Едва вылупились - и все восемь хором завопили жизнерадостно:

- Привет! Разговариваем?

И полукругом на хвостах устроились, демонстрируя готовность к общению. Трое снусмумриков, правда, поздоровавшись, сразу к Перевалу упрыгали.

- А эти куда? – спрашиваю.

Остальные хором:

- В жопу!

Блин, я даже засмущался весь. Как бы снусмумрикам объяснить разницу между нормативной лексикой и… того… эмоционально-экспрессивной. Поэтому уточнять не стал, куда конкретно трое из восьми смылись. Оставшихся спросил:

- Вы, я понимаю: помогать явились? Типа, когда у нас тупик, без снусмумриков никак?

Эти:

- Помогать явились! Тупик! Без снусмумриков никак!

- И что, всегда так будет или нет?

- Нет! – отвечают.

Повторяльщики хреновы!

По-другому вопрос формулирую:

- Нет или всегда?

- Нет!

Хоть под микроскопом их разглядывай – ни тени разумности. А по повадкам и речам…

- Ладушки, - говорю. – Коли припрыгали, помогайте. Нефиг время терять! Что делать надо?

Снусмумрики:

- Нефиг время терять! Делать надо! - макаронными рылами на «бублики» показывают: - На голову надеть! – и, вытянутыми макаронинами головы каждого из нас коснувшись, уточняют, кому какой. (Кабысдош настолько важностью саммита проникся, что стерпел и коснуться себя позволил.) После макаронные рыла синхронно в сторону Рогатой Тетушки вытянулись. Для вящей убедительности снусмумрики ими даже вращать начали, хором грянув: «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед...» – и далее по тексту.

Достаточно убедительно все объяснили. И объясненное в мои думки-версии про хроноудар и разнонаправленность временных потоков укладывалось тютелька в тютельку.

Пузыри - те же скафандры. Только не космические, а хроно. Индивид, в них засунутый, в деформированное время из своего субъективно-биологического не выскочит и, в отличие от робомонстров, в труху не рассыплется.

И как хроноскафандры «на голову надеть», снусмумрики наглядно продемонстрировали: в пять из восьми оставшихся бубликов попрыгали, те снова шариками оформились и сошлись сверху краями без намека, что там дырка была.

Первым из банды в «колечко» Ласковый и Нежный впрыгнул, а я, как атаману положено, второе место Кабысдошу уступил.

Внутри ни малейшего отличия от когда снаружи. И вокруг я никаких шаров не увидел. Все в полный контур проявились – и пятерка снусмумриков, и соратники по квесту. То есть шарики в натуре какое-нибудь силовое суперохренительное поле для перемещения из одного потока десинхронного времени в другой, а объемными и белыми со стороны они потому кажутся, чтовременной поток поверхность их обтекает, отчего имеет место быть такая вот специфическая дифракция света. Наличие суперантихроно-охренительного поля окончательно подтвердилось, когда через ментальный усилитель позуммил и увидел слабое сияние вокруг тех, кого оно охреняло.

Над полосой отчуждения изнутри шаров казалось: не летели, а шагали. Или прыгали – кому как удобнее. И в зрительном восприятии никакой полосы в природе не существовало – словно бы через натянутую вертикально пленку свеженькие монстры в рапиде продавливались, а, продавившись, замирали ржавыми. Для нас же вместо космической пропасти под ногами - вроде заасфальтированной дорожки. С виду ширинойна раз переплюнуть, но под ногами она как на беговом тренажере прокручивалась.

Так вот и передвигались: снусмумрики синхронно прыгали, за ними Нежный и Ласковый поспешал, зигзагами Кабысдош на четырех семенил, а замыкающим я степенно шествовал.

Созерцание сверкающих, с тупой обреченностью в рапиде марширующих в старость робомонстров оптимизму отнюдь не способствовало. Сюда бы голливудских мастеров по спецэффектам для ужастиков – вдохновились бы фильмов на двадцать. Хоть и искусственные подобия, но биологическим прототипам аутентичные. Шизанутые дизайнеры не пойми зачем самые мельчайшие деталюшки дотошно воспроизвели («дотошно» здесь не только в прямом лексическом значении: «в точности» то есть, - но и от слова «тошнить»), вплоть до кариесных каверн на клыках «чумуданов» и пигментных пятнышек на панцирях «тортил».

Одна тварюшка, чувствую, долго сниться будет. Спереди трапециевидная полутораметровая башка, из нее пасть торчит воронкой с зубами по всей окружности в шесть рядов. Над пастью глаза величиной с арбуз, сзади хвост, словно соразмерное с головой тело с ручками-ножками отодрали, а хребет оставили. (Не заплохело еще?) На конце хвостохребта нашлепка лепешкоподобная со щупальцами, которыми чудище в землю цепляется, а потом – хлоп! - хвост распрямляется, башка вперед выстреливает и сверху - вниз. Напоминаю: не во плоти тварь, а ее металлическое подобие. Во плоти, надо полагать, еще противнее. Слишком извращенно организмдля охоты приспособлен: объект кулинарных домогательств извращенца накрывается башкой, как игральный кубик стаканчиком. С высоты, в прыжке и со всей дури. Предположительно, осечки у зубоглистов не бывает – это ж башка в дребезги, если промахнется. Меня и от металлического подобия не стошнило лишь потому, что очень в медленном рапиде этот зубоглист двигался.

Затошнило потом, когда в его левом глазу из полупрозрачного металлопластика я ракушкообразного водилу разглядел – увеличенную в десять раз копию тех, которых у бутылочных Монолитов из штозабяки экзорцировал. Едва удержался, чтобы брекфаст на-гора не выдать. Торопливо один из двенадцатигранников в «сидоре» нашарил, рогатку зарядил и…

Пшик! Ни глаза, ни двустворчатого, ни зубоглиста. Пыль одна в воздухе - облаком.

Нифигасе, думаю, эффектик. Нет бы заранее подумать: вдруг двенадцатигранник изнутри силового поля не вылетит? Хорошо вылетел. А то ведь что могло быть – и подумать страшно! Снова в «сидор» руку засунул – пересчитать, сколько двенадцатигранников осталось. Негусто. Зря снаряд истратил:все равно ведь зубоглисту - амбец на границе хронополей.

Не заметил, когда шагать стало тяжелее. Будто воздух уплотнился и чем дальше, тем сильнее уплотняется – до полного «ни шагу вперед». Пришлось хитрым способом через него продавливаться - загогулистым зигзагом, который снусмумрики показали. Снова тест на тему: «Чужие здесь не ходят».

И если бы не снусмумрики-шустрики, я бы не понял, что в пейзаже изменилось. Шагал на автомате и мыслил по поводу происхождения и предназначения ракушкообразных в природе мироздания. Вот ведь загадка для ума: одним внешним видом они такое отвращение вызывали, что при встрече у меня их раньше истребить получалось, нежели приглядеться и поинтересоваться, а они, собственно, кто? И не погорячился ли я, их истребляя, у снобского своего антропоморфизма на поводу? Вдруг они только с виду омерзительные? В конце концов, наши земные крабики, вымахай они с легковушку, вряд ли бы кому симпатичными показались.

Думал, думал и ведь чуть до раскаяния в содеянном не додумался. Оттого что повелся на Терешкины слова. Вспомнил, как она однажды на уроке по «Капитанской дочке» под запись продиктовала: «Высшая степень проявление человечности – найти оправдания ближнему, когда они есть, и пожалеть его, когда оправданий нет». Красиво сказано, и ничего против не имею, но антрацитовая моя первосущность на проявление гуманизма криком зашлась: по отношению к Двустворчатым не тот случай! И дело не во внешности – снусмумрики, к примеру, большими уродами смотрятся. Озарение интуитивное, когда любые сомнения, что большего зла, чем ракушкообразные вкупе со штозабяками, быть не может, – по боку. Не может – и все тут! И на Камагулоне, и во Вселенной в целом.

Наконец, снусмумрики остановились, из хроноскафандров вылезли, мы – за ними.

Стоим, оглядываемся.

С перевала мы по глетчеру вниз спускались. Потом обратно до развилки несолоно хлебавши, то есть снова вверх. Потом вниз в хроноскафандрах топали, а чем ниже, тем выше перед глазами в небо рогатые Тетушка с Матушкой задирались. Пока в хроноскафандрах прыгали-топали, туман под нами был, а теперь мы снова в нем. И отсюда до Рогатой Тетушки раза в три дальше пройденного от развилки, а до Матушки в обход Тетушки еще в два раза дальше.

А перед нами, как на параде, стройными рядами и колоннами механические гвиры. В масштабе пять к одному. Ржавчиной не порченные, свежачок-с. И у каждого в корпусе дырка сквозная. Как раз в том месте, где у Нашего Нежного круг намалеван.

Кстати, Ласковый и Нежный, который прежде на свои подобия внимания - никакого, здесь занервничал, загвирчириквакал возбужденно. И снусмумрики вокруг выстроились - очень на ОМОН похоже: каждый свой сектор сканирует, друг дружку и нас заодно прикрывает.

Вижу, и Кабысдош стрёму просек. Голову наклонил, носом - по сторонам и к моим ногам жмется. Я поведением сотоварищей по квесту впечатлился. Кабысдоша за холку потрепал, стараясь не делать резких движений, рогатку изготовил и убойным двенадцатигранником ее снарядил.

Глава 15

Глава 15

Вятский, в воспоминания погруженный

Пока по эскалатору метро «Чернышевская» ехали, я вспоминал летний случай. Тот, о котором давеча вспоминать не хотел. А оттого вспомнил, что народу на эскалаторе уйма, ехали мы с Ленкой молча – она на ступеньке передо мной стояла, и по какой-то выморочной ассоциации после встречи с цыганами у меня в голове «У любви как у пташки крылья…» пропелось и навязчиво застряло: «Тореадор, смеле-е-е в бой!..»

Понятно, рассказывать дольше придется, чем пока мы на эскалаторе ехали, но расскажу. Чтобы вы поняли, почему мне, кроме Ленки, как уже окончательно выяснилось, никакой другой не надо и почему вдруг прорезавшаяся экстрасенсорика на самом деле мне нафиг не нужна. И почему больше всего я хочу Ленкиного восприятия меня таким, каким у папы с мамой уродился, и чтобы ничем экстрасенсным это восприятие не усугублялось.

(Что-то меня к месту и ни к месту стало на воспоминания пробивать. Не мемуар, чай, пишу, а такие отступления крепко динамику сюжета тормозят. Ну да ладно. Этому опусу я хозяин: не нравится – не читайте.)

В начале июня, перед тем, как мне в девятый, а Ольге защищать диплом на последнем курсе в Академии, мы с сестренкой в Киров поехали. Ольга вещи из общаги на съемную квартиру донести и одна бы управилась, только зря, что ли, младшего братца на деревенском молочке и чистом сливочном масле воспитывали?

Добрались без проблем. Сестренке с вещичками помог, перед этим в общаге погостевал, с Ольгиными соседками по комнате чайку попил. Потом пошатался пару часов по городу и - на «Демидовский экспресс», который до Вахрушина без остановок катит. Так от Вахрушина до Рехино крюк в обратную сторону выходит, но на фирменном пассажирском по-любому быстрее, чем на электричках, которые каждому столбу кланяются, а в Ардашах почему-то целых двадцать минут стоят.

В Вахрушине я вышел, когда едва засмеркалось. Мороженку в буфете купил и снова на перрон - ждать обратную электричку.

Вижу: девушка плачет. Красивая, модно одетая, года на полтора-два меня старше. Рядом чемодан здоровенный на колесиках, сумка неподъемная.

Было бы кому подойти и участие проявить, я бы с места не сдвинулся. Оказалось, кроме меня, некому.

Подошел. Спросил, что случилось.

Случилась, по ее словам, катастрофа полная. Она на читинском поезде ехала, у которого стоянка в Вахрушине на десять минут раньше, чем у «Демидовского». В Вахрушин ее отца по работе из Омской области начале мая перевели, а ей пришлось почти два месяца у родственников пожить, чтобы спокойно десятый класс закончить. Стоянка в Вахрушине для пассажирских поездов, как я уже говорил, две минуты. В общем, в заполошной спешке девушка сумочку в купе забыла - с деньгами, документами, мобильником и адресом на бумажке, которого наизусть, естественно, не помнила. Как и телефонных номеров, в память мобильника вбитых под кодовыми «папа» и «мама». А заранее она о приезде никому не сообщила – сюрприз хотела предкам устроить, поэтому и не встретил никто.

Как назло, дождик пошел, похолодало. Девушка свое слово сказала, перестала всхлипывать, смотрит на меня взглядом неприголубленной кошки, а я молчу и лихорадочно не о том, о чем надо, думаю. О том, что в подобных случаях, когда в чужую беду влезаешь, должен в лепешку расшибиться, но из беды человека вытащить. А не сможешь – иди и утопись.

Первым делом с вещами разобрались. Камеры хранения на Вахрушинском вокзале – старом еще, а не том, который нынешним летом построили, – секция автоматических ячеек из советского прошлого, но из-за ветхости своей они типа декорации. По прямому назначению пользоваться такими, когда на них посмотришь, никому и в голову не придет. Пришлось договариваться с дежурным диспетчером у нее в комнатушке оставить. Дежурной оказалась хорошая знакомая – тетя Маша, мать моей одноклассницы, Наташки Васюгановой. От нее же узнали: поезд «Чита - Москва» в Киров по расписанию прибывает через двадцать минут на длинную стоянку, когда бригада меняется. Плюс еще полчаса.

На вертолете бы успели.

Сразу про Вовчика Чиркова подумал. Он рядом на Привокзальной улице живет. И вертолетов у него пластиковыми модельками куча. Вернее, туча – под потолком, на веревочках. Но главное, вспомнил про Вовчикова отца.

Отец у Вовчика как дембельскую мечту свою в начале восьмидесятых реализовал (специально вольнонаемным на Севере на год после срочной службы завербовался, чтобы на сбычу мечт денюшков заработать) и «Чезетту» купил, так она у него до сих пор на ходу и блестит краше новой. (Для тех, кто не понял: это мотоцикл чехословацкий вроде «Явы», но круче - спортивная модель.) Понятно, Чирков-старший агрегат свой блюдет, как Панталоне ветреную Коломбину, но насчет Вовчика я ни вот на столечко не сомневался. В конце концов, друг он мне или где? И про себя в качестве байкера я плохо не думал. В нашем фермерстве до сих пор «Урал» с коляской на ходу - я на нем под чутким батиным руководством (но чаще без) сотен шесть километров по проселочным дорогам и бездорожным буеракам наколесил.

Только ерунда это. Во-первых, хоть и выглядел я молодцом-удальцом и никак не на четырнадцать с половиной тогдашних лет, но дэпээсники обязательно права показать потребуют, а где я их возьму? Во-вторых, колесить по оживленной федеральной трассе даже на современном байке – удовольствие ниже среднего и просто опасно. В-третьих, следующая после Кирова у читинского поезда двухминутная остановка в Котельниче. А это уже кэмэ двести от Вахрушина. Даже если успеть, что весьма маловероятно, за две минуты стоянки нужный вагон и сумочку в нем найти…

- В чем проблема, Степан? – Наташкина мать спрашивает.

Отвечаю: так, мол, и так и девчонкину историю вкратце пересказываю.

Тетя Маша к пульту диспетчерскому развернулась, тумблерами пощелкала:

- Валентиныч? Але? Ты где? Слушай, такое дело… Ты в Кирове малого по составу пошли, у вас пассажирка одна сумочку с документами оставила, - ладошкой микрофон прикрыла и девчонке: - Номер вагона, место в купе, как сумочка выглядит, какого цвета и быстро! – потом в микрофон Валентинычу за девчонкой каждое слово повторила.

Реально надежда появилась: очень уж спокойно и деловито тетя Маша все проделала и, тумблер выключив, о проделанной работе отчиталась:

- Бригада читинского с нашей дистанции пути. Сейчас в Кирове локомотивы меняются: наши пермский цепляют и домой в Балезино. Часика через пол Валентинычу запрос сделаю, нашел его помощник сумочку или нет, а через полтора часа они здесь будут. Располагайтесь пока. Чайку попьем…

Чай пить девчонка отказалась, и мы с ней на улицу вышли под окнами диспетчерской на лавочке посидеть. Благо, дождь к этому времени закончился.

На перроне девчонка причитать начала:

- Угораздило же папеньку в такую дыру назначение получить! Никогда раньше на поездах… Нет уж, теперь только самолетом!

- Вахрушин, - говорю, - для самолетов мелковат будет.

А она все о своем:

- Все нажитое непосильным трудом: смартфон за четырнадцать с половиной одна штэ, сумочка от кутюр одна штэ, кошелек эксклюзивный одна штэ, денег двенадцать тысяч с мелочью наликом да еще двадцать на банковской карточке…

Я не удержался, развернулся и в упор на нее посмотрел:

- Нифигасе, богатенькая буратинка!

Она мне предсказуемо:

- Чего уставился?

- А ты еще покрутись, походи туда-сюда!

- Зачем?

- А чтобы со всех сторон на богатенькую буратинку посмотреть. Для нашей местности с такими наворотами девчонки – это нечто особенного! Или у тебя предки слегка вольтанутые: так дочурку баловать?

Девчонка надулась:

- Между прочим, папочка у меня – довольно известный и обеспеченный человек! Не гопота и не лузер в отличие от некоторых!

- И каким ветром его в нашу тьмутаракань занесло?

- Временное явление. Полгода, год максимум ему для дальнейшего карьерного роста надо на периферии засветиться, а там «Москва – столица, моя Москва…»

По громкой трансляции тетя Маша передавать стала, что «Электропоезд номер 624 сообщением «Фаленки - Киров » прибывает на первый путь».

Девушка на окна диспетчерской кивнула и спросила:

- Она тебе кто, родственница?

- Да нет. Одноклассницы мать.

- Замечательная женщина Жалко, работа у нее такая…

- Какая такая?

- Непрестижная.

Интонация ее мне не понравилась, и я, как провинциальному патриоту положено, обиделся:

- Здравствуйте, приехали! В смысле, приехала! Одна такая! Интересно, с чего это работа у тети Маши вдруг непрестижной стала? Помнится, в детском садике учили: «Все профессии важны», - или я чего не догоняю?

- Ну, извини! Я понимаю: маленький провинциальный городок, люди здесь простые, все друг за дружку горой…

- Знаешь что, непростая! - вспылил я, но сдержался и договаривать не стал. Потом спросил примирительно: - Как звать-то тебя?

- Светлана.

Представился, как в американских фильмах тинейджеры представляются: «Хай, я Дженнифер! - А я Альберт Макклосски!» Так и сказал:

- А я Степан!

Светлана оживилась – к бабке не ходить, передачу «Спокойной ночи, малыши» вспомнила:

- Какое оригинальное имя!

Достали меня с этой оригинальностью!

- Может, мне встать, покрутиться, походить туда–сюда? – говорю.

- Зачем?! – Светлана отвечает.

- А чтобы тебе на меня, оригинального, со всех сторон посмотреть!

- А почему бы нет? – засмеялась она. - Такое интересное и чисто русское имя ко многому обязывает!

Уточнить пришлось, что не русское, а греческое. У венгров вообще «Штефан».

- «Штефан» - тоже классно!

- Не заморачивайся, зови меня просто Стёпкой.

- Просто-Степка? – и давай перечислять: - Просто-Ваня, Просто-Дима, Просто-Саша, Просто-Филя, Просто-Степа…

Вздохнул, плечами пожал. (Между прочим, насчет «вздохнул, пожал» не просто словесные штампы, а конкретное действие, когда сказать нечего или грубить не хочется.)

- Ну, если тебе в лом меня просто Степкой называть, я на любое согласен. Хоть Степуангулем назови!

Когда я нечаянно про «Опять от меня сбежала последняя электричка» проговорился, она сама предложила:

- Мне бы по мобильнику позвонить, а там папик тебя на машине подбросит. До самого крылечка доставит! – и погрустнела сразу, губы кусать начала, чтобы не заплакать.

Про мобильник я уже думал: своим не позвонить ли? Только нет и, надеюсь, не появится у меня привычки решаемыми проблемами родственников на уши ставить. Да и связь тогда с Мышонкой была неустойчивая, пока в Семушине новую вышку не смонтировали.

- Через полчаса позвонишь, - говорю.

- С трудом верится!

Я ей в ответ: мол, рано отчаиваться…

И тут она взорвалась:

- А вот теперь ты точно покрутись! Чтобы мне на тебя, наивного, со всех сторон посмотреть! Тебя с какого депозита сняли? Или вы тут в захолустье своем все еще дверь, из избы выходя, полешком подпираете, чтобы издалека видели: дома никого нет?

- Объясни тогда мне, наивному, в тебе-то откуда столько неверия и презрения к людям? Думаешь, в поезде сумочку твою стыбзить успели? Типа соседи сейчас подпрыгивают и о верхние полки макушками стукаются, шмоткам твоим радуясь?

- Причем здесь соседи?! Старушка – божий одуванчик с внучкой десятилеткой!

- Тогда чего ты раньше времени…

- Не догадаться?

- Извини, я наивный – никак не пойму, о чем догадаться должен!

- А о том! Помощник вашего Валентиныча найдет или нет сумочку, но по рации все равно передадут, что не нашел!

На это мне ответить было нечего. Одна надежда, что сумочка на месте. А то ведь не докажешь, что Валентиныч и его малой ее действительно не нашли, а не…

Нехорошо о людях загодя плохо думать, но и девчонку понять можно. Времена такие. Даже не тяжелые – когда в России они легкими были? – а мрачные, смурные.

Пока на лавочке сидели, о многом переговорили, но в памяти мало что осталось. Я ведь впервые один на один с красивой девушкой разговаривал и еще не знал, что так обычно и бывает. Можно всю ночь шерочкой с машерочкою гулять, за руки держась, в душе восторг, а слова не запоминаются. Потому и бестолковое дело – во время романтического свидания о чем-то серьезном разговаривать и философские диспуты вести. Это потом, когда романтические отношения переходят в разряд устойчивых и доверительных.

Больше ни словом не перемолвились. Ни до того, как тетя Маша в окошко прокричала: все тип-топ и Валентиныч сумочку везет, ни после, когда Светлана наощупь убеждалась в полной сохранности сумочки, переданной ей чумазым помощником с лесенки локомотива.

Пока я бегал в диспетчерскую за вещами, рядом со Светланой папуля нарисовался. Успела позвонить. Папуля чемодан и дорожную сумку из моих рук выхватил, дочку обнял, и пошли оба, не оглядываясь, к фисташковому «рено», припаркованному у торгового павильона.

Я очередной раз плечами пожал – от удивления, но без обиды. Немудрено при таком форс-мажоре девчонке про свои обещания забыть, а отец вообще не обязан бензин и время на какого-то Степуангуля тратить.

И как раз тетя Маша снова из окошка диспетчерской выглядывает:

- Степка, если тебе домой, беги к депо – сейчас мотодрезина с ремонтниками в сторону Просницы пойдет!

В общем, до Мышонки добрался, еще одиннадцати не было. Мои никто серьезно беспокоиться не начали. Не то, что в тот раз, о котором я в начале рассказывал.

Эпизод с сумочкой, признаюсь, меня на гормональный взрыв пробил. Я ведь тогда себя почти взрослым почувствовал. Внешний вид ни при чем: когда мужики, помогавшие нам на строительстве коровника, меня за куревом посылали, продавщицы паспорт у меня не спрашивали, хотя в районе с этим строго. Светлана со мною как со сверстником разговаривала, если вообще за более старшего не приняла. Вот бы удивилась…

Все хотелось с нею как-нибудь случайно в Вахрушине встретиться, но не получалось. Фантазии, однако, разыгрывались. Напоминаю: я ж тогда только восьмой класс закончил. Самый возраст для фантазий. Вот и грезилось, будто я Супермен, Бэтмен и Зорро в одном лице, которое – лицо то есть - во всю геройствует, от всех бед Светлану спасая. Понятно, доведись кому тонущую красавицу из речки вытащить, влюбится в спасенную хотя бы потому, что шансы на взаимность не просто имеют место быть, а чуть ли не Божественным промыслом гарантированы.

Встретиться довелось в середине июля.

К этому времени уже откосились, неделя выдалась более-менее спокойная. И вот сидим как-то ближе к вечеру перед телевизором в полном (Ольги не считая) семейном составе, а мама - вдруг к окошку:

- Кажется, Дедова полянка горит!

Батя мигом с места сорвался, мне глазами на дверь кивнул: догоняй!

Догнал, когда он на тракторе уже к воротам выруливал. Десантник, блин, - у них, у десантников, рефлексы помимо ума срабатывают и, что характерно, именно так, как по уму лучше и не получится.

До Дедовой полянки махом долетели. Кстати, Дедовой она называется по-нашему, по-домашнему: прадед Петруня, земля ему пухом, это местечко любил. Речка рядом, берег холмом возвышается, ветерком свежим комаров и слепней сносит, по берегу полянку подковой кусты черемухи огибают, здесь же ключ студеный из земли. Прадед, когда ему восемьдесят девятый пошел, резко хиреть начал и не мог уже, как прежде, живчиком на деревяшке своей ковылять, но все просил при каждой оказии его на эту полянку транспортировать. Мог здесь с утра до вечера просидеть на лавочке, батей специально оборудованной, умиротворенный и счастливый. Помню, как он однажды отцу сказал: «Вези меня, Сашка, на мою полянку в последний раз – завтра помирать буду!» Так и вышло: привезли вечером, тихого, улыбающегося… За ужином он с нами за столом посидел, ни слова не говоря, взглядом подолгу на каждом останавливаясь, а ночью умер – никто и не заметил, как.

Выехали, куда еще перед черемуховыми зарослями можно, батька трактор заглушил – и мы оба на полянку бегом.

Над полянкой дым клубами, а на полянке…

У меня чуть сердце не оборвалось. Не от злости – скорее, от тоски и какого-то запредельного отчаяния: скажите мне, которые умные и знающие, откуда у нас такие уроды берутся, которым ни за что не стыдно и которые будто бы никогда в книжках или по телику павианов не видели?

Компания городская… Из тех, которые себя крутыми воображают по причине, что папа – районный прокурор или крутой бизнесмен. Целых четыре штуки, из них трое хлопцы, а четвертая девица одна на всех… которую Светланой звать. Я ее сразу узнал, а она меня нет, потому что если в нашу сторону и смотрела, то в упор нас не видела, как ее царственного внимания не стоящих.

Парни голыми до трусов телами выхваляются, в пляжный волейбол играют; а эта на складном дачном стульчике восседает в запредельном сексапиле – в купальнике, на который одного носового платка хватило бы. Я при первой встрече видел, какая она красивая, но по понятной причине не разглядел, что до такой степени. Но почему-то сейчас от ее красоты…

То, что мы с батькой во всем безобразии увидели, у городских называется: «отдыхать на природе». Если бы по-человечески, кто против? А эти… Приехали на катере – вон стоит, тросом за ивовый ствол принайтованный так, что тросом с ивы кору - напрочь. Полянка «продуктами жизнедеятельности» устряпана: банками из-под пива, пластиковыми стаканчиками, бутылками битыми из-под «Чинзано» и «Текилы», окурками.

И если бы только это. Противно, но поправимо – рук и времени не жалея, можно было бы после гостей вернуть полянку в первозданный вид. Но не вернуть: беседка прадедовская, в щепу раскуроченная, в костре догорает, копешка сена, неделю назад нами с батькой сбоку наметанная, туда же пошла. А Светлана не просто сидит, загорает и воздушные ванны принимает, а с кошачьей ленивой грацией, по ягодке с веточки снимая, черемухой лакомится. Дурдом полный – не сезон же: на одну спелую пять зеленых, но удобства ради кавалеры топором с ближайших кустов ветки обрубили и охапками и по-джентльменски у ног дамы сложили. Чтобы ей – с места не вставая…

- Что же вы делаете-то?! – не удержался и на всхлипе из себя выдавил.

А в ответ тишина. Мячик об ладошки хлопает, остатки прадедовой скамейки в огне трещат, где-то за излучиной Лещихи далекая моторка стрекочет.

Батя молчит, а ноздри у него не по-хорошему раздуваются и под левым виском щека дергается.

Минуты через две дама, сообразив, что мы к намекам бессловесным на предмет свалить и не мешать уважаемым людям развлекаться невосприимчивые, изволила слово молвить:

- Мальчики! Сельские маргиналы права качают – разберитесь!

Взглядом нас по-прежнему презрительно игнорируя.

«Мальчики» тут же цирковыми собачками перед нами выстроились.

- Кто-то хочет иметь проблемы?! – самый борзый, понятно, выступил первым. У них, не пойми с какой балды себя элитой называющих и у которых по отношению к прочим слово «быдло» в ходу, борзый не в смысле физически сильный или умом авторитетный, а у папы которого бизнес круче, или он племянник не районного прокурора, а главного в области.

Предсказуемо, между прочим, выступил, ничем не отличаясь от тех, которых Игорь Губерман «молодыми в остатках сопель» называет. Помните? «Я молодых в остатках сопель боюсь, трясущих жизнь, как грушу: в душе у них темно как в ж..пе, а в ж..пе зуд потешить душу». Я не Гумерман, «молодых в остатках сопель» не боюсь – сам молодой, да ранний. Наоборот, в кровь словно газировки добавили. Кто меня знает, ко мне в таком настроении ближе двух метров не приближаются.

- Дурацкие вопросы задаешь, существо! Мы свои проблемы завсегда имеем! Независимо, хотим или не хотим. В отличие от тех, кого имеют проблемы. И мы – та еще проблема, которая сейчас поимеет вас. По полной «Камасутре», издание двадцать четвертое, исправленное и дополненное. Готовы, мальчики?

Говорю, в сторону борзого не глядя, а самого опасного в кодле взглядом фиксирую. В натуре нехило мальчик накачанный. Не в цветастых панталонах ниже колен, которые по современной моде у добрых молодцев заместо плавок носятся, а именно в плавках. У двоих против троих единственный шанс – на раз противников по очереди вырубать. Заранее зная, куда ударить, кого и в какой последовательности.

Батя меня за руку схватил – успокаивает:

- Не заводись, Степка, просто приглядись. Впредь наука будет!

А у самого нижняя челюсть вниз опущена, глаза сощурены и не мигают. Когда я его таким вижу, даже у меня за коленками жилки трясутся.

- Какая такая наука? – уточняю и в батину позу перестраиваюсь.

- А такая… Помнишь, ты в детстве тараканьих личинок боялся?

- Помню. Мягкие, полупрозрачные – брр! Но боялся – сильно сказано. Брезговал - точнее будет.

Специально отец меня этому не учил – психологически противника подавлять. Но если бы и учил, как его учили и с учетом «афганской» практики, вряд ли бы лучше получилось.

- А ведь милые создания, тараканьи личинки, когда к таким вот… человекообразным присмотришься, согласись?

- Соглашусь! Нарочно в сгнившей сараюшке тараканьих личинок наловлю и стану их сахаром кормить!

В ходе нашей содержательной беседы человекообразные сгрудились и друг за дружку прятаться начали.

Чистый пат. Мы молчим: все уже сказано, этим сказать нечего, а нарываться им уже явно не хочется…

- Степка? Степан?! – тут между нами и человекообразными Светлана в полный рост встала.

Стоит, на меня широко раскрытыми глазищами смотрит и ладошкой своего лба касается.

- «Степка» лучше, – отвечаю. - Просто Степка. Но для тех, кого здесь нет. А если кто-то что-то вспомнил, то не надо. Я вот когда отвернусь, кое-что напрочь забуду, – и отворачиваюсь.

А боковым зрением вижу: у Светки губы задрожали. Потом она платьишко с босоножками подхватила и бегом к катеру.

Кавалеры – следом.

Пока мы полянку в порядок приводили, шум мотора по реке, затухая, слышался.

Отец ни о чем не спрашивал. Вздыхал только, кострище свежесрезанным дерном закрывая. Я срубленные черемуховые ветки в сторону относил и сам себя чморил последними словами за фантазии про Супермена-Бэтмена-Зорро.

Мечтать не вредно. Но когда в человеке ошибаешься, другим его вообразив, чем каков он на самом деле, ничем хорошим это не заканчивается.

И рядом с Ленкой мне порою от себя самого невыносимо муторно. Слишком, пожалуй, положительным я в ее глазах выгляжу, а сие не есть гуд. В смысле, а действительно ли я – это я? Или меня на Аннушкином ручье так шандарахнуло, что…

Может, со стороны и неважно, каким макаром человек лучше, чем был, становится, но я совершенно не уверен, во-первых, что изменения во мне к лучшему, и, во-вторых, что я теперь просто Степка Баркатов, а не Степуангуль какой-нибудь.

Камагулонский, про Предназначение узнавший

Времени прошло всего ничего, а у меня от напряжения коленки задрожали, будто целый день вилами сено наверх подавал.

Ничего в природе не изменилось: снусмумрики по-прежнему спецназ изображают, Кабысдоша трясет…

Не сразу, но дошло: ощущение опасности со странной неправильностью в робогвирах связано. Когда пригляделся, про заградотряды вспомнил из Великой Отечественной. Трехметровые нашему Ласковому и Нежному подобия полукругом в три ряда стояли, и на голове у каждого штуковина, похожая на мой ментальный усилитель. И что характерно, как я уже говорил, у каждого робогвира дырка в пузе. Вокруг дырок копоть, но металл по ободу гладкий, словно надфилем обработанный. Если робогвиров изначально с дыркой в пузе наштамповали, тогда непонятно, откуда копоть? Или это не копоть вовсе? Пригляделся, хрусталики в глазу на зум перенастроив, – точно! Внутри дырок не ожидаемый пейзаж, каковой за спинами робогвиров, а космическая чернота. Такая же, как на разделительной полосе, которую мы в хроноскафандрах перепрыгали

Руки рогатку в боевом натяжении держать не выдержали, сорвались, и я, чтобы зря не пропадало, влупил двенадцатигранником в дырку ближайшему робогвиру.

Ка-а-ак бабахнуло!

Уши заложило и по глазам вмазало – будьте-нате! Как в фильме со спецэффектами до эпохи 3D графики, где кадры один на другой по методу «блуждающей маски» накладываются. Как если бы долбануло за робогвирами на заднике и минуты полторы полыхало внутри кругов ярким малиновым светом.

Когда отполыхало, сюрреализм не закончился: из дырки штозабяки полезли и давай быстро-быстро в разные стороны разбегаться.

Только шиш им! У снусмумриков на кончике вытянутого рыла не пойми откуда появилось по блестящему цилиндрику, и попали инсургенты круто: из цилиндриков - лучи как из лазера, а какой штозабяки луч коснется – хлоп! – и в черную труху. А с теми, кто из-под действия цилиндриков выскользнуть умудрился, банда разбираться кинулась. Кабысдош мерзость штозабячью в кучу собирал, как кавказская овчарка разбежавшихся овец, а в куче их Ласковый и Нежный тюкал двенадцатигранником – одним из партии, которую он мне в честь знакомства и в ознаменование конструктивного сотрудничества подарил. Результат - опять же труха черная…

Пока я, отец-командир, с дистанции диспозицию наблюдал, от изумления в ступор впавший, бой в нашу пользу закончился. Ни одна штозабяка не убёгла!

Удивительно, чувство тревоги даже тогда не отпустило.

- Вот бы узнать, что за твари и откуда они сюда прыгают? – у снусмумриков спрашиваю.

Снусмумрики макаронинами закивали:

- Твари! Прыгают!

Мол, нет в мире совершенства и Камагулон не идеален.

А мне почему-то вспомнилось, как я в детстве тараканьих личинок боялся. В смысле, брезговал. Студенистые, мягкие, полупрозрачные – брр! Окажись они сейчас на Камагулоне, как у нас их в старой баньке было, в ладошку бы собрал, умиляясь. Милые создания по сравнению с извращенными медузятами. Слишком эти, извращённые, похожи на братишек из Жемчужного озера.

Задумался, отвлекся, пока ближайший снусмумрик меня в живот макарониной не потыкал. Чтобы цилиндрик убойный презентовать.

Взял цилиндрик, поднес к лицу поближе рассмотреть. Инструкция за ненадобностью не прилагается – и так понятно, как действует: в на вершие цилиндрика прилеплен шарик, чуть меньше тех, которые у меня в «сидоре» и у Нашего Ласкового где-то затырен. Индикатор, судя по тому, как в нем, затухая, свет гаснет Элементарно, Ватсон: при появлении инсургента индикатор возбуждается и автоматически бьет в инсургента убойным лучом. А вот каким образом действует – тем, у которых неполное общее среднее образование и даже великая сермяжная мудрость от близости к истокам наличествуют, не понять. По наитию из «сидора» у «Дровосека»отобранные палочки достал – и, вы не поверите, да и я, если честно, глазам своим не поверил: «дровосековы» трубочки со снусмумриковым цилиндриком, как намагниченные, друг к дружке рванули. Слиплись внахлест, нижняя от середины под углом градусов в семьдесят согнулась, к концу другой и поверх выпирающей части цилиндрик намертво прилип. Получилась Т-образная конструкция – бластер в натуре.

- Сувенир на память, да? То есть дальше мы без вас пойдем?

- Дальше мы без вас.

- А случись что, самим справляться?

- Самим справляться!

Чертыхнулся. Зарекался же правильно вопросы ставить! Или тупо уверовать, что снусмумрики по уму говорят, а не попугайничают.

Между тем снусмумрик-спонсор бластер, у меня нечаянно получившийся, оценил, хоботом-макарониной помахал одобрительно и к своим отпрыгал, где все пятеро организовали сборно-монтажную бригаду. Не спеша, как армяне-шабашники, которые в Вахрушине год назад клуб ремонтировали, облепили механического зубоглиста, который нечаянно промежду робогвиров оказался, и ну его на куски разделывать - цилиндрики, оказывается, еще и заместо режуще-сварочных аппаратов работают. Потом куски зубоглиста заплатками на дырявые корпуса робогвиров пошли. В общем, делом занялись ребята, не стоило мешать.

Делать нечего, пошагали дальше. Одни. В направлении, куда Наш Ласковый и Нежный, путь указуя, прыгал. Здоровую инициативу проявлял по причине отсутствия наличия энтузиазма у прочих присутствующих.

Затормозить пришлось оттого, что направление указывать стало некому: в очередном безмятежном прыжке Нашего Нежного вдруг прямо в воздухе откуда-то взявшиеся два гвира сбили. Конкретно на таран пошли. Мы с Кабысдошем и гавкнуть не успели. Шмякнулся Мой Ласковый оземь со всей дури, те двое - сверху на него и давай тормошить, пока из нашего черное яйцо не выкатилось. Эти, вновь прибывшие, обрадовались и затеяли междусобойную склоку. Один, который половчее, дал бывшему союзнику хвостом по кумполу, яйцо ложнощупальцами хвать и деру. Но Кабысдошина на высоте оказался. В прямом смысле. Наперерез прыгнул, вдарил в воздухе шустрика плечом, тот от удара траекторию полета сменил и влепился прямо в шершавый панцирь металлической тортилы. Только мокрое место осталось. Тоже в прямом смысле. Правда, ненадолго – бластер у меня в руках возбудился, и пятно черным пеплом на землю осыпалось.

Кабысдош яйцо не упустил, поймал пастью, словно муху, подошел к бессознательно валяющимся гвирам, на нюх нашего вычислил и бережно опустил ему черное яйцо в круг на пузе сверху.

Я, времени не тратя даром, вражьего гвира подтяжками спеленал – «языком» будет. Может, и споет чего. Если успеет.

И уселись мы с Кабысдошем ждать, кто первым очнется.

Поначалу я гвиров-террористов за диких «гуронов» принял. Вижу: ошибся. Нашего от ихнего, лежащих рядом, без Кабысдоша ни за что бы ни различил. Оба ростом и видом одинаковые, у обоих на ложноручках кольцеобразные браслеты. Разве что у нашего круг ярче и, когда приглядишься, видно, что по телу вражьего гвира пушком серая плесень проявляется.

Наш первым очухался. Не иначе яйцевидная хрень, которую Кабысдош ему мало что на пузо положил, так еще и лапой придерживал, подействовала.

Очнулся, зачириквакал возмущенно, яйцо поспешно на теле спрятал и обидчика своего заметил. Вопреки моим ожиданиям, злорадствовать и глумиться над поверженным врагом не стал, а вместо этого нашему поведению удивился: чего сидим, кого ждем?

- Послушай, дорогой, надо бы приятеля твоего допросить, узнать, отчего он так агрессивен…

«Жалкий неудачник! – почириквакал Наш Ласковый. – Один-из-Тех-Кто-не-Выдержал-Испытания-на-Пути-к-Огромной-Черной-Штуковине-и-Был-Съеден».

- Съеден?! – офигеваю и сам себя уговариваю: это у гвиров, наверное, эвфемизм такой, а в действительности…

Наш Ласковый в ответ картинкой протелепатил, что не только был съеден, но и (извините!) откакан будет. Все дело в серой плесени, которая и не плесень вовсе...

От конечной картинки у меня по новой шарики за ролики поехали.

- Не понял, - говорю, судорожно кислый комок в горле обратно в желудок сглатывая, - а каким образом серая мразь такое проделывает?

Нежный и Ласковый нетерпеливо ложноручками отмахнулся: некогда разговоры разговаривать - «Идтить надо, надо идтить!..»

- Нетушки! Коли ты скромный и застенчивый и не можешь нам с Кабысдошем толком за это самое Предназначение растолковать, мы, пожалуй, пробуждения съеденного-откака… неудачника дождемся. Вдруг он менее скромный и застенчивый? Или более красноречивый? И вообще, что мы про тебя знаем? Вдруг черное яйцо – из вашего гвирского святилища главная святыня, а ты ее бессовестно в корыстных целях слямзил?

Наш Ласковый и Нежный нахохлился и отвернулся. В точности пингвин на льдине. Обиделся, значит. И еще картинку протелепатил, как давеча Кабысдош черную фиговину приволок и ему отдал. То есть не мог он никаким образом эту весчь слямзить.

- Ну извини, - говорю,- погорячился! С кем не бывает!

Сидим дальше. Ждем-с. Кабысдош и блох половил, и лапы привел в порядок, и песье достоинство надраил, а потом сбегал куда-то и украдкой от Нашего Ласкового мне в ладонь еще одно черное яйцо из пасти выкатил: «Держи, хозяин, авось пригодится».

«Где взял?» - взглядом спрашиваю.

А псина мне взглядом отвечает: «На Кудыкиной горе да в Анчуткиной норе!» Типа, а тебе не все ли равно? Как ни тявкай, все равно ни гавка не поймешь!

Дальше ждем-с.

Первым я не выдержал, поднялся и дал Неудачнику пенделя. Очнулся Неудачник, глаза по-хамелеоньи выкатил, хвостом завибрировал, но куда ему, подтяжками связанному, рыпаться.

- Давай, - говорю,- Мальчиш Кибальчиш, выдавай свою главную военную тайну!

- Чириква? – отвечает.

Нашему Нежному ответ не понравился. Подскочил он к соплеменнику и напружиненным хвостом по башке - хрясть!

- Гвирква, чирква!

- Гвир, гвир, - залопотал испуганно Кибальчиш.

Стало быть, сейчас расколется.

Не ошибся: дальше «чирикваки» посыпались с двух сторон, как из сорока пулеметов. Если бы гвиры на литературном русском изъяснялись, все равно ни слова не разобрать. Но ментальный усилитель того, кто его на голову наденет, неслабым телепатом делает.

А телепатили оба будь здоров. Только вот ассоциаций, чтобы их телепатемы в образы складывались, не всегда хватало. Но я понял (если понял): они «из-Одного-Гнезда-по-Очереди-Вскормленные» и по поводу Предназначения у них правила жесткие. Поимевший контакт с «Тварями-Похожими-на-Тех-Кто-из-Запретного-Озера-и-Подло-Меняющими-Облик» из гонки за главный приз выбывает. Или сам по истечении времени, штозабяке достаточное в него метаморфироваться и, по естественным законам природы, им же отка… отдефекалиться, в общем; или дикие «гуроны» из списка гонщиков-соискателей вычеркнут. А обладание яйцевидным артефактом мало того, что является необходимым условием для сбычи Предназначения, оно каким-то образом процесс… того… дефекации, короче, задерживает и позволяет штозабяке в гвирячьем облике удержаться.

Частично полезную информацию я получил. Достаточную, чтобы сообразить и не вставать в позу альтруиста (а ведь хотел один из двух черных артефактов, которые у меня в заплечном мешке, Кибальчишу отдать). Но если для Черного Обелиска на Вершине имени такой-то Матери горы сии артефакты важны, не худо и нам с Кабысдошем поиметь лишние шансы на удачу. Если дойдем до горы Матери такой-то.

Пришлось в содержательную беседу вмешаться:

- А ну гвирчирик оба! Родственнички, блин! Теперь насчет черного яйца раздора - и подробнее!

Гвиры снова загалдели наперебой. В конце концов, Наш Ласковый, махнув ложнощупальцем на мою непробиваемую тупость, другим ложнощупальцем на земле комикс нацарапал. Кадр первый: овал, артефакт символизирующий; кадр второй: гвир, артефакт внутри себя несущий (картинка в картинке); кадр третий: гвир, артефакт в себе несущий, и Огромная Черная Штуковина на вершине Матушки-горы; кадр четвертый: гвир с обведенным кругом на пузе; кадр пятый: круг на пузе облаком из гвира вспучивается; кадр шестой: два гвира, большой и поменьше, рядом. Маленький крестом зачеркнут, второй, который побольше, по контуру многолучевой звездочкой обведен. Типа сиянием. И еще… Черты гвира в нем разглядеть можно, но это как бы и не совсем уже гвир. Скорее, гвир плюс. Без хвоста и голова зонтиком раздута. Вроде парашюта или медузы, когда на нее сбоку смотришь.

- Так, – говорю в глубокой задумчивости. – Концепцию в нацарапанном улавливаю. Маленькое уточнение требуется… Братцы гвиры, а вы, собственно, братцы или сестрицы?

- Гвиррр?

Вздохнув, достаю нож и лезвием на земле свой комикс выцарапываю.

Кадр первый: гвир с огромным кругом на пузе; кадр второй: гвир и яйцо в треть гвирьего роста рядом; кадр третий: две половинки яйца и между ними гвиреныш ростом – как раз в яйце уместиться.

Мой Ласковый и Нежный торопливо мои рисунки хвостом размазал. Я так понял (позднее выяснилось, что не так понял), чтобы не сглазить. Суеверный, наверное.

Обнял я Кабысдоша, любопытствующего, чем мы тут занимаемся, и даже каждый рисунок по очереди обнюхавшего.

- Понял, собачий сын? Лажанулись мы с тобой. Приятель наш и не парень вовсе. Не гвир, а… Гвирлянда! А Черный Обелиск на вершине Материнской горы у них заместо инкубатора.

И на багровеющий окольцованный диск Петруниса посмотрел: але, кто там за Петрунисом спрятался, сколько можно издеваться-то? Зря, выходит, давеча прикалывался. Но если Наш Ласковый и Нежный еще и в натуре здешней принцессой окажется, у меня истерика в натуре начнется!

- Гёр-рр-ла? – удивился собачий сын.

Походил вокруг Нежного и Ласкового, игриво носом в живот боднул. Мол, если кто и лажанулся, то не мы, а ты один. А на собачий вкус и по причине полной биологической несовместимости без разницы, он или она Наш Ласковый, но по-любому, как пес-джентльмен, он, Кабысдош, согласен Гвирлянду или Гвирлянда сопровождать без идиотских расспросов по поводу половой принадлежности оного, а ежели оную (Гвирлянду то есть) – еще и лучше. Будущей маме помочь и на его собачье разумение – дело святое и благородное. (Прикололся, животное, - нет,чтобы повыразительнее намекнуть насчет моих гендерных выводов – довольно близких к истине, но все-таки…)

- Благородное? – подначил я. – Видали мы, как ты с ихней сестрой благородно обошелся!

Подначку мою Кабысдош проигнорировал. Обе сестрички тоже. На мой взгляд, слишком легкомысленное отношение к смерти.

На что Гвирлянда тут же оттелепатила:

а) смысл жизни – Предназначение;

б) Предназначение осуществимо ценой жизни;

в) вне осуществленного Предназначения нет жизни;

г) когда нет возможности осуществить Предназначение, жизнь не имеет смысла;

д) смерть - ничто до Предназначения;

е) смерть - начало после Предназначения;

ё) смерти вообще нет.

Последнему пункту я больше всего умилился.

- Ладно, будем считать инцидент исперченным, только что нам теперь с твоей сестричкой делать? – у Гвирлянды спрашиваю.

Гвирлянда пожала плечами, которых у нее нет, и вперед на три прыга отпрыгнула. Дожидаясь, когда мы с собачьим сыном следом запрыгаем.

Сестричка на месте осталась. Не совладал я, изнутри антрацитовый, с баркатовским альтруизмом. Рискнул сеанс экзорцизма, которым когда-то двоюродного братишку от мидиеподобных вкраплений вылечил, повторить. «Ментальный усилитель» на чело нахлобучил, в левой руке – яйцевидный артефакт, в правой - бластер, напрягся…

Кибальчиша заколбасило. Мигом очертаниями оплыл, в лепешку растекся, изнутри из середины горбом вспучился…

А меня снова такой злобой шибануло, что в глазах потемнело. Хорошо, бластер автономно программу отработал.

Прочь уходил, не оглядываясь, – помимо черной трухи, осталось… нечто. Индикатор на цилиндрике не возбуждавшее, но видом настолько плачевное, желеобразное, вяло трепещущее и когда «пациент скорее мертв, чем жив», что оглядываться не хотелось.

На монстров, довольно жутко из тумана выступавших, но уже примелькавшихся, внимание я теперь обращал, лишь когда путь загораживали. Голова другим занята – новая гипотеза проклюнулась. Объясняющая физическую неуязвимость, дарованную моему телу антрацитовой праматерией. Ответ в «пункте ё)». Похоже, на Камагулоне я действительно бессмертен. По крайней мере, имею на бессмертие реальный шанс, если меня серые твари не снямкают.

Каждый о подобном (о бессмертии, а не чтобы его снямкали, естественно) мечтает как о сверхрадостной для себя возможности, понимая ее изначальную невозможность. Меня же предполагаемое бессмертие обледенило запредельным ужасом. Это мечтать не вредно, а в действительности бодливой корове Бог рогов не дает. Бессмертие в материалистическом плане слишком противоестественно. То есть безнравственно и уродливо. Аргументов предостаточно: наш Кощей Бессмертный, импортный Дракула, прочие вампиры с вурдалаками, толкиеновские Назгулы…

Но с другой стороны… Если антрацитовая протоматерия способна материализоваться в человека, каковым я все равно по ощущениям являюсь, то что будет, учитывая бессмертную этой субстанции природу, когда жизненный путь Степана Александровича Баркатова закончится? По прадеду помню: смерти он, как восьмой десяток разменял, ничуточки не боялся и умер словно бы оттого, что просто устал от жизни. Выходит, психологически человек запрограммирован на… скажем так: на конечность физического существования. Получится ли у меня, антрацитового изнутри, запрограммированность эту преодолеть или Кощеем в натуре обернусь?

И сразу третий вопрос: даже если не обернусь и таким же, как сейчас, в бессмертии останусь, оно мне надо? Ведь если в моих рассуждениях дебет с кредитом свести, то рай и ад действительно существуют, а посмертие есть доказанная реальность. Между прочим, штозабяками доказанная. Еще не знаю, как именно, но уверен почему-то на все сто. Кощей и прочие вампиры с вурдалаками, если разобраться, те еще штозабяки.

Глава 16

Глава 16

Вятский, домой возвращающийся

Вот и закончился праздник. В турцентре похватали заранее собранные вещички, побегали за сувенирами, и к трем часам уже паслись на Ладожском в ожидании поезда «Санкт-Петербург – Екатеринбург».

Впечатлениями от питерской экскурсии еще до того, как поезд тронулся, обмениваться стали. Вспоминали (было, что вспоминать), в окошки глазели, пока городские пейзажи окончательно природными не сменились, потом отсыпались после почти недельного недосыпа да изничтожали закупленную провизию, тратя последние денежки на всякую ерунду, разносимую работницами вагона-ресторана.

Сутки от Питера до Вахрушина уже не казались слишком коротким расстоянием. И через Владивосток с заездом в Калининград возвращаться домой расхотелось.

В Волховстрое на боковушку рядом с нашим купе, где мы в том же составе: я, Лена, Сашка и Тамарка - расположились, подсела удивительная старушка. Не питерской из метро чета, своя бабка, деревенская, всю жизнь в колхозах-совхозах проработавшая. И, как выяснилось, не только. Что значит «во время войны в леспромхозе», знающие поймут, а прочим объяснять почти бесполезно. До моих мозгов, батькиной «афганской» судьбой неплохо вправленных, и то с трудом доходило, как две тринадцатилетние девчонки с пилой-лучовкой в день восемнадцать кубов дровяного пиловочника согласно разнарядке выдавали. Было с чем сравнить: мы с батей кругляковый лес для нового коровника сами заготавливали. Полный световой день ушел на десять кубометров сосен свалить и на четырехметровые бревна раскряжевать. И не лучовкой системы «тяни-толкай» маде ин «Котласский завод скобяных изделий», а навороченной бензопилой прославленной швейцарской фирмы.

И на меня опять накатило.

Никогда не задумывался, красивы или нет женщины старше сорока. И лицо у старушенции в морщинках мелких, как печеное яблоко, и руки словно воском натертые, и сама сухонькая, плоская, одетая, как обыкновенно деревенские старушки одеваются. Но спина прямая, осанка гордая, царственно спокойная, а в глазах васильковых – девчоночьих! - бесенята прыгают.

И вдруг, когда сквозь стволы деревьев лучи солнца рябью по вагону замерцали, увидел я в сидящей напротив восьмидесятилетней бабуленции потрясающе красивую ту самую тринадцатилетнюю девчонку…

Уже позже в голове важная, хотя наверняка для кого-то и банальная, мысль словами оформилась: жизнь праведная на человеке след оставляет обратно пропорциональный уродствам, пороками оставленными.

У меня двоюродные по матери прабабушки такие, баба Оля и баба Поля, сестры-близняшки. Жизнь прожившие в бедности – когда коллективизация началась, им по пятнадцать лет было. (Про коллективизацию отдельно пояснить надо. Я, пока многих наших вятских стариков не послушал, долго бабы Полиных слов не понимал: «До колхозов-то неплохо жили!») А что потом, понятно - похоронки на женихов, голод военных и послевоенных лет... И при этом не сломленные, себя никогда не жалевшие, и свою судьбу за что-то особенное и исключительно горестное не считавшие.

Что еще в поезде делать, кроме поесть, поспать да разговоры разговаривать? Вот и соседка разговорилась. Рассказала, не гордясь, как замужем была за безногим инвалидом, рожала ему детишек, хозяйством заправляла. Муж на одной ноге крестьянствовал, пока от безнадеги не спился и не умер тридцать лет назад. (Это я понять могу: прадед Петруня-одноногий как живой перед глазами. Веселый, на деревяшке постоянно куда-нибудь по делам ковыляющий. Но веселый оттого, что с утра каждый час-полтора стаканчик бражки засаживал. Когда трезвый – чернее тучи. А что у прадеда, земля ему пухом, сил хватило до девяноста протянуть, - это порода наша по мамкиной линии такая). Без мужа подняла детей, выучила, дочку замуж выдала, женила сына. Сейчас, по очереди у детей и внуков погостив, с правнуками понянчившись, домой возвращается. В общем, жизнь как жизнь, судьба как судьба. Как там у Некрасова, Николая Алексеевича? «Долюшка русская, долюшка женская…»

Старушка выходила на станции с забавным названием Буй. Меня, спящего, будто кто под ребро толкнул. Спрыгнул с верхней полки, стараясь никого из наших не разбудить, помог бабушке вещи собрать, из вагона на перрон спуститься.

Попрощались.

- Держи, парень, на память, – сказала старушка и какой-то медальончик на цепочке мне в руку сунула. - Спасибо!

- За что?

Старушка улыбнулась.

- Я специально ночью в туалет бегала в зеркало посмотреться. Не утерпела. Неужто и вправду такая, какой в твоих глазах отразилась? Теперь, боюсь, дедки в нашей деревне, которые вдовые, из-за меня подерутся, как, бывало, лет шестьдесят тому!

Стоянка закончилась. Я на подножку прыгнул, а старушка, пока из виду не скрылась, на месте стояла и в мою сторону глядела.

Забрался на полку, ладонь развернул. Старинная вещь, дорогая. На серебряной цепочке раскрывающийся кулончик, а внутри миниатюрная иконка. Образ Богородицы с Младенцем.

На мерцающий в отсвете бегущих за окном фонарей Образ глядя, я первый раз в жизни с искренним чувством перекрестился.

И отчетливо услышал словами старушки сказанное: «Матерь Божия на все молитвы отвечает!»

Камагулонский, песни поющий

- За тума-а-аном ничего не видно,

За тума-а-а-а-ном

Ничего-о-о не видна-а-а...

Только ви-и-идно дуба зеленого,

Только ви-и-идна-а-а

Дуба зе-е-еленовааа!

Я спел песни, какие знал. Даже «Бесаме мучо». На испанском и в переводе на русский. Ничего удивительного – у нас дома в Мышонке пластинка есть виниловая, батина любимая. Меня, мелкого, под нее спать укачивали, поэтому я ее хоть на гитаре, хоть на гармошке, хоть а капелла могу.

Я процитировал с выражением все стихи, когда-либо выученные. По два раза. Я и бластер убойный еще раз рассмотрел – и опять мало чего понял, кроме как им пользоваться. А вокруг те же выплывающие из тумана металлические фигуры, тот же по одному лекалу отштампованный гравий под ногами. Изогнутый рог горы Тетушки вроде бы рядом. Только очень давно рядом. Пора бы еще рядомее обозначиться.

Сколько прошагали? Километров двадцать-тридцать, если не больше. Даже дождевой душ, от которого я уже не прятался в интересах личной гигиены, два раза принимать пришлось. Хорошо, насчет поесть-попить не парились. Кабысдош, который поначалу, не мудрствуя, скатерти-самобранки зубами на части рвал и волокнистую серо-коричневую мякоть в естественном виде… того… абсорбировал, на меня с Гвирляндой глядючи да мои презенты припомнючи, научился лапами собачьи деликатесы скатывать – сахарную косточку, например, или цепочку сарделек. После того, как я ему на морду ментальный усилитель нахлобучил, научился. Однажды петуха вылепил и сожрал – не живого, тушкой ощипанной, но точную копию Обормота, нашего куриного начальника в Мышонке пятилетней давности. Отомстил, называется, – когда-то Обормот Кабысдошину-щенка обидно в нос клюнул.

Наконец, спуск вниз снова плавно перешел в подъем. Выходит, ложбинку, между скалами и горами миновали. Гвирлянда прыгала, приноровившись к моему шагу, то есть, сиганув в нужном направлении в туманную паволоку, дожидалась, когда я подойду, и прыгала дальше. Кабысдош носился справа налево по дуге, но – морда хитрая! - сторожевого пса лишь изображал, а не всерьез сторожил, как инстинкт требует.

Туман постепенно рассеялся, и метрах в двухстах впереди обозначились две размытые фигуры, рядом с которыми иногда возникала третья. Мой, Кабысдошкин и Гвирляндин дубли. Я даже руки вперед вытянул, ожидая, что они в зеркальную поверхность упрутся. Но, увидев, как Гвирлянда невозмутимо прыгнула своему отражению навстречу и проскочила сквозь него, я ручонки опустил. Правда, в последний момент глаза зажмурил, когда наши с двойником лица соприкоснулись.

Хоть бы хны. Ни малейшего колыхания воздуха. Спокойно идем дальше, но, оглянувшись, вижу оглянувшегося двойника, а пройденные монстры в нашу сторону не пятыми точками, как раньше, а мордами развернуты. Сначала я на это внимания не обратил. Прикололся, конечно, но решил: всего лишь очередной камагулонский фокус. Еще километра четыре откандыбали, а поскольку морды были на одно лицо, то далеко не сразу усомнился: а не кандыбаем ли мы обратно? Не возвращаемся ли по следам своим? И ведь в сомнениях еще два километра прошлепали. На автомате, разве что тупо удивлялся: то ли подъем здесь до такой степени пологий, что почти незаметный, то ли с топографией гравитация чудит. Другой бы сразу сообразил, с чего это вдруг, начав в гору подниматься, мы снова спускаться начали.

Со стороны всегда виднее и мало кто, мой мемуар читающий, от снисходительной улыбки по поводу моей якобы очевидной тупости удержится. Но это со стороны. На самом деле возвращаться по пути, лишь один раз проделанному, – не сразу и заметишь, что возвращаешься. Ориентиров мало. Как в лесу по кругу ходишь, пока на полянку не выйдешь, где давеча на пеньке сидя перекусывал. И то врубишься только потому, что перед пеньком знакомый пластиковый пакетик валяется...

И ведь, что характерно, соратники по квесту ни гу-гу, хотя наверняка раньше моего догадались, природным инстинктам следуя (некоторые) и аборигенами данного мира будучи (другие некоторые). Разве что без прежней прыти и энтузиазма прыгали и рыскали, предпочитая не рядом со мной, а чуть впереди и сбоку. Или над командирским авторитетом издевались, или тоже ступили поначалу, а потом стыдно стало, что ступили, и на меня стрелку перевели: мол, назвался груздем и отцом-командиром…

Часа через полтора снова перед роботортилой оказались, где одну из Гвирляндовых сестриц насмерть уделали, а второй напенделяли по первое число.

- Вот те раз! – я типа удивился. - Выходит, в обратную сторону перлись?!

- Ага-в,- флегматично ответил Кабысдош и на пузо улегся.

Гвирлянда кругом попрыгала – посмотреть, не затаилась ли, где сестрица, потом рядом с Кабысдошем на хвосте столбиком уселась. Делать нечего, и я – на ребро.

Валяемся, значит. Думы думаем…

Депресснул слегка. Снова Мышонку вспомнил, и накрыло. Давно, кстати, не накрывало. Было, чем голову занять, а не про Ленку, про папу с мамой, про сестренок, про «вот моя деревня, вот мой дом родной» вспоминать, винтом от отчаяния скручиваясь.

Если кто моим камагулонским приключениям позавидовал, типа вот бы ему такое пережить, имейте в виду: будь у меня такая возможность, я бы с радостью с ним поменялся. В смысле, будь у меня такая возможность, с удовольствием бы все здесь со мною происходящее забыл, чтобы нормальным вятским парнем оставаться. Без всей этой камагулонской экзотики, век бы ее не знать, не видеть. Не кокетничаю. Дался мне этот Камагулон со всеми его загадками и фантасмагориями! Тем боле, что никак не могу избавиться от ощущения, что меня кто-то героем фантастического романа назначил. Или персонажем в многоуровневой компьютерной бродилке-стрелялке. Особенно когда «дневниковые записи» веду. И здесь меня не на шутку собственное косноязычие грузит: с одной стороны, а как прикажете описывать то, чему на Земле и близко похожего нет, а с другой, как ни описывай, все равно не могу избавиться от ощущения, что на Камагулоне мне мультик показывают. Причем, довольно плохой мультик, скучный. К примеру, очень интересно кому с высоты человеческого роста следить за бегущим к муравейнику муравьем, когда точно знаешь, что до муравейника метров двести? Умотаешься до зевоты следить, но в случае с мурашом хотя бы понятно: он видит в миллион раз больше, чем сверху видишь ты, для него каждый камень, былинка-пылинка сами по себе сложнейшие конструкции, а в камагулонском квесте, в котором я сотоварищи типа мураша бегу, никакой разницы – здесь сверху то же, что и снизу. Только масштаб другой.

Иной раз подумаю: а если бы я сам описания, подобные моим тутошним, в фантастической книжке читал - тошно до полного не могу делается. Такое лишь Вальке Ермакову да прочим любителям фантастики в кайф, да и то, подозреваю, и они расплевались бы от моих неуклюжих описаний. Чем угодно поручусь и на сто пудов уверен: по сравнению с моими здешними впечатлениями реальная обыденная жизнь Степана Вятского гораздо интереснее.

До полосы отчуждения, до встречи со снусмумриками, заржавленные подобия агрессивных представителей здешней фауны в труху от любого чиха рассыпались и поэтому казались не опасными, и как-то так получилось, что это чувство на «свеженьких» робомонстров перешло. И зря. Рано я расслабился, решив на бредовость камагулонских штучек не обращать внимания. Мол, бред – он и на Камагулоне бред. А логика имелась: шествие монстров – это же типа танковая армия Роммеля или Гудериана на марше! Даром, что ли, против них «железные дровосеки» выставлены? На крайний случай, если через хронобойные поля прорвутся. Через здешнее вязкое время, через полосу отчуждения, которую только в хроноскафандрах преодолеть можно и где для стороннего наблюдателя незамеченными тысячи лет проходят, если не десятки тысяч, а робомонстры - новехонькие, гладкие и блестящие - махом в ржавчину…

И, похоже, хронополя - поверх прежней линии обороны, о которую до Роммеля с Гудерианом орды Аттилы или Чингисхана в крошево из костей расшиблись. Кроме некоторых отдельных серых тварей…

Еще когда про Мышонку вспомнил и чтобы банда слез не увидела, отвернулся. В позу Роденовского «Мыслителя» перестроился и от нечего делать стал камешками пулять в голову механической тортиле – по кончику шнобеля попаду, не попаду? На двадцать каком-то по счету камешке попал. И у этого металлолома глазья кристаллические малиновым огнем вспыхнули, шея вперед и резко вверх из панциря выстрелила, а из шнобеля сопля темно-серая скатилась, оземь шлепнулась медузенком-инсургентом и смылась куда-то. Настолько быстро и бесшумно, что даже Кабысдош ухом не повел.

А я увидел, чего раньше не замечал. Как на часах, когда в упор смотришь, не замечаешь движения минутной стрелки, пока урывками смотреть не начнешь. Вроде без двадцати было, и щелк - уже без восемнадцати.

Робомонстры двигались. Медленнее, чем минутная стрелка на часах, но гораздо быстрее, чем прежде. И головы у тех, которые рядом, в нашу сторону постепенно разворачивались. А как у одного робочумудана пасть расщеперилась, мне сильно не понравилось.

Пока я лоб морщил, в пожарном режиме прозревая, металлический чумудан с расщеперенной пастью метра на полтора ближе к моим ногам оказался.

Выходит, мы не только в пространстве по своим следам возвратились, но и во времени, прежде только для робомонстров объективном, увязать начали.

- Аларм, псина! – шепотом Кабысдоша к активным действиям призвал, поднял гальку с земли поувесистее, тортиле в которую камнями пулялся, по кончику морды со всей дури звезданул и ближе к Кабысдошу отпрыгнул.

Никакой реакции.

Кабысдош деловито носом к земле припал, по-пластунски к тортиле подполз. Фыркнул. Ушами просемафорил: ложная тревога.

- Слышь, Тотошка-Кабысдошка, а тебе не кажется, что она шевельнулась?

Тотошка-Кабысдошка «не кажется» выразил молча, но красноречиво: зевнул и почесался.

Демонстрация, типа он здесь самый умный, мне не понравилась, но на душе полегчало. Вероятно, я тортиле нечаянно по каким-нибудь сенсорам попал, отчего она и встрепенулась, расходуя остаточное напряжение в цепях. А что прочие монстры в нашу сторону с нехорошими намерениями зашевелились - так у страха глаза велики…

Бластер наконец-то догадался из кармана достать. Индикатор цилиндрика на тортилу навел – чисто. Чумудана ближнего на всякий случай просканировал – вдарило убойным лучом сразу, и в том месте, куда вдарило, у чумудана верхняя часть «морды» вспучилась, взорвалась острыми металлическими лохмотьями, над которыми облако черной трухи в воздухе повисело и осыпалось на землю пеплом.

Примечание к сказанному: вышеописанное с чумуданом происходило в рапиде и нами наблюдалось в течение минут пяти. Даже звук, долженствующий быть резким и громоподобным, тянулся как приглушенное шипение.

- Все нормально, да? – Кабысдоша подкалываю.

Застеснялся собачий сын и, чтобы реабилитироваться, принялся подряд монстров обнюхивать. Когда я его работе ревизию с помощью цилиндрика устроил и еще парочку «танкистов» на черную труху умножил, вид у Кабысдошки стал, как когда над ним в щенячьем возрасте однажды ворона гаркнула и он от испуга лужу напустил.

- Не переживай, - говорю. - Этих, которые внутри, да еще и во временном стазисе, ни одна собака не учует. Все равно, что в консервной банке шпроты нюхом вычислить.

Утешил четвероного друга, а у самого паника: да сколько можно санитаром на Камагулоне работать? Без реального понятия, против кого? Но продолжаю. Каждый пятый робомонстр нафаршированным оказался. Причем, в натуре нафаршированным – у робогвиров, по крайней мере, в корпусе специальная дырка была, куда штозабяки прятались. А у прочих железных страхолюдин их, похоже, на стадии монтажа внутрь запихучили и входные люки намертво заварили. На всякий случай, просканировал всех робомонстров, оказавшихся рядом, и еще штук сорок штозабяк замочил. О том, на сколько у бластера зарядки хватит, старался не думать.

Зато ценную информацию я от охоты на «танкистов» я все-таки получил. Пускай то, зачем они в атаку ехали и лишь в каждом пятом робомонстре, объяснению не поддавалось, но сам по себе факт настораживающий. Камагулону явно стабильности не хватает. Ни в пространственных координатах, ни во временных.

Может, и возвращение по своим следам в давно прошедшее время имеет смысл? Вдруг, на обратно лыжи завернув, реально в прошлое вернемся? И до Жемчужного озера дошагать получится к началу момента матрикации, и через обратный ход времени она дематрикацией обернется, вследствие чего меня выбросит на Костенниковскую тропу у Аннушкиного ручья?

Хорошо бы, но вряд ли. Больше вероятности в обратном направлении, те же ландшафты в пространстве проходя, во времени на тысячу, другую лет промазать. Причем, объективно не существующие тысячи лет, а данные только в субъективных ощущениях тому, кто в зарапиденном времени окончательно увязнет. (Я понятно излагаю?) Конечно, даже в субъективных ощущениях интересно посмотреть, в какой стадии пребывали Жемчужное озеро и родственнички-медузята задолго до момента моего… вокамагулонивания. И вдруг именно в тогда попасть получится, когда на Жемчужном озере программисты-приколисты над метаморфной протоплазмой только-только кудесить начинали?

Но некогда. Предназначение вот-вот должно осуществиться: внутри пятна у Гвирлянды уже кто-то не пальцем, а миксером работает.

По ходу заметил: слишком скромно себя Гвирлянда ведет. Понятно, если от Кабысдошки пользы никакой, то от нее – тем более, но Кабысдошка хотя бы пытался. А эта в полном пассиве рядышком флегматично прыгала.

- Тебя, подруга, происходящее не удивляет?

Подруга отчириквакала: испытания и трудности на Пути к Материнской горе… (и так далее) неизбежны и они есть часть Предназначения, которую именно Замаскированный-под-Чудище-из-Запретного-Озера-а-в-Будущем-Сотворяющий-и-Решающий исполнить обязан.

Успокоила, называется!

- Спасибо. Ответ исчерпывающий. Не витиеватый, не уклончивый… Короче, я понял. И вот еще что… Если тебя просто «Стёпка» не устраивает, не заморачивайся - называй меня… ну, например: «Ваше Высокопревосходительство». Скромный я, мне про себя, как про «Замаскированного под Чудище», слушать неловко!

Подруга юмора не просекла, чириквакнула утвердительно.

Я сделал еще круг на всякий случай, чтобы окончательно убедиться, что «танкисты» в жестянках рядом закончились. И только теперь задним числом дошло: опять ступил. Нафиг, спрашивается, заряд тратил, если на полосе хроноудара им так и так кирдык?

- Возвращаемся! – скомандовал компаньонам и зашагал, куда сказано, не оглядываясь.

Не удивился, когда вместо накануне пройденного десятка километров отшлепали не более полутора и шнобелями в шнобеля зеркальным дублям уперлись. Устал уже удивляться.

Более того, ни вот на столечко не сомневался, как теперь через зеркало проходить. Задом наперед, естественно.

Угадал, судя по Кабысдошу, которому и объяснять не пришлось, как двигаться вперед хвостом. А то ушатался бы этого собачьего борца сумо за задние лапы протаскивать.

Просочились сквозь «зеркало», развернулись и…

И почти сразу туман рассеялся. Оказалось, зеркало почти у подножия Тетушки. Если кто забыл, повторяю: линия горизонта на Камагулоне – как если со дна пиалы на ее края смотреть. Вот и мы смотрели и видели: по наклонной в нашу сторону из треугольного пролома в горе робомонстры на опорных хвостах маршируют колонной шириной метров тридцать и метров триста длиной. Потом видимое будто косой чертой перечеркнуто, перед которой к нам ближе монстры неподвижные. Что сие значит, знаем: дальние монстры в режиме он-лайн маршируют, ближние к нам в медленное время зарапидены. Косая линия поперек зрения - ежику понятно: еще одна разделительная полоса.

Потом вместо сверкающих роботов до разделительной полосы галопом запрыгали настоящие тортилы с чумуданами, зубоглистами и другими страшилами. Прыгали, прыгали и – бац! - снова роботы… Короче, у меня башню не снесло лишь потому, что и прежде не раз сносило, сносило, да не вынесло!

Одно радует: нам туда не надо. Еще одна буква «Ч» имеется – чуть впереди от места, где стоим, по дуге узенькая тропинка отходит по пандусу на треть высоты Тетушки и круглым тоннелем закачивается. И пандус – отнюдь не игра природных сил, а инженерное сооружение. Из желтого кирпича, между прочим. Если в пещере нас в натуре Гудвин дожидается, я не сильно удивлюсь.

Только у развилки вместо плаката «Добро пожаловать, гости дорогие!» - пандус багровое пятно перекрывает, внутри которого пульсирующий проход, на раскрытую пасть в исполинской башке похожий, а вся конструкция в целом каравай из фильма «Огонь, вода и медные трубы» напоминает. «Как на Чудо-Юдины именины испекли мы каравай!» - помните?

Я, умудренный опытом, усмехнулся: если издалека так похоже, то вблизи стопудово с показавшимся ничего общего.

Наивны-ы-ый…

Забыл, что на Камагулоне все на горячечный бред похожее, ничем иным, кроме бреда, не бывает.

Но у Кабысдошки на всякий пожарный спросил:

- Глюк?

- Ага-в, – уверенно ответил Кабысдошка и с вызовом голову набок. Мол, пусть я иногда и даю маху, но не на этот раз.

Топтать песье самолюбие я воздержался и мнение блохастого коллеги по квесту без комментариев оставил. После с комментариями разберемся. На пандусе, если дойдем.

На месте глюк оказался почти тем, чем издали мерещился, обретя нехилые для слабых нервов очертания зубастой пасти, челюсти которой непрестанно двигались. Будь она похожа на пасть чумудана, я бы точно испугался. А так слишком омерзительно рожа выглядела, чтобы в реальность таковой поверить. Попробуйте представить, а какие бы чувства вы испытали, рядом с огроменной, величиной с пятиэтажку, головой макаки, с которой содрана кожа? Одно из двух: температуру измерить и к психиатру или расхохотаться. Потому как такое Чудо-Юдо только в Диснейленде уместно. А в Диснейленде в пасть к такому Чуде-Юде любой сиганет, не переставая хрустеть попкорном.

Помимо страху нагнать, у штуковины еще предназначение. Как у пропускного терминала в аэропорту. Специально проверил: в обход сунулся – в силовое поле, подобное тому, что вокруг Жемчужного озера, уперся.

Хочешь, не хочешь, а в раззявленную пасть (вернее, в промежуток, когда она раззявлена) сигать придется. Собрался с духом, сиганул…

И облом-с. Голова, плечо левое пролезают без помех, и даже вижу, куда за макакачьей башкой дорога ведет, но дальше – абзац, приехали. Силовое поле косым срезом поперек туловища проходит без вреда для организма и дальше не пускает.

Кабысдош мне носом в ямку за коленкой потыкался: пусти, тормоз!

Пустил. Кабысдош с короткого разбегу - в пасть и обратно. Легко.

Не сговариваясь, мы с четвероногим на хвостатую одновременно посмотрели. Гвирлянда туда-сюда прыг-прыг. Тоже легко.

Может, портал самых умных не пропускает? У кого над прочими интеллектуальное превосходство? Отсутствие четвероногости и хвостатости, например?

Правым плечом попробовал – клинит еще раньше. Вернулся на исходную, а рядом с соратниками давешние пятеро снусмумриков откуда-то нарисовались и - хором:

- Привет!

Радостные такие… И с какой балды, спрашивается, радостные?

- Вы, парни, как всегда вовремя!

- Вовремя, вовремя!

- И как прикажете понимать, почему другим запросто, а мне никак?

- Понимать! На голову надеть! Запросто! - синхронно макаронинами в рюкзак тычут: - Никак! Понимать?

- Нифига не понимать!

- На голову! Надеть! Не на голову! Не надеть! Не на голову не надеть! Понимать?

- Не на голову не на… Снять, что ли?

Обрадовались:

- Что ли снять!

Опустил рюкзак, на землю, попробовал, и чуть на ту сторону не провалился. А рюкзак у меня висел на правом плече. Проверил: если держать «сидор» на вытянутой руке, сквозь мембрану прохожу, до пока в силовое поле «сидор» не упрется.

А в «сидоре» полтора десятка двенадцатигранников, бластер и два яйцевидных артефакта. Двенадцатигранники и бластер – вещички, как выяснилось, в квесте дюже полезные, а без артефакта у Вершины Материнской горы вообще делать нечего.

- А вот шиш вам, – снова за спину рюкзак пристраиваю. – Стырят ведь! Этак рюкзаков не напасешься!

- Шиш стырят! – снусмумрики макаронинами с меня рюкзак срывают, на землю кладут и вокруг на хвосты присаживаются. Мол, вы ступайте, мы вас подождем. И за вещичками присмотрим.

Намекают, что вернуться мы по-любому сможем. Обнадеживает, но не очень.

- Опять нам одним переться? А вам с нами нельзя?

- Вам переться, нам нельзя!

- Как всегда, - горького сарказма в речь подпускаю, чтобы некоторые сильнее вину почувствовали. – Развелось любителей на чужом горбу – в рай. Вас там что, съедят? Работать заставят?

- Съедят. Работать заставят!

Делать нечего, достал из рюкзака рогатку, ножик. Мачете на перевязи поправил. На пробу один из двенадцатигранников, банду подальше отогнав, залимонил внутрь Чуды-Юдиной пасти. Только щелкнуло, будто о бетонную стену. Я двенадцатигранник даже разыскивать не стал, уже решившись. Обратной дороги нет, ничего не поделаешь, придется в эту макакачью морду безоружным лезть, ну да где наша не пропадала. На всякий случай в Чуду-Юду пасть по очереди бластером потыкал, артефактом. Кукиш с маслом.

Без убойных приспособлений, к которым, как выяснилось, я капитально привык, после Гвирлянды и Кабысдоша в пасть сигая, чуть на мокрое дело не подписался.

И оказался сразу метрах в десяти от начала на пандусе. И, соответственно, метра на четыре выше, чем когда с той стороны.

Поперек отца-командира прыгнувшие Гвирлянда с Кабысдошем, каждый на свой лад хавальник разинув, пейзажем любовались. Было, чем: Тетушка раздвоилась. Вернее, будто бы к ней зеркало ребром прислонили, и не разберешь, где реальность, а где отражение.

Теперь из двух треугольных проемов двумя потоками строго параллельно катились металлические страхомордины и живые монстры и ныряли в туман в ложбине между Рогатой Тетушкой и скалами. Типа к танковой колонне Роммеля орда Чингисхана параллельным курсом присоединилась. Это, надо понимать, мы созерцали два события, на самом деле совершавшихся в одном пространстве, но с интервалом… лет в тысячу, судя по костяному крошеву на глетчере, которое от живых чудищ осталось.

- Хорош глазеть! Дивизия, вперед!

Убедившись, что банда пока еще из повиновения не вышла и кто на четырех ногах, кто на одном хвосте по пандусу вверх запрыгала, я потопал следом.

Легко, между прочим, топалось, хоть и в гору. На фоне ранее виденного здесь все выглядело вполне цивилизованным. Даже скромная надежда забрезжила, что дотопчемся рано или поздно не только, куда дорога ведет, но и до понимания смысла происходящего. Путепроходная поверхность пандуса ровная, гладкая, по краям по-над пропастью огороженная через каждые десять шагов ромбикамииз знакомого бутылочного материала, полутораметровой высоты, полуметровой в центре ширины и толщиной сантиметров тридцать.

Когда я мимо первых номеров проходил, как в зеркале отражался, и отражение тут же скукоживалось, словно картинка в выключенном телевизоре; когда мимо вторых – матово-зеленая поверхность тряслась, что твой студень, темнела, а потом из нее клоунская рожа выступала. Голографическая, надо полагать, или в 5D-графике какой-нибудь. Подмигивала и говорила гнусным голосом, как у переводчиков на видеокассетах в начале девяностых: «Привет, омлет!» Не особенно впечатляло: после макакачьей рожи такой вот сюрреализм – семечки.

Первому клоуну я даже ответил: «Здорово, корова!» Потому что и он, и все прочие были один в один с теми, которых я любил дошкольником из пластилина лепить. Колпачок, вперед изогнутый, нос крючком, ухмылка до ушей. Не сам придумал – в книжках про кукольный театр нашего Петрушку и итальянского Пульчинеллу примерно так рисуют. Я их «Врунами» называл, сценки с ними разыгрывал на два голоса. Я им: «Здорово, корова!» - они мне: «Привет, омлет!»

Кабысдош в мониторных мембранах тоже что-то видел. Сначала испуганно хвост между ног втягивал, а после просто отворачивался. Стыдился, наверное. Узнать бы, чего ему ромбики показывали?

Путь получился относительно коротким в сравнении с предыдущим взад-вперед хождением в тумане. Но клоуны, которые с «Привет, омлет!» на каждый двадцатый шаг сбоку выскакивали, меня порядком задолбали.

Наконец дорога уперлась в створ пещеры – достаточно широкий, чтобы нам троим в ряд и мне в полный рост пройти

Ни стражей с копьями накрест, ни массивных клепаных деверей, ни скального камня, вход загораживающего. Недра пещеры, наоборот, изливали наружу приятный, достаточно сильный свет: хады сюды, дарагой, гостэм будыш!

Вошли туды.

Ход, освещенный гроздьями зацепившихся за гладкие стены ленапов. Оказывается, эти реактивные вонючки способны люминесцировать. Пол идеально ровный, матово-зеленый из знакомого бутылочного монолита; в стены не сплошь, но числом порядочно влеплены мембраны «мониторов» - не ромбовидные, а в виде равносторонних восьмигранников.

Но интерьер – это так, периферийным зрением. Прежде всего, глаза цеплялись за перегородившего ход огромного двустворчатого моллюска, возлегающего на ковре из свежей и не очень камагулонской органики. Снизу от раковины отходя, елозили по ковру шлангообразные щупальца; створки кастаньетами хлопали; внутри тошнотворно пузырилась желатинообразная масса цвета плохо перемешанных томатного сока и молока. Если это «Великий-и-Ужасный-Который-Знает-Как-с-ни-Живыми-ни-Мертвыми-Справиться», то он мне сильно не понравился. Из-за сходства с той пакостью, которую я из штозабяки экзорцировал. Только величиной с двуспальный диван и излучением инфернального ужаса от него в дугу сгибает.

Гвирлянда почтительно чириквакнула, просеменила подобострастно серией микроскопических прыжков к тошнотворному организму и, размотав с тела, выложила к органическому подножию дорожку из серо-коричневого съедобного мха, надранного ей… уже не помню, где и когда.

По мантии моллюска пробежала дрожь, от настенных и потолочных мембран послышалось гулкое чирикваканье, и Гвирлянда, смотрю, перед этой гадиной вовсе сомлела. Едва успел ее своей широкой юношеской спиной прикрыть.

Выпендривался всю дорогу, что я в компании главный, - пришло время за базар отвечать. Но деваться все равно некуда. В общем, нижнюю челюсть ящиком выдвинул, грудь надул, набычился, шаг вперед сделал. Кабысдошина рядом на согнутые передние лапы пригнулся, к прыжку готовый.

Я - еще шаг и с Двухстворчатым поздоровался:

- Добрый день, как поживаете?

И в ответ от настенных мембран точь-в-точь батькин голос:

- Живой, мля!

Глава 17

Глава 17

Вятский, в бюрократах совесть пробудивший

Каникулы закончились. Начались школьные дни, суровые фермерские утренники и вечера. После поездки в Санкт-Петербург январь пролетел незаметно.

За пару недель до свадьбы позвонила Ольга из Кирова, попросила батю оформить две бумажки в Земельном комитете. Обычно бюрократические дела она берет на себя, но предсвадебные хлопоты, то, се, пятое, десятое…

Пустяковое дело, но требует времени и личного присутствия в Вахрушинской мэрии: в банке и в налоговой попросили справку, подтверждающую наши землевладельческие права.

Батя, телефон послушав, усмехнулся и мне, случайно стоявшему рядом, подмигнул:

- Тяжело в деревне без нагана!

- Проблемы?

- Теперь будут. Придется в Семушинскую управу обращаться и в Вахрушине в Архивный отдел. Времени жалко – день потеряю. В лучшем случае. Придется «уазик» брать – из Вахрушина в Семушино мотаться. На бензин – тысячу. И если бы на один бензин… Рэкет проще пережить, чем чиновников. И ведь разницы никакой!

Про рэкет услыхав, я вспомнил, как пять лет назад на нас «наехать» пытались. Я совсем мелким был, но повеселился на славу.

Тогда у приблатненных придурков мышонковских предводитель объявился, Колька Плахутин, который на малолетке за бытовую хулиганку трешник отмотал и решил, поскольку зону топтал и пайку хавал, что он крутой мафиозо. Прикатил с дружками вчетвером к нам на раздолбанном «москвичонке», через плетень облокотился и папке, на крылечко вышедшему, декларацию зачитал: мол, Господь велел делиться, и вы, куркули, обязаны почет местной братве оказывать и всяческое уважение. За покровительство и защиту от стихийных бедствий, пожаров и потери мычаще-блеющего имущества.

Папка декларацию внимательно выслушал, ушел в дом и через минуту вышел с переломленной через локоть охотничьей двустволкой. Выставил на перила крыльца восемь патронов группками по четыре, широко заулыбался и сказал, на патроны кивая:

- Четыре с солью, четыре с дробью. Молитесь, чмошники, что в руку попадет, тем и выстрелю, а вам кому как фишка ляжет!

После чего ружьишко на оба ствола зарядил и – навскидку. Солью, естественно. Дробью по людям палить он бы ни за что не стал. В Афгане напалился досыти.

Чмошники - воробьями в стороны. Бате, как правильному охотнику, который птицу бьет на взлете, того и надо. С обоих стволов дуплетом он Плахутина и еще какого-то рыжего достал. (Догадайтесь, куда?) Ружье перезарядил – и еще двоих, уже метров с пятидесяти. Потом неспешно боевыми расстрелял «москвича», превратив его в металлолом, ремонту не подлежащий.

В Семушинской волости, тот вестерн вспоминая, до сих пор угорают. Когда чмошники после недельного отмокания в тазиках с марганцовкой на дискотеку в Семушинский клуб заявились и попробовали по новой права качать, случился там когда-то Колькой крепко обиженный паренек. Воодушевленный папкиным примером, он специально для долгожданной с Плахутиным встречи изладил самопал, солью начинил, молча к Кольке сзади подошел и - в упор! (Куда - не вопрос, если вы в первый раз правильно догадались.)

Но сейчас я засомневался, что в нынешней ситуации подобная веселуха повторится.

- Пап, а как выписка справки с рэкетом вяжется?

Батя вздохнул, волосы мне взъерошил.

- Я и сам себя об этом постоянно спрашиваю. Есть чисто русская чиновничья забава – «волокита» называется. Кто ее придумал, не докопаешься, а если по частям оценивать, то все как бы и правильно, и разумно. Реальной необходимостью продиктовано. А результат один, и неважно, кто с какой целью в эти игрушки играет. Добросовестные и бескорыстные справковыписыватели, параграф с параграфом сверяя, так тему заволынят, что ноги под корень стопчешь, бегая туда-сюда. Исполнительные и тоже по-своему бескорыстные дураки – с тем же результатом. Только из-за их бестолковости самому приходится параграф с параграфом сверять, которых они не знают. И смежными справками доказывать, что, согласно параграфу номер сто шестнадцатому из примечаний к пункту триста пятнадцатому из протокола собрания руководящих очковтирателей от такогошнего числа когдатошнего года, ты не верблюд. Корыстолюбивые без стыда в наглую ручонку за денюжкой из окошка протянут, улыбаясь и с присказкой, будто шутят: «Не подмажешь – не поедешь». Которые умные, могут получение мзды хитрее обставить и возьмут больше.

- Не переживай, - утешил я батю. - У меня в четверг вместо двух математик окно, а мэрия со школой рядом. Вместе пойдем.

- А смысл?

(Заметили: мое любимое словечко! Еще разик погадайте и догадайтесь с трех раз, откуда оно у меня?)

- Думаешь, за полтора часа управимся?

- Управимся. Можешь на меня положиться.

Естественно, про «на меня положиться» батя мимо ушей. Вечер и полночи просидел за компьютером на сайтах юридических консультаций. Готовился основательно, а по-моему, пустая трата времени. Готовился-то он к предполагаемым подлянкам, которые мог просчитать, о которых ему жареный петух в темечко наклевал, о которых в порядке бреда вдруг с бухты-барахты подумал. Не учитывая правило абсолютно безнадежной лотереи.

В четверг я встретил отца на мэрском крылечке, свинтив из школы после литературы на время, по причине болезни Светланы Аркадьевны, математички нашей, в расписании уроков отмеченное двумя прочерками.

И ровно через час и двадцать минут отсюда же его и проводил. Батя был в шоке. Никак не мог в портфель полученные бумаги засунуть, а потом портфель застегнуть.

- Ты, пап, домой не спеши. Прошвырнись по магазинам, на деньги, что на взятки припас, матери что-нибудь купи. Таньше подарок. Для Ольги присмотри что-нибудь на свадьбу. Себе бутылку хорошего коньяка возьми, в конце концов!

Помотал батя головой, на меня посмотрел странно.

- Степка, неужто мы до цивилизации дожили?

- А что? Не среди папуасов живем, в правовом государстве. Люди с пониманием, научились работать.

- Коньяк я точно куплю! И в одну харю выпью! Иначе мне стресса не пережить. Надо же! Никто не отфутболил, не нахамил. Даже в бухгалтерии, где теток чертова куча, никто при нас колготок не примерял. Чудно, однако!

Я плечами пожал, а про себя усмехнулся. Делов-то - в нужное время за батькиной спиной помаячить. Всего в три кабинета зашли. В два подотдела, куда в другой раз батьку бы точно отфутболили, чиновницы сами за нужными справками сбегали. В Семушинскую управу Главный Начальник перед тем, как последнюю подпись поставить, по факсу запрос самолично сбросил и по факсу ответ получил. Через пять минут всего лишь после того, как сбросил.

В первом кабинете за спиной чиновницы портрет Медведева висел, и, пока батька излагал, я от него – от портрета то есть - глаз не отводил. Воображая, как бы чиновница крутилась, если бы за папкиной спиной не я, а сам Дмитрий Анатольевич маячил. Она и крутилась.

Во втором кабинете я разглядывал портрет Путина. Эффект тот же.

В третьем, у Главного Начальника, чуть осечка не вышла. Не было на стене ни Путина, ни Медведева.

От деваться некуда стал созерцать непосредственно господина столоначальника. Его мудрую голову, где оставшаяся поросль по краям насильственно распределена по лысой середине, его обвисшие щеки, тянущие массой уголки губ в подобие постоянной брезгливой ухмылки, его невыразительные водянисто-голубоватые глазки бывшего комсомольского секретаря, нос бульбочкой… И не просто созерцал, а изо всех сил заставлял себя любоваться этим благородным и кристально честным человеком, которого обожают женщины и уважают друзья за принципиальность, профессионализм и готовность в любую минуту и по первому требованию броситься на помощь попавшим в беду, неподкупному и щедрому и в то же время способному любую проблему решить, не вставая из кресла.

Вот почему не пришлось отцу в Семушино туда-сюда мотаться.

Напоследок батя протянул мне две плитки для секретарш заготовленного шоколада «Альпенгольд» и уехал. А я вернулся в школу, где презентовал обе шоколадки Ленке.

- Какой ты внимательный! – откомплиментировала меня Ленка, спрятав одну шоколадку в сумочку и разворачивая фольгу на другой.

- А то! – прокурлыкал я и так зоб от гордости надул, что пришлось на рубашке верхнюю пуговку расстегивать.

Камагулонский

Кто подумал, что я услышанному удивился, обалдел и что у меня от услышанного челюсть о коленку стукнулась, тот ошибся. Я уже столько раз на Камагулоне обалдевал, что во мне то ли новизна впечатлений притупилась, то ли чувство человеческого достоинства взыграло. Дать повод для ощущения превосходства какому-то моллюску? Еще чего! В общем, я не удивился. Честное слово! Ну, разве что чуть-чуть.

Это… ракушкообразное внимательно выслушав, я сплюнул, плевок ногой растер и – внаглую:

- Надо же, оно еще и разговаривает!

Двустворчатый в ответ Таньшиным голосом:

- Ты чего, Степан, такой пришибленный? Или ты специально? Типа от школы закосить?

Ладно батькин голос, но Таньшин…

- А ты, собственно, кто? – ору ему. – Или что?

А оно снова батькиным голосом:

- Кто, кто… Депутат! – створки нервно дернулись, и голос чуть вкрадчивее зазвучал, утробнее.

- Темнишь, однако, Двустворчатый… - начал, было, но тут же прикусил язык, сообразив, что невольно собеседнику подыгрываю.

Что эта мидия в моих мозгах копошится и мои воспоминания вытаскивает, еще не значит, будто она разумная. Недаром щупальцами сучит, и мантия за створками колыхнулась, будто она так облизывается. А что говорить умеет – ерунда по камагулонским меркам. Снусмумрики здешние – те еще ораторы.

Похоже, правильно сообразил. Гвирлянда, как бандарлог перед Каа, с Двустворчатого глаз не сводила и напружинилась между створками вот-вот сигануть. На аборигенов ментальной силы у Двустворчатого хватало, а супротив меня с Кабысдошем – точно моллюск. Мидия паршивая!

На всякий случай с Кабысдошем посоветовался:

- Как по-твоему, оно что-то серьезное или обыкновенное чмо?

Кабысдош передними лапами на Гвирлянду навалился, к земле пригибая, и гавкнул:

- Гау-но! («Дерьмо» по-испански, если кто не понял.)

Двустворчатому наше общение сильно не понравилось: занервничал, сволочь, щупальцами задергал, хлебалом защелкал. Залопотал лихорадочно, с гвирканьем и лаем дорогие мне голоса перемешивая.

А когда тошнотик по святому заехал Ленкиным голосом: «Как, Степан, я сегодня выгляжу?» - взъярился я не на шутку. Так психанул, что сообразил, чем эту мразь уделать. Навек запомнит, как доверчивых гвиров и прочую камагулонскую фауну обманывать. Вернее, и запоминать будет некому.

Убойный бластер, на той стороне макакачьего аттракциона оставленный, ох как пригодился бы. Но и без бластера и двенадцатигранников обойдемся – мы легких путей не ищем, мы и подручными средствами обходиться научены-с.

- А ну, - говорю банде, - наловите-ка мне ленапов потолще да числом побольше!

И Гвирлянде «подзатыльник» дал, чтобы из транса вышла. Без нее не получится: Кабысдош, виновато лапой нос прикрывая, в сторону отошел. Мол, извиняйте, я ленапов на нюх не переношу.

Нескольких по стенам висевших на высоте, куда допрыгнул, я сам наловил, штуки четыре; Гвирлянда штук восемь откуда повыше сдернула.

Двенадцати, как вскоре выяснилось, хватило с лихвой.

Пригодилась и веревочка, которой я у Жемчужного озера запасся. По-быстрому одиннадцати ленапам сопла перекрутил, привязал к хвостам, между собою скрученным, увесистую костягу и подбросил к Двустворчатому поближе. Кабысдоша в сторону выхода шуганул, а сомлевшую Гвирлянду туда же откантовать он сам догадался.

Я под левую подмышку двенадцатого - самого надутого - ленапа взял, соплом в сторону Двухстворчатого развернул, хвост ножиком обрезал, чтобы под руку не вибрировал, правой рукой огня зажигалкой добыл и к ленаповой… короче, к этому самому, которое у ленапов эту самую заменяет, поднес, подмышку сдавил и…

Отскочил, как в американском кино показывают, в последний момент. От выхода из пещеры за угол к компаньонам откатился за долю секунды, прежде чем из пещеры огненным смерчем рвануло.

Тот еще стресс от пережитого. Гвирлянда очнулась и замерла, нахохлившись, Кабысдош тоскливо в твердь небесную глядел – вот-вот завоет.

- Поделился бы, псина, тебе-то чего эта мидия нагавкала?

Кабысдош отвернулся.

Жалко его стало – не передать. У собак ведь тоже воспоминания есть. И еще, собачку жалеючи, легче удавалось свои чувства сдерживать. Как лихой атаман и четвероногих с хвостатыми начальник, не мог я себе позволить в истерических рыданиях по земле кататься. А хотелось. Еще как хотелось.

Папка, мама, Таньша, Олька, Ленка моя незабвенная. И жуткое слово НИКОГДА… Никогда больше я их не…

Нет, правильно мы Двустворчатого поджарили. Не тот случай - гуманизм проявлять и угрызениями совести мучиться, словно мы редкого зверя из местной «Красной книги» замочили. Может, даже полуразумного. Тварюга такое вытворяла, отчего я, флегматичный и миролюбивый, получил бы огромное эстетическое наслаждение, если бы ее на моих глазах паяльной лампой часа три до окончательного триндеца обрабатывали.

Поклялся: когда еще Двустворчатые попадутся, что-нибудь типа паяльной лампы обязательно придумаю.

Немного успокоившись, расчистил место для ночлега. Вокруг походил, пару самобранок к костру подползти заставил. Кабысдошу колбасы ливерной налепил, себе пирожков с повидлом. Гвирлянде просто от одного коврика треть отодрал – я по гвирским деликатесам не спец: сама угощайся и ни в чем себе не отказывай.

Пока перекусывали да баиньки устраивались, мимо в пещеру, деловито псевдокорешками семеня, толпа «лопухов» пробежала. Оно и к лучшему – почистят, влажную уборку сделают. А то ведь нам, как ни крути, «утром» снова в пещеру.

Глава 18

Глава 18

Вятский

Ночью после Вахрушинских бюрократических дел я долго заснуть не мог. Часов до четырех утра промаялся.

Накатили мысли грустные. Столько их накопилось за последние два месяца - пора подводить итоги.

Про экстрасенсные способности мечтать хорошо. Или читать в книжках про уникумов, вроде Вольфа Мессинга. На деле, когда в тебе что-нибудь этакое прорежется, первое чувство – жуткий страх. Морозом по коже и до лясканья зубами: не урод ли я?

Ладно, слух обострился и взглядом могу предметы зуммить по желанию, как эвенк, который белку за полкилометра дробинкой в глаз бьет. Прикольно и местами небесполезно. А в прочем… Представьте: рядом с вами уникум, способный ваши мысли читать. Захочется вам, чтобы он – рядом? Опять же со внушением как быть? Вдруг Ленкино ко мне расположение – того же порядка явление, как в книге Александра Беляева «Властелин мира»?

С телекинезом и телепатией я еще толком не разобрался, но, кажется, их есть у меня. Абзац полный. А если я кому в сердцах ляпну: «Чтоб ты сдох!» - и у того сердце склещит? Это ж как себя контролировать надо? Научите кто-нибудь.

А главное – от кого все это? От Бога или от дьявола?

Не шучу. Не та материя – шутки шутить.

С Богом у меня отношения особые. «Искренне верующий» - не про меня. Но в Бога верю. Правда, бестолково, суетно. Потому что пока еще не могу не сомневаться. Но если разобраться, никто не может. Так уж человек устроен. Если апостол Петр, усомнившись, по воде пройти не сумел и сам Христос его в маловерии упрекнул, покажите мне того, кто пройдет, и тогда все сомнения побоку. Только не так, как в эпизоде из «Бриллиантовой руки», о котором некоторые сразу подумали.

«Все дороги ведут к Храму», и моя тоже. Главное - не останавливаться. Не успокаиваться на достигнутом. Не балдеть и оттопыриваться, когда в тебе превосходство над другими проявится.

Я и прежде над этим часто голову ломал, в книгах ответы искал. Даже с батюшкой Вахрушинским однажды по душам поговорили. (Батюшка в Вахрушине молодой - сороковника еще нет и рыбак заядлый. Мы с ним на Лещике пересеклись, а поскольку клева не было, подискутировали слегка.) И вот до чего додумался: «Бог есть смысл сущего». Это сомнению не подлежит. Ни за что и никогда не поверю, что в сущем нет смысла. Что жизнь на Земле завелась случайно, как плесень; что каждый родившийся есть результат непредсказуемой встречи двоих, каковые опять-таки случайно родившемуся папой и мамой оказались. Куча причин влет придумывается, почему таковой встречи могло и не быть, насчет случайности аргументов – тьма. Но придумывается.

Выходит: придумывать и сомневаться – одно и то же.

И еще… Общепринятое представление о происхождении человека от обезьяны, по-моему, слишком унизительно для человека. Для самодовольных полудурков разве что годится. В качестве оправдания своего обезьяньего поведения. Оправдаться легко. Только вопрос: а каковым со стороны выглядит всегда и во всем себе оправдания находящий? В банальностях, из той же категории, что реклама в зомбоящике: «Ничто человеческое нам не чуждо», «Что естественно не безобразно»? Лично меня уже до чесунчика достал зудеж про «общечеловеческие ценности». Особенно, когда эти трескучие слова употребляются в оправдание элементарного скотства.

Я где-то читал, что импортный термин «толерантность» взамен нашей исконной «терпимости» в русском языке прежде употреблялся лишь в качестве медицинского термина. А у медиков, помимо привыкания к лекарственным препаратам, толерантность обозначает и невосприимчивость организма к паразитам. Вот и получатся, что все вопли по поводу недостатка толерантности у русских – все равно, как если бы вопиющие глистам посочувствовали за нарушение их прав. Так и хочется иной раз в ответ закричать: уймитесь, неуемные! Мы, русские, настолько по жизни терпимые, что начали создавать многонациональное и многоконфессиональное государство, еще когда католики во Франции гугенотов резали.

Сильно подозреваю, в приведенных выше примерах гораздо больше положительного смысла, чем мне кажется. Но спросите у говорунов: «Что такое совесть?» - и можно уши заткнуть и не слушать, чего они навещуют. Достаточно в их глаза посмотреть. Или просто поставьте рядом: «общечеловеческие ценности - и совесть», «законы конкуренции - и совесть», «права сексуальных меньшинств – и совесть»… Сразу противоречие обозначается, и человек, если он человек, а не отмороженный полудурок, по-любому поймет, что первая часть в каждой из формул легко за ненадобностью выкидывается.

И только такое мое отношение к жизни наделяет жизнь смыслом для меня. Пускай я не самый умный, именно оно не позволяет быть окончательным скотом, помогая мне сохранить в себе человека и делая мою жизнь осмысленной. А смысл есть Бог. Если во Вселенной упорядоченного смысла нет, а жизнь всего лишь способ существования белковых тел, то все прочее – тлен и суета. В это не верю. Значит, в Бога верую.

А с этой верой нафиг оправдания. С совестью спорить нельзя - оподлишься. Недаром у прадеда Пертруни-одноногого, земля ему пухом, и на такой случай присказка была: «С самим собой всегда договориться можно».

«Обезьянья по происхождению», жизнь человеческая ничем от тараканьей не отличается. В своей нише тараканы, кстати, классно устроились: родился, нажрался, нагадил, размножился – и в аут. Понятно, по сравнению с тараканом, обезьяна смотрится симпатичнее, а по существу все то же самое. Но человек, даже отмороженный полудурок, все-таки не до конца прямоходящая обезьяна без хвоста, когда-то взявшая в руки палку. И не до конца свинья, хотя свинства в человеке не в пример больше, чем в натуральной хрюшке. Это я вам, как фермер, авторитетно заявляю.

Простыни, ворочаясь, в комок сбив и убедившись, что не заснуть, я на цыпочках в холодный коридор вышел. Квасу из кадушки попил, в комнату вернулся, тихонько дверь закрыл, чтобы не разбудить домашних, комп включил.

Есть у меня заветная папочка, куда я космические виды скачиваю – фотографии с разбегающимися галактиками или иллюстрации картин художников-фантастов. Иногда кое-что из своих художеств туда же вкладываю. Просто папку раскрыть, на фотки внимательно посмотреть – уже успокаивает, знаете ли.

Кстати, спиралевидные галактики – тоже веский аргумент в пользу Бога. Спираль – это в предельной степени разумно. Потому что созидательно. Недаром органические молекулы, ДНК и РНК например, в спираль закручены. То есть, если теория Изначального Взрыва, породившего Вселенную, верна, без внешнего вмешательства возникновение материального мира объяснить невозможно. Изначальный взрыв не мог быть хаотическим. Хаос – разрушение и неизбежный коллапс. В хаосе ничего возникнуть не может, а вот расточиться к едрене-фене запросто.

Вывод: все закономерно, все предопределено – вплоть до появления свободной воли в человеке, после чего изначальным предопределением, вроде бы, можно нафиг пренебречь, только фиг получится. Потому что все по спирали. И мне, сидящему в доме на окраине вятской деревни за навороченным компьютером, не в момент случайной встречи папы с мамой, а триллионы лет назад начало положено. Даже раньше, чем когда в первобытном океане Земли завелся комок протоорганических молекул.

Фильм «Матрица» помните? Вселенная – та же матрица, по информативному импульсу извне сама себя изнутри организующая. То есть по плану. Ничего путного организовывать не выйдет, если в начале процесса нет хотя бы смутного представления о конечном результате. Ответа на вопрос: чего я хочу и во что это выльется?

С чего вятский мужик дом строить начинает? С фундамента? Нетушки! С проекта. Выйдет во чисто поле, окинет окрестности суровым взглядом из-под мозолистой ладони, а потом, глазами в землю упершись, начнет в воображении проект рисовать: здесь горница, здесь детская, там подворье. А кухню мы первым этажом пустим, спальню вторым этажом, а там и крышу толковую продумаем, чтобы и жилье, и подворье целиком накрывала. Импровизация и отклонения неизбежны, но в конечном результате - добрая изба, не на одно поколение излаженная. Если мужик ладил, а не обезьяна.

Так вот, возвращаясь к слизистому комку протоорганики… В общем, физически я себя и сейчас этим комком ощущаю, в который сигналом извне вбито сознание Баркатова Степана Александровича, шестнадцати лет отроду, проживающего в деревне Мышонка Семушинского сельского поселения Вахрушинского района Кировской области Российской Федерации. Для наглядности представьте пятиминутным роликом триллионлетнюю эволюцию слизистого комочка в первобытную инфузорию-туфельку, затем в хордовое земноводное, млекопитающее, протопримата, гомо эректуса, неардентальца, гомо сапиенса и, наконец, того, кого я в зеркале каждый день вижу. (Странно, картинку эту легко представляю, но почему-то и другое представляется. Не окиян-море первобытное, а озеро с неподвижной водой, в котором желатиновые и цветом на антрацитовый уголь похожие гигантские медузы плавают. И будто бы один из антрацитовых медузенков на галечный берег выкарабкивается, вспучивается – и из оного я собственной персоной вылепляюсь…)

Вновь укладываясь под остывшее одеяло, подумал: не зря бессонница мучила. Важное понял: как дальше жить в качестве уникума. Просто «кому многое дано, с того многое и спросится». Ошибок не миновать, но они случаются, как правило, на стадии эксперимента. Когда еще точно не знаешь, действительно дар в тебе или паранойя.

Пока я серьезно ничего плохого не отчебучил, а вот дальше… А дальше одно остается – не быть паскудником. Даже в мыслях. Особенно в мыслях. Недаром в Библии грешить в мыслях и на деле одно и то же.

Ох, блин, не сходить ли все-таки к Вахрушинскому батюшке на исповедь?

Во сне прадеда Петруню видел.

Приснилось, что когда-то реально было. Я же с пяти лет, как в Мышонку переселились, постоянно рядом с прадедом вошкался, ноге его деревянной удивлялся и разговоры с ним разговаривал:

- Дедушка, а почему ты каждый вечер говоришь: «День прошел, и слава Богу!» - и крестишься?

- А потому, Степашка, любой день до вечера прожить – уже счастье. Не каждому дано, и не каждый живой это понимает.

- А мертвые?

- Мертвые понимают.

- Мертвые?!

Прадед молча из махорки самокрутку крутит, ждет, покуда я спичку зажгу, прикуривает…

Рядом с ним я себя несмышленышем не чувствую. Молчу, смотреть пытаюсь так же и туда же, куда он смотрит, и в голове словно части мозаики в целое складываются.

И то, что прадед с любым предметом, даже с деревяшкой своей, - как с живыми, меня уже не удивляет.

Я с ним, когда чего сразу не пойму, постоянно советуюсь. Неважно, что его уже два года нет. Глаза закрою – и вижу, как он махоркой клочок газеты набивает, и уже все ясно. А когда к нашей молчаливой беседе еще и «Вруна» подключаю, тем более.

Я, пока в школу не пошел, часто клоунов лепил из пластилина. Колпачок пумпончиком вперед, нос крючком и с подбородком почти сходится. «Врунами» их назвал не потому, что они по роли неправду говорить обязаны, – наоборот, воплощение здорового скепсиса и разумного цинизма. Научный консультант, короче. Понятно, я таких умных слов не знал, но в тогдашних играх это само собой получалось.

И сейчас, когда приходится сложную проблему разруливать, я частенько мысленно с прадедом и Вруном симпозиум провожу. Выскажется Врун, по полочкам разложит, проанализирует, пути возможных решений обозначит, и последней инстанцией прадед включается. Как молчит и чему усмехается – для меня руководство к действию, каковое обжалованию не подлежит.

Не думайте, я не выставляюсь, абы приятное впечатление произвести, типа во я какой, во всех местах правильный. И если кому из-за телевизионных передач про нынешнюю провинциальную жизнь моя история сказочкой покажется, спорить не буду. Не буду доказывать, что я есть таков, каков есть, и что, помимо пьянства дикого и маргинальства беспросветного, в Российской глубинке и хорошего немало. Естественно, образованных людей меньше и культурой обделенных немеряно. Но ум как производное от образованности не то же самое, что мудрость. В уме рационализм главная составляющая, а в мудрости доброта, многовековым опытом проверенная. Поэтому хуже нет в отношении к действительности на один разум опираться. Главное – чувства, которые нас хуже, чем мы есть, не делают. А когда любой поступок не поперек совести, по-любому правильно и красиво выходит.

Камагулонский

- Подъем, банда! – я с видом решительным, полным оптимизма, героизма и уверенности вскочил на ноги. Еще и запел: «Пора в путь дорогу, дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю пойдем…»

(Здесь бы описание красочное ввернуть. О том, как в воздухе потянуло утренней свежестью, как, наливаясь алым в багровом, на горизонте встало солнышко, знаменуя начало нового хлопотного дня, но на Камагулоне такие описания не в тему. При неизменности общего пейзажа, постоянного коричневатого неба здесь утро – понятие условное. Утро здесь - когда просыпаешься.)

Проснулись, короче.

Мой насквозь фальшивый оптимизм соратники по квесту разделять не спешили. Кабысдошина, отвернувшись, не спеша завтракал, отрывая от регенерировавшего за ночь коврика-самобранки полоски и скатывая их в подобие ливерной колбасы – понравилось, стало быть, мое вчерашнее угощение. Гвирлянда медитировала, приподняв ложнощупальца и упершись взглядом очей в проем пещерного входа. Круг у нее на пузе огурцом вперед выпятился и цветом темно-лиловым стал. Если цепочка моих ассоциаций правильная, скоро воды отойдут.

В дорогу дальнюю, дальнюю, в общем, двинулись, после «долгонько помешкав». Когда позавтракали, и я про запас один из ковриков-самобранок рулоном свернул и за спиной на манер солдатской скатки приспособил.

Если честно, в пещеру двигаться очень не хотелось. Не оттого что жалко убиенного Двустворчатого, а просто фантазия разыгрывалась по поводу, как сейчас Двустворчатый выглядит и чем от него пахнет.

Оказалось, вполне прилично выглядел. «Лопухи» постарались. Пещерку до блеска почистили и сейчас на том, что от Двустворчатого осталось, свернулись чебуреками, полностью собою оставшееся накрыв.

Тем не менее, к закопченной стенке прижимаясь, «лопушистый» холмик обходя, Кабысдош шнобель на сторону отвернул. Еще и поворчал на испанском, как давеча, по-собачьи грязно выругавшись.

- Фильтруй базар, кореш, – пожурил его за несдержанность. – Про меж нас дама!

Дама хоть бы хны, через бренные останки прыжком перемахнула и чириквакнула с той стороны:

- Гвирр-чирики-чики, тормознутые!

За останками бренными пещера выглядела вполне комфортабельно. И восьмигранные мембраны на стенах смотрелись стильно. К тому же и светились ровным голубоватым светом, будто за нимиподсвеченная океанская вода.

Постепенно ход стал загибаться вниз. Так плавно и незаметно, что при ровном сечении пещеры и свете мембран спуск воспринимался не столько визуально, сколько вестибулярно - когда при ходьбе напряжения больше на пальцы, а не на пятку чувствуешь.

А я задумался: какая подлянка ждет этот раз?

Не ошибся. Камагулон не то место, где можно расслабиться и о подлянках забыть. По причине их постоянства и регулярности. Но и однообразия тоже. У приколистов с той стороны Петруниса с воображением явно не фонтан, и ничего круче очередного лабиринта изобрести они не смогли. Или просто не сочли нужным ломать стереотипы. А то, что изнутри Тетушка-гора оказалась раз в сто больше, чем снаружи, - тот еще стереотип. Особенно в фантастических романах.

По моим расчетам, часа через полтора вышли в круглый грот, из которого - штук сорок ходов во все стороны. Все сорок излазить - месяца, а то и двух, возможно, хватит. У тех, которые непонятливые. Для понятливых над каждым входом пиктограмма. Над тупиковыми ходами известная комбинация из пяти пальцев. Над некоторыми жест римских патрициев: большой палец вниз с указанием на стилизованное изображение Двустворчатого. Отыскался и выход, над которым большой палец вверх. Правда, над пальцем узнаваемая макакачья башка с раззявленной пастью.

- Ладно, - вслух рассуждаю, - картинки какие угодно нарисовать можно. И чтобы умным мозги запудрить, тоже. Узнать бы, кто их рисовал? И не худо бы еще узнать, что по поводу, куда пойти, некоторым ихние природные инстинкты подсказывают? - здесь на Кабысдошку выразительно смотрю, потом к Гвирлянде оборачиваюсь: - И насчет аборигенов любопытно, а что они по данному поводу думают?

Кабысдош скромно промолчал, уступив право голоса даме.

- Гвир-вот-чё-гвир! – отвечает Гвирлянда и решительно прыгает в сторону хода с макакачьей башкой. Потом обратно. Поворачивается медленно на все триста шестьдесят градусов и рукощупальцами себя по пузу похлопывает – смотри!

Смотрю и вижу: в направлении стилизованной башки круг у нее вперед вытягивается.

- Прикольно! – в виде одобрямса на своей правой руке палец вверх оттопыриваю. Точь-в-точь как на пиктограмме.

Но сразу под лейбл с башкой мне почему-то не хочется. Почему-то вспомнилось, как котенка куском колбаски подманивают.

- А не двинуть ли нам сперва на Двустворчатых? Ленапы, похоже, здесь везде встречаются, – и Кабысдошу подмигиваю.

- Га-тов! – воодушевилась псина.

- Гвир-вам! – Гвирлянда заверещала, на пузо ложноручонками указывая.

- Не судьба, - Кабысдошу говорю. – Может, на обратном пути разберемся…

Кабысдош вздохнул, по-собачьи под большим пальцем вниз закладку на память оставил и первым – бойцовый пес, однако! – обгоняя «даму», просеменил в нужный проход.

Мы с «дамой» за ним.

И метров через двести словно в сказку попали. И раньше красиво было, но раньше на стенах мембраны смотрелись просто классным хай-тековским изыском, а здесь они сплошняком всю обозримую поверхность, как сотами, облепили и заиграли разными цветами, реагируя на любой звук. Топот ног и вжиканье хвоста Гвирляндиного, например.

Грех было не запеть, и я запел. Громко, задушевно, на полную катушку вокальными данными выеживаясь. Сначала: «Мы в город Изумрудный идем дорогой трудной», потом «Бесаме мучо» и переделку Михаила Бакшакова: «А мы с такими рожами возьмем, да и припремся к Эллис!» Цветомузыка грянула – сюда бы Стравинского. Диджеев не надо – эти бы уксусной эссенцией траванулись от зависти.

В целом, красноречивое и весьма наглядное подтверждение: «Верной дорогой идете, товаг’ищи!»

Идем-прыгаем дальше, а тоннель начал на шланг от пылесоса походить - гладкая поверхность пошла кольцеобразными буграми. Специально для местных аборигенов: Гвирлянда без намека на дискомфорт и здесь влегкую на хвосте прыгала, - и чтобы прочие инопланетные организмы с бесхвостой опорно-ходульной конструкцией отсечь, ежели таковые не смогут сноровку вкупе со смекалкой применить. А может, просто из эстетических соображений: соты ромбовидные в 3D формате изогнулись, выгнулись и еще потряснее цветами заиграли.

С Кабысдошиной мы, смекалистые да сноровистые, быстро приспособились с кольца на кольцо прыгать. Не ахти как удобно, но худо-бедно прыгалось. Пока гофра тоннеля вверх под углом в шестьдесят градусов не завернулась. Очень на эскалатор в метро похоже. Бублик на бублике, бублик на бублике – и каждый толщиной больше полуметра, круглый и гладкий. Тут, как говорится, мы с собакиным сыном приплыли. Ни зацепиться толком, ни ногу поставить. Я специально вплотную к нижнему бублику подошел вверх посмотреть – высоко, блин! Верхнего среза тоннеля не различить, последний обозримый бублик и не бубликом выглядел, а мерцающей точкой. Снова непонятно: со стороны гора такой высокой не выглядела, чтобы в ней такой длины эскалатор поместился.

Цветомузыка между тем – уже издевательски - не прекращалась.

- Гвир-чего-торчим-гвир? – чириквакнула Гвирлянда, сразу на третье колечко прыг и вверх поехала. В натуре как на эскалаторе.

Мы с Кабысдошем попытались к бубликам прицепиться. Не вышло - скользкие.

Голову задрал и Гвирлянде прокричал, чтобы не отрывалась от коллектива.

Вернулась Гвирлянда. Ей-то без разницы вверх или вниз прыгать, разве что вверх прыжки короче. И едва рядом с Кабысдошиной приземлилась, остановился эскалатор. На что я и рассчитывал.

Кое-как мы с Кабысдошем в углублении между нижними бубликами зафиксировались. Гвирлянда на сей раз от коллектива не отрывалась – дождалась, когда мы зафиксируемся, и на бублик выше запрыгнула.

Поехали.

У кого фантазия от моего про Камагулон нагороженного не притупилась, вообразите: не так едем, как в соответствии с законами физики-механики, полагается, а типа реально на эскалаторе в метро. Но в метро ступеньки через натяжной барабан вкруговую протягиваются, а здесь вместо ступенек – бублики. А теперь догадайтесь, как такое может быть? И не забывайте: от грота начиная, тоннель с «эскалатором» единое целое. И предупреждаю: про то, будто бы внутри некоей эластичной трубы колечки под поверхностью протягиваются, кольцеобразно поверхность эту изнутри выгибая, - ответ неверный. Во-первых, мы бы на такой поверхности не удержались, а во-вторых… А во-вторых, слишком бы работу толстой кишки напоминало, что с эстетическими цветомузыкальными изысками никаким боком не вяжется.

И про цветомузыку примечание. Петь-то я, между прочим, давно перестал. В понятных хлопотах и заботах не до песен стало, а прочие соратники по квесту ни музыкальным слухом, ни вокализом блеснуть не имели возможностей по причине полного отсутствия таковых. А цветомузыка между тем имелась. И чем выше, тем громче и обертонами насыщенней. Как цветовыми, так и звуковыми. Примерно через три минуты подъема я узнал мелодию. Еще через минуту слова расслышал:

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперед,

Чтобы с боем взять приморье –

Белой армии оплот!

Один первый куплет, как на пластинке, которую заело.

Еще минуты три ехали. Времени достаточно, чтобы брутто и нетто к общему знаменателю свести, и когда мы въехали в огромный (по высоте сводов судя) грот, я заорал: «Привет, снусмумрики!» - раньше, чем снусмумриков увидел.

Глава 19

Глава 19

Вятский, будущее предсказавший

3 февраля пришлось мне очередной раз в Киров смотаться. На День открытых дверей в Сельхозакадемии. Осмотреться, планы подкорректировать на будущее. Хоть и решил поступать в МАДИ, но это два года назад было. А недавно случайно узнал: в Академии заочную школу при фермерском отделении для выпускников девятого класса открывают. По-любому не помешает, а может, и вполне приемлемая альтернатива Автодорожному институту, куда мне далеко от дома поступать придется. В общем, был смысл поехать.

Поехал один. Даже не пытался одноклассников в компанию сагитировать. Вовчик Чирков после одиннадцатого по компьютерам поступать намылился, Ермаков до восьмого класса всем трендел про факультет журналистики, в девятом, правда, трендеть перестал и на вопросы о том, куда поступать собирается, зло сопеть начинает. Ленке Сельхозакадемия из той же оперы, как нафига козе баян. В смысле, не Ленка коза, а Сельхозакадемия ей нафиг не нужна.

И ехать надо было с утра пораньше, чтобы к десяти часам успеть. Первые встречные электрички утром мимо Рехино с интервалом в пятнадцать минут проходят, но на Киров раньше. У второй из Вахрушина отправление в 9-55.

Пробежался до разъезда на лыжах. Как обычно, дяде Коле, путевому обходчику, лыжи на хранение сдал. В электричку загрузился, поехал.

А в Проснице на пятиминутной стоянке через окошко вижу: бежит по перрону заполошная тетка с плачущим взахлеб грудным ребенком на руках, а за ней мужик в агрессивной стадии опьянения, и у него широкий ремень по-флотски на кулак намотан.

Та еще картинка: сижу в тепле и сухе, лобешником в оконное стекло упершись, криков никаких из уличного слякотного и промозглого февраля до меня не доносится, а мимо за вагонным стеклом - сначала женщина с ребенком, потом пьяный урод. Потом поезд тронулся, и снова женщину и урода увидел, бегущих на уровне окна…

Хорошо, сидел в конце вагона - в тамбур на четыре шага вышел. Вовремя. Поезд тронулся, но хода еще не набрал, передо мной дверь входная створками с шипением разъехалась, я руку протянул, помог женщине с ребенком подняться. Урод с той стороны за поручень вцепился, матюгальник красный в тамбур просунул и всем корпусом с разбегу - в бетонную урну на перроне. Тут створки снова вместе съехались.

Проводил я женщину на свободную скамейку. Она мимо меня остекленевшими глазами смотрела, дышала порывисто и все пыталась ребенка успокоить.

Сел на свое место, а по темечку тюкнуло: тамбурная дверь во всем поезде одна открылась - на этом конце нашего вагона. Как раз в тот момент, когда я к ней подошел.

В Кирове - все путем и без проблем. Разве что для пейзана, к ритмам городской жизни непривычного, хлопотни лишней много. По поводу, на какой автобус сесть и как до Академии не заблудиться; как вахтершу на входе убедить, что я абитуриент будущий, а не коммивояжер, колготками в разнос и на развес торгующий, и как на Октябрьском проспекте с прохожими не толкаться и встречным в глаза не заглядывать – они, встречные, отчего-то прямых взглядов шугаются и глаза в сторону отводят.

Академия не разочаровала. Насчет Фермерского отделения поинтересовался, выяснил, какие предметы преподают, сроки подачи документов в блокнотик переписал. На студентов посмотрел: нормальные ребята. Не пришибленные грузом наук, но и не расхлябанные баламуты, когда учиться надо, а ничему толковому их не учат. Мне хоть и не к спеху – впереди еще десятый и одиннадцатый класс, но лучше заранее подсуетиться и узнать, к чему готовиться и на какие предметы в будущем главный упор сделать.

Не поленился пройтись ножками и до общежития – условия оценить. Не пансионат, конечно, но сгодится. И на четвертый этаж не поленился подняться, чтобы приколоться очередной раз. Там реально гуманоиды живут. «Охотоведы» называются. Студенты охотоведческого факультета. Ни в одном в свинарнике – а в нашем Мышонковском тем более, – я такого количества грязи на квадратный метр площади не видел. А первое, что с лестницы в глаза бросается, - огромный плакат: «Когда ты на нашем этаже увидишь грязь, не верь глазам своим!!!» И подпись: «Козьма Прутков, охотовед». («Охотоведам» я реально подивился еще прошлогодней осенью, когда Ольге продовольственный месячный запас доставить меня командировали, но про тот случай – отдельная история и как-нибудь в другой раз расскажу.)

Короче, не пожалел, что приехал. Получил полезную информацию к размышлению.

К двум часам управился. По мелочам, чего мама заказывала, купил. В торговом центре «К-Сервис» на Октябрьском послонялся. Можно было к Лехе с Ольгой в гости, но далеко, и у них без меня маеты перед свадьбой хватает.

Двинул к вокзалу. До ближайшей электрички минут сорок. Как раз, чтобы не спеша в кафешке на привокзальной площади перекусить.

Народу в кафешке по причине обеденного времени набралось порядочно. С трудом нашел местечко в углу, выгрузился с закупленными кофе и пирожками, и чуть позже рядом мужик нарисовался – ухоженный, с виду достатка выше среднего, но мрачный и сдувшийся какой-то.

- Молодой человек, простите великодушно, если я вас фраппирую, но, поверьте, мне срочно надо выпить! - хлоп на столик бутылку коньяка, откупоренную уже, пластиковый стаканчик, и фольгой шоколадного батончика зашуршал, разворачивая. – Не обессудьте, вам не предлагаю по причине вашей юности и отсутствия вредных привычек…

Меня «фраппирую» убило просто. Не знаю, может, кто из сверстников и обиделся бы, но я начитанный.

Оттого я неопределенным пожиманием плечами не ограничился, в беседу вступил:

- А почему вы решили, что без вредных привычек?

- Глаз наметанный. Пятнадцать лет мастером-наставником в профучилище отработал, где крановщиков готовят. Насмотрелся, чего какой пацан стоит.

Дядечка первый стаканчик коньяка засандалил и долькой шоколадки закусил. В лице не изменился и стал немного на батьку похож. Мне это знакомо: когда от сильных переживаний мужики водку как воду пьют, ничуть не хмелея.

- У вас что-то случилось? – спросил я и сразу пожалел, что спросил. Не пацанское дело в мужские переживания встревать.

- Случилось… КаэСВэ!

- Что?

- Кризис среднего возраста. Двадцать лет жизни как во сне, как не со мной и словно бы не моей, - коньячок подействовал: дядечку на исповедь пробило. – Только что из суда, с женой разводились. Худо-бедно жили. Квартира, дача, машина… Сына вырастили – выучился на менеджера, женился, свою квартиру купил…

Пирожок я дожевал, кофе допил, до электрички двадцать минут, а встать и уйти – уже никак. Нефиг было вопросы задавать.

- Винить некого. Без любви женился. И сполна заплатил за то, что любовь свою первую не сберег. Психанул не по делу, когда по дембелю мне про нее всякого наговорили, а я поверил.

Я вспомнил про Ленку, и у меня внутри похолодело. Встреча эта - мне предупреждение. Мы с дядечкой два сапога пара. Когда первая любовь с такой силой в жизнь врывается, беречь ее пуще самой жизни надо. Другой такой уже не будет, а жить без…

- Сегодня третье? Получается, с первосентябрьской линейки, когда я ее, новенькую в параллельном классе, впервые увидел, двадцать восемь лет, пять месяцев и четырнадцать дней прошло. И – ни дня, чтобы хоть раз ее по имени не вспомнил. Был такой ВИА «Добры молодцы», я одну их песню с повтором на целую пятисотдвадцатипятиметровую бобину записал…

Никаких «Добрых молодцев» я не слышал – старье, но в голове щелкнуло:

- «Светло в душе от имени простого твоего, а ты меня, а ты меня забыла, вот беда. В лугах цветет калина…»

- «Галина, Галина, куда же ты, куда?» - машинально подхватил дядечка.

Проницательность моя его почему-то не впечатлила.

- Куда? Из пункта А в пункт Б… - я не осознавал, что говорю: - Домой в город Краснокамск в свою однокомнатную квартиру номер тридцать семь в девятом доме на улице Кузнецова. Пустую, потому что не замужем. В поезде «Москва-Пермь», в шестом купейном вагоне, место пятнадцатое. Тринадцатое напротив как раз в Кирове освободится. Через одиннадцать с половиной минут его в шестой, резервной, кассе выкупят. К этому времени в кассу будут стоять четыре человека, первый подойдет к окошку через семь минут.

Мужик мою тираду выслушал с отвисшей челюстью.

Молчим оба. Я как тот индеец: «Хау! Я все сказал!» - а мужик в ступор впал, информацию переваривая.

Я достал из нагрудного кармана куртки початую упаковку мятной жвачки, пару таблеток себе оставил, остальное мужику по столу придвинул. «Вриглис» с перечной мятой. Запах спиртного перебьет запросто.

- Между прочим, если вы, дяденька, сию минуту быстрым шагом через площадь в сторону вокзала не направитесь, первым в очереди в шестую резервную кассу будете не вы.

Мужик встрепенулся, выдохнул резко, верхние пуговки на пальто расстегнул, шапочку вязанную на лоб натянул, жвачку цапнул и - на выход.

В дверях, правда, притормозил, в мою сторону подался:

- Послушай, пацан, а откуда ты…

Я выразительно ногтем по стеклышку на часах постучал:

- Опаздываете, гражданин!

Когда я по воздушному переходу к электричке шел на пятую платформу, на третьей специально спустился посмотреть. Пермский поезд прибыл, проводники двери открывать начали. Вдоль поезда в сторону четвертого вагона пригляделся: стоит мой гражданин, с ноги на ногу переминается. Сам себя за глупость материт, поверить не может, что его не как лоха развели, а в глубине души все же надеется свою Галю встретить.

А мне его волнения уже до лампочки. Я-то знаю: встретит, а как у них дальше сложится, не моего ума дело.

Камагулонский, снусмумриков освободивший

Снусмумриков в новом гроте до лешего копошилось. И ни одного знакомого. Хотя они все на одну макаронину, но у тутошних вид слишком понурый. И на наше внезапное появление нулевая реакция. Типа делом заняты. Для снусмумриков, к каким я привык, поведение нехарактерное. Возможно, затесались промеж прочих первые мои по Жемчужной долине знакомцы, но навряд ли. А насчет песни… Похоже, у этих волосатых бочонков с мордами-макаронинами так система коммуникаций налажена, что любой интересный звук моментально становится достоянием широких трудящихся масс.

Про трудящиеся массы не красного словца ради сказано. Мы не на репетицию местного хора попали, не на концерт Краснознаменного ансамбля песни и пляски имени Александрова, а посреди производственного процесса очутились. Снусмумрики в ритме песенки про дальневосточных партизан каждый на своем месте и в определенном порядке прыгали по сковородкам-клавишам огромной конструкции, напоминающей старинную пишущую машинку «Ремингтон», какими их в фильмах про революцию показывают. Сковородки-клавиши продавливались, отчего в хай-тековом «Ремингтоне» лязгало и хрюкало, искрилось, дымилось и невкусно пахло, а в результате из выходного отверстия сбоку выкатывались одна за другой механические роботортилы. Не активированные, но, ежику понятно, нажатием какой-нибудь специальной кнопки легко активируемые.

Через пять повторов марша приамурских партизан робочумуданы пошли. Потом механические зубоглисты.

Выкатывались монстры на самодвижущуюся дорожку и в тоннель уезжали. Не бубликообразный, как на нашей стороне, а гладкий. К бабке-гадалке не ходить: за монстрами увязавшись, мы опять окажемся на «бранном поле», которое мне, если честно, вусмерть надоело.

Кабысдош меня носом за коленкой потыкал и носом же наверх показал, где под сводами в сеточке из каких-то эластичных соплей висела… В общем, несусветная пакость: кожистый курдюк бледнючего серого цвета метров пять в обхвате, на гибрид осиного гнезда с разбухшей от нитратов свёклиной похожий – хвостик книзу и ворсинки по бокам.

И главное, курдюк в интерьер вписывался как мышиная какашка в сушеный горох, но чувствовалось: он здесь главный. В смысле, пролез, куда не звали, паразит, и власть узурпировал. Оттого и снусмумрики понурые и пашут, загипнотизированные пульсацией ментальной из курдюка, что твои узники в Освенциме. Понятно теперь, почему те пятеро с нами не пошли: «Съедят, работать заставят…» Выходит, те наши знакомцы – как бы подпольщики из камагулонского Сопротивления. Барбудос местные.

Хорошо, мы сразу в грот не сунулись. Я легонечко голову вытянул, чтобы посмотреть, и то по мозгам неслабо вдарило. Знакомой уже ментальной вонью, от которой пополам сгибает. И снова пожалел, что ни бластера убойного, ни двенадцатигранника под рукой, ни ленапов наловить…

Делать нечего, затаились, наблюдаем, что дальше будет, и я усиленно извилинами шевелю, как эту пакость истребить.

На конвейере зубоглистов робогвиры сменили. Трехметровые и с круглой дыркой посреди корпуса. Курдюк на них среагировал – в конвульсиях затрясся весь, вспучился, снизу кожистая труба на метр с лишком выпятилась…

Рекламу помните: «Приятно ли вам каждый день видеть микробы под крышкой вашего унитаза»? А теперь вообразите, что каждый день видят они. Вообразили? Вот и мы видели то же, что и они, только раз в двадцать хуже. А когда из отростка вязкая субстанция на пол плюхами посыпалась, еще хужее стало.

Короче, это… вязкое, на пол плюхнувшись, моментально в медузенков-инсургентов трансформировалось и – к робогвирам. По металлическому хвосту вжиг и в полости пуза шариками сворачивались, окраской мимикрируя под цвет корпуса.

Окончательно понятно стало, откуда «танкисты» и зачем они нужны. В натуре заградотряд, чтобы прочие механические страхомордины не разбежались, а куда надо шествовали. Узнать бы еще, а кому надо?

Первую партию мы упустили. На самом деле ничем ситуацию поправить не могли, но я психанул: нельзя этих тварей упускать – и все тут!

Через псих осенило посмотреть на «ремингтон» с другого конца.

Увидел изогнутую воронку, в которую из отверстия под потолком рядом с сопливой нашлепкой, на которой трос с курдюком держится, горная щебенка сыплется. Воронка упирается узким концом в часть «ремингтона», откуда кнопки-сковородки торчат, по которым прыгают понурые снусмумрики. Не бином Ньютона, и моего неполного основного школьного хватило сообразить: конвертор. Архаическая модель по сравнению с ковриками-самобранками, но впечатляет. Засунешь в него любую бесполезную дрянь, конвертор ее на атомы разложит, а потом в полезную вещь преобразует. Согласно заданной программе, по которой снусмумрики прыгают. Прыгают?!

Пока мысль не соскользнула, веревочку разматываю, а Гвирлянде жестами телеграфирую, что делать, чтобы того, кто виноват, на ноль помножить.

Аж умилился: до чего некоторые местные аборигены быстро соображать учатся. Недаром говорится, с кем поведешься…

В лучшем виде Гвирлянда личным примером доказала непреходящую ценность главного тезиса из «Науки побеждать» незабвенного Александра Васильевича Суворова: «Глазомер, быстрота, натиск!» Один конец веревочки ложноручками зацепимши, глазьями туда-сюда поводимши, она сначала вперед метра на три прыгнула, опосля в прыжке в нашу сторону от стены оттолкнулась, мимо курдюка пролетела и, едва замешкавшегося снусмумрика не протаранив – в последнюю секунду макаронномордый увернулся, - приземлилась у «ремингтона». Снова прыг-прыг-прыг в нашу сторону и в той же последовательности обратно к «ремингтону».

Теперь и мы, Кабысдошка и я, со вторым концом веревочки, на кулак намотанным, подключились. Сил хватило и дело нехитрое – курдюк к створу воронки подтянуть.

Вовремя! Из курдюка очередная порция штозабяк посыпалась и всего-то пара штук в воронку не попала.

Концы веревочки я зацепил за край воронки, по трубе к створу поднялся, одной рукой за воронку держусь, другой мачете из-за плеча достаю и давай рубить по курдюку и по «соплям» – куда придется и где достану. Минут через пять – финиш: паразит полностью в конвертор ушел. Напоследок ментальным страхом бил, правда, так, что на всю оставшуюся жизнь меня кошмарами обеспечил.

Снусмумрики, пока мы геройски сражались и после того, как победили, по инерции по сковородкам-клавишам стучали, и еще рота – не меньше! - робомостров со стапеля сошла. Я макароннорылым даже подпевать начал:

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперед…

Кабысдош с Гвирляндой, чтобы устыдить отца-командира за такое вот легкомыслие, демонстративно, что твои бодигарды из фейсконтроля ночного элитного клуба, по сторонам воронки уселись.

Забавно, как Кабысдошка-Тотошка на снусмумриков реагировал. Любой пес даже муху, мимо пролетающую, норовит пастью цапнуть на одних рефлексах, а наш понял: не ничтоже сумняшесь снусмумрики прыгают, а дело делают.

Я же, гад такой, ритм рабочий нарушить соизволил. Встал перед одной к прыжку изготовившейся муфтообразиной, ручонками перед ее глазьями помахал:

- Как бы, - говорю, - нам с менеджером вашим пообщаться? Или с кем-нибудь из старшего командного состава?

У снусмумрика глаза, похожие на два апельсина, поперек наполовину очищенные, местами поменялись. Это он в себя приходить после гипноза начал, удивился и огляделся подозрительно:

- Подстава? – спрашивает.

- Да ты чё, братан?! Какая подстава?! Мы по-доброму, без подлянок, зуб даю!

Снусмумрик глазьями покрутил, все еще сомневаясь, но пароль назвал:

- Привет, омлет?

- Здорово, корова, - сказал я отзыв.

Снусмумрик - кузнечиком в сторону арки малого входа рядом с транспортным тоннелем. В полете извернулся, хвостом ударил в одну из мембран и приземлился на своей кнопке-сковородке, по новой в процесс производства включаясь.

По восьмиграннику рябь прокатилась, а из ряби высветилась рожа Вруна, какую я на пандусе видел. Только с кляпом во рту.

- Ты здесь за бригадира? – спрашиваю, потому что заранее вопрос приготовил.

Попытался Врун кляп выплюнуть, но не получилось. И глаза вниз скосил: мол, вам срочно сюда, а здесь и поговорим.

- Спасибо за приглашение, - поблагодарил я Вруна вежливо и к коллегам по квесту обернулся: - Пошли, коли зовут!

Здесь помочь Вруну не получится, да и помогать, собственно, некому: всего лишь изображение на мониторе. Повезет найти, откуда его снимают и транслируют, – разберемся.

Под арку, куда Врун глазами косил, вошли настороженно – чай, ученые. И не ошиблись: арка оказалась дверью в соседний цех.

И гипотеза насчет происхождения агрессивной местной фауны вторичного уровня подтвердилась окончательно. Почти все верно угадал. Сейчас же имел честь в натуре наблюдать на конвейер поставленное зарождение камагулонских хышшныков.

Здешние работяги-снусмумрики тоже прыгали по кнопкам-сковородкам, но тутошний «ремингтон» от тамошнего сильно отличался и имел специфические прибамбасы: трубы, трубки и трубочки разного диаметра, воткнутые в огромный чан, в котором скворчало и булькало нечто. А внизу чана из выходного раструба периодически выдавливались желеобразные плюхи темно-зеленого цвета весом примерно от полуцентнера до нескольких тонн Дальше чистая хохма, несмотря на предполагаемый по аналогии с первым «цехом» драматизм ситуации. Без смеха на это смотреть стоило больших усилий: снусмумрики, как акробаты на качелях в цирке, попарно на верхнюю кнопку катапульты прыг, лопата резко распрямляется, запуливая комки желе в огромное косо поставленное черное зеркало двенадцатигранной формы. Беззвучная вспышка – и, вниз по мембране стекая, комки желе трансформируются какие в тортилу, какие в чумудана, какие в зубоглиста или еще кого. И все эти персонажи, в конце процесса уже весьма одушевленные и шустрые, скатывались, хвостами безнадежно за края цепляясь, в воронкообразное отверстие в полу. Надо полагать, отсюда их путь на глетчер начинается – в давнопрошедшее время, где их синий туман и убойные двенадцатигранники в костяное крошево превратят – в смысле, уже превратили.

Естественно, и здесь на вытянутой от потолка сопле злодейский курдюк висел.

А вот приспособы, куда его засунуть, не было. Над чаном кубовидная штуковина, а в нее из стены изгибом гофра сантиметров семьдесят в диаметре. Через нее, судя по характерному грохоту, горная щебенка в куб сыпалась, а из куба сотворенный полуфабрикат по трубкам и трубочкам подавался в конверторный чан, где и трансформировался в темно-зеленую протоорганику.

Любопытно стало посмотреть, как здешний злодейский курдюк материю злом отягощает. Прежний тошнотик собственной кончине таковым процессом немало поспособствовал, в нужном направлении мою богатую фантазию перенацелив.

Вначале ничего эксклюзивного мы не увидели, но потом… Видеокамеру бы: для Нюрнбергского суда в данном секторе Галактики убойные факты в пользу обвинения этих… с продрисью фашистов – самые бы те получились. Кабысдошина и то слабинку дал – назад попятился, морду опустил, зажмурился и обеими передними лапами шнобель прикрыл, когда у курдюка из того места, коему нет в русском языке приличного названия, посыпались дождем матово-черные и будто бы плесенью покрытые миниатюрные штозабяки. По полу шустрячками заелозили, облепили новоизвлеченную из чана тортилу и моментально в нее всосались.

И еще мы увидели, чего в предыдущем цеху повезло не увидеть: как курдюк потерю массы тела компенсирует. «Ворсинки» по бокам и похожий на корешок свеклы хвост снизу в движение пришли и давай вокруг шарить. Нашарили пару зазевавшихся снусмумриков, зацепили и потащили к этому самому… грешному отверстию.

Хана бы полубратьям по разуму, не прояви Гвирлянда здоровую инициативу. Наверное, она и в этом гроте по прежней программе прыгать нацелилась, но по ходу дела сымпровизировала: выхватила у меня, растерявшегося, мачете (как только силы в ложноручонках хватило?) – и давай в прыжках курдюк по «ворсинкам» и «хвосту» стегать. Ни одной тонюсенькой ворсинки не смогла перерубить, но курдюк от неожиданности снусмумриков выронил, закрутил хвост в штопор и за Гвирляндой потянулся. Поймал почти, когда она рядом со мной приземлилась, но и я не растерялся. НЗ наш, то есть коврик-самобранку вместо боевой подруги курдюку подсунул.

Когда же коврик попал внутрь курдюка (лучше не спрашивайте, как), я внушил коврику превратиться в уксусную эссенцию. Представление, откуда уксус берется, слава Богу, в памяти имелось: виноград – в вино, вино – в уксус, а эссенция – это когда вода методом холодной возгонки удаляется…

Скис курдюк: долгонько его судороги били, потом обвис, капать начал. Проплесневевшей черной слизью, слегка пузырившейся и бездыханной…

На этот раз мы ребятишек-снусмумриков от дела не отрывали, сразу разглядев на противоположной стене грота очередное он лайн изображение клоуна. Обошли цех по периметру поближе к стеночке и от дыры в полу и пузырящихся пятен подальше, бегом пересекая траекториюполета желеобразных снарядов.

Вошли в арку. Тысячи шагов не прошли-пропрыгали - и на тебе снова грот. Вытянутый, пустой. А с противоположной стороны в него вдавливается знакомая макакачья рожа и хлебалом то ли гостеприимно, то ли алчно щелкает.

Глава 20

Глава 20

Вятский

Свадьбу Ольги и Алексея отмечали у нас. Лехе показалось прикольным иметь в паспорте штамп Семушинского сельского поселения, а для Ольги, где штамп поставят, не имело значения.

А так в Мышонке даже удобнее. И места навалом (хотя мне с двумя двоюродными братьями три ночи в моей масенькой комнатушке на веранде пришлось ночевать), и насчет праздничного застолья проще. Из Кирова и Вахрушина только бананы-апельсины да мелочь, типа красной рыбки и конфет. Шампанского и прочего алкоголя в Семушинском магазине, где хозяйкой тетя Люда Шавкунова, мамкина с детства хорошая подруга, набрали, а пива мамуля пару кадушек (литров двести!) наварила - своего, фирменного.

Кстати, с двоюродными Валеркой, одногодком моим, и Сашкой, годом младше, я впервые свиделся. Так получилось, что папка с дядей Николаем из Москвы все связи оборвал. Какая-то между ними кошка черная пробежала, когда батя после Афгана по госпиталям мыкался. Лишь сейчас появился повод к примирению.

Московские приехали за два дня до свадьбы – дядя Николай, жена его, Надежда Васильевна, детки ихние: Сашка с Валеркой да Настюха мелкая.

Мне пришлось кузенов и кузину развлекать. По полной программе в меру данного от природы обаяния. С Настенкой просто – городской ребенок, ей все в радость: «Ай, козочки! Ах, коровки!» А с Сашкой я намаялся. И по выражению его лица – постоянно настороженному и с печатью снисходительного превосходства – понял, почему москвичей в провинции не любят. По дому и по подворью он ходил, как интурист в каком-нибудь Конго на экзотическом сафари, разве что без пробкового шлема. Когда отхожее место увидал, на лице у него та-а-кое нарисовалось… А отхожее у нас, между прочим, весьма ухоженное. Не традиционный деревенский сортир с дыркой в полу, а с финским унитазом, обогревом и даже системой слива, над которой в свое время мы с батькой долгонько головы ломали, но до ума окончательно довели, когда Леха с его инженерной смекалкой к процессу подключился. Пожалуй, Сашку больше всего то напрягало, что «удобство» не в самой избе, а в дальнем конце подворья, куда босиком не пройдешь – калоши надевать надо.

Он, пижон московский, поначалу и молоко пить отказывался. Понятно, деревенское парное на любителя, но Сашка и топленого не пил. Можете такое вообразить? А Сашка ни в какую: «Не могу, от него коровой пахнет!» Интересно, а чем от коровьего молока должно пахнуть? Вообще-то молоко пахнет молоком, так что по этому поводу у кузена всего лишь богатая фантазия разыгралась. Да и коровенки у нас элитные, Таньшиными стараниями чистенькие. Ладно, дядя Николай надоумил отпрыска: «А ты представь, это не молоко, а сливки!» Вот тут Сашка на пару с Валеркой литра полтора махом выдули. А я подумал: интересно, что в Москве людям продают вместо молока и как у них в Москве настоящие деревенские вершковые сливки называются?

Справедливости ради надо сказать, ни в чем больше выпендристость у Сашки не проявлялась. Тут, может, я, деревенский жлоб, палку перегибаю. Оттого что заранее себя настроил на ожидание, когда гусь московский выпендриваться начнет, а он и не начинал вовсе.

Сашка совсем вменяемым стал, когда моим компом заинтересовался. Сначала удивился, что у меня компьютер вообще есть. А кто бы из столичных жителей не удивился, которые Россию за пределами МКАД периферией называют, доведись им по тому же Семушину пройти, где над каждой третьей избой – заметьте: из-бой! – спутниковая тарелка, и подглядеть, как поселковые пацаны компьютерными игрушками меняются.

А когда Сашка просек про безлимитный Интернет, вообще офонарел. Достал из котомочки ноутбук, вежливо у меня попросился за мой комп сесть и часа четыре, не отрываясь, что-то на флешку скачивал и в ноутбук перегонял.

Потом бродилку-стрелялку он лайн надыбал, и вроде как не стало его в комнате. Часа два от монитора не отрывался, и все не получалось у него на другой уровень перейти.

С Валеркой общаться было проще. Восстанавливая родственные связи, мы поговорили о школьных делах; ГИА, как водится, обругали, обменялись киношными и книжными впечатлениями. Когда с малознакомым человеком исключительно по делу разговариваешь, во-первых, ничего из себя изображать не надо, а во-вторых, и человека воспринимаешь таким, каков он есть, лишнего ему не приписывая.

Настёнка с нами до половины двенадцатого крутилась. Потом Таньша ее в свою комнату ночевать увела.

Когда Валерка спать отключился, я, вежливый, за спиной Сашки постоял немного, про успехи в виртуальной реальности спросил, будто мне это интересно.

- Да тут лабиринт хитрый, – Сашка до ответа снизошел, потому что действительно зашился. Иначе бы просто отмахнулся. Как люди от дурилок виртуальных зависают – знакомо.

Я про лабиринт сообразил влегкую. Спать хотелось, поэтому кузену помог: «провел», куда надо.

Из-за компьютера перебираясь на сымпровизированные накануне нами с батей «полати», кузен как-то странно на меня посмотрел. Зауважал, наверное.

Камагулонский, летающую тарелку придумавший

Мы все иногда тупим, и я не исключение, но себя абсолютным и окончательным идиотом почувствовал, когда в закупорившую тоннель Чуду-Юду шагнул… и снова по ту сторону оказался, где снусмумрики-барбудос остались за моими убойными вещичками присматривать.

Банда через мгновение из пасти выкатилась. И Кабысдош от удивления на задницу сел – точь-в-точь как в диснеевских мультиках зверюшек показывают, когда они с разбегу затормозить пытаются. Гвирлянда, наоборот, очередной раз крышкой на кипящем чайнике запрыгала, во весь голос чириквакая – то ли от возмущения, то ли удивленно.

- Картина Репина: «Приплыли!» - от идиотизма ситуации и я банальность чириквакнул.

Запсихованный, не сразу снусмумриков заметил, пока те, все пятеро и в тех же позах, в которых рюкзачок мойнакануне охранять уселись, о себе не напомнили:

- Привет, омлет!

- Да пошли вы, козлы! – не сдержался,лишь в последний миг язык прикусив, чтобы не сказать, куда.

А эти зануды хором уточнить требуют:

- В жопу?

То ли совсем юмора не понимают, то ли наоборот.

Я застеснялся, голову в плечи втянул.

- Извините, - говорю, - погорячился! Никуда идти не надо.

Обрадовались, макаронинами замахали:

- Никуда не надо! – и вещички к моим ногам подталкивают. Принимай, Чудище из Запретного озера, имущество по описи.

Не поленился, проверил: убойное имущество в целости. Пока проверял и наслаждался ощущением ребристого снарядика в пятерне, осенило: а что если сейчас в пасть Чуде-Юде двенадцатигранником запузырить? Интуиция подсказывала, что таперича будет не то, что давеча, когда двенадцатигранник как от стенки отскочил. Ну, а где интуиция, там и внутренний голос – противный, как у одного из «Лицедеев»: «Нииизя!» Слишком уверенный и громкий, чтобы проигнорировать.

Потом от расстройства чувств напротив Кабысдоша уселся. Как обычно, думу думать. Вернее, вид делать, потому что, хоть убей, ничего путного не надумывалось.

Гвирлянда рядом с нами попрыгала, попрыгала и упрыгала прочь. Вернулась, ложноручонками питательный коврик по земле с трудом волоча. И то дело – НЗ мы в пещерах вместо того, чтобы самим скушать, одному из курдюков скормили.

Пока перекусывали, у меня гипотеза про пропускной терминал вторым кругом пошла. По поводу башки макакачьей. Понятно, глюк и ничего, кроме глюка, но вход, или на фантастическом языке портал, вполне настоящий. С одной поправочкой на основе проделанного опыта: за пастью Чуды-Юды что-то вроде пространственного пузыря, по стенке которого в любом направлении движешься по кругу, а старт – он же финиш. Поскольку не первый крюк в нашем квесте, предположение напрашивается: программисты-приколисты против заплесневелых медузят и прочих двустворчатых тварей нами в темную сыграли. Такая вот фигня: «Мы в город Изумрудный идем дорогой трудной, идем дорогой трудной, дорогой непростой. Волшебных три желания исполнит мудрый Гудвин…» Исполнит или нет - бабушка надвое сказала, но с «со злой волшебницей Бастиндой», похоже, разобраться Гудвину мы уже помогли. Да и «летучих обезьян», то есть штозабяк, порядком ухлопали.

Правильно сообразил, судя по тому, как Гвирлянда вдруг харч обронила и ложноручками замахала:

- Ну, ни гвир-чирик-ква!

Мы с Кабысдошкой морды кверху – в смысле, он морду, а я лицо, а Чудо-Юдо в натуре в воздухе растворяется. Медленно, и зрелище классное. Иллюзия, но куда там «Аватару» с его спецэффектами. Недавно плотная с виду макакачья башка обратилась раскрашенным облаком, которое на наших глазах развеялось. Было – и нет его. А где только что был – там уже прежде виденный и ножкам натруженным запомнившийся вздымающийся в гору узкий пандус гладкой дороги с черными зеркалами через каждые десять шагов.

Снусмумрики-барбудос по поводу Чуды-Юдиного расточения овацию устроили. Потом шеренгой в начале пандуса выстроились, запрыгали поочередно «на первый-второй»,и свой коронный шлягер лабать начали: «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед…»

- Вперед, да? Нашли дураков. Плавали – знаем!

- Вперед, вперед! Нашли дураков! – те закивали макаронинами для наглядности в нужном направлении.

- Тогда объясните, полубратья по разуму, отчего у вас, когда вперед, всегда через зад получается?

- Не всегда через зад! Не через зад, когда вперед!

- Гарантия?

- Гарантия!

- Без обмана?

- Без обмана! Дивизия – вперед!

Каждый раз чертыхаюсь и торжественно клянусь в разговоре с макаронноголовыми так вопросы ставить, чтобы в ответах не сомневаться, и каждый раз вляпываюсь!

- Ладно, вперед так вперед. Только ногами не пойдем – хватит. Караул устал!

Кабысдош подтвердил:

- Ноу гоу!

(Полиглот, блин.)

И, мало того, еще и на брюхо шлепнулся, все четыре конечности по сторонам расщеперив. (Артист, блин.)

Снумумрики хором удивились:

- Ногами не? Караул устал? Ноу гоу?

- Вот именно! Ехать хотим! Или чтобы несли!

Заволновались почему-то, шеренгу нарушили, передо мной сгрудились.

- Ехать – нести?

- Ну да. Мы – ехать, вы – нести!

Эти подумали и согласились:

- Вы ехать, мы нести.

Теперь я удивился: а как понесут? На переплетенных макаронинах, как на скрещенных руках условно раненного мы в восьмом классе на военно-спортивных сборах носили? Гвирлянде двух снусмумриков хватит, а Кабысдошку и меня и впятнадцатером не поднимут.

Не тому удивлялся: снусмумрики вообще устроили цирк - макаронинами в землю уперлись, загудели…

И вдруг из земли ромбовидное черное зеркало ка-а-ак выскочит!

Мы с Кабысдошкой на рефлексах прочь отпрыгнули. (На пятой точке это нелегко, но у меня получилось!) А полубратья полуразумные меня к зеркалу подталкивают и орут в унисон:

- На голову надеть!

- Зеркало на голову?! – спрашиваю и сразу вспоминаю, в каком контексте «на голову надеть» уже употреблялось.

Надел ментальный усилитель, в «зеркало» посмотрел – внутри черного глянца дымка появилась, движение…

Снусмумрики скандировать начали:

- Ехать, ехать, ехать!

Сообразил, чего им надо, когда в зеркале мелькнули телега, «уазик» наш мышонковский, снегоход из мотоплуга. Ага, «зеркало», выходит, типа кульмана: воображай, чего надо, и на глянцевой поверхности корректируй. По приколу джип-лендровер протелепатил, потом мультик «Тайна Третьей планеты» вспомнил и «нарисовал» тарелку гравитационную, в которой капитан Зеленый сидел, когда на него склисс сверзился.

Рисунок классный получился – хоть в патентное бюро. Принцип действия я наглядно изобразил полетом тарелки от края до края «зеркала» с ускорением и замедлением. «Гравитационный двигатель» в виде вертикально поставленного колеса-маховика с рисками по ободу – «антигравитационными пластинами». Пластины от земли силовым полем отталкиваются и с повышением напряжения все выше и выше тарелку поднимают, а в горизонтальной плоскости скорость тарелки от вращения маховика зависит. Запредельно огроменная скорость, между прочим: угол вращения чем выше, тем больше. Дело за малым: антигравитацию в математической модели обосновать и – вперед! Кто о Нобелевской премии мечтает, дерзайте, а я насчет физики-математики не заморачивался - на систему управления переключился.

Опять-таки почти эксклюзив придумал – всего лишь коленчатый джойстик для одной руки. «Вперед-вверх-вниз-направо-налево-быстрее-медленнее-тормоз».

Снусмумрики вполне серьезно на мой якобы прикол среагировали, снова хоботами в землю уперлись и, когда зеркало обратно в землю ушло, синхронно развернулись в сторону дороги с робомонстрами.

Я в ту сторону только вслед за снусмумриками посмотрел. Раздвоенного изображения, где робомонстры и просто монстры шествовали, нет и в помине. Чисто, как на федеральной трассе в полпятого утра в середине июля: уже светло, а дальнобойщики с прочими туристами еще баиньки изволят. В отличие от фермеров.

Довольно много времени прошло, и вдруг видим: летит, родимая! Точнехонько такая, какой я ее в «зеркало» оттелепатил.

Когда в полном отвязе фантазируешь, извилины зачастую гениально срабатывают, но в итоге – ничего, кроме досады. «Вот бы на самом деле…» - да «бы» мешает. А тут…

Вскакиваю и снусмумрикам командую:

- Стройся, братва, новую песню учить будем! – и, глаз не сводя с приближающейся «тарелки», а капелла первый куплет выдаю:

Ах, что такое движется там по pеке,

Белым дымом игpает и блещет

Металлом на солнце?

Что такое слышится там вдалеке?

Эти звуки истомой знакомой навстpечу летят!

Короче, когда «тарелка» (больше на ватрушку похожая) рядом затормозила, снусмумрики не хуже джаз-бэнда Леонида Утесова звучали:

Ах, не солгали предчувствия мне,

Да мне глаза не солгали:

Ту, что я видел когда-то во сне,

Гостьей навстречу везёт ПАРОХОД! *

*муз. Н. Минха, слова А. Д’Актиля

Прилетела «тарелочка», а из нее три снусмумрика выскочили. Надо полагать, те самые, которые перед разделительной полосой от прочих отделились и упрыгали… не будем вспоминать, куда. Я, понятно, на летающую ватрушку поближе посмотреть кинулся - семерым за уши не оттащить.

Честно скажу: вот это вещь! Чистенькая, округлая, действительно на ватрушку смахивающая или на аттракцион, где, по кругу вращаясь, «чайные чашечки» бегают, а из них детишки торчат. Места для сидения для пяти персон наших с Кабысдошем габаритов – то есть вполне еще пару снусмумриков внутри оставить можно. Если Гвирлянду рядом с Кабысдошем посадить или мне ее на коленки взять. Никаких функциональных частей наружу – сплошной декоративный дизайн: белоснежный «бублик» кабины на черном диске большего диаметра и толщиной сантиметров в семьдесят, – все из незнакомого материала, который «металлокерамикой» обозвать захотелось. Над углублением «кабины» шаровидный «фонарь», как у подводной лотки-малютки в фильме «Человек-амфибия, - прозрачный, почти незаметный, но со стенками настолько толстенными, что в закрытом виде – хоть в глубины океана, хоть в космос.

Чем больше смотрел, ручонками вожделенно аппарат поглаживая, тем больше входил в экстаз. Как если бы мне на день рождения в Мышонке «Харлея» подарили.

Кабысдош, животное, чуть кайф не поломал: подошел вальяжно, снизу «ватрушку» понюхал, чихнул. Боком развернулся и заднюю левую задрал, чтобы агрегат покритиковать…

- И не думай! – кулаком ему погрозил. – А то я из тебя наглядный аргумент сделаю в пользу теории, согласно которой четвероногие не летают!

Кабысдош хмыкнул, в сторону отошел, отвернулся и демонстративно за блох принялся.

Я в кабине посидел, прикинул: с управлением справлюсь. Сходил за рюкзаком, по пути Кабысдошку за уши потрепал и снова на водительское место.

- Грузись, банда! Пора в путь-дорогу!

Банда загрузилась, я - джойстик вперед…

Полетели, а вслед:

Ах, что такое движется там по pеке,

Белым дымом игpает и блещет

Металлом на солнце?

Что такое слышится там вдалеке?

Эти звуки истомой знакомой навстpечу летят!

Как и задумывалось, в управлении ватрушка оказалась легкой даже для упертого чайника (это не про меня, разумеется). Над пандусом летели со скоростью кэмэ 200 в час (можно и больше, но незачем). Высоко, правда, подниматься не рискнул – мало ли в кумпол тверди небесной врежемся.

Хотелось «тарелочке» драйв-тест по полной программе устроить – туда и обратно к Жемчужному озеру, например, но посмотрел искоса на Гвирлянду, на то, как она ложноручонками себя по кузову пуза поглаживает, и тест-драйв пришлось отложить до лучших времен.

Из-за офигительного комфорта даже немного досада брала за потерянное время и затраченные усилия на предыдущем отрезке квеста. Тем более что дорожка внизу знакомая, но теперь ромбовидные зеркала по обочинам мелькали – только вьет. Выпрыгивали на их черной глянцевой поверхности Вруны или не выпрыгивали, не разглядеть. Но чем ближе мы к пещере подбирались, тем больше почему-то уверенность нарастала, что, дважды в макакачью пасть сиганувши, мы реально не только в пространственный, но и в иновременной пузырь сигали.

У входа в пещеру последние сомнения развеялись. То самое местечко, где после разборки-поджарки паскудника Двустворчатого переночевывали. И ни малейшего следа от ночевки. А должны были остаться: по субъективному времени и суток не прошло. Специально полазил вокруг на коленках, а Кабысдошу приказал на нюх все как следует проверить, когда остановку сделали, чтобы питательных ковриков наловить.

И в «предбаннике», где Двустворчатого уделали, та же картина. Похоже, «лопухи» до нуля монстра зачистили. Опять же ленапы по стенам виноградными гроздьями лепились. Хоть и бестолковые твари, но стресс мы им такой силы устроили, что должны были лет пять в пещеру не возвращаться. Про пять лет – еще мягко сказано.

Полетели дальше внутри знакомого тоннеля, скоростью на несколько порядков меньше, чем когда над пандусом. Просто психологически трудно в замкнутом пространстве давить джойстик на всю катушку. В тоннеле, кстати, у ватрушки еще свойство обнаружилось: антигравитационные силы ее по ходу движения веретеном со всех сторон обтекают. То есть и захочешь вмазаться в какую-нибудь преграду, не получится. На ближайшей остановке я ватрушку, если не забуду, обязательно камешками из рогатки обстреляю, чтобы окончательно удостовериться насчет силового поля. Или при случае над Гвирляндой в ватрушке полевитирую – пусть потренируется в качестве гвирминомета.

В Лабиринтном гроте специально сделал круг почета - на указательные таблички еще раз посмотреть.

И нате вам – сюрприз. На лейблах, где под жестом римских патрициев Двустворчатые изображены, поперек жирный крест. Мол, уже не актуально. А почему – на мембранах рядом комикс про то, как мы лихо геройствовали посреди дырявых робогвиров. Про себя как-то неловко, но специально задержались, чтобы в подробностях все рассмотреть. Даже Гвирлянда позабыла про свое интересное положение и гвиртормознутыми на нас с Кабысдошем не ругалась.

Кинохроника по двум непоняткам разъяснение дала: реально подтвердились предчувствия мои о связи Двустворчатых и серых медузенков-штозабяк. А вопрос, как получилось, что в давешний раз мы Лабиринтный грот проходили, накануне кучу штозабяк (или будущих двустворчатых, которые из штозабяк, типа бабочек из гусениц, проклевываются) ухайдакавши, а по тогдашней лейбле судя, к ухайдакиванию еще не приступали, ответа не требовал. Ко всему-то подлец человек привыкает – и к кульбитам времени по-Камагулонски тоже. И как на примере Гвирлянды и четвероного друга выяснилось, не один человек.

В самодвижущемся метро сильнее джойстиком тормозить пришлось: антигравы, цепляясь за движущуюся поверхность «зеркальных бубликов», для моей руки неподконтрольно слишком большую скорость выдавали.

И снова хор мальчиков-снусмумриков послушали:

Ах, не солгали предчувствия мне,

Да мне глаза не солгали:

Ту, что я видел когда-то во сне,

Гостьей навстречу везёт ПАРОХОД!

Пожалел, что плейер у ворот в Бутылочных Монолитах оставил. Было бы, чем снусмумрикам заняться: отремонтировать и репертуар пополнить.

В «Цехе №1» освобожденный снусмумрячий пролетариат производственный процесс основательно модернизировал. С «ремингтона» не робомонстры сходили, а копии нашей летающей ватрушки. Пока мы вдоль стеночки к выходу проплывали, с конвейера - раз ватрушка, два ватрушка, три ватрушка, трям!

Их бы парочку в Мышонку – мы бы с батей точно в два раза больше сена для наших коров да Ольгиных козочек заготовили! А здесь… Гвиров, что ли, на водителей авиатакси выучить, чтобы друг дружку возили, куда надо?

Когда с Гвирляндой и Предназначением разберемся, сюда вернусь обязательно. Оттянуться по полной, все свои инженерные придумки реализовать, новых впрок напридумывать и тут же, не отходя от кассы,на жизнеспособность проверить. По крайней мере, насчет будущего хоть какие-то перспективы, а то от одной мысли, чем мы здесь с Кабысдошкой заниматься будем, когда квест закончится, хочется с Кабысдошкой на пару завыть, морду к восходящему Петрунису задравши.

В «Цехе № 2» ничего в процессе созидания фауны не изменилось, кроме отмены отягощения злом в виде запихучивания в данную фауну посторонних штозабяк, но спрашивается, а нафига зубоглисты, например, в природе здешнего мироздания? Ладно, будет время - и с этим разберемся.

Когда вывернули на финишный (применительно к дежа вю) отрезок, возник-таки во мне страх, что снова в макакачью башку уткнемся, но проехали.

И открылись нам наконец-то дивы дивные, доселе в утробе горы не виданные!

А если серьезно, особой новизны – никакой. Те же стены черно-зеркальные, тот же свет, пульсирующий всеми оттенками радуги. Потом гофрированная штольня вниз завернулась – надо полагать, симметрично накануне пройденному отрезку с эскалатором, работающим на спуск. Слегка поволновался, к джойстику приноравливаясь, чтобы плавно без рывков спланировать, а то поначалу ватрушка под моим управлением судорожно прыгала, подобно поплавку на воде, когда рыбка крючок цапнет.

На нижнем конце «эскалатора» - очередной грот. Огромный, с футбольное поле. Прежняя гофра здесь, в горизонталь извернувшись, резко выгибалась во все стороны. (Для наглядности представьте змею, проглотившую глобус, и себя внутри глобуса.) Эскалатор никуда не делся:кольца гофры постепенно сначала одно другого шире становились, потом сужались и притом вперед двигались. Такой вот сюрреализм себе представить можете? Я бы не смог – воображения бы не хватило на то, что увидел собственными глазами.

Зависли посреди данного в ощущениях сюрреализма. Внизу водичка с коллоидными примесями, как в Жемчужном озере.

Снова ждем не пойми чего.

Недолго дожидались. Из глубин к поверхности поднялась антрацитовая медузища, горбом выгнулась и вылепилась знакомым клоуном. С головой, руками и половинкой туловища, а ниже пояса с медузой единое целое.

Вылепившись, Врун усмехнулся:

- Привет, омлет!

Машинально отвечаю:

- Здорово, корова! – а сам оглядываюсь: ленапы здесь водятся или как?

Руку в рюкзак просовываю за убойным двенадцатигранником или бластером, что первым в руку попадется, Гвирлянду плечом за себя отталкиваю, Кабысдошу подмигиваю: бди!

- А вы, собственно, дяденька, кто будете?

Врун на антрацитовом фундаменте покрутился штопором, ручонки на груди по-наполеоновски сложил, шнобель горделиво задрал и отвечает:

- Кто, кто… Великий-и-Ужасный-Который-Знает-Как-с-ни-Живыми-ни-Мертвыми-Справиться-и-Помочь-Гвирлянде-Исполнить-Предназначение-на-Вершине-Материнской-Горы!

- А чем докажете, дяденька?

Такой вот я недоверчивый. Несмотря на то, что Гвирлянда сзади возбужденно прыгает и Кабысдош рядом утвердительно ворчит: «Босс!»

А Врун – ну точно клоун – все гримасы строит. Еще и расхохотался по-идиотски:

- Все понятненько, с вами, Степан Александрович! Стало быть, после встречи с ацеталом осадочек на душе остался?

- С ацеталом?

- Ага. Изначальная и конечная форма той пакости, которая тебе по штозабякам знакома. Только «штозабяка», согласись, на академическое название не тянет. «Ацетал» - гораздо весомее, и в самом названии больше угрозы подразумевается. Хотя, между нами, девочками, тебе и в кошмарном сне не привидится, насколько в нем угроза велика. Кстати, отдельное мерси за то, что вы его тутошнюю инкарнацию у входа поджарили. В общем, расслабьтесь, Степан Александрович, у меня с ацеталами ничего общего, и я с ними не дружу.

- Понял, - отвечаю. – Но хотелось бы большей определенности. А то вопросов накопилось, знаете ли…

- Правда, интересно? - Врун ручонками помахал: край медузы из бассейна выдвинулся и сматрицировал для меня кресло, для Гвирлянды шпенек, для ее хвоста удобный, для Кабысдоша войлочный коврик. - Располагайтесь, ребята. Разговор предстоит долгий…

Глава 21

Глава 21

Вятский, сестрицу замуж выдающий

Свадьбу отгрохали – будьте-нате! В здешних местах подобного, наверное, со времен дореволюционных купцов не видывали. В Семушино в поселковую администрацию и обратно брачующиеся энд компании на четырех тройках под бубенчики-колокольчики ехали. Специально арендовали в Рехинском леспромхозе лошадок. Мышонковских бабулек, которые дорогу перегородили за невесту выкуп просить, одарили по самое не могу. Про застолье и половецкие пляски умолчу – это надо видеть.

Главное, не ради понтов дешевых. Праздника хотелось настоящего. Чтобы запомнился, и у Ольги с Лехой все путем склеилось.

Утром, перед тем как в Семушино ехать, я в Рехино Ленку встретил. Опять-таки на мотоплуге – прочая техника по другим делам разошлась. Именно из-за Ленкиных горящих восторгом глаз я так категоричен: удалась свадьба. Еще как удалась!

А особенно Ленка в восторг пришла, когда батя в разгар веселья за аккордеон взялся. После навороченный музыкальный центр с супер-пупер колонками даже не включали - папка на все вкусы музон наяривал запросто. От застольных и плясовых русских народных до хип-хопа и рока. Даже вещицу из репертуара группы «Рамштайн» слабал. И так классно слабал, что прабабушка Поля из-за стола выпорхнула и лебедью белой по кругу прошлась, шаль оренбургскую по плечам развевая. А прабабушке-то девяносто четыре!

Ленка мне уже под утро, перед тем как ей в комнату уйти, где мама девчонок помоложе расположила, призналась:

- Я эту свадьбу на всю жизнь запомню. Вряд ли придется еще на такой же побывать, - и, на меня в полусумраке глазищами зыркнув, замолчала загадочно.

Ну, я – чай, не в лапти обутый, - сообразил, что к чему:

- А почему нет? Было бы желание. Ты, главное, за фамилию нашу держись!

- Это как?

- А так! Чтобы у деток твоих, предположительно, конечно, и как возможная перспектива на будущее, отчество было «Степановичи».

Я даже зажмурился и шаг назад сделал… А Ленка вдруг:

- Я подумаю!

Понятное дело, толком заснуть после я не мог. Какие мысли в голове крутились – без комментариев. Одно скажу: было мне так замечательно, так благостно, что я даже испугался, не сглазить бы счастье, на мою долю выпавшее.

Камагулонский

Антропоморфизм вне Земли-матушки – никчемная штука. Я удивляюсь, как фантасты романы пишут. Ведь о чем бы внеземном ни писали, на самом деле ничего похожего на то, что человечеству когда-либо в космосе встретится. Согласно принципу абсолютно безнадежной лотереи, про которую мне Леха-кандидат рассказывал.

Но ничего не поделаешь: люди привыкли неведомое обозначать привычными символами. Наверняка и Врун ни капли не походил на того, каким я его изобразил и каким видел. И отнюдь не по причине отсутствия слов для описания его реального. Окажись на моем месте Хрымпырым хлородышащий с планеты Жу из южного сектора Малого Магелланова Облака, Врун бы иначе выглядел.

Есть подозрение, переходящее в стопроцентную уверенность, что вообще все на Камагулоне я воспринимаю не так и не тем, чем оно в действительности является, начиная с силы тяжести, с воздуха и так далее. Не мог этот по космическим масштабам мизерный шарик иметь такую силу тяжести, чтобы давить на меня, судя по ощущениям, привычно икомфортно. И насчет подышать и прочего метаболизма наверняка ведь черт-те знает к чему антрацитовая внутри меня материнская протоплазма приспособлена, а на синапсы знакомые человеческие ощущения выдает, по человеческим меркам, опять же вполне комфортные. На Камагулоне мне ни жарко, ни холодно, здесь я не задыхаюсь и не болит ничего – если усталость или боль чувствую, то оттого что не должен по-человечески ихне чувствовать, и, в общем, терпимо. Впрочем, об этом я уже говорил…

А повторяюсь в однажды сказанном по одной причине: если мною написанное кому бредом покажется, учтите, я и сам никак до конца поверить не могу, что это не бред. Изначально, с момента матрикации в антрацитовом медузенке из Жемчужного озера. Одна беда: в отличие от читающих, у меня при всем желании проснуться в уютной домашней постельке не получится. А ведь хочется. До поросячьего визга хочется…

В общем, я ватрушку осторожно при… медузил (в полуметре над ее поверхностью рядом со Вруном завис), сам из ватрушки вылез, уселся на предоставленной мебели и, щеку рукой подперев, изобразил готовность внимать товарищу уважаемому лектору. А что еще оставалось?

Внял следующему:

- Тебе, Степка, крупно повезло. Соображалка у тебя неплохо для твоих юных лет работает. А что не комплексовал, не раздумывал, то и к лучшему – хлоп, и нетути ацетала! Помедли минуту, он бы тебя сожрал. Ему просто не хватило времени плотно в твое сознание влезть.

- Ацетал, ацетал… Коли они бяки и ты им не друг, что тебе помешало под корень их извести?

- Мне?! Много чего. В лакуне, где время тысячелетней давности, его, ацетала то есть, штук четыреста инкарнаций! В стабилизированном «сейчас», в коем мы дружески общаемся, пара штук всего, и те на последнем издыхании. А если бы ты на Камагулоне годиков на двести позже матрицировался или подольше пошустрил по временным лакунам, о нем бы и памяти не осталось. Так что дело не во мне. В уравнении, где ацетал во всех его проявлениях аннулируется, главный фактор – наличие твоего, Степан Александрович, в качестве матриката на Камагулоне присутствия…

- Темнишь, носатый! Слишком мала вероятность моей матрикации, чтобы в серьезной стратегии на нее ставку делать! А если нет, то, выходит, матрикация моя здесь не случайность, а тщательно спланированная акция в расчете на длинную перспективу. И коли так, то для меня ты и те, кто за тобой стоит, сволочи распоследние!

Врун вздохнул горестно и на меня посмотрел с укоризною:

- Степашка, ты не прав! Просто у Камагулона сингулярность особая и неповторимая и Время здесь – понятие относительное и величина отнюдь не постоянная…

Честно слово, я попытался понять, чего он сказанным в виду поимел, но… Головой потряс и молвил – осторожненько так, голосом тихим и задушевным, которым только и можно с сумасшедшими разговаривать, на буйство их не провоцируя:

- Понял. Ничегошеньки непонятного: «Элементарно, Ватсон»! Правда, насчет времени как-то не очень. И почему гадский ацетал у тебя то в единственном числе, то во множественном?

- Про ацетала чуть позже поймешь, а по поводу времени все буквально. Принимай к сведению и не парься. Кстати, насчет разнополосного течения времени, где оно давнопрошедшее с настоящим и близкобудущим – слоеным пирогом, ты уже догадывался.

- Выходит, догадываясь, в точку угадал?

- А незачем было догадываться! И вообще, ты здесь осторожнее! И за базаром – даже мысленным – следи! Есть мнение, что мысли материальны, но с этим и поспорить можно. В любом месте, кроме Камагулона. На Камагулоне мысли в натуре материализуются. Обратил внимание: с каждым разом, когда баиньки укладываешься, все сильнее смеркается? До настоящей темной ночи куда как далеко и ночи здесь никогда не будут по-настоящему темными, но все-таки… Вот и колбасня со временем – это ты отчасти за свой мысленный базар конкретно ответил! И еще учти в качестве примера к вышесказанному: я действительно такой, каким ты меня видишь. Без тебя меня бы просто не существовало.

- А сейчас существуешь?

Врун серьезное выражение морды лица усугубил выражением загадочным и многозначительным:

- Почти.

- То есть я и тебя, типа как ватрушку антигравитационную, нафантазировал?

- Приблизительно так.

Достал я из-за плеча в солдатскую скатку свернутую одну из загодя припасенных «самобранок», развернул, с компаньонами поделился, себе гамбургер изладил, откусил, пожевал и говорю:

- А костяное крошево на глетчере? А хронобойные поля? Есть у меня стойкое подозрение, что здесь, на Камагулоне, некоторые со временем весьма фривольно обращаются и взад-вперед им крутят, как захотят. То есть при желании наверняка бы с любой биологической пакостью управились. Так что не стоит на меня стрелку переводить.

- Стоит. Хотя сингулярностью управлять на Камагулоне действительно не проблема…

- Про сингулярность – нафиг! Ты не умничай и вообще давай-ка с начала и с подробностями. Во-первых, ты кто? Великого-и-Ужасного можешь Гвирлянде впаривать, а по мне так информация, ничего не говорящая. Во-вторых, а ацетал - он кто? Матрицировался я почему? Это в-третьих. И в-четвертых, что такое Камагулон? Именно что, а не где. Про парсеки и какую-нибудь планету в системе Пуп Кота мне неинтересно и непонятно. Я академиев не кончал, мне даже основное школьное образование получить не дали!

- Если не заморачиваться, а чисто конкретно… С последнего пункта начнем. Объединив с первым. Степка, ты не поверишь, но Камагулон – это я!

- Оп-паньки, приплыли! Это у меня шизофрения или у тебя мания величия?

- Придется поверить. Иначе тупо считай себя шизофреником. Понял ведь, что Камагулон не планета, а искусственный объект планетарного масштаба?

- А чё тут понимать? Любой догадается, кто не совсем дурачок, а я у папы с мамой совсем не дурачком родился, - сказал я.

Врун на мои «не совсем» и «совсем не» языком поцокал и - лекторским тоном дальше:

- Только в качестве объекта Камагулон существует за счет постоянного автоматизированного контроля и аналога компьютерной программы.

- В смысле, тебя?

- Ну да, - Врун перстом в антрацитовое основание под собой потыкал. – Эта штука – часть породившей тебя нанопротобиологической субстанции. Вернее, не она часть, а ты от нее. Она, собственно, систему породившая, ее в стабильном состоянии и поддерживает.

- Станислав Лем, «Солярис»…

Врун на мое скептическое бухтение отозвался незамедлительно и с полным пониманием, о чем я бухтел:

- Сходство есть. Материя плюс сознание, которые по отдельности существовать не могут. Только вот до твоего «прибытия» здешний Солярис умом и сообразительностью не отличался. Процесс управления – на уровне инстинкта. А теперь у… скажем так: Камагулониса, – альтер эго появилось. Догадайся, какое?

- И гадать нечего: будто сам с собою разговариваю.

- Верно. Камагулонис себя личностью осознал через миллионную долю натопротоплазмы, инфицированной сознанием Баркатова, Степана Александровича.

Врун помолчал, чтобы я осознал и проникся. Осознав и проникшись, я возмутился:

- Фильтруй базар, кореш: я тебе что, вирус? «Инфицирована…» И вообще не хами! Что-то я от тебя подобающей почтительности младшего по отношению к старшему не вижу!

- Ага, щас! Старший выискался! Животное хордовое и прямоходящее! Может, ай кью проверим?

- Ладно, замяли. Излагай дальше… Камагулонис! Объясни, а зачем он, твой «искусственно созданный автономный объект планетарного масштаба»? Что такое Камагулон с точки зрения природы мироздания и каково его место в мироздании?

Врун-Камагулонис расхохотался:

- Классный вопрос! Не уверен, правда, что ответ тебе понравится. Потому как, с точки зрения природы мироздания,Камагулон – полная жопа!

(Блин, можно, конечно, грубости и прочие пошлости за другими не повторять, но как в репликах от них удержаться? Сразу характер говорящего стушевывается.)

- А точнее не скажешь, - Врун словно мои мысли услышал (или в натуре услышал?) - С точки зрения природы мироздания, Камагулон - самая никчемная штука во Вселенной. Жертва неудачного эксперимента. Последствия того, как если бы лаборантка в кабинете химии нечаянно в мусорном ведре оставшиеся после опыта реактивы с бытовым мусором перемешала…

- Стоп, - говорю, – и про это читали. У Лема или у Роберта Шекли, не помню.

- И чё? А ты знаешь, что такое жизнь?

- В рамках незаконченного основного школьного.

- То есть про жизнь как способ существования белковых тел знакомо? А это: «Любая экологическая система представляет собой совокупность организмов, существующих в единстве и являющихся звеньями одной пищевой цепочки»?

- Слыхали. И даже конспектировали. Не так, как ты процитировал, но близко.

- А тебе в голову не приходило, что этим объяснениям грош цена? Они не объясняют главного: а откуда, собственно, жизнь начинается? С простейших? Допустим и примем как данность: простейшие живут за счет усвоения органических остатков вышестоящих организмов, образуя перегной, трава растет на перегное, травой питаются травоядные, травоядными питаются хищники, а в результате жизнедеятельности и посмертного разложения тех и других аэробными микробами и простейшими образуется перегной - и по новой. Спрашивается, а откуда и для чего взялись простейшие и почему большая их часть простейшими так и остались, если жизнь неизбежно развивается от простого к сложному? Кто тогда одних простейших раскрутил дальше развиваться, а других простейших в прежнем статусе оставил, в котором им, простейшим, в любой экологической системе комфортнее всего? А примитивнейшая органика типа вирусов - заметь! – вообще в данный круговорот не вписывается. То есть существование биологических систем в вашей науке - данность, изначально не объясненная. Как думаешь, почему? Не потому ли, что жизнь научного объяснения не имеет? Данность – и все тут! Но где изначальный толчок, давший импульс для раскрутки жизненного механизма? Знаешь, какова вероятность во Вселенной образования в результате вулканической деятельности органических кислот, способных эволюционировать, как на Земле? Ноль целых, шиш десятых, сотых, тысячных, миллионных… Единичка после запятой, перед которой двести шестьдесят восемь нулей! Тем не менее, существование жизни на Земле – факт!

- А про двести шестьдесят восемь нулей действительно так?

- Если не лениво, мозгов хватит и времени не жалко, проверь! Мне, честно говоря, как-то фиолетово, на сколько нулей я, возможно, ошибаюсь…

- Есть версия, - демонстрирую эрудицию, – что жизнь во Вселенной - аномалия, а Земля единственная населенная планета.

- Фигня, а не версия! При наличии самой убогой доказательной базы не выдерживает никакой критики. Существующее существенно и несуществующим быть не может по определению. Проще всего жизнь воспринимать начальной точкой отсчета в сложившейся уже системе ценностей. Замалчивая единственно возможное объяснение ее происхождения привнесенностью извне. Заметь: я говорю не про метеориты, которые якобы Землю органическими молекулами заразили, хотя метеориты – тоже факт! Но и про метеориты – сказочка про белого бычка: в них-то кто протоорганику вметеоритил?

- Бред какой-то!

- Сам же просил, чтобы попроще!

- Ладно, излагай дальше.

- Изволье-с, излагаю… Допустим, жукоглазые пришельцы из соседней галактики, то же Малого Магелланова облака, например, прилетели на доисторическую Землю, включили процесс вулканической деятельности и в моря слили протоорганическую мегамолекулу весом в несколько тонн, с закодированной в ней информацией дальнейшего развития от возникновения первобытной амебы до превращения ее – через амфибий и ящеров – в млекопитающего гомо сапиенса. Как тебе версия?

- Для фантастического романа сгодится, а с точки зрения науки…

- Опять двадцать пять! Отвянь ты со своей наукой! Она, наука ваша, всего лишь пытается дать хоть какое-то объяснение – иначе говоря, субъективно пытается – реально, то есть объективно существующему...

(Впору прощения у читателей за многословие этого носатого зануды попросить, но ничего не поделаешь – я же терпел, его слушая, вот и вы потерпите).

- Есть у вас книга и отнюдь не фантастическая, в которой мною сказанное подтверждается. Разве что в ней про жукоглазых пришельцев ни слова. Догадался, какая? – продолжает зануда.

- Послушай, э… Я опять сам с собой разговариваю? Ничего нового ты не сказал, о чем бы я раньше не думал.

- А ты осторожнее думай! Здешнее мироздание от твоих думок зависит!

- Для правильного думанья объективная информация нужна. Про жукоглазых пришельцев, например. По твоим словам, они типа боги?

- Заметь: про богов не я - ты сказал. В любой первобытной религии таких божков – толпы, и каждый отвечает за свою часть работы. Вроде как на бригадном подряде техники, воплощающие некий План. Спрашивается: а кто их послал? Кто выдал им наряд на работу?

Вопрос мне не понравился. Глумлением от него попахивало, знаете ли.

- Есть вещи, - говорю, - о которых всуе упоминать не стоит.

- Не буду! – соглашается Врун. – И все-таки любая интерпретация факта правомерна, когда факту не противоречит. Забудем про Землю. Представь: некие «жукоглазые» демиурги нашли на задворках безбрежного Космоса захудалую газовую планету с единственным каменным спутником, вырезали ее из Континуума – им это на раз-два, разработали механизм эволюционного развития и запихучили в недра специально для этой цели «выпотрошенного» каменного планетоида протоплазму, способную в качестве матрицы трансформироваться в высокоразвитое биологическое существо не за миллиарды лет, а практически моментально.

- Это ты про..? – кивнул я на антрацитовую медузищу. – От которой отпочковывался, отпочковывался, да так и не отпочковался?

- Про нее, родимую. Но не совсем. Та протоплазма – базовый вариант, впоследствии усовершенствованный. Собственно, ближайшим производным от нее являются коврики-самобранки, которые ты с приятелями с таким аппетитом здесь ухомячивал…

Банда, как ни странно, от долгой нашей философии не заскучала: Гвирлянда медитировала, Кабысдош, опустив голову на лапы, в любой момент к прыжку готовый, хмуро смотрел на Вруна.

Не зря я этого… недоотпочковавшегося Вруном обозвал – процентов на пятьдесят он трендел вокруг да около, перемежая речь шуточками да подковырками. Понравиться хотел, наверное. Войти в доверие, будто рядом со мною он продвинутый тинейджер. Временами казалось, что я Вальку Ермакова слушаю, который впечатливший его роман фантастический пересказывает…

Глава 22

Глава 22

Вятский, не пойми чем шандарахнутый

Утром второго свадебного дня, часов в десять, пока еще наши отсыпались, я уговорил Ленку на лыжах пробежаться. Благо нам, несовершеннолетним, вчера никто больше одного бокала шампанского не наливал, а от мамкиного пива у меня голова никогда не болит. Ленка поначалу моему предложению удивилась, но быстро сообразила: либо ей в праздничную хлопотню вместе с мамой, Таньшей, Олькой и тетей Надей впрягаться, либо лучше у вышеназванных на глазах не маячить. В окошко поглядела – на снег белый, рассыпчатый, на небо синее февральское, на температуру на заоконном градуснике (минус четыре) и согласилась. Не потому, что на кухню не захотела – там коллектив слаженный, она бы только под руку всем толкалась и маму лишним напрягала, какую ей работу найти.

Лыжи я ей Ольгины предложил – невесте, понятно, они без надобности. Свои достал. Подумал и упряжку Кабысдошкину достал тоже. Чтобы Ленкин опыт пополнить. На «снегоходе» я ее уже дважды катал, на «уазике» с батей возили, на лошадях с бубенчиками вчера было, сегодня на ездовом Кабысдошке прокатится.

С порога Кабысдоша высвистнул – этот, когда меня с лыжами увидел, как обычно, обрадовался несказанно. Ему по сугробам побегать-покувыркаться в радость, особенно когда его три дня на цепи держали, чтобы гостей не шокировал.

Выкатились за околицу на снежную целину, впряг я Кабысдоша в постромки, концы на лыжную палку намотал, объяснил Ленке, как с Кабысдошем ладить, – и полетели!

Ленка от радости визжать охрипла, пару раз в сугроб кувыркнулась, и оба раза ее из сугроба Кабысдошина выкапывал: я, умотавшись их догонять, никак не успевал.

Мигом до Палкинской пашни домчались. У меня насчет направления – никаких ни задних, ни передних мыслей. Кабысдош проявил инициативу. А дальше, кроме как по Чавкину болоту к Аннушкиному ручью, больше и некуда. Не торопясь, по той самой тропинке попеременно-приставным шагом двинулись.

В снежном лесу все не так, как летом или даже осенью. И хоть мы с Кабысдошкой по первому снегу здесь уже были, с трудом узнал место, где с велика кувыркнулся. Про ручей под сугробами, не зная, век не догадаешься, а выемку из-под оползня снегом замело.

Постояли. Тишину зимнего леса послушали.

- Помнишь? – Кабысдошке подмигиваю. И едва подумать успел: неспроста нас на сюда все время заносит, ох, неспроста, - меня не пойми чем шандарахнуло.

Камагулонский

Разговаривали с Вруном-Камагулонисом часа четыре. Пока мы с Кабысдошкой на пару зевать не начали. И даже тогда разговор не закончили, а всего лишь паузу на сон сделали.

Если подробно беседу нашу описывать, так «многа букафф» выйдет – любой, даже самый терпеливый читатель автора в степь широкую пошлет. Но и совсем коротенько не получится: есть, знаете ли, важные нюансы. И вообще попрошу за тутошнее многословие меня строго не судить. Уж проявите снисхождение – я же с момента матрикации практически сам с собою разговаривал. И Кабысдошина с Гвирляндой со мной отнюдь не на литературном русском изъяснялись, по которому я порядком соскучился и который забывать почти стал. Так что был повод хотя бы в разговоре со своим альтер эго душу отвести.

Короче, которые мой мемуар до этого места осилили, советую глубоко вздохнуть и… Набраться терпения, в общем.

Не так уж много я из Вруновых «бла-бла» понял, но в целом картинка сложилась.

Про «жукоглазых» - это антропоморфический образ для простоты восприятия того, что на самом деле было. Кто они и как выглядели, даже Врун-Камагулонис не знает – он гораздо позже их убытия индивидуальность приобрел. Благодаря сигналу на матрикацию в Жемчужном озере и той хрени, которую Гвирлянда почтительно именует «Черной-Штуковиной-на-Вершине-Материнской-Горы», а на самом деле Излучателя-Преобразователя всего бесполезного в нечто полезное по закодированному сигналу.

Вообще историю с Камагулоном я бы авантюрой назвал, но по отношению к «жукоглазым» демиургам это не катит. «Нам не дано предугадать», что они в натуре задумали. Оценить объективно – тем более. По причине их миллионнократного в духовном и техническом плане над нами превосходства. Короче, я так понял: Камагулон был задуман для одной цели: посмотреть, что получится, если специальными сканирующими зондами «вытащить» как можно больше мнемограмм разумных и потенциально разумных существ со всех уголков Галактики и смоделировать ускоренный тысячекратно процесс их эволюции. Материнской протоплазме это на счет раз. Для наглядности пятиминутный ролик представьте, где кистеперая рыба на берег выползает и через амфибию-пресмыкающееся-протомлекопитающее в человека превращается. Предполагалось в ходе эксперимента дойти до предела развития сапиенсности в условиях естественной эволюции, после чего должен был активироваться запрограммированный в генах некоторых метаморфов на стадии матрикации тот самый специальный код для Излучателя-Преобразователя. Во что закодированных Черная Штуковина способна превратить, я, если честно, внятно объяснить не могу. Разве что… Модный некогда слоган «Люди как боги» помните? (Когда Врун-Камагулонис про код втирал, у меня аж под ложечкой заныло. Я ведь по приколу о чем-то таком думал. Ну, когда Гвирлянда про Предназначение впервые обмолвилась. По приколу, потому что из нынешних песателей подобную фигню только ленивые не пишут.)

Провалился эксперимент. Даже всемогущим «жукоглазым» демиургам не удалось Нравственный Императив обойти. (Про Нравственный Императив – см. ниже.)

Поэтому «жукоглазые» Камагулон как бы «подкинули» одной из динамично развивающихся галактических рас попроще. Биоскульпторам и нанотехнологам, разрешив тем кудесить с матрицирующей камагулонской протоплазмой, как им вздумается, но строго в границах закрытого силовым куполом Обитаемого кратера и без «подключения» Черной Штуковины. Справедливости ради замечу: о страховидности и махровой плотоядности вторичной камагулонской фауны по этическим соображениям речи не было, но…

В семье не без урода – нашелся и среди биоскульпторов один такой, по их меркам, сущий недоумок с завышенной самооценкой и задержкой психического развития. Которому то ли по заранее обдуманному гнусному плану, то ли нечаянно повезло на Камагулоне оказаться, когда «биоскульпторы» уже программу свернули, замкнув звенья пищевой цепочки в относительно стабильную биосистему, оборудование (бутылочного цвета монолиты у Жемчужного озера и первоначальный «Цех № 2») законсервировали (не тащить же с собой) и разбежались диссертации писать. То есть некому было помешать недоумку окончательно спятить. А вот помочь спятить нашлось кому.

- А я-то голову ломал: чем бестолковость с местной живностью объяснить? Понаделал, понимаешь, каннибалов!

- В корень зришь, Степашка! Ты еще кой-чего не видел - Младшенький здесь целую племенную ферму устроил.

- Ферму? - переспросил я и сразу догадался: - Цех №2!

- Ага! Не сам по себе – сам насчет цеха он вряд ли бы сообразил, а когда с ацеталом «подружился».

И здесь Врун про гадкого и подлого ацетала поведал со всеми леденящими мою тонкую и впечатлительную юношескую натуру подробностями.

На родной планете ацетал моллюском квалифицировался. Тамошним приматам не хватило воображения в отличие от земных фантастов просчитать некие возможные последствия осуществляемых тенденций. В итоге - термоядерный триндец. Выжили, как водится, простейшие паразиты и ацетал в их числе. Он в реале на мидию похож, но больше нашим морским огурцам родня: лишь во младенчестве подвижный, а живет практически вечно за счет умножения в размерах и с последующим отпочкованием ацеталышей, которые аутентичный клон родительской особи. Классный инструмент выживания вида, если разобраться, но механизм самосохранения у ацеталов – вообще паранойя: помимо отпочковывания, они еще и спорами размножаться научились. Этим, чтобы во взрослую особь перейти, необходимо уйму биологической массы переварить. Наподобие личинки осы в теле гусеницы. Когда массы мало или она качеством не та, спорыши корпускулируются серой плесенью на поверхности жертвы, где в соотношении миллион к одному дохнут, но и выживших хватает, чтобы при благоприятных условиях дорасти до стадии мелких ацеталышей. Если повезет на более питательного носителя переместиться. Взрослой особью перекинуться им уже не грозит: слишком много сил затрачено на выживание, но «икру метать», то есть новых спорышей воспроизводить, и управлять сознанием жертвы - запросто.

Насчет управления сознанием – последствия того же термоядерного триндеца. Изначально ацетал планктончик на родной планете фильтровал. А когда планктончик весь в химических отходах да радиацией зараженный пошел, пришлось мутировать. И научилась-таки тварь мыслевнушением подманивать потенциальный харч и вместе с белками-жирами-углеводами сознание пожираемых высасывать, за счет которого он до дефекации (извините!) соображал очень нехило. В смысле, интеллект пожираемого, будь он хоть Нобелевский лауреат, не теряя в качестве, попадал в полное подчинение ацетальим базовым инстинктам – жрать и размножаться.

Неизвестно, где эту заразу в просторах безбрежного космоса Младшенький подцепил, но на Камагулон он уже набитым ацетальими спорышами по самое не могу прибыл.

И слава Богу, что в Жемчужной Долине он крепко облажался: антрацитовых медузенков спорами осеменил. А поскольку в материнской протоплазме своего сознания – ноль, равно как и у спорышей, чтобы образ взрослого ацетала ей, протоплазме то есть, оттелепатить, при отпочковывании новых ацеталышей внутри штозабяк, она в изначальное состояние опрокидывалась, восстанавливая все ранее проклюнувшимися ацеталышами отъеденное, кроме самих ацеталышей, в первоначальном их количестве. (Я понятно излагаю?)

Так могло раз шесть-восемь повторяться, но десятого ацеталыши не выдерживали: рассасывались к едрене-фене, а их спорыши, как выше сказано, корпускулировались на поверхности медузят в виде серой плесени. В общем, к моменту моего появления активных штозабяк в Обитаемом кратере не более трех сотен осталось. Тех, которым повезло сигнал на матрикацию от считывающих мнемограммы зондов извне перехватить и, временно преобразовавшись в нечто разумное, на берег рвануть. Где им, до (извините!) дефекации был шанс кого-нибудь из вторичной камагулонской фауны снямкать. (Защитный периметр вокруг Жемчужной Долины позже появился - по щучьему хотению, Камагулониса велению, чтобы оставшиеся не сбёгли.)

К Черной Штуковине «старшим биоконструкторам» «жукоглазые» демиурги строго-настрого запретили приближаться. Сами его не демонтировали потому, что с гвирами в эксперименте по превращению приматов в сверхсапиенсов слишком далеко зашли, пока в Нравственный Императив не уперлись, а списать эту тему по статье «опыт не удался» значило бы списать в отходы самих гвиров. Чего опять-таки Нравственный Императив не позволяет: жизнь любого биологического вида священна, если в нем хотя бы потенциально развитие разума имеет место быть. А разум развивается в сторону Добра лишь при наличии свободной воли и без внешнего вмешательства. Собственно, это и есть Нравственный Императив – то есть категорический запрет на любой вид деятельности, провоцирующей деградацию, – иными словами, отклонение от вектора развития в сторону Добра. Иначе Вселенной кранты. Кто не понял, Библию перечитайте: «В Начале было Слово…»

Любая идея, в том числе и та, которая начало Вселенной положила, чтобы осуществиться, должна овеществиться. Через материю, отягощенную злом-энтропией. Поэтому все материальное несовершенно и конечно. И лишь обретение разума материей в качестве цели ее развития есть способ торжества над энтропией и конечностью. А разум предполагает разделение души (вечной) и конечного во Времени и в Пространстве тела. Телом успешно инстинкты занимаются, но инстинкт – разуму тупик. Потому что при совершенном инстинкте в плане физиологического развития со стороны добавлять не надо. Таракан, между прочим, в своей среде обитания в миллион раз «умней» человека в своей. Инстинкт не ошибается, и поведение тараканье в высшей степени рационально. Истинный же разум противостоит рациональному, заставляя сапиенса жизнь свою переподчинять идеям, инстинктам вопреки. Что предполагает в существе разумном наличие четкой системы нравственных координат, где по вертикали – этические представления (Добро – Зло), а по горизонтали – эстетические (Прекрасное – Уродливое). Вне этих понятий, в отрыве от Нравственного Императива разум губит себя и губителен для окружающего мира: еще вопрос, что для материи лучше – коллапс небытия или извращение. Даже в школьном курсе физики говорится про вырождение материи, обусловленное законами энтропии, как о переходе материи в иное качество. В излучение, чистую энергию – уже не важно, во что. Об этом по-своему мне и Гвирлянда про Предназначение чириквакала. Стремление умереть у подножия Черного Обелиска, выполнив Предназначение, для геномодифицированных «кругоносцев» отнюдь не шиза суицидная, а как раз наоборот. Но лишь для неразумных тварей смерть не трагедия, а всего лишь закон природы. Кругопузость же полуразумных гвиров настраивает стремиться к сверхразумности. Иначе говоря, к сверхнравственному духовному перерождению, когда бытие от телесной физиологической составляющей почти не зависит. Отсюда и базисные основы гвирской философии - смотри пункты 5, 6 («Смерть - ничто до Предназначения» и «Смерть - начало после Предназначения») и особенно пункт 7 («Смерти нет»).

Получалось, что про гвиров я в свое время почти правильно догадался. Если антрацитовые медузенки с их производными и коврики-самобранки - экосистема одного уровня, тортилы с чумуданами и прочие сконвертированные в недрах горы Тетушки страшилы другого, то гвиры - вообще реликт. Промежуточный этап между хвостатым недосапиенсом и сверхсуществом, практически «жукоглазым» демиургам равным. Отсюда и байда про Предназначение, всем гвирам известная, но принимаемая в качестве руководства к действию считанными подвижниками-пророками. С теми же последствиями, как в любой земной цивилизации: большинство, склонное к деградации, то есть благостному для физического тела комфорту, избранное меньшинство всячески третирует: побивает камнями, распинает на кресте и т.д. А так как процесс жизни на Камагулоне искусственно запущен, активизация генетического кода у гвиров-подвижников и внешние признаки имеет. Стигматы на пузе в виде круга. Чем сильнее кругопузыми подвижниками стремление исполнить Предназначение овладевает, тем ярче стигматы. Одно на другое работает: круг на пузе – пропуск к Черной Штуковине, а стремление исполнить Предназначение - сигнал, которым Излучатель-Преобразователь активируется. Если повезет кругопузому (вернее, кругопузой) по пути к Материнской Горе Отмыкатель Сокровенного луча надыбать. Почему подвижники - обязательно самки, непонятно. Объяснение одно: так демиургами заведено, а их пути неисповедимы.

Но даже «жукоглазым» с их сверхпроницательностью не могло в голову прийти, как с этим делом тандем Младшенького с ацеталом накосячит.

- Понимаешь, Степашка, Младшенький понятия не имел ни о сокровенной природе кругопузых гвирлянд, ни о Предназначении, ни о роли Преобразователя на вершине Материнской горы, но, как говорится, дуракам везет. Был бы умным, ни за что бы не докопался, – Врун скорбно вздохнул, словно сожалея, что не он дурак и не ему повезло. - У Младшенького случайно вышло через Преобразователь собственное сознание в заштозабяченного гвира спроецировать. Знал ведь, что с ним будет, когда ацеталыши его окончательно переварят, поэтому и рискнул. В результате получился половозрелый взрослый ацетал, которого вы у подножия Тетушки поджарили.

- Даже странно, как нам его, такого сильномогучего, поджарить удалось, - буркнул я, а по позвоночнику морозная волна сверху вниз прокатилась.

- Если бы под Сокровенный Луч с ключом-Отмыкателем Младшенький сунулся, когда его ацеталыши только-только переваривать начали, вышло бы с точностью до наоборот. Получился бы сверхразумный половозрелый ацетал. Здесь нам с тобой, да и Мирозданию в целом, чистое везенье: переваренного заштозабяченного гвира без активации Излучателя специальным ключом-отмыкателем лишь на Двустворчатого хватило, а в стадии Двустворчатых ацеталы умом и сообразительностью, как и подвижностью, никогда не отличались и способны лишь гипнотически жертву подманивать.

Я вспомнил гору непереваренной органики под щупальцами Двустворчатого и судорожно сглотнул.

- Что Двустворчатый – клон, понятно… Хотя если честно, нифига не понятно! А куда оригинал делся? Кирдыкнулся или как?

- Ну, до дефекации в Младшеньком у ацеталышей еще время оставалось на вторую попытку и работу над ошибками. А тут и некто Баркатов, Степан Александрович, в Жемчужном озере матрицировался… - здесь Врун очередную многозначительную паузу сделал, чтобы и я очередной раз серьезностью момента проникся.

Я проникся и со всем прилежанием этого зануду слушал, только проще пересказать, о чем он дальше наговорил. Ненамного зануднее получится, но все-таки.

Младшенький на примере того, что с клоном вышло, сумел недопереваренными мозгами догадаться, как ацеталу безбедное будущее обеспечить, переведя его из разряда абсолютного инфернального зла в часть системы, без которой система пойдет в разнос. То есть назначить верхним звеном системы пищевой цепочки именно низшего паразита, способного на поглощение чужих сущностей. Для этого достаточно Двустворчатому свеженького кругопузого гвира с Отмыкателем поймать, ацеталышей в него в последний момент запихучить и взять под контроль Черную Штуковину на Вершине Материнской Горы. Ведь если исполняющий Предназначение кругопузый на другой уровень перейдет, то и ацеталыши – туда же.

Но пока я в медузенке матрицировался, инициированная баркатовским сознанием, антрацитовая протоплазма в недрах планетоида обрела разум и активно в процесс вмешалась. Про «Нигде-в-Никогда» помните? В общем, из-за меня нехилая война разразилась – за пределами Жемчужной Долины местами столетняя, а где-то и тысячелетняя. В буквальном смысле. Отсюда десинхронизация, костяное крошево на глетчере и перетекание свежачков-робомонстров в изржавленные.

Первым делом Камагулонис Материнскую гору от штозабяк шеренгами «железных дровосеков» оградил. Ему это не так легко далось, как ландшафт менять, изнутри всего лишь поднатужившись, но идею конвертора в качестве базовой основы технологического процесса в Первом цехе он из моих впечатлений от земной фантастики почерпнул, а про снусмумриков сам догадался. Они у него типа внешних полуавтономных сенсоров. Этакие лейкоциты с тромбоцитами на предмет посмотреть, что на поверхности делается, или почесать, где чешется.

Когда же в Цехе №1 простой образовался, потому как «дровосеков» в десятки раз больше, чем нужно, снусмумрики наштамповали, Младшенький умудрился тамошний «трудовой коллектив» с помощью штозабячьих курдюков закабалить и заставить по своей программе по сковородкам «ремингтона» прыгать.

В Цехе № 2 Камагулонис сумел процесс создания вторичной фауны остановить, разрушив автоматизированную программу, но Младшенький с ацеталом и здесь его переиграли, опять-таки закабаленных снусмумриков используя, чтобы не только процесс возобновить, но и модернизировать таковой заштозабячиванием вышеназванной фауны.

Про блицкриг механизированных колонн «Роммеля» и орд «Чингисхана» уже понятно. Со временем они бы «дровосеков» числом задавили, но время - прерогатива Камагулониса. Кстати, «Роммель+Чингисхан» еще и отвлекающий маневр осуществляли, в лобовую Материнскую гору атакуя, тогда как диверсионная группа штозабяк с Младшеньким во главе к Жемчужному озеру рванула. Догадались, зачем? Правильно – чтобы вашего покорного слугу заштозабячить. Считанные «диверсанты» до Поганковых джунглей добрались, прочих на подходе двенадцатигранными дезинтеграторами и энтропийным туманом накрыло. А пока «железные дровосеки» плющили первые ряды робомонстров, прочих Камагулонис в лакуну Медленного времени зарапидил. На всякий случай, еще и дважды течение времени закольцевал. Вспомните, где. Если про сбычу Предназначения подумали - значит, правильно вспомнили.

Я-то сразу вспомнил и на этом месте в монолог Вруна свои две копейки вставил:

- Младшенького, надо полагать, тоже накрыло?

Врун с хитрым прищуром на меня посмотрел:

- Не-ка! Этому везунчику почти все удалось. И на глетчере уцелеть, и Поганковые джунгли пройти, и через Охранную паутину, и даже до Великого Чародея добраться. Правда, на последнем издыхании…

- О-ба-на, – говорю и ладошкой холодный пот, на челе выступивший, вытираю. - Поганец с продрисью, от которого я на берегу Жемчужного озера прыгал?

- Он самый!

Я подождал, пока не так сильно сердце о ребра грудной клетки бумкать станет, и спросил:

- Интересно, а кто-нибудь из кругопузых гвиров к Черной Штуковине прорвался?

- Целых одиннадцать штук. Они после трансмутации в стазисе пребывают, двенадцатую сестрицу и Чародея из Запретного озера дожидаючись. Ибо только совокупно с оными Предназначение осуществиться может!

(Вот ведь придурок пафосный – «совокупно», «с оными»… Еще бы «паки» и «поелику» ввернул!)

- И никакого резерва не предусмотрено, и на Гвирляндушку нашу последняя надежда?

- Ты тех двоих имеешь в виду? Которых вы до смерти о железную тортилу шмякнули?

- Между прочим, одну помиловали!

- Что неплохо вас, Степан Александрович, характеризует. Впрочем, и та первая убиенная вашенскому гуманизму не в упрек. Вот если бы вы их раньше от штозабяк уберегли…

Кабысдошу совестно стало – в живот Гвирлянде потыкался: попросил прощения за убиенную сестрицу. Гвирлянда в адрес убиенной сестрицы – ни малейшего раскаяния и только презрительно гвиркнула.

- Чего ж дуриком кидалась? Договорились бы.

- Отнюдь, - снова пафосным придурком Врун выставился. – Не договорились бы. У Черного Обелиска без персонального ключа на трансмутацию нефиг делать. Того самого Отмыкателя. Он как в машине ключ зажигания. И если включать каждый дурак будет… Короче, я тебе расскажу, как его включать, если по главному вопросу договоримся…

- Лучше не начинай, а?

- Не начинай чего?

- Ботву нести! Про Великое Пророчество, исполнить которое в натуре фишка легла простому парню вятскому… Или я не простой? Может, мои папа-мама инопланетные меня груднячком к Баркатовым подбросили, когда великой планете Джиуждибатсукаратэитсу капец настал?

- ?!!

- И нефиг мне глазки строить, типа не врубаешься! Если я в натуре Избранный и Великий, я тут все разнесу к лешевой матери! Меня спросили?! Я согласие давал матрицироваться?!

- Матрицировался ты случайно, но от тебя сейчас слишком многое зависит. Ацетал на Камагулоне нечаянно оказался – откуда-то же его Младшенький выцепил? Значит, никуда эта тварь из Мироздания не делась, и теперь у Мироздания одна надежда на тебя. То есть такого тебя, каким ты только на Камагулоне можешь стать. Сапиенсов во вселенной немеряно, но нет гарантии на такого же, как ты, еще раз сканирующим зондам зацепиться. Скорее наоборот!

- Ну да, я как бы самый правильный и положительный – лучше не бывает!

- Ты нормальный! То есть с характером, устроенным по правильному вектору. А главное, и Камагулонису без тебя уже никак. Он же как младенец новорожденный без мамки! Не жалко?

Кабысдош ближе придвинулся, голову мне под мышку просунул, вздохнул. Гвирлянда – я ошалел от неожиданности – к другому боку придвинулась. Не совсем понял, это они в пользу Вруна подхалимничали или мне моральную поддержку демонстрировали, но в глазах защипало…

Врун мое состояние просчитал и чуткость проявил:

- Утомил я вас, ребята. Располагайтесь поудобнее, - кушетка подо мной полутораспальным диваном-кроватью разложилась, вокруг Кабысдоша вылепилось подобие собачьей будки и для Гвирлянды что-то в виде ячеистого кокона. - Спите, и пусть вам приснятся хорошие сны!

Последние слова я уже приглушенными, будто из далекого далека слышал. Сами по себе веки слиплись, меня куда-то в черную воронку затянуло и...

Глава 23

Глава 23

Не пойми какой

…сразу же в пульсирующем черном мареве, куда, расплывшись, морда Вруна канула, возникла точка молочно-белого света, моментально все собою заполонила, истончилась, поголубела до небесной прозрачности… и на фоне ее отчетливо обозначилось лицо Ленки.

- Степка, что с тобой?!

Подскочил прежде, чем окончательно в себя пришел, и оказалось: на белом снегу сижу, над головой сосны кронами нависают, воздух колючим морозом в легких клокочет, сердце заходится…

Рядом Лена, Кабысдош, как угорелый, мечется. Сам я в лыжном костюме и как-то непривычно себя чувствую. Непривычно, потому что на Камагулоне про обычные привычные ощущения забыл: как натруженные плечи саднят, как вчерашняя (вчерашняя?) ссадина, на открывании свадебных консервов полученная, заживая, чешется…

И вспышкой в сознании – я сейчас суть двое в одном флаконе. Вятский Степан и Степан Камагулонский с его впечатлениями-воспоминаниями, последнее из которых - весьма содержательная со Вруном-Камагулонисом беседа. И никакого тумблера в голове переключать не надо, чтобы в каком-то одном качестве из двух, в меня вложенных, функционировать и постороннему взгляду шизофреником не казаться. Этакий Баркатов в квадрате – но Баркатов. Степан Александрович Баркатов-Вятский плюс Камагулонский.

Поэтому и Ленке в ответ на ее вопрос почти моментально отвечаю:

- Ничего страшного! Просто голова закружилась. Съел, наверное, вчера за праздничным столом чего-нибудь…

- Или выпил, - успокоилась (?) Ленка.

- Точно, блин! Шампанское набодяженное! Я ведь, кроме шампанского да мамкиного пива, ничего не пил. Другие наверняка водкой или еще чем отполировали, а у меня – реакция! Завтра же с батей в Семушино поедем – сначала на фельдшерский участок для освидетельствования, а потом в магазин с заявлением на возмещение вреда моему юношескому организму. И сегодня всем накажу, чтоб шампанского не пили!

Треплюсь, широко улыбаюсь, выигрываю время, чтобы себя окончательно в кучу собрать. И между тем восторг в себе сдерживаю: домой вернулся!!! В смысле, на Землю, в родную Кировскую область, Семушинское сельское поселение!

Вернулся?

Кругом лепота-а! Шарф с шеи размотал, колючий февральский воздух полной грудью вдыхаю, с Кабысдошиной пытаюсь понимающими взглядами обменяться. Не получается: в нем камагулонское если и есть, то никак не проявляется.

По ходу начинаю понимать: в таком моем возвращении ничегошеньки хорошего нет.

- Как я испугалась! Когда ты побледнел весь, глаза закатил и - в снег лицом! Кстати, а что это? – Лена на шаг отошла, наклонилась…

Я торопливо впереди нее встал, загородил – и руками в снегу шарю: вдруг там и вправду то, чего Ленке видеть не стоит? Недолго шарился. Выпрямился и говорю беспечно:

- Да нет здесь ничего!

Леночка рукой в вязаной варежке перед лицом провела.

- Померещилось, наверное.

У меня в сердце будто сосульку воткнули, и передернуло всего, словно пенопластом по стеклу пошоркали. Вот она, реальная катастрофа. У меня, вятского плюс камагулонского, будущего с Ленкой нет. Когда-нибудь да прорвется что-нибудь такое…

Придется хоть кровь из носа, но чтобы не прорывалось. Если хочу сохранить наши отношения. И как бы ради сохранения отношений не пришлось Ленкиным сознанием манипулировать.

Лучше шизофрения – ее хоть лечат. Редко излечивают, правда, но, по крайней мере, Леночка бы меня в дурке навещала, цветочки-конфетки-апельсинчики приносила.

- Двенадцать скоро, - демонстративно на часы смотрю. – Успеть добираться, помыться-переодеться, пока наши за стол не сели… Поехали до хаты?

- Поехали!

Пока ехали, все Кабысдошке в глаза заглядывал: вятский он чисто или вятский с камагулонской примесью? Если с примесью, вместе бы погоревали, куда Гвирлянда делась.

До дома добежали меньше чем за полчаса. Удивительно, но, камагулонскими впечатлениями отягощенного, меня ностальгия не сильно мучила. Особого умиления по поводу вновь обретенных пейзажей, запахов и прочего на самом деле не испытывал. Ничего странного, если подумать. Для меня, который частично вятский, разлуки не было никакой. Отрезок биографии, параллельно Камагулонской одиссее прожитый, в памяти в мельчайших деталях запечатлелся.

А вот когда родных увидел, под ложечкой екнуло и в глаза будто горячей водичкой плеснули, но быстро прошло. На людях держаться надо и опять же по мелочам хлопотни хватало: воды в бак на кухне насосом подкачать, коровенкам пару навильников сена метнуть, очередную партию консервов для закусок пооткрывать…

С Ленкой в сенях расстались – она в комнату к девчонкам побежала красоту неописуемую наводить перед выходом к столу. Через некоторое время и я на веранду сумел прошмыгнуть незаметно, пока мамуля с Таньшей еще чем не припахали.

Как раз передо мной в дверь кузен Сашка вошел. Я за ним след-в-след, а в комнате – за моим компьютерным столом Врун вальяжно восседает и во всю пасть усмехается, на диванчике шерочкой с машерочкой Кабысдош и Гвирлянда столбиками торчат, а вот кузена нетути. И что характерно, через окно еще одного Кабысдоша вижу, который у своей будки из лап льдинки выкусывает.

- Проснулся, Степан? – Врун спрашивает.

У меня в глазах снова все поплыло, какие-то багровые круги лопаться стали, точки мелкие метелью запрыгали и…

Камагулонский

…и себя на «полатях» возлежащим обнаружил. Приснившиеся интерьеры таковыми и наяву оказались: комната моя, пейзаж в окне – наш мышонковский двор с Кабысдошкиной будкой. Но за компьютерным столом Врун ухмыляется, на диванчике от окна справа в натуре Кабысдош с Гвирляндой. Врун, кстати, туловищем обзавелся. Сидит такой, на крутящемся офисном кресле, подбородком в спинку упираясь, как клоуну и положено - в полосатой фуфайке и широких двуцветных шароварах.

- И как сие понимать?

- Спокойно, - Врун отвечает. – Считай: сюрприз. Мы сейчас в недрах пребываем. Внутри все той же нано-протобиологической субстанции. Интерьер данный воссоздать этой нано как два пальца… легче легкого, короче.

- Имей в виду, носатый, если сейчас сюда вдруг Ленка войдет…

- Не войдет, расслабься. Извини, но мышонковский экскурс – чтобы ты окончательно понял… Скажи, теперь тебе, какому есть, в Мышонку хочется?

Что оставалось? Молча от злости в две дырочки сопеть. Хочется, но нельзя.

Врун кивнул, выпорхнул из-за стола бабочкой, за дверь комнаты смотался и вернулся с горой свадебной снеди на мамкином подносе. На стол поднос поставил, зацапал куриную лапку и нам кивнул – налетай! Зачем мотался и нафига ему куриная лапка? Но жрал, зараза, с таким аппетитом, что у некоторых обильное слюнотечение открылось.

- Если захочешь, то можно тебе с мышонковским прототипом постоянную связь обеспечить. Чтобы все с ним бывшее ты здесь, допустим, во сне переживал, - Врун за второй куриной ножкой потянулся, обглодал ее тщательно, а после изречь изволил: – Ну?!

- Что «ну»? Баранки гну!

- А где фонтан благодарности, скромным «спасибо» выраженный?

- Спасибо, конечно, но…

- Между прочим, здесь и вид из окна в режиме он-лайн ваш мышонковский двор транслирует. И по поводу твоих «но»… Понятно, связь «Камагулонский – Вятский» односторонняя. Зачем «Вятскому» лишние проблемы? Манипулирование сознанием Лены Погудиной, например? В общем, система «ниппель»: Камагулон из Мышонки не виден. Разве что слабенькие вибрации, из-за которых у Степки Вятского особые способности прорезались, но, в целом, терпимо.

- Спасибо, - поблагодарил я на этот раз без «ну» и «но».

Позволил себе наконец-таки к трапезе присоединиться, а как мамка куриные окорочка готовит…

Поели. Кабысдошке окорочков хватило, а для Гирлянды я полоску питательного коврика оторвал, и стали дальше с Вруном умные разговоры разговаривать. С того места, на котором давеча закончили.

- Ладно, - говорю, – выкладывай, чего Камагулонису от меня надобно?

Врун такое серьезное выражение морды состряпал, что мне подумалось: во какая я важная персона и как много от меня зависит! Впору в натуре шнобель вверх задрать и с прочими разговаривать, презрительно через губу сплевывая.

- Расслабься, - Врун, будучи моим alter ego, гордыню во мне просек и тут же пресек: - Тебе особенно напрягаться не потребуется. Разве что Гвирлянде поспособствовать…

- Подробнее, пожалуйста. Мы, фермеры, шила на мыло не меняем – нас реальной перспективой заинтересовывать надо! – и, полуотвернувшись, пролялякал:

Мы в город Изумрудный идем дорогой трудной,

Идем дорогой трудной, дорогой непрямой…

Врун-Камагулонис ариозо мое внимательно выслушал. Потом спросил:

- Это ты к чему?

- Да так, - говорю. – Почему-то на ум пришло: «Помоги девочке Элли победить злую волшебницу Бастинду, и я выполню твое заветное желание!» Согласно прейскуранту: Элли (я вместо нее!) – одна штэ, Тотошка-Кбысдошка – одна штэ, Страшила Кругопузая – одна штэ. Даже Гудвин в наличии… Но, предупреждаю, никаких условий! К тому же с «летучими обезьянами» мы на подходе разобрались. Так что давай сразу про нашу выгоду!

Врун-Камагулонис осуждающе головой покачал и пальчиком пригрозил:

- Юмор здесь неуместен, юноша. А насчет выгоды… Понимаешь, протобиологический нанокомьютер, от лица которого я перед тобой распинаюсь, вещь настолько сложная и совершенная, что для него практически ничего невозможного нет. Ни во времени, ни в Пространстве…

- В пределах Камагулона. А за? Допустим, меня отсюда – в Малое Магелланово облако?

- Запросто.

Я уселся поудобнее, слегка согнувшись в позе почтительного внимания:

- Ну, и?..

Врун усмехнулся и в ладоши хлопнул.

В следующее мгновение у меня к горлу тошнота подступила, когда привычный интерьер моей мышонковской комнаты исчез и мы с Вруном оказались… в открытом космосе на синхронной с Камагулоном орбите между планетоидом и Петрунисом. По Петрунису я и определил, где именно оказались: отсюда он размерами смотрелся почти таким же, как с поверхности. Врун, тело утративший, объемным видеоизображением крючконосой головы рядом завис; себя я обнаружил на том же диванчике, как бы впаянном ножками в прозрачный пузырь изнутри. Впечатление - словно в оборвавшемся лифте в черноту космоса падаю. Хорошо, Врун догадался снизу пузырь сделать наполовину матовым, иначе мой вreakfast конкретно наружу вывернулся бы.

Понятно, иллюзия. Но классная. Глазами вижу именно то, что вижу, а копчиком шершавую обивку родного диванчика ощущаю. Дышу легко, и воздух пропитан маминой кулинарией. Да и Врун очень уж по мультяшному выглядит и все сфокусироваться не может. Вывод: мне очередное кино показывают. С эффектом присутствия. Таких в реале пока нет, но принцип понятен.

- Когда у Камагулониса разум прорезался, - слышу, Врун, типа диктора за кадром, вещует: - малыш почувствовал то же самое, что чувствует человек, очнувшийся после комы в полном параличе. Вот и Камагулонис, когда у него разум прорезался, почувствовал то же самое. Представь, каково ему, потенциально всемогущему и знающему обо всех космогонических процессах, которые здесь, в обозреваемом нами космосе, не без его участия происходят и вообще возможны только благодаря ему, не видеть, не слышать, не воспринимать происходящего, а судить о них только на языке формул? Собственно, при огромном потенциале того, что вы, люди, называете подсознанием, интеллект у Камагулониса заторможен. Из-за недостаточной обратной связи…

- Сочувствую. Но я-то причем?

- А притом! Неважно, хотел ты или нет, но через мнемограмму Степки Баркатова в твоем бренном антрацитовом теле между тобой и Камагулонисом – через меня! - стал возможен диалог. Кстати, и насчет бренного тела… Ты уже догадался, что не такое оно и бренное. Еще один бонус, между прочим, но не будем отвлекаться. Пока полноправному диалогу одно маленькое «но» мешает. «Я-Камагулонис» с твоим «Я-Баркатов» через общий знаменатель антрацитовой протоплазмы тождественны, но полного единства нет. Из-за тебя. Вы люди, так устроены, что свои мозги меньше десяти процентов используете, оставляя прочие девяносто с лишним подсознанию, пользоваться которым дальше интуиции не умеете. А Преобразователь способен не только твои сознание с подсознанием объединить, но и к подсознанию Камагулониса напрямую подключить. А у Камагулониса, между прочим, подсознание не твоему чета. Подсознание Вселенского Разума – а это тебе не коров в Мышонке за дойки дергать!

- Между прочим, коров за эти… как ты пошло выразился, дойки дергать, меня не напрягало. Меня больше перспектива этого самого объединения и подключения напрягает! Я, хоть и не большой фантастики любитель, «Волны гасят ветер» Стругацких читал-с! Мне, если честно, в людены переквалифицироваться до поросячьего визга не хочется. Я себе и в качестве простого вятского парня не противен. Кто меня спрашивал, прежде чем мнемограмму из Степки Баркатова на берегу Аннушкиного ручья вытаскивать? И если я тут молчу и не плачу - это чтобы в голос не заорать! Чтобы потом - с размаху башкой о камень и антрацитовым медузенком обратно в Жемчужное озеро… - не удержался все-таки, всхлипнул.

Вруна-Камагулониса проняло: физиономия на фоне космической беззвездной черноты запульсировала, потом сама чернота задрожала, рассыпалась и закрутилась фрагментами мышонковской моей комнаты и Шарового грота, пока на интерьерах Шарового грота окончательно не стабилизировалась.

И интонация у Вруна изменилась:

- На твоем месте мог оказаться кто угодно, но что случилось - случилось. И твой вариант – действительно наилучший.

- Вот еще! Цапнули бы продвинутого американца…

- Американцы нынешние даже в лес без папифакса не ходят. А с комфорта, между прочим, своего рода оштозабячивание начинатся: когда есть, что терять, не очень по вектору Нравственного Императива развиваться хочется, когда приходится себя буквально во всем ограничивать…

- Ну да, - говорю, - спасибо на добром слове! А мы, вятские, выходит, дикари тупые, папифакса не знаем – кстати, а что это?

(Для тех, кто не понял: про вятских и папифакс я пошутил.)

- Наоборот. Неизбалованные и сообразительные. Для вятских-хватских не вопрос, чем папифакс в лесу заменить. И еще… Судя по вашим книжкам, фильмам, где упал здесь – очнулся там, впечатление, будто о подобном любой землянин мечтает. В старшем школьном возрасте особенно.

- Одно дело в книжках, но в действительности… Ладно, чего уж там! Что сделано – то сделано. Вещуй дальше, какиепо поводу меня у вас с Камагулонисом планы и почему продвинутыми американцами меня заменить нельзя. Про что-то там заменить – не убедительно.

- Это всего лишь художественный образ! Главное – вы, вятские в целом, а ты в особенности, еще не отвыкли комфортом во имя идеи жертвовать. Нравственное чувство в вас не убито, и вам еще непривычно быть обыкновенным заурядным скотом, когда жрачка законами развитого демократического общества гарантирована, что очень комфортно, между прочим. Кайфово даже!

- Нужен мне тот кайф! Останусь ли я человеком в качестве Степки Баркатова – вот что меня больше волнует.

- В целом, да. Если в твое нынешнее сознание интеллект мухи добавить, ты мухой не станешь. Зрение и обоняние изменятся, но чуть-чуть, а не как в том фильме, о котором ты подумал. Повадки странные появятся, которые тебе давить придется, как противоестественные для человека. А представь вместо мухи создание сказочного эльфа, стал бы ты в себе его сказочные способности подавлять? Так и у Камагулониса… Если бы между вами более плотный контакт, если бы полное ментальное тождество, он бы из паралича окончательно вышел, приобретя автономность, присущую твоему физическому телу. В качестве незаметного наблюдателя, как в рассказе «Назовите меня Джо», ничем не ограничивая твою свободу. Весь со всеми своими ментальными потрохами и возможностями в твоем подсознании уместится…

- И чё?

- Через плечо! Когда идешь, дышишь, когда, падая, инстинктивно выворачиваешься, чтобы на руки упасть, а не мордой хряпнуться, ты об этом думаешь? О том, как, чем, каким образом дышишь и – далее по списку? Все на уровне подсознания происходит, рефлекторно. А теперь представь: если в рефлексах у тебя всемогущий демиург, то чё?

- То есть если с небоскреба навернусь, на уровне рефлекса крылья отращу?

- Вот именно!

Мама дорогая…

- Надеюсь, ты не до такой степени глуп, чтобы про крылья - буквально?

- Нет, конечно. Какая-нибудь левитация, телепортация и прочая хренация?

- Нап'гасно иронизируете, молодой человек, нап'гасно! В вашей землянской науке и фантастике принцип действия таковых явлений описан, и техническое их воплощение – вопрос времени. А для демиургов и Камагулониса вопрос решенный.

- А если… - как я ни пытался держаться невозмутимым, голос дрогнул, - вдруг захочется мне все-таки на родной матушке Земле побывать?

- Легко. Ты все равно не представляешь, где находится Камагулон. По инерции думаешь про иные галактики за миллионы миллионов парсеков от вашего Млечного Пути. А то еще круче, голливудскими блокбастерами заштампованный, про параллельную Вселенную. А он вне Континуума! Понимаешь, вне! Иначе говоря, отсюда любая точка твоего родного Пространства-Времени, хоть в Магеллановом облаке планета Джиуджибатсукаратэитсу, хоть Земля в Солнечной системе, - практически рядом. И при наличии Камагулониса в подсознании, выбирая любую точку, где бы она ни находилась, ты легко можешь именно в нее попасть. Все эти N-туннели или Звездные вратаКамагулонису - айн, цвайи битте! Не совсем ему - телепортация, левитация и прочая хренация у Неогвиров в компетенции, но Неогвиров Камагулонис контролирует. И ты сможешь, если согласишься.

- Я конкретно про Землю спрашиваю! Да или нет?

- А оно тебе надо? Ты же в натуре не Степка Баркатов, а слизь антрацитовая!

- Да или нет?

- Да! Уточни только, куда тебе на Земле надо, и когда…

- Что значит «куда» и «когда»?

- Ну, в Рио-де-Жанейро, например. Ты там бывал? Или на динозавров посмотреть, попросить автограф у Ивана Грозного…

- Даже так?! – ахнул я и, подумав: хватит себе нервы накручивать, как итальянец спагетти на вилку, вскочил: – Короче, убедил, я согласен. Говори, чего делать, и нефиг время терять!

У Вруна-Камагулониса на инструктаж еще минут сорок ушло: как и куда, где свернуть, что делать, во что не вляпаться, с каким ритуалами к Черной Штуковине обратиться, чтобы активировать ее на полную мощь …

Спина затекла и в пятках зачесалось – поскорее бы, но внимал, не перебивая.

Наконец, Врун выговорился и заткнулся. Я бодренько вскочил, банде «Подъем!» скомандовал.

Гвирлянда, не чириквакнув, в ватрушку запрыгнула, Кабысдош гавкнул: «Гоу!» - зевнул и не без сожаления пятую по счету куриную лапку от себя отодвинул.

- Ну, прощевай, мудрый старче, - Вруну говорю. - До встречи!

Глава 24

Глава 24

Вятский

…в пульсирующем мареве возникла точка молочно-белого света, все собою заполонила, поголубела до небесной прозрачности, и на фоне ее я увидел Ленкино лицо.

- Степка, что с тобой?!

Подскочил прежде, чем в себя пришел окончательно. Над головой елки и сосны, воздух колючим морозом в легких клокочет, сердце набатом заходится, и как-то непривычно себя чувствую. Непривычно, потому что будто бы только сейчас вспомнил, как натруженные плечи саднят, как вчерашняя (вчерашняя?) ссадина, на открывании консервов полученная, заживая, чешется, в каком зубе у меня дырка неудачно запломбирована…

Рядом Лена, Кабысдош, как угорелый, мечется. Сам я в лыжном костюме. Не сразу сообразил, почему именно в лыжном, а сообразив, удивился: отчего не сразу сообразил-то? Всего лишь час назад сам же Ленку и Кабысдоша взбаламутил на лыжную прогулку!

Поэтому и Ленке торопливо отвечаю:

- Ничего страшного! Просто голова закружилась. Съел, наверное, вчера чего-нибудь…

- Или выпил.

- Точно, блин! Шампанское набодяженное! Я ведь, кроме шампанского да мамкиного пива, ничего не пил. Другие наверняка водкой или еще чем отполировали, а у меня – реакция! Или аллергия. Завтра же с батей в Семушино поедем на фельдшерский участок для освидетельствования, а потом в магазин с заявлением на возмещение вреда моему юношескому организму…

Треплюсь, широко улыбаюсь, чтобы Ленку окончательно успокоить.

Кругом – лепота! Шарф с шеи размотал, колючий февральский воздух, в котором по-весеннему арбузами пахнет, полной грудью вдыхаю...

- Я так испугалась! Побледнел весь, глаза закатил и - в снег лицом! Кстати, а это что? – Лена на шаг отошла, наклонилась…

Я поворошил ногой снег, где она смотрела.

- Ничего, вроде.

Леночка рукой в вязаной варежке перед лицом провела.

- Наверное, померещилось.

У меня в сердце словно сосульку воткнули, и всего передернуло, как когда пенопластом по стеклу. От непонятного предчувствия.

- Двенадцатый час, - говорю. – Погнали до хаты?

- Погнали!

Кабысдошку эксплуатировать не стали. Рядом с собой его держал, поглядывал украдкой в его сторону, за уши пару раз потрепал – и снова не пойму, с чего меня на телячьи нежности пробило?

Не успели снег на крыльце с ног метелкой отряхнуть – меня в работу припахали: воды в бак на кухне подкачать, коровенкам пару навильников сена метнуть, консервы открыть для салатов-закусок. Ленка побежала красоту неописуемую наводить, а через некоторое время и я по-английски в свою комнату на веранде удалился, пока мамуля с Таньшей еще чем не припахали.

Аккурат передо мной в дверь шагнул кузен Сашка. Я за ним почти след-в-след, но, едва порог переступил, перед глазами дернулось что-то. Мелькнуло и исчезло, но когда в окне Кабысдоша увидел, как он у своей будки из лап льдинки выкусывает, я окончательно успокоился.

Валерка сидел за компьютером, в монитор впялившись так, что наружу из виртуальной реальности одна макушка торчала, Сашка по комнате слонялся. Я переоделся, прилег на диванчик, а Сашка, зануда, с верхней книжной полки из-под чеканки парусника проволочную конструкцию, которую я недели две назад придумал, достает и:

- Это у тебя что? – спрашивает.

Отвечаю, стараясь в доброжелательной интонации удержаться:

- Модель Пространственно-временного континуума.

- Ерунда какая-то…

Тут и Валерка на стуле в нашу сторону повернулся:

- И причем здесь Континуум?

Завели братья-кузены меня своей бестолковостью, пришлось объяснять:

- Здесь на срезе трубы представлено Пространство в системе трех координат: длина, высота, ширина, а Время – это сама труба, в которую Пространство упаковано. Куда ни двигайся – внутри получается и всегда вдоль и параллельно Временной координаты. Про гиперпереход из кино знаете? Вот наглядный пример: здесь между двумя точками внутри трубы расстояние умопомрачительное, а если иголочкой две соприкасающиеся стенки проколоть, то рядом. Человеческий разум Время отдельно от Пространства не воспринимает, предполагая, что Время изменить нельзя, но стенки-то - вот они! Только так можно совместить три пространственные координаты с координатой времени, вдоль которой Пространство скользит из прошлого в будущее, пребывая якобы материальным лишь в настоящем. Чего не может быть, потому что настоящее – это даже не миг, а чистой воды абстракция, как ноль в математике. Вывод: Пространство материально в любой точке временной координаты. Поняли? А если эту условную трубку свернуть в виде веретена, а потом с двух сторон концы внутрь пропустить и соединить кольцом Мёбиуса? Видите: нарезанные полоски перевернутой стороной…

- Видим. А кто такой Мёбиус?

Добро бы Сашка спросил, а не Валерка, с которым мы сверстники! До девятого класса дожил, а насчет общей эрудиции… Впрочем, это как раз и понятно. Пора привыкнуть, но не перестаю удивляться, сколько в моем поколении затупленных инфантилов. Книжек толком не читают, и поэтому долго будут варианты ответа перебирать, где Кутузов генеральное сражение французам дал: под Бородино, под Полтавой или вообще под Прохоровкой. Батя, когда мои пробные тесты по ГИА увидел, не поверил, что это не юмор, а вполне серьезные научные разработки солидных дяденек и тетенек из МинОбра.

Пришлось кузенам с помощью полоски бумаги, стиплера и фломастера показывать принцип ленты Мёбиуса. Потом попытался объяснить, как благодаря Мебиусу на моей модели конкретно видно, что гиперскачок осуществим и путешествия во времени не только в фантастике возможны. Кузены все одно ничего не поняли, но с вопросами больше не приставали.

Когда же минут на пятнадцать закемарить удалось, перед тем как в сон провалиться, я вдруг подумал: неплохо бы по поводу модельки с Камагулонисом проконсультироваться. И, уже вырубаясь, лениво подумал: а Камагулонис – он кто?

Второй день свадьбы мне понравился даже больше первого. За стол садились не спеша, без вчерашней суеты и напряжения, уже как родственники. Песен задушевно попели, поговорили «за жизнь». Старшие помаленьку выпивали, степенно закусывали. Не то что вчера, когда от праздничного изобилия глазами ел бы да ел, да желудок не резиновый.

И еще меня обряды впечатлили. Леху тоже. От изобилия исконно крестьянской красоты, о которой в городах напрочь позабыли, у него глаза от восторга квадратились. А когда тетя Нюра, мамкина сестра двоюродная из Кордяги, на пирог, испеченный молодыми, за подношение две пятитысячных небрежно кинула, глаза у Лехи вообще чуть вперед не выпрыгнули, как у улитки.

На третий день с утра пораньше двинулись в Вахрушин двумя машинами. Московских гостей к поезду и нас с Ленкой на учебу доставить. Будь я сам по себе, наверняка бы на школу забил, но Ленке родители «добро» дали на свадьбе отгостевать до упора при условии, что с утра в понедельник ее гостеприимные хозяева прямо к подъезду школы к первому уроку доставят – в целости и сохранности, усталой, но довольной.

К школьному подъезду не получилось – сначала на вокзале московских проводили. Настюха мелкая – в слезы. Так ей у нас понравилось. Сашка с Валеркой, понятно, невозмутимость изображали, но уезжать им явно не хотелось.

- А вы давайте к нам летом! – предложила мамуля.

Батька с дядей Николаем в сторону отошли, о чем-то своем разговаривая. Потом обнялись… Тетя Надя растрогалась, платочек достала - тушь на увлажнившихся ресницах спасать. А когда увидела рядом с их вещами корзинки, свертки, коробки, сумки с деревенскими гостинцами, накануне мамой приготовленные и аккуратно упакованные, не сдержалась и встречное предложение сделала (о чем, может, сразу и пожалела):

- Будете у нас в Москве – к нам обязательно! И запросто, по-родственному! Степану после школы почему бы не попробовать в московский вуз поступить?

- Спасибо, теть Надь, я подумаю.

В общем, расстались, как подобает близкой родне.

После мы с Леной в сторону школы двинули. Пешком, не торопясь, - время позволяло, да и очень хотелось какое-то время вдвоем побыть.

- А ты, Степка, и правда, куда поступать собираешься? – Ленку слова теткины зацепили.

- В Автодорожный, - привычно ответил я. И, призадумавшись, не совсем уверенно: - Или на Фермерское отделение Сельхозакадемии. Мне бы к дому, к корням, так сказать, сермяжным поближе.

- Ты точно уверен, что именно в этом направлении тебе дальше учиться надо? По твоим способностям, как мне кажется, у тебя хоть куда шансы поступить. Выучился бы на юриста, программиста…

- Да ну их! Программистов с юристами и прочими психологами столько развелось - плюнуть некуда.

Ленка улыбнулась:

- Если ты за что возьмешься, у тебя обязательно лучше, чем у других, выходит.

Я промолчал из скромности. В смысле, скромность изобразил, промолчав в знак согласия. Такой вот оборзевший стал в последнее время – сам себе удивляюсь.

А насчет юриста и программиста – неплохо бы. Фермеру при нашей суровой российской действительности не помешает. И знание экономики, психологии и еще много чего. Устарела пословица про семерых с ложкой на одного с сошкой. Были времена, прошли былинные. Семерых выдержать не вопрос. Но когда на каждого из этих семерых еще семь раз по семеро: семеро Проверяющих, семеро Устанавливающих Правила, семеро Контролирующих Правильность Установленных Правил, семеро Следящих за Правильным Исполнением Установленных Правил, семеро Надзирающих за Теми, Кто Следит за Правильным Исполнением Установленных Правил, семеро Собирающих Отчеты и еще семеро Ответственных за Всех, Названных Выше, - в общем, кто не дурак, тот понял…

О разном успели с Леной переговорить, а я между тем почти серьезно прикидывать стал, сколько высших образований мне надо и сколько я за раз потянуть смогу. Диплома три вытяну точно. Сам удивляюсь, но интересно у меня мозги заработали в последнее время. А сейчас как раз благодаря Интернету дистанционное образование набирает обороты. По крайней мере, есть смысл попробовать. И как-нибудь на досуге теорему Пуанкаре порешать. Григорий Перельман от премии отказался, а нам бы миллион баксов в хозяйстве пригодился: свинарник вслед за коровником перестроить, с биотопливом поэкспериментировать - у меня уже схема готова, как. Достали капиталисты-монополисты из РАО ЕЭС, или как они сейчас по-новому называются, тарифами непомерными.

Первым уроком по расписанию английский. Разошлись с Ленкой – мы с ней в разных группах. За минуту до звонка я снова к расписанию сбегал. Посмотреть сроки проведения предметных олимпиад. Подумал еще: надо у Лены спросить, в каких она принимать участие будет. Чтобы под ногами у нее не путаться. Она на золотую медаль идет, ей призерство в олимпиадах очень важно получить, а я (реально оборзевший, правда?) готов почти вовсюда заявиться. И везде победить, между прочим.

К кабинету английского я подошел одновременно со звонком и даже на несколько шагов обогнал Ангелину Станиславовну, Англину нашу. То есть на урок не опоздал - такое со мной всего однажды было за все школьные годы, когда из-за аварии электричка лишних полчаса простояла на перегоне между Ардашами и Береговым.

- Good morning! – вежливо поздоровался я на языке джентльменов – то есть изо всех сил маскируя вятский диалект под классический инглиш.

- Hi! What a pleasant surprise! – ответствовала teacher и тут же на языке родных осин пояснила, почему моя персона, почтительно стоящая в дверях кабинета, для нее приятный сюрпрайз: - Как хорошо, Степан, что я тебя встретила! Спустись, пожалуйста, в компьютерный класс за мультимедийным проектором – с Игорем Вадимычем я договорилась!

Я кивнул и развернулся на пятках кроссовок на сто восемьдесят градусов. Действительно, не хрупкой же учительнице сложную и нелегкую к тому же электронную технику таскать. Тем более что первые двадцать минут опрос по домашнему заданию, а мне, если честно, порядком надоело за всех отдуваться.

Компьютерный класс оборудовали у нас недавно и, как водится, в очень неудобном месте: через третий этаж мимо актового зала надо пройти и по темной лестнице на второй спуститься, где кабинет директора и технические службы. И вот на темной лестнице я вдруг плач услышал – с трудом сдерживаемый, клокочущий…

Спустился – так и есть: под лестничным пролетом в уголке Копоша комочком сжался, и его трясет всего – так, что и меня затрясло. От дикой ярости и тоскливого недоумения: откуда в людях столько подлой жесткости?

- Кто? – спрашиваю.

Мог бы и не спрашивать. Копоша никогда не жаловался и никого не закладывал, да и незачем было спрашивать - я и так знал, кто.

Эти «кто» каждой школе найдутся – самодовольные балбесы, для которых быть балбесом высший пилотаж крутизны. А поскольку они ничего из себя не представляют, всегда кодлами кучкуются. Одеваются одинаково, ходят одинаково, подстрижены одинаково: сверху посмотришь – бильярд в натуре. И даже разговаривают одинаково - на блеющее-чирикающем языке, которому неумелые дяденьки и тетеньки в якобы подростковых книжках подражать пытаются и всем прочим втирают, будто современные подростки именно так и разговаривают. По их логике, и взрослые должны одинаково разговаривать – допустим, если из Сибири, то непременно вовсюда «однако» втыкать, и так далее.

Но главным проявлением крутизны у самодовольных балбесов считается травить того, кто физически слабее. Последнее – пренепременнейшее условие травли: балбесам лишние проблемы ни к чему, они проблемы только с позиции силы решать умеют, а когда против них сила… Меня это больше всего бесит. Идет, к примеру, человек по своим делам, ни к кому не цепляется, лицо у него доброе, никакой опасности в нем ни для кого и ни издалека, ни вблизи не просматривается. К такому и прикапываются как к якобы слабаку и «ботанику». А когда и тени сомнения нет, что ты «ботаника» сильнее, какого лешего на нем силу-то доказывать? Не понимаю, до какой степени себя не уважать надо, чтобы так низко в подлость опускаться и не стыдно было. Вот и выходит, подлец - он же дурак. Два в одном флаконе. Или не два, а сто два? У Леонида Пантелеева, помню, рассказ читал, который заканчивался словами: «Если трус, значит и жадина»…

Меня трусливые и жадные дуроподонки по широкой дуге обходят – издалека замолкают и глазьями в мою сторону зыркают настороженно. Вахрушин – город небольшой, а в школе многое моментально становится достоянием широких масс общественности. В том числе и мой случай полуторагодовалой давности.

Тогда в параллельном классе новенький объявился. Весь на понтах: шмотки дорогие, навороченный смартфон, планшетник, который он из рук не выпускал. Чтобы издалека видели: не простое чмо, а чмо с планшетником. (Вот тоже никак в ум взять не могу, с чего у людей столько энергии на всякую ерунду уходит? На «побалдеть», «оттопыриться», «кайф словить»? Иной раз на такого балдежника посмотришь: подзатыльник бритый, бейсболка будто к голове гвоздиком приколочена, штаны, как у водолаза, пузырем надутые, мотня ниже колен. Первый пальчик покажешь – смеется, второй – обижается… И сразу понятно, какое пугало в огороде ставить.) Тот понтарь меня сходу в ботаники и заучки записал, что в понимании дуроподонков первый признак отстоя. А когда узнал, что я деревенский, окончательно с цепи сорвался и перешел ту грань, которую даже дуроподонки – особенно те, кто меня знает, редко переступают. То в моем присутствии носом поведет и громко шестеркам скажет, мол, откуда-то силосом потянуло; то у меня спросит: «Подоил корову?» - и ржет минут пять. Короче, когда мне это порядком надоело, я его перед собой поставил и спросил тихим задушевным голосом: «Тебе сопли в рот не попадают?» А когда он предсказуемо ответил: «Что-о-о?» - я его за нижнюю губенку щепотью хвать! (Между прочим, очень больно и сразу не вырвешься – еще больнее.) «Попадают, сразу видно!» Потом губенку отпустил и о его свитер пальцы тщательно вытер. Чмошник с планшетником минуту от неожиданности только плямкал чего-то да оглядывался. Потом понял, что шестерок при нем недостаточно, а свидетелей слишком много, и стрелку мне забил. После шестого урока у гаражей, рядом со спортивным полем. А мне уже давненько никто физического превосходства обозначить не пытался: я у мамы с папой не хиленьким родился, да и проживание в сельской местности здоровью весьма способствует. В общем, от души повеселился и даже на четырехчасовую электричку опоздал. На место дуроподонков поставить легче легкого – когда главного в кодле на пятую точку приземлишь, прочие, как тараканы от кипятка, на счет «раз-два!» сматываются.

Ничего плохого не подумайте. Политика у меня с одноклеточными на самом деле очень даже гуманная. Когда по-другому никак, чтобы у братьев по разуму до мозжечка дошло, не грех и по копчику вмазать. Аккуратно, без причинения тяжкого физического вреда. Им на пользу выходит. Поэтому и живу спокойно – мало дурных после тогдашнего случая со мной связываться. С такими, как Копоша, гораздо проще.

Лучшей жертвы, чем он, дуроподонкам еще поискать. Когда я сам впервые Копошу увидел, едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Лопоухий, веснушчатый – ну вылитый Антошка из «Рыжий, рыжий, конопатый убил дедушку лопатой!» А когда пацаненок, мое настроение уловив, подмигнул и улыбку выдал, чуть не до мочек ушей уголками губ дотянувшись, я сдерживаться перестал и до слез минуты три смехом давился.

Действительно классный пацан – веселый, необидчивый. И Копошей его любя прозвали. Еще в детском садике, где он всем игрушки уступал и легко себя мог занять чем угодно. Сядет где-нибудь в уголке и из чего ни попадя мастерит сказочное королевство. Когда нас прошлым летом Артемыч сагитировал в поход на плотах по Чепце, из тогдашних шестиклассников он только Копошу взял. И не ошибся. Есть люди, когда сразу видно: надежные. Копоша не суетился, нужное с полуслова понимал, делал все как надо – за дровами для костра первым, с грязной посудой разбирался без брезгливого выражения на лице и, когда кому помощь требовалась, всегда оказывался рядом и вовремя.

А в школе его травили с первого класса. Тоже понятно, почему: та мелочь, которая шестерила перед старшими, пока тех после девятого класса (а кого и раньше) из школы не выпинывали, именно через травлю Копоши в качестве крутых самоутверждалась. Пользуясь тем, что Копоша физически не мог причинить кому-то боль, ни от кого не убегал и никогда не жаловался. А посчитать его поведение благородным… Для этого надо, по крайней мере, порядочным человеком быть.

А вот чего у меня сейчас не было, так это времени на долгие раздумья. И просто развернуться и уйти я не мог. Когда рефлекторно, чтобы утешить парня, попытался плеча его коснуться, очередной раз вдарило. Картинка перед глазами мелькнула: окровавленное тело пацана на прутьях ограды у левого школьного крыла. Если хорошенько оттолкнуться от подоконника в пролете между четвертым и третьим этажом на спуске от спортзала – до ограды долететь вполне…

Чуть не заорал по-киношному: «Даже не думай!!!» В последний момент сообразил вместо крика с насмешкой в голосе выдать:

- Если ты, пацан, все окончательно решил, отговаривать не стану, - говорю, специально слова растягивая, как обычно люди не разговаривают. - Об одном попрошу… Если мое слово для тебя чего-нибудь значит - а я тебе ведь ничего плохого не делал, верно? - перед тем, как к спортзалу подниматься, ты к тем уродам на переменке подойди и мизинчик им покажи. Вот так, – я продемонстрировал, как именно. – И на будущее, когда приставать будут, сразу мизинчик показывай. Обещаешь?

Кокоша замер… Не глядя в мою сторону, телом дернулся - сказать банальное «кивнул в знак согласия» по поводу его телодвижений нельзя, но смысл тот же.

В компьютерный класс и с проектором в кабинет английского пришлось бегом бежать. Слишком много времени потерял.

Уже не один раз убеждался: когда у меня что-то второпях спонтанно из области экстрасенсных непоняток срабатывает, лучше всего выходит. Чисто по-русски – чем дурнее, тем надежнее. Теперь любой, кому Копоша мизинчик покажет, перед ним на колени шмякнется и полным раскаяния голосом возопит: «Прости меня, засранца, Копоша, я больше так не буду!» В натуре дурь. Но сработает, а это главное.

Камагулонский, Предназначение исполнивший

Мы с легкостью преодолели Шаровой грот, радуясь полету над водной гладью, где пешком бы точно не прошли, а доведись плыть – плыли бы часа четыре, не меньше.

Шаровой грот закончился очередным (и, слава Богу, единственным) тоннелем с аркообразными сводами и отполированными стенами, которые светились приятным для глаз изумрудным светом. Никакого сквозняка, но воздух – чистый, приятный…

Гвирлянда затихарилась и временами полушепотом чего-то чириквакала – через ментальный усилитель чувствовалась в ней эйфория пополам с легкой тревогой в ожидании Исполнения Предназначения. Кабысдошина расслабился, носом по сторонам тревожно не водил и глаза его излучали ничем не омраченное любопытство. Явно псина к Вруну отнесся с большим доверием, чем я, в словах того про отсутствие неприятностей в пещере ничуточки не усомнившись, а неприятности на выходе псину не волновали: он существовал «здесь» и «сейчас», а рядом был я, бравый атаман и компетентный руководитель, чтобы о «потом» побеспокоиться.

Беспокоился, естественно, как бравому атаману и компетентному руководителю положено, но попутно дебет с кредитом свести пытался, чтобы пазлы в мозгах окончательно сложились.

Периметр вокруг Жемчужного озера, лабиринт в Бутылочных Монолитах, проходы в осыпавшихся каменюгах глетчера - с запасом гарантия, чтобы оборзевшим ацеталышам к Черному Обелиску не пройти. Даже в самый первый момент, когда в нем только-только разум проклюнулся, Камагулонис не растерялся: умудрился «камнепад» устроить, который первую волну штозабячьего блицкрига на ноль помножил.

Но со снусмумриками ацеталыши Камагулониса переиграли. Моторизированные колонны Роммеля и Гудериана рано или поздно продавились бы через «Дровосеков». Числом бы задавили. Мы, скромные и интеллигентные (про мою подростковую инфантильность не говоря) - и то одного цербера железявого ухайдакали. Если бы не спасительный трюк со временем… Почти случайно повезло Камагулонису.

Но больше повезло мне.

Информация к размышлению – слова Вруна-Кмагулониса помните? - которая по моим шарикам и роликам как бейсбольной битой вдарила. Это про то, что я с Младшеньким встречался. В стадии распада вышеупомянутого – то есть в виде первой встретившейся мне на Камагулоне штозабяки, которая пролезла за мной в Жемчужную долину через незапертые ворота в Бутылочных Монолитах. И именно в тот момент, когда я заштозабяченного кузена наизнанку выворачивал и делал из него поршневую реторту, меня Мироздание в статусе Избранного и утвердило. До того случаябыли еще варианты, а после – всё, приплыли. Окончательно и бесповоротно: если бы Камагулонис через «антрацитовую» составляющую не сыграл во мне тревогу, был бы я теперь «ацетал Баркатов плюс» - то есть самой большой мерзостью во Вселенной. Чего Мироздание, естественно, допустить не могло и на будущее подстраховалось. Это со мной Камагулонис на равных и уважительно, а ацетал церемониться не стал бы. Мигом бы рванул к Черному Обелиску. А после у него бы мощи хватило полностью поглотить Камагулониса с его демиурговским подсознанием и обрести жизнь вечную вкупе с постоянным, а не прерывающимся через дефекацию сознанием а ля «Степан Баркатов», подчиненным ацетальему инстинкту. Для ацетала в том - реальный шанс на доминирование, а Нравственный Закон не для него писан. (Кстати, вот вам еще, помимо Армагеддона, повод поразмышлять на тему: «Что есть дьявол?» Заметьте: именно «что», а не «кто»).

Теперь, особенно когда Двустворчатого мы поджарили и научились со штозабяками по полной Камасутре разбираться, опасаться нечего. По крайней мере, здесь, на Камагулоне. Оттого и Кабысдошина безмятежен, и Гвирлянда вибрирует от предвкушения встречи с Черным Обелиском.

Отдельные пазлы в законченную картинку в уме складывая, я и не заметил, как из горы вылетели и зависли над уступом, метров на двадцать из горы выпирающим и похожим на лоток DVD-привода. Дальше не пройти. И не пролететь – антигравы действовать почему-то перестали.

Впереди, в сотне метров, гора Матушка. Искомая Черная Штуковина как раз перед глазами, за таким же лотком-уступом с той стороны. Вершина рога на Матушке круто загнута над черным параллелепипедом, и к ней прикреплена тысячекратно увеличенная копия черного яйцевидного артефакта. Перед параллелепипедом-алтарем пара «дровосеков», еще двенадцать штук - по четверо с боков и четыре сзади. Почетный караул, как в Москве у Вечного огня.

Из ватрушки вылез, через край платформы вниз посмотрел.

Глубокий и узкий каньон чечевичным зернышком между Рогатыми горами. Будто кто по пластилиновому шарику гвоздиком чиркнул. Сразу вспомнились «жукоглазые» демиурги, которые планетоид разрезали, нутро выпотрошили и в недрах Камагулониса поселили. Согласно от Вруна услышанному.

Стоило вспомнить Вруна, вспомнилась и прадеда Петруни, земля ему пухом, поговорка, которая на окололитературный русский язык примерно так переводится: «Помяни дерьмо – и обкакаешься!»

Потому что снизу из каньона, как сквозь щелочку между косяком и чуть приоткрытой дверью, на меня полуморда Вруна уставилась и глазом цинично подмигнула. С поправкой на масштаб и расстояние, одна щека на этой полуморде весила не одну тонну.

- Не грузись, Степашка, – пророкотал из глубин Врун бодрым голосом. – Нет тут никакой пропасти. Иллюзия! Вперед шагни, и одна нога здесь, другая там. Если страшно, глаза закрой!

Нет, ну вы поняли, а? Иллюзия, понимаешь…

Почему-то вспомнил, как в одном старом французском фильме мафиози на повороте горную дорогу зеркалом перегородили: ехавший по ней видел машину, несущуюся на него в упор. Куда ни поверни – либо сразу вниз кувыркаться, либо сначала о скалу и потом рикошетом в пропасть, а прямо поедешь – осколками зеркала в лапшу изрежет и опять-таки в пропасть: «впереди крутой поворот, впереди обманчивый лед…»

Пускай здесь и не зеркало, а типа голограмма полукилометровой пустоты, разрезающей пополам акведук между горушками, все равно страшно!

Возбудил, сколько мог, в себе бодрости и, являя командирский пример четвероногим и хвостатым, зажмурившись, с пандуса вперед шагнул…

Действительно, не вниз, а прямо получилось. Глаза открыл – Черная Штуковина над головой, а ко мне «дровосеки» поспешают. Подкатились, остановились. Ждут-с.

Выждав, когда сердце набатом бухать перестанет, оглянулся: перед глазами все та же пропасть, а за нею по выступу на той стороне Кабысдошка мечется. На Гвирлянду, похоже, столбняк напал – замерла в положении полуприседа, к прыжку изготовившись, и… решила не поспешать.

Все с вами понятно, дарагие таварисчи. Кабысдош умен не по-собачьи, но с абстрактным мышлением у него того. Для него: что вижу, обоняю, то и в натуре имею. Ему инстинкт самосохранения волевым усилием не подавить. Про Гвирлянду ни в чем не уверен, но можно предположить, и у нее с абстрактным мышлением… заедает, в общем.

Делать нечего. Развернулся, зажмурился - и в обратном направлении единым шагом через визуально ощутимых сто метров.

- Немножко забоялись, да?

Банда головы виновато опустила, но с места не сдвинулась. Пришлось очередной раз главный вопрос из российской действительности ребром ставить: что делать?

Ладно, думаю, а если Гвирлянду на край вытолкать и пинка ей дать? Пусть рефлексы хвоста подпружиненного и не сработают, недалече ей лететь придется – шаг всего. Но с Кабысдошиной как? Последний раз я его на ручки брал двухмесячным кутенком. С той поры он массой раз в тридцать увеличился, да еще отъелся здесь на подножных ковриках-самобранках - с холки брылья шире ушей торчат. Такого не то что не запендюлишь – «уазиком» с места не столкнешь, трактор-сороковку надо.

Но, поскольку цель квеста рядом, придумал.

- Ты меня уважаешь? – у Кабысдоша спрашиваю.

Он голову наклонил, врубаясь, что не без подвоха вопрос, но ответил как полагается:

- Ага-в!

- Тогда сюда иди – поможешь боевую подругу к Черной Штуковине переправить! – а сам Гвирлянду поперед туловища хвать, на край якобы пропасти вытащил и, убедившись, что Кабысдош, собака, у ног стоит, боевую подругу на ту сторону перебросил.

- Посмотри, - Кабысдошку подначиваю, - не обижают ли там девочку нашу?

Кабысдош морду вперед и голову пригнул, рефлекторно к прыжку изготовившись.

А я ладошки коробочкой сложил, к уху поднес, как бы прислушиваясь, а потом ладошки распрямил с криком заполошным:

- Пчела, блин!!!

Кабысдош, на что и расчет, ужаснулся, отскочил… сразу в масенькую точку на той стороне каньона превратившись.

Его, месячного и по младенчеству не в меру любопытного, однажды пчела за нос цапнула. Это теперь он собачий Спиноза, а щенком бестолковым был, силы своей не разумевшим по причине еще отсутствия таковой. Поговорка «Не суй палец, куда собака нос не сунет» не про него тогдашнего.

А тогда у нас в приусадебном огородике, в дальнем конце под кустами ирги, от прадеда Петруни, вечная ему память, оставалась парочка ульев. Батька настоял. Ему пчелиный яд был в самую масть, и не беда, что постоянно весь от укусов заплывшим ходил. Ну, а щеня бестолковое однажды вдвоем на пару с батькой под пчелиную атаку попали. С той поры для Кабысдоша пчелы – его ночной кошмар.

Воссоединился я с бандой, сам уселся и банду на пятые точки приземлил. Сидим, значит, у условной черты, после которой «железные дровосеки» активизируются и подозрительно жужжать начинают; неспешно Черную Штуковину обозреваем и думу думаем, что нам с этой хренью делать, что черная хрень с нами сделает, и вообще, а оно нам надо?

Штуковина реально один в один, только в тысячу раз в масштабе увеличенный артефакт с Аннушкиного ручья. И гора, с рогатой вершины которой она свисает, производит стойкое впечатление, будто не Черный Обелиск к ней приспособили, а наоборот. Поверхность штуковины - даже с виду монолит немыслимой твердости, изнутри как бы дымится. В центре сферическая вмятина. Рефлектор или антенна. Специально прикинул, судя по наклону, куда сей рефлектор направлен. Именно туда, куда мы приближаться не спешили – к прямоугольной платформе трехметровой примерно длины, двухметровой ширины и высотой чуть выше моего колена. В натуре алтарь для жертвоприношений. А «Дровосеки», надо понимать, жрецы. Неподвижные и выжидающие. Кроме двоих, которые на фейсконтроле. Стоят, резких движений не делают, манипуляторы расщеперив, как шериф в американском вестерне.

Я из «сидора» артефакты вытащил, кивнул банде: делай, как я! Себе двенадцатигранник взял и по двенадцатиграннику соратникам – Гвирлянде в ложноручки, Кабысдошу – чтобы в пасти подержал.

И хотя были готовы к чему-то такому-этакому, потому как все равно что-нибудь такое-этакое да случилось бы, но ждали не того, и случилось не то, к чему готовились. (Я понятно излагаю?)

Вдруг прошелестело над головой у меня что-то и прямо в центр «алтаря» сверзилось. А когда, сверзившись, на алтаре зафиксировалось, оказалось – Гвирлянда номер два. Та самая, которую Гвирлянда с Кабысдошем среди робомонстров чуть насмерть не уделали за компанию с Гвирляндой номер три, которую уделали-таки. Кстати, и эта не целиком и полностью, а какой после моего экзорцизма осталась.

Умудрилась за нами сквозь гору пройти. И через «пропасть» прыгнула, отчего в моих глазах авторитетом круто приподнялась – своих-то я пенделями подгонял.

Но когда эта торопыга решила, что самая хитрая и на финише всех обошла, пендельнули и ее. Неслабо пендельнули, между прочим: из сферической выемки в Черном Обелиске выплеснулся многоцветный, словно бы из крутящегося стробоскопа луч – и сестрица всмятку! Дальше еще круче: то, что на алтаре - всмятку, крутящийся луч взбивать начал! Чисто миксером - мечется антрацитового цвета кусок жидкого теста в ступке, вверх закручивается, вниз опадает…

А мы с бандой рядом стоим, у каждого на свой манер нижняя губа вниз оттопыривается, и только я, сапиенс прямоходящий и говорящий, вслух изумление выражаю:

- Ёк-карный бабай!!!

Погас луч, на алтаре все устаканилось… и выплюхнулось на землю нечто червеобразное: спереди подобие морской звезды, на которую выпученные глазья приклеили, а все остальное – штопоровидный хвост. Надо полагать, гипотетический эволюционный пра-пра в энной степени нынешних гвиров. Мимо нас в сторону Вруновой горы заскользил поспешно и - в пропасть.

Я, по словам прадеда Петруни, вечная ему память, «чуть тям не потерял» - к краю подошел, вперед наклонился посмотреть, как прапрагвиреныш в бездну кувыркается.

И отшатнулся.

Про якобы иллюзию лафа закончилась. Теперь между уступами конкретно пропасть. Обратной дороги нет, и отступать нам, таварисчи, некуда. А ведь расслабился, думал грешным делом, коли забыли чего или чтобы не ночевать в непривычном месте, всегда можно туда-сюда между Тетушкой и Матушкой прыгать. Главное - дать Гвирлянде пенделя, а Кабысдошу «пчелу» в кулаке под нос сунуть.

Списал было прагвиреныша по статье «нетути», а гвиреныш обратно из пропасти к нам выкарабкивается. Не иначе как Врун-Камагулонис гуманизм проявил.

Гвирлянда прыг в сторону и чириквакнула с презрением:

- Гвир-ду-ррра-чё-ли-гвир! – мол, идиотка беспутая: кто ж без активированного резонансного ключа в трасмутационную форму под конверторный луч, старших не спросив и очертя голову, поперек отца-командира сигает?

Прагвиреныш чириквакнул жалобно и на меня - снизу вверх глазыньками виноватыми. Ну что ты будешь делать? Вздохнул, по звездоподобной голове его погладил.

Еще одной проблемой больше. Из той серии, где мы за тех, кого приручили, в ответе. Недоносок гвирский нам обуза, но не спинывать же его обратно. Или снова в ступку под конверторный луч затолкать и посмотреть: что еще из него получится?

Тут боевая подруга к пьедесталу направилась, гвиреныша демонстративно игнорируя: типа с этим и потом разобраться можно, а сейчас есть, чем заняться.

Без Гвирлянды мы с Кабысдошем долго бы соображали, как резонансным ключом пользоваться. А она, словно с младенчества знала и полжизни тренировалась, достала яйцевидную штуковину из складок на пузе, двенадцатигранник в углубление вложила… (Нет, блин, все-таки я местами капитально туплю: видел же форму «запального отверстия» и двенадцатигранники убойные в руках держал, а чтобы догадаться!) Едва детонатор с артефактом соединился, Гвирлянда буром между «дровосеками» на фейсконтроле протиснулась и припечатала артефакт посередине сферической антенны. Артефакт сразу на Гвирлянду развернулся, что твой гладиолус с черным пестиком внутри.

«Дровосеки» полностью на нас переключились. То есть не препятствовали Гвирлянде запрыгнуть в ступку на пьедестале и замереть там в позе терпеливого ожидания.

- Послушайте, девушка,- говорю дрогнувшим голосом, - а вы уверены, что это необходимо?

Гирлянда в ответ прогвирчирикала все ту же байду про Предназначение.

- Ладно, - развожу руками, - делай, как ваш гвирский обычай велит! Нашенские фантасты тонны бумаги перевели, доказывая: не стоит землянам, в чужой монастырь со своими благими намерениями лезть. Мы и у себя-то благими намерениями дороги вымостили – не проехать, непечатного словца не сказавши…

А если честно, очень мне стало не по себе. И Кабысдошка занервничал, хвостом замолотил, жалобно поскуливая.

Когда крутящийся луч из Черной штуковины в Гвирлянду вдарил, я вздрогнул, как если мокрой тряпкой по позвоночнику от лопаток до копчика провели.

Резонансный ключ, чем бы он ни был, кардинально изменил характер процесса по сравнению с тем, что мы раньше видели. Гвирлянда смяткой не расплескалась, как ее сестрица давеча, но круг на ее теле вспучился, засиял изнутри, вверх вытянулся, все более набухая и… в себя всасывая все, что от Гвирлянды прежней оставалось.

Картинка жуткая. Кабысдош не выдержал – взвыл. Меня колотило со страшной силой, и никак трясунчик остановить не мог. Как и глаза в сторону отвести или зажмуриться.

Минут через пять Гвирлянда в багровый кокон втянулась полностью, и кокон штопором закрутился. Как чай в стакане, когда в нем ложечку крутят, а не культурно сахар перемешивают.

Долго такая вот хренотень длилась, пока боевая подруга преобразовывалась… в нечто. Никаких землянских и камагулонских ассоциаций не хватит описать в итоге получившееся. Разве что… Попробуйте представить работу гениального кинооператора, который снял в подсвеченной воде замедленным кадром движения медузы-аурелии под музыку Чайковского из «Времен года» и наложил на нее призрачный силуэт прекрасной девушки… Представили? На самом деле ничего похожего и в тысячу раз прекраснее.

Луч конвертерный угас, и это чудо грациозно спланировало с пьедестала в нашу сторону, земли не касаясь, зависло рядом, огромными и ужасно симпатичными изумрудно-зелеными глазищами на нас с Кабысдошем ласково посмотрело и глубоким меццо-сопрано выдало:

- Чего стоим, кого ждем?

Я от шока на целую минуту чувство юмора потерял. Когда вторая минута пошла, пролепетал ту же фразу, с которой к Вруну обращался:

- А вы, собственно, кто будете, тетенька? Или не тетенька? – и подумал: как бы в привычку не вошло всех незнакомых дяденек и тетенек так приветствовать.

- Естественно, не совсем то, к чему вы привыкли. Вернее даже совсем не то, но какие могут быть между старыми боевыми товарищами церемонии, Степан Александрович? Зовите меня, как и прежде звали, Гвирляндой. Или другое имя придумайте!

Постепенно я из ступора вышел, и до меня дошло: это и есть метаморфоза-трансформация Гвирлянды – или не Гвирлянды? – в упомянутое в беседах с Вруном сверхсущество. Разумеется, Черной Штуковиной в главной части проделанная, но, похоже, к этому делу и Камагулонис руку (или не руку?) приложил. Оттого и Нео-Гвирлянда не могла обойтись без рецидива баркатовской сущности. Отсюда и членораздельная речь, и ирония, и манера говорить. Причем, сразу в голове: телепатила Неогвирлянда, а не словами вслух разговаривала. Это я понял, заметив, что одновременно она и с Кабысдошем беседует, - по тому, как жизнерадостно и дружелюбно пес хвостом вилял.

Пока я восстанавливал чувство юмора, Неогвирлянда за край пандуса сместилась и зависла над пропастью. Опомнилась, обратно вернулась, чтобы публику не шокировать. А для меня вопрос про левитацию перестал быть актуальным окончательно.

Правда, другой вопрос созрел. Весьма подходящий:

- Скажи, подруга, - деланно улыбаюсь и в сторону Пьедестала киваю, - а это не больно?

- Терпимо. Зато ка-а-кие возможности!

Я свой артефакт в руках повертел. Страшно…

- Ладно, - говорю, решительно артефакт резонансным ключом активируя. - Долгие хлопоты – лишние слезы. Обниматься целоваться не будем, но не поминайте лихом и считайте меня в случае чего единороссом!

Кабысдошина страх мой учуял и позор мой усугубил своим собачьим благородством - решил собой пожертвовать и первым поэкспериментировать с конверторным лучом. На свое антрацитовое яйцо из пасти резонансный ключ выплюнул и пастью же яйцевидную хреновину – хвать. Я и моргнуть не успел, как он к Пьедесталу метнулся. Сообразил, собачий сын, что рефлектор в Ментальном усилителе с гвирляндиным ключом ресурс выработал, поэтому стойку сделал, поднапрягся… Подпрыгнул, в центр антенны своим артефактом влипая, и – к алтарю. Я его едва ли не в последний момент криком остановил:

- Але, гараж! Поперек батьки – куда?!

- На хауз! – нагрубил в ответ собачий сын.

- Интересно, а с чего ты решил, что «на хауз»?

-Уу…гав…дал!

- Точно? Это в тебе инстинкт заговорил, который никогда не ошибается, или от балды гонишь? Сунешься под луч – и конвертируешься, блин, в какого-нибудь Полиграф Полиграфовича…

- Ноууу! - на «Полиграф Полиграфовича» Кабысдош оскорбился, морду - в профиль и задом ко мне повернулся.

- У него получится, - оттелепатила Неогвирлянда. – Сознание из матрицы здесь в изначальную матрицу земную переместится, а в отличие от некоторых ему раздвоение сознания не грозит.

Я, не обращая внимания на «дровосеков», на корточки рядом с Кабысдошем опустился, голову его лохматую обнял и… - каюсь, не сдержался - всхлипнул.

- Прости, Кабысдошка… Прост… просто страшно мне. И за себя, и за тебя!

Кабысдош лицо мне облизал – мол, не вешать нос, гардемарины, на алтарь вспрыгнул и даже сгруппироваться успел, прежде чем в него конверторный луч вдарил.

К третьему раунду, казалось, можно бы и привыкнуть, что Черная Штуковина с объектом воздействия делает, но я смотрел на трансформацию бедняги Кабысдоша, всхлипывая навзрыд. Нервы не выдержали. Зато с каким потрясающим мужеством и дворянско-собачьим достоинством Кабысдошка отдался вряд ли по ощущениям приятной процедуре!

Он, свернувшийся калачиком и умудрившийся при этом гордо развернуться в сторону Черной Штуковины, медленно расплылся в шар антрацитовой праматерии, вскипел изнутри миллионами искрящихся блесток, закрутившихся в бешеной карусели и смерчем рванувших наружу, вверх, после чего антрацитовая материя растеклась в жидкую кляксу. Смерч чуть-чуть продержался над нею, словно из серебряной фольги нарезанные конфетти, и вдруг резко, молниеподобно выстрелил в центр «мишени» на небесной тверди. Никаких реальных звуков, кроме тихого жужжания «железных дровосеков» да утешительного чирикваканья Неогвирлянды, но я отчетливо услышал ликующий и восторженный Кабысдошкин рык: «На хауз!!!»

Луч пропал. Антрацитовый медузенок выплеснулся из ступки лишенной разума амебой, замер…

Когда не в твоих силах что-либо изменить, неизбежное нужно принимать невозмутимо, напевая фривольную песенку и насмешливо глядя в лицо опасности. В общем, изобразил я и первое, и второе, и третье, последний резонансный ключ приделал, куда надо и, во всю ивановскую распевая: «Ах, не солгали предчувствия мне, да мне глаза не солгали...» - полез на пьедестал.

Глава 25

Глава 25

Камагулонский плюс

Ощущения были… странными, но не такими уж и неприятными. Болезненными – да, но терпимо. Сознание, естественно, от крутящейся ряби в глазах затуманилось, тело во всех местах покалывало, но не могу сказать, были это всамделишные ощущения или фантомные, спровоцированные ожиданием чего-то большего и ужасного. Как при высокой температуре, когда плывешь в растянувшемся в бесконечность облаке, изо всех сил пытаясь на себе, любимом, сконцентрироваться, забиться-скукожиться в коконе самости, а не раствориться или расшириться «эгом» до размеров облака, потому что в нем - смерть. Пускай кришнаиты и прочие буддисты подобное погружением в нирвану или обретением сансары называют, но нам такое… Истинно верующие христиане помирать не торопятся. Вот и я рефлекторно сопротивлялся. Пока не заценил, что трансмутация-то в кайф. Как если бы у очкарика, привыкшего на мир смотреть через мутную дымку, вдруг обрелась резкость зрения неимоверная, или слух у глухого - вплоть до восприятия ультразвука или когда по писку на десять километров по тембру-интонации одного комара от прочих отличаешь. И что в натуре классно - способности эти сверхсенсорные под полным контролем сознания. Словно веньер-зуммер в мозги вставили: крути, как захочется. Хоть на миллионнократное увеличение-усиление, хоть на миллионнократное в обратную сторону.

С псевдоплотью из антрацитовой праматерии та же история. Уверенность появилась: «бренность плоти» - это теперь не про меня. То есть мне, трансмутированному, и в эпицентре термоядерного взрыва оказаться – типа в сауну сходить.

В глазах такая супер-пупер компьютерная графика началась – любо-дорого. Спиральки с сардельками, кругляши с многоугольниками, пирамидки крутящиеся, из одного в другое перестраивающиеся - и все таких цветов, которых, как выяснилось, не семь основных с оттенками, а семьсот семьдесят семь, оттенков не считая. Потому как все оттеночные комбинации из семисот семидесяти семи сосчитать – не человеческого ума дело.

Не-че-ло-ве-чес-ко-го. Снова роман про люденов братьев Стругацких вспомнился - дословно, до каждой запятой. Причем вспомнился на периферии сознания, без отрыва от более глобальных и важных наблюдений за тем, что со мною по ходу происходило. Поэтому заплохело слегка от вспомнившегося – не шибко хочется окончательно человеческую природу утрачивать. Может, и есть куча полезных приобретений и привилегий в сверхчеловеческой фазе, только неправильно это. И опасно. Придется постараться хотя бы в главном Баркатовым оставаться. Все-таки и без сверхчеловечности мы со Степкойпарни нехреновые. Бывают и хуже.

В общем, людена с инициированными в нем супер-пупер способностями я загнал в подсознание. Понадобится – яего мигом включить смогу, а при экстриме он и сам включится. Как инстинкт самосохранения.

Когда же мои бедные юношеские нервы окончательно успокоились, чисто та самая нирвана-сансара на меня снизошла. Сижу (или не сижу?) себе на алтаре, трансмутационным лучом бичуемый, а восприятие – словно под солнышком на пляже летом или в солярии зимой загораю.

И после финиша с «алтаря» не выплюхнулся - ножками сошел. А если бы восхотел, мог облаком выпорхнуть.

Неогвирлянда запульсировала радостно, Неогвиреныш затрясся: у него так бурные и продолжительные аплодисменты выразились. Антрацитовый медузенок, который после Кабысдошки остался, от меня, суперпупернапупырченного, отшатнулся, потом ластиться начал. Никакой разумности я в нем не утелепатил – тупее, чем амеба земная, но пару эмоций он ярко излучал – отчаяние от утраты духовной (собачьей то есть) составляющей и в отношении меня неподкупную преданность.

Пожалел я его, погладил… и через руку в себя абсорбировал. Быстрее, чем подумал: а смогу ли? Просто со своей праматерией соединил, как в старину империи страны завоевывали, сохраняя их автономными анклавами в своем составе. При случае я и его из себя в шесть секунд вычту, превращу в копию Кабысдошки, на врагов науськаю, и он, не реальный Кабысдошка, понятно, но, моим посылом управляемый, по-Кабысдошьему в кого надо вцепится. А могу и не в Кабысдошку, а в уежище какое-нибудь из голливудских ужастиков.

Ростом я выше не стал, не уплотнился и не утяжелился, хотя медузенок массой четвероногому другу равен - килограммов восемьдесят. Фокус из той же серии, как и все на Камагулоне. То ли материя во мне лишняя чистой энергией перекинулась, то ли Камагулонис подсуетился, чтобы я лишней массы в себе не почувствовал. Реальное доказательство обратной связи между нами, которая осуществляется моментально, а не как давеча, через Вруна, или когда планетоид постепенно и со скрипом под мои биоритмы подстраивался, организуя вечерние сумерки.

И насчет Камагулониса никаких непоняток не осталось. В известном смысле теперь я и есть Камагулонис. Точнее, Степан Баркатов плюс сколько-то в энной степени. Другой вариант тоже катит: «Степан-Камагулонис». Пишется через дефис, как «диван-кровать». Гибрид двух равных составляющих. Иначе непонятно, с чего бы я, прежде ностальгирующий и скорбящий от одиночества, вдруг радостным и оптимистичным заделался. Из-за антрацитового Камагулониса-шпаненыша, который, через меня сенсорную автономию получив, обрадовался и пошалить захотел, ну, а радость ли, беда ли - теперь у нас все пополам.

Поощрил я мальца – почему бы и нет? Да и самому захотелось суперменистость проверить.

С непривычки – или, наоборот, по привычке человеческой – сердце в груди бумкнуло, когда с выступа в каньон спрыгнул. Ухнул вниз, согласно ожиданиям сапиенсной природы, потом, переключившись на скрытые резервы, кругалями, взахлеб хохоча, начал левитировать над каньоном – куда там Супермену и прочим Бэтменам со Спайдерменами!

В натуре орал, как в телевизоре пассажиры на американских горках или ковбои из вестернов: «Йии-йеху!!!» Свечкой на скорости вверх, по сужающейся спирали – почти на дно каньона, где на бреющем – вдоль. И снова свечкой вверх и штопором вниз. «Бесаме мучо» пел, аки гордый орел, кружась над Черной Штуковиной…

Ждал, если честно, когда на дне ущелья из уходящей вниз под острым углом расселины Врун выглянет, подмигнет: «Ну, блин, Баркатов, ты даешь!» Не появился. Постеснялся, наверное.

Неогвирлянда левитировала рядом. Прикольно, но и Прагвиреныш сзади поспешал. Или мы его своим примером возбудили, или со страху одинешеньким остаться он самостоятельно левитировать научился?

Когда я, суперпупернапупырченный, досыти налетался, успокоился и между Тетушкой и Матушкой в воздухе завис, задумался: а с какой балды Неогвирлянда с недоноском рядом крутятся, будто привязанные?

Возлег в позе Данаи, аки ангел на облацех, щеку ладошкой подпер и с царственной лаской в голосе вопрошаю:

- А чего вам, собственно, ребятушки, от меня надоть?

- Разрешения на повиновение твоему повелеванию!- гвирчириквакнула Неогвирлянда.

- Во как?! А пятки почесать?

- Не вопрос! Мы и тайский массаж по полной программе - запросто!

- Никак у тебя, Гвирляндушка, чувство юмора прорезалось?

- А то! – моей интонацией отозвалась Гвирляндушка.

- Тогда вопрос номер два: с чего это тебя, боевая подруга, на подхалимаж потянуло, будто я Мустафа, а ты Гюльчатай?

- Ты часть Предназначения, а оно еще не выполнено. И про подхалимаж речи нет – мы так задуманы. Оставаясь индивидуальными сущностями, мы одновременно как бы законтаченные на твою волю приспособления для левитации, телепатии, телекинеза, телепортации и прочей хренации. - Неогвирлянда помолчала, чтобы я два однокоренных слова «сущностями» и «осуществлять» за речевую ошибку не посчитал, а после штуку юмора выкинула: на целых двенадцать Неогвирлянд размножилась. – Так что принимай к сведению, о великий Степейшен-Камагулонис, без нас ты ни Степейшен, ни Камагулонис неполный. В натуре как султан не султан без гарема. Правда, девочки?

«Девочки» «одобрямс» разными цветами зонтичных голов проиллюминировали.

- Ни черта не понял, но про гарем потом. А то не могу сосредоточиться от недоумевания: отчего здешняя фауна, когда начинает на великом и могучем изъясняться, то обязательно все на один лад с иронией, которая меня, в Мышонке, между прочим, характеризовала неповторимой личностью? Сомнение, знаете ли, возникает: а не пора ли мне к психиатру? В смысле, давно уже возникло, но сейчас до полного не могу усилилось. Когда сам с собою разговариваешь и визави на твоих глазах у… удвенадцатиряются, это, знаете ли, впечатляет. Боюсь, скоро беспричинно хихикать начну, слюни по подбородку пускать…

Неогвирлянда оттлепатила:

- А зачем?

- Не понял?

- Психиатра здесь нет, смысла слюни пускать тоже. Впрочем, пускай, если хочется, – от авторитета не убудет. Тем более что все с тобою здесь приключившееся никак не параноидальный бред…

- Это радует, - говорю, никакого облегчения не испытывая.

- …а, в крайнем случае, бред шизофренический.

- Спасибо, утешила! – отвечаю язвительно. – А то я испугался: паранойя, паранойя! А оказывается, всего лишь шизофрения. Понятно, по сравнению с паранойей, шизофрения – семечки! Только вот бы узнать поподробнее, в чем между ними разница? Чтобы окончательно утешиться.

Неогвирлянды – все двенадцать штук – в унисон упомянутую разницу разъяснили:

- В отличие от паранойи, суть которой в бреде: в мании преследования, величия и/или ревности - и сужении сознания, шизофрения («схизо-френос» в переводе – «расщеплённый ум») не обязательно раздвоение сознания, когда голоса мерещатся. Шизофрения – это и расширение сознания. У тебя оно настолько расширилось, что его функции, хочешь, не хочешь, приходится на составляющие делить. Сам знаешь, почему.

- Блин, такими умными все стали… - поворчал я, но отчасти успокоился.

Действительно, вопросы спрашивать для меня теперь без надобности. Нет теперь вопросов, на которые подсознание Камагулониса не знало бы ответов. Решение теорем Пуанкаре или Ферма – вот они, формулами перед глазами, но озвучивать не стану. За этим – к Григорию Перельману. Единая теория поля – легко! И учтите, я лишь банальную эрудицию в рамках незаконченного основного школьного демонстрирую. Себя в обиду не дам: Степан Александрович Баркатов классный парень, но не вундеркинд. А чтобы Степкой в самоощущениях оставаться, приходится наимудрейшего Камагулониса в себе подавлять. Тупить то есть. Чтобы пусть и суперменистым, но не выходить за границы человеческих представлений о суперменистости. В конце концов, даже левитация с телепортацией и прочей хренацией для человека вещи понятные, а иногда даже ощущаемые. Во сне, например.

Пообщались, в целом, весьма конструктивно. Саммит на высшем уровне. Я в позе Данаи, Правгвиреныш рядом, двенадцать Неогвирлянд вокруг меня каждая на своей орбитах. Надо полагать, отныне постоянно будут круги вокруг меня наматывать, невзирая на препятствия. Отчасти напрягает мою скромность такая вот опека, но никуда не денешься. Вращениями Неогвиры вокруг меня создают защитное поле, в котором я сохраняюсь нормальным – заурядным, то есть, – человеком. Левитировать, телепортироваться и прочая, прочая человеку не дано, а в неогвирляндском поле – пожалуйста. И, кроме этого, они еще кой-чего могут. Любой мой каприз исполнят, на бессознательном для меня уровне выполняя функции, какие в человеческом организме выполняются в процессе, к примеру, когда человеку большим пальцем левой ноги в тесных сандалиях захочется пошевелить.

И еще фишка, от которой у меня мозг выносит. «Неогвирлянда энд компании» - продукт дальновидности жукоглазых демиургов, которые, на сиротство Камагулониса обрекая, все-таки позаботились о нем и игрушек полезных рядом с колыбелькой оставили. Вроде биокомпьютерной приставки дляигр с искривлением-свертыванием Континуума на перспективу, пока малютка не подрастет и не обретет неповторимую индивидуальность в лице – извините за нескромность – вашего покорного слуги.

Неогвиры, осуществляя связку «Баркатов-Камагулонис», находятся вне привычной для материальных физических тел системы пространственных и временных координат. Каким образом у них это получается – вопрос из той же оперы, где теорема Ферма.

Само собой, через подсознание Камагулониса я-то знаю, как, но объяснить не могу. Разве что слегка обозначить, чтобы вы хоть в общих чертах тему поняли.

Разум, миллиардлетней эволюцией от сгустка праорганических кислот до сапиенса прямоходящего сформированный, тоненькой пленочкой на конечный продукт эволюции наложен. Этой пленочкой миллионы слоев синоптических, электрохимических и прочих реакций, в единый организм и организованы. Таким образом, любой сложный организм – своего рода симбиот, в котором самодостаточные клеточки, а то и целые органы типа договорились между собой совместно существовать. Поэтому у человека впечатление, будто он – прежде всего голова, а все прочее - дополнительные приспособления. По той простой причине, что все органы восприятия окружающего мира и мозг именно в голове, а та часть мозга, которая от копчика и до мозжечка, пренебрежительно игнорируется. У гвиров такая пленочка искусственная. Опыт с лягушачьей лапой помните, которая содрогается, если ее в определенном месте электродом или ваткой с кислотой на палочке потыкать? Сеточка из триллиона подобных электродов поверх всего гвирова тела искусственно наложена. Черной Хреновиной-излучателем по заранее продуманной программе, согласно которой Неогвиры особые способности приобретают и разумными становятся, чужой разум отражая. Извращенческий разум ацетала или теперешний мой Баркатовско-Камагулонского сверхсуперпупер. Отсюда между нами бартер: они сознанием со мной, как дайверы с аквалангом, связаны, а у меня реальный контроль над всемогущим подсознанием. И не только.

В старом фильме «Легенда о Рустаме» главный злыдень шайтан говорит: «Я здесь – и не здесь, я везде – и нигде…» Применительно к Неогвирам, – в точку! Призрачно и практически бестелесными они действительно были, а не казались, пребывая в промежуточном Пространстве и в нелокальном Времени. (Я понятно выражаюсь?) Как они эту проделывают? А фиг его знает! Результат есть, а откуда – вот бы черновики посмотреть. А кто сумеет сам математическую цепочку выстроить – значит, вам полагается миллион баксов премии.

Классный бонус, между прочим. Это я не про баксы, а про особые неогвирские способности. Даже имея меня в качестве автономно передвигающейся и способной к телепортации, левитации и прочей хренации сенсорной системы, Камагулонис не может выйти за пределы Камагулона. Не барон Мюнхгаузен, чай, чтобы самого себя за волосы - из болота. Мысль понятна? Я-Степан-Супермен-Спайдермен-Бетмен все могу, но в пределах обитаемой части Камагулона. За пределами Обитаемого кратера обязательно расплывусь облаком и в лучшем случае антрацитовым медузенком на поверхность планетоида шлепнусь. В худшем испарюсь на молекулы в космическом вакууме. Куда сознание мое, Баркатовское, после денется, вопрос, конечно, интересный, но сугубо академический и опытным путем его проверить как-то не тянет. А вот Неогвиры в их нынешнем числе, которого как раз достаточно, автономную сенсорную систему «Баркатов-плюс», куда энта система возжелает, враз зашвырнут – хоть в созвездие Тельца (в пространстве), хоть к динозаврам (во времени). Потому что «везде и нигде», «всегда и никогда» для них - где угодно и моментально.

- Выходит, Гвирляндушка, я и в Мышонку смогу?! Не навсегда, не насовсем и - на биографию настоящего Степана не влияя, а хотя бы одним глазом, прищурившись, со стороны посмотреть?

- Для начала оба глаза закрой! Готов?

- Давай обратный отсчет, чтобы в натуре как у межзвездных странников…- говорю, а сердце – бум-бум…

- Десять, девять. Восемь…три, два, один… Поехалииии!!!

Перед глазами (зажмуренными, между прочим) будто черной тряпкой вжигнули – но больше никаких ощущений: антрацитовая протоплазма духом Баркатовским и интеллектом Камагулониса мигом на другой метаболизм перестроилась…

…и очутился я в Костенниковском осеннем лесу на берегу Аннушкиного ручья, на корточках сидючи с черным артефактом в руках. Артефакт за несколько секунд истаял-испарился, и получилось, будто я тормоз в натуре: сижу на корточках и тупо в развернутые ладошки пустые смотрю…

Во всех местах закололо, будто все тело «отсидел», и постепенно боль нарастала, как если бы меня в стиральную машину погрузили, где у вращающегося барабана вместо пупырышков иголки и шильца числом в тысячу.

По причине «отсиделости» валяющегося рядом Кабысдошку не сразу заметил – ссохшегося, скукоженного, мертвого, – в которого блестящей мошкарой блестки, как на алтаре у Черного обелиска, крутящимся смерчем ввинчивались. Потом Кабысдош ожил. Грудь впалая надулась, задышала, лапы скрюченные в более естественное положение для спящей собаки вытянулись, ухи на башке шевельнулись…

«Отсиделость» прошла, резкость зрительного восприятия до приемлемого уровня уменьшилась, слух в нормальный диапазон переключился, а нюх, наоборот, с нуля прорезался: наряду с октябрьскими прело-грибными ароматами унюхал, какой я потный и грязный, оказывается…

И при этом я все равно был не совсем от рождения мне знакомым и из людей на Земле самым ближним Степаном Александровичем Баркатовым. Тесновато мне было в Степкиных рамках, весь не умещался. И такой жутью вдруг захлестнуло, что сорвался: поторопился в баркатовские границы поскорее втиснуться и на рефлекторном уровне Камагулониса к процессу подключил…

И до печенок обожгло… даже не ужасом, а чем-то… другим и не в пример большим, я отрубился и…

…меня мигом обратно на Камагулон вышибло. Надо полагать, Неогвирская служба безопасности адекватно на случившееся среагировала.

Вышибло орущего, смерчем вокруг оси с бешеной скоростью закрученного, отчего камагулонская топография - ходуном: Рогатые горы остриями рогов-вершин друг о дружку клацали, каньон внизу в ладушки играл, схлопываясь и захлопываясь, «железными дровосеками», как мячиками, будто жонглировал кто…

Добро, что я здесь всему хозяин: географию в «как и было» вернул довольно быстро и без особых затрат. А вот себя в кучу собрать гораздо больше времени и сил понадобилось. Такую же пришлось лихорадочную деятельность развить, открывшееся мне о Степане Баркатове знание гася, как когда при нас с батей мужик один в гараже нечаянно загорелся.

(Мы тогда рискнули в натуре куркулями себя обозначить – механика со стороны в батраки наняли. Забулдона-маргинала, разумеется. Другие-то, которые непьющие, нарасхват и не коровам хвосты крутить или трактор чинить, в навозе изгвазданный. Короче, батрак наш, прикуривая, ватник подпалил. Промасленный и бензином в рукавах облитый. И не где-нибудь, а в гараже, в котором вдоль одной стенки бочки металлические по двести литров с соляркой, вдоль другой канистры пластиковые по сто литров с высооктановым бензином. Как мы ханурика тушили, рукавицами охлопывая и кусками мешковины по нему стегая, чтобы и ханурик факелом не полыхнул, и мы с батькой вместе с нефтепродуктами огненным шаром в атмосферу не вознеслись, - кто хоть однажды просто тлеющую вату пытался потушить, поймет.)

Себя в кучу собирая, «сухим листом» спланировал к алтарю у Черного Обелиска. Посидел, коленки обняв, пока трясунчик не закончился.

- Короче, я понял: полная тождественность с вятским Степашкой Степашке нафиг не нужна, а во плоти мне нынешнему туда – себе дороже… Гвирляндушка милая, а что там Врун говорил о возможности мне, здешнему, сны про Баркатовскую жизнь видеть? Реально сие или как?

- Не вопрос, уже сделано. Только не обессудь, наимудрейший, но чтобы здесь и там во времени синхронизировать, мы заморачиваться не будем. Здесь две недели, допустим, а там полгода или наоборот. Тебе по ощущениям все равно, а у нас хлопотни меньше, - ответила Гвирляндушка.

С такой легкостью ответила, что я сразу поверил. И впервые за время Камагулонской одиссеи успокоился. Полюбовался на игру багровых пятен на поверхности Петруниса, гордым оком землевладельца владения обозрел…

- Ладно, хорош лясы точить – пошли делом заниматься!

Про дела – это я вспомнил, как собирался снусмумрикам в цехах номер один и номер два дать установку на добро, и вообще путнему фермеру завсегда хлопотни по горло.

- А не лучше будет полететь? И, кстати, какими делами, о Величайший?

- Один умный мужик в телевизоре как-то распинался: типа никому не дано в одиночку переделать мир. А я, слушая, из «Маленького принца» вспомнил: «Есть такое твердое правило. Встал поутру, умылся, привел себя в порядок - и сразу же приведи в порядок свою планету». Вот этим и займемся!

И занялся. А фиг ли мне, такому суперпуперу, не заняться? А как и чем занимались, и не только на Камагулоне – об этом, извините, как-нибудь в другой раз.

Вятский

В хлопотах до и после свадьбы прошел февраль. Потом март пролетел.

У Ольги с Лехой медовый месяц через десять дней закончился. Хватило в Хургаду слетать, неделю безделья выдержали, солнцем и красивым морем полюбовались – и обратно. Трудоголики, блин.

Забавнее всего, что Леха и по выходным в Кирове не сидел. Даже без Ольги, когда та не могла, в Мышонку наведывался. А все потому, что неслабо загорелся моей идеей насчет электрогенератора на биотопливе, и для пробы первую опытную штуку мы как раз к началу апреля изладили.

А с генератором как все началось – та еще хохма.

На 23 Февраля Таньша приложением к подаркам мне (фотик цифровой) и бате (наручные часы классные, фирмы «Orient») с хитрым видом на стол билетик лотереи «Гослото» выложила и принтерную распечатку с результатами тиража.

Мы с батей по очереди билет и распечатку в руках повертели, потом батя плечами пожал, я хмыкнул, и оба Таньше одновременно:

- И чё?

Таньша нам не сразу ответила, а сначала маму попросила:

- Мамка-мам, ты присядь, а?

- Не пугай! – мама на нее полотенцем замахнулась, но на краешек стула присела.

Я уже все понял, и для меня сюрприз перестал быть сюрпризом. Просто первый раз в распечатке на нужную колонку внимания не обратил, но когда Таньша сумму выигрышного джек-пота вслух проговорила: «Один миллион триста шестьдесят девять тысяч семьсот двадцать пять рублей», - и то чуть в осадок не выпал.

Мамуля подальше на стуле уселась, побледнела.

- Это как так? – спрашивает Таньшу.

- А вот так! На почте еще осенью, когда с платежками была, вспомнила, как Степка на мой вопрос про выигрышные номера пять цифирок назвал, и билетик купила. Думала, проиграю, так не я, а Степка. Еще и попеняю: тоже мне, интуиция! А вон оно как вышло!

Батя вскочил, по горнице заметался:

- Степан малой еще, зять малопьющий, одному долго и много пить придется, а с друзьями нельзя – ихние жены убивать прибегут…

Мать встрепенулась:

- Ты о чем, отец?

- О том! Халявные деньги не к добру. Легко пришли, легко потратить надо. Проще всего – пропить! Для хозяйства с них все одно толку не будет… Придумал! Собирайся, мать, в Египет поедем! Или сразу в Майами зажигать!

- Всю жизнь мечтала и делать мне больше нечего! – мама рассмеялась, но когда билетик и распечатку в руки взяла, посерьезнела.

Подходящий случай, чтобы мне с планом насчет биотоплива и частной электростанции влезть. С одной стороны, не на дело деньги пойдут, а на блажь, а с другой, может, какой толк и выйдет. И без электростанции бы прожили, и с электростанцией не возгордимся.

Батя план мой выслушал скептически, но задумался. Сел на диван, на распечатке с чистой стороны минут десять почеркался и приговорил:

- А, где наша не пропадала! Будет чем головы и руки занять, пока посевную не начнем.

По какому принципу мой биоконвертер работает, я тайну не выдам. А то некоторые обхохочутся, а другие некоторые коленки себе искусают от зависти, что сами не додумались в качестве катализатора использовать… Но – тсс! Слишком многие обидеться могут. Те, кому, если мое изобретение в серию пойдет, сразу денег перестанет хватать на их любимые игрушки. Яхты или престижный футбольный клуб, например. Но даже не в них дело. Когда у нас в России большую часть в бюджет начнут давать высокие технологии, а не сырьевые монополии, вот тогда…

Леха у себя в Конструкторском мою идею просчитал, и выяснилось: сработает! Дальше он с ребятами, которые вышки сотовой связи ставят, договорился насчет труб и крепежа, а ротор ему из Омутнинска привезли – новье, в заводской упаковочной смазке. Активисты рыночных отношений из командного состава Омутнинской подстанции его втихаря сдали в скупку цветного металла, откуда, чуть доплатив, Леха его и выцепил.

Пристроечку оборудовали за коровником. На перспективу: все равно новый свинарник рядом ставить. Самое муторное по мартовской погоде было вывести фундамент на уровень. Вывели. Благодаря моей из ушей плещущейся молодой неквалифицированной силе. И еще потому, что каникулы. Пока ямки копал, повышая квалификацию, до конца продумал систему циркуляции и переработки этого… биологического сырья. Прикол, но сама идея мне, как Менделееву, во сне приснилась. В одном из тех, бредово-фантастических, которые потом забываются. Грот какой-то, штукенция в центре в виде грохочущего агрегата, похожая на старинную пишущую машинку «Ремингтон», какими их в кино про революцию показывают. Рядом бак, в который из подвешенного к потолку курдюка некая субстанция шлепается, консистенцией и способом шлепания напрашиваясь на очень некультурные (извините!) ассоциации. А поскольку с ассоциативным мышлением у меня никогда не ржавело, с утра пораньше идея биотоплива и оформилась. Этого-то… ассоциативного у нас в деревнях девать некуда. Ладно, навоз всегда при деле, а из-под свиней куда? А ведь не только из-под свиней, но и… Короче, вы поняли.

Цинковый бак подходящих размеров мы с папкой сами спаяли. Систему подачи сырья тоже – немного оставалось: в коровнике и старом свинарнике давно уже транспортеры сделаны. А что делать с получившейся на выходе горючкой, Леху-зятя с его инженерной хваткой учить не надо. Такую самопальную мини-ТЭЦ соорудил, что от соотношения «цена-качество» монополисты конкретно охренеют. Если узнают, конечно.

Как раз на первое апреля систему опробовали. Типа если что-нибудь в раскосец пойдет, просто посмеемся: во придурки вятские чего удумали: из г… дерьма пули лить! Ну, а если все путем, тем более смешно.

Получилось – лучше не бывает. По трансформатору зафиксировали падение напряжения, когда уже две трети всех электроприборов в хозяйстве к ДЭЦ подключили. То есть, как минимум, процентов 60 потребляемой нами электроэнергии теперь у РАО ЕЭС, или как они там называются, в минусе. А у нас, помимо реальной прибыли из сократившихся расходов, еще стимул: задуманный свинарник в сторону увеличения перепроектировать. (Как аббревиатура ДЭЦ расшифровывается, объяснять, надеюсь, не надо?)

Кроме такого вот вклада в электрификацию отдельно взятого фермерского хозяйства, вспомнить, в принципе, нечего. Жизнь как жизнь. Работа, учеба и все такое.

Да, кстати… На 8 Марта я Ленке подарок сделал – дамскую сумочку, собственноручно из натуральной кожи сшитую. Один в один (гарантирую!) копия экспоната из Мексиканского Этнографического музея, фотографию которого я в Интернете надыбал. Ленка от радости в ладоши захлопала, ко мне на шею бросилась и заявила, что я сам – лучший подарок девушке на 8 Марта.

Даже неловко как-то. У прадеда Петруни, вечная ему память, поговорка была: «Слишком хорошо – уже нехорошо». Ну да ладно. Проблемы рано или поздно появятся, куда ж без них, но и фиг с ними. Будем решать в порядке поступления.

Я читал: у любого человека впечатлений из биографии на хороший роман наберется. Но только на один, если человек не собирается заниматься писательством профессионально. У меня же на сей момент биография короткая – и то во на какую историю хватило! (Правда, не худо бы со справочником Розенталя внимательно по тектсу пройтись. А то самому неловко: от написанного впечатление, что изо всех сил по-пацански понтуюсь, чтобы по поводу собственного косноязычия не комплексовать. От всех этих «по-любому», «нифига» и вообще от дикой смеси тинейджерского чириканья с вятским диалектом, от которых у «взыскательного» читателя может вынасмосха случиться.)

Это я к тому, что закругляться пора. Середина апреля на дворе. По хозяйству работы невпроворот, в школе олимпиады, к ГИА готовиться надо…

Еще одно скажу. После Ольгиной свадьбы сны мои странные прежде хотя бы изредка накатывали, чередуясь с «обыкновенными». А теперь каждую ночь и словно сериал с продолжением. По-прежнему наутро забываются, но из-за сериальности чуть-чуть, да обозначилась какая-то сюжетная канва. Будто оказался я в очень странном месте и не на Земле вовсе. Чудища вокруг ползают, вида запредельно экзотического, сам я… хм… даже не знаю, как выразиться… В общем, словно бы я, мышонковский Степка Баркатов, сознанием в тамошнем организме очутился. Валька Ермаков про рассказ Пола Андерсона «Назовите меня Джо» говорил, помните? Вроде того.

И очень уж реалистичными сны получались. Была у мира того история и топография, и у меня тамошние воспоминания прорезывались из накануне пережитого. Разве что без подробностей. В памяти туманные обрывки – пока снова баиньки не улягусь. Сколько раз, проснувшись среди ночи, зарок давал запомнить, но едва утром по-мокрому пропишешься – все в туман.

Говорят, сны - параллельная жизнь, куда тебя забрасывает помимо твоей воли. Если бы не это, мне никогда бы в голову не пришла мысль, которой хочу напоследок поделиться.

Метафора не предполагает исчерпывающе точной интерпретации. «Люди как боги» - метафора других не хуже, но мне она кажется вредной и опасной. Тем, что неоправданно завышает представления о человеке и искажает понятие Бога. По себе людей не судят, но мы по-другому судить не умеем. Везде антропоморфизма уши торчат. Разберись тут, то ли человек по образу или подобию Бога, то ли наоборот, как у атеистов считать принято. С логикой якобы не поспоришь, но у атеистов логика настолько железобетонная, что от нее в натуре заворот мозгов образуется. Это я про главный вывод атеистический: якобы разумный человек в своем развитии сможет стать равным Богу и занять его место. Не сможет. Человек во Времени конечен и в Пространстве ограничен. Так что развитие человечества возможно лишь в сторону усовершенствования человечности через понимание смысла Вселенной. Во имя этого человек и существует. Возникает вопрос: для чего и по чьему плану существует

? И ответ тут же напрашивается.

Вселенная есть Бог, ибо только так Он и пресуществляется. Говорю, как понимаю, не настаивая на исключительной своей правоте. И с модными сектантскими учениями, типа дианетики, мои умственные экзерсисы ничего общего не имеют.

Библия начинается с события, которое ученые считают реальным, то есть научно обоснованным, фактом возникновения материи. Про Теорию Большого взрыва слышали? Но наука не в состоянии дать ответ даже на элементарный вопрос: для чего цветок красив? В том смысле, что в рамках любого научного объяснения красота цветка оказывается избыточной. Если кто мне из учебника ботаники процитирует, что красота нужна цветку, чтобы насекомых-опылителей привлекать, я им известный слоган процитирую: «Не смешите мои тапочки!» Красивый или некрасивый, цветочек как-нибудь да опылялся бы. Миллионы лет на Земле вообще голосеменные царствовали. Выходит, красоту цветка полностью лишь человек оценить может, а это значит, для этого они и задуманы. И цветок, и человек.

Как хотите, но благодаря незапомнившимся снам я понял: красота, жизнь, разум, добро суть одно и то же. Природа живая. И разумная. Вселенная живая. И разумная. Иначе говоря, просветленная Богом-Духом Святым. И человек есть инструмент связи Доброго, Прекрасного и Разумного в единое целое, без чего Вселенная не выживет. Осознавший это неизбежно будет осуществлять названную связь более умело и конструктивно. Вплоть до обретения в себе тех качеств, которые сейчас воспринимаются как экстрасенсные или суперменские. А они реально будут.

Потому что сверхспособности не награда, не дар, а выпрямление и ускорение Пути к задуманной для человечества цели, а можно и так сказать: к осуществлению промысла Божьего.

Вселенной, живой и разумной, как и любому организму, свойственны защитные реакции и сопротивление энтропии, в том числе и не имеющие научного объяснения. Пока не имеющие, но менее действенными они от этого не становятся. В книге Даниила Андреева «Роза мира» эпизод есть про разумного микроба, для которого человеческое тело и есть его Вселенная, о которой он судит и которую оценивает своими, естественно, микробиологичскими мерками. Запредельно субъективно и примитивно на самом деле, но микробиологический субъективизм – тот еще аналог нашенского антропоморфизма. Короче, кто не читал, но интересно, найдите и прочитайте. Или попробуйте объяснить, откуда, допустим, у меня желание возникло большим пальцем левой ноги пошевелить и почему оно осуществляется практически мгновенно? Объяснение биохимическими реакциями ничегошеньки толком не объясняет – осуществление таковых в соответствии физическим и химическим законам требует больше времени, чем когда шевеление пальцем в действительности происходит. В пределах бесконечной материальной Вселенной сигнал может миллионы световых лет от «головы» до «пальца» двигаться, но в восприятии разумной Вселенной он осуществляется моментально. Поэтому сверхспособности - это когда на гребне связующего моментального сигнала окажешься.

Но если Вселенная – разумный организм, то что есть тела небесные, планеты, звезды, галактики и туманности? Не аналоги ли элементам человеческого или любого другого живого существа? Мысль не новая, но вполне допустимая: вдруг звезды или целые звездные скопления выполняют функции, аналогичные нейронам коры головного мозга? И не важно, если даже некоторые части целого организма себя автономными и с целым не связанными сущностями считают. Не доросли еще до восприятия себя неразрывной частью целого, но жизнь-то развивается! Любая замкнутая экологическая система - уже новый организм, стремящийся стать чем-то большим. Поэтому образ разумной планеты, Соляриса или какого-нибудь Камагулона (странное и не пойми откуда взявшееся слово, но оно мне нравится – самое то им планету в фантастическом романе назвать) отнюдь не плод досужего вымысла.

И если представить человека, пребывающего в полном ментальном контакте с разумной планетой или звездой, а через них и со Вселенским разумом в целом, то…

То просто дух захватывает от того, что напредставлять можно!

Только об этом как-нибудь в другой раз.