Календарь Игуаны

Глава 1

1 января

В этот день на улицах вам мало кто встретится. Разве что ближе к обеду.

С утра городских обитателей не увидите, уж это я гарантирую. Поверьте мне, я знаю… Не зря же верховный Ывзирь именно мне в этом году поручил вести игуаний календарь. Совсем никудышних игуан на такую должность не определяют.

Перед вами только что очередной назначенный Ывзирем хроникёр. Новое существо, выбранное для того, чтобы ни одно событие года не было забыто. Чтобы всё было описано в календаре, желательно как можно подробней.

В январе весь игуаний город охвачен холодом. В этом месяце многих одиноких игуан посещает большая Ысть, которая сходна с повседневной меланхолией, только на здоровье сказывается намного губительней.

И я не исключение. Первого января всегда бывает особенно ыстно. Отчасти из-за того, что у меня нет семьи, и мне не с кем разделить праздник начала года. Поневоле новогодние праздники выбивают из колеи. Первого января поэтому у меня все валится из рук, и сковородки бьются об пол.

Традиционно первого числа игуаний народец спит до обеда. Кое-кто и дольше.

Ну а я хожу прогуляться…

Как-то в этот день, за всю утреннюю прогулку встретил лишь двух игуан пенсионного возраста… Их кожа казалась очень бледной… Она шелушилась от сильного мороза и была похожа на поверхность бесконечных пустынь. Одежда, скрывающая тела, тоже выглядела старой, потёртой… Они кормили голубей оранжевыми червячками корейской капусты… Восьмиугольный канализационный люк, на которых зимой обычно греются бродячие птицы, был весь усыпан морковью.

Вот уж никогда не подумал бы, что голуби способны это есть… Поскольку такая морковь слишком острая… Но они ели, клевали, топтались там вовсю, поджав сердитые хвосты. Я видел на когте одного из них ничтожный бриллиант. Презренный камень свалки, он тем не менее довольно красиво мерцал в уходящем, блеклом свете дня… Многие наши птицы носят перстни с ничтожными камнями. Это не возбраняется, особенно после того как ювелирное искусство объявили у нас искусством плебейским, красотой ради красоты, а сами ювелиры либо отрастили на плечах жабры и ушли жить под воду, в прибрежную зону, либо переквалифицировались в пробивальщиков трамвайных билетов, либо совсем покончили с собой. Сегодня ничтожные камни ничего не стоят - они в изумительном множестве валяются на помойках и строительных складах. Они никому не нужны. Юные студентки Ывзирьного института и малые дети подбирают их на обочинах дорог – именно они, я полагаю, одевают перстни с этими каменьями на лапы воробьям и другим бродячим птицам.

Я уже говорил – первого января игуаны отсыпаются после разных излишеств. Национальный напиток, предпочитаемый в новогоднюю ночь, ядовитый зеленый абсент, способствует веселью и весьма охлаждает температуру тела, что очень нравится любой уважающей себя игуане.

Кто-то в праздничном безумии доходит до того, что гуляет по ночным улицам и бьет витрины магазинов одежды, для того только, чтобы обняться с неодушевленным манекеном. Утром потом бывает стыдно.

Этот абсент настолько хорош, что помогает эффективно бороться с Ыстью, даже с самой чёрной. Жаль только, при этом обычно забывают другую вещь – действие зеленой тянучки проходит, наступает похмелье, которое переносится игуанами неважнецки как физически, так и чисто психологически.

Глава 2

2 января

Второе января в календаре Игуаны – может быть, даже более ыстный день. Принято ходить друг к другу в гости и носить с собой подарки. При этом совсем не обязательно их дарить – кто-то предпочитает просто показывать их друг другу, делая необходимые пояснения, к примеру: «Вот это прекрасная жабья ножка для тебя, дорогая тетя Виплевания», или: «Эту великолепную деревянную лампу для ароматерапии я дарю тебе, драгоценная мадмуазель». Надо еще добавить, что есть среди нас оригиналы, которые ходят по гостям, носят с собой подарки, но даже не достают их из своей подарочной макадамской упаковки, предпочитая просто расхаживать от новогоднего камина до закусочного стола, и одновременно многозначительно этой упаковкой шелестеть.

В общем, второе января – это тоже такой уютный, типично семейный праздник. Поэтому те, у кого нет семьи, в первые дни игуаньего года чувствуют себя самым дурацким образом.

Ко второму числу дымный дух абсента выветривается, и вот уже игуаны начинают вести между собой пышные дискуссии…

Если вы заглянете второго января в кафе, - неизбежно попадете в крепкий сюрреалистический раствор, в котором они будут разматывать причудливыми спиралями свои споры. Сидя за столиками, на которые они высаживали забавы ради простуженных хамелеонов…

Столики эти обычно покрыты скатертями, неизбежно клетчатыми. Игуан забавляет, если случайный маленький хамелеон, высаженный ради баловства на такую скатерть, от замешательства теряет сознание… Нехорошо, конечно, так издеваться над беспомощными существами, особенно если они, можно сказать, одной породы с тобой.

Сам видел однажды: кроха поперхнулся от нахлынувшей тоски, несколько раз за пять минут изменил цвет, не в силах выбрать между малиновым, синим и сливочно-белым. Цветом межклеточного пространства. Некоторые философы утверждает, что и вселенная наша именно такая - бежевая.

Трижды этот хамелеон пустил слюни прямиком на скатерть и в конечном итоге приобрёл целиком и полностью свинцовый оттенок – как бы в противоречие враждебному миру, неспособному предоставить нам хоть что-то, раз и навсегда гармоничное и устойчивое.

Глава 3

3 января

Официально третьянварь считается днем дождя. Давно заметил: в этот день дождь идет, даже если дело происходит зимой. Потому что, как ни крути, третье января может выпасть как на лето, так и на зиму.

В этот день всегда идет дождь. Может потихоньку моросить, а может стоять непролазной стеной, - в любом случае, солнца третьего января вам не видать, как своих ушей…

Не забудем сказать – этот неуместный дождь обычно отличается редким в наши времена душевным качеством: непременной добротой. Доброта дарует жабры.

Третьего января над всей игуаньей империей льет дождь, и его можно громко попросить: «Дай мне жабры!». И он их непременно вернёт. Надо только говорить с дождем со всей возможной искренностью.

Обычно про дождь, выпадающий исключительно третьего января, мало кто знает. Манускрипты нынче не в почете, и только те игуаны, что хоть немного склонны к библиомании, непременно открывают в древних свитках эту не сильно засекреченную, и, тем не менее, мало кому нужную тайну: трёхянварный дождь способен подарить отличные жабры.

Которые служат единственной цели – они необходимы для возвращения назад, в открытое море… Разумеется, нет нужды говорить, что желающих покинуть игуаний город, несмотря на все его минусы: обилие свалок, излишнюю урбанизацию, побледневшие аптеки и многое-многое еще… - так вот, желающих покинуть город и вернуться в первобытное море, к своим корням, единицы… Это те, кого Ысть проела до кости. Те, что не могут веселиться, даже глядя на ручных хамелеончиков или кактусы, впадающие в кому.

Места, где третьего января можно обрести у дождя жабры, совсем новенькие, с пылу с жару, - такие места не сразу есть вероятность определить и уж тем более найти, - они вроде столь обыкновенны, и они вполне могут сойти за повседневные куски городского пейзажа, - и все же они насквозь потусторонние, так что это только там… только там находятся ваши потерянные жабры. Эти жабры некоторые поэты склонны называть… вдохновением. На что это еще похоже – на отложенные желания, которые никак не исполнить.

4 января

Четвертый день игуаньего календаря – один из самых медитативных дней года… В этот день всё злое – дремлет.

Синий яд для паразитов, для несносных летучих мышей, чья грубая слюна перепортила столько лучших микросхем, четвертого января мирно спит в своих стеклянных банках на полках ночных аптек.

Кстати, забыл одну деталь: если в эту ночь, ночь с третьего на четвертое, вам снятся покойники – это только к добру.

Эти покойники будут сочувствовать вам даже в крайне бедственном положении. Бывает, что они упрекают вас в том, что вы делаете для собственной души то ли чрезмерно много, то ли слишком мало. Но это не страшно.

12 января

Ни один историк толком не объяснит, почему в игуаньем календаре сразу за четвертым января следует двенадцатое.

Иногда возле уютных дверей старых богаделен можно услышать, как старушки рассуждают по этому поводу. В их шамкающей болтовне не больше смысла, чем в ыстном ворковании бродячих птиц, которые в период линьки, перед тем как сбросить свои отслужившие хвосты, становятся особенно говорливы…

По мне, так разве это имеет значение – ну, пропали несколько дней… ну и что с того? Поэтому не случайно Верховный бесхвостный Ывзирь в некоторых календарях и вспомогательных географических картах называет 12 января Днем Наблюдений – дескать, наблюдайте, будьте внимательны, не то провороните всё, что еще не успели проворонить, и собственное счастье в том числе. Дескать, это из-за недостаточной наблюдательности эти отсутствующие между четвертым и двенадцатым дни словно мокрая ягуария языком слизнула…

Впрочем, это, возможно, и к лучшему…

Для меня этот самый наблюдательный день – тоже, в некотором роде, день особый…

Год назад именно в такой день я окончательно бросил свои художества. Когда-то давно сведущие люди прочили мне блестящую карьеру на живописном поприще, и я оказался достаточно малодушен, чтобы поверить в это… Так что несколько лет ушли у меня на освоение труднейшего рисовального мастерства. Долгие годы к краскам вообще никто из умников-учеников не допускался… Потом мне наконец дали краски – помнится, как и всякое игуано-чувствительное существо, я впал от их вида и аромата в столь безудержное восхищение, что завертелся на месте волчком. Мне сразу захотелось нарисовать всё и сразу. И голубую остановку трамвая, где каждый гражданин игуаньего народца терпеливо ждёт своей очереди, чтобы попасть на работу вовремя. И синих пьеро с голубыми лицами, которых недавно выгнали из города вместе с их насквозь перелатанным, расползающимся по швам цирком. Нарисовать пьеро так, чтобы было ясно - между прочим, их выгнали за беспробудное абсентное пьянство. Нарисовать много-много всего… Голубые краски бывают особенно приятны. Но мне удавалось сходить с ума и под воздействием других красок. И лиловые воздушные шары, и белые лилии в ухоженных осенних палисадниках – это мне хотелось нарисовать тоже. И растерявшегося ручного хамелеона на клетчатом столике двухсезонного кафе.

Всё это сразу, конечно, нарисовать нелегко, особенно для начинающего худождевателя, а уж если у вас нет договора на помощь мастера со Слизнекрылой набережной, то и подавно. Поэтому я сточил две кисточки до древесного мяса, а сам весь изрисовался вновь обретенными красками, испачкался в радужных цветах, словно поросенок в хлюпающей, фыркающей жиже.

Глава 4

13 января

Старый новый год по игуаньему календарю.

Глупый праздник. Всегда находил его таковым, но поскольку на следующий день почти всем выходить на поденную службу, народец наш веселится что есть сил, хотя, согласно известной пословице – перед смертью не надышишься…

Две игуаны встречаются на гнутом мосту – его изгиб напоминает спинку гусеницы, которая приготовилась шагать куда-то в свою, ей одной известную микроскопическую неизвестность.

- Ну как ты?

- Как сам, или, допустим, как Кьеркегор?

- Он самый.

- Пойдем туда?

- Что ли, не выспался?

На первый взгляд, пустой разговор.

Таковы многие игуаньи разговоры, увы…

Если вы случайно окажетесь в трамвае и замрете, превратившись в насекомое. В зависимости от ваших способностей к перевоплощению - то ли в ветошь, то ли в уснувшую на две зимы бабочку? А может быть, даже в пыль или в слой сажи на трамвайных поручнях? Так вот, если у вас получится стать совсем незаметным, почти стеклянным, почти прозрачным, - вы услышите подлинные игуаньи разговоры. Иногда в специальной искусствоведческой литературе их называют «разговорами обывателей».

Я бы не был так категоричен. По мне, это обыкновенные повседневные разговоры, и относиться к ним слишком высокомерно – неразумно…

В конце концов, кому-то надо поговорить и о ценах на детские сады, и о том, почему перевоплощающее денежное вспоможение приносят в башни и в подвалы только по вторникам. И обсудить причину, почему в почтовых лавках продают исключительно просроченное, трехдневное телеграфное молоко, или, наконец, шипы для постновогодней обувки. О такой обуви много говорят - всяк знает, что шипы для нее невероятно колючи, зато как нельзя лучше способствуют работоспособности тех, чьи плечи зажаты в узких клетушках офисных заглоточных пространств.

Впрочем, не будем спешить. Всё это – и толкотня в трамвайчиках, и бесконечные очереди возле утренних кофейных автоматов, и куцые разговоры о начальстве и о том, при каких оно сегодня усах, черных или золотых (производство усов благодаря последней причуде всех без исключения начальников процветает как никогда), - всё это будет завтра. В первый рабочий день. После длинных новогодних каникул. А сегодня пока еще – тринадцатое января. И наш народец пляшет, что называется, напоследок – от всей души.

Происходит много приятного: танцы в павильонах, мармеладный сок в теплых кофейнях, - ох, какая красота, из труб поднимается столь ласковый, нежный дымок! Здесь особенно хорошо пахнет, корицей и апельсинами…

В жизни игуаньего города не так уж много подлинных радостей, здесь бывает очень скучно, и грязно… Тут полно нищих, навеки лишившихся своего древесного и дырявого крова, и неудачников всех возможных видов и категорий– но старый новый год на все закрывает глаза…

Всё вокруг роботизировано. Хотя, надо сразу сказать - не настолько, как в городе Имаго, к примеру. У нас иногда дворниками работают настоящие игуаны. Но есть и роботы.

Несмотря на то, что праздник продолжается, маленькие автоматы уже поспешно убирают из подворотен горки древесного серпантина и звезды конфетти.

Гирлянды гулких, трескающихся от мороза новогодних фонарей, кое-где оборванные, качаются на ветру… Их тоже следует убрать. Этим занимаются чернобородые роботы-пираты, те самые, которых городской комитет обычно распределяет на самую глупую работу: собирать пустые улиточьи раковины на Слизнекрылой набережной.

Именно оттуда, с вечно мокрой, пупырчатой набережной, возвращаются в воду те из нас, кто во время ледяного дождя обретает выпрошенные у провидения жабры.

Эта набережная – чрезвычайное место. Паутина свисает с перекрытий, мосты убегают через каналы, как бабочки – с цветка на цветок, а те самые сухопутные улитки, чьи опустевшие домики используются потом игуаньим народцем для самых разных нужд – те улитки тоже реют прямо там, в столь сыром, столь промозглом воздухе, - они будто феи этого места. Впрочем, я снова отвлекся, ушёл в сторону. Это, увы, мне свойственно, и конечно, моя закоренелая Ысть только способствует тому, что я вечно отвлекаюсь то на то, то на это, и оседлав любимого конька, бросаюсь в пространные описания паутины, улиток и новогоднего льда. Что, вероятно, может повредить и выполнению моих обязанностей – я ведь составитель игуаньей хроники, а это требует постоянной сосредоточенности… Пока, во всяком случае, верховный Ывзирь мне ничего не говорил, а ведь он, я знаю точно, внимательно прочитывает каждый лист календаря. Всё равно что ежедневно записывать свои сны по утрам.

Нудная процедура, которая не позволит вам вернуться в свой сон, каким бы чудесным он не был и как ни старайся - но уж так положено. Таковы правила.

Согласно этому порядку, Ывзирь читает календарь, не пропуская ни дня.

Пока, во всяком случае, накладок не возникало. Я исправно получаю свое денежное пособие за ведение игуаньего календаря. Личный посыльный Ывзиря дважды приносил мне подробнейшие топографические карты города, которые должны вроде как помогать в работе. К ним прилагались (видимо, в качестве подарка) матерчатые мешочки с прекраснейшим засахаренным инжиром, - до него я великий охотник, и в хорошие ночи могу танцевать под джазовые напевы до самого утра, был бы только отличный крэммофон с утлой, но широкой цветконожной раковиной из меди (такой лучше всех пропускает звук) да спелый инжир на музыкальном пюпитре.

Так что вроде бы пока моя страсть к отступлениям сходила мне с рук, а из ожидаемых помех календарным занятиям присутствовал лишь холод, являющийся неудивительной и ожидаемой вещью, которая обычно происходит зимой. И между прочим, случается и летом. Однако и ее, кажется, мне удаётся использовать во благо, - в очень холодной комнате составление календаря идёт куда успешней, чем в комнате плохо отапливаемой. Не знаю, в чем тут причина, но это, тем не менее, так и есть. Может быть, трудности вызывают у меня неконтролируемые приступы вдохновения? Недоказуемо, но возможно.

О чем бишь, я? Словом, как начну отвлекаться, в отсутствии способности остановиться на чём-то, и пошло-поехало.

Дабы такого не случалось, я порой для вдохновения прибегаю к запрещенным приёмам, - перекладываю пронумерованные камушки из правого кармана своего прогулочного плаща – в левый, чуть менее дырявый. Или вот еще, одна из самых сложных медитаций, способствующих улучшенной работе ума – вычитал о ней в древнем китайском бестиарии, содержащем, увы, в основном лишь физиологические отклонения лягушачьей братии… Но и там, в этом манускрипте, мне удалось за несколько скучных дней раскопать настоящее сокровище. А именно - медитацию сосредоточенности, где нужно вообразить себя пустынной лягушкой, впавшей в коматозный транс. Так вот, рассказ о медитации показался мне столь чудесным, что я упражняться прямо там, в библиотеке, суетливом книгохранилище, где всегда пахнет плесенью, а хрупкий электрический свет мигает из-за бесконечной неисправности проводки. Я решил тогда, что это лучшее место, чтобы испробовать медитацию разума: в суете, где вечно толкутся усталые студенты главного университета и прочих учебных заведений игуаньего города, в том самом месте, в котором и я когда-то околачивался в поисках книг, необходимых для моих худождевательных штудий.

И я точно также шумел, как шумят сейчас остальные студенты и прочие остолопы, безямынные адепты самообразования, вознамерившиеся изучить великие словари просто так, от «а» до «я». Многие от такого переизбытка знаний просто спятили с ума. Вот и я, не спятивши, правда, старательно копировал анатомические таблицы грибниц и скелеты дерева в разрезе. Мои рабочие карандаши стачивались до основанья, грифель скрипел, и я, также как и другие, прихлебывал кофе из фарфорового термоса и хрустел сухариками…

Однако я опять отвлёкся. Чтобы впасть в транс, необходимо было полностью отождествить себя с этой лягушкой… Знаете, они ведь почти умирают, пока ждут в своих подземных карманах, глубоко под сводами ссохшихся трещин, под той самой коркой, которую солнце делает похожей на корочку пирога, слегка подгоревшего в духовке. Они почти умирают там, эти безымянные рыцари пустыни, эти кроткие монашки, символизирующие то терпение и ту сосредоточенность, о которой многим из лягушачьего народца остаётся лишь мечтать…

Медитация «песчаная лягушка» не раз мне помогала. Так о чём это я? Ах да, старый новый год…

Последняя возможность для школьников покататься на коньках, последний шанс для аквариумных чистильщиков привести всё в порядок перед рабочими буднями. Последний фейерверк. Год от года, я заметил, фейерверки над игуаньим городом становятся всё утончённее. Глядя на них, можно запросто отгородиться от внутренней пустоты и одиночества стеной грохочущих звуков и вакханалией цветных пятен… Когда-то я был знаком с главным городским пиротехником… Это случилось, когда ваш покорный слуга еще пытался стать художником, или был таковым, или только считался им в своим собственных глазах (кто ж теперь разберет!). Кажется, он пришел на выставку моих люминисцентных полотен так называемого «периода памяти», когда в своих натюрмортах, обозначенных как «воспоминание номер один», «номер два» и так далее, я пытался запечатлеть малейшие шевеления памяти, а еще памяти моей тогдашней возлюбленной, маленькой Лауры. Я занимался этими многоступенчатыми натюрмортами воспоминаний, где поцелуи громоздились на ступени гнева, а часы непродуманной ысти сменялись ручьями подлинных, хоть и крошечных просветлений…

Так вот, этот главный городской пиротехник взволнованно поведал, что моя выставка подарила ему интересные поводы для размышлений. Хочется верить, что они ему пригодились, когда он разрабатывал для фейерверков формы и цвета. Всегда хочется верить, что наше творчество способно всерьёз на кого-то повлиять. Увы, увы… Но закончить день номер тринадцать все-таки следует вот этим обязательным упоминаниям о фейерверке. Тысячи искр рассыпаются в эту староновогоднюю ночь по ночному небу, как по левому, так и правому.

Натренированный взгляд живописца углядит в этой чрезмерности такое, что сам верховный Ывзирь голову сломит – в том числе очертания городов, где я никогда не был, но куда всегда хотел попасть… Их силуэты, вместе с черепаховыми черепичными крышами, башенками и настоящими гнутыми мостами, а не той пародии, что есть в нашем городе, где мостов, гнутых и негнутых, тоже полно, как грязи…

В звёздчатых, лиловых и леморочных россыпях фейерверка мерещились эти чужие далекие города, до которых было никак не добраться… Кто знает, что видели в них дети, крохотными бусинками усеявшие набережную и смеющиеся, хохочущие словно сотни плохо смазанных смычков пиликали по тысячам никуда не годных скрипок.

Глава 5

14 января

Что сказать? Это день возвращения игуаньего народца на работу. Посему для многих он окрашен в добровольно мрачные тона – за исключением тех, кто обожает свою работу, или предан ей, или за исключением заправских карьеристов, которых всегда предостаточно.

О переполненности трамваев я тоже вроде бы упоминал, кажется… Давка часто приводит к потерям ключей и живых монеток, а также не менее ценных документов. Вот почему возле каждой чётной остановки (два, шесть, восемь) крепятся на придорожный столб специальные ловушки длянайдёнышей, куда трамвайные работники иногда добросовестно, а иногда и не очень, складывают потерянные пассажирами вещи.

Руководящие сотрудники трамвайного депо большие выдумщики. Они, я слышал, проводят бесплатные семинары, обучающие упрятыванию эльфовидных (или эльфодивных – я забыл их точное название) ключей в светящиеся банки.

Говорят, на этих собраниях случается много шуршащих восторгов: во-первых, там дают бесплатные пирожки и молочные коктейли, ну а во-вторых, некоторым кажется забавным запихивать живой ключ в банку, наблюдая за тем, как он паникует, пищит, сопротивляется, размахивая тонюсенькими ручками и ножками – при этом их колпаки, которые можно разглядеть лишь через лупу, то съезжают на лоб, то на затылок, а то и вовсе – назад, где топорщатся их острые, сильно приметные горбы…

Я бы не рекомендовал так издеваться над бедными ключами, которые, между прочим, по слабоумию не понимают, что это такое вообше с ними происходит, но это не мешает им бояться своих новоявленных тюремщиков до полусмерти.

Иногда случаются (я правду говорю!) и настоящие летальные исходы. Ключи испускали дух и тогда, когда их находил хозяин – он находил уже, собственно говоря, не ключ, а лишь его бескостную тень. Тенью же, как известно, не откроешь дверей – ни «ту самую» дверь не откроешь, ни даже какую-нибудь никчемную, ненужную, второстепенную дверь – тоже…

Такой мертвый ключ ни на что не годен, и в лучшем случае ему грозит стать украшением одной из городских свалок, где голуби с ничтожными каменьями на лапах и собачьих хвостах будут клевать его, все еще по привычке принимая за что-то живое и, следовательно, съедобное…

Я слышал, многие говорят, что ключи нельзя считать мертвыми, поскольку они и живые-то лишь наполовину. Дескать, раз они изначально полуживые, то и умереть не могут. Отсюда это изначальное несерьезное отношение к ключам. И это чистейшей воды потребительство, от которого, вообще-то, честным представителям нашего народца должно быть стыдно.

Кстати говоря, согласно Высокому Симпозиуму 34 года нашей последней эры (что произошло сравнительно недавно, так что все не успели еще об этом забыть) – у вещей признано наличие души.

Конечно, многие спорят по этому поводу, - конечно, те, кому это интересно. Большинство же все равно из чашек предпочитает пить, а не размышлять, какое у них сегодня настроение, хотя, повторюсь, лично я не одобряю ни шуток над хамелеонами (вспомните, сколь у них жалостный вид, когда их так немилосердно высаживают на клетчатые скатерти), ни запирания потерянных ключей в стеклянные банки…

15 января

Всегда чрезвычайно ыстно наблюдать за тем, как наш народец в понедельник с утра движется на рабочие места: ссутулившиеся спинки, понурые лица, повешенные вниз носы.

Работники возращаются на фабрики… Высокие трубы величественно вздымаются в небо, испуская самые различные вещества и существа, в зависимости, конечно, от того, что какая фабрика производит: где-то в атмосферу улетает дым, густой, как сливовое варенье, и столь же сладкий на вид и на вкус, где-то из коленчатых металлических отростков и дырочек отпочковывается тоже вроде бы дым, но уже не темный, а цветной, словно сотканный из порванных кусочков маленьких радуг (подобное чрезмерное роскошество можно увидеть также и в разлитом на асфальте бензиновом пятне), а в иных местах увидишь вместо выхлопных газов легонько парящие стайки разноцветных резиновых ляшат. Да, бывают и такие отходы производства…

Работники втягиваются за огороженную территорию фабрик и заводов через снулые, прокопченные проходные, словно пыль внутрь мощного пылесоса…

Одна из причин, почему я в юности подался в законченные живописцы, и была эта самая причина: мне страшно было стать таким как они, я всегда хотел оставаться свободным, а не жить согласно календарю праздников и будней. Я не знал тогда, что за эту так называемую «творческую свободу» порой приходится платить чрезмерно дорого.

Впрочем, речь не о том.

Иногда разговоры в трамваях бывают не слишком и скучные…

- Ты когда-нибудь слышал о замороженном Шапито?

- Замороженное Шапито? А что это такое?

16 января

Итак, рабочая неделя в самом разгаре. В этом дне нет ничего особенного – с утра все игуаны спешат на работу, как и всегда. Я уже говорил, что рад отстраниться от происходящего.

Маленькое денежное пособие позволяет мне бездельничать – то есть я теперь свободен от любой службы. Мое утро часто начинается именно так: я просыпаюсь рано, исключительно рано. Веду соответствующий календарный листок. Чаще всего я пишу сразу набело, не прибегая к роскоши черновиков. Изыски каллиграфии тоже не для меня, хотя, поверьте, я ею владею. Не хочу хвастать, но помимо живописного и каллиграфического таланта, я наделен и прочими способностями: хожу по канату, на ходулях, жонглирую, неплохо пеку травяные блинчики и плету из прутьев так называемые человеческие клетки (с виду они похожи на птичьи, но предназначены не для птиц, а для людей, захваченных нами в сомнительных исследовательских походах по соседним плавающим в мировом молоке материкам.

Опять отвлекся.

Я просто хотел сказать, что обладаю разными способностями, из коих талант к ведению игуаньего календаря является отнюдь не единственным. Так вот… Я про то, как начинается обычное рабочее утро.

Я пишу сразу набело, бывает, правда, потом вношу незначительные изменения. Другое дело, набело ль, ненабело, но иногда дело у меня идет как по маслу, а иногда – настолько туго, что каждое слово приходится лепить к другому буквально-таки насильно, а они при этом сопротивляются и слюняво шипят, словно лысеющие от старости змеи.

В такие дни работа, как ни крути, не идет. Ну хоть ты убейся!

Как я не ухожу в свои пространные отступления, в свои длительные мечтания с фонариками, черными аистами, пустыми речками (мягкая рыба, что водилась в них, давно, очень давно, сбежала в пустое небо), - как я не ухожу, как не стараюсь, дело продвигается туго. Но беда в том, что календарь игуаны не может ждать. И вот я вовсю мучаюсь, глодаю так называемые сухарики вдохновения, но они, честно говоря, всегда помогают слабо.

В эти сухарики добавляют изюм, но иногда мне кажется, что от них вообще больше вреда, чем пользы.

Если бы я отвечал за ведомства, где происходят все те дела, что связаны с производством вдохновения (уже то, что пишу я сейчас так коряво, говорит само за себя: с этими ведомствами в игуаньем городе дела обстоят неважно) – так вот, если бы я был тамошним начальником, уж я бы больше уделял времени и сил… да что там, бросил бы все силы на развитие соответствующих производств! Потому как без вдохновения, честное слово, довольно-таки тяжко…

Ну ладно, как бы то ни было, с вдохновением или без, но мой обычный день продолжается.

Поскольку, как я уже говорил, ни на какую службу мне не надо, дальше можно делать что угодно…

Так было не всегда… Одно из самых тяжелых воспоминаний – работа на фабрике манекенов.

Я садился на трамвай, да-да, тот самый трамвай, что был близнецом тех, где постоянно в утренней давке терялись ключи.

Я садился и ехал на работу.

Собственно говоря, я и работал-то не в цехе, то есть не совсем по настоящему, и все же это был тяжкий труд. Я не работал наверху, где через цветные витражные стеклышки (не слишком тайная гордость нашего стекольщика Фёдора, который даже выйдя на пенсию, не прекращал своих стекольных занятий) – не наверху, где все же хоть иногда было видно то прогорклое, а то и веснушчатое от солнечных мурашек небо. Нет, мое рабочее место находилось внизу, в подвальном помещении без единого окна. Помнится, туда нужно было спускаться на лифте, и длился этот спуск довольно долго. И вот я спускался туда, в самый-самый низ, где и приступал к своей ежедневной рутинной работе.

Кстати, именно на той фабрике, там, внизу, в постоянном сумраке, таком густом, что даже мигание люминисцентных ламп гасло в нем, как старая лягушка в киселе, - там я начал впервые задумываться над разницей между красивым и безобразным. А также, соответственно, и над своей жизненной целью. Мне тогда всерьез казалось, что моя цель – искусство. О великое искусство! Великое и настоящее…

Увы, это не имеет никакого отношения к ведению игуаньего календаря.

Тогда, на фабрике, моя работа заключалась в том, что я подновлял старые манекены. Я прикручивал им недостающие конечности, латал дыры, а затем покрывал свежим и толстым слоем белом краски. Первое время эта вопиющая белизна завораживала меня, но потом я заметил, что, во-первых, во время покраски трудно достичь идеального результата, а во-вторых, этот белый цвет остается белым очень недолго.

Манекены были сделаны в форме людей. Они предназначались для игуан, для игуаньих магазинов готового платья, а также для лавчонок, где испокон веку продавался дешевый ширпотреб. И все они были вылиты по форме человеческих тел, а не, скажем, игуаньих, птичьих или дельфиньих…

Я тогда подозревал, что их отлили в шестнадцатом веке. На лицах… то есть я хочу сказать… на человеческих лицах – навсегда осталось выражение крайней вовлеченности. Когда-то, в ранней юности, мне доводилось читать о шестнадцатом веке – тогда в моде были человеческие формы и человеческие лица.

Век упадка и крайней извращённости. Ну, я еще могу понять подражание камням или… ледяным кристаллам – но люди… по мне, они уродливы и духовно, и физически. Я, конечно, ничего не берусь утверждать всерьез – просто потому, что не знаю людей достаточно хорошо; те люди, с которыми мне довелось общаться, были захваченными в плен людьми, посаженными до скончания века в птичьи клетки – а ведь даже ребенку известно, что существо, посаженное в клетку, и существо свободное (будь оно хоть камнем, хоть зверьком, хоть единорогом, хоть даже и человеком!) – это две большие разницы, как говаривали у нас, в художественных кругах.

Ну вот, эти захваченные персонажи, причисляющие себя к полупрозрачной людской расе, показались мне… или, правильнее будет сказать – мне показалось – что они принадлежат к отряду одноклеточных. Ну вот, эти захваченные персонажи, причисляющие себя к полупрозрачной людской расе, показались мне… или, правильнее будет сказать – мне показалось – что они принадлежат к отряду одноклеточных. На всем их образе лежала печать тленной обреченности – сразу ясно, что такие существа вряд ли могут добиться чего-то путного. Создание с неприлично блестящими и столь же неприлично эмоциональными зрачками выпученных в окружающий абсурд глаз, с узким ртом, танцующим и непрестанно гнущимся то в ухмылке, то в горькой слезливой гримасе, выпускающим вдобавок наружу каскад невнятных слов - подобного вида создание, распространяющее подле себя ауру столь же разноцветную, сколь и фиолетово-негармоничную, по сути своей, вряд ли может всерьез хоть кем-то из нас считаться нормальным и морально-устойчивым. А если в своем мнении опираться не на их внешний вид, а на слова, то всё тогда еще больше усложняется.

Впрочем, хватит о людях. Не стоят они того, чтобы говорить о них так много.

Глава 6

17 января

День дискуссий о красоте и о безобразии.

Душевное безобразие любой игуаны – это душевное безобразие любой игуаны.

И ничего более. И это ее личное дело.

И все же, я много размышляю на эту тему, особенно двадцатого января, который, собственно, этой теме и посвящен.

Я не люблю участвовать в философских дискуссиях об этом. Мне претит, что кучка игуан собираются в кафе или просто на скамейке в парке, чтобы за чашкой кофе или стаканом ыстного абсента обсудить данную проблему, и разглагольствуют, и кричат, и смеются, и плюются огрызками клеверных листьев, семечек и салата кракатук, что совсем уж непозволительно… Дескать, истина рождается в спорах! Да кто, мои дорогие, вам это сказал?

Короче, на тему красоты и уродства я предпочитал думать в одиночестве. Надо заметить, мне всегда интересовал не физиологический, а духовный аспект дела. В конце концов, недостатки внешности можно поправить, были бы гроши в кармане… Сегодня пластическая хирургия шагнула так далеко вперед, что для нее вроде как нет ничего невозможного. Некоторые даже идут на удаление хвоста, на удлинение либо наоборот, кардинальное укорачивание язычкового хряща, тут вообще у каждого вообще представления о красоте разнятся от остальных. Но вот что касается душевного уродства… Его так просто не замаскируешь, не скроешь. Его не удалишь. Оно бросается в глаза, как чернильное пятно на девственно белом листе бумаги.

Я рассуждал сам с собой о том, что лично я считаю особенно безобразным в игуаньей душевной сфере.

Бестактность.

Стремление влезть без второй обуви – а наоборот, в грязных сапожищах, - в душу другого.

Хамство.

Я, например, терпел хамство любимой (а она была грубиянкой, каких еще поискать) лишь потому, что ее малочисленная в пропорциональном отношении нежность, - пять процентов нежности, девяносто пять процентов хамства, - казалась мне из-за соседства хамства еще более нужной, бесценной и привлекательной.

Сегодня я тоже, как и обычно, сделал запись в календаре, а потом поехал погулять.

Вышел из трамвая номер восемь на конечной.

Городская окраина.

Я любил это место. Мне нравилось сидеть тут, на лавочке, в атмосфере остановившегося времени… Иногда я записывал прямо тут, в столь неудобном, кривоногом месте, в свой пухлый блокнот, всякие мысли, самые различные, порой совсем прозрачные и невнятные, записывал так, на всякий случай - а вдруг что-то потом пригодится при ведении игуаньего календаря. Так вот, неизъяснимое наслаждение можно получить, когда сидишь так, на лавочке, где-нибудь на городской окраине, и задним планом обычно всегда готовы послужить либо сугубо кофейные и ржавые в странных своих красках холмы и леса, кое-где полускрытые унылыми фасадами смущенных многоэтажек…

Каждый знает, что в рабочие дни, то есть в будни, особенно приятно бывает предаваться праздности.

Большинство сейчас трудится в своих клетушках-офисах, на фабриках, на вонючих и непременно ыстных автозаправках, на спортивных ледовых катках, где, конечно, призывно горят яркие фонарики и блещет отполированный лёд и бывает не так скучно, но зато – очень холодно. Большинство зарабатывает себе на хлеб, заметьте, без фосфорной соли, которую все мы так любим, ибо она увеличивает светящуюся способность любого, даже самого никчемного сна в десятки тысяч раз. Итак, на хлеб, но без фосфорной соли и без масла. И так трудится большинство. Когда я был художником, мне надо было ходить на службу, что и закрепило во мне неистребимую привычку к созерцанию… Я такой не один. Здесь, на этой окраине, где мы с моей первой возлюбленной по имени Лира – кажется, её звали Лира, именно Лира, но я могу и ошибаться – где мы пытались продать ее новые туфли из итальянской кожи – она была законченной алкоголичкой, моя любимая, была привязана к абсенту прочнейшими узами, и в тот вечер… - впрочем, расскажу об этом позже. Здесь, на этой самой окраине, за местом, где прежде тёрся-толкался овощной и тряпичный рынок (старые куклы валялись в грязи, неспешно плавали в лужах, а сковородки из чугуна и меди пялились начищенными круглыми лбами прямиком в небеса, где вот-вот словно ожидается циклопическое падение мотыльков), - здесь, на этой окраине, на аллее, встречаются еще, кроме меня, такие вот свободные от поденщины представители игуаньего народца.

Здесь не увидишь праздно слоняющихся богатых бездельников. Я, конечно, видел их в других местах – кинотеатрах и барах. Они словно дурной сон. Такой, где Верховный Ывзирь вызывает меня на ковер. Дескать, я не за это плачу вам пособие, чтобы вы разводили-городили тут свои психологические бредни.

Так вот, про богатых… Там, в черно-белых, аристократично-аварийно-полуразрушенных кинотеатрах они растирают между пальцами свою потерянность и смущённо крутят на запястьях браслеты из слоновой кости. Никогда не чувствовал зависти к богатым. В каком-то смысле им хуже, чем голи перекатной…

Впрочем, я не об этом. Немного денег вполне достаточно, чтобы…

Здесь, на городской окраине, околачиваются неудачники и маргиналы… Их немного.

Они либо катаются на роликах, либо ковыряются в мусорных и муравьиных кучах. Кто-то читает газету, кто-то рисует цветными мелками на асфальте, который кое-где свободен от льда. И еще это место облюбовали влюбленные пары.

Сегодня я насчитал три. Сидят тихонечко, всяк на своей лавочке, конечно же.

Кто-то целуется, кто-то просто держит друг друга за кончики пальцем. Над одной парой вьются бабочки. Мотыльки-ногти неизменный атрибут влюбленный пар. Но я-то считал это глупостью. Бабочку у нас традиционно воспринимают как нечто легкомысленное, легкое, воздушное.

Этакая вот недолговечная хрупкая персона, живущая от одного дня до трех.

На самом-то деле, бабочки далеко не всегда так просты, как это принято говорить. По мне, их воспринимают совсем неправильно.

21 января

И не спрашивайте меня, куда исчезают пропущенные дни, не учтенные в игуаньем календаре. Перед тем, как начать его вести, я прошел (по настоянию верховного Ывзиря, кстати) самую докучливейшую из медицинских комиссий, какие только возможны. Так что я точно знаю, что у меня не случается провалов в памяти, внезапных приступов лунатизма, а уж тем более – нет абсентной и грибной зависимости. Скажу, только между нами, еще и такую вещь: мне глубоко чужды любые галлюциногены, и я предпочитаю даже в самых ыстных, а подчас даже невыносимо страшных ситуациях спасаться собственными жизненными ресурсами.

Это, конечно, ни о чем не говорит, а уж тем более о силе моего характера, так что гордиться тут нечем.

Глава 7

25 января

Месяц летит под уклон, и я вспоминаю о днях рождения моих друзей, которые давным-давно разбрелись по свету кто куда.

Я мог бы об этом сожалеть, но я и без того отдал Ысти много лишнего. Пусть прошлое останется прошлым.

Последнее письмо от лучшего и любимейшего из своих друзей, светлейшей игуаны-путешественника Туркиуса, я получил семь лет назад.

Туркиус… Знал бы ты, так мне тебя не хватает. Может, тебя и в живых уже нет… Хотя вряд ли. Ты всегда был слишком живуч. Отброшенный в процессе регенерации хвост отрастал за полчаса, а когда и минут на двадцать. Особенно хорошо он регенерировал под запах цветущих лип. Туркиус никак не мог объяснить эту свою особенность.

Туркиус… Последнее твоё письмо было исполнено бодрости, но одновременно и глубоко скрытой печали, - ты вроде как приблизился к цели – настолько, что оказался на волосок от нее, буквально так, конечно, если верить твоим словам, а ты ведь никогда не был любителем вранья…

Помнится, тогда, получив письмо, я с трудом мог сдержать свои чувства. Я не умел их понять. Я старался, я очень старался подвергнуть их анализу… но… тщетно.

Почему, собственно, я пишу об этом так много, так скомканно – у него 25 января был день рождения. Будучи студентами, мы, конечно, отмечали – да, я отлично это всё помню…

Туркиус искал Замороженное шапито.

То был его пунктик. Последнее письмо как раз и было переполнено уточнениями – он приблизился к городу Имаго настолько, что его трясло словно в лихорадке. А ведь всё это ради чего? Что, по слухам, можно обрести в этом самом Замороженном Шапито? Только лишь исполнение желаний, только лишь ответы на вопросы. Всего-навсего. Не так много, чтобы ради этого, то есть ради поисков место, которое далеко еще неизвестно, существует ли, слоняться сломя голову по всему свету…

И все равно, я был рад за Туркиуса. Он, по крайней мере, достиг своей цели. Это было видно по письму. Я сожалел лишь о том, что его нет рядом со мной. И никогда уже не будет. Я твердо знал – больше никогда его не увижу.

Больше никаких разговоров ни с кем – я имею ввиду, откровенных разговоров. Никакой философии. Всё. Больше у меня нет друга. С моей инфантильностью, с моей улиточьей медлительностью (всегда воспринимал летающих улиток как собственных собратьев, оттого так и люблю торчать на Слизнекрылой набережной) – с этими качествами никогда не догнать Туркиуса. Прошло много времени, прежде чем я смирился с этой мыслью… Но я смирился. Я понимал: Туркиус найдет, непременно найдет то, что ищет. Это свое Замороженное шапито в городе Имаго, в той самой башне пресловутой Ржавой бабочки. Он найдет, не может не найти. Но я знал также и то, что после того как Туркиус откроет для себя Замороженное шапито и получит ответы на свои вопросы – он не остановится. Он просто не сможет. Для него достижение цели не станет концом пути. Уж это точно.

Другой бы пустился в обратную дорогу, просто чтобы вернуться домой, поделиться с соотечественниками, рассказать об увиденном великому Игуаньему Ывзирю и всем остальным… Короче, это все слова, слова, слова. Он не вернется. Мой единственный друг. Собственно, то, что я пишу, не имеет какого-то отношения к делу, то есть в ведению игуаньего календаря.

За это может и влететь от великого Ывзиря… Ведь я знаю, он внимательно читает каждый листок. У меня нет никаких доказательств но это из породы тех вещей, что просто чувствуешь. Ощущаешь всей поверхностью своей фосфорной, пупырчатой кожи…

Вчера посланник Ывзиря – ну да, я хотел написать, конечно же, посыльный Ывзиря, ведь и в этом случае, как и во многих других, очень важно не путаться в словах, даже если это касается мелочей, - так вот, вчера посыльный, который приносит мне зарплату за ведение календаря, спросил:

- Почему в календаре не учитываются некоторые дни?

Я, не будь дураком, в ответ на такой провокационный вопрос решил занять круговую оборону:

- Я веду календарь согласно правилам, разработанным еще в одиннадцатом веке. Я уважаю традиции. Великий Ывзирь изволил высказать какие-то претензии по поводу моей работы?

- Нет, если честно, это вопрос принадлежит лично мне. Стало любопытно, куда исчезают дни.

- Ах вот как…

- Надеюсь, это не слишком дерзко с моей стороны?

Из опасений за свою должность ноздри этого недотепы стали раздуваться, а клювовидный нарост на носу вспотел и приобрел неестесственный оттенок, серый, как его костюм, или, к примеру, точь в точь как лицо четверга.

- Я придаю большое значение мелочам, - сказал я ему. – Поэтому некоторые дни, возможно описываю чересчур подробно. Другие же дни я опускаю за ненадобностью.

- Неинтересные дни?

Вот тугодум, сказал я сам себе, а вслух ответил:

- Да. Дни, о которых нечего сказать. Они, возможно, и были, они имеют право на существование, на полноценное бытие, никто не спорит, но для меня они словно выпавшие кусочки мозаики – от них остались только скучные пустые гнезда – тусклая пустота на донышке, остатки клея и пыль, только пыль… Хочу еще добавить только одно, верней, не добавить, а уточнить – Ывзирь доволен моей работой?

Посыльный только пожал плечами и удалился, пятясь задом. К нему вернулся нормальный цвет лица…

Ну вот, сейчас я об этом вспомнил только потому, что воспоминания о моем друге Туркиусе – это еще одно такое не слишком-то допустимое отступление в календаре, которое может не понравится Ывзирю. Но я не собираюсь убирать это отступление о Туркиусе. Даже если это будет стоить мне работы. Потому что этот кусочек мозаики слишком дорог для меня, пусть маленький, с неровными краями, но столь перламутровый, столь фосфорный и светящийся.

Вообще этот день в календаре можно обозначить как день воздушных шаров. Так и поступим. Серые, прозрачные и самые яркие, крепко сшитые из пляшущей ткани, шары обычно поднимаются в небо аккурат после обеда. Мощные газовые горелки работают как надо.

Небо принимает эти игрушки с охотой, но одновременно и с неким странным, немного завораживающим равнодушием. О да, небо видывало всякие дела. Что ему до нескольких десятков шаров, наполненных горячим газом?

Хочу заметить, впрочем, что небесные просторы мало меня привлекают. Прежде я почти всерьез полагал, что весь игуаний народец можно поделить на три большие категории.

Те, кого привлекает небесная стихия. Тот, кто беззаветно влюблен в море, с его глубинами и обновленной возможностью использовать свои жабры по назначению. И наконец, последняя группа, не самая, кстати говоря, многочисленная – к которой я, в свое время, относил и себя, - так называемые преданные пустыне… Впрочем, сейчас речь не о том…

В тот день, 25 января, был день воздушных шаров… Честно говоря, я ощутил не то чтобы приступ Ысти, но – отчуждение… Все вдруг стало серым. Думаю, это отчасти от усталости. Отчасти от одиночества. Это, конечно, был не повод к каким-то решительным действиям. Нет, скорее нет. К тому же, не имею ничего против серого цвета… Мне кажется, этот цвет как нельзя располагает к диалогам – только, к таким, особенным, между существами, которых нет вроде бы в материальном мире, но которые, совершенно точно, присутствуют в мире незримом. Серый цвет – это цвет тумана, цвет бедняцких и механических кварталов, где вечно отирается столько свободных художников. Там, кстати говоря, совершенно неповторимое освещение. Это просто нечто, уж мне поверьте!

Возможно, благодаря слабости к серому цвету я так люблю сфумато (знаю, что и другие игуаны очень любят его) – промежуточное время года, аккурат между летом и следующей за ним зимой.

Сейчас я предпочел наблюдать за пузырьками воздушных шаров, сново-здорово – издалека.

Уселся на скамье напротив, во-первых, фабрики по переработке кожуры от восторженных искусствоведческих исследований. Трудно даже представить себе что-то более тяжеловесное. Кроме фабрики, в поле видимости попадают еще и два магазина, в которых, конечно же, продают самую техническую технику. Несмотря на то, что время уже явно вечернее и вовсю движется гармоничной успокоительной лунности, грузчики работали, засучив рукава. Праздник воздушных шаров их явно не касался. Так же как не очень-то касался он и меня…

По лицам грузчиков струился пот…

28 января

День ни к чему не обязывающих рассуждений…

Должен признаться, что в свое время я изучил довольно много человеческой литературы.

Чем могу себя оправдать? Ну, мне было любопытно. По моему, это довольно веская причина.

Кстати, я изучал и литературу камней, и амазонских ламантинов. Вообще говоря, когда-то меня всерьез интересовала река Амазонка, в частности, рыба Лист, которая в целях маскировки являет собой почти точную копию упавшую в воду древесного листа. А поскольку деревья там стоят по пояс в воде, то листьев таких там полным-полно… Соответственно, рыбе Листу есть где прятаться.

Собственно, я разыскал в библиотечных архивах и сведения о том, что и у рыбы Листа есть своя литература, но у них она находится на самой зачаточной стадии развития, на уровне мифов и легенд, - вот почему мой интерес к Листу ограничился лишь особенностями их поведения и внешнего вида.

Но сейчас о литературе, литературе человеческой. По мне, она и доказывает наличие у людей души. Пусть у них не такая душа, как у нас, но она у них есть. Несмотря на то, что некоторые нравственные идеалы, которые у них имеются, оставляют желать лучшего, они у них всё-таки есть.

Кое-что из прочитанного и поразившего меня я даже выписывал для себя в одну из своих многочисленных записных книжичек.

Позже я мог это прочесть, и тогда воображал себе картинки, самые разные…

Например, Пруст идет-бредет, спотыкаясь, и думает о зле и тщеславии литературы, и… вот это важно подчеркнуть… об отсутствии у него литературного дара. Он вдруг начинает сомневаться в собственном таланте. И правильно. Я и своем таланте могу сказать, - я не то что сомневаюсь – я повержен. Повержен в прах, где, как видно, мне и место. Или вот, например, что касается насмешек над самим собой. Вспомним Гессе. Приговор – вы приговариваетесь к исключению из магического театра на двенадцать часов… Хи-хи-хи… Вы можете собрать и разобрать свою личность – хи-хи-хи… Не надо, дескать, зацикливаться на том, человек ли вы, волк ли… Дескать, дальше смотри – смотри вперед. А то ты уж совсем… увяз в сугубо личных, экзистенциальных проблемах.

Помимо книг, я хочу сказать еще и о человеческих фильмах. Они сильно отличаются от нашего, игуаньего кинопроизводства.

Однако и они, также как и человеко-книги, имеют свое право на законное существование.

А вот еще одно добавление. Оно касается человеческих кинофильмов… Всему свое время, я буду еще об этом говорить, когда наступит день киноискусства, но раз уж заговорил сейчас… Было в моей короткой, но уже немного ыстной жизни время, когда я очень любил смотреть кино. Я смотрел какой-нибудь фильм дома, а потом еще шел в кинотеатр, и там тоже смотрел кино. В те дни – нет, неточно, в те месяцы – меня спасали от чернодырья лишь книги и фильмы.

Наш игуаний народец я выносил только когда смотрел на его представителей с экрана. Личные контакты были невыносимы. Потом эта мизантропия (кстати сказать, она мучила меня в основном в период поисков творческого я, то есть тогда, когда ваш покорный слуга мнил себя художником и печатал натюрморт за натюрмортом, рисуя скукоженные человеческие манекены, то есть то, что запомнилось на последнем месте работы…) – так вот, потом эта мизантропия частично оставила меня, хоть и нельзя сказать, что полностью… Какие-то фильмы я запоминал, другие сразу улетучивались из памяти. В связи с этим запоминались либо исчезали, ежась как шагреневая кожа, целые дни, недели, месяцы. Я разговаривал сам с собой, я смеялся, стараясь заколдовать собственное чернодырье. Чернодырьем я называл состояние неконтролируемой, почти панической Ысти.

Фильмы случались разные. Иногда это была мелодрама, типичнейший любовный треугольник: красавец-парень, красотка и карлик. Симпатии мои, понятное дело, оказались на стороне карлика. Вряд ли чьи-то еще симпатии были бы на его стороне, - а мои вот – на его.

Эти фильмы наводили меня на мысли о путешествиях, иногда я даже всерьез подумывал о том, чтобы покинуть игуаний город. Много мест дразнили воображение, хоть и расположены они были так далеко от нас.

Например, Стрекодельфия или Город запрещенного искусства, к примеру, - мне доводилось когда-то читать о революции, которая случилась там, давным-давно. Опять же, Замороженное шапито, спрятанное в башне города Имаго – место, где вроде как, по слухам, исполняются любые желания… Говорил ли я уже, или нет, о том, что от любого путешествия, хоть ближнего, хоть дальнего, часто удерживал лишь страх, что меня не воспримут всерьез… К тому же, ведь можно и погибнуть по дороге… Я и среди своих, то есть среди игуан, нередко чувствовал себя совсем чужим. А уж среди существ другого толка можно вообще потеряться, - так теряется крошечная амеба в стакане на обеденном столе. Какой-нибудь великан встретит тебя на лесной тропинке, заросшей орешником, и хорошо, если просто растопчет или съест. А то ведь может (да-да, вполне!) случиться и что похуже…

В итоге я так и не трогался с места, оставался в своей неподвижной точке, не отправляясь ни в какое путешествие – зато видел сны о том, как попадают в разные передряги прочие незадачливые путники. Например, снилось, что рабы в городе Запрещенного искусства вовсю уничтожают книги, сжигая их на фосфорных псевдо-кострах либо разрывая вручную на крошечные кусочки. Кто-то вот так старался, всецело отдавшись нелегкому делу уничтожения духовных ценностей, а кто-то с любопытством наблюдал, тараща взоры на этот фейерверочный беспредел – любое бесчинство и дурость со стороны кажутся абсурдным изысканным танцем, если только это дело не касается тебя лично… Итак, в этих снах кто-то рвал книги, вгрызаясь хищно в прочные корешки зубьями, по крысиному острые; а кто-то говорил за кадром и этот закадровый голос порой довольно сильно напоминал мне голос нашего Ывзиря… Он говорил: из этих вот книг после должной переплавки получается прекрасный сыр. Подумать только, в ведь в городе запрещенного искусства существует и такая варварская вещь, как утилизация старинных музыкальных инструментов. Вот уж, поистине, в какую яму может завести любовь к повседневности… А если добавить к ней еще и стремление свести всю хаотическую неоднородность окружающего мира к какому-то одному знаменателю…

Иногда я уставал от трудных художественных фильмов. Тогда я смотрел все подряд, разные телепередачи, спортивные новости, к примеру.

Смотрел и бормотал себе под нос: «Дожили… Осьминоги предсказывают исходы футбольных матчей… Мир сошел с ума…»

Когда я старался стать художником, часто ощущал тотальное безразличик. Налицо был уход в себя.

Я называл такой уход «цилиндрический». Он казался мне очень-очень глубоким. Без конца и края…

Это было похоже на сомнабулизм.

Вообще-то сам я никогда не страдал лунатизмом. Хотя среди знакомых встречалось много лунатиков разной степени сложности. Интересные они были… В цветах, даже гнилых, видели какую-то свою потаенную, трудную истину… Находили тему для размышлений и для бурных дискуссий в любой вещи, в любой теме. Даже в чем-то совсем уж незначительном, абсолютно ничтожном…

По всему видать, даже непродолжительные ванны лунного света не проходят для игуан даром. Как и прогулки по крышам, вскарабкивание по водосточным трубам… Чего стоят только эти многочисленные несчастные случаи – десять игуан из ста, страдающих лунатизмом, попадают под машины или падают с большой высоты.

Возвращаясь мыслями к кинофильмам, которые смотрел тогда, давно-давно…

Был, например, такой человеческий режиссер со звучным странным именем – Гай Мэддин… Когда я смотрел его фильмы, буквально катался по полу от смеха. Иногда, наоборот, рыдал. Вообще-то, игуанам не свойственно не то, не другое. Однажды я так увлекся просмотром, что буквально зацепил свой холеный ящеричный хвост между паркетнымищелями. Пришлось звать на помощь соседа. Вот как далеко способно завести искусство. Слушая закадровый текст к ребусам Мэддина, зашифрованным под стилистику немого кино, я готов был пересмотреть свои взгляды на человеческую натуру. Может, они, то есть люди, не такие уж отсталые, как всем нам привычно считать?

Уж если среди них есть такие причудливые писатели и кинорежиссеры? Цитата из Гая Мэддина: «У нас мало выбора, что делать, куда идти, что чувствовать…» - как это хорошо. Особенно – что чувствовать.

Матрасы с трупными пятнами – вот это тоже интересно. Речь идет, как видно, о старых-престарых матрасах, которые у людей принято выбрасывать на помойку. Так вот, он говорит, что эти матрасы быстро покрываются завбением под покровом извечного виннипегского снега… Виннипег, кстати, это и есть тот городок, где сам режиссер провел безвылазно всю свою жизнь . Маленькая провинциальная дыра – но она в изображении Мэддина обретает облик зазеркального королевства. Еще одно место, где я хотел бы оказаться. Увы, иногда я думаю – мне суждено путешествовать лишь в собственных мыслях. Впрочем, что напрасно сожалеть. Вряд ли в этот пресловутый Виннипег пропустили бы игуану. Ходят вообще такие слухи, что в некоторых человеческих городах игуан держат взаперти в стеклянных прозрачных ящиках, которые, кажется, называются «террариусы»… или «тетраниумы»? Словом, что-то вроде того. Впрочем, я не охотник до пьяных абсентых баек… Я этому как-то не верю, тем более что эти сплетни не подтверждены документально.

Глава 8

Первый лунатик

Первый лунатик знаменует собой начало месяца, ведущего нас, как обычно, из зимы в осень… Переход, который для метеозависимых и ыстнозависимых игуан может оказаться весьма болезненным. Переход слишком резкий, он сопровождается погодными шалостями, потому не удивительно, что обитатели города Игуаны начинают болеть.

Среди игуаньего народца найдется немало оригиналов, которые вообще не могут совладать с этой сезонной зависимостью, бросают все свои дела, повседневные, рабочие, жизненно важные, и начинают всячески сходить с ума. Эта свистопляска доставляет много работы полицейским и прочим внештатным блюстителям порядка. Как-то я видел, как один представитель игуаньего народца, вымазанный в ритуальную лунную краску, возвышался на деревянном помосте в одном парке – с таких помостов нерадивые торговцы обычно продают воздушные шары и ту самую, стеклянную на вид и на вкус, медовую сахарную вату… Видимо, то был психолог, потому что говорил он уж очень складно, так что даже игуаны-беспредельщики останавливались его послушать и, послушав, бросали своё баловство и каверзы…

Слушая его, я неожиданно, ни с того ни с сего, вспомнил свое детство.

Когда мой любимый дед умер, они… то есть мои родители… они выбросили всё, что принадлежало деду. Остался пустой остов, чистая комната. Чистая пустота, пустота в чистом виде.

Уж он-то, мой покойник-дед, всегда воспринимал переход от зимы к осени совершенно спокойно… Ему что месяц лунатик, что месяц враль, - все было едино.

Погода волновала лишь постольку, поскольку она была важна для рыбной ловли на блесну или мормулюшку. Уж сколько не твердила ему моя добросердечная матушка, что рыбы – наши единокровные братья, и что предаваться так самозабвенно рыбной ловле – безусловный и безусловно страшный порок, в котором есть что-то демоническое, - на что мой весьма начитанный дед возражал, что при желании ад можно увидеть где угодно. Дескать, есть такой писатель… и в одном своем знаменитом романе, не важно каком, он пишет про рыжую траву, чьи робкие нежные ростки пробиваются сквозь промерзшую почву в самом начале месяца лунатиков. Ростки этой осенней травы обычно радуют глаз как озабоченных обывателей, так и утонченных ценителей природы. Такая трава – символ обновления, того, что жизнь продолжается несмотря ни на что, и ни для кого из игуан ничего еще не кончено, напротив, всё будет продолжаться и длиться, вновь и вновь повторяться… Так вот, не унимался дед, этот писатель, кстати говоря, очень известный в свое время и в своих, разумеется, кругах, считал и эту крайне жизнерадостную осеннюю траву проявлением ада. Дескать, стоит только подумать об аде, и он тут как тут.

На это моя мать, которая была тоже здорово подкована в метафизических воспросах, говорила, что ему, то есть деду, всегда нравились только такие вот писатели – декаденты с напрочь поехавшей крышей. Она говорила: ты лучше и думать забудь про всякий там ад, и вспомни одну шуточную историю. Дескать, Бог решил простить Люцифера, если тот три года простоит на одной лапе на виду у всего света. Он, разумеется, стоять не захотел. Ну еще бы, он же был владыкой подземного мира. Вот и ты, дед, говорила она, страдаешь от непомерной гордыни.

А я их слушал.

Под раскаты их метафизических диспутов прошло все мое отрочество и начало юности. Тогда-то, между прочим, я и замыслил стать художником, к чему было много препятствий. Возможно, даже слишком много… И мне всё представлялся бельгийский художник Маргитт, расписывающий цветочками обои. Вместо того, чтобы рисовать своих русалок и львов…

А все игуаны вокруг меня по-прежнему, как всегда, много суетились. Пустая, ненужная суета. Я слышал, что представители других рас суетятся еще больше… К примеру, о людях велись разговоры, будто они одни из самых суетливых существ, какие только возможны на белом свете. Глядя на свою мать и на деда, я невольно думал: от них исходит столько возни, - а что, может, в них течет толика человеческой крови? Глупо… Такое, конечно, невозможно, но подобная мысль приходила мне в голову.

Другим яблоком раздора, помимо религиозных разногласий, стал процесс приготовления пищи. Напрасно я твердил, вечно выступая в качестве миротворца, что не само происходящее, а смысл, которым оно окрашено, - вот что должно быть значимо для игуаны… В их же действиях я не усматривал никакого смысла, да и чисто практической пользы было мало. Приготовленная в скандальной атмосфере еда невыносимо горчила и внушала ысть.

Мать, насупившись, часами отмывала до невозможности грязную кухню от рыбьей чешуи… Сколь я не пытался их урезонить, они оставались глухи ко всем моим доводам и продолжали громогласно орать друг на друга…

Мой лучший друг Туркиус как-то написал в одном письме, уже не припомню, по поводу чего: «Я обесточен, как сильно нагудевший пылесос, - до следущей уборки…». Отличная фраза. По моему, лучше и не передать состояние энергетически изношенного существа. Именно так я чувствовал себя после самозабвенных скандалов матери и деда.

Второй лунатик

Во второй день лунатического осеннего месяца страсти меланхоличных игуан лишь накаляются.

Я уже говорил, тот безумный психиатр напрасно вещал в парке, надеясь образумить тех, кто никак не хотел работать, предпочитая бездельничать и оправдывать себя погодной неприспособленностью. Зря он распинался, стараясь так, что с лица стекала ритуальная краска, пачкающая одежду и крючковатую трость. Этой тростью он размахивал туда-сюда, снабжая свои доводы жгучими жестами…

В том парке, где я наблюдал за этим, впитывая происходящее, росло много пурпурных берез, - деревья эти выглядели в своей массе весьма экзотично и почему-то лишь добавляли ситуации нервозности.

Пятый лунатик

Здесь, внутри этого пятого лунного дня, который имеет цвет и структуру опала, всё немного устаканивается.

Люблю это слово – «устаканивается», хотя моя первая любовь, отпетая алкоголичка по имени Лия – или ее звали Лиля? – называла его плебейским, как и многие мои разгорно-речевые (и не только) привычки. У нее самой была лишь одна излюбленная привычка – страсть хлестать абсент с утра до ночи… Тогда, во времена моей горячечной юности, она снимала себе нору на городской окраине… Возможно, именно с тех времен в моей душе закрепилась эта вот слабость к окраинам и трущобам... Трубы дымят, а бомжи и голытьба шарят в помойках, закопавшись по самые уши в своих сырых картонках, зарывшись до пят в собственных вчерашних снах, чьи выцветшие фотографии выставлены в разбитых витринах самых стареньких, вышедших в тираж фото-ателье…

На таких окраинах не место механическим деревьям, например. Там не найти ничего изящного, изысканного, чрезмерно красивого. Из чрезмерности в наличии лишь неконтролируемый абсентный порок…

Держать под контролем своих демонов и выпускать их на свободу лишь дозированно, в самых редких случаях – такие строгие правила не для тамошних мест…

Но оставим эти отступления.

Закупоривание собственных чудачеств в тугие каморки подсознания – вот чем сегодня, пятого лунатика, занимается большинство представителей игуаньего народца…

Бывают такие дни – пустые… Вот и этот пятый лунатик – пустой, скучный день, о котором нечего написать. Я бы, может, и совсем упустил этот день из виду и не включил бы его в календарь, ежели б не одно «но» - таких дней может скопиться слишком много, и они, хоть и пустые-препустые, будут толкать друг друга в плоские чушуйчатые спинки, и возникнет давка, схожая с трамвайной. А я не люблю, когда в такой трамвайной давке пассажиры теряют свои ни в чем не повинные ключи, и так далее, я уже об этом, кажется, упоминал…

Шестой лунатик

Как ни крути, не все дни в игуаньем календаре пустые. Некоторые бывают и довольно-таки наполненными… Шестой лунатик – день таксиста. Не сказал бы, что все поголовно игуаны воспринимают его как такой уж привеликий праздник, а поскольку праздников больших и маленьких в нашем календаре полным-полно, то день таксиста по большей части отмечают сами таксисты, средь которых немало и оригиналов...

Хамелеоноголовые игуаны, меняющие цвет каждые несколько секунд, так что у пассажира начинает неминуемо рябить в глазах. Таксисты-болтуны, у которых в течение всей поездки не закрывается рот – такой расскажет вам всю подноготную и биографии родственников до седьмого колена включительно, а вы будете сидеть и слушать, удивляясь тому, сколь разнообразно и неутомимо причудливыми бывают человеческие судьбы.

Иногда, напротив, садитесь в такси и встречаете абсолютного молчуна, который будет общаться с вами лишь при помощи кнопочной панели инструментов – рот у него зашит в прямом, а не в переносном смысле слова.

Кстати, такие суровые, жуткие на первый взгляд нитки бывают весьма яркими и красивыми.

Ну это так, к слову.

Почему я столь осведомлен в данном вопросе? Почему столько знаю о таксистах? Говорю как есть. Было время, когда любовь так захватила всё моё существо, что я ничего не соображал, полностью попав под влияние своей любимой художницы, чье имя сейчас точно и не припомню… Лия? Лиля? Ия?

Сейчас это не важно, потому что мне не вспомнить ее лица и даже цвета клювовидного отростка, который лишь у художниц бывает таким пленительным, придающим им некую хрупкость, аристократичность… Когда видишь перед собой существо с подобным клювовидным отростком, понимаешь – она никак не может быть прачкой или, к примеру, билитёршей в трамвае. Кстати, контролёром на травяной канатной дороге она может быть вполне – я видел, там работают барышни, каким-то образом явно причастные к искусству (ну, по крайней мере, если судить по внешнему виду). Может, у этих канатных контролерш есть хобби, как-то связанное с искусством – например, вязать танцующие варежки или лепить парковые статуи из говорящей голубой глины…

Так вот, я про таксистов вообще и о такси в частности.

Тратил последние деньги, чтобы поехать к ней. Я ее очень любил. Или это только казалось? Нет. Вряд ли. Всепоглощающее чувство.

Сейчас такая безумная страсть у игуан не в чести – но так было не всегда. В одиннадцатом веке, я читал в старинных книгах, влюбленные игуаны были способны на многое. Вплоть до сожжения своего хрупкого бахромчатого тела на костре, - для того только, чтобы любимый (любимая) заметил, какой впечатляющий в результате получился факел… Кто-то из историков считает эти времена варварскими, утверждая, что подобную жестокость нельзя ничем оправдать, кто-то находит в таком самопожертвовании нечто изысканное… Что до меня, то я об этом читал – просто читал, отчётливо понимая – эпоха таких чувств если и существовала в реальности (в чем лично я слегка сомневался, считая, что историки частенько слегка привирают) – если она и существовала, то навсегда канула в прошлое. Вместе с ее безумием и экстазами… И уже очень давно почти у всех представителей игуаньего народца на первом месте – разум, - а чувства, особенно такие низменные, как те, что связаны с инстинктом размножения – задвинуты на третий, последний и самый задний план.

Меж тем тогда, в юности, я заплатил этому безумию всю дань – сполна. Даже пытался покончить с собой, объевшись полынной травы, которая, как известно, обладает ярко выраженным огорчительным и снотворным действием. Вообще-то, убойная вещь. Всякий несостоявшийся самоубийца знает об этом – а состоявшийся, думаю, тоже много поведал бы об упоительном голубом вкусе полынной травки, если б мог… Впрочем, я об этом еще напишу, когда придет черед дня самоубийц, занимающего в календаре игуаны не слишком почетное и весьма блеклое место между месяцем сфумато и мартобрем. Про самоубийц после, в свое время. А сегодня – день таксиста. Шестой лунатик не имеет к самоубийцам никакого отношения, так что не будем городить суиуцидальный огород преждевременно. К тому же день самоубийц в городе Игуаны никогда широко не отмечается… Да и кто стал бы его отмечать? Общественность, насколько мне известно, никогда не понимала самоубийц. Более того, такой поступок и даже сама склонность горячо осуждались. Разумеется, прежде существовали, да и по сей день мирно существуют так называемые клубы психологической поддержки. Где медитативными шурупами прикручены к стенам разного рода магические побрякушки, образцы натуральной природы, фотографии львов, пританцовывающих под льющимися с небес холодными весенними дождями. Так вот, я о дне таксиста… Катался я к своей художнице из конца города в конец. У нее был столь взбалмошный характер, что она была способна позвонить в любую минуту, когда на нее находила блажь, обычно ночью – просила приехать к ней – а жила она, как я уже упоминал, на самой-пресамой городской окраине, там, где город обрывался прямиком в кофейные леса, нагромождения диких автозаправок, до предела живописные овраги и холмы.

Когда я мотался к ней, я сознавал, что не нужен ей, что эти ее просьбы приехать – лишь абсентный психоз. Перепады ее настроения были такими, что меня носило по этим бурным водам, швыряя от минутного наслаждения к полному опустошению и отчаянию.

Она выставляла меня за дверь, то в два ночи, то в пять утра, я выходил из подъезда, жадно вдыхал воздух этих многоэтажных трущоб. Меня лихорадило от бешенства…

Я ничего не мог сделать, и это раздражало больше всего. Я понимал, что угодил в наиболее дурацкую из всех видов зависимостей: зависимость от друго й игуаны. Уж лучше стать рабом какой-нибудь навязчивой идеи, неотвратимой мечты, как случилось это с Туркиусом, обезумевшим от своего замороженного шапито.

А я вот зависел от настроения своей истеричной возлюбленной…

Я ждал такси, которое должно было отвести меня снова домой, из конца в конец постылого города (и камни, и крыши, и портики, и капители, и водостоки зданий, казалось, мучились вместе со мной).

Я ждал такси, и душевная боль набрасывалась на меня с новой силой, на лисенок на спартанского мальчика. Я словно участвовал в какой-то безымянной войне, и притом терпел сокрушительное, мучительное поражение… Это было похоже на удар битой прямо в лицо, или как если бы бабочку окатили кипятком. А когда отступали эти катастрофические волны, вокруг разверзалась ещё более серьёзная пустота… Я допускал, что она, Лия, не нарочно мучает меня, что вряд ли она способна причинить такую боль сознательно, я пытался отвлечься, к безопасному и безотказную способу посторонних отвлеканий я прибегал и тогда в юности, точно также, как прибегаю к нему сейчас…

Глава 9

Седьмой лунатик

День неотвратимых маний.

Сегодня кое-кто после работы позволяет себе предаться своей, пусть и крошечной, но все-таки мании, - ибо такое дело даже календарем разрешено.

Что до меня, то я только отдаю лишний час-другой веденью календаря, панически стараясь не заглядывать вперед, даже если очень хочется. Есть у меня такая привычка (а можно, кстати, сказать, что и мания), - предполагать то, что может произойти в день последнего сумрачного сфумато, или, к примеру, в день несвязанных шнурков.

Восьмой лунатик

Совмещенный день. День простудных инфузорий, и ещё - день пустых разговоров.

Так уж повелось, что в этот день большая часть игуаньего города хворает. Эта хворь не такая противная, как, например, ежегодная многократная линька, и это не столь болезненно, как тщательное отрастание нового хвоста, взамен старого, утраченного вместе с потерей иллюзий, или в честном бою с невидимым противником (такие встречаются обычно в странных, лабиринтоподобных и фосфорных снах – смотри далее, ищи день классификации светящихся сновидений), ну или просто в результате банальной неосторожности, несчастного случая…

Большинство представителей игуаньего народца в этот день играют в прятки в лабиринтах, что само по себе довольно увлекательно и помогает им приободриться, когда они совсем утрачивают крепость духа. Игра в прятки внутри самых причудливых разновидностях лабиринтов помогает им не закиснуть окончательно, что могло бы случиться, поскольку осень такое время года, которое располагает к непреднамеренному закисанию.

Девятый лунатик

Усталость часто рождает на лицах возвращающихся с работы игуан такие причудливые выражения, какие не встретишь и после гадания на кофейной гуще.

Девятый лунатик – он, при всей своей внешней красивости – ну да, ну как же, мы видели, прорастает яркая рыжая трава, такая неуловимая, такая призрачная, такая вроде особенная, что поэты начинают вовсю посвящать ей стихи и оды…

Это неудивительно. Осень, следующая за зимой с завидным постоянством, что бы не случилось, - осень в городе игуаны почти всегда будит вдохновение, и почти у всех, у кого она способна его разбудить.

Поэты пытаются найти поддержку в своем искусстве, что не всегда, далеко не всегда получается… Тогда они пытаются снова и снова, дожидаясь нового дня с терпеливостью новоявленных мучеников. Случаются плохие дни, бывают хорошие… Это следует понимать…

Десятый лунатик

День необратимых перемен.

Это название, вообще-то, нужно читать более широко и правильно, чем его обычно понимают. Неудивительно: те исследователи, которые берут за труд трактовать старые игуаньи календари, часто интерпретируют события этого дня совсем недавно.

Другие имена этого дня: день маскировки, день предварительной линьки или вот еще одно, совсем уж причудливое – день обезьяньего таро…

Уж не знаю, кому взбрело в голову назвать день именно так. Ясно, что это были поклонники таро. Но по-моему, всякий фанатизм должен иметь свои границы.

Иначе мы, игуаны, недалеки от того, чтобы приблизиться к духовному уровню этих непонятных людей, невнятных недолговечных асфоделей или заторможенных камней…

Ладно, допустим, кто-то в этот день любит раскладывать шевелящееся таро, причем именно обезьянье…

Но, и опять же, это именно мое мнение, день, когда все мы линяем, не очень подходит для разного вида духовных практик…

Сброшенная светящаяся кожа кем-то из игуан сразу сметается специальными шкрябающими веничками.

Лично я для этих целей использую еще и сердоликовый совок.

Из чешуек кем-то делается аккуратный миниатюрный холмик, похожий на кучу осенних, либо палых весенних листьев. Те из игуан, кто предпочитает линять в прозрачный и неумолимо серый месяц сфумато, знают, насколько невесомой будет сброшенная в это время прежняя кожа.

Тринадцатый лунатик

Должен сказать, что кое-кто из племени игуан считает это число мистическим, кто-то – приносящим несчастье. А кто-то говорит, что нет лучше дня для регуляции, трансформации и самосовершенствования. Как сказать. По мне, любой день в игуаньем календаре для этого подходит… Лично я в любой день могу задернуть шторы на своем уютном чердаке, предназначенном для повседневной медитации.

Тринадцатый лунатик приносит облегчение суицидально настроенным игуанам – сегодня тем, кто хочет предаваться великой Ысти хоть принародно, хоть тайно, не станет никто препятствовать. Когда я говорю – никто – значит, и правда – никто…

Если вы склонны к депрессии, если вам, невзирая на все, хочется предаться самой оглушительной, самой что ни на есть всепоглощающей Ысти – сегодня вам и карты в руки. Можете прилюдно плакать, кричать в голос – ни один из примерных обитателей игуаньего города, спешащих рано утром на работу, ничего не скажет. Ни один землемер, при помощи специальных, ярко-светящихся и звенящих приборчиков, измеряющих почтительные робкие расстояния, где потом, впоследствии, вырастут теплицы для разнополых грибов и плавающих настурций.

Производители абсента будут втайне радоваться, замечая вашу кислую мину – есть чему, их прибыли, уж точно, возрастут. Для абсентнозависимых тринадцатый лунатик – это день, когда они ничего не могут противопоставить своей зависимости. Они зеленеют от безудержной жажды, они бегут в бары, пабы, кафе, даже в самые дешевые забегаловки и жевачные жваловки при котельных, и даже в те разливальни-подвал, что расположены возле стекольных мастерских – а уж там-то часовщики-бармены такое нальют в ваш бокальчик абсента, уж будьте спокойны. Разбавят ваш и без того ядовитый абсентный напиток жидкостью для чистки стекла. После такого пойла недолго и ласты склеить…

Здесь околачиваются совсем уж никчемные доходяги.

Лично я, когда приходит тринадцатый лунатик, удаляюсь в свой подвал для вдохновенной медитации. Иногда она бывает снежной, то есть похожей на летнюю снежную ночь.

Кто-то, вслед за довольно необычным способом людей, предпочитает цветок лотоса. Я, вообще-то, не поклонник цветов – как в прямом, так и в переносном смысле. Знаю многих представителей нашего игуаньего народца, как альбиносов, так и неумолимо цветных, которые весьма активно используют цветы в пищу. По мне, так нет ничего более варварского и грубого.

Я предпочитаю не есть их. Я выбираю другое - медитирую, глядя на протею. Впервые я увидел протею в руках Мартины – но про Мартину надо бы позже, в особой главе, возможно… пусть в той главе, что будет посвящена классификация фосфорных сновидений. Всему своё время. Но Мартина, столь невесомое и столь невероятное существо, находится (хранится, сфуматится, прозрачневеет, потихоньку дремлет) в моем сердце где-то рядом, совсем рядом с воспоминаниями о Туркиусе, посему мне трудно не вспоминать её то и дело, - в каком-то смысле даже удивительно, что здесь, в этом игуаньем календаре, я говорю о ней в первый раз. Чем это навеяно? Конечно, тем, что в день, именуемый тринадцатым лунатиком, я обычно медитирую на воображаемую протею. Все равно что думать о вымышленных, несуществующих в яви местах – занятие, которое непременно заставит вас воспарить над обыденностью. Однако это потребует предельной концентрации энергии. Об этой протее я еще скажу…

Четырнадцатый лунатик

Еще один лунатик.

Пустой день, но я в этот день неизменно вспоминаю покойника деда, ибо именно в четырнадцатый лунатик, то есть аккурат в самую середину самого начала осени, он доставал из-под дивана заповедную шкатулку-коробочку. Открывался новый рыбацкий сезон. Мне кажется, тут есть прямая связь еще с одним лунатическим днем – днем детства.

Мне всегда отчаянно хочется перескочить через такие дни, и при этом не то чтобы у меня было несчастливое детство, но, кажется, именно там, именно там укоренилось то самое чувство одиночества, которое и сейчас со мной. Потихоньку мерцающие, изрядно потертые костяшки настольных игр редко от него спасали, когда я был маленьким, не спасают и теперь. Для меня поэтому нет никакой радости в праздновании этого дня детства, с его лубочным обязательным счастьем, с его нарочитой семейственностью, - нет и всё тут.

Шестнадцатый лунатик

Месяц переваливает за свою половину, катится под уклон.

День памяти изобретателя микроскопа.

Кажется, это была игуана среднего, чрезвычайно промежуточного пола – такие, я заметил по историческим хроникам, чаще всего и бывают изобретателями самых неожиданных вещей, как предметов, так и понятий.

Например, и это мне известно совершенно точно, именно игуаной промежуточного пола был изобретен способ праздничного времяпровождения – путешествие по канату в главный ярмарочный день. Как правило, подобное выглядит весьма зрелищно – ни один обыватель, ни один фабричный работник (при всём, разумеется, уважении, при всём уважении!!!), ни один кондуктор в трамвае и завинтиватель крышечек на баночках с потерявшимися ключами – никто не додумался бы до того, чтобы изобрести такой вид путешествия – по растянутому на восьмиметровой высоте над Альбиносовой городской площадью канате, на глазах у толпы, собравшейся внизу и глазеющей на тебя во все глаза, во все чешуйки… Как здесь не оступиться, не потерять над собой контроль! Опасное развлечение, что ни говори.

Впрочем, опять я не о том. Нужно о канатаходцах писать в особо предназначенный день, день хождения по канату.

Сейчас о микроскопе.

Микроскоп, по-моему, весьма полезная вещь. Помню, был у меня такой период в жизни, - как раз, возможно, в год становления личности – этот год мало для кого из нас, игуан, проходит гладко. Он всегда ознаменован душевными катаклизмами.

Тогда-то я и взял микроскоп напрокат в старой антикварной лавке. Я колебался тогда, помню, и никак не мог определиться с выбором, не знал, какую взять вещь… Хотелось уволочь к себе в конуру, то бишь в творческую мастерскую, всё и сразу. Жаль, не оказалось необходимого количества денежных знаков, да и большего мешка, также как и тележки на колёсиках, тоже не было. Хм…

Все вещи там, в той лавке, выглядели такими старыми, что казалось, от одного прикосновения они могут рассыпаться в пыль…

Там была швейная машинка, в которую я чуть не влюбился. Чуть не взял ее для одного из своих натюрмортов. Остановило только одно – в то время (да, я уже занимался живописью…) я предпочитал изображать фрукты и искусственных механических бабочек. Позже возникла страсть к манекенам…

Но микроскоп! Микроскоп, честное слово, - это было нечто! Продавец, мужчина в скукоженных, гигантского размера шлепанцах – почему они мне и запомнились, так уж были несуразны, - объяснил подробно, как пользоваться им, как закреплять стеклышки в держателе, как подкручивать винт, чтобы ослабить или увеличить резкость изображения. И вот я принес чудо-прибор домой.

Закрепил один из уже готовых, то есть… очень давно выращенных кристаллов в держателе. Микроскоп был что надо, потому что сквозь смотровое стекло я разглядел целый мир. Не знал, что этот кристалл окажется таким многообещающим. Внутри него я словно бы увидел что-то вроде карты… Да, точно, совершенно так – это была карта, на ней несколько городов, лабиринтов, прочих мест… Что такого хотел рассказать мне кристалл? Чем таким он хотел поддержать меня. Это была поддержка, причем весьма агрессивная, немного смахивающая за беличий бег. Забыл сказать, - в этой антикварной лавке возле самого окна стояло колесо с бегущей в нем согласно заведенному ритуалу белкой… Никогда не одобрял, что некоторые игуаны склонны так мучить белок для собственной забавы, так же как и хамелеонов… Так вот, в этом кристалле были и белки, возможно, собранные вместе в тот самый, искомый беличий день. Были дороги и лодки, и фонари, и всё это внутри, меж голубовато-синих граней. А может, мне просто мерещилась эта карта с городами внутри? И путник с деревянной клюкой, бредущий по дороге? Кто это был? С кристаллами никогда нельзя узнать наверняка…. Все равно что зашиваешь дыры на ткани – никогда не известно, получится ли у тебя восстановить это дырчатое, излохмаченное кружево в полноценное полотно. В кристаллах такого рода, выращенных ли при помощи фосфорной соли или без нее, можно увидеть слишком много всего: и старинные походы бумажных рыцарей, и разрушение башен, и город запрещенного искусства. Этот последний… не может не вызывать холодка в позвоночнике. Не может не ужасать тамошний диктатор Му, которого бедные-несчастные, извалтоженные местные жители не могут свергнуть вот уже на протяжении нескольких революций. Внутри кристаллов можно увидеть племя черепахоголовых нельфедор, летающих среди сбившихся в стайки облаков – видимо, при помощи крыльев, которые изобрел знаменитый Игнат Кордынцев. Люди в птичьих клетках рассказывали мне о нем…. Помимо искусственных крыльев, и облаков, и дирижаблей, в кристаллах можно увидеть море, всю морскую толщу воды – до самого дна, почти со всеми ее обитателями. Кристаллы бывают очень щедрыми, они склонны рассказывать обо всем, ничего не скрывая. Особенно, конечно, любят показывать море кристаллы черного и синего цвета.

Мне всегда нравилось наблюдать за кристаллами.

Чтобы вырастить хороший кристалл, требуется немало усилий, терпения, и плюс к тому – немало самой качественной, отличной соли…

Соль из породы говорящей подойдет лучше всего. Очень жаль, что ее трудно достать.

Опять же, это два разных занятия, которые я и снова, и снова, опять, и по новой, свожу в одно – выращивание кристалла и то, что можно в нем увидеть.

Глава 10

Восемнадцатый лунатик

День разрешенного бреда.

Иногда, и это не самое приятное из того, что происходит в игуаньем городе, представители нашего народца начинают всерьез страдать от так называемого «синдрома потока сознания». В этот день разрешено вставать на всяческие возвышения, но также и забираться в глубокие ямы. Ниже, намного ниже уровня моря. В этом случае, однако, вещателю потребуется рупор. Лунатический месяц вообще в этом плане достаточно тяжелый, ибо переполнен всяческими излишествами психологического плана. Может быть, это происходит из-за чисто погодных особенностей – психологи высказывают предположение, что переход от зимы к осени воздействует на подсознание наших братьев весьма агрессивно, особенно на тех, кто абсентно-зависим, склонен предаваться Ысти по ничтожному поводу, а то и вовсе без повода, на тех, кто обладает меланхолическим, неустойчивым либо взбалмошным нравом.

Девятнадцатый лунатик

День противопоставлений.

Сегодня мне хочется размышлять о людях. Именно их мир, насколько я могу судить – потому что, как ни крути, я их знаю всё же не очень хорошо, то есть не так хорошо, чтобы делать совсем уж далеко идущие выводы.

Противопоставление «человек – зверь», в принципе, понятно мне, и оно, как там у них философски говорится, человеческое, слишком человеческое… Они обособляют себя. Мы, то бишь игуаны, тоже в каком-то смысле противопоставляем себя явлениям окружающего мира. Ни одна игуана не станет, скажем, отождествлять себя с придорожным камнем или фарфоровой маслёнкой для пряностей, будь она хоть трижды хороша с этой своей волосинкой-трещинкой на левом, слегка закопченном от соседства с керосиновой лампочкой боку…

Игуана не станет отождествлять себя с какой-либо вещью, с росинкой, листом иннобутарника, цветущего либо засохшего, без разницы, - но не станет и предаваться аду противопоставлений: хорошее – плохое, живое – мертвое, неподвижное – способное к регенерации, и так далее.

Первое еленя

Елень – месяц капризный, но уже склонный, в отличие от месяца лунатиков, вас успокоить. Первый день еленя – самый трудный, дальше ты уже понимаешь, что будет легче. День прибывает, даже у очень слабых силы накапливаются.

Елень. День второй

Сегодня один из самых вроде веселых дней в календаре игуаны – деятельность кристаллов в научных банках псевдонаучных институтов никем не ограничена, никто не мешает… Сегодня ко мне явился посыльный от Великого Ывзиря. Ласточки летали низко, что вообще не свойственно утренней погоде в игуаньем городе.

Посыльный, хочу сказать, был совсем другой, не тот, что приходит ко мне обычно… Он выглядел почти как зеркальная копия, - нельзя отрицать, что почти все посыльные Великого Ывзиря похожи один на другого, - иногда, и даже весьма часто, возникает впечатление, словно они выполнены под копирку…

Впрочем, тут еще и елень – непонятный месяц, в котором один день – осень, другой – зима, третий похож на весну, а четвертый вообще столь сер, что кажется сбежавшим из сфумато, месяца мечтателей.

Елень. День третий

Хаос в моих мыслях, некоторая неупорядоченность, отсутствие вдохновения – всё это, вместе взятое, не могло не привести к тому, что в профессии начались серьезные неприятности… Вообще, третий елень – день, как правило, тихий и спокойный, еще один день межсезонья, просто ещё один день, в котором отсутствуют диалоги. Молчание. После довольно хаотичного месяца лунатиков все вроде как приходит в норму. Этот день – системный, и можно даже всерьез начать задумываться о том, чтобы начать составить карту местностей, что в реальности существуют как бы наполовину, одной ногой стоят… Скептики улыбнутся моей романтичности, а всё-таки… Эх, если бы еще у меня оставалось чуть побольше времени, я бы, может, и занялся этим. То есть, у меня есть что сказать и нарисовать, например, по поводу таких мест, как Стрекодельфия, или город запрещённого искусства, или то же Замороженное Шапито, о котором достоверно мне, разумеется, мало известно, зато я часто вижу его в своих одноцветных снах. Или вот ещё, это место недавно появилось на карте таких несуществующих мест – Картонные углы.

Но у меня всё время отнимает ведение Календаря. Великому Ывзирю этого не объяснишь – не скажешь ведь, что я, к примеру, чувствую в себе силы и вдохновение, чтобы заняться Картонными углами, и тем, и другим, и третьим – чего доброго, он ещё подумает, будто я личность, которая неспособна сосредоточиться на чём-то одном. Хотя… отчасти… так и есть.

Словом, такая распыленность, такая невозможность упереться и копать в одном направлении может мне повредить в дальнейшем. Но что поделать. Таков уж я. Трудно менять характер. Кстати, среди совсем старых, очень почтенных камневедов бытует такое мнение, что камни меняют характер порой даже быстрее и охотнее, чем иные представители игуаньего народца. А ведь известно, что более неповоротливых в плане воображения и более медлительных сущностей, чем камни, трудно сыскать.

На развале – антикварном рынке – лежит прямо на камнях множество старых вещей. Иногда и мне свойственно бродить там в поисках лёгкостью. Скажу вам, что и прочие, как бесцветные, так и насквозь радужно-опрозраченные игуаны художественного склада психики встречаются здесь довольно часто, - что-то из вещичек можно купить, если есть продавец, а что-то прикарманить просто так, потому что оно всё равно ничейное…

Чего здесь только нет… Старые ботинки, носатые камни.

Иногда я находил предметы, которые напоминали о разных местах – в частности, шапка в красно-белую полоску, с длинным колпаком, явно была потеряна или выброшена обитателем башни Имаго или Замороженного шапито. Имитация крыльев бабочки из папье-маше напомнила об Игнате Кордынцеве, знаменитом изобретателе механических крыльев из Местности промежуточных холмов. Уж там, читывал я в книгах, случается много всякого. Честно говоря, я часто представлял себя обладателем таких вот искусственных крыльев. Слышал, что у них там, то есть в том месте, где живёт Кордынцев, этими крыльями умеют пользоваться даже психически неполноценные личности и калеки… Но увы, я не страстный путешественник. Не Туркиус… Я скорее склонен к путешествиям в мыслях.

Один из этих миров я вижу, когда рассматриваю то ли скомканное оригами – фонарик из грубого оберточного листа, то ли просто смятый бумажный комок, трудно различить. Я вижу мир, чье имя… кажется, так - Картонные углы… Двигать предметы с места на место – так порой делают те, кто хочет сосредоточиться… Таким игуанам-недотёпам вещички, маленькие и хрупкие, стремительные и малоподвижные, помогают вновь обрести внутреннее равновесие. Я вижу этот мир, город и пригороды, ясно различию Картонные Углы и без таких ритуалов. Хотя, конечно, ничего не говорю, некоторая доза вдохновения могла бы пригодиться.

Некий бумажный мир. Существа из бумаги враждуют там с незваными агрессорами – саламандрами, а всякий знает, что саламандра – навсегда огненная тварь, так уж вышло. Еще один враг бумажных сущностей – вода.

Это необычный мир. Возможно даже, что его необычность в разы превышает тайны Замороженного шапито. Но я отчетливо вижу. На перекрестках там стоят бежевые, очень бледные афишные тумбы, и еще там всегда мутный опаловый сумрак.

Геометрия опала, живущая там, возникает из пустой точки. Песочные часы. Бахрома. Фонарики с чрезвычайными, свисающими до самой нежно бежевой земли нитями. Цвета, которые имеет почти каждый дом, каждый забор, каждый целлюлоидный комбинат Картонных Углов – бледно-коричневый, тёмно-коричневый. Серый. Песочный. Может быть, охра.

Елень. День пятый - день дирижаблей

Пятый день в моем сознании всегда был тесно связан с днем потерянных вещей. Почему? Объяснение простое.

Так уж повелось, что потерянные вещи часто находились (если, конечно, игуаны вообще пускались на их поиски, - поскольку нет ведь у них такой привычки…) именно на борту, в пыльных кубриках, и под крышками смотровых скамеек дирижаблей. Но… про день потерянных вещей позже. Всему, как говорится, своё, совиное и игуанье время. Почему так говорится? Ну, так уж издревле повелось.

Возможно, прежде, очень давно, совы и игуаны странствовали на дирижаблях меж воздушных островов, что называется, бок о бок. Вот только точных сведений не то что у меня, а даже у Ывзирьных историков на этот счет нет.

Я понимаю, насколько важен этот день – когда-то в ходу была эпоха летающих островов – очень давно, может быть, еще прежде средневековья… Во всяком случае, ни люди, ни камни о том не слышали. Это был все еще елень, но я снова потерял все следы. День дирижаблей застал меня роющимся в груде тетрадей, - нет, не в поисках вдохновенья, как это можно было подумать, но в поисках хотя бы следов… Всему виной моя неорганизованность. Возможно, моя лень. Дни кристаллов и дни улиток на Слизнекрылой набережной. Одно лепится в моих воспоминаниях и предчувствиях к другому. Если бы, ох если бы это было так легко прилепить…

День дирижаблей… Я стоял и смотрел, как они летят. Разумеется, со смотровой площадки наблюдать за этим куда удобней – помимо того, что открывается исчерпывающий вид на город, видны те детали, которые на аэродроме просто не видны.

Шестой елень. День географических карт

За днем дирижаблей следовали другие дни. Трудно было остановить этот процесс, да и к чему? Я исправно получал своё пособие, вел календарь, но мне о многом стало мечтаться… Как будто приближался день, когда я уже готов был отправиться в дорогу.

Я представлял себе город Имаго, но день географических карт меня остановил – и мысли о Туркиусе, и найденная рукопись праправнучки главной игуаньей инфанты… Н-да, как ни странно шли мои дела в игуаньем городе, но не так уж там было плохо.

Тышлефопулос, появляющийся примерно на второй странице – причем мне трудно было понять, кто он есть – продавец грибов, странник или король – скорее последнее – вот это существо полностью захватило моё читательское воображение, благо что он был хоть и прозрачен, но перескакивал со страницы на страницу с легкостью существа полностью бесплотного. Географические карты – дело хорошее, но пока даже самые лучшие и подробные из них заставляли мысли путаться.

Что касается дирижаблей, тут многое запутано. И не ясно до конца. Почему, например, на них не разрешают летать далеко?

А мне бы хотелось, например, именно с дирижаблей увидеть мир Картонных углов, и Стрекодельфию… И даже фосфорный завод. Признаюсь, я хотел бы видеть как глобальные вещи, так и разные мелочи.

Короче говоря, многие вещи хотел бы я увидеть. Но не всё даётся легко. Долгое время, когда мне в силу различных причин приходилось закрывать глаза на собственную худождевательную натуру, я и мечтать не смел о том, чтобы видеть соседние миры. Но это не значило, что я о них забыл.

Отнюдь. Я не забывал.

Что еще можно увидеть с борта дирижабля (при условии, конечно, что Великий Ывзирь позволил бы представителям игуаньего народца летать достаточно далеко)? Итак, что же еще?

Может быть, обратно-костную пустыню? Или город Запрещенного искусства? А что, если даже башню Имаго, где, если Туркиус не наврал, и находится то самое внутреннее замороженное шапито?

Вспоминая об этом (и будучи благодарным дирижаблям за то, что они натолкнули меня на такие смелые мысли), я боялся утратить что-то для себя важное. Я всё думал: а вдруг я что-то упускаю? И вот тут-то дирижабли могли бы мне здорово помочь.

Всё же, как ни крути, путешествия – вещь, которая расширяет кругозор, в этом они сходны с кристаллографией, но…

Хоть путешествия могут быть безусловно полезны, вряд ли следует пускаться в них неподготовленными. Это просто глупо. Разные опасности, непредсказуемые обстоятельства.

Вот если вы готовы как следует, тогда другое дело. Тогда можно и башню Имаго увидеть… скажем, с борта дирижабля… подобравшись совсем близко.

Глава 11

Елень номер семь. День перевернутых путешествий

Так вот, о чем я?

Этот день принес неожиданные неприятности.

Стук в дверь.

Я сразу открыл, не ожидая никакого подвоха – на пороге стоял новый посыльный от Великого Ывзиря. Кажется, я уже упоминал, что все они были на одно лицо, словно вылеплены из сверхпрочной глины по определенному шаблону.

Он произнес только одну фразу:

- Готовьтесь к неприятностям.

Кажется, я и правда слишком увлекся воображаемыми путешествиями и дальними мысленными полетами. Возможно, так оно и есть. Я видел нити, свисающие с облаков, и ощущал на лице нежное прикосновение кристаллических ураганов, но воображаемые странствия, они же странствия перевернутые, всегда бывают далеки от реальности.

Восьмой елень. День фосфорной соли

Фосфорная соль – прекраснейшее вещество, почти такое же незаменимое и столь же редкое, как, например, микроскоп или логарифмическая астрономная линейка. Именно с помощью фосфорной соли, которая, строго говоря, не является ни наркотиком, ни медикаментом, ни каким-либо химическим веществом, - это лишь наполовину реальная субстанция, хоть она и материальна, и ее можно пощупать, и подержать в руках, и повертеть на кончике левого клювовидного отростка, но лишь в том случае, если вы не очень восприимчивы к запахам (ее аромат такой крепкий, что можно легко потерять сознание) – именно с помощью фосфорной соли игуаны, как правило, осуществляют свои медитативные полеты.

Девятый елень. День людей, посаженных в птичьи клетки

Их можно было увидеть на перекрестке, где особенно часто и с непредсказуемой легкостью менялась погода – даже те игуаны, что не были метеозависимы, не успевали к этому привыкнуть.

Там, на перекрёстке, вглядываясь в их хорошо пропеченные пасмурные лица, я всё думал о том, как, должно быть, сложно привыкнуть к этим неизбежным погодным переменам. Но люди просто вынуждены были приспосабливаться. Часто они сидели в своих птичьих клетках под проливным дождем, чирикая о чем-то на своем несложном языке, который я со временем научился хорошо понимать… Мне всегда легко давались языки. И вот, когда я уже мог понимать – стал иногда их слушать. Всё же люди – другой народ, и они всегда, еще с тех времен, когда я увлекался их литературой, казались мне интересными. Они будили вдохновение - все эти цепи и замочки на клетках, их разговоры о человеческой родине… А порой и о Стрекодельфии они говорили – кто-то из них, возможно, удосужился побывать и там… Во всяком случае, название этой местности всплывало в разговорах. Всегда любопытно послушать кто из неигуаньей сферы – поговорить с представителями царства камней, с кристаллами и… ну с людьми тоже.

Один старик из человечьего отряда рассказал мне о великом переселении народов, с острова на остров – переселении, которое могло осуществиться лишь при помощи дирижаблей – тех, что так похожи на наши. Старик говорил убедительно, у меня не было причин ему не верить.

Дескать, случались у них там, в бытность его внутри человеческой империи, времена, когда это переселение с острова на остров являлось их главным делом. И вот, слушая его, старого пленника скучной прочной клетки, увешанной запотевшими бубенцами, я пытался представить себе и эти острова, и переселение. Со скарбом, свисающими с краев неуклюжих небесных повозок хрупкими цветами и веревочными лесенками, и фонарями, и навигационными приборами, и декоративными украшениями в форме свернутых в узенькие трубочки бумажных писем. Многое можно было вообразить, но еще лучше было слушать. А что я не очень мог себе представить, так это ощущение полёта – игуана не может достаточно достоверно представить полёт.

Ведь мы при полетах обычно пользуемся вспомогательными средствами как химического, так и механического происхождения.

Люди, сидящие в птичьих клетках, были довольно словоохотливы, и я многое услышал от них про мир воздушных островов. По всему выходило, что воздушные острова достаточно далеко от города Игуаны. И всё же, опять-таки, согласно словам старика, добраться туда было вполне реально. И нельзя тут умолчать вот еще о чём – я слышал об этом мире не только от узников птичьих клеток, но и от Туркиуса, и еще от Марципаны – ничего удивительно, ведь их обоих привлекало всё необычное.

Десятый елень. День, посвященный великому принципу выращивания мира

Честно говоря, я включаю в календарь Игуаны этот день чисто машинально – он следует за днем людей, посаженных в птичьи клетки. А если вспомнить еще про день дирижаблей, то здесь тоже существует некая связь. Она не очень очевидна, но это не значит, что ее нет. Разговоры людей в птичьих клетках, и особенно того старика, который, кажется, был у них не то королем, не то императором, были полны скрытых намеков, и многое я не понимал, но всё-таки внутри у меня жила уверенность, что рано или поздно для меня это будет уже не намеками, а некой непреложной истиной.

Так вот, о великом принципе выращивания мира я впервые и услышал как раз от старика в птичьей клетке. Седые волосы занимали чуть ли не пол клетки, это завораживало и добавляло происходящему комичности. Разве можно воспринимать всерьез рассказы о том, что и в древней человеческой цивилизации, также как и в их мире воздушных островов такие существа, как мы, игуаны, жили и живут в плену в небольших стеклянных ящиках с подогревом? А ящики эти называются не то тентониумами, не то тештариумами? А может, и террариумами? Я не совсемрасслышал.

И всё-таки, в его рассказе о великом принципе выращивания мира мне почудилось зерно какой-то вдохновляющей, важной истины. Например, он говорил:

- Принцип выращивания мира включает в себя важный процесс подготовки. Для тебя могу сказать – любой мир можно вырастить почти с абсолютного нуля. Например, леввестрольны-худождеватели, которые живут в своих узких норах близ города Имаго, рассказали мне о твоих мыслях, составитель игуаньего календаря.

Поскольку я только улыбался в ответ на разглагольствования о моих мыслях, старик-король из птичьей клетки продолжал:

- Эти леввестрольны рассказали мне о твоем друге Туркиусе, который давно – очень или не очень – это уж тебе решать – отправился в город Имаго искать замороженное шапито.

- У меня действительно был такой друг, - заметил я.

- Ну так вот, ни города Имаго, ни замороженного шапито не существовало до тех пор, пока Туркиус не вырастил мысленно ни то, ни другое.

- ?…

- Главное, что нужно при выращивании мира – внимание и концентрация. Сосредоточенность. Вот несколько способов, с помощью которых я создал для себя два воздушных острова.

… И тут он стал мне рассказывать эти способы, думая, что они мне могут пригодиться. Что само по себе выглядело несколько странно, тем более что я об этом его не спрашивал. Я его, впрочем, постоянно перебивал:

- Глубина… - говорил старик из птичьей клетки. – Будь ты хоть король, хоть нищий, которых было много, так много на моих островах… словно чаек на морском берегу…Будь ты хоть королём, хоть птицеловом, хоть облезлым скоробейником – глубина крайне важна. Иначе ты просто не сможешь нырнуть. Итак, первым дело – сосредоточиться. Успокоиться. Отбросить мысли о суете суетной, о той, что каждодневно. И начни. Если ты худождеватель, тебе, думаю, будет хорошо понятно и отчетливо видно всё то, о чем я говорю. Танцоры вылавливают свои танцы сетями при помощи снов. Сети должны быть крайне прочными. Летающих рыб и всякие посторонние предметы вроде цветных веревочек, вородослей и узелков на память, - выбрасывай без зазрения совести, бери лишь то, что необходимо.

- Итак, после погружения на глубину… Что дальше делать, чтобы вырастить мир?

- Это мои личные способы выращивания. Должен тебе признаться, что именно так я выращивал острова. Леввестрольны таким способом – вернее, они немножко иной, свой способ используют – выращивают картины, статуи и новые норы для своих семей. Если ты составитель календаря, ты можешь использовать эти способы, чтобы вырастить свой очередной календарный день. И даже забежать далеко вперед. Например, ты находишься внутри второго мартобря, а забегаешь в ыстный граблень, когда даже деревья переворачиваются вверх корнями, предпочитая стылый воздух жесткой как камень земле… Ливитоды-часовики при помощи моих способов-выращиваний растят новые часы. Могут даже вырастить совершенно новое, с иголчки, время, вот только, честно сказать, мне в это верится с трудом… Слышал, слышал, слышал я про эту концепцию – голубое время, синее время, каменное, чешуйчатое. Говорят, что ливитоды не только сами выращивают с помощью струйных и нефритово-мусорных способов новое время, но даже умудряются упаковывать его при помощи стеклянных банок для засолки лопухов, плотно завертывая свою продукцию в театральные диалоговые окна, которые, как известно, почти не пропускают свет. Не знаю, говорил ли ты с ливитодами…

- Нет, я не говорил с ливитодами. Я никогда с ними не говорил.

Впрочем, мне сама возможность того, что это реально, казалась чем-то фантастическим вывертом воображения… Но он продолжал, пресекая мои возможные возражения… Королю, как видно, хотелось быстрее рассказать об этих способах выращивания миров.

- Итак, первый способ – повторюсь, он подходит и для выращивания острова, и для выращивания времени – стеклянного либо синего, уж какое вам больше подходит и нравится. И для картин, и для календарных дней… Скажем, захочешь ты вырастить восемнадцатый олебастр – предвесенний месяц, кажется? Или жарколетний? Не подскажешь? Сколько живу у вас, игуан, в этой проклятой птичьей клетке, не могу привыкнуть к вашему календарю… Итак, я при помощи первого способа выращивал острова. Я назвал этот способ невероятным… Следует взять обычный горшок.

Я скривился в разочарованной мине, а мой носовой клювовидный отросток побледнел от недоумения.

- Следует взять самый обычный керамический горшок, как для комнатных растений, - продолжил он как ни в чем не бывало, - а уж землесмесь тоже можно выбрать по вкусу…Затем – идеальное семечко, кристаллическое зерно. Вполне допустимо использовать ультрамариновые виды кристаллов. Из них получаются великолепные острова, где будет множество городов и растений. И фабрик. Всё по вашему желанию. Но и от исходного кристалла, разумеется, зависит многое…Нужно со спокойный и ровным сердцем засыпать кристалл песком и землей. Примерно так сажают растения, но есть и разница – ведь вы же намерены вырастить не цветок, а остров.

Он говорил очень путанно…

Помимо способов «король» рассказал также и об ингредиентах, потребных для выращивания любого мира, пусть даже самого маленького. Одиночество – старик, видно, не знал, что этот ингредиент обязателен не только для духовного развития людей, но и для игуан тоже, и даже для камней, - если, конечно, они не опасаются совсем остановится в своем развитии.

Другие необходимости, помимо одиночества? Согласно словам старика: перо птицы Несфолтокс, живущей внутри собственной тревоги, дождь или просто повышенная влажность воздуха. Мраморная крошка. Для создания нужного эффекта – пыль, облачко, туман, с помощью которых при определенной сноровке можно якобы изваять что угодно. В деле выращивания мира – ну, по крайней мере, я понял именно так из его слов – важно точное нахождение этого мира среди прочих воздушных островов и наличие карты, а также верные древние инструкции. Я так полагаю, что некоторые наши игуаньи грибоведы тоже могли бы сказать что-то по поводу этих инструкций, поскольку именно грибоведы по складу своего характера и уровню образования обожают всякие руководства, планы, чертежики, схемы…

О чем еще говорил старик? Помимо принципа выращивания мира, он много говорил о путешествиях – это напрямую не слишком относится к нам, игуанам, поскольку у нас всё явно не так, как у людей. Мы не зациклены на вещах так, как люди. Мы способны к нематериальным странствиям, а людям, судя, опять же, по словам старика, требуются всегда какие-то хитроумные механизмы, - похожие на птиц, битком набитые шестеренками, магнитами, лопастями, перегородками, гайками. Без этого, по словам старика, ни один дирижабль не перевезет толпу переселенцев с одного острова на другой.

Глава 12

Елень номер одиннадцать. День паука-дифлантополуса

Здесь на первый взгляд нет никакой связи, но именно день этого насекомого отмечали некоторые мои знакомые худождеватели одиннадцатого числа.

Подобный праздник обычно сопровождался у них сеансами спонтанного рисования. Так, они собирались в мастерских и начинали рисовать – различными красками, используя древесные веточки и птичьи лапки. При этом они (да и ваш покорный слуга вместе с ними тоже, поскольку я тоже тогда имел смелость думать, будто моё предназначение – худождевать и только худождевать) использовали множество забавных ритуалов, связанных с тем, что спонтанному рисованию якобы очень сильно способствует этот паук-дифлантополус, которого в реальности никто не видел, но который… опять-таки, согласно утверждениям некоторых мистически настроенных худождевателей, непременно где-то существует. И очень помогает в рисовании и лепке, особенно если у вас ничего не клеится.

Я не только слышал об этом существе от юных мастеров (кстати, они утверждали, помнится, что он обитает в лабиринтах и на берегах нечаянно свернувших с пути ручьев) – у меня есть о нем и еще кое-какие сведения.

Вроде как он, паук-дифлантополус, стережет подножие башни Имаго.

Туркиус не писал мне о нем, но его видела в своих отчетливых снах-предвестиях Марципана.

И это не какой-нибудь человечек в шляпе – ну да, конечно, разумеется, поначалу я видел таких пауков как тех, что были слегка похожи на стариков и подростков, заключенных в птичьи клетки, мирно и хрупко позвякивающие на своих изрядно расшатавшихся подвесках. О да, однажды я даже написал Великому Ывзирю письмо о том, насколько некорректно держать людей в таких клетках, и что они такие же полноценные существа, как и мы, игуаны, и заслуживают свободы, поскольку даже занимаются словесным творчеством. Ответа не последовало… И думаю, в нашем игуаньем мире такое гуманное отношение к людям-пленникам не очень-то одобрительно. А может, когда-нибудь я добьюсь своего, смогу хотя бы посредством этого календаря внушить, что и люди, и даже осенние каннибалы имеют такое же право на свободное существование, как и мы, игуаны… Но это отдельная тема, а я сейчас пытался рассказать про дифлантополуса.

…Итак, паук чем-то, возможно, своим видом и напоминает старого короля из птичьей клетки, но паук, всё же, как ни крути, был явно из разряда несуществующих… Впрочем, если использовать его как наживку при действе, называемом «Выращивание мира», как знать? Возможно, он и стал бы явным, скажем так, торжественно проследовал бы из категории в категорию.

Елень тринадцатый. Рассказ старика в птичьей клетке о переселении с одного воздушного острова на другой

- Тот небесный остров был похож на меня, - сказал старик. – И дело тут даже не в моей жажде власти, не в моей страсти к собиранию грибниц и древовидных цветов. Дело было не в большом числе подопечных и слуг – у вас, игуан, вроде бы нет слуг, и кстати, ваше общество кажется мне устроенным довольно мудро…

Старик говорил, я бы даже определил это так – вещал, а я был склонен слушать его, не перебивая…

- Это не передать… как мне трудно, как тяжело было оставить свой любимый остров – ты даже не представляешь! Смириться было почти невозможно! Великое переселение народов больно ударило по мне, - Марципана, она же Модэста, человеческая инфанта, утратившая свое воздушное королевство и подданных, слушала старика вместе со мной…

А он продолжал, довольно сумбурно, но кое-что понять было всё-таки можно:

- Одни деревца росли у воды – эти были особенно восприимчивы к переменам и начали нервничать, едва мои подданные взялись за упаковку вещей. Два крошечных носильщика почтальонных билетов сидели прямо на дорожке из гравия вперемешку с камушками, обшитыми обивкой из игуаньей кожи – слушая его, я невольно поморщился, но не в силах был просто встать с места и уйти, как бы мерзко не звучали для моих игуаньих ушей особо дикие фрагменты его рассказа…- Эти деревца знали очень многое, например, именно они поведали мне, что Офли был первым жителем Стрекодельфии, который осознавал существование башни Имаго как несомненную данность. Вообще, эти деревца рассказывали мне о многих местах и существах, и потому при переезде их было особенно жалко. На пастбищах и в парках моего небесного острова росло столько экзотических растений и грибниц, таких капризных в уходе… И вот при переезде стольким из них пришлось пострадать… и даже погибнуть… А возможности моего нового острова показались мне поначалу весьма скромными. Во-первых, он был слишком маленьким. Во-вторых, я очень долго не мог к нему привыкнуть. Ну и, наконец, управление там тоже было не ахти. На каждом нашем острове, да будет

Глава 13

Двадцать первый елень. День лабиринтов

В предместьях игуаньего города с незапамятных времен существует несколько лабиринтов. Они довольно маленькие, даже немного похожи на макеты…

Глядя на них, поневоле начинаешь думать: где-то в других местах, далеких от города Игуаны или не очень, расположены их вузуально-реальные воплощения, настоящие, большие. Те, для которых наши, игуаньи, остались лишь предварительными набросками…

Конечно, и в наших лабиринтах есть очарование, несмотря на то, что по утрам они весьма смахивают на нечто бутафорское. Ненастоящее. Пыль…

Наши лабиринты подвижны. Если в моем ежедневном ведении календаря случаются белые пятна, которые, что говорить, сильно раздражают ввиду своей неизбежности, - короче, когда мое дело останавливается, прогулки в этих лабиринтах мне помогают.

Так нечасто встретишь представителя игуаньего народца – кому же хочется заблудиться, что средь бела дня, что лунной ночью?

Понятное дело, существа, которые в лабиринтах чувствуют себя как рыба в воде. К примеру, чего стоит один только дербенфлюц – насекомое, чем-то похожее на стрекозу – если бы не одно но – нарост над псевдофацетными глазами, похожий на шутовскую шапочку… Или осенние каннибалы – им тоже, насколько мне известно, нравится в лабиринтах.

Владельцы людей, на веки вечные запакованных в птичьи клетки – или гибких говорящих акробато-червей, которые никогда и не на что не годятся (между прочим, хранить их в игуаньих жилищах – почти незаконно), - так вот, только такие маргиналы порой и обживаютнаименее подвижные куски лабиринтов. Здесь, если только конечно кусок этот не едет куда-то, - здесь их не трогают ни радикально настроенные студенты-поборники душевной чистоты, ни представители Верховного Ывзиря, ни младшие ывзирьные чиновники.

Странное дело – лабиринты мне нравятся не за то, что они якобы пробуждают вдохновение. Об этом, и на мой взгляд, совершенно напрасно, любят рассуждать в худождевательных кругах. Нет, не за это. Наоборот. По давней исторической традиции лабиринты принято воспринимать как то, что, буквально, - «нас связывает». Вот так. Не очень понятно, как к этому относиться и как это воспринимать, - но… но…

Двадцать второй елень. День первой улитки

Разговоры с людьми, точнее, не столько даже разговоры, сколько выслушивание их рассказов – по большей части, конечно, эпоса старика, Короля Внезапного острова, ну и Марципаны, конечно, Марципаны… Этой маленькой девочки, свергнутой инфанты… - все эти разговоры чрезвычайно увлекли меня, и гнутые прутья птичьих клеток тут тоже не могли быть помехой. Они не мешали ничуть, и я слушал с напряженным, устойчивым вниманием.

Какие помехи…В то время, когда мне бы следовало всецело погрузиться в календарь, в мои прямые обязанности, которые я давно выполнял лишь эпизодически, - а ведь день улитки всегда такой холодный… Он никуда не относится. Ни к осени, ни к зиме, ни к погоде, которая обычно спускается на древесные ветки во время сфумато. Что это за месяц? Нельзя назвать его осенним месяцем, к примеру.

Вот уж не думал, что именно сейчас начнутся такие неприятности с работой. Во-первых, заявился даже не посыльный с деньгами и общими фразами от великого Ывзиря, а совсем иной типаж. Если говорить предельно точно - инспектор. Когда в дверь моего скромного обиталища постучали, я даже не удосужился бросить взгляд сквозь опознавательный многоцветный лям – его, кстати, давно не мешало бы протереть от старых отпечатков когтей и пальцев. Это окошко предназначено для тех игуан, кто парализован страхом внезапного разбойного нападения. Но я как-то не боялся – ну что у меня можно украсть? Фосфорной соли никогда не водилось. Деньги на прожиточный минимум сразу трачу. Или ношу с собой во внутреннем кармашке пласкердака, - и что у меня есть действительно ценного дома: ну разве что как следует разработанные медитативные камни?

Короче, открываю дверь, а там – инспектор.

Эти рыхлеманные существа так же сильно отличаются от посыльных, как ысть от тонкокостной радости. Или, к примеру, если сравнить глыбовидную улитку с обычной, дождевой…Хотя – к чему подобные сравнения?

Не удивительно, что я при таком появлении сильно расстроился. Сначала побледнел, а после резко изменил цвет с голубого на пурпурный. Надеюсь, что Ывзирьский инспектор не заострил на этом своего внимания.

Всякие странные мысли лезли в голову. В первую очередь, конечно, тревога.

И она не возникла на пустом месте.

Cдавних времен известно: инспекторы Великого Ывзиря не предвещают ничего хорошего.

Даже странно, что он явился именно в день первой улитки – поскольку лично я, не в пример другим, и месяц улитки считаю хорошим, и сами эти существа кажутся мне медитативными и способствующими просветлению. Как собственному, так и окружающих.

На нем был черный круглый котелок – головной убор совсем не вязался с тем, как обычно одеваются в близком ывзирьном окружении.

Почему-то котелок еще больше навевал ассоциации с холодным весенним ливнем. Который является прямо-таки эмблемой концентрированной, словно серная кислота, игуаньей Ысти. Конечно, еще сфуматная насквозь сырая, дырчатая дымка смога. Ее так любят слизывать глыбовидные улитки. Ну о них – чуть позже…Где дождь, там будет и рассказ о них…

Хотя, можно и сразу сказать, что глыбовидные улитки живут в Перевернутом склепе, говоря иными словами, в подземелье. Это место имеет множество названий, что не меняет сути дела.

…Посыльный от Великого Ывзиря…

Напрасно или нет, к чему, не знаю, но накануне мне приснился подробный сон о цивилизациях прошлого.

Он зашел. Я заметил у него в руке объемный пакет, - в таких обычно переносят почту не слишком радивые почтальоны, которые сначала спят целыми сутками, обнявшись по-лемурьи со своими магическими фонариками. Дырки в таких и правда завораживают: под музыку их простой, но действенной магии танцуют облака в небе, листья на деревьях и цветах, игуаны, кристаллы фосфорной соли и даже обычные грубые, хамоватые камни.

Ну вот, почтальоны эти спят, видят сны, медитируют, после чего, вконец опомнившись, кидаются разносить по истомившимся адресам кипы просроченных писем и якобы потерянных посылок. Был у меня один такой знакомый, как почтальон – весьма нерадивый… сам я тогда был худождевателем. Сейчас не о том.

Мой экзистенциальный нюх – а месяц елень, кстати, поощряет и у скептических игуан те чувства, что отвечают за самые тонкие, верхние и непыльные слои духовного мира, к которому у каждой игуаны есть доступ, - так вот, мой экзистенциальный нюх сказал, что посыльный Ывзиря принес нечто, тесно связанное с растениями – может быть, саженцы? Семена грибов?

Но я не успел узнать это точно.

Глава 14

Примечания к Календарю Игуаны, заверенные собственноручно Печатью сброшенного и сгенерированного хвоста Великого Ывзиря и человеческой инфанты Марципаны, - последние в основном относятся к дню дирижаблей, но есть и прочие.

Примечание номер один

Составитель Календаря отправлен во временную отставку – ему нашли другую работу – удобное место подсобного рабочего в грибной оранжерее. Если он сможет там работать удовлетворительно, мы рассмотрим вопрос о его повторном назначении на прежнюю должность. А пока очевидно, что ему необходим отдых. Пусть даже сам он думает по-другому… о чем свидетельствует примечание номер четыре, которое будет достоверно и настоятельно приложено ниже. В особо составленной для этого форме.

Запротоколировано младшим инспектором Великого Ывзиря при задержании Составителя Календаря Игуаны, дата точно не установлена, пришлось поставить на этом дне жилейный поплавок-плывунец в жуковидном ключе, - ориентировочно: день первой улитки. Или последний день месяца под названием елень. Ну да ладно – почтенные хроноведы в этом, думаю, разберутся.

Примечание номер два

Объяснительная записка сотрудника грибной оранжереи, касательно рабочих данных и психологического состояния бывшего составителя Игуаньего календаря:

«Меня попросили написать это объяснение, хотя я отнюдь не специалист по психологическим недугам. Этот составитель, когда его к нам привезли, снабдив в качестве провианта лишь подгнившей зимней тыквой и тощей инструкцией с правилами поведения в мокрых оранжереях, с точнейшими поправками на тему, как содержать грибы и эпифиты в лучшем состоянии, - этот составитель, он, по мне, находился явно не в лучшем из своих игуаньих состояний. В брошюрке не было нужды, это говорю вам я, обычная игуанья оранжерейная работница, самая что ни на есть рядовая, потому что брошюрка насквозь устарела. В ней даже нет каталога новых видов форфорных растений, и грибы-бормотальщики там тоже не значатся… А вот по нему, бывшему составителю календаря, сразу было видно, что ни брошюра, ни опытные сотрудники оранжереи не в силах будут помочь столь законченному меланхолику! По мне… хотя я опять-таки повторюсь, что не сильна в психологии и уж тем более психиатрии… по мне, лучше было бы оставить его на работе составителя календаря, тем более что их ведь все равно никто не читает!!!

В первый же день этот бывший составитель варварски разбил крайне ценную колбу для выращивания крайне ценного грибного суккулента. Я, конечно, одна из самых скромных сотрудниц оранжереи, и, тем не менее, ясно вижу и посему сообщаю: данный субъект совершенно не приспособлен к работе в оранжерее.

Объяснительная записка игуаны номер восемь, бывшего составителя игуаньего календаря

Для меня это было шоком. Я не ожидал. Картонные наплечники, которые инспектор довольно грубо нацепил прямо поверх моего пальто, значили только одно – меня сняли с должности ведущего…

Это было ударом. Я ждал штрафа. Может быть, грубой внушительной беседы по поводу дисциплины и желательного ограничения. Например, относительно общения с людьми в птичьих клетках. Но только не полного освобождения с места.

Инспектор просто вывел меня из дома, практически силой, не разрешив взяв с собой даже вещи, крайне необходимые в быту любой среднестатистической игуаны.

Заметив всё же, что я несколько раз поменял цвет, с тревожного на еще более панический, инспектор заметил:

- Не волнуйтесь так. Там, куда я вас привезу, будет всё необходимое. Это временная мера.

- Великий Ывзирь недоволен моей работой в качестве ведущего календаря?

- Можно сказать и так. Но я сейчас не уполномочен рассуждать с вами об этом.

- Куда мы идем?

Он не стал отвечать, потому что очевидное возникло перед глазами: нам предстояло ехать… в автомобиле… он был такой большой, что больше походил на автобус.

Колеса сильно скрипели, я замолчал и стал смотреть в окно, городской пейзаж казался особенно унылым. Впрочем, я знал – порой окружающий мир очень точно умеет копировать настроение.

Почему Великий Ывзирь был так уж недоволен моей работой? Что ожидало меня в будущем? Потерявшись в этой неизвестности, я смотрел на серые листья и стебли лыстаря – одно из самых ыстных деревьев в наших краях, не слишком избалованных высокими и веселыми растениями.

Несмотря на высокое нервное напряжение, я вдруг задремал. Ненадолго, так что проснувшись, отлично вспомнил сон – мы продолжали ехать неизвестно куда...

Но в этом сне я летел.

Каждый знает, что игуаны летать не умеют. Они просто не приспособлены для этого природой… нда… летать не умеют. Точно также как улитки со Слизнекрылой набережной… и как глыбовидные улитки. Рожденный ползать летать не может…Эта пословица используется игуанами со стародавних времен, и никто не может точно объяснить ее происхождение… А там, - я, конечно, повторяюсь, - но я летел. Это было совсем не похоже на искусственно вызванные при помощи камней-кристаллов медитативные полёты. Это было нечто иное. Куда сильнее – и прежде всего, сильнее было ощущение счастья, свободы и открывшихся бесконечных возможностей.

У меня были крылья. Не искусственные крылья Игната Кордынцева, которые всё же в ходу у нас в городе игуаны, несмотря на то, что встретить их, конечно, можно крайне редко. Тем более – не доказано ведь, что они существуют и вообще существовали когда-то.

Но нет, нет, - это были мои собственные, живые крылья. Однажды я видел в медитативном сне историю о саламандре, которая летела над пустыней. Ее нёс аист, а она пряталась в алебастровом кувшине, высовывая из нее свою аккуратную изумрудную головку. Глядя на пустыню сверху вниз. Можно ли это назвать полетом? Наверное, да, но сейчас я всё же летел иначе… Разрезая воздух собственными крыльями. Я чувствовал их силу, мощь, я имел ими пользоваться, они больше не были какой-то выдумкой и невещественным атрибутом моей духовности. Настоящие крылья! Значит ли это, что во сне я стал драконом? Нет, я оставался игуаной, это было именно так… но тем не менее, необычности, а главное, свободы крылья мне прибавили.

Примечание номер три

Ну вот, я и говорю. Его привезли, и он сразу не полюбился нашей старушке Мод. Он и правда выглядел не от мира сего. Словно пребывал одновременно в нескольких мирах. Аккуратность и любовь к нашим грибным растениям – сразу было видно, что это не про него. И еще было заметно вот что – он больше привык иметь дело с литературой или, скажем, с кристаллами… Помню свою первую реакцию, когда попала в нашу грибную оранжерею – множество растений завораживали, и я несколько раз изменила цвет. Здесь слишком много всего, грибницы надо любить, чтобы ими заниматься, некоторые из них очень капризны, другие неприятно пахнут, а какие-то настолько аристократичны и нервны, что к ним страшно прикоснуться из боязни обломать корешки.

На вопрос, какую характеристику я дала бы бывшему составителю календаря – отвечу так. Он вполне благонадежен, но оставлять его на нашей оранжерейной работе – дело совершенно лишнее. Пусть занимается тем, к чему привык. По его душевному состоянию, которое легко считывается с его внешности и его несуразных действий, видно – здесь не его место… Уж не знаю, что он там натворил, - пропускал, наверно, дни, в календаре, который в нашем городе все равно никто не читает… Ну, может, я и погорячилась, может, кто-то и читает, не суть. Главным кажется не это – главным мне представляется донести до Ывзиря и его советников, что данная игуана больше приспособлен к ведению календаря, поскольку он постоянно бормочет что-то себе под нос – поначалу это показалось мне похожим на фосфорные мантры либо астральные песнопения, потому как в его словах явно фигурировали зафиксированные воспоминания о неких полетах. Но потом я расслышала столь частые упоминания сфумато, вральска и прочих игуаньих месяцев, а также различных погодных условий, а также всевозможных упоминаний о праздниках, торжественных и не очень событиях, что стало очевидно – на уме у него лишь календарь. А вовсе не наша грибница. Болтал он еще нечто об империи островов, растущих прямо в воздухе вниз корнями – никогда, кстати, о таком не слышала и в сложной литературе не читала. Вроде бы, о таких небесных островах поведал ему один человек, из тех, что сидят себе птичьих клетках. Ну, может, и так, - не знаю, какое отношение люди в птичьих клетках имеют к ведению игуаньего календаря, только вот к нашим грибницам они уж точно отношения не имеют.

Примечание номер четыре

Как я понял, согласно распоряжению Великого Ывзиря, меня решено оставить тут надолго. Нетрудно было об этом догадаться, поскольку все прочие сотрудницы оранжереи навешивают на меня всё больше и больше заданий, которые представляются мне (это я так говорю, между прочим, но всё равно нужно об этом сказать) ужасно скучными и трудными, и я не справляюсь, ломаю корешки и разбиваю колбы, и к тому же очень нервничаю. Не успею я напортачить в одном углу оранжереи, меня тут же посылают в другое место, выполнять другое задание; я понимаю, конечно, что мы тут все выполняем очень важную миссию, помогаем вырасти уникальным грибницам, которые используются, опять же, по словам здешних работниц, для длительных мысленных путешествий и помогают справиться с лабиринтной зависимостью… да, растения, может, и неординарные, вот только я ничегошеньки не понимаю в растениях… Еще кристаллы – куда ни шло. Скучаю по дому, у меня ощущение, что нахожусь в тюремном орехе, под надежной защитой прочной скорлупы – не вырваться, не убежать, вроде бы – так надо. Сотрудницы-игуаны, как видно, работают в здешних оранжерейных условиях очень давно. Я не случайно использовал слово «сотрудницы», потому что все они как одна были женского пола. Видимо, с грибницами лучше работать не всем подряд. Но это лишь мое наблюдение, которое ни на чем не основано…

Чтобы не спятить от сложных поручений, связанных с поливом, рыхлением и обрыванием омертвелых корней, я иногда бормочу себе под нос… слова, слова, слова, повторяю, дабы не забыть, одно и тоже, потому что это почему-то кажется важным, словно меня приблизит к самой главной цели, - нечто такое, что никак нельзя упустить… лучше не упускать… Слова… Полеты на дирижабле к воздушным островам, о которых говорил старик в птичьей клетке.

Примечание номер пять

Что, если я здесь навсегда? В смысле, навеки застрял в этой грибной оранжерее? Понятно, что эти примечания вряд ли кто читает, кроме, разве, самых невесомых канцелярских ывзирьных работников, - а уж я то знаю, как они спят на своих рабочих местах, заваленные по шею бумагами, скрепками, распоряжениями, папками и скобами. Что характерно, их духовная спячка их продолжается в любой месяц года, - и даже сфумато с его целительными туманами, и даже самые свежие осенние месяцы не способны никак на нее повлиять. И в принципе, их можно понять – что поделать, канцелярская работа… Беда в том, что от издержек канцелярского производства страдают такие простые рядовые работники, самые обычные обитатели города Игуаны. Такие, как я. Так что, скорей всего, - ну, во всяком случае, я так предполагаю, о моем нытье никому не станет известно… Ну, прочитает эту папку «необходимых» примечаний какой-нибудь соня, между чашкой крепкого настоя ромашки и вторым кальяном. Прочитает, пришьет к делу о несостоятельном ведущем игуаньего календаря – и дело благополучно запихает на полку или многоножный стеллаж – видел такие, там ничего не найдешь, полно как фосфорной, так и самой простой пыли. Видел, собственно говоря, вот когда – мне нужно было получить в одной из многочисленных ывзирьных канцелярий удостоверение. Корочки. Что именно я являюсь составителем игуаньего календаря. Не слишком важный документ, а поди ж ты… Просидел в очереди в коридоре почти целый день, задыхаясь от пыли и сгустков кальянного дыма, который не переношу с детства.

И всё же, всё же, уважаемые работники канцелярий, хочу вам признаться – я хорошо понимаю вас, и все минусы вашей трудной работы, но умоляю, прочитайте и примите меры, чтобы изменить как-то моё положение! В грибной оранжерее мне явно не место – снимите меня, пожалуйста, с должности оранжерейного работника…

Примечание шестое

Первый мой разговор с грибницей состоялся не в самое подходящее время. Но разве вы не замечали - довольно интересные разговоры и знакомства всегда случаются не в лучшие времена. Что не только не отменяет, а напротив, увеличивает их ценность.

В тот день старуха дала мне не самые сложные задания, и всё же… Я знал, как сильно она меня не любила. Я понимал, разумеется, что она здесь главная, и вначале вообще ее побаивался, в особенности когда она, не на шутку разозлившись на меня, меняла цвет с черного на багровый, с багрового на пего-сфуматный, после чего на левипестровый. Каждая уважающая себя игуана знает, что лучше не вызывать появления такого левипестрового цвета ни на своей шкурке, ни уж тем более на хвостовых отростках другой игуаны – это практически медитативное насилие, а психология – очень тонкая наука. Очевидно тут лишь одно – не делай другой игуане плохо, и не делай плохо также и себе!

Злилась она, в общем, за дело – с грибницами я был слишком неуклюж. Вот почему, несмотря на то, что мне поручали самые простые оранжерейные дела, вроде сумеречного полива, который в грибничном уходе считается самым простым, я совершал непростительные оплошности… Обламывал корни, которые казались омертвелыми, а они просто спали, разливал в непозволительной близости от нежных растений сильный стимулирующий химикат, ну и других гадостей наделал в этой оранжерее. «Слон в посудной лавке», - прошипела как-то старуха, и я не сомневаюсь, слова эти были обо мне…

И вот… вернемся к первому разговору с грибницей… Начальница велела… нет… даже не ухаживать за каким-либо растением, даже не принести воду, даже не потравить синим пеплом червяков и корневищную полупрозрачную моль, которую полным-полно развелось в восточном углу оранжереи.

Она велела просто отнести вугол керамическую плошку с водой, чтобы увеличить влажность. И протереть левое верхнее окно – я, дескать, очень длинный, а другие работницы не достают…

И вдруг она со мной заговорила. Честно сказать, я этого не ожидал, поэтому и отскочил, что получилось довольно резко. Ну да, это было стремительное движение…. Внезапный захват моего внимания… предпринятый грибницей… довольно странно само по себе… На секунду я подумал, что это бред, ну да, у меня включился режим галлюцинаций… будто бы… это было похоже… на медитативное ощущение реальности… Хотелось себя ущипнуть.

- Работаешь допозда?

Я не сразу понял, откуда исходил звук. Казалось, он распространялся и плыл из самого центра грибницы, тоненький, настойчивый.

Потряс хвостом. Иногда плохо сгенерированный хвост способен сыграть с тобой такую шутку. Трудно было отделаться от ощущения сна. Так и хотелось сказать себе, повторяя снова и снова – проснись, проснись…

Проснись.

Эта грибница, которая со мной заговорила – я знал по словам других сотрудниц оранжереи, она не слишком капризна. Они не боялись ее залить, делать обрезку и частые пересадки – это, опять же, по их словам, было неприхотливое существо – в первый день моего пребывания в оранжерее они как раз осуществляли ее разделку. Или, как это иначе называется в оранжерейном мире, расформировку… Я не сведущ в вопросах растений. Всегда лучше разбирался в кристаллах… ну, может быть, еще в лабиринтах, уж на что они сложны…

Действительно было уже поздновато…

Но я, между прочим, совсем не скучал ни по дому, ни по сну – только по своей работе… по составлению календаря.

И она, словно прочитав мои мысли, начала говорить именно на эту тему. Не очень только явно было, откуда исходил звук: кажется, из подобия цветоноса. Но это не представлялось важным. Она сказала:

-Ты оказался в оранжерее неслучайно. Это отдых. Перепутье.

- Не думал, что грибницы способны разговаривать.

Вот так она вступила со мной в диалог.

- Мы можем говорить не со всеми. Мы умеем говорить… не для всех… Для тебя… Для Аши…

Я подумал – Аши… Наверное, это старуха, хранительница оранжереи, которая меня недолюбливала.

- Цвет довольно важен, - продолжала грибница. – А ты совсем о нем забыл. Цвет очень помог бы тебе при написании календаря и событий. Это все столь мимолетно, как показалось тебе. Это всё существует на самом деле. Ведь тот человек, старик, сидящий в птичьей клетке, говорил тебе о том же… О городе запрещенного искусства, о госпоже Лыфонмерц, которая устроила там революцию, о мире Картонных Углов? Говорил, ведь так?

- Откуда ты знаешь?

Наверное, если бы грибница была человеком, она бы сейчас сумела пожать плечами.

Я почувствовал дуновение в воздухе, словно она на самом деле сделала это.

- Твоя задача сейчас: впустить в свой ум доверие. Ты вцепился в материю, в то, что происходит и длится здесь и сейчас, сию секунду. А это – только ширма. Которая, безусловно, важна, поскольку за ней-то как раз и прячется всё ценное. Всё то, что ждет, и уже очень давно, твоего вмешательства…

- Вмешательства… - повторил я за ней….- это настолько серьезно?

- Там существуют еще, кстати, до сих пор не осознанные тобой уголки карты. Туркиус в одиночку не мог все успеть. Ваша беда, отчасти, в том, что ни у тебя, ни у Туркиуса не было достойных наставников… И вам пришлось двигаться наощупь – тебе посредством слов, Туркиусу – отправившись в отчасти реальное странствие… отправившись за своими желаниями… своими желаниями. За исполнениями желаний. Город Имаго может это дать. Замороженное шапито – это ведь на самом-то деле всё не выдумки, оно реально действует. Но сейчас это место, также как и город Игуаны, находится в опасности. Я уже поведала Аши, что неплохо бы начать говориться к нападению. Или уж, по меньшей мере, к полномасштабной войне… Я могла бы также передать эту важную информацию старику в птичьей клетке, только вот он, как ты, видимо уже сам понял, всегда был озабочен лишь великим переселением своей маленькой империи с одного острова на другой… как бы что не потерять… как бы не погибли какие-то ценные корешки и орхинеумы, и как бы не стали безвозвратной утратой циппельные коричневые фолианты и трубки рукописей, дневники древних императоров, сложенные сморщенной гармошкой и тетради с магическими записями, тетради, тетради…

- Стоп… подожди… мне нужно свыкнуться с тем, что ты сейчас говоришь… но я не все хорошо понимаю. Вернее, я не понял и половины того, что ты сказала.

На самом деле, конечно же, я понял. Многое. Она, казалось, пересказывает мои собственные домыслы… Или сны... Опасения, смутные, как грязные прибрежные водоросли Но мне хотелось, что бы она говорила… говорила…

А сам лил воду из маленького чайничка на соседний отросток другой грибницы, которая, по всей вероятности, спала – и только как следует приглядевшись, можно было различить – верхнее голубое веко и запасной отросток, спускающийся к блюдцу, слегка подрагивают – словно она тоже сквозь сон слушала наш разговор. Я спросил:

- Все грибницы способны на разговор с игуанами?

Она сказала:

- Тебя ведь совсем иное сейчас волнует. Но всё-таки отвечу. Да, мы все умеем говорить с игуанами. Впрочем, мы способны на разговор с любым существом… Ну или, может быть, почти с любым… Не надо всё-таки предаваться самопохвальбе… Не любой кристалл, к примеру, поймет меня. Но вообще-то это тема для другого разговора. Если ты хочешь узнать от меня подробности строения грибниц да и вообще нашу философию, происхождение и так далее, то я могу рассказать тебе… - если ты предпочтешь здесь остаться.

- Неужели я могу уйти?

- А ты думаешь, составитель календаря, что кто-то силой удерживает тебя в нашей оранжерее? Это ведь как способность видеть сны – в любую минуту сон можно прекратить. Или как медитативный полет – каждая игуана возвращается из этого полета обратно в свою физическую оболочку. Когда сама этого захочет. Знаешь ведь про месяц сфумато? Это, кажется, твой любимый месяц, насколько я поняла.

Я кивнул. Мне очень не хотелось сейчас прервать поток ее слов, и она продолжила.

- Что свойственно этому переходному месяцу?

-…

- Для сфумато характерна изменчивость. Всё меняется местами… Даже природные существа стараются изменить в это время свое место жительства.

Тут я не выдержал и спросил:

- А я думал, что для сфумато свойственна прежде всего туманность. Туман и дымка. Которая наводит на игуан нашего города дополнительную Ысть и заставляет сбрасывать шкурки. Отращивать новые хвосты и ногтевые отростки. У многих при этом еще и повышается психологичекий уровень Ысти. Скажите… - мне внезапно очень захотелось ее про это спросить:

- Скажите, а грибницы иногда испытывают Ысть?

Мне показалось, что в воздухе пронеслось некое тоненькое шуршание. Оно было похоже то ли на улыбку, то ли на шутовскую усмешку. Может быть, конечно, это просто мне показалось. Нам иногда многое свойственно видеть не таким, какое оно есть на самом деле.

- Ысть – это категория беспомощности, - ответила она. - И бездействия. Поэтому от нее страдают в основном только игуаны, которые на самом-то деле сами живут немного в категориях замороженного шапито.

-…?

- Ты, возможно, удивлён. Стало быть, много новых смыслов сразу. Отдохни. Иди поспи… а завтра мы продолжим.

И она тихо свернула свои лепестки, убрала в войлочный мягкий шкафчик торчащие грибные шляпки и задвинула его куда-то вглубь, под сплетение мшистых наростов, поближе к корневой системе.

Примечание седьмое

После разговора с грибницей я действительно спал крепко. Мне совершенно расхотелось писать очередное письмо сотрудникам канцелярии Великого Ывзиря, расхотелось ныть и просить, чтобы они скорей вернули меня домой, к должности составителя календаря. Внезапно я осознал крайне простую вещь – да ведь я же могу вести календарь и здесь, в оранжерее! Это же очевидно…

И пусть я за это не получу никакого пособия, и пусть из-за того, что здесь, в оранжерее, мне нужно выполнять много работы и поручений старшей сотрудницы, которые отнимают время – всё равно, никто не мешает дальше вести календарь и складывать листочки с записями в стопку. Конечно, посыльный Великого Ывзиря не заберет у меня их и не отдаст в нужный распространительный отдел для размножки и распечатки. Но, по сути, разве это что-нибудь меняет?

Так что я продолжу вести календарь. Просто для себя.

Утром я закончил как необходимый, так и не очень нужный полив, да и прочие маленькие поручения, выданные мне как старухой, так и другими работницами оранжереи.

И стал рассматривать ту грибницу, с которой вчера разговаривал.

Разумеется, мне удалось безошибочно отличить её от прочих. Сейчас она все еще спала, и крепко. Это было видно. А мне столь о многом нужно было ее расспросить. Просто голова кругом шла. От такого душевного напряжения я два раза сбросил левую чешую на своем седьмом плече, а ведь каждая игуана знает, что седьмое плечо как раз и показывает связь твоей личности с твоим же собственным прошлым.

У меня появился шанс рассмотреть грибницу со всех сторон, пока она не проснется.

Тихонько посапывая, она голубела в своей удобной, самовосстанавливающейся подставке.

Первый бок выгодно мерцал тонкими впадинами, придающими ей устойчивость и изящество. Разглядывая и грибницу, и подставку, в которой она, собственно говоря, росла, я невольно подумал: такому существу не нужна, например, свобода передвижения, которой обладают игуаны, глыбовидные улитки, рыбы или птицы… и даже люди в птичьих клетках, заточенные в нашем городе в подобие маленьких тюрем, в своем то мире могли передвигаться!

Грибнице не нужна свобода передвижения в нашем, игуаньем смысле. Она и без того свободна.

Потом я передвинулся и стал разглядывать левый ее край, осторожно, стараясь дышать очень тихо, чтобы ее не разбудить. Мне всё же хотелось, чтобы она как следует выспалась, потому что от одной сотрудницы оранжереи, той, что относилась ко мне наиболее лояльно, той, похожей на крысиный хвостик, тонкой и веснушчатой, я слышал – чтобы грибницы хорошо функционировали и густо разрастались, им необходим полноценный бестревожный сон…

Вроде как, в этом своем мокром сне грибницы смешивают прошлое и будущее, тщательно выверяя пропорции при помощи специальных инструментов сна, так похожих на магические амулеты с их колокольчиками и мерцающими бусинками. И в результате в их грибных шляпках появляется тот самый фосфорный порошок, ради которого, собственно, отчасти и создавалась оранжерея, и который очень нужен игуанам.

Правда, конечно, тоже далеко не всем. Что до меня, то я могу медитировать и пускаться в астральные полеты вполне себе и без фосфорного порошка, как серебристого, так и радужного, так что уж простите… никогда не считал себя его рабом. Он вызывает слезливость и расстройство эмоций, а мне это не по вкусу.

И вообще, теперь я начал понимать, что содержать грибниц лишь ради производства этого порошка… - все равно что, например, худождевателю рисовать свои полотна не ради удовольствия, а лишь для того, чтобы их продать… Я бы и дальше продолжил рассматривать ее, но тут она проснулась.

Примечание восьмое. Второй разговор с грибницей и совместное составление карты, правда, пока лишь словесной

- Пришел за новым разговором?

Это было скорее похоже не на вопрос, а на констатацию факта.

- Я вас… тебя… не разбудил?

Она пошевелила одним из отростков, дымчато-крапчатых, и я заметил сидящую на самом его кончике бархатную гусеницу-вредителя. Вздрогнув, я осторожно снял будущего мотылька и выбросил его в открытую форточку.

- Всё равно пора было проснуться, - ответила грибница на мой вопрос. – Продолжим разговор?

- Может быть, позвать кого-то, чтобы провести опрыскивание от вредителей?

- Да брось, - сказала она с бесцеремонной ленью в голосе. – Иногда паразиты даже способны слегка освежить… Больше того – ты будешь удивлен, но эти существа умеют и подбадривать… Ну а теперь, после этого краткого обмена любезностями… продолжим?

Поскольку я молчал, грибница опять заговорила, причем по ее безмятежной тональности я почувствовал, что монолог затянется надолго:

- Наверняка ты слышал о принципе выращивания мира. Не отнекивайся и не мотай головой, поскольку я точно знаю: тебе известно о принципе выращивания мира от старика, сидящего в птичьей клетке.

Я и не думал как-то отнекиваться и спорить с грибницей. Наоборот, мне скорей уж хотелось молчать и слушать. Поэтому я просто молча ждал, пока она продолжит…

-… Воздушная цивилизация человеков насчитывает несколько тысячелетий. Но тебе, ведь, кажется, известно, что они когда-то жили не только в своей безусловно утонченной империи воздушных островов, но и на земле. Я знаю, что ты изучал их древние книги, и знаю, что их цивилизация и мышление в чем-то кажутся тебе близкими… Это пусть, это даже хорошо, но замечу сразу: их мысли обладают повышенной способностью к быстрому скомкиванию, они довольно мало в процентном соотношении занимаются творчеством и худождеванием, хотя им и нравится подобное проявление себя в мире… И еще они почти не умеют любить – ни себя самих, ни друг друга, ни камни, ни минералы – возможно, и в этом ты видишь сходство с собою… Но, конечно, они в этом смысле вообще, образно говоря, находятся в начале, в самой исходной точке дороги – пожирают души друг друга, словно осенние каннибалы…

Меня поневоле передёрнуло, - сравнить людей, с которыми довольно-таки хрупкая физически игуана всё же может общаться наравне, не боясь, что ее смолотят в зубастой энергетической мясорубке – так вот, сравнить людей с… осенними каннибалами? Я видел парочку таких существах на задворках одного из лабиринтов в восточной части нашего игуаньего города, в одном из самых старых лабиринтов, короче говоря, самого мало посещаемого. Там на стене был еще рисунок, бледно-сизый силуэт юного леввестрольна, хотя на деле леввестрольны выглядят иначе, они скорее коричневые. Здесь наш игуаний худождеватель-озорник явно хотел отобразить своё собственное видение леввестрольна как такового… Знаете, когда рисуют, например, яблоко, стараясь изобразить своё представление о яблоке, и оно в результате получается совсем непохожим на реальное яблоко.

Эти осенние каннибалы, которые сидели в одном из углов лабиринта, явно тупиковом углу, заросшем плесенью и веющем безысходностью – они были похожи на призраков и тем не менее спокойно ели друг друга. Один пользовался ложкой, а второй прихватывал куски тленного одеяния палочкой, какими улитки со Слизнекрылой набережной пользуются в те редкие дни, когда им выпадает возможность полакомиться игуаньей едой из брошенных тарелок. Словом, не слишком приятная картина…Что только не придет в голову грибницам… сравнить людей в птичьих клетках с осенними каннибалами – не слишком доброе сравнение… и правда, потом я узнал, что грибница вообще в своих оценках (как она, так и другие грибницы, заметим это в скобках) была чересчур категорична.

Но что поделать. Я видел, я замечал, я чувствовал по ее нервно и слегка шевелящимся отросткам, что она хочет сообщить мне что-то донельзя ценное. Что я должен, просто обязан был использовать при дальнейшей своей работе составителя календаря.

- Так вот, люди, вернемся к ним. Старик говорил тебе про дирижабли, с помощью которых люди перелетали с одного воздушного острова на другой? Между прочим, прежде они были способны на большее. Они могли летать без помощи машин… Просто летали, сами по себе. И, кстати, игуаны тоже, но я вроде не про то сейчас взялась тебе говорить. Ах да. Карта. Обычная карта. Ты должен составить словесную карту. Сначала словесную, потом мы потихоньку сможем перенести на ткань или, скажем, бумажную основу, все ценные сведения, которые ты видишь. Видишь, слышишь и понимаешь. По сути, это то же самое что и осознать… Это важно, потому что многое в этих местах, ну и других поблизости, - окажется под угрозой. Самая большая опасность, конечно, исходит от города запрещенного искусства, и, возможно, я даже зря тебе об этом говорю, поскольку ты, составитель игуаньего календаря, и сам это чувствуешь…

- Подожди… - я прямо физически ощутил, что мне сейчас необходим выдох. Остановка. Пауза. – Ты хочешь сказать, что я должен составить карту?

- Это было бы весьма желательно. Я понимаю, тебе будет сложно. Но все же, сделать это необходимо.

- Для чего? Какая карта? Чего? Что должно быть изображено на этой карте?

Но я и сам понимал, конечно, что вопросов слишком много.

- Она будет для тебя чем-то вроде выхода. Выхода из лабиринта. То есть сейчас, составитель календаря, ты всё же должен осознать. Ты оказался в лабиринте. Ты можешь любить их или не любить, осознавать или нет, представляя при этом лабиринты на краю города Игуаны или те лабиринты, что служат дверью между Стрекодельфией или городом запрещенного искусства. Откуда… извини, что повторяюсь, но мне нужно, чтобы это всё полностью отложилось у тебя в памяти… застряло в твоих мыслях. Пустило там упорные ростки… и не исчезло больше. Поскольку то, что пускает корни, неизбежно должно вырасти вверх.

- Есть растения, чьи корни растут вверх. А карту обычно рисует тот, кто должен отправиться в путь, - заметил я.

Грибница немного помолчала… Я ждал, пока она заговорит снова. Поскольку взятая пауза была нужна сейчас не только ей, но и мне.

- Всему свое время, - добавила она наконец. – Тебе сейчас не нужно об этом думать. Думай о карте.

- Но я не знаю. Я правда не понимаю, что для этого нужно… в общем, что нужно для составления карты. Писем от Туркиуса больше нет, а можно ли брать за основание… я подразумеваю такое вот географическое основание… только лишь мысли о нем?

- Ты можешь брать как за основание, так и в качестве строительного материала все что душе будет угодно. Всё что хочешь. Тут, составитель календаря, для тебя нет никаких ограничений. Например, ты представляешь себе то место, где исполняются желания. Туда отправился Туркиус, ведь так?

- Откуда ты это знаешь?

Как бы сильно грибница меня не удивляла, в процессе разговора с ней новенькие удивления надстраивались над прежними, выстраивая довольно симметричную не то пирамиду, не то башню.

- Не столь важно, откуда об этом известно МНЕ, поверь, - заметила грибница.- Куда важнее, почему это известно тебе. Но это ведь тебе известно? Вот видишь… Составь карту. И не важно, когда тебе освободят от работ в оранжерее. Важнее другое – только составляя карту, ты сможешь выбраться из собственного лабиринта. Как бы ты его не любил – ты же хочешь из него выйти? Ведь так? В твоем конкретном случае тупиком стала наша грибная оранжерея. Мне жаль, потому что это не такое плохое место, как ты воспринимаешь…

- Это вовсе не так…

- Не спорь… Сейчас споры - это лишнее. Скорее, ты сможешь уйти отсюда, вернуться домой. А дальше – только твой выбор. Но бездействие сегодня может стать опасной привычкой. Возможно, сначала придут известия о неприятностях, потом просьба о помощи, а после… после нападению вполне может подвергнуться и город Игуаны. Я знаю, что Ывзиря это нисколько не заботит. Ему сейчас всё-равно, ему… давно безразлично, скажем так, материальное благополучие города. Он ведь всегда был известен тем, что во главу угла ставит лишь эстетические удовольствия… Город Игуаны, наш город… он чем-то сродни башни слоновой кости. Слышал когда-нибудь такое понятие?

- Нет.

- Его придумали люди. Когда-то давно. С тех пор это понятие используют для своих целей и грибницы, и существа, которые обитают в мире Картонных Углов, именно потому, что понятие удобно для применения. Оно означает место, в котором всё подчинено построению иллюзорно-красивого мира. До сих пор я изъясняюсь достаточно ясно для тебя?

Мне вдруг захотелось, чтобы эта грибница, или может быть, кто-то иной из ее племени, сопровождал меня всегда. Что, если попытаться вырастить такую грибницу не в оранжерее, а у себя дома?

Она как будто прочитала мои мысли:

- Не отвлекайся! Если надумаешь уйти из оранжереи – а я знаю, что это произойдет довольно скоро, - отдам тебе кусочек моей души. Не забудь заглянуть перед уходом. А сейчас вернемся к тому, о чем мы беседовали. Итак, ты понимаешь меня?

Мне ничего другого не оставалось, кроме как ей ответить, хотя понимал я, разумеется, далеко не всё:

- Понятно. Иллюзорное место, где все занимаются лишь искусством. Но я бы не сказал, что город Игуаны – такое место.

Я невольно растянул свой одиннадцатый плечевой отросток в ироничной улыбке.

Грибница умолкла. Я добавил:

- Я бы даже назвал его иным. Будь город Игуаны, как ты говоришь, башней слоновой кости, в которой каждый обитатель занимается лишь искусством, я бы и сейчас оставался худождевателем…

- Ты и есть худождеватель. Ведь тебя сейчас никто не отрывает от живописи? Кстати, неподалеку от грибной оранжереи есть отличная лавка, в которой продаются отлично замешанные краски и кисти. Вот только мысли твои заняты лишь календарем… впрочем, мы с тобой опять ушли от темы. Я не могу точно знать…Однако всё равно скажу – опасность близка. Она совсем рядом. То, что игуаны иногда ходят на фабрики по производству воздушных шаров, резины и питательного риса, то, что они занимаются стеклом, еще не значит, что город Игуаны – это город, жители которого реально смотрят на вещи. Всё это мираж. Ведь игуан – ну, можно сказать, почти никого из игуан, - всерьез не волнует то, что творится за пределами города. И лишь ты являешься одним из весьма немногочисленных исключений. Поэтому я с тобой и заговорила. И утверждаю, говорю всерьез: твоя задача – создать карту. Сначала лишь словесную. А потом – возможно, ты ее нарисуешь…

- Карту чего? Города Игуаны? Разве в канцелярии Великого Ывзиря недостаточно подобных карт, исторических, топографических, ботанических, минеральных и самых что ни на есть точных?

Я намеренно пустился в это перечисление, потому что никак не мог поверить в ее болтовню о составлении карты. И всё это несмотря на то, что в глубине души я уже ей поверил. Мое сознание словно соединилось наполовину с сознанием этой грибницы.

- Нет. Верней, не совсем нет… Постараюсь изъясняться более четко. Хотя, думается мне, ты отчасти лукавишь, делая вид, будто не можешь понять, о чем я. Ну вот… Город Игуаны входит в карту, даже нет, не так – он непременно есть на карте, он присутствует со всеми окраинами, которые так любишь, трамвайными путями и конечными станциями, близ которых всегда так много кабинетов психологической помощи… Видишь ли, знаменитая игуанья Ысть, о которой ты любишь упоминать в своем календаре, а также своеобразная привязанность игуан к человеческим манекенам, к одежде, которая зачастую им совсем не подходит, потому как нельзя же использовать одновременно столько карманов и замшевых вставок для плечевых хрящей… о чем я? Ну да… Известная игуанья Ысть как раз и свидетельствует о некотором духовном упадке в городе. А следовательно, и о его уязвимости.

Я внезапно как будто опомнился:

- Почему ты говоришь обо всем этом мне? Не лучше ли пригласить сюда и сказать об уязвимости города Игуаны – кому-то из канцелярии Великого Ывзиря? Или, может быть, и самому Ывзирю? Если это так важно… и на самом деле нужно готовиться к какому-то нападению?

Я почувствовал тонкую, ветвистой струйкой поднимающуюся от грибницы энергию обиды. Впрочем, она была достаточно невесомой, чтобы обеспокоиться всерьез.

- Грибницы растут в глубоком подземелье, царстве глыбовидных улиток. Огромные глыбовидные улитки – это в чем-то, несмотря на их гигантские размеры и неповоротливую грацию, жестокие существа… Здесь, в оранжереях города Игуаны, грибницы растут в тепличных условиях. За ними ухаживают заботливые игуаньи руки и когти… У нас на родине… там откуда мы родом… грибницы растут почти в абсолютной тьме. Глыбовидные улитки топчут нас ногами и ранят, ломая своими скользскими хвостовыми отростками наши хрупкие корешки и ресницы. Сотни новорожденных грибниц гибнут во тьме глыбовидных пещер, едва появившись на свет. Нам не дают воды, и часто у нас просто нет места, чтобы новые грибные поросли получили необходимое распространение как вправо, так и влево… Всё это может тебя смутить, составитель игуаньего календаря…Ты даже вправе заподозрить меня в том, что я жалуюсь… Ты и подумать не мог, что глыбовидные улитки столь жестокосердные и вредоносные существа… дескать, ты разговаривал с ними, наблюдал за их поведением и сделал вывод, что они мудры и даже способны учить вдохновению… Всё так, и когда ты будешь составлять свою карту, не забудь упомянуть в ней их пещеры. Для чего я говорю тебе это, составитель календаря? Чтобы ты понял, - на своей родине, то есть в пещерах Глыбовидных улиток, грибницы способны вырабатывать фосфорный порошок даже в кромешной тьме. Мы набираемся света там, где его просто нет. Мы способны забирать свет у темноты. Неужели ты думаешь, что такое существо может ошибиться и указать не на того? Если бы я хотела предупредить о предстоящих неприятностях Великого Ывзиря, поверь, я бы предупредила именно его. Но я предпочла сказать об этом тебе, составитель календаря.

- Ну хорошо, - ответил я, боясь обидеть грибницу еще больше и сделать что-то не то…

- Вот почему я говорю всё это именно тебе.

- Ну ладно. Так как, с чего начнем? Думаю, с карты?

- Это будет самое лучшее.

- Я плохо представляю, если честно, чего именно ты от меня хочешь.

- На самом деле, хочешь этого ты… Не я, - сказала грибница.

- Я просто не понимаю… не знаю, с чего начать… Не понимаю… Трудно. Если честно, я жду от тебя подсказки.

- Не может быть никакой подсказки, - сказала грибница, и я почувствовал вдруг: еще чуть-чуть, и она будет разочарована…

…При этом меньше мне хотелось почувствовать на себе силу ее разочарования. Не знаю почему, но это было именно так. И мне вовсе не хотелось вникать в причину того, что мне внезапно стало столь важно мнение грибницы… Ведь совсем недавно я даже не подозревал об их существовании. Нет, я, конечно, слышал от кого-то из игуан… слышал про них. Обычно про грибницы говорили те, кто привык жить в особенно сильной зависимости от фосфорного порошка. Я об этом пишу сейчас без осуждения - мне и самому случалось засыпать под воздействием фосфорной соли, но я никогда не опускался до полноценного маньячества. Фосфорная соль, кто спорит, вещь хорошая – сны превращаются в яркую слюду, беспрестанно парящую среди одушевленных и мертвых планет, плывущую в синей толще океанов, подобно многолопастным медузам, смелым и ломким… Их чешуйки даже хищным рыбам не по зубам. Фосфорная соль – она ведь в чем-то сродни волшебному трёхянварному дождю, дарующему жабры. С ее помощью легче мечтать, представлять себе все что угодно, живое или мертвое, даже двигаться в несуществующем пространстве.

Но фосфорная соль – сейчас она мне точно была не нужна. Ведь со мной говорило существо, способное производить яркий свет в кромешной тьме. И это существо заверило меня, что оно поможет с составлением словесной карты.

- Потом ты сумеешь, вероятно, даже нарисовать эту карту на куске прозрачной кальки. Я так себе это представляю. Калька легка на подъем, ее несложно скрутить в трубочку и унести куда угодно. И по ней ты сможешь держать верные ориентиры в пути… - продолжала грибница разговор со мной. – Заметь, я не веду речь о том, что ты должен непременно отправиться в путь… Но если что, такая карта пригодится. Впрочем, пока рано говорить о материальном воплощении… Попробуем что-нибудь сделать при помощи слов…

И тут я осмелился ее перебить вопросом:

- Ведь ты мне поможешь?

- Разумеется… Я же не просто так завела об этом речь. Можешь думать даже так: мы сотворим эту карту в тесном соавторстве. Итак, начнем, ибо мы сейчас чрезмерно много времени потратили на некую ненужность, а времени у нас маловато… Если тебе так будет легче, можешь закрыть глаза.

Я закрыл глаза.

- Что ты видишь? Говори, - ее голос звучал строго, и одновременно он меня успокаивал.

Я продолжал молчать.

- Ну же… - настаивала грибница, - смелее. Это твой выход из лабиринта.

Я услышал стук резко захлопнувшейся от сквозняка форточки. Надо бы ее открыть, - машинально подумал я. Известно ведь, что грибницы не любят застоявшийся, затхлый воздух. И в самом деле, мне было довольно трудно сосредоточиться на том, что я видел перед собой.

Я увидел в центре некоего куска пространства, вырванного из небытия, расплывчатый и неровно окрашенный город Игуаны. Почему-то на моей карте наш город, видимый словно с высоты полета птиц или ыстных перистых облаков, приобрёл фантастически красивый вид. Он казался синим. Синева эта, повторюсь, не представляла собой некую ровную окрашенность, а скорей неведомую в реальности окрыленность. Это был город-фантазия, и даже не верилось, что игуаны живут именно в нем. Неужели я представляю его именно таким? И мы с грибницей сейчас тут находимся?

Стоило мне об этом подумать, как я понял, что в данный промежуток времени мы с грибницей, а также вместе со всеми остальными грибницами сидим всё-таки не в черте города – оранжерея находилась на моей карте не внутри, - потому что городские границы были чётко видны. Город был обнесен зубчатой кирпичной стеной, весьма прочной на вид. Одновременно она выглядела очень легкой и четкой, и я мог различить каждую щербинку и царапину на каждом кирпиче. А ведь на самом деле вокруг города Игуаны не было никакой стены… Такие стены, кстати говоря, я видел в детских книжках о столетних рыцарях… Боюсь соврать, но, кажется, именно так… Подобные стены окружали города в глубокой древности, возможно, в период межреберного средневековья…

- То, что ты видишь, - сказала грибница (она грезила вместе со мной?), - похоже на знаменитый эффект сфуматного месяца. Когда всё плывет прочь со своих мест, всё видится не таким, каким мы привыкли его видеть – потому что на самом-то деле оно не такое и есть. В месяц сфумато, как известно, рыбы вылезают из моря и плавают по небу, а птицы спускаются в море, чтобы поплавать там и не замочить не одного пера. И ни одну здравомыслящую игуану это ничуть не удивляет. Все знают: такое уж предназначение у месяца сфумато. Вот и тебя теперь… пусть не удивляет – присутствие на твоей карте стены вокруг города…

- Ты видишь карту вместе со мной?

Она не ответила.

Не открывая глаз, я смотрел дальше. Ощупывал взглядом карту.

- Я вижу зубчатую стену… вокруг города Игуаны.

- Вот. Теперь двигайся вперед. Пусть даже твое движение покажется тебе неуклюжим и слишком медленным. Если хочешь, ты можешь представить себя глыбовидной улиткой. Или маленькой улиткой, живущей на Слизнекрылой набережной… Улитки иногда бывают незаменимы при составлении карт…

Я видел себя отнюдь не улиткой, ползущей по неровным перекрестьям улиц, не улиткой, смакующей нервные игуаньи следы и слизывающей длинным рыхлым языком отпечатки человеческой обуви… не улиткой, огибающий лужи с плавающими вниз головой сухими листьями родом из лунатического месяца… не улиткой. И я сказал ей об этом.

- Скорей уж я вижу себя не улиткой, а птицей. Или меченосной рыбой, летящей в небе. Или перевоспитанным осенним каннибалом, из тех, что управляют дирижаблями… Знаешь, у них еще такая сухая кожа, уши и ресницы всегда на боку, и кожаные рабочие куртки почему-то пахнут дрожжами и солью… На их рабочей одежде увидишь множество карманов, из каждого торчат необходимые для ремонта дирижабля инструменты, трубки, колбы, длинные, как стрелы, кости-костыли, шурупы и винты. И непременная бутылочка с ртутью. Куда они собрались лететь на этих огромных небесных кораблях? Кто разрешил этим пожирателям друг друга, лишь недавно перевоспитанным, управлять столь мощными машинами? Неужто Великий Ывзирь? Если это так – что ж, выходит дело, его и в самом деле не волнует то, что происходит в городе… Правду говорили мне младшие канцелярские работники… Дескать, Ывзирь почил на лаврах, ему всё безразлично, кроме отвлеченных медитаций и далеких… очень далеких астральных полетов… А еще, помимо рабочих инструментов, необходимых для починки сломавшихся дирижаблей, из карманов у них торчат свернутые в трубочку географические карты…

- Вот именно, карты… Вернись, пожалуйста, ты слишком ушел в сторону, - сказала мне грибница. – Вернись к своей карте. У нас мало времени, мы не можем позволить себе отвлекаться.

Ее голос доносился до меня словно издалека. Еще чуть-чуть, и я совсем перестану ее слышать. Но всё же ей удалось вернуть меня обратно. От составления чужих карт – к своей собственной. Я снова видел под собой город Игуаны, окруженный со всех сторон зубчатой. Силуэт был очень аккуратный, и только цвет, заполняющий внутреннее городское пространство, мне немного не нравился – синеватый и тревожный. Хотелось добавить других оттенков, менее насыщенных и более спокойных.

- Это похоже на детский рисунок, - сказал я.

- Ничего. Главное, продолжай. Не останавливайся, - подбадривала меня грибница.

- В центре – город Игуаны. Он обнесен стеной. Вот только она не производит впечатления прочности. Скорее, ее функция – чисто декоративная… В центре города – большая площадь Игуаньих Патриархов. Она очень древняя. На ее поверхности, усеянной рыхлыми говорящими камнями, я вижу капище для духовных вопросителей и столы для гадательных карт. Сейчас на месте этой площади игуаны выстроили завод бесцветных эмалей…

- Очень хорошо. Продолжай.

- Я вижу огромное количество построек. Иногда им тесно, они громоздятся друг на друга. Механические дворники и старатели убирают мусор после праздников… Они делают это с присущей им тщательностью. Нимфалиды, недоразвитые производные от кристаллов, выращенных в стекле, вытирают пыль со статуй в парках и складывают в отдельные коробки опавшие листья – сгодятся для гербариев… Я вижу двенадцать библиотек, два театра, фонтан. Вижу маяк на Слизнекрылой набережной. А на деле там, помнится мне, есть только мертвый маяк. Здесь же, на карте, он живой – я чувствую его свет, или его дыхание… Направление света меняется – маяк медленно поворачивает свой тонкий колеблющийся луч в толщу морской воды, откуда вышли наши предки, или обратно на город, где игуаны вручают свою жизнь в лапы повседневных забот.

- Хорошо, маяк… Попробуй спуститься чуть ниже и продолжай…

Я последовал ее совету, но даже когда спустился, следуя своему неестественному парению, – всё равно карта, моя карта, наша с грибницей карта… оставалась расплывчатой…

- Нельзя ли сделать карту чуть более четкой? – спросил я.

Ответ последовал не сразу, как будто грибница и в самом деле видела то же, что и я, и старалась отрегулировать четкость. Словно наш вымысел был и правда картинкой на проекторе. Странно. Мне даже показалось, будто я слышал какой-то щелчок. Но, что касается увиденного, ничего не изменилось… Вроде бы.

- Продолжай, - попросила она.

- Я вижу Слизнекрылую набережную. Худождеватели и букинисты потихоньку раскладывают товар прямо на камнях… Одни стараются облокотить полотна на стены домов и антикварных лавок. Другие вешают их на ветки деревьев. Кустарники цветут крошечными картинами… Это выглядит комично… Но впечатляет.

- Похоже, ты спустился слишком низко. Что еще ты видишь?

- С такого расстояния все кажется необычным. Многочисленные фабрики и заводы похожи на детские игрушки… или… на макет. Я видел подобные макеты в музее естесствоздания. И еще библиотеки. Они выглядят лучше прочих зданий.

- Так и должно быть. Это не удивительно.

- Они выглядят лучше прочих зданий, они не такие синие, цвет не столь грязный, от них исходит свечение, причем не искусственное, как от фосфорной соли, а более живое, более настоящее…

- Обычное дело для библиотек.

- Ну вот, а еще я вижу фабрику манекенов… Я там работал… когда-то очень давно. Серое, снулое место. Где-то выбиты стекла. Несколько игуан подметают в парке возле фабрики рыжую палую листву… что-то я не пойму… продолжается месяц враль? Или как?

- Это сейчас не важно. Близится месяц сфумато, а он всегда склонен приходить не в своё время. Рыбы вылезут из моря, чтобы собирать с деревьев шишки и семена.

- Пока я не вижу ни одной рыбы. Зато из ржавых труб фабрики манекенов поднимается дым. От нее сажей покрываются даже мои хвостовые плавники…Но это не мешает мне смотреть на город Игуаны. Я вижу дома, сады и парки. Я вижу городские окраины с парой заводиков по производству цветного стекла и кристаллов.

- Прости, что я тебя перебиваю, - сказала грибница. – Но ты знал… то есть… было ли тебе известно, что леввестрольны очень любят наши кристаллы и ценят их более всех прочих?

- Я мало знаю о леввестрольнах… Ведь их норы находятся весьма далеко от нашего города Игуаны. А я никогда не покидал его пределы.

- Всё может измениться, - она сказала это, и я почти осязаемо почувствовал… увидел… ощутил… дуновение в воздухе… и ее улыбку.

- Ты говоришь, что всё может измениться для меня…и звучит это так, будто я из заядлого домоседа могу стать путешественником. Непривычно звучит.

- Может быть, звучит и нелепо… То есть… хочу сказать, сейчас тебе это кажется нелепым. Но так будет не всегда. Лучше продолжай. Ты остановился на заводах цветного стекла.

- Я все же хочу добавить о леввестрольне.

- Так ведь это… вроде бы я о них заговорила. Разве нет?

- Да, но ты сказала про него… потому что им нравятся наши кристаллы… А сейчас я его вижу.

- Ты видишь леввестольна на своей карте?

- Да.

Я почувствовал исходящую от нее тонкую волну беспокойства.

- Где он?

- …?

- В каком именно уголке игуаньего города ты видишь его?

- Он находится на Слизнекрылой набережной. Он стоит среди прочих худождевателей, с таким видом, будто он один из них.

- Он не производит впечатление гонца, который хочет рассказать о какой-то беде? Я хочу сказать, не похож ли он существо, несущее горе… на чёрного вестника?

- Нет. Ничего подобного, - я всё видел, я был уверен и отвечал четко, словно разделывал для лабиринтных игр крупные глыбы кристаллического льда. - Скорее, он похож на эмигранта. Но нему видно, что он живет среди нас давно.

Грибница, услышав мои слова, заметно успокоилась.

- Из кармана его плаща, испачканного худождевательными красками, по преимуществу голубыми, торчит бутылка с заговоренной водой из реки Соль. А ведь из нашей реки могут зачерпывать воду лишь чистокровные игуаны… Выходит дело, игуаны приняли его за своего. Похоже на то, что он очень давно живет в общине худождевателей. Скорей всего, в какой-нибудь из мастерских, где они рисуют… все вместе. Вот он подходит к ветке иннобутарника, вешает на нее натюрморт… Крючок на задней стороне натюрморта удачно цепляется к природному выступу на подрагивающей ветке.

- Ну хорошо, ладно…- перебила меня грибница, - если этот леввестрольн не является вестником несчастья, тогда он вполне может быть просто затесавшимся в игуаньи ряды художником… тогда и ладно… пусть его… возвращайся к составлению карты. Ты слишком охотно отвлекаешься на мелочи. Вернись…

- Просто мне, и правда, интересно. До этого я видел леввестрольнов только на страницах старых книг, да еще, однажды… ты будешь смеяться, но это было на табличке в зоопарке, рядом с клеткой водяного слона, и надпись: «В плохую погоду питается исключительно леввестрольнами».

Грибнице явно не до смеха, но всё же она меня не перебивала, и я продолжил:

- Поэтому он мне так интересен. Вид у него вполне мирный. И уши, их длинные слегка заострённые кончики, торчащие из дырок в шляпе, покрыты польфевной пылью. Польфная краска – редкая вещь. Посему думаю, раз другие худождеватели доверили ему такую краску, значит, точно так… он у них свой в доску… Во всем его облике присутствует некая хрупкость. Разумеется, видно, что леввестрольны совсем другие. И не похожи на нас, игуан. Говорят, что они – вегетарианцы и питаются исключительно водорослями и травой. Вид этого леввестрольна и правда, не внушает уверенности, что он в любую минуту не хлопнется, например, в обморок. Или не истает, как воск на солнце. Он будто сделан из стекла или фарфора. Кожа – коричневая. Цветом напоминает жженный сахар...

- Если ты насмотрелся, продолжим составлять карту? Поверь, тебе еще представится возможность разглядеть на леввестрольнов на их собственной родине, в норах близ города Имаго. А теперь тебе лучше подняться повыше… если ты можешь это сделать, конечно, и рассказать о том, что видишь.

Я постарался подняться… верней, нельзя было сказать, что я именно поднимался – скорее, отстранялся от города Игуаны - дальше и дальше. При этом четкость увиденной с такого расстояния карты, как ни странно, изменилась, причем в лучшую сторону. Синеватая дымка осталась, но я видел всё более четким.

- Говори, что еще видишь, - настойчиво попросила грибница.

- Я вижу оранжерею. Вижу тебя и меня – мы разговариваем друг с другом в эту самую минуту. Старуха готовит раствор в своей спальной комнате – это тонкий питательный раствор для грибницы-ленточной… кажется, ее номер семнадцать… Знаю, ты скажешь, что сейчас это неважно. Эльза тоже занята, она мирно спит в углу под лавкой, недавняя регенерация хвоста не дает ей видеть лёгкие сны. Так что нашему с тобой разговору и составлению словесной карты никто не помешает… еще некоторое время…

Я вижу, что купол оранжереи кое-где не мешало бы подлатать. Далее –я вынужден слегка отстраниться… Это трудно, но я стараюсь. Мешают облака. Будет дождь, но относительно степени его ыстности не уверен, ничего не могу сказать… В таких вещах нельзя утверждать наверняка…Нужно двигаться дальше. Мне довольно трудно, из-за охватившей карту внезапной сфуматности, но я стараюсь, очень стараюсь. К западу от города Игуаны обитают существа из картона и огня. Это мир Картонных Углов, замкнутый в самом себе настолько, что их место сложно назвать городом. Несмотря на то, что в пределах этого картонного мира существуют башни, дома, библиотеки, вокзалы и маяки,- то есть всё, что должно быть вроде в городе. Я мало могу тебе сказать об этом месте, уважаемая грибница, кроме того, что оно расположено к западу от нашего города, и того, что плотность населения там достаточно большая. Но, опять, сразу нужно добавить, что и опасность на квадратный кусок земли там запредельная. Потому как исконным обитателям картонных углов, существам из бумаги, всегда и ежечасно угрожают огневики. Они могут любую минуту ожесточиться и спалить все их бумажные улицы и переулки, мосты и реки, библиотеки и замочные скважины… Они разрушают всё, что особенно хрупко, и всё живое, что сделано в этом месте из бумаги. Если ты хочешь спросить меня о расстоянии, которое отделяет бежевый мир картонных углов от города Игуаны, то я тебе отвечу, что расстояние это довольно значительное… Относительно точного времени прохождения пути сказать не берусь. Сколько игуаньих дней потребуется, чтобы дойти до них, не знаю… Знаю только – верней не знаю, а вижу сейчас… мы ведь составляем карту, так? Вижу, что на пути к Картонным углам лежит Макодамская дорога и Макодамский же лес, в котором полно репья и чертополоха. Это тоже видно. Помимо прочего, несколько раз нужно будет перейти через реку Соль, которая протекает в городе Игуаны, но исток ее, видимо, находится где-то там, в западных землях. Это всё, что мне пока видно…ммм… относительно Картонных углов…

- Ничего, - сказала грибница. – Для меня Картонные углы тоже являются расплывчатым местом. Прежде такие места на географических картах назывались «белыми пятнами» - это области, которые в силу многих причин никак не удается исследовать. Либо, что еще хуже, на них вообще не ступала нога постороннего путешественника. Но сейчас данное обстоятельство не должно нас с тобой смущать. Что еще ты видишь на карте?

- Мне почему-то трудно продолжать… Моя карта стала слишком синей, слишком густой. Я словно смотрю на объекты сквозь толщу воды – мешают рыбы, птицы и водоросли, плывущие по течению…

- Тогда вообрази, будто сам ты – плывущая водоросль.

Это действительно помогло. Как необычно… Я снова стал видеть подробности и обрел способность говорить о них.

- Южнее Картонных углов вижу дорогу, ведущую вроде как к городу Имаго. Он очень далеко… и если говорить о нем в целом, то он расположен к юго-востоку от игуаньего города. Никаких следов Туркиуса…

- Хорошо… продолжай.

Я понимал, что она хочет меня подбодрить. Это действовало гипнотически, словно пожатие дружеской руки. И я говорил, говорил, говорил – поток слов лился из моей глотки, словно нехитрая соленая вода из развинченного крана:

- В этом участке карты репейник и колючки макадамского леса сходят на нет. Река Соль со своими сломанными пнями и истлевшей листвой запоздалых кувшинок уходит отсюда на запад, вот уже не видно даже истоков – почва становится всё более сухой, на дороге полно битого стекла. Возможно, когда-то, очень давно, здесь проходила тропа бродячих стекольщиков… Иначе чем еще объяснить почти фосфорный блеск разноцветной стеклянной крошки, блеск, поднимающийся с дороги подобно пару? Впрочем, я не взялся бы утверждать наверняка. Те немногие растения, что пустили корни в столь неблагодарной почве, выглядят больными. Мне идти дальше? Ну так вот… я вижу большую… огромную глыбовидную улитку… кажется, она ползет в направлении города Имаго… Да, теперь я просто убежден в этом. Мне можно чуть снизиться, чтобы разглядеть детали? Ну конечно, ведь даже грибница не в силах это запретить… Вижу на пути улитки ветхий дом, без окон, без дверей – заглядываю под черепичную крышу-короб… ах да, на чердаке наблюдаю сообщество игуан… и каким вообще ветром их занесло сюда? Это ведь довольно далеко от родного города? Ну вот, кажется, начинаю понимать: эти чудаки – бывшие зависимые от форсфорной соли… тут у них что-то вроде клуба по избавлению от разрушительной зависимости… Ведь так? Это даже забавно. Они сидят тесным кружком, на головах парики, длинные спутанные волосы свисают до самого пола. А паутина при этом спускается с потолка: они рассказывают друг другу истории. В основном, разумеется, это истории зависимости, и освобождения от нее. В центре круга лежит крупный кристалл ручной работы, бросающий на их грязные, исхудавшие лица лиловые отблески – то ли они медитируют на кристалл, стараясь при помощи него сосредоточиться на том, как неправильно жили, то ли он служит для них источником света – в доме темно.. ладно… с этим местом всё ясно… покидаю его... Возвращаюсь на дорогу, что ведет из мира Картонных углов к городу Имаго. Дорога кажется пустой. Приглядевшись, я снова вижу ползущую по ней глыбовидную улитку. Вернусь к вопросу о том, что она здесь делает. Вот именно, что? Так далеко от своей родины. От пещер, где живут глыбовидные улитки. Эти пещеры, вообще-то расположены на юге… южнее, намного южнее города Игуаны. А мы сейчас… совсем в другой точке карты. Удивительно, да… Каким ветром ее занесло сюда? Почему она ползет по этой дороге, явно неудобной для нее, совершенно не приспособленной для глыбовидных улиток, - по дороге, где полно стекла? Приглядевшись, вижу, что к подошве ее кривошеей слизнекрылой ноги прикреплена искусственная резиновая шина. Отнюдь не напрасно. Предосторожность вполне необходимая в этих местах, почему-то кажущихся мне неискоренимо бежевыми и гиблыми… Вот бы сюда посадить одну из наших игуан - закоренелых работяг, мечтающих о свободе и о странствиях, поскольку работают от звонка до звонка на какой-нибудь из наших фабрик, скажем, по производству канатного небесного волокна, косметической сажи или воздушных шариков – уверяю, оказавшись на этой дороге, они бы перестали сетовать на судьбу… Мне даже не хочется сейчас думать о том, что здесь когда-то мог пройти Туркиус, слишком опасно – ведь он, как ни крути, держал курс именно на город Имаго, потому как именно там находится башня Замороженного Шапито, которая и была его целью. На такой дороге можно, думается мне, добровольно упасть в лапы самой настоящей ысти и задуматься чуть ли не о суициде. Боюсь, не случилось ли тут с Туркиусом беды… настоящей беды… Смотрю на улитку, - она выглядит уставшей. Ее хитиновый панцирь-скорлупа покрыт ошметками высохшей грязи, давними хлорными наслоениями и хаотичной сетью трещинок, похожими на кракелюры старинных картин. Возможно, она преодолела большой кусок пути. Неясно только, почему она двигается с севера – ведь пещеры на юге… Родина этих улиток и… грибниц…

Слушающая меня грибница тихонько причмокнула, но ничего не сказала, поэтому я мог продолжать:

- …Ваша родина находится на юге….

И тут она меня всё же перебила:

- Ты явно видишь карту всё отчетливее… всё более ясно. Возможно, скоро тебе уже не понадобится моя помощь – ты справишься и без меня. Нужно будет только запастись терпением и развить в себе страсть к ювелирной точности и мелким деталям, - очень важно, пойми, ничего не упустить. Пусть даже это будет лишь самая малость. И тогда ты сможешь перенести увиденному с нашей с тобой словесной карты – на карту реальную.

- Это будет нелегко, - возразил я.

- Нет ничего невозможного, - ответила грибница. – Однако, сейчас лучше двинемся дальше. Что там с улиткой? Куда она ползет? Ты говорил, что тебе кажется нелепым ее движение с севера на юг. Что тут необычного? Ты не думаешь, что она просто направляется домой?

- Вижу на ее левом, таком круглом, таком шершавом боку прикрепленное анти-зеркало. Такие обычно используются для отражения энергетический нападений, ведь так? Еще, возле вощеного восьмого завитка над самыми ее ушами-антеннами, или чем-то вроде носа… а ты могла бы мне помочь, поскольку я не очень-то разбираюсь в анатомии глыбовидных улиток… в общем, я вижу прицепившегося к костяному выступу-ступеньке на скорлупе паразита. Это маленький ливитод-часовик. Такое существо мне прежде тоже доводилось видеть лишь в зоопарке. Но там он выглядел заморышем – всегда подозревал, должен тебе признаться, что в зоопарке подобных редких существ недокармливают. Видно, канцелярские работники Великого Ывзиря считают, что такие должны либо выжить, либо помереть сами, без посторонней помощи. Думаю, если у меня состоится хотя бы одна личная встреча с Ывзирем, я обязательно выложу ему в лицо всё, что думаю на этот счет… Это не по-игуаньи, то есть совсем негуманно. Впрочем, ладно…

- Ливитоды-часовики живут на севере?

- Кажется, так… Но я плохо вижу. Пока плохо. Думаю, что лучше их разглядеть и рассказать тебе о них я смогу позже… Как только появится такая возможность… Но я чувствую, что это весьма приятные существа. Вот только сейчас опять… почти всю карту застилает синева. Мне виден кусок дороги, по которому ползёт глыбовидная улитка. Помимо ливитода-часовика… я вдруг увидел… ты знаешь, что еще я вижу?

- …

- На спине – верней, на самом верхнем гребне улиточьей скорлупы, сидит всадник с копьем.

- Но кто это?

- Он похож на метиса. Он похож на кого-то, склонного к волшебству, на леввестрольна с птичьей головой. Под мышкой копье, одежда грязная. Эти тряпки нельзя назвать одеждой, это – лохмотья. Рванье…

- Там, где он сейчас находится, думаю, трудно найти смену одежды… Скажи, куда он движется? Почему под мышкой у него копьё – ты ведь сказал про копьё?

- Да, это похоже на копье. Я видел эти копья в городе Игуаны, в музее оружия, и еще в лавке старьевщика… И в бутафорских оружейных магазинах. Ну, знаешь, таких, где продают обычно всякие ненастоящие вещички для многочисленных игуаньих праздников. Мешочки с палой листвой, мармеладные палочки, цветную пудру… всякую ерунду.

- Копье, будь оно хоть бутафорское, хоть нет, предназначено для войны. Ведь так? Разве нет?

- Я думаю, это всё-таки, скорее, бутафорское копьё.

- Ну хорошо, может, тогда отвлечешься немного от этого метиса с птичьей головой? Куда бы он там не держал путь?

- Я вижу, что он едет в сторону города Имаго. А вот улитке, которая его везет, угрожает серьезная опасность.

- …?

- Неподалеку, совсем рядом, я вижу камни.

- Лучше обозначить на карте.

- Обозначаю. Это место можно назвать и горной грядой. Но на горы это, всё-таки, не похоже.

И тут наш обстоятельный разговор с грибницей прервали. Да так резко, что грибница едва-едва успела спрятать-скукожить свои бежевые лепестки. Видимо, с их помощью она как раз и говорила.

Я и не заметил, как за спиной возникла старуха Аши. Выросла словно из-под земли.

- Для тебя есть другая работа. Возле синей грибницы мы с Достильей нашли поросль ротовидных репейников. Их надо бы удалить, а это довольно трудно. Потребуется твоя помощь. И еще – под подушкой у тебя в комнате ждет письмо из канцелярии Великого Ывзиря.

Я никак не мог спуститься с небес на землю. Так обычно говорят игуаны, когда их насильственно выдёргивают из астральной медитации. «Спуститься с небес на землю» - древнее выражение, его этномологические корни не известны даже филологам из академии, насколько я знаю. Я подумал: неужели меня решили вернуть к должности составителя календаря? Интуиция подсказывала - это именно так. И происходит это как раз теперь, в то время, как перед глазами у меня витают обрывки карты, кусочки, которые не успел съесть синий дым обыденности. Такое ощущение, будто я упал. Однажды давно, во времена работы на фабрике манекенов, я рухнул с довольно большой высоты… - ну да, упал с лесенки, в обнимку с манекеном, который собирался всего лишь поставить на полку.

От карты, от моей карты… от нее остались лишь кусочки. Которые мы успели словесно описать. Вместе с грибницей. Впрочем, я надеялся… вернее, нет, не так, - я был уверен, что мы еще продолжим.

Глава 15

Примечание номер девять. Объяснительная записка старшей игуаны, работницы грибной оранжереи, известной под именем Аши. Записка, по всей вероятности, предназначена для сотрудников канцелярии. А возможно, и для самого Великого Ывзиря.

Поначалу все мы, сотрудники грибной оранжереи, всерьез думали, что бывший составитель игуаньего календаря никуда не годится. Он разбивал хрупкие стеклянные банки с химикатами. Он поливал наши самые капризные грибницы неумеренно и грубо. Он вообще делал много такого, что вредило работе оранжереи. К тому же эта его привычка говорить с самим собой – она одна стоит свеч… Недавно я застукала его ведущим беседу с… ну да, поначалу я думала, что он, как обычно, болтает сам с собой. Но он говорил со старейшей из наших грибниц, самой старой, самой синей. Кажется, они беседовали о какой-то карте. И о представителях народа, о котором мне лично известно мало – и это неудивительно… почему я должна знать о ливитодах-часовиках? Их цели, их предназначение – для меня темный лес. Тишина. Что там творится в их крошечных душах? Ответ на столь сумрачный вопрос мне неизвестен. В общем, хочу заявить следующее: он пригоден для работы в оранжерее. Он явно пригоден, и мы… то есть я хочу сказать, не только я, но все мы, все сотрудницы оранжереи, хотели бы его оставить здесь. Не каждый способен говорить со старейшей из наших грибниц. Далеко не каждый. Словом - оставьте его с нами.

Примечание номер десять. Еще один разговор с грибницей. Карта. Паноптикум

Не знаю, отчего я проснулся с удивительно кислым настроением. Меня возвращали домой. И здесь вроде больше ничего не задерживало. И вроде как я сам этого добивался…

Ощущение было подобно приливу. Еще немного, еще совсем чуть-чуть, и накроет меня с головой. Несмотря на то, что я, вроде бы, и хотел этого. Вернуться домой, снова вести календарь. Чтобы меня снова оставили в покое… Чтобы я мог просто сочинять, работать скромным хроникёром, взяться за свой календарь. За чисто символическую плату.

Должно бы радовать? Ну да, разумеется, в глубине души, где-то в самом ее низу, я радовался. Вместе с тем, я уже понял, что никто не мешал мне вести календарь и здесь. И даже начал намечать описания кое-каких дней в одном из блокнотов, которые были распиханы по всем карманам плаща, - в нем меня вывели из дома.

Просто я вдруг осознал – хочу еще побыть здесь. Уже можно было ощутить всем своим бесцветно-фосфорным, трепещущим нутром, что в игуаньем городе начался самый жаркий летний месяц – снежень. Всегда любил его за склонность к контрастам… Я мог бы многое рассказать о его праздниках и ритуалах, резких переменах погоды, снежных хлопьях, которые тают на бутонах в боаничельном саду. Боаничельцы-садоводы обожают этот месяц за непредсказуемость, - из-за жары и снега, который падает с небес, блистая непозволительной расточительностью, в саду распускаются светящиеся корзинки, и фонари-мотылькоеды мерцают с особой нервной интенсивностью, непредсказуемые корневики начинают шевелиться и даже ползать с место на место.

Я не знаю, как этот месяц, предвестник моего любимца сфумато, влияет на грибниц. Ведь он должен, по сути, как-то ощутимо действовать – грибницы, несмотря на их уникальную своеобразность, всё же являются представителями мира растений.

Сейчас я не хотел уезжать. То есть, мне в любом случае придется покинуть грибную оранжерею, это да, но не сегодня.

Вот почему, не ожидая от самого себя подобной дерзости, я отправился прямиком к Аши.

Та была занята - документами, бумагами, папками с лекарственными рецептами. Я и не думал, что она бывает занята чем-то другим, кроме ухода за растениями…

- Значит, ты покидаешь нас?

Она даже не обернулась, но неведомым мне признакам догадалась, что к ней подошел именно я.

- Я хотел поговорить. Можно мне остаться? Ну то есть – не навсегда, потому что я могу уже вернуться домой… к составлению календаря. Да, могу.

- Но тебе – хочется побыть здесь еще несколько дней?

Мне стало не по себе. Старушка читает меня как открытую книгу. Возможно ли, что дар чтения чужих мыслей передается здешним сотрудницам от грибниц?

- Так я могу остаться?

- Конечно, оставайся.

Внезапно старушка подмигнула мне. Да. Напрасно я думал о ней… не слишком дружелюбно.

- Оставайся, - повторила она, покачиваясь на длинных носках тряпичных туфель, расшитых голубыми бусинами и финтифлюшками.

Эти туфли и легкомысленное раскачивание туда-сюда делали ее похожими на школьницу.

- Ты хочешь говорить с грибницей? – спросила она.

Я решил ответить честно:

- Да.

- Это вполне возможно. Почему нет?

- Тогда я, пожалуй, пойду?

Старушка кивнула и добавила:

- Только будь тактичен. Ей осталось жить совсем недолго. Говоря вашими, игуаньими словами – она не жилец. Не донимай ее вопросами, листья вянут, побеги стали совсем серыми, а матерчатые грибные шляпки стали светиться даже днем. Иди, я переставила плошку с ней в левое крыло оранжереи. Увидишь ее там, в самом дальнем уголке подоконника. У нее совсем больной вид, рядом с ней другая, чуть поменьше, с рубиновыми ягодами, вот так…

Я нашел ее без особого труда, хотя мой вдохновитель и близнец по составлению словесной карты игуаньего города выглядел и правда, неважно… Неужели ей и правда осталось жить так мало, как они говорят? Мне стало грустно, в самом деле…

Сейчас она стояла в дальнем углу подоконника, в полумраке. Наверно, грибницам, которые плохо себя чувствуют, вредит избыток света…

Рядом мерцала рифлеными гранями гораздо более яркая грибница, размером поменьше, о которой говорила старуха. С ягодами, чей цвет оттенком напоминал птичью кровь.

- Здравствуй, - сказала «моя» грибница.

Цвет ее шляпок стал совсем тусклым.

- Это правда, что они говорят? – спросил я.

- Ты о чем?

- О том, что тебе мало осталось?

- Игуаны, люди, камни, слизнекрылые маленькие улитки и улитки глыбовидные, - все они склонны говорить ерунду. Хлебой не корми, дай только поболтать.

- Хлебой?

- Хлеба – это такой рассыпчатый мягкий элемент. Что-то среднее между небесной твердью и земной перстью. Выражение пришло к нам из глубины веков. Вообще, оттуда, из толщи столетий, явилось многое, способное придать нам уверенность. Но скажи, разве ты пришел ко мне поговорить о древних пословицах?

- Не сердись, - заметил я, стараясь говорить как можно более миролюбиво. – Я просто хотел, чтобы ты меня обнадежила, ну, знаешь, сказала нечто вроде: «Я вовсе не больна, я проживу ее еще очень долго, и мы сможем до конца составить нашу словесную карту, со всеми необходимыми подробностями». Но ты не говоришь мне этого.

- Так всегда бывает, - философски заключила грибница. – Случается всегда не то, на что мы надеемся. Всегда не то… Но это не должно тебя расстраивать. Во-первых, ты сможешь продолжить карту и без меня. Не возражай. Подожди. Дай договорить. Да, мне и правда осталось мало, но… сейчас мы сможем с тобой еще многое обсудить… и увидеть… и обрисовать… и запечатлеть в деталях. Во-вторых, я дам тебе с собой кое-кого… в попутчики… когда ты закончишь свою работу в оранжерее… и вернешься обратно, домой. А потом соберешься в путь… в дорогу… не возражай и не перебивай… ты действительно отправишься в путешествие… отчасти потому-то нам карта и нужна. Необходима. Ты пока не склонен верить мне. Моим словам относительно путешествия. Но это так. Поэтому отдам тебе крошечного детеныша грибницы. Своего детеныша. Тебе нужно будет просто завернуть его корни в целебный мох. Потом, когда он подрастет, можно будет пересадить его в плошку или в бутыль. Это уж ты решишь сам и сделаешь, как тебе будет удобнее. Вот так. Но это всё – позже… А сейчас давай продолжим карту.

- Один вопрос. Ты сказала, что я смогу продолжить рисование карты без тебя?

- Хочу, чтобы ты знал одно: карта существовала и до нас. Именно та карта, которую мы сейчас пытаемся вырвать из лап синеватой дымки, из объятий пустоты… Когда-то очень давно – могу поспорить, ты об этом не читал ни в одной из книг, ни в одном из старых трактатов – на месте теперешнего города Игуаны было великое древнее царство. Там тоже жили игуаны. Только они были иные, не слишком похожие на вас. Они были выше ростом, и одновременно - куда градициознее. Их будни складывались не так, как у вас, из работы на фабрике и подметания улиц, - они собирали из говорящих валунов гигантские пирамиды и музыцировали. Среди них было много музыкантов. Искусство – вот то, что их занимало. У подножия своих священных пирамид, увитых плющом, они играли на громадных контрабасах и похожих на арфы люцернах (так назывались эти безразмерные инструменты с завивающимися лентой мебиуса ржавыми струнами). Они были увлечены своей музыкой, только музыкой. Хотя, конечно, что я говорю, были у них и другие занятия. Ваши предки любили странствовать, причем как пешим образом, так и с помощью полетов.

- Медитативных полетов?

- Нет. Ты можешь не поверить, - и тут грибница сделала жест крайними левыми плавниками, который был очень похож на нахмуривание. – Ты не поверишь, но ваши предки, игуаны-гиганты – они летали с помощью крыльев.

Слушая ее, я почесал когтем свою спину. Повседневную. Обычную бескрылую игуанью спину…Игуана, способная летать по настоящему, а не с помощью воздушного шара, дирижабля или астральных катапульт… Верилось с трудом, но по крайней мере, я нашел объяснение собственному смутному чувству. Своему желанию полета.

- В сложенном состоянии крылья были похожи на обыкновенные перепончатые плащи. Но я не про то, - не хотела тебя еще больше запутать, говоря о ваших игуаньих предках. Я знаю, как это сбивает с толку. Ведь у нас, у грибниц, тоже есть свои предшественницы – с виду они были совсем не похожи на теперешних нас… Тебе это, наверное, ни к чему, но вот, всё равно говорю, раз к слову пришлось, - предки грибниц жили на спинах у огромных пустынных черепах. Их корни прорастали прямиком в старинные черепашьи сны, и что они могли оттуда достать, трудно даже представить… Думаю, это было нечто запредельно прекрасное…

- Если судить по твоим рассказам, - добавил я, - прежде все были громадными…

- Ну, это не так. Я как раз хотела вернуться… к карте – для чего, собственно, и начала рассказ о предках. Древние игуаны, которые слушали симфонии вокруг своих пирамид, уже составили карту. Тут даже не о чем говорить. Карта уже была составлена. И не только словесно, она была нарисована водонепроницаемыми чернилами, на самом крепком пергаменте – именно на этом голубом пергаменте они рисовали ноты для ораторий и опер. А ничего ценней, насколько мне известно по отблескам крепких черепашьих сновидений, для них не было. Они ценили ноты, и поэтому не случайно, что карту тоже нанесли на такой прочный материал – она имела для них большую ценность. Возможно, непревзойденную. И там было всё, о чем ты говоришь… А потом, уже потом, на тот древний город Игуаны напали обезьяны.

- …?

- Судя по хроникам и по тому, что мне на самом деле известно… Ведь ты мне веришь… На самом деле – веришь?

- Ну конечно, - ответил я. – Я тебе верю.

- Так вот. Это были маленькие обезьяны, но почему-то они смогли победить гигантских игуан… Не знаю, - грибница насупилась. – Мне трудно говорить о том, что случилось там на самом деле. Возможно, игуаны слишком легкомысленно относились к обороне города. Вот я и боюсь, что подобное может повториться.

Поэтому нам так и нужно сделать эту карту. Без грусти, без паники, может быть, без ложных воспоминаний о ложных днях... Ты ведь всё там видишь: цвета и чувства, события и направления…Ты же всё это видишь? И дым, поднимающийся над ломкими норами леввестрольнов, и многое другое? Всё это нужно нарисовать. Подробно. Без сомнения. Так что продолжай. Рассказывай, что видишь.

- Я вижу… Я вижу прямо под собой паноптикум, завесы из дыма и падающие с деревьев желуди больше не мешают.

Грибница говорит:

- У нас тобой осталось лишь два, ну может, три разговора. Тебе скоро придется покинуть это место.

- Да.

- Ты будешь дальше вести календарь? То есть, хочу спросить – ты действительно не останешься лишь составителем календаря? Ты ведь не забудешь о карте?

- Нет, разумеется, - разве мог я ответить иначе.

Я теперь очень много думал о составлении карты. Это было то, что меня интересовало по-настоящему. И беспокоило лишь, что очень далеко я всё же видеть не мог. Может быть, она сумеет меня этому научить? Подготовить город Игуаны к предстоящей войне? Честно говоря, я не верил, в смысле – не верил в войну. Когда я смотрел на карту с высоты своего воображаемого птичьего полета или когда вспоминал бесцельные пост-календарные прогулки – я видел лишь что-то очень спокойное, мирные пейзажи, ровную жизнедеятельность, игуан, занятых повседневными, обыкновенными, прозрачно-глянцевыми, кукольно-неприметными делами. Я не замечал никакой угрозы. Но, видимо, грибница всё-таки знала, о чем говорит.

- Откуда придет опасность? – я не удержался, просто не мог не спросить. Потому что в опасность в эту самую не очень легко было поверить. То, что я видел на карте или в воспоминаниях о родном городе, на улицы которого скоро, да, скоро, - мне предстояло вернуться, - всё это казалось мирным

. Какая опасность?Какое нападение? Откуда? С воздуха? С земли? С веток деревьев? С корней растений, вцепившихся в легкую, но сжатую словно крепкий кулак почву воздушных человеческих островов? С канатов, спускающихся с нелепых, брошенных механиками дирижаблей? Разве не писал я уже о том, что на аэродроме дирижаблей царит катастрофический бардак? Словом, откуда? Откуда?

Грибница мне не ответила. Только меня не покидало ощущение, будто ей что-то известно. Может, она знала будущее – всё целиком. Или только его частицы? Ответа не было. А потом она сказала:

- Не думай об этом сейчас. Давай лучше займемся картой. Снежень снежнем, но потом ты вполне сможешь продолжить календарь. И не важно, жарко будет или слишком сыро. Я не знаю, откуда придет опасность. Но я знаю, что сейчас главное для нас с тобой – карта. Так что вернемся к ней. Ты сказал «паноптикум», но ведь насколько я знаю, что вообще с другой стороны, к северо-востоку от города Игуаны? Или нет? Что ты видишь на карте?

- Это место находится недалеко от воздушных островов. Там живет сборище существ, которые… как ты думаешь, в случае войны они смогут быть нам полезными?

- Сначала расскажи о них. И еще при этом нужно ответить на такой вопрос: они кажутся тебе похожими на тех, кто способен себя защитить?

- Они кажутся мне очень похожими на таких созданий. Паноптикум – это сборище чудаков, но на вид, однако, весьма крепких. Ну вот, значит, он находится недалеко от местности, которую я обозначаю как воздушные человеческие острова.

- Расскажи мне о них… Кто там живет, чем они заняты? Как проходят их дни? Чем они могут быть полезны в случае нападения на город Игуаны…

- Относительно их полезности не знаю. Они как вода, они очень мрачные и разные, и я не вижу, чтобы они жили ремеслами, чтением книг, искусством, к примеру. Мне не очень понятно…

- Тогда… знаешь, ты мог бы спуститься пониже, - советует грибница.

- Хорошо.

- Можешь спуститься?

- Я могу, вот только мне кажется, что это не слишком-то безопасно…

- В чем опасность?

- Там ыстно. Присутствует напряжение, бесцветное состояние, которое у игуан называется именно Ыстью.

- В этом паноптикуме…то есть… хочу спросить… в этом месте... которое ты видишь – они просто сидят, или ходят…или что? – не успокаивалась грибница. – Скажи, потому что это важно для карты. Для нашей карты? Если тебе трудно говорить о том, что они делают, обрисуй их состояние, скажи, как они выглядят? Еще что-то…

- Я вижу только, что это чрезвычайно мрачное место. И существа там живут… ммм… не сказать, что злобные… но отсутствующие… Они не помогут в случае опасности. Им не до помощи другим… так сказать, существам…

- Они уродливы? Они больше похожи на камни? На лепестки? На рептилий? На людей в птичьих клетках?

Слишком много вопросов. Её настойчивость завораживала. Похоже, она действительно болеет и… торопится узнать всё, и спешит составить карту… Как можно полнее и подробнее.

- Они маргиналы, - теперь я спустился ниже, и мне стало видно гораздо лучше. – Сам паноптикум представляет собой высокое серое здание, насквозь пронизанное туманом. На каждой этаже сидят жильцы. Не знаю, возможно, многие из них легче пребывать в неподвижности. Но это точно не медитация. Скорее, похоже на бессилие. Знаешь, грибница, не на усталость от жизни, - а просто оцепенение, которое находится по ту сторону страха. Они были кем-то прежде. Может быть, собирателями диких кристаллов, которые по дешевке можно сдать мягкотелым перекупщикам. Может быть, кто-то отлавливал и сушил дикие травы. Я вижу в их комнатах котелки над газовыми горелками, вижу грязные, прокоптившиеся насквозь кастрюли – в них они варят каши из сорняковых семян, и компоты из ревеня, и всякую другую ерунду, которой явно невозможно не пропитать всерьез даже тело, не то что дух… Вот так… Сейчас я спустился куда ниже, и мне видно всё отчетливо. Мне не мешает ни туман, ни дурманный запах, исходящий из котелков, - они зависимы от этой дряни, которую пьют… Ни даже две рыбы, скользнувшие лунным мокрым шипастым движением вдоль моего лица, две предвестницы сфуматного месяца… раз уж они летают по небу. Ничто не мешает рассмотреть жильцов паноптикума поближе. Они, безусловно, духовные существа, это видно по их лицам, по неторопливым движениям – это отнюдь не грубые улиткоеды-великаны, настолько ожесточившиеся под своим вечно хмурым небом, среди своих заросших колючим мхом камней. Это и не осенние каннибалы, бысстыдно жрущие друг друга среди забытых и самых дальних лабиринтных закутков, под слоем павших и рдяно-рыжих, таких неповторимо мертвых и сухих осенних листьев. Это даже не огневики из хрупкого мира Картонных углов, которым поджигание бумажных афишных тумб, и салфеточных люстр, и слюдяных фейерверков доставляет чуть ли не сексуальное наслаждение. Но всё же, дорогая грибница, несмотря на куда большую духовность обитателей серого паноптикума, высокого дома с разбитыми окнами (повсюду щетинятся острые, враждебные осколки стекол, которые когда-то были цветными, но сегодня их цвета столь необратимо потускнели, что стали почти чёрными), - несмотря на их духовность и медитативность, рядом с ними я чувствую себя одиноким. Невольно чувствую себя так… вот, даже вспомнил о Туркиусе. Воздух здесь густой и зловонный. Ко всему можно привыкнуть… приноровиться, знаешь ли, но даже здесь я вижу на одном из существ, серый наносник, нечто вроде противогаза. Выходит дело, им здесь тоже не слишком уютно. Возможно, им просто некуда деться, или же они прячутся здесь, боясь наказания за некие свои социальные проступки. А то и преступления даже. Не слишком страшные – убийством, я знаю, тут и не пахнет. Я вижу прошлое обитателей паноптикума, вижу их занятия. Так что могу говорить почти наверняка… Многие из них худождеватели.

- Из тех, что можно встретить на Слизнекрылой набережной? – спросила грибница.

- Не совсем так. Эти худождеватели очень часто рисуют просто мысленно…

- Мысленно?

- Ну да. Это близко к процессу, которым мы с тобой сейчас занимаемся. Только мы видим и говорим, а обитатели паноптикума видят пленяющие их образы и просто останавливают картинки в своем воображении.

- Тебе что, с твоей наблюдательной точки, видны такие подробности? Потрясающе. Ты даже более подходишь на роль составителя карты игуаньего мира, чем я предполагала.

- Мне продолжить?

- Разумеется. Так вот… закончу мысль относительно бесспорных худождевательных способностей… э… паноптикцев. Ничего, если я буду называть их так? Это проще, нежели говорить «обитатели паноптикума».

- Разумеется. Продолжай.

- Они могут иногда проявлять свое умение рисовать и в реальном мире. Так, я вижу: некоторыеободранные стены их жалких комнат покрыты корявыми, но своеобразными рисунками… Вообще, они склонны заниматься разными делами. Я вижу… могу заметить, они и бродяжничали, и подворовывали на вещевых рынках города Имаго, который находится от Паниптикума очень далеко. Так что расстояние для них не помеха… Но разбитые окна - это, конечно, плохо. Что в этом хорошего.

- Ну ладно, с Паноптикумом более-менее всё ясно. Я хочу сказать, может, пора двинуться дальше? Может, уйдешь оттуда? Времени и так мало.

Ее голос звучал иначе. Я понимал, - правда, в самом деле, надо торопиться, - но понимал также и то… как бы жестоко это не звучало… что карту я смогу закончить и без нее. Хоть мне было и ужасно жаль… хоть я к ней и привязался…И внутри всё сжималось при одной мысли о том, что грибница может завять… умереть… исчезнуть. Это просто растение, успокойся, говорил я себе…Я пытался использовать мгновенную медитацию на игуанье расслабление и простую отторженность даже от малейшей Ысти. Но ответственность, которую взвалило на меня это уникальное растение, пусть даже неподвижное, говорящее - эта ответственность как раз и не давало успокоиться.

Грибница словно услышала мои мысли – снова. Уже не в первый раз.

- Не нужно сейчас думать обо мне. Жизнь и смерть – необходимые части одного целого, ты ведь и сам знаешь. К тому же я не боюсь, и я уже готова. Меня всегда волновало лишь творчество… бесконечное выискивание частичек света в кромешной тьме. Лишь это стоит усилий, поэтому не теряй время на жалость. Нужно как можно скорее восполнить пробелы, которые еще можно восполнить. Лучше расскажи еще о паноптикцах.

- Их занятия медитацией отразились на внешности.

- Хочешь сказать, она необычна? – спросила грибница.

– Я вижу много необычного… Ну да, так и есть.

- Впрочем, зачем я спросила? – заметила грибница. – Ведь даже название паноптикум говорит само за себя. Продолжай.

- Еще я вижу, что вот-вот начнется снег. Он оттеняет черноту, пепельность, черепицу, он делает эту убогость менее пугающей…

- Не отвлекайся на снег – он лишь отражение твоих мыслей о том, - мыслей, что придется вернуться к должности составителя календаря, а вдобавок ты думаешь еще и о путешествии… О том, что тебе довольно скоро предстоит отправиться в дорогу – не перебивай, не перебивай, потому что так оно и будет. Это наиболее вероятно. Вот потому то ты и оборачиваешься на снег, ложащийся на черную черепицу Паноптикума, потому и смотришь, как ветерок с мёбиусными снежинками вьется и раскачивает флюгер… один, второй, третий… и шелестит на балконных балюстрадах, и поет в иссохшей листве вьюнков, что оплели всё здание, и вросли в щели между камнями… и свистит в прогнивших водостоках…

- Нда, удивительно, но я и правда всё это вижу.

- Потому-то ты и заворожен этим, что снег способен тебя отвлечь.

- Ведь он так чист. Прекрасен. Своей белизной он оттеняет мрачность Паноптикума. Темноту жизни паноптикцев. Ты ведь знаешь, грибница, как непостоянен снежень – сейчас тучи черные, потом просвет, солнце играет радужными бликами – и вот снега как не бывало.

- Кстати, не волнуйся, детеныша я подарю тебе сегодня, - и тут она немного замялась, словно смутившись… - он будет сопровождать тебя в дороге. Я хочу сказать, когда ты уйдешь, то не будешь чувствовать себя одиноким. Он будет расти медленно, так что в первые месяцы ты даже не ощутишь тяжести… Проходя, например, через каменоломни улиткоедов, ты не будешь жаться от панического страха быть съеденным… да-да, эти великаны обычно высасываютвдохновенье и творческие силы из случайно пойманных леввестрольнов, таких отрешенных и доверчивых – ведь все их помыслы сосредоточены на картинах и статуях. При этом они полностью забывают от осторожности… О чем я? – грибница вздохнула, глубоко и значительно, и пар над плоскими шляпками грибов показался мне особенно густым…

- О чем я? Улиткоеды не только заставляют леввестрольнов страдать от недостатка вдохновения, не только предаются отвратительному каннибализму и едят глыбовидных улиток. Они при случае не гнушаются и безвкусной игуаной. Поэтому без моего подарка – то есть, хочу сказать, без моего ребенка – ты вполне можешь испугаться. И поверь, каменоломни улиткоедов далеко не единственное место на воплощенной игуаньей карте, где тебя может посетить самый неприятный, самый липкий страх. А ребенок – тут как тут, в кармане плаща. Он необременителен, к тому же всегда сможет тебя выслушать…

Я не хотел расспрашивать ее в подробностях об этом страхе. Сейчас нужно было отпустить эту тему, чтобы закончить рассказ о паноптикцах. Повисла пауза, я спросил:

- Можно, я продолжу? Потому что пришло время покинуть это место… то есть, покинуть Паноптикум.

- Хорошо, - ответила она. – Но ты так и не рассказал, как они выглядят. А ведь в случае войны это могло бы нам… ну то есть – вам - пригодиться.

- Они причудливы. Снег покрывает черную одежду, которая висит на покосившихся, аварийных балконах. Он устилает и воздушный шар, который находится в состоянии полной лётной готовности… Шар ждет на заднем дворе. Возможно, и я даже склонен полагать, что это скорей всего, - они его украли из королевства воздушных островов. Ведь эти люди, которые у нас в городе Игуаны, как ты знаешь, сидят в птичьих клетках, обычно использовали для полетов в своем мире воздушных островов такие шары. Получается, этот шар, что стоит на заднем дворе паноптикцев, скорее всего, украден… В Паноптикуме вообще довольно много ворованных вещей. От них исходит нервное, яркое, будоражащее свечение – я знаю, такое всегда мерцает вокруг предметов, которые находятся не на своем месте и не в руках своих хозяев… Вообще-то я уверен, что эти бродяги и маргиналы не практикуют воровство ради воровства. Им просто необходимо выжить. Маленькое кладбище, где могилы украшены истлевшими погремушками и ромбовидными венками из жалких искусственных цветов, - оно постепенно разрослось… Его даже уже нельзя назвать маленьким в строгом смысле слова. Так что как осуждать паноптикцев за то, что они порой норовили украсть на рынках горсть риса или Ывзирьной муки? Их дети вечно были голодными… Они воровали в роскошных антикварных магазинах города Имаго, они даже умудрялись утаскивать куски тяжелых трамвайных рельсов из города запрещенного искусства… А знаешь, грибница… Не скажу относительно войны, но вот в составлении карты обитатели Паноптикума, похоже, могли бы мне помочь. По ним видно, что они многое повидали. Бывали во многих местах… В общем, вернусь к тому, о чем говорил, иначе мы никак не покинем этот дом. Думаю, не стоит осуждать их за склонность тащить всё, что плохо лежит… и за склонность к бродяжничеству. В конце концов, люди из мира воздушных островов тоже своего рода бродяги… И последнее, о чем ты спрашивала меня, а я все никак не отвечу… То, как выглядят обитатели Паноптикума. Среди них есть похожие на людей – но слегка непропорциональные. Горбуны и карлики. Есть жабы с черепашьими носами и птичьими крыльями на чешуйчатых спинах. Есть существа, сотканные из огня – но это, поверь, грибница, не огневики картонных углов. Эти скорей уж похожи на саламандру, дальнюю родственницу игуан. Я вижу похожих то ли на средневековых рыцарей, то ли на леввестрольнов – головы у них спрятаны под шипастыми шлемами, а на плечах, прямо из щелей между сочленениями железных лат прорастают цветы. Некоторые обитатели паноптикума, напротив, выглядят довольно крикливо – одежда таких или окраска кожи вся целиком образована из яркого, фосфорного блеска. Носорожьи носы, веки настурций, дербефлюцевы челки – самый неожиданный набор внешних проявлений. И вдобавок древесные ветви вместо рук и осьминожьи щупальца вместо ног. Вот такие они, эти паноптикцы… Хотя и двигаются довольно шустро, орудуя своими не слишком удобными на первый взгляд конечностями с завидной ловкостью… Так что думаю, в той войне… от которой ты, грибница, пытаешься нас предостеречь… может ты и права, в какой-то войне или в любых неприятностях вообще – они и правда могут быть полезны… Очень уж выглядят ловкими, увертливыми. Такое существо избежит любой стрелы. А что касается огнестрельного оружия… очень возможно, оно проглотит пулю и не подавится. Алые веревки в волосах и оранжевые перчатки отчетливо заметны на фоне черных унылых стен, - видимо, паноптикцы не считают нужным маскироваться. Ну, думаю, теперь я рассказал о них достаточно. Может быть, отправимся в другое место?

- Так значит, вот они какие…- с каждой ее шляпки поднимался теперь целый клок густого ароматного дыма.

Глава 16

Примечание номер одиннадцать. Первый и последний подарок грибницы и ее смерть

Удивительно, но грибница, с которой я вел столь задушевные беседы, умерла в самый обычный день. Не хуже и не лучше других. И еще, поскольку я, уважаемые и высокочтимые служители Ывзирьной канцелярии, пишу об этом в примечании номер одиннадцать, а не в привычном моем календаре Игуаны, - еще сразу хочу сказать, что не ведаю точно, в каком месяце и какого именно числа погибла грибница. Но думаю, это ничего… Ничего страшного. Думаю, в рамках этого примечания это не столь важно. А вот когда я выйду.

Сейчас не о том.

В то утро, я как обычно… верней, опять не то. Снова. В то утро я не занимался тем, чем обыкновенно занимаюсь, - старуха, которая руководила оранжереей, направила меня на самую грязную работу. А именно – подметать, убирать с пола опавшие сухие листья и отвалившиеся гнилые стебли грибниц. Я вовсе не хочу сказать, что брезглив и пугаюсь подобного рода работы, просто мне всегда казалось, что с таким делом справиться и уборщик… Штука в том, что здесь, в грибной оранжерее, не было ни дворника, ни уборщика, ни распорядителя снов (работа хотя и не столь грязная и тяжкая, но всё же, безусловно, требующая толковости и осмотрительности). Великому Ывзирю неплохо бы обратить на это должное внимание. В результате, из-за катастрофической нехватки работников (а дополнительные работники здесь, в оранжерее, явно необходимы, если мне позволено будет об этом сказать, конечно…) старуха кидала тех, кто имелся в ее распоряжении, как на амбразуру, на самые разные и зачастую непредсказуемые дела. Что до меня, то я бы предпочёл заниматься поливом или подкармливанием, или уж, как самый запасной и лучший вариант – протирать оконные стекла от водной испарины, поскольку некоторым видам грибниц – а уж это мне вдолбили в подсознание крепко-накрепко, влага может быть очень вредна.

Во время протирания окон от влажных подтёков я мог спокойно воображать себе свою (нашу с грибницей) синюю карту города Игуаны и всего, что мне было видно вокруг него. Но старуха-руководительница быстро поняла, какой я мечтатель, и проронив справедливое замечание: «Фосфорная соль сама собой не сделается, отправляла меня обычно на дела, которые, скажем так, требуют большей сосредоточенности.

И в тот самый день, когда погибла моя грибница, она велела мне подмести всю палую листву в восточном отделе.

Нечего делать – выпил свой утренний чай, взял совок, снулый веник, истертый бессчетным количеством игуаньих лап и когтей, отправился подметать.

То место, где было особенно много листьев и мусора, выходило на дорогу к игуаньей заставе. Далеко-далеко – но всё же было видно реку Соль. Однако, глядя в окно грибной оранжерее, я отметил, что сильное мое желание вернуться домой и возобновить ведение календаря практически истаяло как таковое. Календарь подождет, он подождет, повторял я про себя, сметая смятые сухие листья и ручки от болеющих или просто сохнущих грибниц в одинаковые кучки. Эти кучки были похожи на пирамидки и едва уловимо светились.

Я подумал, что из них вполне можно изготавливать фосфорную соль… Ну, скажем, каким-то экспериментальным лабораторным способом. Ведь среди игуан есть так много отличных химиков… Впрочем, как видно, способ приготовления фосфорной соли непосредственно из светящихся грибов, из их разговорчивых шляпок и одухотворенной мякоти, был опробованным и давним. Так что этот мусор просто выбрасывали. Кстати, за все время работы в грибной оранжерее я ни разу не видел, как собственно, делается фосфорная соль. Однажды от скуки я не вытерпел и спросил об этом Аишу. Она лишь улыбнулась и ответила, что ей известно об этом не больше меня. Изготовление фосфорной соли – крайне сложный и весьма экзистенциальный процесс. Разве я об этом не знал?

«Соль делают на фосфорных фабриках, тех самых, что похожи на маленькие мышиные домики – с нарядными крылечками и спиральными внешними лестницами. Надеюсь, видел такие, их много стоит на левом берегу реки Соль, возле здания Театра Оперы Сфумато. Эти фабрики напоминают грибы, которые вырастают после дождя. Неужели не видел? А здесь, в оранжерее, мы лишь выращиваем грибы. А потом отправляем их на фабрики», - сказала Аиша.

Грибные внутренние процессы протекают медленно. Пока я находился в оранжерее, я сам слегка уподобился грибнице. «Первые путешественники, древние путешественники принесли грибницы сюда, в город Игуаны. Они принесли их из Глыбовидных пещер, они украли их с их родины, они… рисковали жизнью, потому что там, в этих темных, затхлых, хоть и красивых местах могли погибнуть в любую минуту – от ядовитых испарений… Или, например, будучи съеденными каннибалами-улиткоедами… Они были очень отважными, и теперь, сотни лет спустя, мы можем есть уникальную фосфорную соль», - так я думал, сметая сухие листья в кучки.

Даже в самой простой и грязной работе можно обрести смысл, думал я. Не всем же быть путешественниками и отважными героями… такими, как Туркиус. Или такими, как странники, открывающие новые земли и в том числе Глыбовидные пещеры. Кому-то ведь нужно и собирать в кучи палую листву.

И всё же, хотелось быстрее закончить, чтобы оказаться снова рядом со своей грибницей. Слева от меня лыстовидная лыстянка, своей хрупкостью больше похожая на доисторического дельфина, шероховато сбрасывала старые стебли, початки с семенами и тонкие грибные пластинки, которые, как я понимал, были уже совсем непригодны для приготовления фосфорной соли. Несобранные вовремя – явный недосмотр Аши и прочих сотрудниц оранжереи – они покрылись тонкими пупырышками плесени и выглядели жалко… Куда можно использовать такие грибные пластинки? Да никуда. Только выбросить.

Я собрал их в совок, прислушиваясь заодно к тому, что бормочет себе под нос, словно заклинание, эта рыжая лыстянка… Которая, оказывается, тоже умела разговаривать. Я уже говорил – оказывается, многие из них были на это способны. Не уверен, мне только кажется, она произносила нечто вроде: «Древние люди верили в сверхъестественное. Так, у них на всякий случай недели у них находилось свое высшее существо, управляющее любым действием. Например, для понедельника это был некий синий Кришна со слоновьей головой, для вторника – Олуш, для среды – звездный танцор Сириус, а прочие дни недели делили друг с другом враждующие ангелы и демоны…»

Я подумал – не слышал о таких верованиях от старика из птичьей клетки. Может быть, у меня еще будет возможность подробнее его об этом расспросить. Хотя, насколько я понял, цивилизация людей, к которым принадлежал старик из птичьей клетки и другие, те, что жили на воздушных островах, всё же чем-то отличается от той, что жили когда-то давно и очень далеко, вероятно, южнее города Имаго и даже еще южнее, потому как и Глыбовидные улитки и их пещеры (а ведь это весьма колоритные создания и местности, которых трудно обойти стороной и не заметить) ни разу не встречались мне в человеческой литературе…

Я закончил подметать, вынес палую листву в специальный сундучок, стоящий возле входа в оранжерею, и наконец подошел к своей грибнице. Выглядела она действительно плохо. Но не успел я подумать об этом, как она открыла свой единственный глаз, совсем новый – вероятно, он вырос в это ночь. Зрелище было потрясающим, так что я даже поголубел. Мурашки побежали по чешуе. Глаз вырос на плоском кусочке ее огрубевшей грибной спинки и сейчас, широко распахнувшись, он смотрел на меня мудро и осмысленно.

- Не знал, что у глаза грибницы могут быть так прекрасны, - сказал я вместо приветствия.

- Сегодня я покину тебя, - ответила она.

- Откуда ты знаешь, что именно сегодня?

- Просто знаю. Поверь, просто знаю.

- Именно сегодня?

- Да.

- Но как же моя карта?

- Ты продолжишь… ты знаешь, ты сможешь легко продолжить и без меня. И ты даже не представляешь, как просто у тебя это всё выйдет. Очень легко. Советую также взять с собой, когда отправишься в дорогу… советую взять с собой какой-нибудь не слишком тяжелый музыкальный инструмент. Скажи, ты ведь согласен с тем, что музыка, пусть даже самая простая, будет очень нужна в тех местах, где ветер пробивает себе дорогу?

Честно сказать, я не очень понимал, о чем говорила сейчас грибница… Кажется, она стала просто заговариваться. И мысли ее сбивались в кучки, похожие на те сухие кучки палой листвы, которыми я занимался с утра. Они выглядели очень хаотично и жалко. Я, в свою очередь, мог ощущать только печаль и панику из-за предстоящей её смерти.

Чтобы успокоиться, я пристально созерцал её глаз, всем сердцем стараясь передать свои чувства. В этом, впрочем, не было нужды, - она отлично всё понимала… об этом говорила ее душа, заключенная сейчас в зрачке. Грибы, совсем спелые, колыхались на грибницей, подрагивали, очень спелые на вид, как будто готовые к тому, чтобы их срезали со стеблей.

- Их срежут, - сказала она. – Не печалься. Вероятнее всего, это сделает Аши, так что я совсем не почувствую боли. Я отправлюсь в снежные земли предков. В снежные глыбовидные пещеры… Я отправляюсь на родину.

Я не мог ничего сказать, лишь смотрел, как вспыхивают тусклые фейерверочные искры на радужке глаза. При этом его цвет становился всё более бледным, а роговица как будто сохла и почти утратила блеск… Неужели это произойдет прямо сейчас, прямо при мне?

Она, как обычно, прочитала мои мысли и сказала:

- Нет, не сейчас. Не сейчас, немного позже, когда ты уйдешь. У тебя нет причин для сильной печали… Ты сможешь придумывать карту и без меня. Поверь, есть на ней есть такие места, такие города и области, о которых сейчас ты не имеешь даже представления. Они для тебя, во всяком случае, пока – белые пятна… Города южнее глыбовидных пещер, огромные лабиринты восточнее города запрещенного искусства, - это есть, и в своё время ты увидишь… А на западе, за пределов Картонных углов – сколько всего там? Откуда-то исходит опасность, где-то всё разрушено, а что-то, напротив, может помочь игуанам…

- Но подожди, - сказал я, - неужели действительно ничего нельзя сделать? Я говорю о тебе – неужели тебе ничем не помочь?

- Грибы почти готовы, из них получится отличная фосфорная соль. Самого лучше качества.

Я голубел и голубел, я чуть не заплакал, мне стоило огромного труда оставаться на месте, - хотелось просто развернуться и уйти…

- Не волнуйся, сейчас я покажу тебе свой подарок.

Ее новый глаз закрылся, ресницы чуть подрагивали.

И вдруг я увидел, заметил, различил, скорее, каким-то своим магическим зрением, нежели действительно в яви, как она указывает мне на что-то. Это было спрятано в тени, внизу, под самыми нежными и хрупкими ее щупальцами и отростками, наполовину отсохшими, почти неживыми. Я и прежде видел, как из неживой материи появляется что-то живое, но тут мне открылся процесс, воистину завораживающий…

Там, внизу, я увидел ребенка грибницы.

- Вот его и собираюсь тебе подарить, - сказала она. – Просто, чтобы тебе, в случае чего, не было так одиноко в пути…

Длинные голубые волосы спускались на лицо этого маленького существа, - оно пульсировало, дышало, трепетало и казалось столь хрупким… Я подумал о том, что его и взять, и просто подержать – страшно… И уж, тем более, нелегко было представить, что его можно унести с собой. Забрать от грибницы. Он ведь казался её неотъемлемой частью.

- Поговорим, и возьмешь его.

Я смотрел на это существо. Меня одолевали какие-то сильные, неотчетливые сожаления и невнятные страхи.

- Он выглядит очень хрупким, - сказал я.

- Не смотри на внешность, - возразила грибница. – Мало ли кто выглядит хрупко – да вот я, к примеру.

И то правда. Она была права. Она сейчас выглядела как старая фарфоровая тарелка – ее грибные шляпки стоили целого сервиза – вот-вот разобьются…

- На деле же, как ты мог убедиться, грибницы далеко не хрупкие.

Я еще раз посмотрел на него. Глаз не было… да, впрочем, их и не должно было быть. Еще неизвестно, появляются ли глаза у всех грибниц. Ведь впервые я увидел такой вот глаз у своей грибницы… У других же глаз, ни одного, ни двух, совсем не наблюдается…

Внезапно (даже не знаю, когда и как это произошло), но я увидел ребенка совсем другим. В нем переливалось несколько существ, перетекающих друг в друга, что происходило так естественно и так реально, явственно, что совсем меня не испугало, и я только смотрел, завороженный. Зачарованный. А если и моя грибница так умела, только не показывала мне, а сейчас… Впрочем, спустя минуту исчезли напрочь все мысли, я только смотрел, всецело превратившись в зрение.

Я видел на поверхности, вернее, вместо ребенка грибницы -падающий снег, весло лодки, плавник грибницы, лицо короля из птичьей клетки, рассказывающего мне о великом переселении народов, цветение садов, сброшенную скорлупу глыбовидной улитки, палитру левестрольна, его самого, убранство его норы, выцветшие полоски на шатре замороженного шапито, оказавшегося таким крошечным. Еще видел лица игуан, искаженные страхом, и город, где люди в серых одеждах разбивали громадными молотками гигантскую статую какого-то древнего бога…

- Забирай, - сказала грибница.

И тогда, закрыв глаза, я взял себе это необычное существо. И положил себе в карман.

- Не беспокойся, он очень выносливый, - заметила грибница. – Только не клади его в очень холодные места. Конечно, наша родина – это темные глыбовидные пещеры, и уж мы-то приспособлены к холоду и темноте… Но всё равно… хочу тебе сказать, - береги его, он всё-таки маленький. Ну а теперь… иди. Нужно. Тебе пора.

У меня по задним спинным плавникам побежали мурашки. Да, я видел, что она действительно хочет остаться одна. Возможно, у нее просто не осталось сил…

И я ушел. Унося ребенка грибницы в своём кармане.

Глава 17

Примечание номер двенадцать. Новые сны о карте

Таким образом, я не видел, как она умерла. Но я узнал об этом, конечно. После. Будучи опечаленным, пришел к себе в спальный угол, и… куда бы деть грибного ребенка, ведь я нахожусь в грибной оранжерее? Пока еще нахожусь… Мысль цеплялась за что-то привычное, верней, продолжала цепляться – вот вернусь домой… успокоюсь. Забуду… Может быть. Но – можно ли о таком забыть? Все эти разговоры… Можно ли после этого вернуться и только лишь вести календарь? Дабы просто избавиться от нанесенных мне душевных ран? А смерть грибницы для меня… для него… внезапно я стал думать о самом себе в третьем лице… смерть грибницы, рассказывающей о том, как огромен может быть мир, бесконечно простирающийся далеко за пределы города Игуаны - она и стала душевной раной. Глаз, затуманивающийся, дымчатый, его искрящаяся, мерцающая, рассыпающая блёстки оболочка – глаз умирающей грибницы светился в моем сознании, я засыпал, и перед сном лишь успел спрятать грибной подарок под кровать. Кто знает, что будет, если я оставлю его на подоконнике? Может, Аши его конфискует и не позволит даже вынести за пределы оранжереи? Да, ведь, скорей всего, так оно и будет…

Лежал неподвижно, по-прежнему глядя в ее воображаемый глаз. А потом заснул и увидел во сне карту. Она была неотчетлива, но при этом охватывала огромную территорию и разные события. Моя карта уплывала, как речная вода, текла и преломлялась, углы ее подрагивались и тянулись – к югу, востоку, северу и западу… В этом сне карта была похожа на огромный круглый циферблат немного необычных часов, где центром оставался город Игуаны, а от него тянулись множество дорог, тропинок и стрелок, как часовых, так и секундных.

Спустя некоторое время, продираясь сквозь свою Ысть по погибшей грибницы словно сквозь тернистые колючие водоросли, я начал видеть на карте новые подробности. Несмотря на синевато-бежевые дымчатые пятна и силуэты летающих среди облаков скользких рыб и даже почему-то механических рыбарей, гоняющихся за этими рыбами и вооруженных громозкими нелепыми сачками… Это мешало, как следы насекомых на важном тексте. Но постепенно тени и наслоения опрозрачились, хотя и не сгинули окончательно.

Я увидел на карте новых представителей – это были ливитоды-часовики.

Но прежде… в этом месте сон сгущался. Я странствовал. Я оказался внутри карты.

… Видимо, это место находилось неподалеку от холма, населенного ливитодами... К северу находился аэродром дирижаблей – его высокую вышку-ориентир с золотистыми и синими огнями было отлично видно. И всё же, это был лес. Я находился в лесу.

Серая, дымчатая трава… Всё было насыщено светом, но свет оставался тонким, неярким…Ненавязчиво спокойным. В этом свете я разглядел морской корабль, похожий на те, чьи модели хранятся на самых верхних полках Адмиралтейства. Сегодня игуаны не путешествуют в море на таких кораблях. Это дело глубокой древности. А сейчас любая игуана может попросить трехянварский дождь даровать ей жабры и поплыть после этого в толще зеленых вод куда ей вздумается…

Странно - корабль стоял, брошенный среди деревьев. Возникло ощущение, что это прибежище кем-то оставлено нарочно для меня… Этот корабль – не просто маленькая точка, не просто кусочек карты – это нечто вроде тайного места – для меня и для грибного ребенка…

Я видел всё это во сне: вот я поднимаюсь по трапу на борт парусника, навеки застрявшего здесь, на лесной опушке… Вокруг летают бабочки с обширными крыльями, тонкими, словно пергамент, и с человеческими лицами, рыбы, чьи профили также слегка напоминают наполовину человечьи, наполовину леввестрольи… Еще я слышу, как птицы, сидящие на дереве возле брошенного старинного корабля, беседуют друг с другом, взволнованно размахивая руками в длинных кружевных перчатках… Эти птицы говорят: в трюме корабля ты встретишь самого себя… Действительно, в трюме я вижу игуану, по виду точную свою копию. У меня земля уплывает из-под ног… Возле восьмого плечевого отростка моего двойника висит стеклянная бирка, которая окончательно развеивает сомнения – я вижу надпись: «Составитель игуаньего календаря»… Двойник указывает мне дорогу, он говорит не на языке игуан, но я его отлично понимаю. Мой маршрут проложен на карте, двойник достает ее из кармана, сложенную вчетверо, бережно разворачивает, кладет на стол, инкрустированный отполированными медитативными камнями. Путь, который я должен пройти, нанесён синей пунктирной линией, довольно тонкой.

Я слушаю его – двойник несколько раз повторяет одно и то же, а именно: я не должен сомневаться, мне нужно смело продолжить путь… Я слушаю звук его голоса, одновременно осматриваюсь вокруг. Поскольку мы находимся в трюме выброшенного на поляну в лесной чаще парусника (а что, если он свалился с неба – и почему только эта мысль раньше не приходила мне в голову?), то всё здесь в запустении. Но тем не менее, это место кажется мне очень уютным и спокойным.

Карты далеких стран и континентов, давным-давно погрузившихся на океанское дно… Морские раковины на стеллажах вдоль стен. Засушенные фрукты – я вспомнил рассказ старого короля из птичьей клетки. И опознал, что эти фрукты растут только на воздушных островах, тех самых, где обитают птичьи люди.

- Эти плоды вполне можно использовать как фонари, - тихонечко шепчет одна из бабочек мне на ухо, – по вечерам мы залетаем внутрь и старательно светимся. Но такой фокус можно сделать, лишь когда как следует наешься стекла из ручья – да-да, наш ручей возле корабля приносит целые комки стекла. Его можно есть. Это особое стекло, похожее на зеркальное – а ведь, как ты понимаешь, что может быть для бабочек вкуснее, чем печенье из зеркальных крошек…

…После того, как я покинул корабль, морской компас, подаренный мотыльками,

указал мне дорогу к ливитодам-часовикам. В представлении игуан, это всего лишь насекомые, однако леввестрольны считают, что часовики обладают разумом и способны к строительству нескольких весьма важных с точки зрения леввестрольнов вещей… А именно – часовики умеют строить потрясающую по жизнеспособности имитацию дождевой воды, собирать яркие кристаллы из кусочков ненужных грязных оттенков, втянутых в их глазные ямки с помощью осязательных хоботов. Еще они способны возводить потрясающие ажурные башни из песка, смальты и старых, вышедших из строя часовых механизмов… Эти башни помогают узнать протекающее направление времени – из прошлого в настоящее, из древности в то будущее, которое ввиду вероятных железных разрушений так никогда и не наступит. Флюгеры, сделанные из испорченных часовых стрелок и порезанных на остроугольные осколки медных циферблатов, указывают также направление ветра. Сырой ветер, дующий обычно с аэродрома дирижаблей, расположенного чуть севернее, приносит с собой маленькие кусочки стекла, обрывки страховочных канатов, ритуальные колокольчики, неисправные лопасти и фрагменты двигателя… Весь этот ненужный с виду хлам ливитоды-часовики умудряются использовать, создавая крошечные и абсолютно новые часовые механизмы, и это, говорят, настоящая загадка. Как можно из нерабочих, совсем замолчавших часов создать новые?

Это что касается их архитектурных способностей и умений манипулировать временем… Теперь про то, как они выглядят внешне…Хотя я только составитель игуаньего календаря и карты, кое-что мне известно уже сейчас. Ведь грибница научила меня видеть, пусть даже неотчетливо. И ничего, что это лишь вид сверху.

Довольно расплывчатый вид. Но всё же, кое-что видно. Может быть, они и отличные садоводы, эти ливитоды. Но мне не видно, что в месте их обитания – кстати, что это – город, нора? Как это назвать? Словом, как не назови, мне не видно, что рядом с ливитодами есть какие-то растения. Возможно, они вообще поглощают в качестве еды рабочую пыль со своих часовых механизмов. Они ведь такие маленькие, и к тому же игуаны не случайно считают их похожими на жуков. С виду они и есть жуки. На крыльях – я пока не видел, как они летают, но их спинки явно похожи на спинки наших и самых обыкновенных жуков, которых во множестве можно найти в парках, приткнувшихся на тигровых лилиях, собирающих вкусную шелуху от семечек под скамьями или летающих возле дупла какого-нибудь старинного баобоба, завезенного сюда первопроходцами… Ливитоды были бы похожи на этих жуков, если бы не обломки крошечных часовых мезанизмов, намертво вросших в их выносливые спинки. Если бы не хоботки, сморщенные и микрослоновьи, если бы не лапы-ручки, и многое, что делало этих паразитов слишком осмысленными, слишком высокоорганизованными. Меня даже не удивит, если на досуге – а свободного времени явно у них мало, несмотря на то, что со временем они явно на короткой ноге, - ливитоды способны улавливать из воздуха и межпараллельного пространства стрекодельфной направленности дымчатые волокна самой настоящей игуаньей Ысти. Или глыбовидной меланхолии. Точно об этом сказать не могу – вот если я попаду когда-нибудь в обиталище ливитодов… Тогда можно будет рассуждать об их повадках и особенностях, а сейчас пока… это несколько преждевременно… Я могу лишь предполагать, но всё равно, конечно, видно многое…Например, тот факт, что у этих маленьких существ, место обитания которых очень похоже на мастерскую пожилого часовщика в сильно уменьшенном размере, есть и своя библиотека. Возможно, книги там сплошь технические, касающиеся лишь непостоянных временных потоков из будущего в прошлое и обратно, но ведь мне пока не видно, что там внутри, за этими корешками – книги такие крошечные. Если я когда-то окажусь в землях ливитодов, думаю, мне пригодится лупа, а возможно, и микроскоп, - ведь там всё очень маленькое. И жуки-часовщики, повелители времени, и их часовые механизмы, и книги тоже. Вот только я не могу быть уверен, что возьму с собой микроскоп, покидая город Игуаны. Слишком уж он громоздкий… А вот относительно лупы, наверное, можно и подумать…

Внезапно над воображаемой картой начинается снег, который падает снизу вверх, сверху вниз, - словом, идет со всех сторон. Я слышу тихую музыку – игуаны не владеют такой, ни древние, ни нынешние… Не похоже на то, что создатели подобных чудесных созвучий – часовики-ливитоды, хотя я не успел еще далеко удалиться от их земли. Эти звуки явно производятся музыкальными инструментами, а не часовыми механизмами. Я не различаю тиканья часов, скрежета секундных и минутных стрелок… Но слышу – струны, треньканье колокольцев, которое звучит немного грубовато, но всё равно прекрасно, - под такую неспешную музыку, медленную и величественную, растения выпускают новые стебли и разворачивают свежие листья. Это не видно игуаньему глазу, поскольку происходит чересчур медленно, - но, тем не менее, это происходит. Но кто музыканты? В пространстве этого сна, удаляясь всё дальше от земли левитодов-часовиков, этих маленьких умельцев и паразитов, которые обзавелись привычкой присасываться к кронам многоногих деревьев или к живой, самоштопающейся и саморазрастающейся коре дирижаблей птичьих людей - в пространстве этого сна я не мог разглядеть музыкантов. Ах да, слышал я, кажется, и клавесин… Во всяком случае, нечто похожее на клавесин…

Еще один сон. Слепые вокзалы

В то утро, которое последовало после сна о ливитодах-часовиках, мне не хотелось ни о чем думать всерьез… Я все еще чувствовал скорбь о грибнице. Ее ребенка я не стал доставать из кармана, - вдруг кто-то из оранжерейных работниц заметит? И они захотят его у меня отобрать? Отнять? Даже думать о таком не хотелось. Поэтому мой плащ аккуратно висел на вешалке, а грибной подарок, я знал, продолжал сидеть в кармане…

Я бросил взгляд на большой ярко-синий лист дрожащего многолопастника – всегда любил это растение за неприхотливость и за то, что он растет обычно вдоль дорог и скучных теплотрасс, - кто-то заботливо положил этот лист на прикроватный столик. В его ложбинке скопилось немного дождевой воды с растворенными в нем крупинками фиолетовой фосфорной соли. Знаю, эта соль самая простая, но она придает много телесных сил. Да, фиолетовая соль не годится для медитаций и выхода в верхние пласты своих и чужих воображаемых комнат, но она отлично восстанавливает бодрость. Кто-то из оранжерейных работниц явно сочувствовал моей утрате и решил таким вот образом помочь…Что ж, я взял лист и выпил телесную влагу. Вернул лист на место. И снова прилег. Хотя я едва проснулся, хотелось только одного – снова заснуть. Меня волновал вопрос – что за музыка летела ко мне из-за сплошной снежной пелены? Снег был всюду. В том сне.

… Я снова уснул, вернувшись к составлению воображаемой карты. Даже полностью погрузившись в сновидение, я продолжал держать под контролем собственные мысли и воспоминания, и это значило – возможно, после, в своем странствии, или когда жителям города Игуаны понадобится моя карта – она будет тут как тут, во всём своем великолепии, со всеми подробностями, точками и запятыми, со своими ручьями, тропинками и заброшенными железными дорогами, чьи рельсы вывернулись от коррозии лентой мебиуса и переплелись друг с другом, как очумевшие воздушные лианы. На карту будут нанесены горы и холмы, водостоки и колодцы, подземелья и леввестрольи поля, и все башни, и любые реки, и поселок, завернувшийся в форму старой, окончатепечатной машинки…

Думая об этих многочисленных деталях, я успокаивался… Глубоко внутри сна, внутри себя… я словно слышал голос грибницы – «всё в порядке, продолжай». Итак, во сне ли, в разговоре ли с грибницей – карта должна разрастаться, невзирая на сложности… Ведь даже когда что-то не удается разглядеть досконально, когда не удаётся оставить на карте нужный след, для ысти нет веских причин – всегда можно будет потом вернуться на такой вот белый участок… И всё чаще я стал надеяться, что кое-какие участки карты я смогу увидеть не только в пространстве воображения, но и в реальности, в своем будущем путешествии.

… Но пока, во сне, нужно было лишь наметить… только наметить…

- Даже такие наброски – ты же не можешь серьезно утверждать, что таким способом можно создать серьезную географическую карту, - даже эти наброски могут оказаться полезными в путешествии, - раздался голос Туркиуса у меня за спиной…

Он парил в воздухе, словно мистический ариэль, был полупрозрачен, а на лице его цвела улыбка из разряда самых светлых и открытых, каких в реальной жизни я наблюдал едва ли… Ведь вообще-то Туркиус был меланхоличен…

- Я думал, что ты исчез, - сказал я ему, стараясь скрыть свою бурную радость. Он никогда не любил чрезмерных проявлений дружеских чувств.

- Я думал, что ты исчез в пространстве замороженного шапито, - дополнил я, просто потому, что посчитал это необходимым…

- Всему свое время, - ответил увиденный во сне Туркиус. – Нигде, оказывается, окончательно исчезнуть нельзя.

- Мы можем продолжить? – спросил я, подразумевая, конечно же, составление карты.

- Ну разумеется… - ответила Марципана.

Это была какая-то древняя, давно почившая королева воздушных островов, с которой я познакомился во время бесед с человечьим королем, замурованным в птичьей клетке.

И вот сейчас они оба, Туркиус и Марципана, висели у меня над плечами, чтобы подбодрить либо, напротив, запутать своими советами, так что я даже не знал, как и отнестись к этому – они ведь были полупрозрачны, и к тому же я понимал, что сплю. Но, невзирая на это соседство – весьма и весьма сомнительное, яне собирался отвлекаться…

- Вижу Слепые вокзалы, - сказал я.

Марципана только вздохнула. Боковым левым зрением (она ведь висела именно слева) я мог видеть, что она почти прозрачна, что не мешало ей громко дышать и фыркать по-черепашьи…

Думаю, они оба приснились мне лишь потому, что я привык во время «придумывания» карты болтать с грибницей… Сейчас говорить с ней возможности не было… Вот сновидение и предоставило мне в полное пользование того, кого оно само посчитало нужным. Наверное, чтобы я мог, разговаривая с ними, составлять карту и дальше…

- Зачем ты вообще взялся за составление карты? – спросил меня Туркиус.

… На лице Марципаны я тоже разглядел вопросительный знак. Нужно было отвечать…

- Мм… мне посоветовала грибница.

- Насколько я знаю, достаточно всего лишь добраться до города Имаго и попасть в замороженное шапито. А поскольку там исполняется любое желание, то…

Я сам не поверил, что перебил сейчас Туркиуса:

- Что, если я стремлюсь к чему-то другому?

- К чему же еще можно стремиться? Кроме исполнения желаний?

И Туркиус внезапно усмехнулся, довольно высокомерно, так что у меня даже возникло сомнение в его подлинности. Что, если этот привидевшийся во сне друг даже и не Туркиус, а нечто совершенно постороннее, враждебное и чуждое мне, надевшее на себя его лик, примерно так же, как некоторые игуаны в веселые дни натягивают на свои лапы праздничные перчатки?

- Думаю, да… Стремиться можно и к чему-то еще…- ответил я. Мне пока не хотелось вдаваться в подробности…

- Как ты думаешь, почему я… почему мы с Марципаной тебе снимся? Что, если мы призраки?

- Призраки? Не слишком удачно сказано, - мне вдруг стало смешно. – Ты что, умер? Насколько мне известно, ты просто отправился в город Имаго. Нашел замороженное шапито… Исполнил своё желание.

- Но ведь я исчез?

Снова эта непонятная ухмылка. Потом она сменилась грустью – словно лик Пьеро вдруг проявился на прозрачном лице Туркиуса…

Мне не хотелось отвлекаться от составления карты… О судьбе моего друга можно будет поговорить и потом… Скажем, в следующем сне?

Меня поддержала Марципана, словно прочла мои мысли:

- Да… Лучше будет обсудить это в другом сне. Всегда успеется. Ты же видишь, - и тут она явно обращалась уже к Туркиусу, причем как-то уж очень по-дружески (когда они вообще успели познакомиться и стать такими закадычными приятелями?) – ты же видишь, его волнует только карта?

Бахрома ее платья, коричневая, плюшево-ворсистая, к тому же источающая слабый аромат корицы, задела мои наплечные колючки. Сон казался таким реальным, несмотря на прозрачность собеседников…

- Я вижу, что его беспокоит воображаемая карта, - угрюмо отозвался дымчатый Туркиус. – Это трудно не заметить… А меня вот, благословенная Марципана, беспокоит другое – почему он, в то время как один из лучших его друзей находится в плену, попав туда из самых благородных побуждений…

- Тебя держат в плену? – перебил его я. – В замороженном шапито?

- Причем здесь шапито?

Туркиус казался раздраженным. Из его ноздрей вдруг вырвались две струйки очень черного воздуха, что выглядело враждебно и даже более того, слегка меня испугало. Он повторил:

- Причем здесь шапито?

- …?

- Вот именно, меня захватили в плен отнюдь не сторожилы этой крохотной разноцветной коробочки, будь она трижды замороженной… Я вызвался помочь одному глыбоеду, хотел показать ему дорогу в город запрещенного искусства, ну и, слово за слово… В общем…

- Ему сейчас не стоит обо всём этом знать, - властно перебила его Марципана. – Туркиус, ты только собьешь его с толку. Сначала пусть закончит одно дело, ауж потом берется за следующее.

- Вот-вот, - мой воображаемый друг не унимался. – Это меня и беспокоит. Он никак не может определиться, кто же он – хроникер календаря, картограф, исследователь психологии оранжерейных грибниц. Путешественник? А то, может быть, и спаситель игуаньего города от неизвестной пока опасности? Кто он? Ведь ты, Марципана, надеюсь, не будешь спорить с тем, что нельзя быть всеми этими личностями одновременно? Быть календарным хроникером и странником? Кому, как не мне, не знать об этом? Вот я, например, всегда был только путешественником. Мне всегда хотелось покинуть игуаний город… и я его покинул в конце концов… безо всякой карты, так скажем…Без карты.

- Просто ему не мешай, - продолжала Марципана. – Иногда, поверь мне, этого бывает вполне достаточно. Не критикуй и не мешай. Разве плохо? Подумай… Ведь после того, как он закончит со своими географическими изысканиями, у нас на руках будет карта! На которой есть всё, что находится справа. И даже слева! На юге и на севере. Насколько я могу понимать, он составляет довольно подробную карту. И к тому же, должна заметить, Туркиус, одно другому не мешает…Он может составлять карту, одновременно оставаясь игуаньим хроникером. Насколько мне известно, его или уже вернули, или скоро вернут на эту должность. Закончив с картой, он вполне способен стать путешественником. И при этом оставаться, опять же, хроникером, ведь ты же не будешь спорить с тем фактом, что хронику можно вести и в дороге?

- Не знаю, насколько это возможно… - воображаемый Туркиус продолжал дуться. – Опять же, что особо хорошего в том, что «у нас», как ты выразилась, будет карта? Тем более, не вижу связи между тем, что он окончательно придумает карту, и тем, что она окажется у нас?

- Ну как же? – она начинала злиться. – Ведь мы у него в сознании, разве не так?

- Возможно…

- Так давай не будем мешать ему. Пусть продолжает…

И они замолчали. Кажется, они давали мне слово. Ну надо же, в моем собственном сне мне великодушно дают возможность говорить…

- Итак, я могу продолжить?

- Угу, непременно, - буркнула Марципана.

Эти двое – то ли призраки, то ли вмешавшиеся в мой сон неизвестные мне сущности, прикрывшиеся ликами моего друга и птице-человечьей императрицы – они не слишком мне помешали… Стоило им замолчать, четкость вернулась сама собой.

… Я смотрел на свою карту, немного заслоненную, на сей раз, стройными волокнами сбежавших из моря кислых медуз… На остроконечной шапочке каждой такой рептилии виднелись архитектурные сооружения микроскопических существ, инфузорий и амеб, целые крохотные города с башнями, колокольнями и проспектами для гуляний – всё это было, только очень маленькое. Почему я об этом рассказываю – да просто поймал один раз такую медузу и рассмотрел, когда она как следует высохла… Они полетают и вернутся в море, но несколько из них сейчас, вот уж точно, заслоняли карту…

Впрочем, вот совсем прояснилось… Западнее города Игуаны, да, там, довольно далеко к западу, я увидел Слепые вокзалы…

- Вижу слепые вокзалы, - сказал я своим прозрачным слушателям, - к ним тянутся нити ржавых железнодорожных путей, в меру и серьезно заброшенных. Видно, что поездами здесь и не пахнет. То есть, хочу сказать, что если когда-то здесь и ходили поезда, то было это очень давно. Ржавые будки железнодорожных смотрителей поросли травой, чья музыка здесь ничего уже не шепчет… Всё молчит. Да и кого можно вообразить в качестве смотрителей в таком месте? Глыбоедов? Леввестрольна? Подслеповатую игуану? Или, может быть, человека родом из воздушных островов? Или ластика из Стрекодельфии? Думаю, никто из вышеперечисленных существ не захочет добровольно обречь себя на столь унылую участь… Что еще я вижу? Эти старые пути приводят к Слепым вокзалам. Довольно заметное место, даже с такой высоты…Что я вижу? Если вы послушаете меня, если не будете перебивать, то я расскажу…Несколько пустых вокзалов стоят бок о бок, не слушая друг друга. Я вижу очень стеклянные, очень пыльные и весьма серые залы ожидания, пронизанные тусклым светом.

Вокруг Слепых вокзалов раскинулась сеть улиц. Их много. Обитателей этого места пока не видно. Может быть, не вижу их только я? Может быть, они прозрачны? Улица Кукол. Улица Птиц. Улица Стиральных машин. Рабочий квартал вивисекторов.

… Названия на углах домов, по виду явно жилых и обитаемых, а также на перекрестках и на левых боках ремесленных мастерских и стеклопочиночных ловок едва видны. Буквы где стёрлись, где облупились, где надломились, но прочитать можно, поскольку названия продублированы несколько раз, и таким образом я могу понять, что всё-таки написано… Я различаю язык, на котором говорят в игуаньем городе, а также язык леввестрольнов – видимо, они иногда сюда забредают… Третья надпись – это наречие, мне неизвестное – скорее всего, на нем говорят обитатели здешних мест – прозрачные или вполне обыкновенные существа – просто их сейчас не видно…

Я размышляю над названиями здешних улиц…Все они ведут к Слепым вокзалам, понуро и спокойно стоящим бок о бок…Эти улицы покрыты брусчаткой и рыбьей чешуей, возле афишных тумб можно заметить кучи палой прямоугольной листвы…

Улица кукол… Улица птиц… Рабочий квартал вивисекторов…

Куклы лечат тех птиц, что пострадали от нападений вивисекторов. Последние в своих лабораториях используют птиц исключительно для опытов ради неких научных открытий, притом не вполне ясно каких. Откуда у меня такие сведения, если я лишь смотрю на Слепые вокзалы сверху, с довольно большой высоты? Откуда? Закономерный вопрос, но тем не менее, этими знаниями я обладаю… Просто знаю, и всё… Словно они, знания, даются мне вместе, одновременно с возможностью смотреть и составлять карту.

Здесь запрещены зеркала, поскольку они якобы распространяют неизвестную хворь, от которой гибнут все – и птицы, и куклы, и стиральные машины.

Зеркала вне закона, но зато производители свечей и фонарей тут явно в почёте, хотя мне почему-то кажется, что в области Слепых вокзалов между запрещенными зеркалами и вполне легальными источниками света, то есть свечами и фонарями, существует самая что ни на есть прямая связь… В любом случае, здесь есть великолепная, пресыщенная, исполненная архитектурных излишеств улица Подсвечников…Размышления об этом ни к чему не приводят, во всяком случае, сейчас. Пора двигаться дальше – ведь составление карты не может ждать… Думаю, сюда, к Слепым вокзалам, я смогу вернуться и позже… быть может, даже в качестве пешего странника?

Двигаюсь дальше, к югу, точнее, к юго-западу… Мои собеседники и сопроводители пока – чугунно молчат.

Здесь уже нет никаких построек, нет домов, ржавые рельсы исчезают, вгрызаясь в траву.

Юго-запад. Еще южнее. Воздух стал совсем прозрачным. Дышать легко. Я начинаю забывать, что просто вижу сон… Теперь могу сказать, что смотрю на камни – появляется всё больше и больше камней. Мне не очень хорошо видно, несмотря на всю прозрачность воздуха, и вдруг, совсем внезапно, но от этого еще больше отчетливо, наползает тревога… Понятно, ощутимо ясно – здесь не очень благополучное место. О да, совсем неблагополучное…

Наконец я их вижу. Это громадные, на самом деле очень неряшливые существа. Редко можно увидеть что-то столь же непривлекательное.

Такой гигант, действительно, способен съесть игуану. Может быть, даже, целую тысячу игуан… И развалить игуаний дом, и растоптать игуаний завод… Очень просто… С легкостью… Я вижу у них в руках - вернее, нельзя назвать это руками… Я вижу в их мохнатых, грязных, чешуйчато-карих лапах -что-то похожее на примитивные орудия труда – какие-то… то ли палицы… то ли – может быть, это кастрюли?

Улиткоеды живут среди больших, зашмело-замшевых, крепких на вид и на ощупь камней. Они по сути своей – каннибалы. То есть, способны есть друг друга, а также они питаются глыбовидными улитками – почему и зовутся улиткоедами, - что в глазах игуан абсолютное варварство.

Помимо этого злодейства, они еще учиняют психологическое насилие над леввестрольнами - высасывают лучшие эмоции. Те, что представляют самую большую ценность. Улиткоедам нетрудно отлавливать время от времени парочку другую заблудившихся леввестрольнов – дело всё в том, что каменные сады, их кривобокие траншеи и медные рощи находятся в непосредственной близости от леввестрольих нор…

Нельзя не сказать также и о том, что леввестрольны сами по себе бывают излишне доверчивы. А уж на вопрос, почему их норы находятся поблизости от Великаньих камней, вообще никто не ответит… Говоря мифическим языком, соседство волка и голубки. Улиткоеды – грубый народ, а леввестрольны с самых давних и заповедных времен занимались лишь искусством – именно не красивыми поделками и ремеслами, а искусством в чистом виде. Говорят, искусство леввестрольнов может быть настолько невесомым и очищенным от тяжеловесной пыли и ненужных примесей, что их сновидческие кристаллы способны летать без посторонней помощи, бабочки-оракулы с бумажными ногами ходят по воде, обходясь при этом без костылей, картины, облаченные даже в самые тяжелые рамы, умеют парить в воздухе… Музыкальные инструменты, которые леввестрольны изготавливают на самых нижних этажах своих светящихся подземных нор, якобы способны производить необыкновенную музыку сами по себе, без игрателя. То есть, струны сами шевелятся и шелестят, смычок сам трепещет.

Словом, я как-то незаметно оказался уже здесь. Над территорией леввестрольнов. Они, вообще-то, географически расположены совсем рядом с городом Имаго. Они считают свои норы имажьим пригородом, но это их ничуть не смущает, поскольку леввестрольны и гордыня – понятия несовместимые.

Что еще можно о них сказать? Пока я не знаю о них много… Итак, они обитают в норах. Большинство из них – это худождеватели, магические варщики зелий, составители астрономических карт и траекторий воздушных путей, лучших из возможных.

…Меня трясли за плечи. Сначала я подумал, что это собеседники из сна.

Оказывается, меня просто будили. Пора было покидать оранжерею…

Глава 18

Примечание номер двенадцать

Вход в подземелье глыбовидных улиток

Итак, скорее всего, это примечание станет последним… Мне нечего здесь больше делать. Пора возвращаться к своим обязанностям. То есть, к хронике… Ведь именно этого я и хотел.

Утро можно было потратить лишь на одно занятие – мне хотелось представить себе то место, где живут глыбовидные улитки. Просто потому, что это еще и родина грибниц.

Подземелья глыбовидных улиток расположены южнее, куда южнее, чем город Игуаны и чем даже город Имаго. На первый взгляд, эта местность кажется мертвой. Что, конечно, не так. Сейчас, когда мне вот-вот предстояло покинуть оранжерею, у меня не хватило духу выделить даже полчаса на грезы о воображаемой карте… Но я мог пройти между рядами аккуратно политых, ухоженных и расчесанных грибниц. Все они мирно спали. Здесь, в оранжерее, было светло, не так, как должно было быть на их родине.

Глядя на эти хрупкие грибницы, на их лица и стебли, на ресницы и волосы, на семена, на доверчивые и перламутровые грибные шляпки, я воображал себе вход в подземелье глыбовидных улиток… Что скрывается там, за ажурной дверью с тяжелым кованым замком? Между прочим, есть еще один вопрос – кто повесил замок? Скорее всего, это дело рук леввестрольнов… их почерк. Может, они от кого-то хотели защитить растущих в подземелье грибниц и живущих там гигантских улиток? Вполне возможно.

Вход в подземелье – это еще и вход внутрь себя. Птичьи люди называют громадных улиток так – кольца времени. Что довольно поэтично, особенно если учесть, что птичьи люди верят, что подобные улитки годятся не только в качестве транспортировочных средств. Вернее, нет, не то – использовать столь мудрые создания в качестве средств для перевозки, по мнению птичьих людей, было глупо и почти преступно!

И еще, они вроде как ведали временем… Совсем не так, как ливитоды, которые, конечно, тоже умели обращаться с этим стекловидным и тягучим веществом, перематывая его назад и вперед, - нет, по словам птичьего короля, эти огромные слизни умеют производить минуты и часы…Игры со временем – это ведь совсем не то, что его производство. Правда, я весьма смутно мог представить себе рождение этих новых, незапланированных, неурочных минут, которые, опять же по рассказам, появляются то ли вместе с дыханием глыбовидок, то ли в тот момент, когда они как-то по-особому моргают. Я так и не понял… Думаю, лучше один раз увидеть рождение новой минуты или часа, чем сто раз услышать…

И всё же, несмотря на рассказы птичьего короля, это место, то есть подземелье глыбовидных улиток, не кажется мне окутанным волокнами тайны, как можно было бы предполагать… Что еще я знал о подземелье и его обитателях? Несмотря на то, что моя грибница рассказала о неизбывной их неуклюжести… мне почему-то не очень хотелось этому верить. А точней, вообще не хотелось. Я представлял эти слоноподобных слизней грациозными, словно гимнасты в цирке замороженного шапито. Может, они и были по-настоящему громадными, скользкими и неловкими, но я воображал себе их характеры – и видел их внутренний образ – как нечто хрупкое, танцующее и не до конца проявленное.

Я размышлял о сходстве и отличии между невиданными и невероятными глыбовидными улитками и улитками самыми что ни на есть обыкновенными, то есть маленькими… Когда я еще не покинул ни мысленно, ни реально город Игуаны… когда я еще его не покинул, и еще не ушел из грибной оранжереи, и еще не оставил позади свой дом, вооружившись лишь рюкзаком за плечами, чтобы пуститься в странствие… когда ничего этого не случилось, не произошло, а лишь с усилием прорастало, как прорастает зернокрылка в каменистой почве…

Так вот, когда я еще жил в городе Игуаны, мне часто доводилось бывать на Слизнекрылой набережной… Лучшее место обитания для художников и маргиналов. Кого только там не встретишь…

И бывших белошвеек, и скромных варщиц клея, ставших теперь натурщицами… Именно здесь случаются порой по-настоящему важные просьбы – например, здесь просят трёхянварский дождь о возвращении утраченных жабр или о даровании новых. Но, как бы там ни было и кто бы что не говорил, и в частности, на что бы не намекал Верховный Ывзирь в своих ежегодных разглагольствованиях на празднике Явных Изображений, игуаны давно стали сухопутными существами. Как ни крути.

Поэтому если кто из них и прыгает вдруг со Слизнекрылой набережной, поддавшись мифологическому порыву и желая вернуться в море, - этот безумец, как правило, разбивается об острые прибрежные скалы. Либо, в лучшем случае, дуралея вытаскивают баграми спасатели – он при этом чуть живой, как следует наглотавшийся морской воды и обычно устойчиво избавившийся от ностальгической тоски по океану.

Но я не про то… Хотел ведь написать о тех маленьких слизнях, в изобилии покрывающих мостовую Слизнекрылой набережной. Написать об этих безобидных существах. Мне всегда казалось, что их большие собратья обладают столь же нежным и спокойным характером, как и эти, усеивающие на набережной всё и вся: деревья, кусты, фонари, лепнину на домах, аквариумное стекло и магазинные витрины. Художники, натурщицы и собиратели марок, которые пасутся здесь в компании с улитками, в великом изобилии и в поисках пропитания, продают картины и ловят сбежавшее вдохновение в глянце афишных тумб, палой листве и грязных лужах, - все они привыкли к маленьким улиткам. И даже разрешают им ползать на воротниках своих осенних пальто.

Маленькие улитки – дальняя родня глыбовидных. Возможно, они вырожденцы, сухая ветвь древнего улиточьего рода. И когда-то давно они тоже были большими. Правда, это только мои домыслы. Гипотеза.

Так что я хотел сказать? Сколько не наблюдай за слизнекрылками, глыбовидных великанш не поймешь. Чтобы их понять, нужно спуститься к ним в подземелье. И мысль о них снова пришла мне в голову не в связи с днем в календаре, им посвященным, о нет…

Когда меня наконец отпустили из грибной оранжереи восвояси – причем в момент отпускания одна из работниц, самая маленькая и кособокая (кажется, ее звали Мод), вела себя неадекватно, и даже всплакнула, - вот тогда-то я и вспомнил о глыбовидных улитках, потому что мне почудилось, будто они могут или «могли»… мне помочь. Не в том смысле, что улитки были проводниками, потому что странно было бы видеть улитку в роли проводника. Для этого она излишне медлительна.

Я не о том. Сначала сразу, еще вот этот, маленький нюанс. Небольшие улитки, которые живут в густых количествах на продуваемой всеми ветрами Слизнекрылой набережной – совсем не то, то бишь в чисто биологическом, а главное, в физиологическом смысле, не то, что те громадные улитки, которые живут в своем глыбовидном подземелье.

Улитки на набережной по сути своей чисто дождевые и морские. Они любят воду, кислые водоросли и виноград, и они словно предназначены лишь для того, чтобы радовать глаз. Хотя, отчасти, и это иллюзия. Потому что и у этих с виду чисто декоративных существ есть способности медиумов. Не хочу здесь разбирать семь отличий и одно сходство, например, улитки и носорога, - не слишком пристойная загадка, с помощью которой худождеватели-оборвыши, трущиеся на Слизнекрылой набережной по вечерам, любят шокировать обывателей. Я вспомнил: кажется, птичий король мне рассказывал, как в Глыбовидном подземелье одна прихворнувшая улитка говорила: «Вы знаете о том, что Стрекодельфия почти исчезла? От нее остался лишь верхний слой, самый тонкий, самый неглубокий».

Да, помню, я слышал что-то о Стрекодельфии – в оранжерее, и говорила о ней грибница – что-то вроде того… вроде… ммм… «эта местность, колдовская и прозрачная насквозь, медленно исчезает, то ли уходит под воду, то ли потихоньку тает и плавится, словно воск… мы точно не знаем, в чем там дело».

Если нам хочется путешествий, ыстных либо причудливых, то мы порой следуем за своей болью. Иногда мне кажется, что именно это и сделал Туркиус… он просто сбежал от своей боли – от чувства собственной никчемности, дабы только не уподобиться игуанам, которые без устали жуют душевные порывы друг друга. Конечно, игуаны не гусеницы и не жуки – но вероятно, в строении их души что-то есть… сходство с гусеницами? В городе Игуаны время в каком-то смысле застыло, было бы очень неплохо его раскачать… Между тем, как известно, обращаться со временем умеет сообщество ливитодов – я видел это в своем сне – и глыбовидные улитки, - если я решусь отправиться в путь следом за Туркиусом, возможно, увижу и тех и других наяву, а не во сне, и у меня появится возможность оценить, так ли это на самом деле. То есть, правда ли, что ливитоды способны перегонять временные пласты туда-сюда, перешивая столетия и часы причудливыми непоследовательными кусками, словно бабкино лоскутное одеяло? А глыбовидки вообще производят новые минуты и дни? Что ж, может, и будет у меня возможность это проверить…

Я часто ощущал отделенность от мира, но и грибницы, и глыбовидные улитки – они говорили о другом, - о том, что эту отторженность чувствовать просто глупо и что мне, напротив, нужно пуститься в путь. То есть, мне следует покинуть город Игуаны, возможно, взяться за исследование исходящей пустыни, то есть места, которое на карте были лишь едва намечено… Ведь, что ни говори, на моей карте… на нашей с грибницей карте оставалось много белых пятен. Что находится там? Какие племена? Какие города? Быть может, башни канатоходцев? Или озера голубых носорогов. То, что я видел в медитациях, беседах с грибницей и своих снах – это я видел. Город Имаго, камни Улиткоедов, Паноптикум, Слепые вокзалы. Пусть смутно, но видел. Остальные же куски карты оставались скрыты от меня. И теперь это были уже не просто окрестности города Игуаны… Верховный Ывзирь считает все эти города, дороги и камни игуаньей империей, но что, если обитатели этих городов и камней думают иначе? А многочисленные белые… вернее, синие – да-да, с высоты они казались синими, - кто знает, что скрывается там? Какая красота и что за опасности?

…Я боялся. Действительно боялся, и придумывал всякие отговорки, чтобы оставить всё как есть. Какие дороги, какие пути? Если я даже в городе склонен был передвигаться робко, порой без всяких на то причин охваченный паникой.

Но только грибница не уставала говорить мне: «Ищи перспективу. Ты должен ее видеть». Или повторяла: «Рисуй карту. Продолжай рисовать даже тогда, когда кажется, что ты совсем один». Я забыл добавить: одна грибница говорила одно, у другой сама манера разговора со мной, а также с остальными сотрудниками оранжереи – разворачивалась иначе…

Видимо, сотрудницам оранжереи нужно было одно сказать, мне – другое. Слова наслаивались на мою внутреннюю карту, нарисованную в насквозь промокших, трепетных снах - грибница, та самая, с которой мы вместе составляли словесный портрет игуаньего города и сопутствующих ему затуманенных местностей,так вот, она повторяла: «Будь у тебя, составитель игуаньего календаря, побольше дисциплины – твоя карта могла быть куда отчетливее…»

Главным советом другой грибницы было: «Наведи порядок в своем внутреннем мире».

И вот, в какую-то зыбкую, весьма неустойчивую минуту я осознал, что устал вспоминать эти упреки, устал от бездействия… Пора было начать… что-то начать… может, начать действовать.

Но действовать я пока не мог. Мои мысли путались и заплетались, словно косолапые ноги обыкновенного ыстного абсентного пьянчуги… Я всё же предпочитал нерешительность… Мялся. Топтался на месте… Думая о глыбовидных и самых обычных улитках, я вспоминал…

Слизнекрылая набережная в игуаньем городе с давних времен являлась прибежищем музыкантов и худождевателей. Сейчас это просто превратилось в кусок моей жизни, который стал портретом Туркиуса, его тенью… кусок, который отождествился с Туркиусом, отправившимся в свое долгое странствие. Его целью, по всей видимости, было замороженное шапито, и только замороженное шапито. Согласно легенде, там, внутри, в глубине, под потертым и залатанным занавесом, можно исполнить любое желание. К этому стремился Туркиус. Но я почему-то никогда его не спрашивал, какое именно желание он хотел выполнить. О чем он хотел попросить? Что его влекло? Чего ему не хватало? А теперь спросить было не у кого…

Я все чаще и чаще начинаю думать – что, если и мне последовать за ним? Меня удерживает лишь собственная инерция и то глубокое, яркое, четкое убеждение, что себя изменить очень трудно. Я способен представить и обрисовать всё то, чем они там заняты – например, мне виделось, что и борьба в городе запрещенного искусства ведется нешуточная, и в Картонных Углах бумажные громлы отступают под яростным натиском огневиков.

Мне было это отчетливо видно. Но порой, конечно, карта расплывалась. Почему я часто бывал таким отчужденным? Находился так далеко от нее?

Мне ведь случалось выпасть из суетного коловращения города, ведь вообще-то я очень любил мечтать, и происходило это довольно часто, еще в те времена, когда мы, вдвоем с Туркиусом, наносили первые мазки краски на свои перепончатые холсты.

Туркиус любил повторять, что главный импульс творчества – удивление перед миром. И если оно гаснет, становится нелегко заниматься чем-то творческим, будь то худождевание, астрономия или литература…

Я вспоминал эти разговоры с Туркиусом, его рассуждения об искусстве, но они вели к тому же, на чем в последнее время были сосредоточены все мои помыслы - к составлению воображаемой карты.

…Чуть западнее города Имаго с его башней металлических мотыльков и замороженного шапито испокон веков обитали леввестрольны. Мне было особенно приятно воображать себе их жизнь. Ведь это были худождеватели, а я еще не забыл, какое это счастье – покрывать голубыми светящимися красками холсты. Поэтому больше всего я хотел увидеть леввестрольнов… Если я отправлюсь в странствие, непременно окажусь там… Но пока мои знания о них ограничены рассказами грибницы и птичьего короля, который мог свободно передвигаться на своих воздушных островов и видеть все сверху. Так вот, их норы вполне вмещали это маленькое творческое сообщество подле города Имаго. Стимпанк и чрезмерная техническая роботизация близлежащего города им совсем не по вкусу… Им куда ближе собственное интуитивное худождевание – дённо и нощно они рисуют свои картины, в которые в больших количествах добавляются высохшие травы и полудрагоценные камни, в основе своей давно неживые и не из разряда болтливых.

Леввестрольны склонны использовать собственные картины как разновидность магических упражнений – сродни игуанам, в плане того, что их норы – это место, где царит искусство для искусства в основном – но пошли дальше, чем игуаны, потому что не замкнуты так, до такой степени, на самих себе… У них есть связь и с миром Картонных Углов, - туда относят зелья в баночках, обменивают на краски, сделанные из получившейся после сожжения картонных существ золы…

Вычерчивая линии, рисуя узлы, снабжая перевязки и скопища точек или штрихов, похожих на траву, подробными указаниями, я перестал бояться и робеть. Ведь, получается, что карту можно бросить рисовать, а потом продолжить с любого места… Карта – это лишь карта. То есть, хочу сказать – это все же нечто более вещественное, нежели пустые разговоры. Просто иногда так случается, что кто-то уже не может терпеть болтовню и отправляется в дорогу… Так произошло с Туркиусом. Но значит ли это, что и мне следовало так поступить? Только потому, что одна из грибниц считает меня игуаной, способной на нечто большее… чем ведение игуаньей календарной хроники?

Нелепо было даже представить, что в путь, причем достаточно дальний, могу отправиться и я… Оставить город Игуаны, моё надежное убежище, где знакома каждая улица и площадь, часы на всякой башне, любой вечерний закуток?

Глава 19

Первый снежень. Недолгое возвращение домой

Итак, я покинул грибную оранжерею.

Примечательно, что именно в этот день – в первый снежень.

Снег валил как из ведра.

Он сыпался за воротник моего плаща, но я понимал, что, во-первых, в карманы ему никак не попасть, - я плотно зашторил их и застегнул на костяные пуговицы. Куда уж надежнее.

Я не мог и предположить, что первый день снежня навалится, как испытание. Мне не хотелось уходить из оранжереи. Но пути назад не было, - нужно было возвращаться домой, снова браться календарь Игуаны, возвращать жизнь в прежнее русло. И еще, нужно было принимать какие-то решения.

Вместо этого я бродил по городу. В закрытом кармане шевелился ребенок-гриб, подаренный мне той самой грибницей, с которой я провел в оранжерее великое множество бесед.

Но если вернуться немного назад… Сначала я прошел по длинной аллее, плотно усаженной рогатыми деревьями. В прежнее время, когда я смотрел на них сквозь запотевшие стекла оранжереи, эти деревья вызывали у меня приступы неконтролируемой Ысти и желание сбежать неведомо куда. А сейчас, когда я наконец покинул стеклянные тепличные пределы, они, эти устойчивые деревья-тени, хоть и казались враждебными, но уже так не пугали, смотрели робко и спокойно, пока я шел мимо, под падающим прямо на широкополую шляпу снегом…

Ребенок грибницы был на месте. Странное дело, но это меня успокоило. Мне было от этого хорошо. Всё обрело не очень сносный, но – всё-таки порядок. И в голове возник план.

Это произошло само собой. Как бы там ни было. Я покину город Игуаны. Стану странником. Но – другим, не похожим на Туркиуса.

Прежде всего, я подготовлюсь к путешествию. Подготовка необходима, как ни крути. Не буду брать с собой много вещей. Дело даже не в этом. Меня просто влекла дорога.

Конечно, прежде нужно будет закончить карту. Хотя бы вчерне, приблизительно. Это важно. И я прямо-таки всеми навершиями, каждым корешком своих спинных шипов чувствовал, как это важно для меня…

Завершение карты сможет меня вывести из собственного лабиринта, в котором я оказался… Да и в память о времени, которое я провел в беседах с мертвой… даже не верится, что пишу это… мертвой сегодня грибницей – карту следует закончить. Я уже не сомневался. Сомнения отваливались от кожи моей души, как отсыхающие и плотные куски завораживающе целебной, но бесполезной ныне прошлогодней глины.

Мне хотелось увидеть наяву всё то, что пока я видел только на нашей с грибницей карте. Мне нужно было это все увидеть самому. Просто необходимо. Все эти города, все эти существа, и камни, и опасности, и печали, - всё это есть, и прятаться больше нет смысла.

И сейчас, по дороге от грибной оранжереи к городу, я понял, что всё время прятался, а сегодня перестал. Надо только навести дома порядок, немного отдохнуть, согласовать свое решение с канцелярией Великого Ывзиря, сообщить им, что я собираюсь отправитьсяв дорогу ради дороги. Не думаю, что они будут сильно против… В конце концов, ничто не помешает мне вести календарь Игуаны и в дороге. В самом деле… А ребенок грибницы… нет, не то… моя грибница… сможет помочь мне в этом.

Город Игуаны стоял на своем законном месте. И правильно, куда он мог деться-то?

Дома всё было в порядке. Даже удивительно. Но дома мне не сиделось. Я высадил ребенка грибницы из своего кармана – на окно, где было влажно и спокойно – самое то для ребенка грибницы.

Присел за письменный стол, где я иногда, но далеко не всегда, вел свой календарь. Кристаллы лежали на своих местах, камушки для раздумий – тоже. И потертые лунно-карты таро. Нужно бы выйти, прогуляться. Мысли текли одновременно скомканно и гладко. Сначала, правда, я набросал письмо в канцелярию Великого Ывзиря. Пойду гулять и сразу отправлю – так решил для себя. Да и зачем откладывать дело в долгий ящик.

«Не знаю, нужны ли будут в канцелярии услуги картографа местностей, находящихся недалеко от нас, а именно – возможно, Великому Ывзирю пригодится подробно и умело составленная карта-описание Города Картонных углов, города Имаго, Запрещенного искусства и многих других. Мы с грибницей, в бытность мою рядовым работником грибной оранжереи, сумели придумать лишь воображаемую карту. Сегодня же у меня возникло желание проверить, так ли обстоит дело в реальности, как нам виделось при составлении карты. Если, конечно, это не представляется невозможным, я очень хотел бы отправиться в путь. И составить настоящую карту. Одновременно, уже в дороге, я смог бы и вести календарь Игуаны. Почему бы и нет?»

Запечатав письмо, я решительно приложил к нему кристалл, всячески способствующий быстрой мысленной трансформации и всевозможным превращениям. Но даже этого мне показалось мало, так мне хотелось, чтобы руководство одобрило моё страстное желание отправиться в дорогу - я еще и щедро присыпал фосфорной солью из старенького заветного мешочка. Вообще говоря, по натуре я чужд ритуалам – и к тому же, раз уж решил покинуть город, то непременно всё равно бы его покинул, без всякого разрешения Великого Ывзиря. Но тут мне почему-то захотелось прибегнуть к странного рода успокаивающим действиям, чтобы только всё было «как надо». Как это «нужно», было самому не очень и понятно, но тем не менее – где-то на самой глубокой сердечной игуаньей глубине, еще глубже жабр, дарованных морем и дарующих свободное вдохновение, - так вот, на самой затаенной глубине, я это знал…

Ребенок грибницы молча наблюдал за моими действиями по запечатыванию письма. Он выглядел отрешенно. Я видел, как над плоскими шляпками нарастающих серых грибов поднимается робкий пар.

Отправить письмо не составило труда. Я просто бросил его в первый попавшийся почтовый ящик. Возле него дремала традиционно пегая игуана-хранительница почтовых ящиков с длинной мухобойкой в руке, - она, конечно, ничего не сказала мне.

Бросил письмо и прошелся по улицам, бросая взгляд на канавы, витрины и водостоки. Всё в городе стало рутинным и почти чужим. Хотя уж кто-то, а я обожаю свой город Игуаны.

Потом вернулся домой и стал собираться в дорогу. Не дожидаясь ответа из канцелярии. Поскольку всё равно решение было уже принято.

Второй снежень. День сновидений о замороженном шапито

Проснувшись, первым делом осмотрел грибного ребенка. Тот держался бодро – что удивительно само по себе, ведь грибницы, я знаю, очень тяжело привыкают к какому-то определенному месту, а мой подоконник, как ни крути, был для него местом новым…

Его фиолетовый, светящийся неуловимой нежной зеленцой дымок так же, как и накануне, тихо поднимался над тонкими шляпками. Правда, это существо, видимо, пока не умело говорить… Но я знал – это не может стать серьезным препятствием для того, чтобы двинуться в путь. А мы обязательно отправимся…

Накануне я видел только сны о замороженном шапито – и внутри снов это место обладало устойчивостью, той самой устойчивостью, которой мне всегда так недоставало… по которой я скучал.

В этом сне я видел башню Имаго, с ее грозными (лишь на вид), заостренными зубцами – и видел столь отчетливо… Дальше нужно было подняться вверх по спиральной лестнице, насквозь проржавевшей.

Несмотря на то, что это был только сон, я был способен отчетливо видеть пейзаж, открывающийся из узких окон башни. Солнечные лучи осторожно пронизывали плывущие над черепичными крышами клочья тумана. Из записей Астролябуса я уже знал, как много в городе Имаго «ржавых железяк» - он ничего не выдумал, их и в самом деле можно было отлично разглядеть: роботы-подметальщики, машины, поднимающие и опускающие жалюзи антикварных лавок, «девушки-цветочницы», медные, блистающие начищенными чьими-то заботливыми руками кнопками и рычагами… Но многое, сколь многое здесь было ржавым и ветхим. Казалось, вот-вот это всё выйдет из строя, окончательно сломается…

Однако, сейчас шестеренки продолжали крутить свою неспешную, бренькающую музыку. Часы продолжали тикать, подъемные краны – разгружать фосфорную пыль на парящих прямо в воздухе складах. Вот повар-робот спокойно жарит на лотке уличного кафетерия утреннюю яичницу, смола капает прямо с его длинного ржавого носа в ароматное, аппетитного вида блюдо. Я смотрю на это из уклончивого сгустка своего ночного сна – смотрю и думаю, неужели это будет кто-то есть?

Но сейчас сон ведет меня на самый верх башни – ведь где-то там, в какой-то большой комнате, кажется, сплошь задрапированной сизым бархатом, находится замороженное шапито. Словно некто неведомый, но весьма настойчивый, шепчет: игуаны, сбросьте шкуры… Будто бы, чтобы попасть внутрь замороженного шапито, мне придется полностью измениться – я понимаю это, даже продолжая плавать внутри сна… А ведь игуаны всегда боялись сбрасывать свои змеино-жабьи, гуттаперчевые, смачно-лиловые и глиняно-зеленые шкурки – всегда боялись сбрасывать свои шкурки, также как и отращивать жабры. Ведь в этом случае необходима смелость. А смелость – не то качество, которое присуще игуанам как виду.

Третий снежень. План замороженного шапито

Только мы с ребенком грибницы покинули город Игуаны, как меня охватило беспокойство. Что будет, я действительно не справлюсь? Кто знает, какие опасности могут ждать меня в пути?

Но всё же шел не оглядываясь. Миновал два холма и один лес. Ноги пока несли тело, и это казалось несложным, и рюкзак со всем необходимым болтался за плечами, и его изрядная весомость не воспринималась как тяжесть. Жабры свободно принимали прохладный воздух, характерный для любого месяца, если только он месяц снежень.

Снег повалил часа в три пополудни, когда небо на востоке стало ярко зеленым. Я забыл сказать – мой путь лежал прежде всего в сторону города Имаго и нор, где живут леввестрольны. Потому что именно эти художники интересовали меня больше всего. А значит, путь пока лежал на запад. Нужно было еще как можно аккуратней – это, разумеется, если наша с грибницей воображаемая карта была хотя бы отчасти верной – а почему неосторожность казалось мне такой необходимой мерой? Да всего лишь потому, что между норами леввестрольнов-худождевателей и городом Имаго располагались камни каннибалов-улиткоедов. Игуана, конечно, не имеет отношения ни к глыбовидным, ни к обыкновенным улиткам. И всё же, риск съеденным имеет место быть.

Конечно, карта, которую я тогда, в бытность работником грибной оранжереи, воображал с высоты, могла быть неверной.

Это ничего, ведь теперь у меня была не только воображаемая, но и настоящая карта, которую я в ночь перед дорогой начертил на куске пергамента. Потом сложил в четыре раза и спрятал в свой рюкзак. Ясно, что это был лишь очень приблизительный черновик.

В рюкзаке, кроме этого черновика карты, находились еще кое-какие документы. Например, я взял одну рукопись древнего странника Астролябуса, собираясь изучать ее, когда буду отдыхать от пеших переходов… Накануне я заглянул ее – там были записи, которые меня очень заинтересовали, а именно – подробное описание замороженного шапито в башне железных бабочек. Был там и некий рассказ о городе Имаго, который я всё же, спустя некое время, надеялся увидеть своими глазами. Тем интересней было прочитать… Но, конечно, с этим лучше было подождать до вечера.

Пустившись в странствие, я не знал, где мне придется ночевать. Будет ли на моем пути гостиница? Может быть, какая-нибудь заброшенная постройка? Впрочем, я знал, на что шел, и надо быть готовым к тому, что придется спать прямо на снегу или в чьей-нибудь опустевшей норе.

Двигаясь на запад по дороге, которая оставалась пока на удивление протоптанной, я невольно задумался – кто проложил эту дорогу? В голову приходили самые неожиданные мысли, и в итоге я узнал нечто новое о себе самом. Ведь те, кто жил западной окраине игуаньего города, должны были знать о существовании этой дороги. Возможно, по ней вообще проходили весьма активные передвижения торговцев и паломников из леввестрольных нор в город Игуаны и обратно. Всё это реально было узнать в своё время, спросив напрямую Великого Ывзиря или хотя бы его посыльных, но я не удосужился… В итоге сейчас оставалось только гадать о том, кто проложил ту самую отчетливую дорогу на запад, по которой сейчас ступали непривычные к столь дальним прогулкам нижние лапы, зажатые узкими водонепроницаемыми ботинками с гербом Солёной улицы и множеством шнурков.

Незаметно наступил вечер. Я чувствовал сильную усталость в этот третий снежень. Честно признаюсь, меня даже посещали малодушные мысли о возвращении обратно. Меж тем, нужно было искать где-то место для ночлега. Хорошо еще, что с вечерним внезапным потеплением снег, который укрыл было тончайшим слоем почву и камни, совсем растаял.

Очень скоро, сойдя с дороги, я увидел дерево, а в нем – огромное и с виду необитаемое дупло. Самое место, чтобы переночевать. Только сначала нужно собрать и наломать хоть немного сухих веток, чтобы согреться… Любая игуана отлично знает, сколь это неприятно – терять драгоценное, накопленное за день тепло.

Первый костер в пути. У меня не получилось согреться. Пришлось лезть в дупло, где я тут же наткнулся на высохшую от времени наполовину сову, наполовину - рыбу. Скорее, это существо было всё же птицей. Впрочем, для снежня подобные зоологические метаморфозы, происходящие в живом мире – дело неудивительное. Такое случается. Меня куда больше удивило, почему эта старая птица с клочьями рыбьей чешуи на перьях не испугалась моего вторжения в свой дом, которым, безусловно, являлось огромное дупло. Я заметил на дне целые кучки до бела отполированных дербенфлючьих косточек. Видимо, это существо – частая гостья в лабиринтах, раз здесь там много подобных костей. Ведь дербенфлюцы, насколько мне известно, предпочитают жить именно в лабиринтах. Там и только там. А ведь мне казалось, что я достаточно далеко удалился от города Игуаны. Хотя… эта рыба-сова вполне могла добывать дербенфлюцев для собственного пропитания не в окраинных лабиринтах игуаньего города, а где-то еще.

Когда я влез в ее дупло и устроился на ночлег, она и не думала спать – глаза были распахнуты настежь, словно две большие светящиеся суповые тарелки. При свете таких гляделок я вполне мог читать и вести свою хронику. Вот оно, желанное время отдыха. Я проверил грибного ребенка, вынув его из кармана – он мирно спал, но я не мог не заметить, что он чуть-чуть подрос. Что будет, когда он перестанет умещаться в кармане моего походного плаща? Впрочем, я решил – когда это произойдёт, тогда об этом и подумаю.

Сова не выглядела испуганной. При свете ее собственных глаз можно было разглядеть рыбьи плавники, выросшие вместо птичьих лапок. К месту же она крепилась так же, как прилепляются птицы на веточке – загибая рыбьи плавники и хватаясь ими за прутья и веточки – так же, как ее птичьи собратья делают это, только при помощи когтей.

… Устроившись поудобней, что было нелегко, потому что сухая листва и веточки дупла изрядно кололи мне пятки и лапы, я достал из рюкзака план замороженного шапито.

На этом плане вполне можно было разглядеть множество искусно нарисованных предметов, чье предназначение было мне не слишком понятно, но тем больший интерес всё это вызывало…

С трудом, но мне удалось разобрать и буквы, и предметы…

Согласно плану замороженного шапито, составленного Астролябусом, внутри этого самого крошечного на свете цирка должно было находиться множество предметов. Вот что там должно было быть:

Шкафец потерявшихся предметов,

Клетка дрессированных шлюмбергейнов,

Чулан спортивного инвентаря,

Этажерка хранительницы ключей,

Ящик с декоративными дикобразами.

…Удивительное дело! Насколько мне было известно из писем Туркиуса, замороженное шапито представляет собой небольшую шкатулку, покрытую инеем. Якобы, на ее крышке видны какие-то узоры, резьба, но всё это почти невозможно разглядеть из-за снежных кристаллов, выступивших на поверхности.

Ну а если поднять крышку, то там, внутри, якобы можно увидеть пресловутый балаганчик циркачей… Если верить старым легендам и Туркиусу, замороженное шапито – это и есть крохотная обледеневшая шкатулочка, которая спрятана в одной из парадных комнат в башне железных мотыльков, что грозно возвышается в самом центре города Имаго. Но так ли это? Надеюсь, я скоро смогу проверить…

Внутри – весь этот маленький мир, весь балаганчик… Лоскутное одеяло крыши, микроскопические, меньше ногтя мизинца, жилые вагоны – там обитают клоуны, гимнасты и жонглеры…Многие из них пьяны в стельку, кто-то плачет от тоски, а малюсенький фокусник-иллюзионист, превращающий цветы в камни, а камни – в ливитодов-часовщиков, поёт арии. Он очень юн, локон стекают по плечам, - когда он выступает на арене, девушки всегда ему фиалки, розы и даже большие букеты в форме китайской пагоды… Весь этот цирковой ассортимент – велосипедисты, дрессировщики и бородатая женщина – всё в маленьком замороженном шапито, и там же – мусорные баки, маленькая походная кухонька и шкаф с лучшими и самыми заношеннными костюмами, - всё находится в крохотной коробочке-шкатулке одной из комнат башни железных мотыльков. Это шапито исполняет любое желание тех, кто придёт туда и попросит, оно слышит любого обратившегося. Может быть, поэтому у тех несоразмерно маленьких существ, что обитают там, наоборот, не осталось никаких желаний?

Что еще я увидел в этом плане – пока неспешно и задумчиво разглядывал его при свете глаз рыбы-совы? Что еще – был нарисован с подробностями зрительный зал, вернее, арена, круглые ряды кресел вокруг нее. Запах опилок и кислоты, выделяемой животными, покрытыми инеем и обледеневшими, как и их дрессировщики, которые способны греться лишь с помощью абсента или жирного синего эля – разумеется, я не мог видеть запах на плане, но мог его чувствовать.

А еще на плане были подробно отмечены все зрительские места вокруг арены. Спустя время, вооружившись отменной лупой-глазом, я понял почему – крестики или иными знаки сопровождали лишь те кресла, в которых хранились «тайники» либо «сокровища». Далеко не все из них сопровождались подробными объяснениями, что конкретно в них спрятана и какая в них, этих «сокровищах», заключалась ценность. Кое где было указано просто – «Ключ» или «Ножницы для стрижки Лазури». И еще – восьмое кресло пятого ряда: в спинке расположен небольшой тайник, чье авторство принадлежит клоунам Юши и Уши. В этом тайнике, согласно малюсеньким заметкам в плане, которые мне еле-еле удалось разобрать, хранится разного рода магическое оружие.

Были еще сноски, или комментарии, не знаю, как назвать…

Например, под значком, обозначенным как «каморка клоунов», прочитывалась такая надпись, змеящаяся уродливой закорючкой: «Юши и Уши, как никто другой, ратовали за полную прозрачность замороженного шапито. Принимая в башне Имаго, - да, в самом сердце тайны, во всяком случае, гостями это место прочитывалось как тайна – принимая в башне журналистов из самых разных мест, клоуны – согласно хронометражной описи – клоуны делали вид, будто замороженное шапито – самое обыкновенное развлекательное заведение из всех занюханных и жалких заведений подобного рода. Что, конечно, было не так. Ведь клоуны – известные мастера, если нужно заморочить кому-то голову».

Глава 20

Четвертый снежень. Хранительница ключей

В этот день я просто двигаюсь дальше. Вместе с ребенком грибницы. И – это нужно отметить особо – еще нас сопровождает рыбная сова, которая покинула дупло, то самое, где я заночевал, впервые в дороге.

Дорога. Четвертый снежень получился очень солнечный. Свет, падающий с неба, казался стеклянным. Больше с неба ничего не падало. Ни палой листвы, ни снежных хлопьев, ни мотыльков, притворившихся жуками, ни дербенфлюцев, которые, будучи шутовскими и совсем приземленными созданиями, в снежень, как и все, выкидывающие необычные коленца… В небе не было ни единого облака и ни единого дирижабля. Воздушных островов тоже не наблюдалось, - впрочем, я улыбнулся сам себе, никаких летающих островов и дирижаблей здесь быть и не должно, - просто я размечтался.

Мы двигались по дороге – ребенок грибницы молчаливо сидел в кармане плаща. Скорее всего, он просто спал. Сова летела над нами, сопровождая нас. Почему? У меня не нашлось ответа на этот вопрос – я не кормил ее, не собирался приручить и использовать для каких-либо особенных целей. Но она всё равно бросила своё гнездо (ведь это было ее гнездо, я просто уверен…), бросила и следовала за мной.

Итак, мы потихоньку двигались по дороге на запад. Покамест нам не повстречались ни море, ни река, ни город. Ничего, хотя нельзя сказать, чтобы пейзаж был очень уж однообразен. Встречались деревья, кусты, цветущие растения, украшенные флажками и декоративными тыквами (о том же, кто разместил их на ветках, оставалось только гадать). Но путь словно рассказывал сам себя, а поскольку я всё еще ощущаю хроникером игуаньего календаря, нужно продолжать повествование.

…Сегодня продолжу – поскольку день пуст, как белый лист – рассказ о замороженном шапито. Не понимаю до конца, насколько серьезно можно верить в это место. Сейчас я лишь пытаюсь представить и вообразить… При этом основываясь лишь на предельно запутанных записях Астролябуса, ну и на письмах моего приятеля Туркиуса. И всё. Негусто. Я не претендую, конечно, на то, что мои собственные записи, то есть составление игуаньего календаря, сколько-нибудь безупречны. Но на мой взгляд, письма Туркиуса и уж тем более путеводные записи Астролябуса выглядят слишком запутанными, перегруженными странными сведениями… Они так сложны, что поначалу даже кажется, - никогда не распутать.

Тем не менее, замороженное шапито пленяет меня даже издалека. Вот почему кажется, что хотя бы незначительное приближение к разгадке стоит затраченных усилий.

Чего стоят одни персонажи, обитающие там, в шапито. К примеру, хранительница ключей. Именно в честь нее я озаглавил сегодняшний день.

У хранительницы ключей, согласно комментариям в плане, их девять. Девять ключей. Они служили препятствием – опять же, об этом было упомянуто в комментариях, но я решил доверять этим записям. Итак, ключи. Всего их девять.

Они открывают все сундуки и каждый тайник внутри замороженного шапито. Относительной загадкой остается расположение четырех ключей из девяти. Точное местонахождение других пяти - известно.

Первый держит в руке обезьянка по прозвищу Пуговица, сидящая на левом плече у ключницы.

Второй – под челкой.

Третий – во рту.

Еще один – согласно рассказу одного из слишком болтливых акробатов – в ложбинке между грудей.

Впрочем, все эти сведения о ключах не столь доказуемы, какими они выглядят на первый взгляд. Важно то, что остальные ключи, местонахождение которых неизвестно, могут открывать один из самых важных тайников – например, ту маленькую коробочку, в которую можно уйти за исполнением желаний… Или другую, где следует уменьшиться до необходимого размера. Хотя, честно говоря, мне до сих пор не понятно – ведь даже чтобы просто попасть внутрь шкатулки-шапито, уже нужно быть размером с синее пятно у меня на спине, предназначенное для медитаций. То есть очень маленьким. Кое-какие существа, обитающие в шапито, имеют размер немногим большим, чем ноготь птичьего человека. Для сравнения – любого клоуна, хоть Юши, хоть Уши, можно уместить на лапе игуаны.

Ну вот, вернемся… День хранительницы ключей. Согласно Астролябусу, хотя, повторюсь, не думаю, что ему можно верить, и согласно письмам моего друга Туркиуса, который никогда не видел хранительницу наяву, но многократно наблюдал на поверхности своих снов, - так вот, согласно этим свидетельствам, хранительница ключей, живущая внутри замороженного шапито, словно спелый орех внутри сухого заповедного дупла, хранительница играет едва ли не самую главную роль в этом цирковом заведении. Среди полупрозрачных и лишь наполовину реальных человечков она, уж точно, имела большое влияние… Сегодня мне никак не дается составление календаря, хоть убейся, все выходит как-то косноязычно, сколько не старайся, сколько не пей цветочного чая, сколько не ешь самой горячей фосфорной соли для вдохновения…

Но я, как обычно, решаюсь биться до конца – такая уж у меня работа. Я хроникер. Неожиданно мысль моя перелетает совсем на иное…Кто-то, помнится, говорил, что есть такая работа – выращивать мир. Есть, дескать, Великий принцип выращивания мира, и если строго ему следовать, и если не уклоняться… но я даже не уверен, что подобные дела существуют на самом деле. Вряд ли… вряд ли. Это неправдоподобно, и возможно, я просто об этом где-то прочитал, или видел во сне.

Это все домыслы, а реальность грозит одним – если меня вышибут с должности составителя календаря, придется снова раскрашивать манекены… Но ведь пока я в своем странствии – мне это вообще не грозит. Может быть, когда я вернусь в город Игуаны, Верховный Ывзирь в полной мере проявит свой гнев. Однако у меня будет чем его задобрить, потому что на протяжении всего пути я буду вести игуанью хронику. И очень надеюсь, что ничто не может мне в этом помешать.

Я очень дорожу своей работой. Чрезвычайно. Пожалуй, что даже если Верховный Ывзирь внезапно перестанет платить пособие, я, наверное, продолжу этим заниматься, вопреки всему; будет такое своеобразное искусство для искусства – башня игуаньей кости. И даже сейчас, в дороге… Даже сейчас, в таких походных условиях, впопыхах, при свете костра или лампы, в придорожном трактире и на грубых подоконниках безымянных аптек чужих полустанков, я все равно продолжу вести календарь… Впрочем, буду честен. Пока мне не встретилось ни одной аптеки, ни одного полустанка. Ни одного вокзала. Ни одной странствующей игуаны.

Пятый снежень. День дербенфлюца

Сегодня мне оказалось особенно трудно… стоило особого труда вести календарь. Снова выпал снег. Обычное явление для такого коварного и противоречивого месяца как снежень…А мне нужно было, кровь из носа, сдать этот фрагмент календаря вечером – посыльному из канцелярии Великого Ывзиря.

Они, как видно, решили удостовериться, что со мной все в порядке. Дескать, смогу ли я справиться достойно с ролью игуаньего хроникера? Вот уж что действительно выше моего понимания – если они не верят, что я смогу составлять календарь как прежде, зачем было меня возвращать к этой должности?

Здесь может возникнуть справедливый вопрос – как такое возможно? Ведь я – в дороге? И никакой посыльный Великого Ывзиря сюда даже гипотетически забраться не может… Слишком уж мы удалились от города.

Очень просто. Дело в том, что вчера, когда я уже собрался лечь спать, ко мне прилетела механическая цапля-посыльный. Этих поразительных птиц мне прежде доводилось встречать лишь в зоопарке города Игуаны. Речь, конечно, не о них, поскольку пятый день законно принадлежит дербенфлюцу. Просто сейчас мне нужно объяснить. Это требует небольшой ясности. Дербенфлюц может и подождать, тем более что в ближайшем постоялом дворе мне довелось увидеть сразу двух. Но и это позднее.

Итак, все мы, - то есть я, составитель игуаньей хроники, сын грибницы, которого я вынул из кармана и посадил на камень поближе к огню, и сова с рыбьими плавниками вместо птичьих когтей. Она так привыкла ко мне, что когда я расположился у костра, чтобы впитать тепло, села на плечо, словно ручной попугай. Вот уж не думал бы, что совы могут питать такую привязанность к игуанам… Мне оставалось лишь угостить ее узенькой полоской соленого мяса из своих запасов, - она проглотила ее с молниеносной, охотничьей хваткой. Подумав я добавил к угощению два засушенных цветка сладкой водоросли под названием Флотилия и кусочек сахара. Птица и это съела.

Она сидела, повернувшись к огню спиной, должно быть потому, что ей был неприятен яркий свет.

И вот, когда я уже намеревался пошарить в своем рюкзаке и вытащить план Астролябуса, чтобы узнать что-нибудь еще о замороженном шапито, как появилась еще одна птица. Та самая металлическая цапля, которая и принесла послание Ывзиря. Ее оперенье отливало благородным ультрамарином, но я-то знал – это не настоящие птичьи перья. Это не живая птица, а робот. Таких роботов делают по пятницам по одном из заводов по производству фосфорной соли. Ведь нужно же работникам этих заводов как-то развлекаться. Словом, цаплю было не отличить от живого пернатого, - один экземпляр, самый лазурный, поселили в зоопарк (я ведь уже говорил, что видел там такую). И она жила там припеваючи, пользуясь особым успехом как превосходный образец механического искусства.

…На шее той птицы, что оказалась возле моего походного костра, висела скорлупка с письмом самого Ывзиря. Я прочитал письмо, оцепенев от волнения – не так уж часто в бытность свою игуаньим хроникером мне доводится получать письма от самого… «Достопочтимый составитель хроники, - писал Ывзирь. – Хотелось бы, что вы в вашем, бесспорно, интересном странствии не забывали о своих обязанностях. Периодически вам стоит отправлять в канцелярию свои записи, так как мы в них очень нуждаемся. С нетерпением будем ждать ваших дальнейших календарных хроник. Передавать их можно с почтовыми птицами. Нам будет особенно любопытно получить ваши записи, поскольку за всю историю игуаньего города вы – первый хроникер, который отправился в столь дальний путь. За сим я прощаюсь. С ожиданием и пожеланиями вдохновения, Великий Ывзирь Четырнадцатый Аксолотлевидный».

Прочитав письмо, я покрылся мелкими каплями пота и изменил цвет – с коричневого на вдохновенно серебристый. И полез в свой рюкзак, чтобы достать свои записи о третьем и четвертом снежнее. Теперь нужно было исхитриться, свернуть их в трубочку и вложить в скорлупку вместо ывзирьного письма…

Конечно, в них пока не было каких-то особых откровений и ярких приключений – но это естественно. Ведь я пока не успел отойти от игуаньего города на слишком большое расстояние. И всё равно я был польщен таким вниманием и к своей скромной персоне и к своим хроникам. Жаль только, повторюсь, что пока на моем пути не встретилось ничего особо выдающегося – ни одного великана-улиткоеда, ни одного леввестрольна. Ни ливитода, ни громла.

- Ни ливитода, ни громла, - произнесла механическая цапля в ту самую минуту, когда я заворачивал винт на почтовой скорлупе, чтобы крышка на ней была закрыта как можно прочнее.

Я даже вздрогнул… Вздрогнула и рыба-сова, которая по-прежнему сидела у меня на плече – вздрогнула, но не повернула головы к костру. Оставалась она, видимо, безразличной и к неприятным звукам, доносившимся из клюва механической птицы – она просто немного заволновалась в ответ на моё волнение.

- Ни ливитода, ни громла, - повторила цапля-посланник еще раз, заглядывая мне прямо в глаза своими металлическими пуговицами, которые выглядели пугающе живыми.

- Ты умеешь разговаривать? – зачем-то спросил я.

Вернее, я знал, зачем спрашивал – мне почему-то показалось, что хотя цапля и механическая – она одновременно и живая… Пернатое существо, способное мыслить. Не знаю, возможно ли такое, но тем не менее, всё было именно так.

- Умею. Мы все способны говорить, - сказала она своим скрипучим голосом.

- Тебя в самом деле оправил ко мне Великий Ывзирь? Ему так нужны мои записи? – даже не знаю, зачем я спросил об этом.

- Так точно, - ответила цапля.

- И как он там?

- Превосходно.

- А как город Игуаны?

- И он столь же превосходно.

Абсурдный диалог.

Но я ловил себя на том, что начинаю привыкать к хрипящему голосу механической птицы… Может, и ее взять с собой в попутчики? Но нет, она не могла последовать за нами. Она ведь была почтовой птицей, чье предназначение заключалось в том, чтобы доставлять мне послания от Великого Ывзиря. Возможно, и даже наверняка, у нее есть и другие адресаты. Вероятно. Очень может быть.

Слушая голос цапли, ребенок грибницы высунул из кармана плаща пару тонких голубоватых шляпок на длинных грибных ножках. Они были похожи на пару любопытных детских ушей.

- Я могу лететь? – спросила вдруг цапля.

Не уверен, что это был вопрос, тем более что следом она добавила:

- Могу лететь, но могу и поговорить с тобой еще, если тебе одиноко. Я с большим уважением отношусь к тебе, игуаний хроникер.

И она тихонько покашляла, - не уверен, что механические цапли способны кашлять, но, во всяком случае, на кашель этот звук был похож больше всего.

Костер догорал. Может быть, цапле мешал дым. Нужно было отпустить ее в обратный путь в город Игуаны. И тем не менее я сказал:

- Можно и поговорить…

- О чем ты хотел бы побеседовать?

Почему-то мне хотелось высказать ей свои сокровенные тревоги, и я вдруг сказал:

- Думаю, что Ывзирю мои последние календарные хроники покажутся не слишком интересными. Ведь я не видел еще ничего интересного. Ни одного города, ни одной реки…

- Ты пока не встретил ни одного из обитателей твоей карты.

- Откуда ты знаешь?

- Эта карта известна не только тебе. И некоторые из ее обитателей – они ведь настолько древние существа, что сведения о них можно найти в древних документах.

- Например, хранительница ключей в замороженном шапито?

- О да, хранительница ключей… Ее вполне можно считать древним существом. И еще громлы. Ведь они тоже обитают в Картонном городе с незапамятных времен…

- И огневики, - добавил я. – Мне бы очень хотелось увидеть их своими глазами…

- Ты увидишь, - сказала цапля. – Всему свое время, как говорят сотрудники фабрик по производству фосфорной соли. Увидишь… Может быть, уже завтра вечером.

- В самом деле?

- Знаешь, фосфорные специалисты создают механических цапель с учетом того, чтобы они умели предсказывать будущее. Опережая свой вопрос, скажу – самое ближайшее будущее, максимум на пару дней вперед. И то не слишком точно. Так что я могу сказать, что завтра вечером вы со своей ручной совой и ребенком грибницы сможете заночевать на постоялом дворе. Но перед тем как лечь спать, вы захотите поужинать, ведь так? Насколько я могу представить завтрашний вечер своим механическим взглядом, там будет отличный трактирный зал с настоящей барной стойкой и столиками, украшенными чертополохом.

- Можно спросить?

- О чем?

- Кого именно я смогу там увидеть? Кто будет там?

- Два дербенфлюца и один леввестрольн.

- Отлично, - получив такие сведения, я невольно улыбнулся.

- Ты о многом не знаешь, - сказала она.

- Например?

Нелепый, конечно, у нас получался диалог, - возможно, просто потому, что мне хотелось разговаривать, неважно даже, о чём.

- События вокруг города Имаго развиваются не так, как можно было предполагать.

- Кто же делает эти предположения? – спросил я.

Она отвечала уклончиво, и ее странные ответы невольно вызывали желание расспросить подробнее.

- Все механические создания, будь то птицы, будь то роботы-подметальщики, будь то просто разговорчивые медные чистильщики, иногда беседуют друг с другом, - сказала цапля. – Роботы из города Имаго рассказали мне, что в окрестностях становится опасно. Вот я и хочу предупредить тебя, игуаний хронист.

- Ясно. Спасибо за предупреждение. Вот только я не очень понимаю, о какой опасности ты говоришь, - заметил я.

Наш скрежещущий диалог наскучил сове. Она слетела с моего плеча и села на ближайшую ветку.

- Но ты веришь, что я способна говорить с любым механическим существом? Если нет, я могу представить доказательство, - сказала почтовая цапля.

- Ну почему же, верю.

- Действительно? И хорошо, ведь я могла бы поведать тебе о том, что обычно говорят трамваи в городе Игуаны.

- Я тебе верю, - снова повторил я.

Она заговорила о трамваях, и я вспомнил… И правда, когда-то в городе

Игуаны водилось много трамваев… И кондукторы собирали потерявшиеся ключи в особые стеклянные банки. Такое действительно было. Но я не мог даже подумать о том, что механические цапли способны понимать язык механических трамваев. Впрочем… Сейчас мне было не до этого. Я ей верил. Мне хотелось узнать о другом. Об опасности, о которой она говорила.

- Дорога будет опасной.

- Но почему?

- Чем дальше ты будешь от города Игуаны, тем больше неприятных для тебя ситуаций может возникнуть. Это так. Будь внимателен и береги себя. И смотри в оба. А теперь мне пора…

И она улетела, сбрасывая с заунывно похрустывающих крыльев хлопья снега.

Ну а мы все задремали возле костра…

Пятый снежень, день дербенфлюца, принес с собой чистый, опаловый цвет неба. Нужно было без промедления двигаться дальше… Слова цапли о поджидающих меня неприятностях крутились в голове – с чем вообще могут быть связаны эти опасности? Если только с камнями, где живут великаны-глыбоеды… Но до этого места еще далеко. И к тому же я часто сверялся со своей картой – пока мы двигались точно в сторону леввестрольих нор и города Имаго. И судя по моей карте, предстояло пройти еще очень порядочное расстояние…

Поскольку пятый снежень традиционно считается днем дербенфлюца, как не написать об этом создании, промежуточном между миром духов и миром живых существ. Кто-то говорит, что дербенфлюцы немного похожи на полумертвых горгулий, украшающих крыши фабрик и заводов города Игуаны – то есть, дескать, дербенфлюцы вроде как существа примитивные, не помнящие своей истории и своих корней и вообще попавшие к нам неизвестно откуда и главное, неизвестно зачем… А по мне, так дербенфлюцы на них совсем не похожи. Большую часть жизни они проводят в заброшенных лабиринтах и жаждут одиночества, да к тому же еще повсюду тоскают за собой чемоданчики на колесиках – говорят, там хранится всякого рода потерянная игуанами мелочь: ключи, мотки ниток, швейные иголки, гайки и болты, пюпитры для нот и ботинки для ног, замочки для птичьих клеток и свирели для птичьих клювов, ну и еще многое, многое другое… За достоверность слов не ручаюсь, поскольку сам в эти сундуки-чемоданы не заглядывал. Не доводилось…

По весьма сомнительной классификации профессора Лура, дербенфлюцы относятся к подвиду насекомых. Впрочем, туда же он относит и ливитодов-часовиков, способных управлять временем. Хорошо еще, что и леввестрольны не отправились этим сомнительным классификатором в ту же категорию – только лишь на том основании, что они способны летать, поскольку любимое их занятие – это магия. И полет. Как уже говорилось. Или нет? Но я очень надеюсь – скоро узнаю о леввестрольнах побольше. Ведь их норы находятся точнехонько на моем пути – разумеется, в том случае, если я двигаюсь по правильной дороге.

Конечно, чисто внешне дербенфлюц чем-то похож на насекомое. А именно на стрекозу. Кажется, я об этом уже упоминал в календаре. Но думаю, Верховный Ывзирь не обидится, если в моей хронике обнаружатся повторы. Ведь сейчас я вообще веду её, как говорится, в походных условиях.

Всё вроде говорит о том, что маленький дербенфлюц, сверкающий своими несоразмерно огромными псевдофацетными глазами – обыкновенное насекомое. Он любит садится на растения, как цветущие так и давно подсохшие, и тщательно собирать с них пыльцу, сортируя ее на две группы – ванильную и гуттаперчевую… Думаю, если бы дербенфлюцы умели собирать концентрированную фосфорную пыльцу с кустарникового дерева Му, игуаны непременно приспособили этих существ для работы на заводах по производству фосфорной соли… Дербенфлюцам в этом случае грозила бы эксплуатация, ну а так они продолжают небрежно вальсировать меж кустарниковых шупалец говорящих деревьев и валять дурака. Что довольно редко удаётся в окрестностях игуаньего города. Уж я то знаю!

Что еще можно сказать о дербенфлюцах? Необычный яркий нарост над глазами, похожий то ли на тоненькие шаловливые рога, то ли на шутовской колпак, испокон веку придавал им неоднозначный, капризный вид. Судя по его повадкам – это маргинальное существо. Игуаны не таскают за собой повсюду сундуки с пуговицами и не имеют привычки выбирать в качестве постоянного места жительства запаутиненные лабиринтные углы… Что еще добавить? Сказать о том, что они предпочитают те куски лабиринтов, которые движутся меньше всего? Это и так понятно… В месте, которое обладает чрезмерной подвижностью, не станет обосновываться ни уважающая себя игуана, ни дербенфлюц, чьи представления о самоуважении мне неизвестны. Но кто ещё способен жить в лабиринтах, не стесняясь соседства с этими шутоподобными, насекомьими собирателями булавок и пуговиц? Только владельцы птичьих клеток, которые вышли в тираж, потому как в городе Игуаны никому особо не интересны ни птичьи клетки, ни плененные в них инфанты воздушных островов и короли-человеки… Впрочем, это другая история. Я просто хотел сказать, что в лабиринтах любой степени сложности могут поселиться только маргиналы – вроде опустившихся владельцев ржавых птичьих клеток и изношенных акробато-червей. Солнце им в помощь…

Вот так и прошел день, пятый снежень – целиком и полностью в воспоминаниях - что я знаю о дербенфлюцах и о том, как они выглядят, и так далее.

Снега, кстати говоря, не было. Но дул промозглый, сырой ветер, охлаждающий кровь. К вечеру я почувствовал самое настоящее недомогание, натер себе как следует нижние лапы о слишком жесткие подошвы дорожных ботинок, рыба-сова, летящая над моей головой, громко и уныло чихала, а ребенок грибницы всё беспокойней и тревожней вертелся в кармане… Я уже едва не жалел, что оправился в это странствие. А ведь всё лишь начиналось.

И тут на горизонте показался то ли трактир, то ли гостиница, - во всяком случае, нечто. Некое строение, приветливо светившее усталым путникам огнями в поторапливающейся неробкой темноте.

На радостях я был склонен думать, что это трактир, тот самый, о котором говорила механическая цапля.

Без малейших колебаний я… мы (сова-рыба устало присела на мое плечо) вошли в трактир. Наконец-то… может быть, нас ждет здесь теплый ужин и ночлег?

Там, куда мы вошли, состряпав ради приличия робкую почтительную мину, было темно и мрачно. Прищурившись и включив остроту зрения, я рассмотрел прилавок, барную стойку. Связки лука и высохшей свеклы на стенах. Склянки с ыстным абсентом – я опознал его по истошному изумрудному цвету, различимому даже в сером полумраке. Также на аккуратных, хоть и старых полочках (лак облупился, видны были сколы и трещины) стояли бутылки и банки с прочими жидкостями – предназначенными, надо думать, для разогрева страждущих. Не сразу, но я разглядел справа от стойки лестницу на второй этаж – видно, там предусматривались комнаты для нечаянных странников? Хотелось на это надеяться…

Старая игуана с кожей, напоминающей битое стекло, стояла за прилавком и влажной тряпицей протирала от пыли целый ряд предметов, из которых я мог опознать где-то половину. Там были прозрачные коробки с синим фосфорным порошком. Там были огромные ключи на больших несуразных подставках из ржавого железа. Склянки с мускатными орехами и цветными солёными

закусками. Словом, странный был прилавок.

- Сфумато в этом году переместился - ближе к нам… Он вот-вот наступит, и это не предвещает ничего хорошего…- сказала игуана, обращаясь к кому-то, сидящему за одним из столиков, накрытых клетчатой скатерью. Эти клетки очень любят мучители хамелеонов.

И тут я разглядел. Он говорил с леввестрольном. Уже само присутствие игуаны здесь, так далеко от игуаньего города, выглядело по-настоящему удивительным, а уж то, что я видел перед собой леввестрольна! Он был немного не таким, каким я представлял себе обитателей леввестрольих нор, - вроде бы я видел их с высоты птичьего полета, но кто может поручиться, что при составлении своей карты я наблюдал реальность, а не игрой воображения?

- Почему? – спросил леввестрольн…

Ну да, ведь игуана, которая была, вероятно, хозяйкой этого трактира, рассуждала о том, что месяц сфумато, дескать, ведет себя как-то не так.

- Денни-Денни… - сказала она, обращаясь к леввестрольну. – Неужели ты сам не видишь? Если месяцы в городу слишком часто и неожиданно перескакивают с места на место, это ненормально, по меньшей мере. Говорю тебе – это неспроста.

- Откуда вообще тебе это известно? – спросил тот, кого она называла Денни.

- Есть свои осведомители, - не очень ясно ответила игуана.

А потом они оба наконец заметили меня…

Игуана улыбнулась или, по крайней мере, изобразила нечто похожее на улыбку.

- Вот уж не думала, что на старости лет буду удостоена чести видеть странствующего составителя игуаньего календаря, - сказала она.

- Почему? – спросил ее леввестрольн.

- Видишь ли, Денни… - задумчиво отвечала трактирщица. – Хронисты, обитающие в городе Игуаны, обычно очень осёдлые существа. Весьма и весьма. Чтобы сдвинуть их с места, надо сильно постараться. Уж ты, Денни, мне поверь…

Меня, конечно, удивило, что трактирщица-игуана разговаривала с леввестрольном так, словно они знакомы тысячу лет… Между тем, вид у него был такой, словно он только что присел на табурет, а перед этим проделал длинный… очень трудный и длинный путь. Одежда – изрытая ранами и заштопанная вдоль и поперек кожаная куртка с капюшоном или, во всяком случае, нечто похожее на нее, штаны с нелепой бахромой и кристаллами магических камней – была целиком покрыта толстым слоем пыли и грязи. Под капюшоном и в полумраке я почти не мог разглядеть его лицо.

Но я видел руки – с ярко-синей кожей, покрытой сетью бледных серебристых жил и черных татуировок. Было бы интересно, конечно, рассмотреть их поближе, но еще больше мне хотелось увидеть его лицо.

… Я подошел к стойке… Трактирщица оказалась очень старой – она улыбнулась. Вдоль лица висели искусственные косы из индейской пакли.

- Итак,- сказала она, обращаясь теперь уже явно и несомненно – ко мне, - итак, что заставило уважаемого составителя игуаньего календаря … а ведь вы именно игуаний хроникер, я не ошиблась? И конечно, вы очень устали? Что ж, моя гостиница – место, которое весьма подходит для отдыха. Два дербенфлюца, которые очень любят останавливаться у меня – а вот, они, кстати, перед вами, – это подтвердят…

Я их действительно увидел – они тихонько сидели в маленькой нише в стене, чуть слева. Насекомьи крылья перламутрово мерцали при свете лампы. У одного из них шутовская шапочка поверх крошечных умных глаз отливала ржавым огнем самых ранних весенних листьев. Другой шапочку снял, и она лежала у его крохотных ног. Один из них просто сидел и еле заметно раскачивался из стороны в сторону. Перед вторым лежал сундучок с пуговицами, которые дербенфлюц собирал зачем-то на длинную нитку – приблизительно так нанизывают бусы.

- У нас вы можете отлично передохнуть…- говорила трактирщица, пока я погрузился в созерцание. – Наверху, на втором этаже, есть отличные спальни. И душ для наших гостей. Что хотите на ужин?

Клюв на ее лице выглядел таким дружелюбным и так располагал к доверию, что не просто не могло найтись причин, чтобы не сдаться ей на милость.

- Ваша птица может пока поклевать соленых фисташек или… - поохотиться на мышей в саду, - заметила игуана. – Итак, что бы хотели на ужин? Садитесь за столик с Денни, а я пока приготовлю всё, что пожелаете… Ну или, иными словами, всё, что в моих возможностях. Видите ли, мы тут слегка ограничены в продуктах.

И она умолкла. Я тоже молчал, совершенно обескураженный.

Она наклонилась, чтобы достать что-то с полки. Секунда – и передо мной возник стеклянный фужер с дымящимся травяным чаем. На поверхности плавала ягода и лепесток трилистника. Запах трав оказался незнакомый – ну и что с того?

- Присоединяйтесь ко мне, - раздался у меня за спиной голос леввестрольна Денни. – Смелее! Пока мы болтаем, Мара соорудит для вас умопомрачительный ужин.

Разве можно было отказаться? Я присел за столик.

Перед леввестрольном стоял целый ряд пустых фужеров с остатками напитков. Не думаю, что здесь пахло ыстью или абсентом. Скорее, он просто выпил много чая…

Он курил длинную трубку странной конструкции – с рядом костяных фигурных кнопок вдоль всего ее тонкого изящного тельца. В юности я тысячу раз наблюдал, как курили мои друзья-худождеватели и прочие маргиналы со Слизнекрылой набережной – но такой необычной трубки, похожей на старинный музыкальный инструмент, мне видеть не доводилось.

- Вы странник поневоле – или путник свободного выбора? – спросил Денни.

- …

- Если не хотите, можете не отвечать.

- Да нет же, почему… Я в первую очередь не путник, а составитель календаря.

- Значит, Мара не ошиблась… Но ведь на дороге действительно опасно. То, что я знаю о должности календарников, говорит в пользу уютных библиотек, а не опасных дорог.

- Что ж… Я всего дня в пути, - заметил я. Но уже не раз слышал об опасностях на дороге.

- Об этом лучше расскажет Мара. Вы, может быть, не знаете… Леввестрольны не любят говорить о плохом.

За моей спиной шипела сковорода – вероятно, готовился обещанный ужин. Птица, видно, освоилась, потому что снялась с моего плеча и вылетела в ближайшую открытую форточку – ловить в саду мышей или грибных мошек.

- Это правда, что иногда леввестрольны путешествуют на этих дорогах верхом на глыбовидных улитках? – спросил я.

Словно не о чем больше было спросить у него… Просто я вдруг вспомнил о том, как мы с грибницей составляли карту… И вспомнил увиденного с высоты птичьего полета всадника – верхом на громадной улитке… Я всё это вспомнил, - и словно увидел перед собой снова, да так отчетливо, как будто это прямо сейчас происходило…

- Предпочитаю передвигаться пешком. Так ты не привлекаешь к себе ненужного внимания. Впрочем, это только моё мнение. Если учесть, что на дорогах сегодня можно встретить и громлов, и выходцев из города запрещенного искусства, которые совсем распоясались…

Я не смог толком расспросить его о городе запрещенного искусства – наверняка он что-нибудь знал – за спиной появилась трактирщица с подносом. На плече у нее сидели двое дербенфлюцев вместе со своими сундучками и всеми пожитками, для которых она послужила сейчас чем-то вроде трамвая, дирижабля или какого-нибудь другого транспортного средства. Не успел я и глазом моргнуть, как они с проворством дрессированной саламандры перебрались на стол и обосновались рядом с мраморной солонкой. Как у себя дома…

А потом один из них сказал, выразительно подняв вверх свою четырехпалую руку с острыми, почти человеческими ноготками:

- Ты, Денни, не ответил на его вопрос. А именно – используют ли леввестрольны в качестве средства для передвижения? Отвечаю – да, хотя лично мне это и кажется варварством. Большинство из них не любит ходить пешком. Однажды я видел леввестрольна не только верхом на глыбовидной улитке, но – вероятно, мне не поверите – верхом на носороге. Сердоликовом носороге. А ведь носороги никогда не спят и к тому же крайне опасны – это всякий знает… Разве с этим поспоришь?

- Здесь водятся носороги? – спросил я.

Честно сказать, я был шокирован такими сведениями.

- Бывает… - уклончиво ответил дербенфлюц. – Я бы не стал утверждать, что их здесь много и что они встречаются на каждом шагу. Но то, что их можно увидеть, вместе с всадниками-леввестрольнами на спине – это факт. Причем факт бесспорный. И вы, хронист, можете смело внести это в свой календарь.

- Этот дербенфлюц преувеличивает, - заметил Денни.

Он откинул свой капюшон, и в мерцающем свете фонариков, расставленных на прилавке, я наконец увидел его лицо. Кожу синего цвета, испещренную множеством татуировок, чрезвычайно искусных и тонких. Возле крыльев носа рисунки татуировок напоминали отчасти цветы с враждебно заостренными лепестками, отчасти крылья неких насекомых, отливающие металлом.

- Он здорово привирает, - повторил Денни.

Я уже упоминал – трактирщица водрузила на столик поднос с едой для меня. И как бы ни интересно мне было всё происходящее вокруг, голод одержал верх. Я взялся за пирожки с тмином, голубой клубникой и лебедой, хватал прямо руками куски рассыпчатого рыбного паштета (видно, тут поблизости есть река, думал я), запивая всё это обжигающе горячим чаем с явным привкусом черной фосфорной соли.

Постепенно окружающие предметы и живые существа стали светиться изнутри. Разумеется, я понимал, что частично это объясняется воздействием фосфорной соли, и, тем не менее, впечатление продолжало оставаться магическим…

Внезапно из трубки Денни донеслись поистине чарующие звуки. Мелодия была не знакома мне… Я не знал, что курительная трубка способна быть одновременно и музыкальным инструментом. Разве такое возможно? Но только теперь, слушая томную и одновременно бодрящую мелодию и глядя на то, как Денни перебирает пальцами по выпуклым костяным кнопками, добавляя к истошно-журчащим звукам еще и треск, и шипенье, и шелест, возникающие от надавливания его синих пальцев, - только теперь я понял, что дорога моя будет интересной и возможно на ней всё. А из трубки вместе с музыкой вырывались и ползли к потолку клочья густого ванильного дыма, напоминающие о том, что скоро начнется месяц сфумато.

Возможно всё… Кто знает, кого еще доведется мне встретить на дороге? Может, и правда, увижу даже сердоликового носорога? Как знать… Если дербенфлюц, конечно, не наврал…

- Куда держите путь? – спросила меня трактирщица. Она видела – я наелся.

- В город Имаго.

Я ответил кратко, потому что посчитал лишним сейчас вдаваться в подробности… Тем более, что в каком-то смысле это была чистая правда – я действительно хотел попасть в город Имаго. Меня также подмывало спросить о своем исчезнувшем друге – если он шел по этой дороге в город Имаго, он просто не мог не заметить этот трактир. Но тут на неожиданно навалилась такая ослепительная усталость, что я подумал – нет, сейчас бы просто отправиться к Морфею. Просто уснуть, а про Туркиуса можно спросить и завтра утром.

- На дороге опасно. Особенно если ты пойдешь именно в сторону Имаго. То есть, хочу сказать, если город Имаго – твоя цель… в таком случае будет трудно ее достичь. Остерегайся.

Так и хотелось ответить хозяйке трактира – меня уже предупредили. Я помнил слова механической цапли…

- Опасности какого рода? – всё-таки спросил я.

- Во-первых, по дороге к Имаго тебе не миновать камней великанов-улиткоедов. Если только не ты не захочешь сделать изрядный крюк – но в таком случае нужно будет переправляться через Живую Соль. Ты хорошо плаваешь?- спросил Денни, положив свою трубку-кларнет перед собой.

- Не очень, - ответил я. – А если быть совсем точным – я плаваю плохо. Отвратительно.

- Тогда тем более, - ответил леввестрольн. – В таком случае обходной путь с переправой через реку для тебя точно заказан.

- Значит, придется идти мимо великанов, - заметил один из дербенфлюцев, в то время как второй меланхолично продолжал нанизывать пуговицы на нитку - словно бусы собирал, или, может быть, готовил съедобные грибы для зимней просушки…

- Я о том и говорю, - сказал леввестрольн, а трактирщица забрала у меня поднос с опустевшими тарелками и чашками. – Думаю, дерби, следует ему дать нашу памятку. О великанах. Ты как считаешь?

- Да. Считаю. Нужно дать. Непременно. Если это уберёт его от опасности, - отозвался дербенфлюц.

- Опасности будут и другие, - сказала трактирщица.

Они так утомили меня этими упоминаниями об опасностях, что я начал почти злится по этому поводу. И спросил:

- Не могли бы вы всё же сказать… хм… более подробно… чего мне всё-таки следует остерегаться? Ну, кроме уже упомянутых великанов?

- Сейчас беспредельничают побиральщики из города запрещённого искусства, - с отчетливой тоской сказала трактирщица. – Они взяли себе привычку забираться далеко на север… да и на восток тоже.

На это ее предупреждение мне было совсем нечего сказать, потому что я почти ничего не знал о городе запрещенного искусства и о его обитателях… Я только спросил:

- Они очень опасны?

- Весьма, - ответил Денни. – Не завидую, если тебе доведётся встретить кого-нибудь из этих ребят. Впрочем, не завидую в любом случае – путь к Имаго просто кишит опасностями. Однако к чему тебе это повторять? Ведь ты не повернешь назад? То есть… я хочу сказать – ты ведь, несмотря на предупреждения об опасности, всё равно не вернёшься домой?

Я не знал, что и сказать…

- Возможно, мы еще с тобой увидимся, - добавил леввестрольн, - когда-нибудь. Хочу подарить тебе… верней, мы… то есть, я и дербенфлюцы… хотим подарить тебе одну предупредительную памятку. Кто знает, может, если эта бумажка будет с тобой в дороге, это убережет тебя… хоть как-то… убережет от опасности.

С этими словами он достал из походной сумки пергамент, свернутый аккуратной трубочкой, и передал его мне.

- Берите смелее. Это подарок, - сказала с улыбкой трактирщица, заметившая мою робость. – Денни у нас сегодня изумительно щедр. Что вообще-то ему не свойственно. А сейчас, думаю, вам лучше всего будет поспать. Нужно отдохнуть как следует… Поднимайтесь наверх и выбирайте любую комнату, какая понравится. Все они открыты. У нас, знаете ли, не принято запирать номера.

- Только оставьте мне ту, в которой возле окна стоит арфа, - заметил леввестрольн.

-Денни, Денни… - хозяйка только покачала головой.

Я поднялся на второй этаж. Как не удивителен был сегодняшний вечер, но всему приходит конец. Перед глазами так и плыли дербенфлюцы и синий лик леввестрольна. Кто знает, сколько удивительного мне еще предстоит…

Я заглянул в две комнаты – двери, и правда, оказались не запертыми. В одной мерцал упомянутый Денни инструмент, вторая тоже выглядела слишком обитаемой – подушки, салфетки, вязанье, горки пожелтевшей от сырости, тусклой фосфорной соли. А в третьей сидела на подоконнике моя рыба-сова и как ни в чем не бывало поджидала меня.

Видно, она насытилась светлячками и рыбой в реке… как там – приток реки Соль? Ну да ладно, я повалился на кровать под пыльным балдахином и почти сразу же заснул дивным сном без сновидений. Перед этим, правда, загадав, что хочу увидеть во сне дирижабли и мир воздушных островов.

Глава 21

Шестой снежень. Мы покидаем трактир у дороги

Ранним утром мы уже были снова на ногах.

Когда я спустился вниз, то застал там лишь хозяйку трактира. Ни Денни, ни дербенфлюцев не было. Возможно, они еще спали, а может, уже покинули эту дружелюбную гостиницу.

Я с удовольствием выпил чашку горячего чая и съел кусок пирога с черникой, а потом трактирщица с улыбкой спросила меня:

- Торопитесь в путь?

Она сказала:

- Всё же советую быть предельно осторожным. И внимательным на дороге. Ведь вам, как ни крути, это всё в диковинку… И, да… Обязательно, непременно прочитайте ту памятку, которую передал вам Денни. Может, она действительно как-то поможет при встрече с улиткоедами. Хотя, честно сказать, я не желаю вам этой встречи…

И она задумчиво щелкнула пальцами…

- Можно мне спросить вас кое о чем? – осторожно осведомился я.

- Разумеется. На всё отвечу, если смогу.

- Вы когда-нибудь видели здесь игуану по имени Туркиус?

Она помолчала, сосредоточенно, как будто изо всех сил старалась вспомнить.

- Вам может это показаться неправдой… Но здесь очень редко можно встретить наших собратьев по жабрам. Поэтому… не могу вспомнить. Извините…

Я подумал: отрицательный результат – тоже результат. Возможно, Туркиус двигался в сторону города Имаго другой дорогой. А может, он просто не счел нужным остановиться в гостинице.

Я поблагодарил, заплатил ей, дав две вневременные монеты и маленький мешочек запретной фосфорной соли, предупредив о чрезвычайно мощном ее воздействии.

Стоял чудесный солнечный день. Я не очень люблю солнце, но тут мне нечего было возразить против великолепия шестого снежня – он был весь как парча.

Только сове вроде бы это не нравилось – она, насколько мне известно, была ночной птицей, а тут вынуждена была лететь вместе со мной на таком ослепительном солнце.

Впрочем, уже к обеду на западе, куда мы и направлялись, сгустились тучи, предвещающие сильный снегопад. Ребенок грибницы был в порядке, - я пару раз вытаскивал его из кармана плаща, встряхивал – с него слетали на снег капельки воды, и выглядел он странно, томно, квёло притихшим. И всё же я понимал – он жив-здоров, это можно было почувствовать по его ровному, чистому дыханию, по тому, как шевелились и блестели маленькие, с каждым днем увеличивающиеся в размерах грибные шляпки. Эдак скоро он перестанет умещаться в кармане…

Девитицветная радуга гордо раскинулась под дубом, и, проходя мимо этого громадного дерева, окруженного ритуально выложенными кольцом валунами, я понял – камни, которые встречаются на пути, стали теперь намного крупнее.

Такие наблюдения заставили меня ближе к обеду сделать привал. Кажется, это называлось памятка? Тот документ, что дал мне Денни…

Я достал его и начал читать. Иногда, впрочем, я отвлекался. Например, когда прямо под ноги упала снулая серая рыба. Точно, месяц сфумато не за горами… Невероятное, молочно-серое, трепещущее создание, рыба-эльф, словно свалившееся откуда-то с облака…Она немного пропозла, прямо по слою снега, двигаясь почти как змея, а потом замерла у подножия огромного кактуса. Снова выглянуло солнце. Впрочем, некогда было наблюдать за изменениями погоды, хотя я и осознаю, что эти мелочи касательно шестого снежня могут быть интересны Великому Ывзирю.

Я решил всё же прочитать памятку, прислонившись спиной к валуну, который был гораздо выше меня ростом - прямо передо мной склонял величественные ветви гигантский дуб, чуть слева вертел своими отростками кактус. Прямо у ног расположилась довольно красивая перепончатая колючка. Справа в небе снова засияла маленькая радуга, уже новая, в четырнадцать тонких цветов. Подходящая компания для чтения, подумал я. Если что, будет нестрашно. Потому что, судя по услышанному в трактире, там могут оказаться упоминания о неких опасностях. Вот что мне удалось узнать:

« О великанах. Для тех, кто приближается к камням, обиталищу каннибалов.

Есть ли на свете более отвратительные существа, нежели улиткоеды-гиганты?

У нас нет ответа на этот вопрос. Но зато у нас есть нечто, что мы готовы признать как истину – великаны, пожирающие улиток, очень опасны. Они представляют опасность крайнего рода для жителей Паноптикума, игуан, ливитодов и леввестрольнов. Особенно леввестрольнов. Ну и конечно, если великан встретит на своём пути глыбовидную улитку, то ее шанс выжить начинает резко понижаться. Великаны безвредны лишь для роботов города Имаго. Такой робот, даже если ему нечаянно доведётся забрести на территорию больших камней, останется цел – каннибалам не нужны железяки.

Всё остальное они могут съесть, либо захватить в плен и посадить в каменную нору для забавы. Поскольку норы, где обитают леввестрольны, находятся в непосредственной близости от великаньих камней, у леввестрольнов не остается выбора – им поневоле пришлось изучить повадки бесцеремонных и кровожадных соседей. Относительно великана любой леввестрольн может вам многое рассказать. Собственно говоря, эта памятка о великанах тоже написана леввестрольном. Точнее, авторов два, мы, скромно подписавшиеся леввестрольн Дюк и птичий человек номер Восемь, обитатель воздушного острова Рваный край. Но по сути это не так важно. Разумеется, это совсем не важно. Просто мы оба достаточно долгое время изучали великанов и при этом умудрились остаться в живых. И написали памятку.

Прежде всего о тех, кому она будет полезна. Как нам представляется – всем, кто окажется поблизости от города Имаго. Особенно леввестрольнам, которые любят вести свои археологические раскопки рядом с великаньими камнями. Дескать, там самые подходящие глубины. Леввестрольны, с их неистребимой жаждой ко всему высокохудожественному, нежному, древнему и красивому, вечно лезут во всякие неподходящие места. И вроде бы, только там, в заброшенных рудниках и прочих земляных отверстиях поблизости от великаньих камней, можно найти следы древнейших цивилизаций и крупные кристаллы. Такие поджаренные вулканическим огнем опалы, истошно-кричащие рубиновые сапфиры и говорящие ониксы леввестрольны очень любят. Они используют их в своих гаданиях на картах перуанского таро, и при исследовании прошлых времен, и просто для эстетического наслаждения. Ради этого любой леввестрольн (ну, или почти любой) способен подвергать свою жизнь большому риску. Будем уже, в конце концов, называть вещи своими именами – риску быть съеденным великанами. Начисто, до последней позвоночной косточки, до последней нитки одежды и шнурка на ботинки. Обычно, когда великаны доедают путников-недотеп, выплевывают только металлические латы. Хотя, как сказать… После пребывания в их глотках и щит, и наплечники могут быть перекорёжены до неузнаваемости. Но надо помнить – эта памятка предназначена предостерегать от великанов, а не рассказывать о леввестрольнах.

Любимая их еда – глыбовидные улитки.

Всякий знает, что гигантские моллюски, как и грибницы, произрастающие во тьме глыбовидных пещер, месте, где смешиваются времена года, и месяца следуют друг за другом наоборот, - всякий знает, что и большие грибницы, и улитки умеют вырабатывать свет, забирая его из темноты. Тогда почему же в любое время суток улитки не светятся, как фонарики, спросите, может быть, спросите вы…

Мы, нижеподписавшиеся, леввестрольн Дюк и птичий человек номер Восемь, обитатель воздушного острова Рваный край, можем сказать вам точно: они действительно захватывают небольшие кусочки тьмы при помощи своих осязательных усов, после чего преобразуют их во внутренний свет.Это похоже на то, как питаются растения – через корни в земле, переваривая минеральные вещества и жадно глотая воду, и всё это затем, чтобы потом обратиться гибким стеблем, по спирали летящим к небу, листьями-крыльями или цветком-фейерверком. Впрочем, что касается улиток – они производят из тьмы свет, который поначалу не виден.

В этом их умении, безусловно, присутствуют чары.

Это тайна. Но они ведь далеко не единственные, кто может что-то похожее. Например, птичьи люди с воздушных островов умеют преобразовывать спелую дождевую воду в сонный напиток, наделяющий способностями к левитации почти каждого человека и любую игуану.

Левитоды могут спокойно препарировать время, огневики – превращать огонь в воду, - стоит ли особо удивляться способности улиток преображать темноту в свет?

После этого акта волшебства они не используют накопленный свет лишь для личного пользования. Глыбовидные улитки являются как бы хранилищами света – они носят его в себе, надежно спрятав под панцирем. Но когда окружающий мир, некое событие или существо (будь то обитатель Паноптикума или ливитод) крайне нуждается в свете, - например, попадая в беду, – будьте уверены, любая из них выпустит из под панциря свои запасы.

Мы вам желаем, чтобы вы это увидели.

Впрочем, опять-таки, вернемся к великанам. Может ли существо в здравом уме, питаться теми, кто способен производить свет? Для леввестрольнов улиткоеды – совершенно аморальные создания. Монстры, воплощение зла. Леввестрольны вынуждены жить с ними бок о бок.

И тут, вроде бы, нужно быть начеку – да нет, ни проходит недели, чтобы какой-нибудь леввестрольн из когорты археологов не пропал без вести. Конечно, вы можете сказать, что это ведь не говорит ни о чем. Дескать, он еще может вернуться… Да. Улиткоеды не опускаются до того, чтобы присылать родственникам в конверте пуговицу от кафтана или прядь волос. Они не столь изысканны. Но, в общем и целом, судьба исчезнувших в области больших камней любителей одиноких медитаций почти не оставляет пространства для сомнений.

Смельчаки и недотёпы, которым довелось посетить пространство больших валунов и выбраться оттуда без ущерба для себя (в основном это роботы, механизмы-оступники, говорящие медные осы, которые в городе Имаго используются для поиска потерявшихся деталей от морских приборов), способны кое-что о них рассказать. Беда в том, что роботы не любители рассказывать об увиденном, даже в том случае, если им случается попасть в серьезную переделку и выбраться оттуда в целости и сохранности. Роботов трудно разговорить. Но всё равно, кое-что о великанах нам известно.

На первый взгляд, улиткоеды – совершенно экзистенциальные создания, пусть даже птичий человек с острова Рваный край и не любит слова «экзистенциальный».

Они едят улиток и выбрасывают пустые скорлупу неподалеку от тех мест, где спят. В результате рядом с тлеющими кострами иподстилками из ржавой травы и навалены целые горы мертвой улиточьей скорлупы. Камни здесь тоже высокие, крупные, а вот деревьев нет, так что, в случае чего, прятаться придется только лишь за камнями. А за ними не очень-то спрячешься, если кто понимает, о чем я, - гораздо удобнее делать это, забравшись на высокое дерево, чья гостеприимная листва в любом случае скроет вас от посторонних глаз. Но здесь, повторюсь, деревьев нет…

Они едят мышей и сухопутных осьминогов . Могут съесть заблудившуюся игуану. Если в руки им попадется часовой механизм, сброшенный с какого-нибудь из воздушных островов, они разбирают его на части,разбрасывая в все стороны ось баланса, секундные и минутные колеса, крошечные барабаны и пружины, циферблаты с гильошами и без оных, муфты и трибы вексельных колес. Они могут проглотить любые механизмы. Но, конечно, предпочитают поглощать живые существа, умеющие разговаривать и петь. К примеру, леввестрольн для них – едва ли не лучшее лакомство. В итоге из рыцарских лат, которые в изобилии валяются поблизости от великаньих камней, можно небольшой городок выстроить… А лучше бы соорудить стену для защиты. Вот только леввестрольны, как уже говорилось, озабочены искусством и археологическими раскопками, а не собственной безопасностью.

Великаны озабочены лишь едой и сном. Иногда они играют в шахматы, но правила игры по сравнению с традиционными шахматами выглядят гораздо более примитивными. Процесс поедания фигур противоположного лагеря вызывает у них бурные приступы веселья, и порой они переворачивают доску вместе с фигурами вверх ногами и пляшут вокруг, выкрикивая ритуальное «Йохо!». Ах да, забыл упомянуть – великаны играют друг с другом лишь черными и очень черными фигурами; в результате на доске, если, конечно, она еще не перевёрнута, бывает такая путаница, что ничего не поймешь…

У них нет календаря, они не следят за сменой времен года: серебряное ли сфумато ли на дворе, зеленый январь либо жаркий месяц хлюпень, им до лампочки. За своим внешним видом они тоже не следят – хорошие манеры явно не входят в число их привычек. Руки и ноги у них вечно грязные, остатки пищи они вычищают изо рта руками. Волосы, если они, конечно, имеются в наличии, - всегда всклокочены.

Помимо еды и сна, их еще заботит лишь процесс размножения. Когда кто-то из из великаньего сообщества умирает ввиду старости, дурных привычек и болезней, появляющихся по большей части из-за отстутствия самого понятия «гигиена», другие великаны создают нового великана посредством несложного превращения камня в живого великана. Любители-философы могли бы поразмышлять на эту тему… Вопросы пола великанов не подлежат сомнению – все они до единого мужчины, поскольку у них имеются детородные органы немалой величины, которые трудно не заметить, даже несмотря на то, что великаны скрывают свои половые признаки под одеждой из листьев, лисьих шкур и грубой дерюги. Некоторые носят рыцарские латы, оставшиеся от съеденных леввестрольнов.

Итак, каждый без исключения великан – мужского пола. Женщин среди них нет, но и к совокуплению друг с другом они не склонны. Некоторые историки предполагают, что когда-то жили среди камней и великанши, то есть существа женского рода, но к настоящему времени они выродились по неизвестным причинам. И великаны научились продолжать свой род без участия слабого пола. Чтобы создать нового великана, два старых, как уже говорилось, собираются возле камня подходящего цвета и величины, и произносят над ним волшебные заклинания. И вот, обычно к утру, новый поедатель глыбовидных улиток нарождается на свет.

Здесь нельзя не упомянуть еще вот о чем. Жестокость и склонность к насилию у этих существ не имеют предела, и если в места, где они обитают, случается забрести женщине из города запрещенного искусства, нищенке Паноптикума или юному леввестрольну женского пола, крайне печальной становится их судьба. Ибо прежде, чем они будут убиты и съдены, каждая из них будет еще и зверски изнасилована. Кто-то может спросить, откуда нам это известно, ведь ни одна жертва великанов не возвращалась домой – следовательно, ни одна не могла рассказать о них хоть что-то… Мы отвечаем – птичий человек с острова Рваный край однажды стал невольным свидетелем такого непотребства, и, увы, тогда он ничем не мог помешать. Его воздушный остров отнесло непослушными воздушными потоками, которые обычно случаются в двадцатых числах месяца хлюпень, - отнесло как раз к опасной области над великаньими камнями. К несчастью, токи воздуха стихли, установился полный небесный штиль, и остров завис над этой опасной местностью. У птичьего человека, который в ту минуту находился на острове Рваный край в одиночку, не было вдобавок никакого оружия, способного сразить великана.

Великаны не имеют привычки смотреть в небеса. Они настолько угрюмы, что обычно глядят лишь себе под ноги… Вот почему они и не заметили птичьего человека номер восемь, внимательно наблюдавшего за ними. То, что он увидел, он не может забыть по сей день… Три великана окружили заблудившуюся девушку… Она была леввестрольном, если, конечно, позволительно будет судить по голубому тону ее кожи, длинным волосам и заостренным кончикам ушей. В руке она держала палитру с красками… Кажется, она искала среди этих камней подходящие пигменты – здесь, как нарочно, иногда встречаются цветные почвы редкой красоты… А леввестрольны очень любят рисовать, и потому они всегда испытывают недостаток хороших красок… Она была так увлечена своим занятием, что не заметила опасности, а когда заметила окруживших ее великанов, появившихся из-за камней, было слишком поздно. Она было пыталась им что-то объяснить, но куда там… Они надругались над ней по очереди, и нечего и говорить о том, как бедняжка страдала. От ее жалобных воплей птичий человек номер восемь едва не оглох. Хорошо еще, что ее мучения не были долгими – удовлетворив свою низменную страсть, злодеи буквально разорвали ее на части и съели, так что каждому досталось по куску.

После того, как он стал свидетелем такого насилия, птичий человек номер восемь с острова Рваный край поклялся убивать каждого великана, которого ему удастся убить. Находясь на воздушных островах, трудно убивать великанов – для этого нужны пушки, ядра и стрелы особой степени дальности, да к тому же обычно у обитателей воздушных островов всегда много других дел, помимо охоты на глыбоедов. И ветер весьма редко дует в нужную сторону. И все-таки на счету птичьего человека номер восемь ни много восемнадцать убитых великанов. Плохо то, что взамен убитых с легкостью нарождаются новые – из камней, которых полным-полно вокруг. А новые великаны, также как их предшественники, продолжают издеваться над своими жертвами…

Путник, приближающийся к великаньим камням – будь НАЧЕКУ! Написано для тебя леввестрольном Дюк и птичьим человеком номер Восемь, обитателем воздушного острова Рваный край».

Прочитав, я свернул памятку в рулон и собирался, честно говоря, оставить его прямо на дороге. Мне не хотелось брать с собой страшный документ, повествующий о таких ужасах.

Сова- рыба мирно посапывала на моем плече. Ей и невдомек было, какая опасность нам угрожала… Может быть, всего лишь в двух днях пути.

Честно говоря, у меня возникло устойчивое желание… нет, не вернуться назад в город Игуаны, а хотя бы изменить направление… Например, двинуться на север… или на юг. Я даже достал свою карту, весьма приблизительную, впрочем… В пещеры глыбовидных улиток? Либо, наоборот, на север – к самому что ни на есть северному аэродрому, где можно раздобыть некий захудалый дирижабль и при хорошем попутном ветре добраться до какого-нибудь из воздушных островов?

Поколебавшись, я убрал в рюкзак и карту, и, не без внутреннего содрогания, памятку о гнусных повадках великанов-глыбоедов. Возможно, она будет интересна Великому Ывзирю? В таком случае, я вполне мог бы передать её посыльному. Во время следующей нашей встречи… которая не замедлит. Ну а моя карта… она, как ни крути, была слишком приблизительна. Но дело даже не в этом.

Раз я хочу добраться до города Имаго и увидеть башню железных мотыльков, мне так или иначе придется пробираться через трудные участки. Я решил… вернее, заставил себя принять решение – не стану отклоняться от выбранной дороги. Мне хотелось увидеть своими глазами Замороженное шапито. И к тому же я надеялся найти Туркиуса…

В любом случае, после знакомства с леввестрольном Денни я просто мечтал оказаться в норах леввестрольнов. Узнать поближе их мир. Скорей всего, есть среди них и хронисты – ведь наверняка им нужно как-то записывать всё, что происходит. Они же имеют ярко выраженную склонность к искусству…

В общем…в этой памятке могла быть и неправда. Конечно, мне не хотелось проверять на собственной шкуре, насколько верны сведения, указанные там… Ну а если эти двое, один не помню кто, и второй, птичий человек с острова Рваный край, попросту наврали? Что, если они всё сочинили? Такое случается…

Мне ли не знать, ведь я веду игуаний календарь много лет. Порой история о каком-то дне включает в себя не только характерные для этого дня праздники, не только подробные описания случившихся погодных явлений. Не только переживания по самым различным поводам, как мои, так и прочих действующих лиц, которые найдутся внутри любого дня… Но и немножко, совсем немножко вранья. Одни хроникёры и календарные работники называют подобное вранье так - «неумолимое желание посочинять». Другие говорят, что это вполнепростительная для всякого пишущего человека жажда творчества, - как ни называй, полупрозрачный элемент неистинности присутствует в любой хронике. Это я вам говорю. Уж можете мне поверить… Обычно этот элемент – явное преувеличение какого-либо события, ну а бывает, что и раздувание из мухи слона. Что, если последнее имеет место быть в так напугавшей меня памятке о глыбовидных великанах?

Мучительно раздумывая о процентном соотношении вероятной истины и возможной лжи в этом без сомнения патетическом документе, я вдруг стал воображать себе воздушный остров Рваный Край…

Здесь вовсю гуляет ветер – непременно должно быть именно так. Остров оправдывает свое название – он очень маленький, и поэтому отлично видно, как исковерканы, хрупки и извилисты его края, обрывающиеся прямиком в голубое небо… И на одном из таких небесных берегов сидит с удочкой грязный, исхудавший, одинокий птичий человек номер восемь. На голове у него мятый и потерявший всякое воспоминание о цвете ночной колпак, во рту - ржавая сигара. Он знает, нутром чувствует: сегодня ничего ему не поймать своей старенькой воздушной удочкой – нилетающей рыбы, ни случайной птицы, ни даже чешуекрылого – которое могло бы его насмешить, потому как на ужин мотылек всё равно не годится. Ибо это строго-настрого запрещает конглометрация воздушных островов – есть бабочек на ужин.

И что ему остается в такой вот нелепой ситуации? Только ощущать потоки ветра на своем лице и придумывать страшные байки о великанах… А пока он будет их выдумывать, Рваный край продолжает потихонечку плыть в своем кусочке неба, играя с воздушными потоками, шевеля длинными корнями растений, впитывающих влагу прямиком из облаков…

Потом видение исчезло. И я решил не сворачивать с дороги.

Глава 22

Девятый снежень. Сон о великане

За два дня пути мне никто не встретился. От Великого Ывзиря также не было известий. Механический посыльный в образе цапли не появлялся, кто-либо иной – тоже.

Густой снег. Глубокий. День без солнца. В зрачках рыбо-совы, которая продолжала сопровождать меня (при этом ему она добывала сама), я видел застывающий кристаллами холод. И еще, я начинал зябнуть, хотя игуаны, как говорят наши древние медицинские хроники, с незапамятных времен были привычны к перепадам температур.

Поскольку снежень неумолимо двигался к собственной проржавело-холодной серединке, то тут уж, как говорится, не до шутовских бубенцов. Даже редкие кактусы, которые время от времени попадались мне на пути, выглядели замерзшими и слегка приунывшими.

Больше ничего живого я не встречал с той ночи в трактире у дороги – ни леввестрольнов, ни дербенфлюцев. Ни птичьих людей…

А потом я увидел великана. Тому не было никаких предупредительных знаков – ни одного валуна поблизости. А ведь камни должны были предвещать…

Уже после мне стало ясно, что это был просто сон с участием великана. Но тогда, находясь внутри, я, конечно, не понимал, что сплю. К тому же увиденное и услышанное – да, у нас с ним состоялся разговор, - оказалось настолько отчетливым и выпуклым, что даже проснувшись, я не сразу пришел в себя.

Вот как всё было.

Великан оказался совсем не таким, как я себе представлял. Да, он был невероятного роста и шире в плечах, - эти плечи задевали низкие прозрачные облака, - и смотреть на него мне приходилось снизу вверх…

Меня удивило не это. Я понимал – великан и должен быть огромным. Ошеломляло другое – в противоположность тому, что говорила о великанах памятка, он выглядел весьма интеллигентно. Даже чопорно, я бы сказал. Чистое лицо, гладкие ухоженные руки с аккуратно подстриженными ногтями.

Он вырос на дороге прямо передо мной… Про такое говорят: вырос словно из-под земли. Так что я не успел бы убежать от него, даже если бы мне этого очень захотелось.

Он был одет в костюм строгого покроя, с множеством трёхстворчатых лаковых пуговиц. Если представлять себе бухгалтера скучной офисной фирмы где-нибудь в центре города Игуаны, то он должен бы носить точно такой костюм. И такие ботинки. И еще на носу у великана я заметил очки. Из-за его роста мне приходилось смотреть на него снизу вверх, но все эти детали я отлично разглядел. А еще он загораживал солнце.

- Не то, что ты ждал? – прямодушно спросил великан, остановившись передо мной.

-?

- Я хочу сказать: ты думал, что великаны похожи на чудовищ?

- Мм… нет, не совсем. Ну…

- С каплями крови, капающими с подбородка? С лапами, испачканными в земле? Думаешь, мы вытаскиваем коренья из-под земли и под ногтями у нас вечная грязь? Да-да, не оправдывайся, я привык. Все так думают, ты не первый путник, который представляет себе великанов подобным образом. Кстати, откуда ты идешь и куда направляешься? Должен тебя предупредить: несмотря на безопасность мнимоужасных каннибальских великанов, - тут он рассмеялся, - эта дорога кишит неприятностями. Особенно для таких крошечных созданий, как ты. И так… откуда ты и куда направляешься?

- Не хотелось бы говорить об этом, - только и смог выдавить я из себя.

- Страх обычно покидает нас медленно, - философски заметил великан. – Так что, думаю, не будет ничего плохого в том, если мы немного поговорим. Как ты считаешь?

- Я не знаток по части страха, - честно признался я.

- Ты ведь, кажется, принадлежишь к роду рептилий? – снова спросил он.

Я кивнул. В горле у меня было сухо, к тому же там словно переворачивался с боку на бок заблудившийся ёж.

- Ты точно относишься к рептилиям, - продолжал великан.- Кстати, говоря об опасностях…. Тут, на дороге - это одно. Ну то есть, я хочу сказать, если уж мы, великаны, не удосужимся съесть тебя, а дерзкие трещоточники, которые, между прочим, живут здесь, совсем неподалеку, - их небольшие логовища будут направо по курсу, чуть левее, не затрескают тебя в пыль и не затиснут в такую глубокую трещину, из которой уже вряд ли удастся выбраться, - это отнюдь не значит, что тебе, зеленой игуане, доведётся добраться в свою точку А из точки Б… Или – куда ты там продвигаешься?

- Ну…я…

Я не успел даже придумать, что ему ответить, а великан уже перебивал, продолжая речь об опасностях, поджидающих в дороге.

- Сегодня особенно плохо ведут себя серые выходцы из города Запрещенного искусства. Сразу говорю, многие представители великаньего племени состоят у них на службе. В смысле, на службе диктатора Му. Всё потому, что платят там неплохо, да и кормят хорошо – а великаны очень любят хорошо поесть. И в противоположность тому, что там написано в этой твоей великаньей памятке… то есть, лучше сказать – против-великаньей памятке – мы любим поесть, но не едим выкопанные из земли коренья, а также не едим леввестрольнов. Игуан. Ливитодов. Громлов и огневиков. Не понимаю совсем, откуда возникло это глупое мнение, будто великаны поедают всё подряд. Напротив, мы любим утончённые блюда. Разбираемся в кулинарии. Чего стоит мороженное с добавлением стрекозьих крылышек, придуманное моим братцем Смотри. Да-да, так и зовут моего старшего брата – Смотри! Так вот, в городе запрещенного искусства для великанов всегда найдётся работа – ведь там ежедневно и непременно требуется что-нибудь такое разрушить. А великаны, особенно такие, чей рост выше среднего, очень даже умеют быстро разрушить, скажем, статую высотой с пятиэтажную башню. Знаешь, средних размеров башню – она будет, разумеется, гораздо ниже, чем, например, башня стальных мотыльков в городе Имаго. Да и кто бы из жителей города Имаго позволит «срубить» их любимую башню? Так вот… хм… я же, вроде, хотел сказать не о том. О чём я? Я говорил о городе Запрещенного Искусства. Не советую тебе, маленькая игуана, выбирать пунктом своего назначения этот город. По глазам видно – твоим глазам, разумеется, - ты попал на дорогу по своей воле, и путь твой – далеко и надолго, не страшны тебе сонные пески и голубые горы, так там вроде поётся. Что там выдумщики-леввестрольны придумали много веков назад…Эта поэзия странствий… Орфейская, орхидейная стройность дороги… Да уж, они большие выдумщики, они понимают в метафорах. Что ни говори. И в кулинарии тоже разбираются. Впрочем, речь сейчас не о них…

Солнце сверкало острыми бликами в его очках, но ему, видно, это совсем не мешало…

- Здесь бывает очень одиноко, в этих местах, - говорил он. – Ты уж меня извини… Так что, встретив тебя, я не могу упустить возможность поговорить хоть с кем-то.

Итак, что делает рептилия, - а насколько я могу судить, город рептилий в относительной поблизости здесь только один, - что делает рептилия в этих далеко небезопасных местах, возле великаньих камней, леввестрольих нор и города Имаго?

Великан помолчал, терпеливо ожидая ответа. А поскольку я не отвечал, он ответил сам:

- Думаю, цель рептилии – город Имаго. Ну да, ну да, конечно. Иначе и быть не может… Город Имаго обычно притягивает, словно магнит… Высокая башня стальных мотыльков, на самом верху – смотровая площадка. Обзор там таков, что видно – ну разумеется, смотреть придется через хитроумные оптические приборы, - видны Картонные углы, аэродром дирижаблей на севере, город запрещенного искусства и даже полупрозрачная Стрекодельфия…

- А пещеры глыбовидных улиток? Паноптикум? Слепые вокзалы? – не выдержав, спросил я.

- Эти места тоже видно, но лишь в хорошую погоду, - ответил великан. – Обычно их почему-то застилают облака. Но об этом нужно спрашивать не у меня, а у облаков. Итак, что нужно рептилии в городе Имаго? Разгадать тайну замороженного шапито?

Я поразился такой осведомленности и невольно спросил:

- Почему ты так решил? У меня это на лбу написано?

- Все бедолаги, направляющиеся в город Имаго, идут туда в основном за этой тайной. Они хотят найти замороженное шапито и загадать самое заветное желание. Это известно всякому. Только, скажу сразу, мало кому удаётся.

- Почему?

- У тебя, рептилия, думаю, будет возможность ответить на этот вопрос. Ведь ты стремишься именно туда?

Мне было неясно, откуда он столько знает о замороженном шапито. Я думал, что великанам доступ в город Имаго запрещен.Тогда откуда он всё это знает? О башне стальных мотыльков?

- Ты покрылся серыми пятнами. Не стоит бояться. Я тебя не съем.

Прозвучало это глупо, как-то по-детски. Он был прав – когда мне случается пребывать в растрёпанных чувствах, я с трудом могу контролировать цвет своей кожи.

- Скажи честно, - спросил он. – Ты представлял меня совсем другим? Наверное, после прочтения памятки?

- Памятки? – я постарался сделать как можно более непонимающий вид, но мне это не удалось.

- Не пытайся заморочить меня, - беззлобно сказал великан. – Речь о памятке. Той самой. В ней сказано, какую опасность представляют великаны-глыбоеды. Ужасные каннибалы. Поедатели глыбовидных улиток, леввестрольнов, рептилий, птичьих людей, и прочее, и прочее. Там содержится много чепухи, в этой бумажке…К несчастью, размноженной и распространенной на много мьин вокруг города Игуаны. Честно тебе скажу, большего бреда мне не доводилось читать.

- Так это всё неправда?

- Глядя на меня, ты сам как думаешь, а, рептилия?

- Я считаю себя уроженцем города Игуаны, - сказал я, потому что мне надоело, что он говорит обо мне - «рептилия». Я бы предпочел, чтобы он называл меня игуаной. Но не мог же я попросить его об этом прямо.

С его лица, и это было видно, начала струиться густая печаль. Я заметил, что он пытается с ней совладать, пряча за стеклами очков. У него не получалось. Даже воздух вокруг помрачнел.

- Ты не ответил на мой вопрос, - сказал он. – Прочитав эту памятку, ты серьезно думал, что мы, великаны, такие негодяи?

Видя, как сильно он расстроен, я не мог удержаться от замечания:

- Возможно, авторы памятки слегка преувеличили вашу великанью… ммм… природу?

Великан присвистнул, но беззлобно:

- Не то слово. Один из них, сколько мне помнится, называет себя птичьим человеком номер восемь. Вот он и есть самый настоящий лгун.

- То есть…- я замялся, но всё же мог говорить. – Вы хотите сказать, что в памятке нет ни слова правды? И все… хм…великаны – они такие же, как вы? Они безопасны?

- Смотря что ты понимаешь под безопасностью, дорогуша, - ответил великан, чья неожиданная фамильярность почему-то резанула мне по нервам. – Но ты успокойся…

Он поспешил добавить это, словно боясь, что я хлопнусь в длительный обморок.

- Успокойся, - повторил он. – Что бы именно ты не считал опасностью или безопасностью, великаны не имеют к этому никакого отношения… Эх, вот если бы ты располагал свободным временем, я мог бы тебе столько всего рассказать… много о чем… Но я вижу, как сильно ты торопишься…

- Да нет же, я вовсе не…

- Скажи это глупой совьей рыбе, висящей у тебя над правым плечом… Я нутром чувствую, что ты спешишь.

И он вздрогнул так, что очки чуть не слетели у него с носа, и продолжил:

- В любом случае, я надолго тебя не задержу. Конечно, мы, великаны, бываем всякими…

На долю секунды, пока я смотрел на него довольно пристально, снизу вверх, он изменился несколько раз – сначала предстал в том виде, какой предписывает великанам памятка – в оборванной грязной одежде, с черными, испачканными в земле ручищами и босыми ногами.

Затем… хотя прошло совсем немного времени – и он стал выглядеть иначе – искусственные косички вдоль лица, принадлежащие неведомо какому ритуалу и культурному слою. Может, такие косички носят в Городе Запрещенного искусства? Вряд ли…

Еще через секунду – лицо его вдруг стало похоже на зеркало – оно отражало камни, стоящие вдоль тропы. Однако это зеркало выглядело довольно миролюбиво… Оно не вызывало страха и напомнило мне крошечные модели стеклянных лабиринтов, расставленных вдоль Вечерней аллеи в городе Игуаны. В нём не было враждебности….

Потом он снова изменился – вернулся к своему первоначальному виду. Произошло только одно изменение. Добавился головной убор – витиеватая шляпа с птичьими перьями. На нее и села моя сова… Ну, теперь уж точно ясно – если рыбья птица не опасается великана, то и мне, видимо, бояться не стоит.

- Вы умеете менять свой внешний облик? – спросил я.

- Разве это не очевидно? – и он улыбнулся.

- Нет, я хотел спросить – все великаны это умеют?

- Ну, мы над этим работаем…. А ты думал, мы способны только разбойничать на дорогах? Скорее уж это делают другие. Так всегда. Дурная репутация зачастую не у подлинных разбойников.

- Да я вовсе не…

- Не стоит оправдываться, маленькая игуана. Я понимаю, начитавшись подобного рода памяток, начнёшь бояться. Носоглоты… - а именно так мы, великаны, называем птичьих людей, - носоглоты – великие мастера выдумывать то, чего нет на самом деле. Я уж про леввестрольнов и не говорю. Они давно внесли великанов в список своих врагов. По правде говоря, маленькая игуана, это они распространили слух, будто великаны – редкостные хамы, злодеи, каннибалы, ну и тому подобное. И так далее… И все им поверили. Легко поверить такому милому и обаятельному на вид созданию, как леввестрольн. Но, скажу тебе, милая ящерка, внешность бывает обманчива. Например, жители города запрещенного искусства порой выглядят великолепно, кроме, конечно, диктатороа Му, который отвратителен не только своей духовной сущностью, но и на вид. Но большинство горожан, повторюсь, довольно красивы. А уж кожа стиральщиков фресок вообще мерцает точно серебро. Но это не значит, что обитатели этого города не нужно бояться. Вот так… А нас, великанов, именно из-за нашей громозкой внешности и считают такими вот злыднями. Да, не скрою, руки великанов порой бывают испачканы в земле – просто потому, что некоторые из нас любят искать в почве кое-какие интересные ингредиенты для своих светильников. Ты в изумлении, маленькая ящерка? Ты думал, что это прерогатива леввестрольнов – создавать светильники и лампы? Так вот, ты ошибся. Да, мы, великаны, тоже любим придумывать лампы и клеить их из всякой ерунды – картофельных очисток, осеннего мармелада, мёртвых грибниц, изношенных птичьих перьев…Хорошая лампа должна иметь изящную форму, но, главное, конечно, - свет. Лучшие светящиеся прослойки почвы, да будет тебе известно, можно отыскать именно в районе великаньих камней… Их только нужно правильно собрать, просеять как следует, подсушить, и готово дело! Получается просто отличный светящийся порошок, который вполне мог бы поспорить с вашей фосфорной солью, изготовленной в вашем городе Игуаны…Да, да… мне об этом известно. Леввестрольны, кстати говоря, большие любители не только кристаллов, которые они ищут в расщелинах среди скал, часто рискуя при этом своей хрупкой жизнью и разбиваясь насмерть, но и нашего светящегося почвенного порошка, и вашей магической фосфорной соли, при изготовлении которой игуаны, насколько мне известно, используют пот грибниц. Я не прав? Как бы там ни было, не спорю – леввестрольны падки до света. Но ведь, чёрт возьми, эти так называемые эстеты только и делают, что воруют этот свет для своих волшебных фонарей, воруют у других – всё потому, что они ничего не способны сделать сами…

- Не слишком ли вы… несправедливы к леввестрольнам? – осмелился заметить я.

- Если такая антипатия - из-за памятки, то я вам верю. Я уже понял – это был лишь розыгрыш. Злая шутка – только и всего.

Великан был доволен моими словами – они его явно успокоили. Но я и не притворялся, - я на самом деле больше его не боялся.

- Да нет, я вовсе не хочу сказать, что недолюбливаю леввестрольнов. И носоглотов – так я называю птичьих людей. Просто – зачем выдумывать-то? К чему эти наговоры на великанов?

И он пожал плечами, потом спросил:

- Я не слишком задерживаю тебя, маленькая ящерка?

- Нет, - ответил я честно, пожалуй, даже с излишней горячностью. – Вот я еще хочу спросить – почему вы называете птичьих людей – носоглотами? Странно. Довольно-таки странно. Назвать их птичьими людьми – это справедливо, ведь их колонии расположены на воздушных островах. То есть – в небе. А небо традиционно считается территорией птиц. Но почему носоглоты?

- На самом-то деле они – нюхачи, - сказал великан. – Но само слово больше подходит для этих эгоистов, которые всё небо перекрыли своими небесными островами. Едва ли не на каждом острове есть свой город и собственный король. Своя, пусть крошечная, но империя. Куда это годится, спрашивается?

- А я думал, у них только один король, - признался я, вспомнив о «короле» в птичьей клетке, стоящей на Убегающей площади в городе Игуаны.

- Пусть бы у них там, наверху, - и великан ткнул пальцем в небо, - было столько королей, сколько им угодно. Лишь бы они – некоторые из них, по крайней мере, точно, не писали свои глупые памятки о великанах. Ну а что касается названия... мм… обозначения для этих летающих проходимцев – так это от того, что они по большей части воспринимают мир носом.

- Носом? – я был обескуражен, но великан продолжал рассказывать:

- Так же как грибницы у вас в оранжерее занимаются тем, что производят естественным путем вещество, которое вы используете при изготовлении знаменитой фосфорной соли, - вот точно также и птичьим людям нет равным в парфюмерном искусстве.

И он вздохнул, потом продолжил:

- Хочу сказать – они делают прекрасные духи. Да, они воруют у нас, великанов, камни…

Я невольно вздрогнул – как такое возможно? Но продолжал слушать, а он всё говорил и говорил:

- Воруют камни, чтобы строить из них свои дворцы, а в каждом таком дворце есть парфюмерная лаборатория.

- Они делают духи? Вот уж не подумал бы? – спросил я. – Но для чего?

- На этот вопрос – отвечать полдня. Во-первых, они обожают разводить разного рода ползучие растения, которые прекрасно оплетают их дворцы из украденных великаньих камней. Лианы цветут, а из цветов птичьи люди готовят все эти сумасшедшие экстракты, которые затем разливают в бутылочки… И уже за этими-то вот бутылочками охотятся ввиду их безмерной ценности все кому не лень…

Кроме, может быть, нас, великанов…

- Всегда думал, что такие вот сладкопахнущие смеси делают в своих норах леввестрольны, - заметил я.

- Тебя надули, - усмехнулся великан. – Это всё птичьи люди. То есть, нюхачи. Носоглоты. Птичий человек номер восемь, например, может различить более пяти тысяч запахов. Он умеет строить очень красивые дома. Кроме того, двадцать восьмое название северного ветра для него – это не просто звук. Ты ведь знал, надеюсь, что они управляют своими воздушными островами при помощи сложных механизмов и флюгеров, удерживающих ветер и превращающий его из врага в друга? Удивительные создания они, эти птичьи люди… Меня лишь огорчает то, что они думают о нас, великанах, так плохо…

Я невольно подумал – а ведь мне почти ничего неизвестно о птичьих людях. Я кое-что знал лишь из бесед к пленным стариком-королем, там, на площади, в городе Игуаны. Сейчас кажется, что это было так давно… А их воздушные острова я видел только на рисунках - в рукописях и книгах. Разумеется, после таких вдохновляющих слов великана мне захотелось увидеть их вживую. Кто знает, может быть, удастся и самому туда попасть? Я пытаюсь вообразить, возможно ли такое… У меня появляется новая точка притяжения, помимо замороженного шапито – хочу попасть на воздушные острова. Вот только как это осуществить? Ничего, уговариваю я себя… Ведь у меня впереди еще столько всего… Кто знает, что еще может произойти? И пусть все они пугают опасностями в дороге… Преимущество игуан в том, что они маленькие… И к тому же способны полностью визуально сливаться с окружающей обстановкой…Что немаловажно в случае опасности, кто бы что ни говорил…

- Словом, - продолжал свою речь великан, - именно птичий человек номер восемь был и есть самый что ни на есть неискоренимый нюхач, носоглот, с таким длинным носом что еще остается… лишь выдумывать гнусные байки про тех, кому повезло больше…

Великан вздохнул и развел руками…И он улыбнулся…

- Может быть, рассказать тебе о чём-то еще? – неожиданно спросил он. – Или ты торопишься? Можешь задать мне любой вопрос.

- Я много слышал об опасностях на дороге, - сказал я.- Не только от тебя. Но спросить хочу не об этом. Что ты можешь рассказать о городе Имаго? Всё же, в первую очередь я направляюсь туда…

- Вид с башни стальных мотыльков – просто великолепен, - сказал великан, вне всякой связи с тем, что говорил раньше…- Думаю, тебе стоит увидеть это в первую очередь, когда придешь в город Имаго. Чего там следует опасаться? Уже ничего, если ты добрался туда целым и невредимым. Разве что, может, бюрократии тамошних жителей-роботов, - их там явное большинство... Так вот, у них есть дурная привычка с пристрастием… я бы сказал, с повышенным пристрастием проверять всех вновьприбывших…

- Но у меня нет при себе никаких документов… - заметил я.

- Маленькая рептилия, ты не беспокойся. Вполне возможно, что они тебя и не заметят – ввиду твоего, безусловно, крошечного размера. Но даже если и заметят, то сразу поймут, что ты хроникер. Ну, то есть, хочу сказать – они поймут, что ты – безобидный составитель календаря. Как говорится, и рыбы в реке не обидишь. Так что, может быть, они тебя и не задержат.

- Вспомнил, - словно бы очнулся я. – У меня же при себе всегда кое-какие листы игуаньего календаря. А сейчас, в дороге, их скапливается и вовсе немало…

- Вот и хорошо.

- Роботы умеют читать?

- Не надо думать, будто роботы, которые составляют большую часть населения Имаго, такие уж идиоты, - великан вздохнул. – Такого рода клише привыкли распространять леввестрольны. Дескать, всё, что на них самих не похоже, то есть, не отличается воздушностью и этакой фиолетовой «мотыльковостью», уже лишено разума… Что, разумеется, далеко не так. Некоторые из роботов и низкоорганизованных механизмов города Имаго не просто умны, то и обладают тонкой чувствительностью. В общем, я только хотел сказать тебе, что город Имаго для тебя, скорее всего, окажется безопасным. А посмотреть там, уж точно, есть на что… Например, тюрьма.

- Тюрьма? Кто же в ней находится… мм… - в качестве преступников? Неужели роботы? – спросил я.

- Всякая живность случается, - уклончиво и странно ответил великан. – Роботы сажают в тюрьму роботов. Случайно нашкодивших белок и крыс. Ну и странников, нарушающих… эхм… случайно нарушающих правила города Имаго.

- Я не знаю тамошних правил, - заметил я. – Значит ли это, что у меня есть шанс угодить в эту тюрьму, о которой ты говоришь?

- Ты ведь оченьспокойная игуана, так? – скорее подчеркнул, чем спросил великан. – Значит, ничего там с тобой не случится, то есть скорее всего, тюрьма тебе не грозит. Но на экскурсию сходить советую, раз уж ты всё равно собираешься попасть в Имаго. Я бывал в этой тюрьме… не подумай чего плохого, просто подрабатывал там охранником – это роботы позволяют, несмотря на то, что недолюбливают великанов. Кто там сидит? Самые разные личности. Например, один ливитод-коллекционер, который убил другого – из-за какого-то редкого аромата, произведенного птичьими людьми. Вообще-то это довольно странно – обычно ливитоды интересуются лишь часовыми механизмами, насколько мне известно – ну там, тем, как сделать особенно красивый гильош, - но из всякого правила бывают исключения. Убийство – всюду убийство, нигде такое не приветствуется. Еще видел двоих огневиков, роботы даже их умудрились изловить и посадить в свою тюрьму – впрочем, это и не особо удивительно, если учесть, что роботы не боятся главного, чем страшны огневики – то есть, огня…

На что еще, маленькая игуана, тебе стоит посмотреть в городе Имаго, известном своими башнями?

- Башнями? Там есть… башни? Много? А не только башня стальных мотыльков?

- Честно говоря, я думал, ты знаешь, - он почесал затылок. – Думал, тебе известно, что город Имаго часто называют городом десяти башен. Понимаю, что тебе интересно только замороженное шапито, и возможно, ты идешь туда только поэтому.

И тут я рискнул его перебить, спросил:

- Ты можешь рассказать о шапито подробнее? Если это допустимо, конечно… Если ты при этом не нарушаешь закон? Потому что мне бы очень не хотелось тебе неприятностей. Понимаешь, вроде как именно из-за этого шапито я потерял друга. Был у меня друг, Туркиус… Он давно покинул город Игуаны...Решил найти во что бы то ни стало этот микроскопический цирк, и с тех пор о нём ни слуху ни духу.

- Такое вполне возможно, - сказал великан. – То есть, ты хочешь сказать, он не вернулся домой? И теперь ты хочешь его найти? В этом случае, разумеется, попытаться действительно стоит.. Как говорится в земле ливитодов, такая игра стоит свеч… Но сразу тебе скажу – если твой друг Туркиус был рептилией, как и ты, у него было очень мало шансов дойти до Имаго целым и невридимым. Не хочу сгущать краски… однако вероятность, что он добрался до самого шапито, ничтожно мала…

- И всё же, можешь ли ты что-нибудь сказать о ледяном цирке? – я старался развернуть речь великана в нужное мне русло.

- С удовольствием бы рассказал тебе, - ответил он. – Вот только…

- Что?

- Понимаешь ли, у каждого свой путь к шапито. Это очень личная дорога. Что бы я тебе сейчас не говорил, какие бы тайны не открывал, это будет лишь мое впечатление. Ну, скажу я тебе, что это шапито совсем крохотное, чуть меньше ногтя, но когда попадаешь туда, внутрь, отлично видны самые мелкие детали, и ты становишься как бы соразмерен тому, что там случается? Но ведь об этом ты, наверное, сам читал… Поверь, это очень личное. Я не буду раскрывать секретов. Если доберешься туда, сам узнаешь… Так что, хватит о башне стальных мотыльков. Могу рассказать тебе о других башнях. О чем тебе хотелось бы услышать? Может быть, может быть… маяк? Длинные узкие окна. Вьющиеся растения по какой-то причине покрывают всю землю у подножия башни, но избегают подниматься по ней. Хотя она сложена из камня, окна украшены множеством балкончиков с тончайшей резьбой, и за все эти выступы могли бы очень помочь растениям карабкаться наверх…

…Я снова удивился – поразительно, как он много знает столько о городе Имаго, о его башнях, о роботах, о тюрьме… Столько подробностей…

- Ну что, теперь ты уже не думаешь, что мы, великаны, такие уж плохие? – спросил он вдруг.

- Да нет, я вовсе не…

- Брось, знаю уж… ты так думал… Это ничего… Ничего, хотя всё-таки немного неприятно. Кстати, там, в тюрьме города Имаго, сидели еще двое огневиков. Из Картонных Углов. Картонные углы, между прочим, то еще место… Я мог бы многое тебе рассказать… Ты вот меня всё о шапито расспрашиваешь… А между тем... спросил бы о Картонных углах… Но, впрочем, я не о том. Я про то, что ты плохо думал о великанах. Раньше думал. Пусть даже это было до того… ну то есть, до этой нашей беседы, всё равно обидно. Признайся, ведь ты считал нас, великанов, практически варварами? Не спорь, знаю, что считал – в то время как у вас самих, обитателей города Игуаны, имеются некие весьма варварские обычаи. Вы, например, сажаете в клетки птичьих людей. Зачем, кстати, вы это делаете? Всегда хотел спросить…По-твоему, это – не варварство? Или вот, еще, к примеру, зачем вы сажаете в стеклянные банки потерявшиеся ключи?

…Ох… И об этом ему известно… Странный он всё-таки, это великан… Перед моими глазами мелькает картинка – трамваи в городе Игуаны, мокрое от дождя стекло, листва на тротуарах, остановка с крышей в форме пятиугольной пагоды – причуда маленького местного архитектора… Кондукторша выбегает на минутку, вынимает собранные за день потерянные ключи из своего левого карманчика и быстро высыпает их в стеклянную банку, висящую на крюке, вбитом в столб. Оп. Крышка плотно закручена. На столбе – расписание трамваев, всё до точки – когда первый, когда последний, со всеми сопутствующими интервалами…

И я думаю – раз великан знает о том, что мы сажаем потерянные ключи в банки, значит, он точно бывал у нас в городе. Удивительно… Но вслух я ничего не говорю…

- Более варвары, чем вы, лишь обитатели города запрещенного искусства.

- Много наслышан об этом месте… Как я понял, его лучше избегать?

Не знаю, зачем я вообще спросил об этом у него… Город запрещенного искусства не был притягательным для меня местом…

Я вновь подумал о том, куда, собственно, иду… Какие именно местности и города я хочу увидеть? Хочу по-настоящему, как говорится, всеми фибрами души? И вдруг я подумал – это не только город Имаго, в котором я хочу найти своего друга Туркиуса, не только микроскопический цирк на самом верхнем этаже стальной мотыльковой башни, где я хочу загадать своё желание… Не только, не только. Я внезапно осознал, сколь многое еще привлекает меня и как путешественника, и как составителя игуаньего календаря. После того, как я повстречал в трактире леввестрольна, я хочу поближе познакомиться с ними… Побывать в их норах – это обязательно…Изучить их… Узнать, как они выращивают свои прекрасные магические кристаллы, такие синие, такие прозрачные. Столь глубокий и неистовый цвет можно, наверно, увидеть только в тех снах, где всё что угодно может произойти… Вроде того сна, который я вижу сейчас. Сон о великане… Кто бы мог подумать…Кроме нор ливитодов, я хочу попасть на воздушные острова. Вот это совершенно точно… Словно сквозь туман, я услышал, как великан ответил на мой вопрос о городе запрещенного искусства…

- Лучше избегать? Да, правильней не скажешь. Попробуй избежать попадания туда, - и великан снова пожал плечами. – Вот только я не уверен, что у тебя это получится…

- Я хочу попасть в норы леввестрольнов, - сказал я зачем-то… вдаваясь в ненужную, совсем глупую, но такую освежающую откровенность. – И еще – увидеть Стеклянные Вокзалы. Может быть, пещеры глыбовидных улиток… А еще – полетать на дирижаблях… Слышал, что на севере есть подходящий для этой цели аэродром. И как знать… возможно, мне даже удастся попасть на воздушные острова. Так много услышать о птичьих людях… И не увидеть своими глазами то место, где они живут?

- Вот это аппетит! – с чувством сказал он. – Не думал, что в такой маленькой ящерице прячется столько вдохновения…

- Я, конечно, не знаю, будет ли мне это под силу… - заметил я, а потом добавил:

- Раз мне нельзя знать о замороженном шапито, может быть, вы… то есть ты… может, расскажешь еще о других местах?

Он вдруг нахмурился:

- Знаешь ли… теперь, вижу, ты уже доверяешь мне… не думаешь, что великаны такие плохие. Куда хуже – существа, обитающие в городе запрещенного искусства.

- Я понял. Лучше мне не попадать в это место. Очень постараюсь этого избежать.

- Знаешь, куда они сажают пойманных рептилий, в точности таких, как ты?

- Нет, конечно…

- А знать тебе не мешало бы… В большие стеклянные ящики. Они содержат вас как декоративных животных, отрицая в игуанах само наличие разума. Хуже них, может быть, только эденми и жакемары?

- Я не знаю, кто это…

- Всему своё время. Еще узнаешь. Могу сказать одно – встретишь на своей дороге глиняных людей, таких ярких и красивых, облепленных цветными кусочками стекла, - разворачивайся и беги куда глаза глядят – несмотря на их кажущуюся дружелюбность…

- Хорошо, - поспешил сказать я.

- Хорошо, - повторил он за мной, словно эхо, а потом стал говорить монотонно, словно в трансе, - я мог бы многое тебе рассказать. Например, о разновидностях наказаний в городе Запрещенного искусства… А наказывают там за многое. Любой творческий порыв там пресекается на корню. Знаешь, многие думают, что великаны – это такие твердолобые остолопы, неспособные понимать прекрасное… Во всех его проявлениях. Но это отнюдь не так. Мы понимаем. Осознаём. Мы точно так же, как, например, птичьи люди, способны оценить мощь оперы, сладость музыки ветра, великолепие живописного полотна, утонченность мраморной статуи. Поэтому одна мысль о городе, где искусство во всех его проявлениях запрещается, вызывает у меня грусть. А говорят еще, что великаны охотно идут на службу к тамошнему диктатору Му. Дескать, они такие сильные, что эти силы им просто девать некуда, и в городе Запрещенного искусства за некую плату с удовольствием счищают фрески со стен древних магических святилищ, разбивают огромными молотами высокие статуи и с удовольствием складывают костры из книг. Не могу в такое поверить. Я, конечно, говорю только за себя – я в этом никогда не участвовал. Да и к чему мне деньги, которые можно получить за такое варварство? У великанов, да будет тебе известно, есть другие возможности заработать. Например, заняться дрессировкой птиц в Старых вокзалах. Рытьем тоннелей в Глыбовидных пещерах – тамошние старатели хорошо за это платят. Что же до разговоров о том, будто великаны служат диктатору Му – не буду утверждать, что ни один великан никогда за всю историю не работал в городе Запрещенного искусства. Может быть, такое и случалось. Но зато я точно могу сказать, что это не доставляло великанам удовольствия. Что еще я знаю и о чем могу поведать тебе? О мыслях дерева,

растущего на крыше фабрики, где из кедров и лип производят кресла и диваны для диктатора Му. О большой черепахе, живущей в лавке, торгующей черепаховыми шкатулками…О рыбах, обитающих в огромном аквариуме, который стоит на кухне харчевни, где непрерывно жарят рыбу, любимое блюдо диктатора Му… О старинном доме, очень древнем, богато декорированном, украшенном балкончиками, лепниной, чья крыша увенчана великолепными флюгерами и башнями – доме, окруженном со всех сторон наступающими постройками-блоками – сырыми, серыми, бесчувственными глыбы… Доме, понимающем, что в городе Запрещенного искусства ему просто не уцелеть…О писателях, которых заставляют смотреть, как горят на ликвидационных кострах их книги.

О художниках – у них на глазах другие художники их друзья закрашивают желтой и черной краской их картины. Кстати, сразу могу тебе сказать, что сочетание желтого и черного – излюбленное цветовое сочетание диктатора Му. Ну, кроме серого цвета, конечно, серого мрачного цвета, которого во всех его оттенках и производных ты увидишь в городе Запрещенного искусства, если, конечно, тебя угораздит оказаться там…

Он ненадолго умолк, а затем добавил, ухмыляясь:

- Зло существует, и тут уж ничего не попишешь.

Эта его ухмылка до такой степени неожиданно исказила красивое умное лицо, что я вздрогнул. И весь, от плечей до кончика хвоста, покрылся пурпурными точками.

А потом я проснулся.

Одиннадцатый снежень. Труп лягушачьего слепыря на дороге

Весь следующий день прошел впустую – не было ни приключений, ни снов, ни великанов. Ну а после пришел одиннадцатый снежень…

У меня было немало возможностей поразмыслить о словах великана. То, что он изобразил себя и своих сородичей совсем невинными, не стоило брать на веру. Может, их по-прежнему нужно опасаться? Кому верить? Своему сну или словам тех, кто предупреждал меня в трактире?

Обитая в городе Игуаны, я привык доверять снам. Особенно когда стал худождевателем… Мастера масла и кисти не способны прожить и недели без подробнейшего обсуждения своих снов. Художники-игуаны верят им просто безоглядно. В мастерских, обычно осенью или в месяц улитки, непременно стоит гомон из обсуждений новых красок и кистей, фисташковых трескательных лаков и способов грунтовки. Но кроме того, худождеватели во всех нюансах и подробностях обсуждают свои сны… Без этого им просто никуда. Это почти такой же популярный обряд, как и просьба о жабрах, в которую окунаются многие игуаны в начале годового цикла.

Поэтому я всегда уважал сны. Посему, как я мог относиться к сну о великане? Тем более, что запомнил его в таких подробностях?

Впрочем, великан не предупредил меня о том, что должно произойти дальше.

Чтобы объяснить, придётся вспомнить одну легенду, некую сказку, которую мне рассказывал в детстве мастер по обучению прозрачности. Тогда, будучи совсем юным, я верил ему безоговорочно. Еще бы, ведь моя кровь была тогда совсем тёплой, я внимал любой небылице, ведь мне было лишь девяносто девять лет… Сейчас же я приближаюсь к семисотлетию, да к тому же никогда не отмечаю свой день рождения… Давно сбился со счета… Не помню, сколько мне лет… Да и цвета кожи я меняю теперь значительно реже, ведь моя кровь совсем остыла… Между тем, кое-кто всерьез считает, что и восемьсот лет – для игуаны юность. Не знаю, мне трудно судить… Я всё же больше склонен называть эту пору своей жизни зрелостью… Думаю, что Верховный Ывзирь не доверил бы вести игуаний календарь незрелому хроникёру… Хотя, с другой стороны, теперь я начинаю думать, что Ывзирь выбрал меня на роль летописца просто случайно. Да… Просто ткнув пальцем в предложенный список игуан, которые худо-бедно умеют сочинять, склонны фантазировать и немного знают историю игуаньего города. Так что гордыню мою надо поумерить… Зрел я или инфантилен, но выбрали меня на роль календарного хроникера явно не за великие заслуги. Конечно, кое-какие способности есть. Но ведь это же не повод считать себя великим мудрецом. Мне вдруг снова представился король птичьих людей, сидящий в клетке на площади в городе Игуаны. Он ведь считал себя мудрым – и куда его это привело? Как бы там ни было, я еще и вспомнил, что от Ывзиря давно не было никаких известий. С того дня, когда мы виделись с механической цаплей, я не имел никакой возможности передать в город Игуаны новые листки календаря. Приходилось тащить это с собой… Я вынужден был делать свои записи всё более мелким почерком, используя кое-где стенографические сокращения, потому что мой запас бумаги был всё-таки ограничен… Да и тащить всё в заплечном мешке оказалось не так уж легко…

Разумеется, я надеялся раздобыть бумагу, когда попаду в леввестрольи норы.

Но сейчас не о том… Я просто хочу подготовить читателя хроники к тому, что увидел дальше на дороге.

Так вот, впервые я услышал о слепырях и чешуйниках в одной худождевательной мастерской, в те годы, когда учился живописи. Вообще, надо сразу сказать, что худождеватели – народ, склонный к чрезмерным фантазиям. В этом нет ничего необычного. Эти фантазии просто нужны для работы. Но даже когда художники не рисуют, они всё равно любят поговорить о несуществующих и недоказуемых вещах, как то – о хождениях во сне по крышам, о межвременной телепатии (когда ты можешь передать себе сообщение из прошлого, или, наоборот, из будущего…), о факирах и говорящих обезьянах, о доме со шляпой на крыше вместо флюгера, - словом, чем бы дитя ни тешилось… Несуществующие животные и цветы кочевали из разговоров художников прямо на их холсты.

Был среди завсегдатаев мастерской один специалист по оттенкам синего цвета. Вообще-то, иногда он изменял этому цвету с фиолетовым, но по большей части его полотна мерцали всему оттенками голубого, лазури, ультрамарина и сферца. А синее сферца, как говорится, на свете нет просто ничего. Он даже разрезанные на половинки ягоды инжира в натюрморте умудрялся сделать синими. Что ж... Другие худождеватели называли его мастером синей прозрачности, отчасти потому, что рабочее трико у него было тоже лазурного цвета. К тому же, помимо живописных талантов, он обладал еще и способностями акробата и очень любил, пока другие рисовали, ходить по студии на руках и рассказывать старинные легенды. Он подпрыгивал, крутился на ноге, потом на левой плечевой лапе, потом поворачивался на хвосте (а ведь известно, что хвост у любой игуаны – весьма хрупкое и болезненное место…), после чего несколько раз делал сальто, а изо рта у него вырывались облачка холодного дыма… Его называли мастером синей прозрачности не только из-за его картин, но еще из-за этих вот акробатических трюков – он ведь порой крутился так быстро, что становился почти прозрачным.

Так вот, от него я тогда, очень давно, услышал легенду о слепырях и синих чешуйниках. Он часто рисовал этих странных существ на своих полотнах, меня это заинтересовало, я стал его спрашивать. Ну а мастер синей прозрачности отвечал очень охотно. Но вообще-то, сначала я просто их увидел на его картинах.

Подобных существ мне не доводилось видеть прежде – ни в зоопарке, ни в старинных хрониках, ни в видениях, вызываемых фосфорной солью. Сначала они показались мне отвратительными… Мастер синей прозрачности обычно использовал их в одном и том же сюжете: на фоне идиллического пейзажа с опадающей листвой и дальними холмами то ли шли куда-то, то ли просто беспомощно топтались на одном месте слепыри, опирающиеся на палки и трости. И без объяснений можно было догадаться, что эти они либо совсем ничего не видят, либо зрение у них слабое. Они спотыкались о камни, теряли тропу, налетали на деревья, а один даже упал в яму.

Всё это я мог видеть, потому что мастер прозрачности умел худождевать полотна, изображение на которых двигалось. Я не сомневаюсь – будь он композитором, его оратории и симфонии непременно оказались бы цветными. Если мастер рисовал игуан, то он неизменно изображал их в природной, как он говорил, среде – то есть в океане, под водой. Но никогда – в городе Игуаны, где все мы жили. Впрочем, я снова отвлекаюсь, а ведь речь сейчас не о том…

Эти слепыри, которые странствовали по лесам в его картинах, выглядели мерзко. И не потому, что у них были крошечные хвостики и рожки на черепе, и не потому, что внешне они представляли из себя нечто среднее между человеком, игуаной и жабой – возможно, именно потому, что кожа их имела сходство с лягушачьей шкуркой, их и назвали лягушачьими слепырями. Кожа была покрыта бородавками и сетью тоненьких фиолетовых трещин, тревожно пульсирующих в лунном свете, словно они передавали ночному светилу какой-то важный сигнал. Днем трещинки на коже слепырей тоже мерцали, но это было почти незаметно и не вызывало у зрителей ощущения приближающейся катастрофы. На головах у них были шапочки с бубенцами, уродливые колпаки и даже турецкие тюрбаны, но это не придавало слепырям очарования. Одежда висела на них лохмотьями, сапоги давно стерлись и из дыр торчали длинные обескровленные пальцы, которые просили каши. Но неприязнь у зрителя вызывало даже не это, а исходящее от слепырей ощущение какого-то огромного несчастья – словно случилось что-то непоправимое, причем произошло это непоправимое не по нашей вине и не по воле рока, а именно из-за этих вот неторопливо бредущих по лесу лягушачьих слепырей. Они были в чем-то виноваты, это ясно! Но что они натворили? Этот вопрос оставался открытым.

Такое впечатление оставалось у каждого, кто смотрел на картины со слепырями. Даже когда прозрачный мастер включал их в свои персональные выставки, зрители зачастую плевались в специальные урны после просмотра таких картин. Тогда как другие полотна мастера пользовались неизменным успехом и делали хорошую кассу, благодаря чему мастер имел возможность приобретать лучшие краски и кисти да и вообще жил припеваючи. Он не работал ни дня в своей жизни и всего себя посвящал свободному творчеству. Помню, я даже немного завидовал ему тогда и хотел быть на него похожим… Однако, вернемся к этим картинам со слепырями. Многие худождеватели, которые работали с мастером прозрачности в мастерской, только удивлялись, зачем он продолжает их рисовать. Ведь они никому не нравились, и полотна со слепырями, пусть даже самые яркие и с точки зрения худождевательного мастерства сделанные просто безупречно, никто не покупал.

Забыл сказать вот еще о чём, что, конечно, тоже важно. Кроме слепырей, на картинах этих всегда присутствовали и синие чешуйники. На первый взгляд, они почти ничем не отличались от слепырей, которых я уже описал – их одежда тоже была грязной и сильно поношенной, ботинки просили каши, в волосах запутались ягоды репейника, а ногти не мешало бы постричь. Кожу чешуйников, помимо бородавок и трещин, покрывала еще и тончайшая, едва различимая невооруженным глазом чешуя. Помню, разглядывая их, я вдруг задумался, какая защита лучше – чешуя, черепаший панцирь или, может, скорлупа глыбовидной улитки? Сам-то я вполне удобно себя ощущал в теле игуаны, но знал, что кое-кто из серьезных мастеров магии владеет искусством метаморфозы – и при желании можно почувствовать на себе – каково это, внезапно оказаться громадной черепахой, или, скажем, оранжерейной грибницей? Впрочем, при любом раскладе я не хотел бы превратиться в то, что видел на картинах прозрачного мастера. Я забыл упомянуть одну вещь – чем больше я рассматривал эти картины, тем больше симпатии вызывали и слепыри, и чешуйники, и те, и другие. Возможно, потому, что иногда они поворачивали свои грязные лица и смотрели из рамы прямо на меня, и глаза их были столь беззащитными, что поневоле хотелось им как-то помочь. И еще – в этих по детски широко распахнутых глазах светилось тихое любопытство. Словно они обладали некими очень важными секретами, которые зрителю пока не известны…

Так вот – какая между ними была разница, несмотря на некоторое сходство? У синих чешуйниками были крылья, и они никогда не спускались на землю. Но они повсюду следовали за вереницей лягушачьих слепырей, будучи для них чем-то вроде поводырей… Но все же я не мог сказать, что они были полноценными поводырями. Для этого им пришлось бы спуститься вниз, а они следовали за лягушачьими слепырями, контролируя их с воздуха. Мне потребовалось время, чтобы разглядеть – они не столько контролировали, сколько помогали. Поддерживали слепырей под руки, следили, чтобы те не падали в особо глубокие ямы, словом, чешуйники реяли над своими бескрылыми собратьями, примерно так же, как невидимый ангел-хранитель реет над игуаной, оберегая и защищая её. Потом, приглядевшись, я разглядел, что чешуйники довольно серьезно отличаются от своих подопечных. Они выглядели более утонченными, изнеженными и не такими уставшими… Они, конечно, не могли спуститься на землю, но вполне могли отдыхать на ветвях и в дуплах деревьев, пока слепыри, устав от своих дневных блужданий, крепко спали внизу. Обрывая на плодовых деревьях спелые груши, рябину и горячие от солнечного света среброжакки, они лакомились сами и сбрасывали плоды и ягоды вниз, чтобы и слепыри внизу, проснувшись, смогли хоть немного подкрепить свои силы. Словом, между слепырями и чешуйниками явно существовал симбиоз. Но если беспомощные слепые существа внизу явно зависели от своей усовершенствованной крылатой модели наверху, то на тему обратной зависимости я мог лишь задаваться безответным вопросом. Ведь у чешуйников были крылья, и они в любую минуту могли улететь куда глаза глядят. Они этого не делали – я слышал, как с картин прозрачного мастера доносится их смех, я видел, как чешуйники играли в догонялки, трепеща своими огромными, но такими хрупкими крыльями, наблюдал, как некоторые из них порой улетали за пределы картины, покидая своих подопечных – но кто-то всё же оставался на месте. И это казалось мне странным.

И вот я решил наконец расспросить обо всём этом прозрачного мастера. Как ни крути, но ему должно быть известны секреты симбиоза нижних и верхних существ, ведь он же автор этих картин.

И он поведал мне часть легенды, которую услышал в отрочестве от деда. Оказывается, когда прозрачный мастер только начинал осваивать точную и одновременно космическую науку худождевания, ему случилось упать в глубокую яму в лесу. Он был еще совсем юным, но рассказывает, что его это не слишком испугало… Он словно знал, что его найдут. Однажды в полнолуние, когда будущий прозрачный мастер мирно спал в своей яме, его разбудил, по его собственным словам, чей-то пристальный взгляд. Он открыл глаза, и увидел, что на него смотрят двое склонившихся лиц, а над плечами этих существ возвышаются высокие голубые крылья, которые он отлично видел в ярком светел Луны. По его словам, эти двое смотрели на него с так трепетно и нежно, что он перестал кричать, потому что понял, что это, конечно, не игуаны… Они сидели на краю ямы до самого утра, а перед рассветом, когда он окончательно успокоился и задремал, исчезли... На следующий день его нашли и вытащили из ямы обезумевшие от тревоги родичи. Прозрачный мастер рассказал деду о том, что видел ночью.

- Судя по твоему описанию, - подумав, сказал дед, - к тебе приходили синие чешуйники. Они часто оберегают тех, кто падает в ямы.

Так, от деда, прозрачный мастер впервые услышал легенду о лягушачьих слепырях и синих чешуйниках, издавна кочующих по лесам и вересковым пустошам. Дед рассказал, что беспомощные, похожие на исхудавших от многовекового голода жаб слепыри часто кружатся вместе с опадающей с деревьев листвой в ритуальных хороводах… Поскольку они либо очень плохо видят, либо совсем слепые, они часто падают в ямы, налетают лбами на деревья или ранят свою кожу в колючих зарослях, где им случается заблудится. И поэтому чешуйники с синими крыльями, похожими на громадные крылья бабочек, пытаются о них заботиться. Они всегда рядом со слепырями, всегда летают где-то неподалеку. Чешуйники удерживают слепырей от падения в ямы, мягко хватая за загривки или капюшоны плащей, если лягушачьи слепыри удосужатся одеться… Потому как при лунном свете слепыри предпочитают разгуливать совсем голыми…

Чешуйникам довольно трудно помогать слепырям, потому что, согласно древнейшему закону КВО, они не могут коснуться пятками земли и поэтому вынуждены проводить всю свою жизнь в воздухе и на деревьях. Некоторые скороспелые исследователи по этой причине путают их с мифическими дриадами – но дед уверил прозрачного мастера, что у дриад и синих чешуйников нет ничего общего.

А вот о странных отношениях чешуйников с птичьими людьми дед почему-то мог многое рассказать. Дескать, синие чешуйники несколько раз пытались заселить якобы брошенные и опустевшие небесные острова. Однако носоглоты (это другое название для птичьих людей) весьма ревностно относятся к каждому своему острову, даже заброшенному и давным-давно поросшему чертополохом и крапивой. Поэтому небесные люди, как правило, рано или поздно узнавали о колониях незваных поселенцев. И они изгоняли чешуйников. Непрошеные квартиранты возвращались снова – на другие далеко улетевшие от общей «стаи» небесные острова. Это повторялось вновь и вновь, как мелодия заезженной пластинки.

Мастер спросил у деда – если чешуйники пытались «укорениться» на островах птичьих людей, выходит дело, они в это время бросали своих подопечных лячушачьих слепырей? Которые, должно быть, оставались без всякой помощи, падали в глубокие ямы, ранили свои руки и ноги в терновнике, запутывались в зарослях ядовитого плюща. И к тому же умирали от голода – ведь теперь никто не сбрасывал им яблоки с деревьев, им оставалось лишь собирать сырые грибы и сухие коренья… На этот мой вопрос дед не нашелся что ответить… Может, чешуйники захватывали небесные острова лишь затем, чтобы потом переправить туда и несчастных слепырей? Вряд ли они были способны бросить своих подопечных навсегда…

Во всяком случае, мастер заметил, что его дед в своих рассказах идеализировал и тех и других, и отчасти потому рассказ об этих невероятных, наполовину мифических существах так врезался ему в память. И впоследствии, когда он стал худождевателем, он стал их рисовать. Ему всё равно, покупают ли эти картины со слепырями и чешуйниками, сказал мне тогда прозрачный мастер. И он продолжит это делать, даже если разорится в пух и прах…

К чему я сейчас вспомнил эту легенду? Да просто потому, что когда пришел одиннадцатый снежень, мы с ребенком грибницы встретили на дороге труп лячушачьего слепыря.

Как я понял, что передо мной именно слепырь? Просто, глядя на существо, которое лежало в снегу, я сразу вспомнил о картинах мастера синей прозрачности. Я хорошо знал этого слепыря по изображениям на картинах. Маленький, хрупкие на вид рожки на голове, похожие на корону. Бледный лик, бородавки на коже. Сеть трещинок, которые слабо мерцали. Но я знал, что если дождаться ночи, при свете луны они будут светить сильнее… Рваная одежда, сквозь дыры и прорехи которой видны были синяки и следы ран на его теле. Как были получены эти повреждения? Он падал в ямы и случайно натыкался на стволы деревьев, подобно всем лягушачьим слепырям в легенде? Или же его кто-то избил так, что на теле живого места не осталось? Я не нашел ответа на эти вопросы.

В любом случае, он лежал прямо на тропинке без признаков жизни. Палка-посох, скорее всего, принадлежащая ему, валялась неподалеку.

Снег вокруг был утоптан, но я не мог ответить, кому принадлежали следы – таким же, как я, случайным любопытным путникам или тем, кто нанёс слепырю увечья.

Я не знал. Мне оставалось только подойти и поднести к приоткрытому рту слепыря маленькое зеркало, чтобы удостовериться, что он и вправду мертв.

Он не дышал. Сова-рыба, кружащая над нами всё время, пока я проводил все эти манипуляции по осмотру своей грустной находки, выказывала явные признаки беспокойства.

Я раздумывал о том, почему это маленькое, явно никому не причинившее вреда существо, погибло… Ответа не нашлось, но сам факт его гибели подтверждал все эти многократно услышанные мной слова о том, что на этой дороге находится опасно… Самые разные мысли крутились у меня в голове. Если этого слепыря сгубили великаны, то почему тогда они его не съели и он преспокойно продолжает лежать на дороге? Более вероятной представлялась мне версия о нападении подданных диктатора Му. И пусть до города Запрещенного искусства от того места, где я сейчас находился, было очень далеко, согласно и моей карте, и моим ощущениям, ничто не исключало такой возможности – слуги Му встретили это беззащитное создание на дороге и убили его. Зачем? На ум приходило многое – может быть, слепырь оказался слишком дерзким, может, они расспрашивали его о наикратчайшем пути в норы леввестрольнов, где, как известно, произведений искусства полным полно. На всё это слепырь, конечно, ответить не мог, вот он и стал жертвой гнева этих извергов.

А может, его смерть была естественной, и он просто умер от голода?

Я поневоле более пристально оглядел окрестности – в поисках как врагов, так и возможных друзей… Я бросил взгляд на деревья – ведь легенда, рассказанная когда-то давно мастером прозрачности, гласила – там, где есть слепыри, должны быть и опекающие их чешуйники.

Воображение услужливо рисовало мне фигуры, прячущиеся в ветвях деревьев – только синие остроконечные крылья выдавали их. И глаза, любопытные, светящиеся голубым внутренним огнем…

Но ничего этого не было. Даже если чешуйники и существуют на самом деле, они явно бросили своего подопечного… Сбежали… Либо их вообще здесь не было в те минуты, когда случилось несчастье.

Я достал из кармана ребенка грибницы. Мне было интересно, сможет ли он мне что-то поведать об увиденном. Но его вид удивил меня. Я посадил его прямо на холодный снег возле мертвого слепыря и спросил:

- Ну, и что ты думаешь по этому поводу? Можешь хотя бы намекнуть, что это значит?

Ребенок грибницы выпустил свои шупальца и с явным удовлетворением воткнул их в лежалый снег – так, словно это была не обычная мёрзлая вода, а небесная амброзия. Ну а когда он напился – я про себя подумал: надо, видимо, чаще давать ему возможность соприкасаться с водой. Я знал, что грибницы месяцы и даже годы могут обходиться без воды, но сейчас, глядя на то, как ребенок обрадовался снегу, решил, что не стоит лишать его в дальнейшем такой радости.

Он напился, а я ждал ответа…

Теперь ребенок грибницы явно ощущал возле себя присутствие беды – то есть, мертвого лягушачьего слепыря… Он потянулся своими хрупкими и совсем юными отростками в сторону трупа, и мне почудились в этом движении и нежность, и хрупкость, и печаль… Он словно хотел приласкать бедного слепыря… Пусть даже вернуть его к жизни не было никакой возможности…

- Ты думаешь, его убили? – спросил я. – Думаешь, это опасная дорога? И нам угрожает опасность?

Щупальца и отростки грибного ребенка вытянулись очень далеко и опутали нежным слоем лицо слепыря, - это выглядело так, словно он старался обратить повышенное внимание именно на лик усопшего. Значило ли это, что грибник хотел привлечь мое внимание к лицу?

Что ж, я опустился на колени, склонившись к слепырю максимально близко. Осторожно освободил его лицо от присосок и отростков грибного ребенка. И пристально вгляделся…

Лицо казалось спокойным, несмотря на очевидные признаки трупного окоченения. Оно не было одутловатым или страшным, наоборот, являло собой мелодию утонченности. Оно словно светилось изнутри, и не только из-за мерцающих трещинок на коже… Жаль, что эти глаза закрыты – мне бы хотелось встретить его взгляд… Чем дольше я вглядывался в лицо слепыря, тем более знакомым оно мне казалось. Было в нем что-то неуловимо близкое, почти родное – словно этот слепырь был мне ближе чем друг, ближе чем Туркиус – он был почти братом… Я даже вздрогнул, когда вычленил в потоке размышлений эту неожиданную мысль. Почему этот мертвец вдруг превратился во что-то близкое мне? Что может быть общего у меня и у него, этого покрытого бородавками почившего слепого чудища?

Несмотря на абсурдность заданного вопроса, я продолжал ощущать почти родственную близость этого существа. Больше того, я решил сделать остановку на своем пути, чтобы его похоронить.

Я обернулся, чтобы сказать об этом грибному ребенку и замер, остолбенев. На лице его, там, где раньше тонкую зеленоватую кожицу прикрывал целый слой лепестков, открылись три глаза. У его матери-грибницы был один глаз, а у него - три. Это зрелище завораживало, тем более, что он смотрел на меня настолько осознанно, что я спросил:

- Ты думаешь, этот лягушачий слепырь мне знаком? Знаешь, я как будто видел его прежде… Жаль, что он погиб.

И пока ребенок грибницы сидел в снегу, пристально глядя на меня, я выкопал под буковидной лиственницей неглубокую яму, отнес туда слепыря и засыпал сухой листвой, которую обнаружил в древесном дупле. Мне не хотелось засыпать яму землей – почему-то подумалось, что к слепырю могут ещё вернуться его незрячие сородичи или синие чешуйники. Что, если они захотят провести погребение согласно собственному обряду? Поэтому я предпочел просто насыпать в яму листьев. Кое-где сквозь листву и веточки виднелись его пальцы, скрюченные и такие тонкие, что, казалось, они вот-вот смешаются с окружающим их мусором и пылью…

Я не стал произносить никакой ритуальной речи над ямой, хотя мне было очень грустно, - так, словно я закопал там маленький кусочек себя. Потом я вернулся к грибному ребенку и поднял его со снежной корки.

- Мы всё сделали правильно?

Все три голубых глаза моргнули и снова уставились на меня. Я расценил это как знак согласия и сказал:

- А сейчас нам лучше продолжить путь… Вечереет, но я не намерен устраиваться здесь на ночлег… Хоть мне и хотелось бы, честно тебе признаюсь, посмотреть на синих чешуйников… Но ведь, кто знает, придут ли они сюда? Что, если их и вовсе не существует.

Глаза грибного ребенка закрылись, ресницы едва заметно дрожали, лепестки и отростки пульсировали. Как видно, он крепко спал.

Мы отправились дальше.

Глава 23

Девятнадцатый снежень. Ни о чем

Снег шел всё чаще и гуще… Я начинал уставать от этого пути, до такой степени, что полу-потусторонний голос медленным жужжанием всё время звучал в моих ушах. И бубнил он нечто вроде: «Смотрите на упоительные пейзажи ваших чувств и воспоминаний, глубокие озёра, Картонные углы… Лабиринты. Местности, над которыми вовсю летают, не разбирая дороги, беженцы из опустевшей Стрекодельфии и города запрещенного искусства».

Бывают дни, когда мне совсем не хочется вести календарь. Думаю, глупо в данном случае, говорить, например, о лени или профессиональной халатности. Скорее, я тогда чувствую себя просто чем-то большим, чем в действительности являюсь. Вот и не вписываюсь никуда: ни в один сон, ни в одно ощущение. И всякая мелочь, всякое нечаянное впечатление сбивает меня с толку.

Тень от дерева или высокого камня кажется похожей на мутного паука. И тогда мне хочется всё выправить, всё переписать… Справиться с каждой неточностью и орфографической ошибкой.

Но это и в городе Игуаны сделать было трудно, а тем более невозможно сделать это в дороге…Но всё равно терзает жажда переписывать всё заново, добавлять новые, более точные слова, и хочется править даже те листы календаря, которые давно уже переданы Великому Ывзирю. И, следовательно, переписать их нет никакой возможности.

Двадцать второй снежень. День потерянных вещей

Итак, мы с ребенком грибницы предпочли продолжить свой путь в сторону леввестрольих нор и города Имаго. Усталость была такая, что я еле-еле переставлял лапы в сторону запада.

Двадцать второй снежень… Что сказать об этом дне? Я думал о прошлом. Внезапно я вспомнил те времена, когда занимался подновлением манекенов на соответствующей фабрике. Это был тяжелый труд. Тяжелее, возможно, лишь труд трамвайных кондукторов. Все эти потерянные ключи… Ах да, о чем это я? Думаю, это всё день потерянных вещей так влияет на меня… Двадцать второй снежень был для всех игуан, трудившихся на трудных службах и рутинных работах, чем-то вроде дня «дуракавалянья» – каждые два часа все маляры, дворники, продавцы цветного стекла и его изготовители бросали свои дела и бросались на поиски так называемых потерянных вещей. Что и говорить, это было притворство чистой воды, на деле-то никто особо ничего не искал, а просто делал вид, - это был такой способ отлынивать от работы… Именно этим все игуаны и занимались двадцать второго числа в прекрасный месяц снежень. Обычно, и это повторяется из года в год, с утра выпадает очень много снега. Подмерзающие снежные горки начинали разравнивать снегоуборщики, а детёныши игуан сбрасывали на них с крыш домов конфетти в форме бумажных бабочек, что очень сильно затрудняло работу…

Чуть позже из канцелярий выбегали многочисленные служащие в строгих офисных пиджаках и ритуальных наплечниках. Они, невзирая на холод, прыгали прямиком в оставшиеся сугробы в поисках своих потерянных вещей.

Почему я думал об этом сейчас, в дороге? Не знаю… Ведь не было для меня сейчас ничего более далекого, чем город Игуаны. Можно было, конечно, и сейчас вернуться домой… Но я не мог заставить себя сделать это, и продолжал идти вперед…

Мысли путались… Неожиданно я вспомнил двух почтенных игуан, - это были две великовозрастные дамы, влюбленные друг в друга… Поскольку они относились к сообществу маргиналов – ведь в городе Игуаны не жаловали сексуальные отклонения от нормы, - то и жили они прямо на улице. Я тогда часто наблюдал за ними из узкого окошка своей худождевательной мастерской – смотрел, как они сидят возле входа в булочную, крепко обнявшись. Тогда они вызывали у меня отвращение, но одновременно я почему-то умилялся, глядя на их заскорузлые от уличной грязи многослойные юбки, стоптанные сапоги, одеревеневшие от солнца и ветра плечевые отростки… У одной из этих игуан на плечах, словно на вешалке, висело пальто цвета чернослива и такое же сморщенное на вид, другая выглядела более юной, но на ее лице тоже читалось усталость и потерянность… Ну еще бы – если твой хвост постоянно вынужден ночевать возле канализационного люка или гнилой водосточной трубы.

Им бросали монетки. Они их подбирали, шли в булочную, и покупали себе плетеные хлебцы, и жадно поедали их, а в это время на тротуар сыпался тмин.

Иногда подле этих влюбленных друг в друга маргиналов устраивался еще один бродяга, облезлая игуана им под стать.

Это был шарманщик, также как и другие, особо почитающий день потерянных вещей – в этот день он бросал свою шарманку прямо в ближайшую лужу, не заботясь о том, что станет с орудием его труда, и бежал вместе с офисными сотрудниками, коллекционерами граммофонов и пенсионерами на ритуальные поиски потерянных вещей.

Брошенная шарманка валялась в луже, охраняемая лишь безмолвной белоухой дворнягой размером с бегемота, и тут-то две игуаны-лесбиянки и бросались на шарманку, как парочка остервенелых голодных стервятниц. Понятное дело, ничего особо ценного не было внутри – они искали еду, ведь их всегда мучил голод… Кроме торчащего кверху брюхом музыкального механизма, внутри шарманки обнаруживалось множество вещей, напиханных туда жадным и предусмотрительным владельцем. Пока тот, увлеченным поиском потерянных вещей, гонялся за призраками, мои девицы потрошили внутренность его волшебного ящика с остервенелостью дете й, разрывающих наволочку подушки, чтобы выпустить наружу облако перьев. Когда я наблюдал за этим интересным зрелищем потрошения шарманки, мне оставалось лишь диву даваться, как внутри могло умещаться столько вещей. Извлеченные лесбиянками из самых глубин ящика, летели на тротуар стоптанные ботинки и костяшки рыбьего домино Мёбиуса, страусиные перья и обглоданные яблочные кочерыжки, пузырьки с лекарствами и ритуальные пирамидки из прессованного сахара, старые телефонные аппараты и пустые бутылки из-под ыстного абсента, крылья бабочек и съеденные молью лисьи шкурки, сухари и ожерелья из акульих зубов, радуги и облака, музеи и анатомические пособия, молнии и варенье из засахаренных цветочных лепестков. Там, в этом ящике, при желании можно было обнаружить абсолютно всё – банки с медом и плесенью, связки сушеных мухоморов и веники шерстяных мухоловок, полынь и мяту, руту и жасмин, книги и древесный мох, вырезанные из плотного картона силуэта и оторванные листки из поваренной книги. И даже слезу единорога можно было найти там, внутри шарманки. Но наших дам интересовали только съедобные находки – обнаружив в недрах музыкального ящика кусок засахаренного вороньего крыла или шмат сыра, они готовы были плакать от счастья и, ничуть не стыдясь воровства, принимались за жадную трапезу…

А потом на поле битвы между двумя изголодавшимися бомжихами и старой шарманкой возвращался шарманщик. Его дворняга в эту минуту пробуждалась от своего буддистского летаргического сна и, оценив последствия разгрома имущества, которое она призвана была охранять, беспомощно скулила…Лесбиянки стекали сквозь решетку канализации, словно упругая коричневая ртуть… Шарманщик стоял, в ужасе глядя на свои сокровища, разбросанные в грязи, а в его беспомощно опущенной руке болтался какой-нибудь глупый трофей дня потерянных вещей – пожелтевший от времени барометр или латунный флюгер для крыши… Поскольку у шарманщика не было ни крыши, ни дома, ни лодки, чтобы отправится на рыбную ловлю, предварительно выяснив всё о погоде, - и то и другое ему, в общем-то, было без надобности.

Это повторялось из года в год, бездомные барышни появлялись перед витриной булочной, нежно мерцающей разноцветными осколками витража, целовались, вылавливали друг у друга блох и выклянчивали у нищих объедки и самые ничтожные по смыслу оловянные монетки, выплавленные в форме узкого лунного серпа… На них и копить-то особо было ничего нельзя, кроме, может быть, обломка серной спички и банку консервов из меттии – нет ничего противней на вкус, но зато дешево. Каждый год в день потерянных вещей шарманщик бежал вместе со всеми прочими остолопами ловить своё ненужное счастье в виде старых медных ключей к несуществующим дверям, сломанных полицейских наручников, миниатюрных птичьих клеток, использованных замочных скважин, паяльников и ячеек для льда… И каждый год две бездомные игуаны тормошили его брошенную шарманку, выбрасывали из нее немыслимое количество вещей, сопоставимое разве что с ассортиментом антикварного магазина, находили яблоко, или кусок засохшего сыра, или леденцы, и поедали найденное со слезами на глазах… А потом возвращался шарманщик…

Эта трагикомическая сценка продолжалась из года в год, и я никогда не уставал наблюдать за ней, до тех пор, пока снимал мастерскую в той районе. Потом я переехал в другое место, и больше никогда не встречал в городе столь занимавших меня персонажей.

Вспоминая о них, я сказал себе, что теперь и сам превратился в маргинала… Разве игуана в здравом уме и твердой памяти покинет родной город, чтобы отправиться неизвестно куда и неведомо зачем, да еще по дороге, полной опасностей? Разве, что может быть, в море, поддавшись течению холодеющей крови и страстной жажды вернуться к своим подводным корням… Но на суше?

За последнее столетие количество покинувших город Игуаны коренных жителей не превышает число пальцев на лапе. То есть, их было не более пяти… Уж поверьте мне - как хронист, я уверен в правдивости этих сведений.

Есть такая поговорка – от добра добра не ищут. Так и с игуанами – зачем им покидать город, где они, как правило, счастливы?

Что же касается тех влюбленных друг в друга нищенок… Я не мог бы даже в шутку осуждать их. Ведь у них не было ничего, кроме привязанности друг к другу. Если же рассуждать на эту тему… Много всяких странностей приходилось мне иногда слышать. Так, например, мастер синей прозрачности, кроме легенды о слепырях и чешуйниках рассказывал и другие истории. Была в его вдохновляющем арсенале сказка о союзе человека с воздушных островов и робота из города Имаго. Дескать, у робота этого был женский голос и длинные волосы русалки, сделанные из микрокристаллического волокна. Но это уже совсем другая история, не имеющая никакого отношения к дню потерянных вещей.

Глава 24

Двадцать третий снежень. День нечаянной медитации

Обычно в этот день в городе Игуаны проходили так называемые «нечаянные медитации».

И хотя я сейчас чувствовал себя переступившим точку невозврата, и не было для меня ничего более далекого, чем город Игуаны и его каждодневные ритуалы, я все же помню о том, что происходит в городе в этот день… А то, что я еще и хронист календаря, не дает забыть о каждодневной обязанности.

Двадцать третьего снежня в городе Игуаны снега обычно не выпадает, очень холодно, поэтому все стараются спрятаться в домой либо в сладких кафе, где вместо фонаря над входом висит фарфоровая клубника… Почему этот день выбирают для такой вот нечаянной медитации? Не знаю, - у меня нет ответа, несмотря на то, что я пытался найти его в древних книгах.

В нечаянную медитацию уходят старики и легкомысленные юнцы, невесты и водители трамваев, трубочисты и кассиры хлебных магазинов. Это тебе не день потерянных вещей – убежали все со своих рабочих мест ненадолго, умчались на пару часов в ритуальных поисках всяких безделушек, а потом вернулись к делам…

Медитация же способна выбить любую игуану из хоровода повседневных дел минимум на полдня… А то и больше. Даже такая нечаянная медитация – это очень сильное средство передвижения в иные миры и состояния, что уж говорить о спланированных медитациях, когда некоторые игуаны из канцелярии Великого Ывзриря позволяли себе на несколько дней забросить всю мясорубку каждодневных баталий с документами… Помню, в такие дни в любой канцелярии мне не удавалось ничего найти, даже если было очень нужно для работы над календарем…

Но вернемся к нечаянной медитации… Кто-то уходил в царство своих грез, не пользуясь для этого никакими вспомогательными веществами. Этим счастливчикам, меняющим цвет своей кожи до восьмидесяти раз на дню, хватало двух ложек фантазии и пяти грамм собственного вдохновения, чтобы отправиться в путь и вообразить себя кем угодно – старинной амфорой и новым вентилятором, кулинарным перцем или гравюрой Ботичелли, опоссумом, тигром или бутоном розы. У них этот сверхъестественный уход в мир грез происходил на удивление легко, так что я даже им завидовал – хотя, с другой стороны, такие склонные к мгновенному взлету игуаны обычно с большим трудом возвращались к повседневности и после пребывания в иных мирах обычно чувствовали сильную ысть, концентрированную, словно уксус. Так что завидовать особенно-то и нечему.

…Другие игуаны способны уйти в медитацию, хоть в спланированную, хоть в нечаянную, лишь с помощью вспомогательных средств – абсента, магического порошка, дымных и прозрачных кристаллов, кальяна и сонных таблеток… Конечно, в использовании таких средств для медитации нет ничего плохого, вот только каждая игуана мечтает входить в измененное состояние легко и быстро… Беда в том, что не всегда это получается.

Помню, как это произошло со мной в первый раз. Мы с Туркиусом решили медитировать вдвоем. Встретились вечером в его комнате… Он тогда снимал маленькое чердачное помещение недалеко возле фабрики воздушных шаров. Слева от его дома незыблемо высилась и воняла эта фабрика, а справа теснился склад рыбы. Я много раз спрашивал друга, зачем он поселился в таком «благовонном районе». В ответ он неизменно отвечал, что это место заставляет его особенно остро почувствовать красоту мироздания. Впрочем, через полгода он оттуда съехал…Но я отлично помню тогдашние наши встречи на чердаке. Я приходил к нему после насыщенных событиями дней, в то время я учился худождеванию, постигал нежную и властную науку красок и силуэтов, при этом постоянно пребывая в таком восторге, что порой начинал танцевать прямо на улице… Улыбка не сходила в те дни с моего лица. Худождевание растекалось по венам как кровь, наполняя всё мое существо упоительной легкостью.

Ну а Туркиус был тогда увлечен идеей полета – носился с макетами дирижаблей, собирался в полет на воздушном шаре, просиживал целые дни в канцеляриях Великого Ывзиря, надеясь получить разрешение на полет, которое, разумеется, не давали, поскольку в канцелярии города Игуаны весьма негативно относились к таким вот непрофессиональным полетам. Туркиуса, впрочем, это не останавливало – он рассказывал мне, что несколько раз залезал на запрещенную территорию – аэродром дирижаблей, расположенный чуть севернее города Игуаны…Он говорил, что даже колючая проволока с вплетенными в нее щетинистыми головками чертополоха не была ему помехой, и с гордостью показывал глубокие царапины на своем позвоночном гребне…

Словом, по вечерам мы встречались на его чердаке, рассказывали друг другу о своих приключениях, а в распахнутое окно вползали густые ароматы рыбы со склада и трудноопределимые эфемиды с фабрики воздушных шариков. Обычно Туркиус ставил свой многократно сожженный чайник (уж очень часто он увлекался чем-то и оставлял бедолагу на плите) и доставал из закромов банку с засахаренной вишней…

Я отлично помню обстановку того чердака, словно покинул его лишь вчера. Где бы Туркиус не обитал, он всегда окружал себя невероятным количеством вещей. Среди них встречались как дышащие на ладан и найденные на помойке, так и купленные у антикваров за баснословные суммы, намного превышающие скромную зарплату рабочего с фабрики по производству фосфорной соли, где Туркиус имел обыкновение иногда подрабатывать, разумеется, в свободное от одержимости полетами время…

С помоек он притаскивал старые граммофоны и пустые стиральные машинки, внутри которых потом устраивал крохотных цветники из хорошо растущих теневыносливых растений. Другие вещи, заботливо расставленные на крашеных полочках в его комнате, вряд ли могли быть найдены на улице. Я никогда не спрашивал Туркиуса, где он их доставал, но находясь у него в гостях и слушая его болтовню, всегда с благоговением их разглядывал – из темноты глядели, затачивая до остроты древних мечей свои взгляды, серебряные слоны и пятиногие крокодилы, василиски и древние восьмирукие боги, подчиненной Великой Игуане, отшельники и скоморохи. Разумеется, там хранились не только драгоценные скульптуры и фигурки – на полках Туркиуса было много всякой бессмысленной на первый взгляд чепуховины, которая, как видно, дразнила вдохновение моего друга. Старые шляпы и дырявые перчатки, сито для варки макарон и детские погремушки, неисправные радиоприемники и двухсотлетний ажурный светильник, связки ключей, открывающие неведомые двери, и насквозь проржавевший металлоискатель.

Сегодня, вспоминая все эти вещи, я думаю – и зачем только Туркиус отправился искать свое замороженное шапито? Ведь что-то похожее он постоянно таскал с собой с чердака на чердак, с квартиры на квартиру? Как бы то ни было, сейчас, когда я вспоминал о нем, он уже был где-то очень далеко…

А тогда, в день нечаянной медитации, он просто сказал мне:

- Пойдем на крышу?

И мы поднялись по лесенке через небольшое отверстие в потолке.

- Эта дверца для рабочих, - сказал он. – В случае, если какая-то экзальтированная игуана пытается покончить с собой, она тоже пробирается на крышу через дверцу на моем чердаке. И знаешь, я никогда их не останавливаю… Ведь у каждого из нас должен быть свой свободный выбор, правда? Следом за ним обычно лезут спасатели. Так что иногда у меня тут бывает настоящий проходной двор… Впрочем, не сегодня…

Так вот, в тот вечер нечаянной медитации мы с Туркиусом залезли на крышу. Я помню, что еще посадил занозу себе на хвост, поднимаясь по старой деревянной лестнице.

Туркиус показал мне телеантенны и трубу в виде высокой шляпы трубочиста. Показывая крышу, он вел себя словно экскурсовод в музее. Это было забавно, так что я даже не обижался, наблюдая напыщенность своего друга. Был там и старенький флюгер для ловли всех восьми разновидностей ветра, в форме лодки без весел и с дырявым днищем. На подобной лодке далеко не уплывешь, подумал я…

А потом он налил мне в чашку, которую словно фокусник выудил из выемки в каменной кладке трубы (видишь ли, я часто здесь чаёвничаю), - налил мне горячий чай из термоса.

Вскоре мы оба, прислонившись к трубе, погрузились в медитацию.. Мои видения сменяли друг друга, неспешно, величественно, волнующе, - порошок Агостинелли, - это я после узнал, что он так называется, подсыпанный лукавым Туркиусом в мой вечерний травяной чай, вызвал их, конечно, именно этот странный порошок, но еще и мое подсознание. Позже я узнал, что именно так работает любое химическое вторжение в организм, чей бы то ни было: игуаны, травы, цветка или минерала.

Когда мы с другом пришли в себя, была уже глубокая ночь. Я спросил у друга, что именно он видел. Он поведал, что его видения всё еще стоят перед глазами, что они были очень яркими и наполненными солнечными светом. Туркиус рассказал, что видел двух людей, мужчину и женщину, которые ехали на велосипедах по петляющей дороге, окруженной высокой ароматной травой. Я спросил друга – он не знает, что это за место? Может, это был небесный остров и птичьи люди? Нет, ответил Туркиус, это были самые обыкновенные люди – правда, к их спинам, прямо поверх одежды, крепились на специальных деревянных прищепках искусственные крылья. Это было странно, сказал Туркиус, но ведь чего не увидишь в медитации? Несмотря на крылья, это были самые обыкновенные люди, мой друг в этом уверен. Я спросил его, как он может быть в этом уверен, ведь он никогда не видел людей. В городе Игуаны их не встретишь. Разве что птичьи люди, которые сидят в клетках на площади, а это не одно и то же… Ну и что, невозмутимо ответил Туркиус, я уверен, что видел именно обыкновенных людей, и точка. Я знаю, как они выглядят, сказал он – часто рассматривал их на фотографиях и цветных картинках в архивах библиотек. А еще, сказал Туркиус, я иногда вижу людей во сне.

Я ему верил, но меня куда больше занимал вопрос, где находится то солнечное очаровательное место, которое он увидел в своей медитации. Он сказал, что это был Дом ветра, но где оно, он, конечно, не знает. Может быть, это было неподалеку от города Запрещенного искусства? Ведь там встречаются люди. Но нет, мы почти сразу отмели этот довод, потому что в своей медитации Туркиус видел очень радостное место, а серый город Запрещенного искусства, судя по тем фактам, которые содержатся в старых и новых хрониках, веселым местом никак не назовешь… Может быть, это Стрекодельфия, предположил я? Но Туркиус закончил нашу дискуссию на эту тему, сказав, что непременно спросит у мужчины и женщины на велосипедах, куда они едут, - если только еще раз попадет при помощи нечаянной медитации в ту же самую точку времени и пространства. И если он сможет их догнать…Ведь велосипеды, как правило, едут чуть-чуть быстрее, чем бегущая игуана… На этом мы успокоились, и мне оставалось лишь в свою очередь признаться другу, что же увидел я…

И я стал рассказывать о своем путешествии. О другой планете, где обитают некие существа, называющие себя «ламли». Многорукие и громкоголосые… Сначала я был просто их гостем, но после, очень незаметно и постепенно, сам превратился в ламли, стал частью сообщества. Они казались мне очень религиозными, эти ламли, они постоянно устраивали какие-то ритуалы, сменяющие друг друга и занимающие буквально все их дни и ночи, так что и поесть-то порой было некогда. Особенно мне пришлась по душе их утонченная чайная церемония. А еще ламли очень медлительные – куда медленнее наших улиток со Слизнекрылой набережной, сказал я…

После той первой «двойной» медитации с Туркиусом я больше никогда не использовал порошок Агостинелли, ни ради полетов в неизведанное, ни просто ради баловства, - хотя мне не раз его предлагали на разного рода сомнительных сборищах моей юности… Сейчас, находясь так далеко от дома и от Туркиуса тоже, - примерно в равноудаленной точке от всего, что мне было дорого и что меня успокаивало и умиротворяло, я пожалел, что у меня нет с собой хотя бы маленького пакетика этого порошка. Как знать, может быть, если бы я вскипятил в котелке воду из растопленного снега и приготовил магический чай из древесных веток и порошка, а потом его выпил бы, меня посетили бы фантазии, которые избавляют от страха в дороге… Но порошка не было, и мне оставалось только, воткнув ребенка грибницы щупальцами в снег, чтобы он напился, лежать под каким-нибудь кустом и смотреть на небо, густо усыпанное незнакомыми звездами. Под их пристальным взглядом я уже не чувствовал себя таким одиноким.

Двадцать восьмой снежень. Неожиданная встреча

Мы с ребенком грибницей и рыбой-совой незаметно подошли к месту, на моей карте обозначенное как Леввестрольи норы. Кругом простиралась пустошь, бесконечная равнина. Кое-где, правда, ее плоскую поверхность прорывали стрелы странных, почти безлистых и лысых деревьев. Место казалось унылым и одновременно аскетически строгим. Никаких нор тут не было и в помине, также я не видел ничего, что указывало бы на них. Какие-то колючки… Не заметил я поблизости и великаньих следов. Скорее всего, наша с грибницей карта оказалась не слишком точной. Что касательно великаньих камней, то я был только рад, что их нет поблизости. Но такое длительное отсутствие леввестрольнов расстраивало меня… Ведь известно: там, где есть леввестрольны, недалеко и город Имаго.

Но видя вокруг себя эту пустошь, я понимал – я еще очень далек от цели.

…В тот день я особенно пал духом. Всё вдруг как будто потускнело и стало казаться бессмысленным. И в то же время я слишком далеко ушел от дома, чтобы подумывать о возвращении назад. Мы с рыбо-совой прилежно наломали веток с сухого дерева, предварительно извинившись перед ним – нам нужен был костер, чтобы вскипятить чай и согреться. Но даже когда я добавил в кипяток тщательно сберегаемые листья можжевельника, которые неизменно прибавляли мне бодрости и вдохновения, это не смогло развеять охватившую меня апатию.

И тут, в такой грустный вечер, мы и встретили её, Меццу.

Я не сразу понял, кто она - женского ли пола это существо? Или это юноша? Но чуть позже я разглядел – это явно была женщина, очень молодая, почти ребенок с виду, хрупкая и обладающая утонченной, но видимой невооруженным глазом сутулой ломкостью. Словно надорванный травяной стебель...

Незнакомка приблизилась к нам с совой со спины, но тихо, и я заметил ее лишь тогда, когда она протянула свои длинные голубые руки к нашему костру.

Почему-то я не видел в ней никакой угрозы, потому и предложил ей сесть к своему костру , чтобы согреться:

- Я вижу, что вы принадлежите к игуаньему клану, - сказала она. - Мне говорили о городе Игуан только хорошее. Скажите - может, там у вас примут неприкаянную беженку?

Я понял – это длинноволосое грязное существо, в платье до пят и с пустым колчаном для стрел за плечами называет беженкой - себя.

Яркий голубой цвет ее кожи и заостренные уши тоже говорили сами за себя. К моему костру явно заявился леввестрольн. Она была леввестрольном, и при этом – беженкой. Раз так, подумал я… стало быть, другие леввестрольны ее изгнали?

…Изгнание?

Ее лишили дома. По ее словам, она всегда любила бродяжничать. Но теперь всё иначе. Теперь она бродяжничала не по своей воле.Ее больше не считали леввестрольном, и она стала вот такой вот неприкаянной странницей, которая подошла к случайному костру среди ночи.

…Я был уверен, что леввестрольны очень лояльны к любым правонарушениям и вообще к странным поступкам. Ведь маргинальность у них, вроде бы, в крови. По сути, леввестрольны – это почти безумные астрономы и неугомонные худождеватели. То есть они априори не ходят работать на завод по производству, скажем, фосфорной соли… Глупо даже представлять, что у них там, в леввестрольих норах, есть заводы. Нет там никаких заводов.

Да, я знал, что среди леввестрольнов, возможно, найдутся любители собирать кристаллы на рудниках, но в их понимании, да и вообще в любом понимании такое времяпрепровождение работой назвать никак нельзя.

Сбор кристаллов – читал об этом, знаю, о чем говорю, - это занятие, сходное с медитацией и немного с альпинизмом. Ведь спускаться в рудники примерно также сложно и опасно, как и подниматься на горные вершины-ледники. Насколько мне известно, леввестрольны проделывают эти сложные манипуляции даже без страховочных паучьих канатов и без железных крючьев, которые обычно крепятся на подошвы обуви для устойчивости…

Одним словом, мне трудно было даже представить, за что именно леввестрольны могут изгнать свою соплеменницу? Что она такого натворила? Убила кого-то?

Я снова взглянул на нее – вид у нее был столь кроткий, что невозможно было поверить в саму возможность серьезного злодеяния с ее стороны. Разве это робкое чучело способно принести кому-то вред? Ни лука, ни стрел у нее явно не было. Только пустой колчан. Кроме того, у нее за спиной мотался еще и тощий, пыльный рюкзак. Возможно, в нем как раз и было спрятано какое-то оружие. Может, нож? Или коллекция ядов? Длинные иглы для нанесения вреда в двусторонних сновидениях? Не знаю. Я не мог такое представить. Уж очень жалкий у нее был вид. И она сейчас, конечно, была голодна. Может быть, угостить ее сухими грибами из своих неприкосновенных запасов? Вскипятить воду в котелке, сварить суп?

… Я так глубоко задумался, что ничего не отвечал ей и вообще не говорил ни слова, и тогда чумазая беженка из леввестрольих нор повторила свой вопрос:

- Примет ли город Игуаны ту, кого изгнали с родины?

- Игуаны принимают любых беженцев, - ответил я, стараясь говорить по возможности учтиво. - У нас в городе, на Слизнекрылой набережной, обитает немало представителей твоего рода.

- Очень хорошо, - выдохнула она, и было видно, что после моего ответа у нее отлегло от сердца.

Что было дальше?

Нисколько не смущаясь, она снулым снегом вытерла грязь с лица, и видно было, что это ей не впервой. Потом выпила горячего чая. С симпатией рассмотрела ребенка грибницы, который продолжал сидеть неподвижно, уткнув свои щупальцы в растаявший лед.

А потом она зачем-то очень откровенно рассказала мне о том, как два года жила среди камней в обществе великана-улиткоеда, склонного к каннибализму. По ее словам, она была склонна к бродяжничеству, подобно многим леввестрольнам, и однажды заблудилась. И набрела на этого великана. И осталась жить с ним в этом глухом и мрачном месте. Он жил один – других великанов, рассказала она, поблизости просто не было…

Я спросил:

- Он не причинил тебе вреда? Я слышал, великаны очень кровожадны.

Я не стал вдаваться в подробности того, какие противоречивые сведения о великанах у меня имеются: о памятке, которая предостерегает от этих чудищ и не советует приближаться к ним даже на пушечный выстрел, и о пришельце из моего подсознания – о великане, которого я видел во сне…

- Такое мнение о великанах является довольно-таки распространенным, - уклончиво ответила она.

После чего продолжила свой рассказ. Дескать, жили они вместе очень мирно, и ей было рядом с великаном очень интересно, он о многом мог ей рассказать и многому ее научил. В дальнейшие подробности их совместного проживания Мецца вдаваться не стала. Сказала только, что он был очень «нетипичным» великаном.

Но вот что случилось потом? Он ее покинул. Великан отправился в город запрещенного искусства на заработки, - якобы, рушить громадные древние статуи.

Я подумал – значит, это правда. То, что великаны иногда подрабатывают в городе запрещенного искусства. Честно говоря, от услышанного симпатии к ним у меня не прибавилось. Наоборот, я укрепился в убежденности – великан из сна был целиком и полностью вымышленной фигурой, не имеющей ничего общего с реальным положением вещей. И я спросил у Меццы:

- В чем именно заключалась нетипичность этого великана?

Тогда я еще многого не знал – не знал, например, что Мецца по-настоящему влюбилась в это чудовище – настолько, что провела с ним любовный магический обряд эЭЙ, который позволяет сливаться воедино существам, совершенно разным во всех мыслимых и немыслимых смыслах…

- Нетипичность? – пожала плечами Мецца. – Пожалуй, я смогу тебе ответить. Только вот придется начать издалека. Может быть, тебе известно, что леввестольны с давних пор не любят великанов – за их грубость, неотесанность, за то, что они чураются всякой цивилизованности. Не говоря уже об их кровожадности, которая стала легендарной.

- Но ведь же тебя не съел! – заметил я.

И это замечание, безусловно, было справедливым. Что-то здесь не сходилось…Если великаны на самом деле являются всеядными людоедами, то почему Мецца сидит сейчас передо мной, невредима и целехонька?

Впрочем, она не удостоила мой вопрос ответом, продолжая свой неторопливый рассказ:

- Не знаю, известно ли тебе, уважаемый составитель календаря, что каждый леввестрольн обычно всегда носит с собой искусство-измеритель. Это такой нехитрый прибор, который позволяет определить наличие у леввестрольнов и других обитателей нашего края творческих способностей. По шкале от одного до десяти.

С этими словами она достала из кармана прибор, похожий на нечто среднее между барометром, компасом и старинной соковыжималкой.

Я невольно улыбнулся.

- Этой штукой… измеряются таланты?

- Угадал.

И она нажала какую-то не слишком заметную кнопку, и на макушке этого скорее странного, нежели смешного прибора вырос враждебного вида крючок. Она быстро поднесла это страшилище к моему лицу и прикоснулась к носу. Затем серьезно уставилась на ультрамариновую шкалу с аккуратными делениями. Хмыкнула, потом показала мне результат:

- Сам видишь, у тебя – цифра пять. Довольно высокий показатель.

Я пожал плечами. Не стал спрашивать, какой показатель у неё самой. Или, скажем, какой показатель в среднем у леввестрольнов. Наверное, десятка.

- К тому же, искусство-измеритель показывает, что у тебя склонности к гипнозу и выращиванию небесных островов, - добавила Мецца. - Насчет гипноза ничего сказать не могу, а вот растить небесные острова, вообще-то, способны лишь властители птичьих людей. То есть, птичья королева или птичий король. А ты, как я вижу, к таковым не относишься. Ты ведь игуана, так?

- Безусловно, - я был близок к тому, чтобы расхохотаться. – Скажи, а этот ваш … мм… измеритель, - он не может ошибаться? Вообще-то я всегда думал, что у меня есть лишь способности к ведению игуаньего календаря. Чем я и занимаюсь уже довольно долгое время, кстати. Ну и еще, в юности, я пробовал себя в худождевании…

Она по-прежнему не отрывала взгляда от шкалы с делениями:

- Да, прибор говорит о том, что у тебя есть способности скульптора.

- Но я никогда не лепил, только худождевал красками.

- Ничего, это ведь очень близко, - уверенно сказала Мецца. – Твой дух-вдохновитель потому и привел тебя в мастерские худождевателей, - он надеялся, что ты займешься лепкой или резьбой по мрамору. Но если ты увлекся красками и углем, то это уже твои проблемы…

- Ладно, - перебил ее я. – Мы ведь говорили не обо мне, а об этом твоем приятеле, великане.

- Позволь мне всё-таки закончить мысль, - и она опустила голову, как мне показалось, немного виновато, а сова-рыба села ей на левое плечо, - искусство-измеритель показывает потенциал, то есть то, в чем ты мог бы добиться подлинных высот. То, что ты умел бы делать так хорошо, как никто другой. Повторяю, пятерка - очень хороший результат. Ты держишь путь в город Имаго, ведь так?

Я не стал спрашивать о том, как она об этом догадалась.

- Не знаю, смею ли я просить тебя о том, чтобы ты повернул назад и проводил меня в свой город, к игуанам, у которых я надеюсь обрести хотя бы найти пристанище. В Имаго же мне появляться нельзя - там очень много леввестрольнов, а среди них я объявлена вне закона. Местные роботы тут же закуют меня в цепи…

- Дружба с великаном – столь тяжкое для вас преступление? – спросил я.

- Ты даже представить себе не можешь, насколько всё это серьезно, - и она тяжело вздохнула. – Повторюсь, я не могу просить, чтобы ты меня проводил – ведь для этого тебе придется вернуться обратно и нарушить свои планы…

Откуда, она, в самом деле, знает, что я иду в город Имаго? Может быть, каждый леввестрольн владеет искусством чтения мыслей и гипноза, в котором, судя по ее искусство-измерителю, я тоже должен быть силен, раз у меня набирается целых пять делений.

- Но ты мог бы просто объяснить мне, как проще добраться до игуаньего города, - сказала Мецца. – Даже за такую помощь я буду тебе очень признательна…

Я почему-то решил для себя, что ей можно доверять, и сказал:

- У меня есть кое-какая карта местности… Правда, она довольно неточная... Но при желании и наличии времени я мог бы скопировать для тебя отрезок, ведущий в город Игуаны.

Неожиданно она рывком приблизилась ко мне и обняла. И тут же отстранилась. Это было внезапно, и я даже не успел понять, что почувствовал в эту минуту. А она уже снова сидела неподалеку от меня, у затухающего костра. Оказывается, это был порыв благодарности.

- Ты сделаешь это завтра? Прекрасно! Просто превосходно! Значит, у меня будет карта! Знаешь, я хочу тебя хоть как-то поблагодарить.

- Не стоит… - осторожно заметил я.

- Но я хочу! – возразила она.

- Я придумала. Знаешь, теперь, после того, как ты сказал, что снабдишь меня кусочком карты, мне и торопиться-то некуда. И я вполне могла бы тебя проводить.

- Но нам же в разные стороны! К тому же, в этом нет нужды. У меня есть компас, и я знаю, что нужно идти строго на запад.

- Это так, - настаивала она. – Но чем ближе к Имаго, тем двусмысленней становится дорога. Она может завести себя совершенно не туда, например, случайно повернуть к Стеклянным вокзалам, и тогда ты рискуешь попасть в лапы к вивисекторам, либо на юг, в пещеры Глыбовидных улиток. Видишь ли, эта дорога очень не хочет, чтобы каждый встречный-поперечный попадал в город Имаго.

- Вот как, - удивился я, - эта дорога, что же, ведет себя словно живое существо? И может поворачиваться туда-сюда?

- Конечно! – и она посмотрела на меня с таким видом, словно я сморозил глупость.

Она говорила невозможные вроде бы вещи, но я уже начал понимать, что все леввестрольны – существа сами по себе слегка невозможные.

- Так что не спорь, - добавила она. – Я просто не могу оставаться в долгу перед тобой – за то, что согрелась у твоего костра, за горячий чай. Я провожу тебя в сторону Имаго, недолго, несколько дней… А потом пойду обратно, по дороге на восток. Ну, если ты, конечно, не возражаешь… Если тебе не противно моё общество…

И она слегка надула губы – это выглядело так, словно она немного обиделась.

- Что ты, - поспешил сказать я. – Конечно, проводи меня… Я вовсе не против попутчиков. К тому же за пару дней я сумею нарисовать тебе отрезок твоего пути… во всех подробностях.

- Вот и отлично, - сказала Мецца.

Я начал чувствовать, что присутствие этого странного существа меня успокаивает… Хорошо, мы двинемся дальше вдвоем. У меня появится возможность изучить повадки леввестрольнов поближе.

Пока же, умиротворенные, мы сидели у костра, в который я время от времени подбрасывал сухие веточки и глубокий порошок из секретного мешочка, чтобы поддерживать тепло.

Мецца попросила у меня разрешения почистить котелок, чтобы потом вскипятить еще воды из растопленного снега. Она хотела умыться как следует, почистить одежду… Конечно, конечно… Почему она раньше этого не сделала?

Мецца улыбнулась и взялась за дело… Я смотрел на разгоревшийся огонь – невежливо пялиться на кого бы то ни было, когда он умывается. Глаза у меня слипались, и при иных обстоятельствах я давно бы уже лег спать. Рыба-сова дремала на ветке ближайшего неказистого куста… Как обычно, она делала это с открытыми глазами, но я-то знал – она спит.

Наконец Мецца закончила плескаться растопленной из снега водой. Я почувствовал, что ей не терпится продолжить свой рассказ о великане, и приготовился слушать, несмотря на усталость…

- Вернемся к искусство-измерителю, - сказала она, снова взяв в свои длинные голубые руки прибор, который до этого лежал на подстилке из сухой листвы. – Так вот, ты спрашивал, почему великан, с которым я подружилась, был нетипичным. Отвечаю – мой искусство-измеритель показал у него семь делений по утробной шкале. Так называется внутренняя шкала, которую не видно снаружи, но она, тем не менее, определяет самые важные, мистические показатели. Честно говоря, семь - это очень высокий результат. Даже для леввестрольна. А тем более – для великана, которых мы все привыкли считать тупоголовыми чурбанчиками…

- А он… этот ваш измеритель – он не мог ошибаться? Или я уже спрашивал тебя об этом?

- Это не столь важно. Успокойся… - и она улыбнулась. – Ты, может быть, и спрашивал, а может, только хотел спросить меня… В любом случае, наш измеритель просто идеален. Он, конечно, не способен измерить прошлое и будущее, как это делают леввестрольны с помощью своих приборчиков, встроенных в их медные надкрылья и надглазники. Но скрытые таланты он измеряет просто отлично. Он НИКОГДА НЕ ОШИБАЕТСЯ.

- Ну хорошо, - невольно выдохнул я, заметив, как она разгорячилась…Мне бы не хотелось, чтобы она подумала, будто я хочу ее оскорбить.

- Вот именно, - продолжала Мецца. – Хорошо. Он видит пустоты и впадины в любом создании, и вместилище творческого духа внутри любого существа, будь то вивисектор, игуана или великан, для искусство-измерителя не составляет никакого секрета… Моему великану он поставил семь.

- Извини, но ты всё время говоришь «великан». Неужели вы, проведя столько времени бок о бок, не обменялись именами? Он не назвал тебе своё имя, а ты ему – своё?

- Это не так важно, но если тебе интересно, составитель игуаньей хроники, то вот тебе ответ: великана звали Ктех. Ну хорошо, я отвела. Моё имя ты знаешь. А как зовут тебя, составитель игуаньего календаря? Пусть мы скоро и расстанемся, и наши дороги уведут нас в противоположные стороны, я хочу знать, кого мне благодарить в своих мыслях.

- Я бы рад тебе сказать, но у меня нет имени, - ответил я. – Я пока еще не дорос до того срока, когда игуане дается имя.

- Вот как? Удивительно… Что ж, тогда буду называть тебя…

- Называй меня просто – составителем игуаньей хроники, - поспешно сказал я. – Ну а можешь называть просто «эй, ты!» Да как угодно. Хоть чернильницей называй, только в печь не клади. Старинная поговорка канцелярских работников.

Кажется, она не поняла моей шутки, потому что ответила с довольно сердитой интонацией:

- Прости, но я никак не могу называть тебя Эй. У нас, леввестрольнов, есть обряд единения, и он называется как раз эЭй. Если я буду называть тебя так, это будет похоже на ужасное святотатство…

Тогда я еще ничего не знал о том, что это один из самых чудесных обрядов, которыми владеет каждый леввестрольн. Я не знал…

- Буду называть тебя – составитель игуаньего календаря. Могу я спросить еще?

- Безусловно…

- Каждая игуана получает имя в строго отведенное время?

- Игуана получает имя, когда она этого имени достойна, - ответил я. – К примеру, был у меня друг Туркиус, который получил своё имя очень рано… Но не стоит сейчас говорить об этом, тем более что игуаны очень спокойно относятся как к отсутствию имен, так и к их присутствию.

- Ну хорошо, - и она кивнула. – Так вот, вернемся к великану. Его звали Ктех.

Вообще-то… его и продолжают так звать, я надеюсь. Он ведь наверняка жив и здоров…

Вопреки словам, в ее голосе прозвучала неуверенность. Но она сумела раздавить ее, как давят крошечных букашек, которые при последнем издыхании дарят каплю синего и немного механического на вид света.

- У него была семерка. Знаешь, в какой области искусства? Ты, составитель календаря, будешь изрядно удивлен. Мой искусство-измеритель показал (а ты знаешь, что я верю своему прибору, как собственному дыханию), что у Ктеха есть способности в семи видах свободного творчества – в искусстве ловли ветра без помощи флюгера, архитектуре бесконечных лестниц Мебиуса и нерушимых башен, кулинарии, рисовании паука дифлантополуса и чтении самых запутанных снов.

- Надо же, - я не мог скрыть своего изумления. – Скажи, Мецца, а великан демонстрировал тебя хоть что-нибудь из столь обширного списка талантов? Мне просто стало интересно… Ведь такому редкому искусству, как неповерхностное чтение сновидений, обучены немногие… Например, у нас, в городе Игуаны, такой способностью владеют лишь два-три канцелярских работника. Причем они – старики-пенсионеры самого высокого ранга, приближенные Великого Ывзриря. А что касается того, что твой великан умеет рисовать паука дифлантополуса… Ты знаешь, я об этом слышал. В смысле, об этом пауке. Он стережет башню стальных мотыльков. Ну а поскольку моя цель – именно эта башня, точнее, не столько сама башня, сколько то, что находится внутри, - я случайно узнал об этом пауке. Наши художники, живущие на Слизнекрылой набережной, охотно его рисовали. И между прочим, в игуаньем календаре есть даже целый день, отведенный дифлантополусу. Кстати, Мецца, тебе не кажется – если ты только его видела, конечно, что этот дифлантополус совсем не похож на стража? Я хочу сказать, что он совсем не выглядит страшным… Эти его большие карие глаза, всего два, совсем как у игуаны – у обыкновенных пауков ведь целых восемь глаз, не так ли, - так вот, карие глаза, кроткие, словно у теленка, эти стрекозьи крылышки за спиной, - разве у пауков должны быть крылья?

- Понимаешь, - откликнулась Мецца. – Всё так… У него действительно есть такие прозрачные, очень тонкие крылья за спиной. Летать он не умеет – говорю это, предвещая твой вопрос. Но он, тем не менее, весьма опасное существо. Его кроткость – величина мнимая…Опасность в том, что тот, кто стоит перед вратами в башню стальных мотыльков, может увидеть дифлантополуса, а может не увидеть его – ему покажется, что путь в башню совершенно свободен. Мнимая легкость. Я не вправе открывать тебе весь путь – у каждого своя башня стальных мотыльков и свое замороженное шапито. Да ты, наверное, об этом слышал… Когда великан Ктех нарисовал мне дифлантополуса прямо на песке, воспользовавшись тонкой заостренной палочкой, от рисунка повеяло ужасом, поверь.

- Ну хорошо, - согласился я. – Не буду спорить. Просто наши худождеватели изображали этого паука скорее добрым, нежели злым. Кстати, тебе, Мецца, когда ты доберешься до города Игуаны, лучше всего будет пойти на Слизнекрылую набережную. Худождеватели неровно дышат к любому представителю твоего народа, они наверняка не просто тебя приютят, но даже, может быть, организуют тебе пышную встречу. Я могу нарисовать для тебя, помимо карты, еще и примерный план города, чтобы тебе легче было найти эту набережную. Впрочем, как только почувствуешь запах моря…

- Спасибо тебе…Непременно последую твоему совету, - откликнулась Мецца.- Видно, что ты очень любишь свой город.

- Игуаны, как и леввестрольны, ценят искусство в каждом его проявлении, - заметил я. – Твой друг, великан Ктех, может быть, нам бы и понравился. Расскажи о нем еще…

- Он действительно умел больше, чем показывал мой искусство-измеритель. Так, однажды на моих глазах он оживил мертвую, сломанную ветку…

Я не знал, как относиться к ее словам – она превращала этого великана буквально в могущественного мага. Это было очень странно… Но я продолжал слушать.

А она – рассказывать. Постепенно, словно набравшись сил, она перешла к самой грустной части своего рассказа. После того, как они с Ктехом несколько месяцев прожили в логове из серых камней, расположенном вдали от прочих великаньих камней, Ктех однажды утром проснулся и решительно заявил, что намерен отправиться в город Запрещенного искусства на «заработки».

Сначала Мецце показалось, что она спит. Ей хотелось себя ущипнуть. Какие такие заработки? Он не стал объяснять ей подробно, зачем ему понадобились пентакли, бывшие в активном ходу у роботов города Имаго и в городе запрещенного искусства. Буркнул лишь, что пентакли нужны ему для покупки оборудования для его магической лаборатории. Кстати, несмотря на всё их доверие друг к другу, Ктех ни разу не показывал ей эту лабораторию…

Так вот, однажды в ночь убывающей восьмой луны, когда с неба ни упало ни одной восьмиконечной звезды, что и показалось Мецце плохим предзнаменованием, Ктех ушел, даже не оглянувшись. Ушел, и не думая о том, чтобы взять ее с собой. Попросту ее бросив…

Я видел, как тяжело ей об этом рассказывать – однако Мецце удалось превозмочь свою печаль… Наверное, решил я… наверное, леввестрольны способны строить из своих огорчений воображаемые святилища. Великие и высокие, словно заросли остроконечной травы, в которой так легко заблудиться…

Она продолжала говорить… Ктех покинул ее. Так дети бросают использованную сломанную игрушку. Разочарованная в жизни и не питающая нежных чувств к другим глыбоедам – так их называют леввестрольны, она решила вернуться к своим, то есть – к леввестрольнам…

Но те ее не приняли. Им, также как и мне, было удивительно и непонятно, как она могла вообще поселиться в логове этих людоедов, одно напоминание о которых что в древних хрониках, что в библиотечных разговорах всегда сопровождается мурашками и потаенным ужасом. Ведь у леввестрольновстоль тонкая душевная организация, что они извиняются перед каждым растением, если собираютсясъесть его на ужин.

Тонкость этой душевной организации, с которой мне еще потом не раз пришлось столкнуться, когда я общался с леввестрольнами - не помешала ей жить среди камней и спать на груди каннибала. А также, по совместительству, - людоеда, игуанопожирателя и улиткоеда.

Я смотрел на веснушки Меццы… И задавал себе вопрос: и как только она, Мецца, которая постоянно выдавала из своего воображения некие танцующие дымчатые картинки-миражи, которые висели в воздухе подолгу, и можно было ими любоваться бесконечно, пока эта колдунья тихонечно что-то насвистывала себе под острый леввестрольновский носик… Так вот, как только она могла подружиться с великаном? С каннибалом? Разве что Ктех действительно был существом исключительным.

Я слушал Меццу и одновременно свои мысли. Тогда я еще слишном плохо знал ее и мог лишь догадываться о мотивах, заставивших ее провести столько времени бок о бок с Ктехом, представителем совершенно иной философии. Мне оставалось лишь строить догадки. Казалось, речь во всей этой истории шла о внезапной и совершенно иррациональной любви. Причем любви явно односторонней – любила либо испытывала симпатию здесь только Мецца. Если бы Ктех чувствовал к ней что-то в ответ, он бы не оставил бы ее одну, среди камней. Он взял бы ее с собой.

Что еще я видел в этой истории то ли любви, то ли дружбы между леввестрольном и великаном? Возможно, некоторую долю беспечности… Да, наверное, в первый раз Мецца случайно забрела в эти каменные холмы, в поисках какой-то травки, или камушка, или корешка. Может, хотела добавить новый ингредиент в свои яркие краски… Ведь леввестрольны так любят рисовать…

Она продолжала что-то тихо говорить, но я понял, что давно уже ее не слушаю, а просто стараюсь рассмотреть лицо Меццы.

Что было не так в ее лице? Обычное лицо леввестрольна. Вот только всё еще немного чумазое. Видимо, воды, растопленной из снега, ей не хватило, чтобы умыться как следует…

А потом Мецца, продолжая рассказывать историю своей привязанности… или страсти? к каннибалу, повернулась ко мне своей левой щекой. Ее ярко осветило пламя костра, и я увидел то, что прежде ускользнуло от моего внимания – щеку пересекал довольно глубокий и ярко-голубой змеящийся шрам.

Я подумал – такой шрам нельзя получить случайно. Это выглядело так, словно кто-то изощренно издевался над явно беззащитным существом. Но кто? Воображение тут же взялось рисовать жуткие, по-настоящему омерзительные картины – я видел ее привязанной к стене… ил даже прикованной… цепями, стальными крючьями. Так она висела там, измученная и жалкая, а над ней склонились садисты из города запрещенного искусства. Наверняка им есть за что наградить таким шрамом любого леввестрольна… Ведь каждый леввестрольн – это почти светоч, воплощение творчества, искусства в различном его проявлении. А любое худождевание в городе запрещенного искусства - вне закона. Следовательно, его производитель подлежит как пыткам, так и окончательному уничтожению…

Или, может, ее так разукрасил «любимый» глыбовидный великан Ктех? Впрочем, глыбоеды существа слишком грубые… Хотел бы он сделать Мецце больно – съел бы ее – или просто раздавил в лепешку.

Пока я об этом размышлял, то даже не заметил, что костер почти погас…

Словом, мы наконец-то почувствовали себя такими усталыми, что окончательно потушили костер, завернулись в свои дорожные плащи и легли спать неподалеку друг от друга, но на достаточном расстоянии. Я не очень представляю, как это принято у леввестрольнов… Разумеется, если бы мы легли рядом и накрылись одним плащом, во сне мы могли бы выделить больше тепла… Но по счастью к утру – а мы улеглись спать, когда на востоке уже занималась заря, - стало гораздо теплее, чем было, когда Мецца только присела к моему костру…

Тем и знаменит игуаний снежень – погода всё время меняется, от холодного снегопада до ласковой оттепели.

Глава 25

Двадцать девятый снежень. Путь в сторону Имаго

То же самое случилось и на следующее утро. Правда, проснулись мы уже ближе к обеду… Сначала валил снег, столь тяжелый, что мы еле двигались и часто останавливались, чтобы передохнуть. Когда мы с Меццей окончательно выбились из сил, мы снова сделали остановку, и она развела огонь с помощью магии.

Мы еще даже и не успели согреться толком, сидя у костра, как небо полностью очистило и приобрело столь ослепительную яркость, что мне захотелось накинуть на голову капюшон и спрятаться от этой чистейшей лазури где-нибудь в тени. Игуанам не очень-то идут на пользу столь резкие перепады температуры…

- Тебе холодно? – спросила меня Мецца. - Мы можем идти дальше?

- Снежень славится температурными перепадами, - ответил я. – Мы, игуаны, к ним привычны, хоть нам это и не по вкусу. Это всё равно что пуговицы пришивать…

- А что? Я люблю пришивать пуговицы, - улыбнулась Мецца. – Если в этом есть нужда, почему нет? И о потерянных всегда теряю. Но знаешь, в пути, или когда ты охотишься за кристаллами, такое часто случается. На этот случай у меня есть…

И тут она с сопением достала из своего рюкзака медную коробку. Открыла крышку. Там действительно таился изрядный запас пуговиц, как самых простых, так и антикварного вида, до которых мне, например, и дотронуться то было страшно…

- Вот уж не знал, что леввестрольны такие пуговичники… - сказал я.

- Хочешь, покажу, что еще у меня есть в рюкзаке? - спросила Мецца, заметив мой интерес.

Я кивнул, и она вытряхнула содержимое прямо на тающий снег.

- Пусть и он тоже посмотрит, - сказал я, вынимая ребенка грибницы из кармана и сунув его щупальцами в снег. – К тому же он хочет пить.

Ну, если Мецца и удивилась, то виду она не подала… Между тем, в одном из ее глаз вспыхнула горячая зеленая искра, которая ее разоблачила… Наверное, она и правда прежде ни разу не видела ни грибниц, ни тем более их детей. Это, вообще, немного странно, - ведь леввестрольи норы вроде бы находятся от пещер Глыбовидных улиток. А где пещеры, там и грибницы, думал я? Ну ладно, не видела Мецца грибниц…Пусть так.

Ребенок грибницы, в свою очередь, выглядел по-настоящему изумленным. В этом-то как раз не было ничего странного – ведь он видел Меццу впервые. А леввестрольн внешне совсем не похож на любую игуану, что тут говорить…Грибной ребенок широко распахнул все три глаза, особенно раскрылся самый большой, играющий голубыми искрами.

…Мецца, как я уже сказал, с легкостью вытряхнула содержимое рюкзака прямо на мокрый снег – так, словно это был обычный мусор…

Кроме уже знакомого мне искусство-измерителя, я разглядел в ворохе хрупких вещичек и бумаг, похожих с виду на рыжую палую листву, древний кубок с резьбой и камнями, чей блеск выдавал их благородное происхождение.

Этот кубок был хоть и весьма красивым, но самым что ни на есть обыкновенным. Я не мог понять собственное волнение – он словно о чем-то напоминал мне, словно говорил: «Вспомни, это важно!». Но вспомнить я не мог. Поэтому стал разглядывать всё остальное. Колокольчики с множество дыр – словно дырявый сыр, в котором мышки бесцеремонно проделали сотни тропинок. Куски мха. Корневища неизвестных мне растений. Кристаллы, почти все из которых – глубокого синего цвета. В числе прочего я различил нечто, очень похожее на деталь какого-то механизма – два небольших зубчатых колеса, зацепившиеся друг за друга, ну и вдобавок – припаянную к ним поверхность величиной с игуанью хвостовую чешуйку, с крошечный фигурным отверстием, похожим на замочную скважину.

Мой взгляд, очертив круг, снова вернулся к кубку. И тут я вспомнил – точно такой же кубок был в моем сне. Следом я вспомнил и сон, целиком.

Стало ясно, почему кубок заставил меня вспомнить… Его форма была похожа на камень. Камень мне приснился. Из этого камня, небольшого камня в форме кубка для вина, мы выращивали небесный остров…

За всю свою игуанью жизнь я не разу не видел небесных островов. Ни наяву, ни во сне. Лишь на картинках в старых книгах еще более старых библиотек и на некоторых рисунках худождевателей со Слизнекрылой набережной. И всё. Ну и конечно, слышал об этих летающих островах от мнимого птичьего короля на площади. Преимуществом того, что я ни разу наяву не видел такой остров, было вот что – я мог представлять его каким угодно…

А в этом сне мы – нас было трое – выращивали такой остров. Я и не знал, что обладаю такой способностью – выращивать небесные острова. Удивляюсь, как я сразу не проснулся – таким необычным и фантастическим был сон.

Повторюсь, нас было трое. Мы сидели посреди унылой пустоши под холодным небом, которое всерьез набухло дождем. Мецца и мой исчезнувший друг Туркиус крепко держали меня за руки, я держал их… Вместе мы образовывали круг, в центре которого завис над землей черный холодный камень в форме кубка для вина – в ложбинке на вогнутой поверхности камня стыла вода, обращенная к нависшим над ней дождевым облакам. Я помнил, как Мецца сказала мне накануне: из этого старого камня может получиться прекрасный небесный остров, со своими пирамидами, святилищами, жуками, ландышами, беседками, единорогами и крошечными обезьянками, а вода в ложбинке камня вполне может стать озером с пресной водой, которая очень пригодится обитателям острова… Меня преследовало ощущение сосредоточенности, неистового усилия, когда мы сидели вот так втроем и пытались вырастить из камня остров. Я видел, как Мецца закрыла глаза, и на тонких, дрожащих ее веках возникли лазурные искры, рисунки, иероглифы, языка которых я не понимал. Я видел, как по лицу моего друга Туркиуса стекает пот. Я чувствовал, как неистовым набатом стучит моё сердце, как ломит руки, а в глаза словно насыпали горячего песка. Да и очередной игуаний хвост вот-вот грозил отвалиться, а чешуя чесалась, словно под ней пропустили разряд электрического тока – так всегда бывает, когда игуаны сильно нервничают… Но, несмотря на все усилия, камень, зависший в воздухе, не спешил превращаться в обещанный Меццей небесный остров. И тем не менее я знал, что наши усилия не напрасны. Я знал – у нас получится. Просто знал, и всё.

А потом я проснулся…

Вот о чем мне напомнил кубок из рюкзака Меццы. Весьма необычный сон, но мне показалось неприличным пересказывать его своей неожиданной попутчице, с которой мы были едва знакомы. В нем, казалось мне, присутствовало нечто очень интимное и глубоко запрятанное, нечто, что по неизвестной причине меня смущало, а значит, смогло смутить и её. Вместо того чтобы рассказать ей сон о камне, похожем на кубок из ее рюкзака, я сказал:

- Твои сокровища могут намокнуть и испортится. Зря ты вытряхнула всё это прямо на снег…

- Это ничего, - ответила Мецца. – Всё равно я сейчас всё уберу обратно.

И стала складывать вещи в рюкзак.

- Скоро снег растает, - добавил я, чтобы ее приободрить. – Снежень на исходе, сфумато вот-вот накроет землю своими чудесами и туманами… Скажи, Мецца, леввестрольны любят сфумато?

- У нас этот месяц называется иначе, - улыбнулась она. – Ну да это ведь неважно. Если ты об этом спрашиваешь – то нет, я не люблю сфумато. Несмотря на то, что это один из самых красивых месяцев в году.

- Не любишь?

- Сфумато – а у нас этот месяц называется Сонь – навевает на леввестрольнов необъяснимое чувство апатии. Дело в том, что сфуматные туманы, которые простираются над норами леввестрольнов, обычно содержат фосфорный яд болотных огней. А он на леввестрольнов действует плохо, примерно как снотворное.

- Ну, тогда понятно. А для нас, игуан, сфумато – настоящий праздник-ребус. Мы радуемся, когда рыбы начинают выпрыгивать из рек и озер и летать в небе.

- В леввестрольих норах нет рек, - заметила Мецца. – Из тех же болотистых водоемов, что имеются в округе, выползают лишь новолунные черепахи, от чихания которых на коже появляются язвы, да блуждающие огни. Не самое приятное последствие Соня… тьфу, извини, вы называете этот месяц сфумато.

Я счел за лучшее промолчать – мне не очень понравилось ее отношение к моему любимому месяцу. Что ж… Спорить тоже не хотелось.

Раз уж мы всё равно сделали остановку, я попросил у нее лист бумаги, в которой она явно не испытывала такого дефицита, как я, и стал рисовать для нее обещанный кусок карты. Она вроде не торопилась, да и я тоже, так что я рисовал со всем возможным прилежанием, тщательностью и аккуратностью. Собственно говоря, рисовать пришлось лишь незначительный фрагмент, и когда я закончил работу, не забыв и про гостеприимный трактир у дороги, мне подумалось – надо же, Мецце нужно будет пройти такой маленький участок пути, всё это уместилось на одном листочке и осталось еще много места… А я-то думал, что прошел так много. На деле весь пройденный путь выглядел каким-то куцым. Что ж, тем лучше. Она скоро доберется до цели, ну а я двинусь к своей – меня ждет город Имаго, Замороженное Шапито и Туркиус.

А еще я нарисовал ей план города Игуаны с подробным указанием, как лучше пройти от западных ворот к Слизнекрылой набережной. Там много худождевателей, а они любят леввестрольнов, - я не уставал ей это повторять.

Как следует отдохнув, мы двинулись дальше.

Я спросил:

- Скажи, Мецца, это правда, что леввестрольны иногда ездят верхом на глыбовидных улитках, управляя ими при помощи магии?

Она рассмеялась:

- Ты хоть понимаешь, как это медленно? Хотела бы я на такое взглянуть. Глыбовидка ползет так медленно, что ей понадобятся месяцы, чтобы добраться из пункта А в пункт Б.

Я вспомнил одно своё видение, галлюцинацию, которая была такой яркой – еще из тех времен, когда мы с грибницей придумывали карту и все виделось мне сквозь темную синюю дымку… И всё же я видел. Я точно помню, что видел рыцаря-леввестрольна с копьем, который сидел верхом на глыбовидной улитке.

Словно прочитав мои мысли, Мецца вдруг добавила задумчиво и серьезно, словно и не было минуту назад никакого веселья:

- Ну может быть, в прошлом… Далёком прошлом. Леввестрольны могли быть такими всадниками. Я вполне себе могу представить себе дружбу-симбиоз между улиткой и леввестрольном. Улитки могут быть очень мирными и покладистыми, я знаю. Да и леввестрольны не любят куда-то торопиться. Возможно, прежде они даже больше любили медитацию, чем сейчас. А какое место подходит больше всего для медитации, чем спина глыбовидки? И всё же, повторяю, использовать их для дальней дороги – не самая удачная мысль.

- Мецца, скажи… тебе доводилось бывать в пещерах, где живут глыбовидные улитки?

- Знаешь старинную поговорку? – спросила она в ответ.

- Какую?

- Много будешь знать – скоро состаришься, - улыбнулась Мецца. - Леввестрольны

обычно говорят так маленьким детям, когда те лезут не в свое дело.

- Извини, я и не думал, что глыбовидные улитки являются для вас запретной темой, - сказал я.

- Не обижайся, - поспешила она добавить. – Пещеры – это сакральное место. А у тебя уже есть одно такое место… куда ты стремишься. Это замороженное Шапито. Или ты хочешь побывать и в башне Стальных мотыльков, и в глыбовидных пещерах? Не слишком ли много для одной игуаны? Хочешь объять необъятное?

- Ну не то чтобы…

- Не стоит этого стесняться. Ты можешь попытаться.

- Так значит, ты всё же была в глыбовидных пещерах? – не унимался я.

- Многие леввестрольны там были. Это недалеко от наших нор, всего два полных дня пути.

Я задумался. Перед глазами вновь возникло то видение – рыцарь-леввестрольн с копьем, верхом на улитке, ползущей по дороге… кажется, на восток. Получается, что тогда в своей синей медитации в грибной оранжерее я видел далекое прошлое? Что ж, возможно… Ответ на этот вопрос всё равно не узнать.

- Ты спускалась в пещеры? – снова спросил я.

- Спускалась, - ответила она. – Раз уж тебе так интересно, расскажу. Да, я видела место, где темнота превращается в свет. Это настоящее волшебство. И делают это – да ты, наверное, об этом знаешь… грибницы.

- Грибницы?

- Грибницы живут в этих пещерах. Их там великое множество, и они питаются темнотой, а вместо нее выпускают обратно самый чистый свет, какой только может быть. Если кусок такого света поймать и заправить в любую из леввестрольих ламп, свечение будет обладать большой яркостью и силой, как в пасмурный день, так и в солнечный. А уж про ночи и говорить нечего. Не нужно никакой магии, никаких волшебных кристаллов для медитации. Такой свет, произведенный грибницами в пещерах, намного сильнее… Беда лишь в том, что изловить такой свет очень трудно, а брать грибницы в руки леввестрольны не могут, у нас на коже от них остаются ожоги… Приходится ловить этот убегающий свет по пещерам, а там бывает небезопасно, можно свалиться в глубокое подземное озеро или в расщелину, или просто заблудиться. Это перевернутый мир… Но, вообще-то, свет, придуманный грибницами, стоит того… Впрочем, зачем я тебе об этом рассказываю, ты, наверное, и без меня об этом знаешь. Ведь у тебя есть грибница. Ты счастливый обладатель, я видела…

- Это ребенок грибницы, - сказал я. – Странно, Мецца, когда я достал его из кармана и посадил в снег, ты посмотрела на него с таким изумлением! Да я готов был поклясться, что ты видишь грибницу впервые в жизни!

- Грибниц я видела, разумеется, - ответила она. – И очень часто, поверь. Просто твой… как ты говоришь… хм… грибной ребенок… весьма необычен. У него есть глаза. Такого я еще не встречала. Потому и удивилась. Откуда он у тебя?

- Это подарок, - сказал я.

- Береги его.

И мы пошли дальше. Несмотря на то, что сфумато, или, говоря языком леввестрольнов, месяц сонь был уже на подходе, по нашему настроению и погоде этого никак не ощущалось. Ни одной летящей по небу рыбы.

Чуть позже Мецца сменила тему – ей словно было не очень приятно говорить о пещерах глыбовидок. Ну ладно, не хочет, не надо, решил я. И спросил совсем о другом – я ведь видел среди вещей в ее рюкзаке деталь какого-то механизма. Поэтому спросил, что это такое, тем более что флаконы духов, синие кристаллы и даже старинный кубок в ее рюкзаке были хоть как-то объяснимы. А вот механика… как-то это не вязалось с леввестрольном.

В ответ Мецца спросила:

- Скажи, в городе Игуаны когда-нибудь слышали об Игнате Кордынцеве?

- Нет. Я о нем не слышал. Это игуана? Леввестрольн? Птичий человек?

- Игнат Кордынцев – не человек с небесных островов, - ответила Мецца. – Он обычный «наземный» человек. Ты встречал таких, сочинитель игуаньей хроники?

- Нет, - честно признался я.

- Обычных людей ни разу не заносило в город Игуаны?

- Нет.

- Ну ничего, - сказала она с философской ноткой в голосе. – Если тебе вдруг доведется угодить в город запрещенного искусства, - ты их встретишь. Их там полным-полно. Собственно, диктатор Му – он и есть самый что ни на есть «наземный человек». Хотя сейчас речь не о нем. Ты спросил, откуда у меня в рюкзаке деталь от какого-то явно необычного механизма, ведь так? Так. А ты любопытен, составитель календаря. Смотри, чтобы это любопытство не вышло тебе боком. А вообще любопытство для странника – качество нужное. Впрочем… вернемся к Игнату Кордынцеву. Эта деталь – его рук дело. Он механик, который изобрел те самые знаменитые искусственные крылья. Неужели никогда не слышал?

- Нет, - ответил я.

Ее глаза округлились.

- Поразительно! Я еще могу понять, что в городе Игуаны никогда не слышали о самом Кордынцеве, но не слышать об искусственных крыльях… Впрочем, пусть.

Так вот, сама я лично с изобретателем этих чудесных крыльев незнакома, но Ктех мне о нем много рассказывал…

- Твой друг великан? Великан Ктех?

- Да, он же много бывал в городе запрещенного искусства… Именно он подарил мне ту деталь, о которой ты спросил. Это кусочек крыльев. Одной из множества моделей. Ведь каждые искусственные крылья, которые создал Кордынцев, это настоящее произведение искусства.

Она мечтательно подняла глаза к небу и добавила:

- Потому-то я и храню эту деталь. Ктех сказал мне, что это часть крыла. И я ему верю.

- А что, Ктех видел этого Кордынцева.

- Нет, конечно. Разумеется, нет… Кордынцев – это уже почти легенда. Никто сегодня даже не может сказать точно, жив ли он. Согласно последним слухам, которые доходят из города Запрещенного искусства до леввестрольих нор, Игнат Кордынцев попал в лапы к диктатору Му. Говорят, изобретатель сейчас в плену у этого чудовища.

-Но зачем? То есть, я не то хотел сказать, - поправился я. – Я слышал, что диктатор Му убивает тех, кто занимается искусством. Это так? Ты говоришь, изобретатель механических крыльев – в плену. Выходит дело, он жив?

- Диктатор, хоть он и уничтожает искусство в любом его проявлении, всегда мечтал летать. Возможно, он рассчитывал, что Кордынцев изготовит для него такие крылья, которые будут способны поднять его в небо… Поднять такую тушу сала в небо… Это будет нелегко…

- Ты говоришь так, Мецца, словно ты видела этого диктатора Му. Тебе что же, всё таки доводилось бывать в городе Запрещенного искусства?

- Нет. Я никогда не видела диктатора Му. Но я о нем наслышана. Говорят, он очень толстый…Очень.

…Поздно вечером мы стали искать, где бы сделать привал. Криворукое дерево недалеко от тропы показалось нам приличным кандидатом, чтобы заночевать рядом. Да и рыба-сова тут же присела на одну из ветвей – значит, это хорошее место, подумал я, и нам ничего не угрожает… Несчастный олух. Если бы я удосужился заглянуть в дупло со светильником, я бы увидел, что прямо внутри дерева выдолблены аккуратные ступеньки, ведущие в глубину… Но нет – мне не пришло в голову заглянуть в дупло! Мы увидели дерево, наломали веток, развели жирный веселый костер, на сей раз без помощи магии. И вскоре уже наслаждались отдыхом после дневной дороги, свежим грибным супчиком и уютным теплом.

После ужина Мецце удалось еще раз меня удивить.

- Думаю, завтра мне пора будет тебя покинуть, составитель календаря. Путешествие было приятным, но дальше сопровождать тебя не получится – чем ближе ты к городу Имаго, тем больше леввестрольнов и роботов будет попадаться на пути. Роботы безопасны для меня, но любому леввестрольну уже известно, что я дружила с великаном Ктехом. Так что – сам понимаешь… Мне будет лучше двинуться в твой город.

- Конечно. Если моя копия карты поможет, буду рад…

- Поможет. Непременно. Если хочешь, составитель календаря, я посмотрю, что говорят о твоем ближайшем будущем перуанцы. Это будут еще один способ поблагодарить тебя за любезность и за время, проведенное в твоем обществе.

С этими словами она достала из рюкзачка сильно потрепанную, перевязанную грубой бечевкой колоду карт. И как я не заметил ее раньше, когда она вытряхивала свои сокровища на снег?

- Это… настоящее перуанское таро? – спросил я, не веря, что вижу такое чудо.

- Когда-то очень давно у меня был магический наставник, - задумчиво протянула Мецца. – Он обучал меня изготовлению кристаллов в просторной леввестрольной норе, где было столько искусственных светильников, что создавалось впечатление, будто там всегда царит яркий солнечный день. При таком количестве цвета мастер мог позволить себе устроить там оранжерею с гигантскими растениями, лопоухами, пихтами, черепашьими крыльями с удушливым ароматов грустных пепельных цветов, - словом, там было чудесно… Но что это я – ведь это всё в прошлом. Так вот, это я всё к чему… Именно он обучил меня перуанскому таро. Составитель календаря, знаешь ли ты, насколько это древние карты? Им больше тысячи лет.

- Ну да, - только и смог вымолвить я.

В бытность свою книжным червем, в дни, когда я уже не надеялся стать худождевателем, но еще не стал летописцем игуаньей хроники, я раскопал в одной из библиотек сведения об этих пророческих картах, степень магической силы которых, согласно древним историкам, просто зашкаливала… Честно говоря, это перуанское таро казалось мне настолько необычным (я видел рисунки-копии нескольких карт большого аркана), что спустя время я укрепился во мнении, что эти карта – обычная выдумка, предназначенная для того чтобы уводить несмышленых буквоедов в лабиринт фантазий. А возврата для заблудившихся, как известно, оттуда нет.

Но теперь это неверие вылетело из головы, поскольку факты – упрямая вещь. И я сейчас видел перуанское таро перед собой, в руках Меццы.

- Хочешь посмотреть? – спросила она, заметив моё волнение.

И протянула мне колоду. Я осторожно снял бечевку, бегло перетасовал и посмотрел карты. В фигурках и значках, увиденных мной, не было практически ничего общего с традиционным таро, который часто используют игуаны – ни тебе Мага, ни Короля Пентаклей, ни Шута. Ничего похожего. Кое-что, пока я смотрел, вернуло меня во времена моих библиотечных штудий, очень давних – ведь я видел когда-то изображения некоторых карт… Но теперь-то я держал в когтях полноценную колоду…

Там были животные, странные предметы, значки и символы, один взгляд на которых заставлял воображение шевелиться, но разум молчал. Я увидел Стекольщика, который ходит по городу, таская мешок с разноцветными витражами, Василиска, танцующего в пустыне, Даму с ключами, Черепаху с головой грифа, Кузнеца и Блудницу. Я увидел невероятных животных – трехглавых тигров, крылатых червей, кота с птичьим гнездом на спине, гидру-астролябию и белого ворона. Что касается прочих и весьма многочисленных чудовищ, я не мог их никуда отнести и даже сказать, на кого и на что они похожи. Я был способен лишь видеть клыки, кожу в угрожающе-угольных пятнах, ребра и крылья, лопасти и винты, шнурки и наспех наложенные швы, бубенцы и глаза, полуприкрытые веками… Множество флаконов, созвездий, раскаленных щипцов и наковален, флагштоков и зубчатых колес, ключей и нераспустившихся цветочных бутонов витало на пространстве каждой карты, окружая своеобразным ореолом центральную фигуру. Иногда таких фигур было две. Так, в традиционном таро, например, на карте Влюбленные, изображено две фигуры… И здесь на некоторых картах было двое животных, или двое птичьих людей, или двое фокусников, я не понимал… Да Мецца и не дала мне возможности рассмотреть их как следует. Было заметно – хоть я и не смотрел в этот момент на нее, поскольку сосредоточился на картах, - что она ревниво относится к своей колоде. Я успел рассмотреть лишь половину колоды, а она уже осторожно, но уверенно протянула свои длинные голубые руки и забрала карты себе.

- Очень много животных, - сказал я, просто чтобы сказать хоть что-нибудь.

- Не похоже на традиционное таро, правда?

- Совсем не похоже. И эти… существа… животные? Многих я никогда не видел, ни живьем, ни в книгах.

- Перуанские карты хранят в себе образы сверхъестественных существ. Таково их предназначение… - сказала она уклончиво. – Но есть и самые обыкновенные животные. Многих из них ты сможешь увидеть в зоопарке города Имаго, если, конечно, туда доберешься.

- Странно, - заметил я.

- Что именно?

- Я всегда думал, что горожане, живущие в городе Имаго – высокоорганизованныесущества. Которые уж точно не станут держать животных в зоопарке.

- Половина из них – роботы, механизмы. А половина – те, кто обслуживает эти механизмы…

- И только? Больше никого там нет? Леввестрольны не живут в городе Имаго? – спросил я.

- И только, - повторила Мецца. – Имаго – город роботов. А роботы, как известно, не имеют души – ну, конечно, если понимать слово «душа» в том смысле, в каком его понимают леввестрольны…Ну а роботы по сути своей коллекционеры. Просто одни из них коллекционируют шифоновые шарфики и цветочные букеты, а другие – способы древних пыток и редких животных, пойманных и плененных очень далеко от города Имаго. Один из самых богатых и знатных роботов города и создал зоопарк. Мне доводилось бывать там в детстве, и кое-каких животных я помню. Позже я встретила их в своём любимом перуанском таро.

И она тихонько постучала пальцем по колоде.

- Одни роботы… - задумчиво протянул я. Я всё никак не мог переключиться с этой темы. Город, где живут лишь роботы, способные, среди всего прочего, держать редких и странных животных полуголодными, в железных клетках, не вязался с образом центра просвещения, искусств и магии, каким я всегда представлял себе Имаго.

- Ты скоро сам всё это увидишь, - сказала Мецца. – Очень жаль, что я не могу тебя сопровождать. Возможно, увиденное как-то разойдется с твоими идеалами, но…

- А как же замороженное шапито? – перебил ее я. – Его тоже создали роботы? Как же исполнение желаний?

- Шапито… - протянула она. - Это более древнее явление. Оно настолько древнее, что возможно, существовало еще раньше, чем возникла сама башня-бабочка.

- Ты называешь ее так?

- Какая разница… Как ни назови – эта башня, в которой хранится замороженное, или ледяное, шапито, была построена механическими крылатыми роботами позднее, чем появилось это самое шапито.

- Уверена?

- Да. Как и в том, что умею разговаривать с лабиринтным дербенфлюцем…

Она улыбнулась и спросила:

- Ну так что, погадать тебе? Ведь завтра мы расстаемся.

Я кивнул, и она перетасовала колоду. Разложила карты рубашками вверх. Даже рубашки у перуанцев были необычными – фиолетовый лабиринт, уходящий к горизонту, и летящие с неба вниз головой перламутровые рыбы. На обычных же рубашках обычных карт, которые мне доводилось видеть, чаще всего изображали драконью чешую, ворох цветов или небо, укрытое распустившимися звездами словно одеялом.

Затем она велела выбрать пять карт. Я подчинился. И увидел, как она еле уловимо нахмурилась, переворачивая их.

- Тебе выпали Дева-бабочка, Сиамские близнецы, Часовщик, Носорог и Канатоходец. Можешь сам посмотреть.

Я взглянул.

Карты завораживали, выглядели празднично и ярко. И мне, честно говоря, был непонятен тревожный вид моей спутницы. Особенно необычно выглядела Дева-Бабочка, танцующая на вершине заснеженного горного пика – в одной руке Луна, в другой – Солнце. На лице застыл экстаз, похожий на прорастание кристалла в фосфорной соли – безумный и одновременно очищающий.

- Неужели такая карта может означать что-то плохое? – спросил я, указывая на ту, кто просто не могла бы кем-то другим, кроме Девы-бабочки.

- Дело здесь не только в ней, - ответила Мецца. – Но еще и в сочетании карт. Ты ведь, наверное, знаешь об этом и без меня, если имел дело с обычным таро.

- Ну не сказать, чтобы имел – немного наслышан. Знаю, что Смерть – не к добру.

Мецца невольно улыбнулась такой моей трактовке, а потом снова погрустнела:

- Эти пять карт складываются в картину, которую можно трактовать как нечто не слишком приятное. Я делала расклад на твое ближайшее будущее. Прости, но он не очень благоприятен. Хотела бы я тебя приободрить и порадовать, но нет – тебе следует быть очень и очень осторожным.

- И какие же карты об этом говорят? – спросил я.

- Носорог и Канатаходец – весьма тревожные карты, - сказала Мецца. Они предвещают беду. От них пахнет огнем и воском, иногда они предвещают скорую болезнь, иногда - плен. Другие карты, такие как Дева-бабочка, несколько смягчают эту ситуацию – к примеру, Дева как будто говорит: если ты будешь достаточно бдительным, сможешь избежать неприятностей. Сиамские близнецы говорят, что в неприятную ситуацию ты попадешь с кем-то на пару, - либо, возможно, о том, что в плен ты угодишь не один, а целых два раза… Увы…

Говоря это, она развела руками.

- Как всё серьезно… - сказал я, - и что, ничего нельзя сделать?

- Только быть предельно осторожным, - ответила Мецца.

- Не значит ли это, что в плен мы попадем вдвоем с тобой?

- Такое тоже может быть, - она невольно улыбнулась. – Но ведь мы с тобой завтра утром расстаемся. А чтобы мы с тобой попали в плен этой ночью – это маловероятно. Весьма… Я бы бросила карты относительно себя – но что-то сегодня я слишком устала, так-то вот.

- Ну хорошо, нам действительно пора спать. Только напоследок всё-таки скажи еще, что значит Часовщик.

- Да, - добавила она. – Часовщик… Как ни крути, но это значит только одно – в ключевой момент твоей судьбы тебе предстоит встреча с ливитодом. В сочетании с другими картами Часовщик четко говорит – будет какая-то серьезная беда, но ливитод сможет тебя выручить. Причем спасение твоё явно будет заключаться в неких манипуляциях со временем, - время будет прокручиваться. Колесо. Сами игуаны к путешествиям во времени не склонны, я так полагаю?

- Нет, конечно, - слегка опешил я. – А что, леввестрольны умеют путешествовать во времени?

- Нет, - ответила Мецца. – Увы. Путешествовать умеют только ливитоды. Да и то… Как бы тебе это объяснить…Они умеют, но сами никогда – ну почти никогда – этого не делают. Для них это очень вредно – после таких путешествий в каждом ливитоде что-то ломается настолько, что это «нечто» уже не починить. Вот так… Правда, я слышала, они каким-то образом умеют накапливать собственную энергию, и потом с помощью этой энергии отправляют в другое время кого-то не из племени ливитодов… Кого-то, кто в этом очень сильно нуждается… Путешествие во времени не терпит баловства и праздного любопытства.

Я посмотрел на карту Часовщика. И правда, она навевала медитативные размышления… Она говорила о времени.

Весь этот песок, и драконья чешуя под ногами – или это была тропинка? Она уводила Часовщика прочь к неким руинам но горизонте, но при этом сам Часовщик пока оставался на месте, возле своего рабочего столика, захламленногоразобранными на зубчатые колеса и жакемары механизмами, инструментами, сухими листьями и рыбными костями. Он не спешил, но всё же был напряжен.

А вот ехидные лики Сиамских близнецов ничего не сказали мне, лишь добавили тревоги. Напомаженное лицо того, что был слева, выглядело угрожающе, несмотря на вишневые, нарумяненные щёки и тонны грима – ухмылка казалась кривой и злобной – а у правого близнеца, несмотря на явную грусть и нарисованную карикатурную слезу на щеке, невзирая на крахмальный воротничок-жабо, сшитый в псевдо-средневековом духе, - у него явно было что сказать мне, пусть и насквозь фальшивое… А эти ветки засохшего терновника, сплошные колючки, цепляющиеся за их ноги? Я спросил:

- Так что же ты посоветуешь мне делать, раз выпали такие карты? Может, этого… мм… двойного… плена как-то можно избежать?

- Я уже сказала – просто будь внимателен. Не думай, что на пути к Шапито тебя ждет увеселительная прогулка. Всё будет не так. Совсем.

У меня чуть не вырвалось – «мне это уже говорили». Вместо этого я решил спросить вот еще о чем:

- Ты так многое знаешь о городе запрещенного искусства. Не могла бы рассказать о нем еще что-нибудь? Потому что, в самом деле, я-то знаю о нем очень мало. Мне могло бы это пригодиться… в случае чего.

- Ну конечно! Этот город – от души советую тебе не попадать туда. Он – нечто запретное для любого леввестрольна. Нечто ужасное. От этого места кровь у нас стынет в жилах. Обитатели этого города – наши заклятые враги. Знаешь, если бы город запрещенного искусства не был для любого леввестрольна таким, я бы, возможно, и отправилась туда вместе с великаном Ктехом. Ну а так…

И она вздохнула.

Всё же странно, что она так привязалась к великану, снова подумал я. У меня было ощущение, будто Мецца что-то не договаривает, впрочем, она была права… Нельзя же полностью раскрывать свою душу случайному попутчику на дороге. Она и без того рассказала мне слишком много. Так что если ей о чем-то хотелось умолчать… Ну ладно. Словно в ответ на мои мысли, она снова заговорила:

- Вообще-то, конечно, я могу тебе рассказать кое-что. В городе запрещенного искусства, помимо прочего, нельзя петь. Там запрещена даже парфюмерия, шоколад и благородная кулинария… Отсюда - всевозможные спрятанные в катакомбах парфюмерные лавки, крошечные ресторанчики и кофейни – под землей, в засекреченных подвалах. Я слышала также о громадных коллекциях

детских музыкальных инструментов… Их прячут в тайниках, сделанных прямо в стенах или внутри платяных шкафов. Люди, которые скрывают в своих домах что-либо, связанное с искусством, очень сильно рискуют. Если их обнаруживают, то все их коллекции подлежат уничтожению. Ну а их самих ждёт разная участь – кому-то отрубят голову, кого отправят на принудительные работы внутрь тех

серых «фабрик уничтожения», где разрушают фрески, разбивают мраморные статуи, сжигают ноты перепончатых опер и древние книги. Именно на одной из тех фабрик трудится великан Ктех… Наверное… Возможно… Если он жив, если у него всё благополучно. Диктатор Му ведь мог принять закон об уничтожении великанов – по мне, так он просто непомерно кровожаден. Безумный, толстый самодур… Невероятный… Так описывают его те немногие, кому удалось уйти из города живыми. Знаешь, когда я думаю о диктаторе Му, я часто воображаю себе не только громадную белую жабу-альбиноса с ядовитыми бородавками, спящую всё лето и просыпающуюся в самом конце весны, чтобы провести в сумасшедших танцах всю осень… Да, мне кажется, что Му более всего похож на такую жабу, но при мысли о нём я воображаю себе не только эту жабу. Еще я вижу крепость, старую, прочную крепость, сложенную из неуклюжих крупных камней. Эта крепость и есть диктатор Му. Он выстроил ее вокруг себя и даже не заметил, что она постепенно стала им самим, и домом, и надежной защитой. И сейчас Му просто не может из этой крепости выбраться.

- Такое впечатление, что ты жалеешь это чудище! – изумился я.

- Нет среди нас чудищ, и нет ангелов, - философски заметила Мецца. - Я только сказала тебе, что думаю о диктаторе Му, когда представляю его себе. На деле же он может быть совсем не таким. Кто он? Любитель бабочек – говорят и о таком? – или кровавый убийца? Урод, который хочет, чтобы всё вокруг было подобным ему.

Ну что – теперь, может, мы будем ложиться спать? Впереди долгая дорога.

- Хорошо, - согласился я. – Ты мне очень помогла. Если я вдруг попаду в город запрещенного искусства, то мне не будет так страшно. Ведь больше всего всех нас пугает неизвестность…

- Вот уж не думала, что игуаны столь пугливы, - пошутила Мецца.

- Ты ничего не сказала мне о Канатоходце. Ну, кроме того, что это недобрая карта. Мне кажется, это не очень-то справедливо.

- Ладно, расскажу еще и о нем. Иначе получается, что мое гадание на пять карт будет выглядеть незаконченным.

Мы улеглись на свои плащи возле того самого дерева, в дупло которого я заглянуть не удосужился. И она стала рассказывать мне о канатаходце, а я слушал ее, пока постепенно не был побежден сном.

- Канатаходец, - бормотала Мецца, - … обычно приносит несчастье. Но он может значить и многие личные качества, которые просыпаются в тебе – склонность к равновесию, осторожности и легкости. На этой карте мы видим изображение канатоходца, танцующего среди городских крыш на своем канате, который снизу кажется таким тонким… Будто человеческий волос. Яркие ромбы на костюме канатоходца забрали себе все краски радуги. Фальшивая корона с заостренными зубцами на голове канатоходца издалека походила на настоящую – кусочки разноцветного стекла, вставленные в оправы на манер самоцветов, сверкали как настоящие изумруды и сапфиры. Цветок страстоцвет покачивался в петлице пиджака… Женские клоунские серьги в ушах висели до самых плеч и покачивались от ветерка… В народе поговаривали, что этот канатоходец - юный гермафродит, свободно говорящий на восьми языках восьми городов, но достоверность этих сведений невозможно было проверить, ведь он никогда не спускался со своих крыш и водил дружбу лишь с трубочистами, а трубочисты – народ молчаливый. У канатаходца не было времени для болтовни – дни и ночи, особенно в полнолуние, он проводит свои тренировки – стоит на одной ноге, забирается на верхушки каждого встреченного флюгера и с завидным упорством балансирует над пустотой. Когда у него хорошее настроение, он даже умеет летать, правда, этого никто не видел, кроме пары-тройки лунатиков, которые и рассказать-то об этом не могут… Да и к чему умение летать, если ты обладаешь такими способностями к равновесию и такой тактичностью, какой ни в одном из восьми городов не видывали…

Слушая ее, я почти уснул, но всё равно готов был поспорить с последним ее утвердением. Как это – к чему умение летать? Я бы от такого умения не отказался.

- Конечно, это лишь притча, и никто из нас никогда не видел и вряд ли увидит этого канатаходца живым… Но уверяю тебя, дорогой составитель календаря, ты не раз вспомнишь эту притчу в дороге, когда на тебя будут падать с неба заблудившиеся в месяце сфумато рыбы. Когда ты станешь греть свои замерзшие лапы о костра, ты вдруг вспомнишь, как ловко канатаходец бежит по своей паутине-проволоке, растянутой среди крыш, от трубы к трубе, от флюгера к флюгеру… Ты вспомнишь…Прыгая и танцуя высоко над площадями, кухнями, кофейнями и парикмахерскими, канатаходец фонглировал мячиками, горящими свечами, живыми снегирями и тлеющими углями из печи. Иногда это были снежки, которые чудом не успевали растаять в мелькающих руках этого виртуоза крыш… Мой друг, великан Ктех, когда я рассказывала ему о канатаходце, всегда слушал как завороженный… А ведь он был настоящий грубиян. Но когда я говорила ему о канатоходце, он неизменно впадал в мечты…

Я слушал Меццу и воображал себе канатаходца, высоко, среди звезд и лун, жонглирующего подсвечниками и модельками старинных каравелл. Ромбы на его костюме обрели новые цвета, которых прежде не было в цветовом спектре. Голубой светился, рубиновый пел, серебряный танцевал, а полынный обратился в фиолетовый. Потом исчезли все знакомые мне названия и имена, осталось только равновесие, только грация и музыка... А потом я свернулся клубочком и уснул.

Глава 26

Тридцать первый снежень. День воды. В плену у коллекционера рептилий

На следующий день, который, как я отлично помнил, был днем воды по игуаньему календарю, я проснулся от удушья. Еще не открывая глаз, я понял – что-то не в порядке. Случилась какая-то неприятность. Но что могло произойти?

Я помнил, как мы вчера беседовали с Меццой у костра, а потом заснули. Но почему сейчас рецепторы кожи отправляли мне настойчивый сигнал, будто я лежу на стекле. И почему я был уверен, что Меццы сейчас рядом нет?

Всё тело ныло, - казалось, я подцепил неизвестную, но весьма унылую болезнь костей, сковывающую все движения…

Я отважился открыть глаза. Увиденное оказалось настолько необычным, что я тут же снова зажмурился, - традиционная уловка всех, кто втайне надеется: кошмар им только снится.

День воды, который традиционно считается в городе Игуаны удачным, принёс мне крупные неприятности. Мецца с ее гаданием на перуанцах оказалась права – кажется, я угодил в плен.

При этом самой Меццы рядом не было. Я отлично помнил – когда мы ложились спать возле костра, мы были вместе. А проснулся я уже один. Куда она исчезла?

Но не это, конечно, было самым удивительным в моем пробуждении.

…Я сидел в банке. В огромной стеклянной банке. Сквозь идеально прозрачное и довольно чистое стекло мне было видно множество таких же стеклянных банок разной формы и размера.

Они были в этой комнате повсюду – на противоположных от меня полках, прибитых к стене, на полу. Они даже висели на специальных и с виду очень прочных подвесках. Они висели под чем-то, напоминающим земляной спрессованный потолок. Это выглядело так, словно все мы… то есть, я хочу сказать – все эти банки, - находились в каком-то подземелье.

Я запаниковал – чем дышать в этой банке? Потом, спустя почти вечность ужаса, за которую моя кожа меняла цвета со скоростью, превышающей скорость классического хамелеона, посаженного на клетчатую скатерть, я поднял голову. И увидел, что стеклянная банка, в которой я нахожусь, ничем не накрыта – следовательно, сверху поступает воздух, а значит, задохнуться мне никак не грозит.

И я стал присматриваться к тому, что было снаружи, - за пределами банки.

В каждой – ну или почти в каждой банке – сидело существо, видимо, в своё время плененное кем-то пока мне неизвестным, так же как пленён был и я… Слева сидела саламандра – ее банка была чуть ниже, чем моя, и выглядела приплюснутой. Прежде мне доводилось видеть саламандр лишь на иллюстрациях в книгах и энциклопедиях – разумеется, теоретически я знал, что эти существа обитают где-то очень далеко на востоке. И что способны жить в открытом огне. Но в городе Игуаны мне прежде не доводилось видеть ни одной живой саламандры, и потому я далеко не был уверен в том, что они существуют на самом деле.

Но сейчас мне пришлось в это поверить – нельзя же не доверять собственным глазам. Саламандра, чья кожа была покрыта толстыми буграми и многочисленными рыжими пятнами, спокойно лежала на дне своей банки, обернувшись длинным волосатым хвостом с шаровидной кисточкой на конце, тогда как я беспокойно метался по своей «тюрьме». Ее глаза были плотно закрыты – может быть, она спала, а может, просто давно привыкла к своему пленению и знала, что ничего нового не увидит.

Когда первые пары паники улетучились, я увидел, что в банке валяется мой плащ. Сунул руку в один из карманов – ребенок грибницы был на месте. Я решил вытащить его, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Когда я вынул его и посадил на дно банки, я увидел, что он жив, просто спит – глаза закрыты, присоски равномерно шевелятся. И тут он стал испускать свет. Свет был голубоватый, тихонько и осторожно плывущий вверх и во все стороны. И отчасти благодаря этому свету я осознал, что до этого и в стеклянной банке, и в подвале, в котором находились все эти банки и полки, царил полумрак.

И тут я понял – на меня смотрят сотни глаз. Твари, рептилии, жабы и аксолотли, лягушки и тритоны – все они заметили свет грибницы, такой с виду неяркий. И все они заметили меня. Большие и маленькие, огромные и крупные, словно плошки для супа, многочисленные и расставленные по бокам головы, торчащие на тонких присосках-щупальцах и скрытые под сморщенными шторами век – все эти глаза рассматривали меня так, словно я был чудищем, выставленным на продажу на аукционе… Их можно было понять – ведь они видели меня впервые…

Но и я смог увидеть их… Многие были уже явно и давно мертвы – но даже в таком мертвом состоянии они представляли собой «экспонаты» чьей-то коллекции. Они плавали в чем-то, похожем на воск или спирт. Мерзкое зрелище – оно вызвало у меня приступ тошноты… Впрочем, большинство, к счастью, выглядели вполне живыми.

Не нужно было быть гением, чтобы понять – это была самая большая коллекция рептилий, какую только можно себе вообразить. И я сам тоже стал частью этой коллекции. Но кто ее собрал? И зачем?

Ответом на этот вопрос стало внезапное появление робота. Он выпрыгнул из сгущающего кошмара, словно чертик из табакерки. Он выкатился из крохотного отверстия в стене – и постепенно «разложился», распрямился, став больше ростом, как раскладывается нож, или лестница, или телескоп. На плечах у него сидело подобие головы – точнее, это сложно назвать головой, конечно же, но мне приходится писать именно так, ведь нужно как-то воссоздать образ этого нелепого металлического существа.

Глаза вращались на кончиках длинных вытянутых трубок. Эти трубки, усики, медные стержни, гвозди и поршни торчали из его тела во все стороны… Они хаотично двигались и шипели.

Шипение доносилось до меня глухо, но я всё-таки его слышал.

Я подумал – вот он… Видимо, это он и есть. Тот, кто захватил меня в плен. Именно из-за него я оказался в этой банке. Почему-то я сразу решил именно так… Вероятно, он – коллекционер рептилий, а все мы – его экспонаты…Сердце – словно сжатая пружина… Но Мецца? Почему ее здесь нет?

Куда она исчезла? Сколько я не всматривался во мрак, я не видел ее ни в одной из банок. С другой стороны, она и не могла попасть в банку. Она ведь – не рептилия.

Неужели ей удалось ускользнуть? На секунду у меня в голове и вовсе мелькнула странная мысль – что, если она была в сговоре с этим роботом? И способствовала тому, что я угодил в плен?

Впрочем, я сразу отмел такую мысль как недостойную… Как Меццы, так и себя…

А пока я пытался ответить на всякого рода философские вопросы, внутри робота открылась дверца и откуда-то из его живота выкатилась на тележке с колесиками крошечное существо, одетое в шубу из чернобурок.

Скорее всего, существо было женского пола – я мог судить об этом по обилию довольно искусного грима на лице…Фиолетовые круги вокруг глаз, аметисты ожерелья на шее, кружевные перчатки на руках, - она точно была птичьим человеком, не леввестрольном… Ведь я теперь уже знал, как выглядит леввестрольн. Нет, она не была им, это совершенно точно. Но в таком случае, кто она такая? Помощница этого робота, заточившего рептилий в банки? Или она – тоже робот, просто очень похожий на живую женщину? Что, если существуют и такие роботы? Ведь я не так уж и много знал о роботах. Я терялся в догадках … Они оба – из города Имаго? Может быть, я уже нахожусь в городе Имаго? Но я тут же отбросил эту мысль – слишком далеко… Чтобы за одну ночь я мог попасть из той точки, где мы ночевали у костра вместе с Меццей, гадая на таро и мирно болтая, - в точку моего назначения, город, где хранится Замороженное Шапито? Маловероятно…

Птичья женщина и робот приблизились ко мне – точнее, к банке, где я сидел…

Может, это была и не птичья женщина с небесных островов?

Может, она из приспешников диктатора Му? Но для этого она была слишком ярко одета. Все оттенки спелых чернил, черной смородины, мрачного индиго и ночной лазури собрались на бархате ее платья. Это платье торчало из-под шубы, и его можно было смело отнести к разряду весьма парадных… Она казалась очень маленькой, совсем миниатюрной. И она подошла ко мне очень близко.

Она вытянула перед собой невесть откуда образовавшуюся трость и ткнула в стекло банки, прямо напротив моей груди, разглядывая меня с жадным любопытством. Совершенно точно можно было сказать – это существо впервые лицезрело перед собой игуану.

И в самом деле, пока я осматривался, я не заметил в банках вдоль стен ни одного представителя своего вида. Были аксолотли, и довольно много, а также жабы всех видов и мастей… Одна, а может, две большие черепахи – каждая из них занимала целиком дно банки, втрое превышающей по размеру мою личную тюрьму.

Робот тоже уставился на меня своими искусственными глазами – металлические штыри-трубки, на которых сидели эти глаза, прилипли к стеклу, и казалось, просвечивали меня до последней косточки.

Затем откуда-то из глубины нутра робота «проросли» еще две длинные трубки, больше похожие на провода. На конце одной из них торчало ржавое медное ухо, на конце другой – нечто, напоминающее с виду рот, обрамленный губами. Мне оставалось лишь следить за этими метаморфозами, за тем, как «ухо» и «губы» спустились внутрь моей банки.

Это явно были средства коммуникации, но данное открытие не прибавляло мне бодрости духа.

- Развею твои сомнения, - хрипло прошелестел механический рот, приблизившись вплотную к моей голове. – Да, я действительно робот из города Имаго. Но мы далеко от Имаго, невероятно далеко… И здесь тебя никто не найдёт. Что же делала глупая-глупая ящерица на дороге, так далеко от дома? Ведь, насколько я понимаю, игуанья вотчина отсюда весьма и весьма неблизко?

Я понял – он опустил внутрь банки «ухо» и «губы», потому что готов был общаться со мной. Вот только я пока не мог вымолвить не слова. Но диалог, как видно, и не входил в его планы.

- Если ты думаешь о том, что угодил в коллекцию рептилий, и ломаешь голову над тем, правда это или нет, - начал робот, - то не ломай голову и не мучайся. Это теперь твоя реальность. И скорей всего, ты, маленький ящер, останешься в этой банке до конца своих дней. Так и есть. Когда-то давно, очень давно…

Ухо шевельнулось и прижалось к моему лбу, словно хотело подслушать каждую мою мысль, но его губы продолжали говорить:

-Когда-то давно, так давно… что я уже об этом забыл, я начал собирать свои коллекции. Впрочем, еще раньше я покинул город Имаго. Но это тебя вряд ли заинтересует, маленькая игуана, хоть и стремишься ты, как я понял, именно туда. Но теперь тебе лучше забыть эти свои стремления. Не знаю, слышал ли ты старинное выражение ливитодов, которое звучит приблизительно так: «Оставь надежду всяк сюда входящий!» В общем, не хочу долго объяснять тебе это, ящерица, но суть этой поговорки заключается в том, что если уж ты потерялся в неких, весьма плотных и студенистых слоях прошлого, выходит, что вылезти обратно уже нельзя. Ты, ящерица, не в том положении, чтобы погружаться в темные и болотистые философские дебри… Прими, просто как данность прими тот факт, что ты здесь надолго… Позволь также представить тебе свою даму, - она помогает мне собирать мои коллекции… Да-да, речь идет именно о коллекциях… Ты можешь сказать: «Но постойте, о каких коллекциях он говорит, ведь я вижу здесь только одну коллекцию, коллекцию рептилий – я вижу жаб, черепах и аксолотлей… Я созерцаю здесь, в этих многочисленных банках, лишь своих собратьев по несчастью». Ты можешь это сказать, но в том-то и дело, что прежде я собирал и другие коллекции… До того, как я нашел на дороге тебя, крепко спящего, свернувшегося в клубок, - и очень обрадовался, ведь прежде я никогда не видел живых представителей твоего вида. Игуан мне доводилось наблюдать лишь в экзотических энциклопедиях города Имаго – в форме рисунков к научным статьям. Можешь себе представить, как я обрадовался, когда увидел тебя… Очаровательное зрелище. Спящая ящерица… уснувшая возле погасшего костра, прямо под деревом, в дупле которого спрятались ступеньки, ведущие в моё секретное подземелье. Надо сказать, что порой такая невнимательность обходится нам очень и очень дорого… Так вот, моя дама помогла тебя перетащить вниз… Возможно, без нее бы я не справился. Она очень сильная, несмотря на кажущуюся хрупкость… Впрочем, вернемся к рассказу о моих прежних коллекциях. Итак… Сначала я собирал оркестры. Ах нет, постой-ка,

- сначала мне нравились корнеплоды дерева Денна, их и собирал. А потом – потом я начал собирать оркестры. Да, ящерка, понимаю, что в это трудно поверить, но так и было… Настоящие оркестры с настоящей музыкой… Музыканты сидели в ряд, и мне это нравилось. Но даже для пяти оркестров, которыми мне не без труда удалось завладеть, требовалось очень много места. А я ведь наслаждался той музыкой, которую добросовестно и нежно извлекал из себя всякий плененный мной оркестр. Для этого были необходимы чистые и просторные помещения с хорошей акустикой. Здесь, в пещерах и норах, которые я при помощи своих хитроумных инструментов выкопал под землей, мне было сложно разместить свои оркестры так, чтобы получалась хорошая музыка. А разве это коллекция – всего пять экземпляров, то есть пять оркестров? К тому же с ними были и другие сложности. Музыканты вечно ныли, что им нужен свежий воздух. Они были родом с крайнего севера, ты, южная игуана, может и не слышал об этих существах… Но тебе не следует думать, что ты хоть что-то понимаешь в музыке, пока ты не услышишь северные оркестры. Эти люди, рожденные внутри ледяных чертогов, совершенно иначе понимают природу звуков, нежели те, кто живет в окрестностях Имаго. Я не знаю, с чем это связано. Возможно, на холоде, под небом, с которого еженощно сыплется черный песок, принесенный ветром с дивно далёких пустынь, музыка звучит иначе… Так вот…С этими музыкантами было слишком много проблем. В атмосфере моих подземелий они, видите ли, чахли… Зачастую, устав слушать бесконечное нытье, которым особо страдали представители третьего и пятого оркестров, в частности, юный контрабасист, тоскующим по северному сиянию, я начинал бороться со своими пленниками, потому что отпустить их на свободу, как ты понимаешь, просто не мог. Какой же я после этого коллекционер, если отпускаю экземпляры своих коллекций направо и налево? Словом, я пробовал всё – временно отнимал у них инструменты, к которым они пылали нежной любовью, не давал им спать, не кормил. Всерьёз и надолго не помогало ничего. Спустя некоторое время нытье возобновлялось снова… Вот потому-то я и отказался от оркестров. Ты спросишь меня, как мне это далось, легко ли? Да, ты прав, это очень трудно. Отказываться от коллекций. Может, ты думаешь, что роботу, сбежавшему из города Имаго будет легче избавляться от коллекций? Так вот – что первая коллекция корнеплодов дерева Денна, что коллекция оркестров – обе они так влипли мне в душу, что я буквально не мыслил жизни без них. Ты можешь спросить – ну к чему, вроде бы, роботы корнеплоды Денны? А я тебе отвечу – даже у робота может быть обостренное чувство прекрасного. Рута тебе это подтвердила бы…

Он говорил уже очень долго, а у меня, как я понял, права слова пока не было. Рута – думаю, так он назвал женщину, которая выкатилась из его живота. Я уже устал его слушать, но он и не думал убирать свой говорящий «рот» из банки, в которой я сидел.

Я подумал, что этому роботу, должно быть, очень скучно. Скука – отличный повод, чтобы собирать обширные коллекции. Вот только, возможно, она же способна и ослабить его бдительность. И тогда я смогу сбежать. Вот так – получается, что о побеге я стал думать с первого дня пребывания в плену у этого чудака. А он, пока эти мысли стремительно проносились у меня в голове, продолжал говорить:

- Так вот, Рута… о чем я сейчас рассказывал? О том, что у меня – обостренное чувство прекрасного. Так вот, корнеплоды дерева Денны – если бы ты только их видел… О да… Из них можно было сделать настоящий кукольный театр – но, как ты понимаешь, корнеплоды не умеют говорить, а я в то время лишь начинал свою карьеру коллекционера и даже не представлял, где мне взять нужное количество актеров…Изогнутые спинки, многочисленные ножки, ответвления, похожие на детские туфельки. Тогда я собрал ровно двадцать восемь корнеплодов, и ни один из них не был похож на другой. Я искал двадцать девятый – знаешь, игуана, где меня только не носило… Искал двадцать девятый и даже мечтал о тридцатом… Долгие периоды депрессии. Ты не веришь, что у роботов бывает плохое настроение? Но от того, что ты в это не веришь, некое явление не перестает существовать. Я буквально жаждал корнеплод Денны за номером двадцать девять. Мои агенты – да-да, ты не ослышался, в разных городках и городишках, расположенных даже довольно далеко от города Игуаны, были у меня работники, которые за умеренную плату разыскивали для меня нужные сведения и образцы. Но я и сам искал, искал как сумасшедший, Рута вот не даст соврать… Так случилось, что вместо корнеплода номер двадцать девять мы нашли свой первый оркестр и первую рептилию. Да-да. При этом над нами сияло самое что ни на есть перламутровое сияние во всей его красе… То есть, именно тогда была эта развилка? И встал закономерный вопрос - что же именно мне собирать дальше? Оркестры или ту коллекцию, частью которой ты имеешь честь являться? Мне тогда помогла Рута. Она была очарована рептилией – как ты понимаешь, в поисках лучших оркестров мы тогда забрались настолько далеко на севере, что этот север не ты, ни другая рептилия представить не может… Тогда кого же мы там нашли, спросишь ты? Окаменелость – кажется, это был крокодил… Вмерзший в кусок льда. Рута, когда его только увидела, тут же начала возле него ритуальные пляски вытанцовывать, а потом прошептала мне на ухо, что больше всего ее заворожила его разинутая пасть с шестью рядами острейших зубов, из коих ни один – ты только вдумайся, игуана, ни один! – не был сломан… Рута склоняла меня основать «коллекцию окаменелостей». Рептилии… Только подумай, сколько ящериц, тритонов и черепах мы могли найти вот такими… беспомощными, навсегда застывшими в этих беспощадных льдах. Корни Денны, сколь бы красивыми они не были, были забыты. Напрочь забыты… Ты, наверное, хочешь спросить – почему я так прислушивался к мнению Руты, она ведь не робот, да и эти шкурки на ее шубе кажутся смешными… Эта ее дурацкая любовь к роскоши… Да я и не спорю, Рута и в самом деле выглядит порой как существо весьма легкомысленное. Всё дело в том… Ах, да что там… Хочу тебе признаться, игуана, иначе дальнейшее будет невозможно понять: частично Рута – человек, а частично – робот. Ее смонтировали в городе Имаго, это сделали другие, незнакомые мне роботы, идиоты и подонки, вообще-то такое запрещено… То есть, запрещено ловить человека и заменять некие его части на механизмы, то есть делать из него как бы робота наполовину. Особенно недопустимо такое варварство в городе Игуаны, который, вообще-то, считаетсявысокоцивилизованным городом, в основном из-за башни стальных мотыльков. Может, ты слышал об этой башне? Кое-кто вообще считает ее центром вселенной. Но вернемся к моей подруге Руте, которая сейчас с таким любопытством тебя разглядывает… Я не знаю, кто сотворил с ней такое, она очень не любит об этом говорить, но с того самого дня, как мы с ней познакомились, Рута последовала за мной и до сих пор за мной следует. Как я уже говорил тебе, она очень помогала мне… да и сейчас помогает… в поисках новых экземляров для моих коллекций. Что же касается взаимопонимания между нами – так мы, возможно, и понимаем друг друга так хорошо из-за несчастья, которое с ней произошло – в ней ведь есть механические части, в ней присутствуют куски робота, это и Руту понимать меня, мою философию и мировоззрение как нельзя лучше. Впрочем, я увлекся. Я ведь рассказывал о развилке. О том, почему стал собирать оркестры, а не окаменевших крокодилов. Сейчас… нужно вспомнить и сосредоточиться… Дело в том, что роботы не очень хорошо умеют вспоминать, точнее, у нас этот процесс происходит более механически и менее эмоционально, нежели у вас, рептилий… Не в обиду будь сказано. Ну вот, вспомнил. Мы с Рутой стояли перед этой глыбой льда, озадаченные вопросом – как же этого крокодила извлечь? Рута предложила – нужно добыть побольше огня и попробовать растопить лед. Сама она, кстати говоря, к тому моменту стала почти такой же лиловой, как аметисты ее ожерелья.

Ведь мы, я уже говорил или нет? – мы находились в географическом финале мира, где-то на очень и очень крайнем севере. И мы решили вернуться чуть южнее, в одну из деревень местных жителей, которые прятались в остроконечных юртах и жарили свою рыбу совсем без добавления сыра и перца. Мне-то это без разницы, мне ведь совсем не нужно ни обычно человечье, ни игуанье питание – я же робот, и всё, что надо – иногда заправиться оливковым маслом, ну или Рута заменяет какую-то истлевшую деталь...

Слушая его, я вдруг почему-то вспомнил те далекие, очень далекие времена, когда еще занимался худождеванием на Слизнекрылой набережной. Были дни, когда мне случалось всерьез задуматься над проблемой скуки. Если бы я тогда был знаком с этим роботом-коллекционером, возможно, кое-что было бы намного яснее. А тогда я просто написал, помнится, картину под обязывающим названием «Рутина». На ней было живописовано нечто вроде старухи-игуаны, а если ее точнее, моё полотно изображало некое существо, окруженное осколками зеркала и густым туманом. Причем этот туман явно не был порожден прекрасным месяцем сфумато, - он был пустой и лишал всякого желания двигаться. Его не хотелось созерцать, этот туман – он только привносил в душу лень и отвлекал от каких-либо действий. От любых действий. Такие туманы – воплощение бессилия. Вот этот робот-коллекционер почему-то и напомнил мне о том полотне «Рутина». Странно думать, что механическое, неживое существо могло угодить в столь цепкие объятия скуки… Неужто роботы способен что-то чувствовать? А раз так, выходит, у него есть душа. Об этом я прежде не знал. Я даже пожалел, что как следует не расспросил Меццу о роботах. Думаю, она могла бы много рассказать о них, об их особенностях, их характере…Ведь леввестрольи норы так близко от города Имаго… Так близко… Почти также, как я сейчас от него далеко… Ладно, теперь уже не спросить… Теперь меня должен бы мучить другой вопрос – как бы выбраться из банки… А она, эта маленькая женщина, которая выкатилась из его живота, всё продолжала смотреть на меня. Он же продолжал говорить, несмотря на то, что я совсем его не слушал и был таким измотанным, что это должно было быть заметно. Видно, это был монолог, рассказ, не требующий ответа:

- Мы нашли деревню. И вот там-то, среди юрт и домишек, растущих среди снежного покрова словно заостренные черные зубы, я и встретил свой первый северный оркестр. Это было незабываемое зрелище, доложу я вам. И я, - Рута не даст соврать, - я не смог устоять. Они как раз репетировали. Они сидели кружком у костра, причем каждый из них был одет в смокинг. Да-да, я не шучу. Сидели они, ни много ни мало, - на старинных деревянных стульях ручной работы. Беда в том, что ножки эти стульев кое-где утопали в снегу. Но я не том. Дело в музыке, дело, как говорил один мой знакомый робот, - в драконах. Ха-ха… о драконах позже. Просто они играли так, что и драконам в небесах было б тошно. Роботы не обладают полноценным воображением, но даже я, слушая тогда ту музыку, буквально воспарил над снегами и льдами. Разумеется, Моцарт победил. Да, точно помню, эти бедолаги тогда играли Моцарта. И выбор между коллекционированием оркестров и рептилий решился сам собой. Что тут говорить, когда я наблюдал вокруг себя радужные пятна и летающие в воздухе птичьи перья, а Рута так просто пустилась в пляс! Да, она танцевала – это она-то, которая всегда была столь неуклюжей! Что ж, дальше рассказывать не так интересно. Оставалось заманить этих остолопов в ловушку и наобещать им золотые горы. Переправить моих музыкантов с севера на юг, поближе к моему логову, а затем усыпить их с помощью психотропных веществ, - это было непросто, но достаточно скучно… В общем, оркестры… На долгие годы моим выбором стали именно они. Ведь надо же что-то выбирать, правда? Но, повторюсь, об этом скучно рассказывать, не буду отнимать твоё время. Хотя, поверь, у тебя его достаточно. Как говорится, и вечность впереди. Сначала старость – а мне рассказывали, что представители вашего вида живут тысячи лет, - значит, и до старости тебе еще далеко, а потом – века и века в формалине. Я тебе говорю это прямо, без всяких там скидок на твои чувства – просто, чтобы ты был готов к этому. Ну а оркестры? В общем, я тебе говорил уже, что намучился я с ними. Первый оркестр подцепил какой-то вирус, организмы скрипачей и контрабасистов оказались неприспособленными к южному климату. И вот вам результат – Руте приходилось с утра до ночи нянчиться с ними, готовить бульончики и заваривать травяной чай. Корни дерева Денна были забыты, тут уж стало не до корней. Вдобавок Рута сама подхватила инфекцию от дирижера и свалилась в полном беспамятстве недели на три, уж не помню точно…Пришлось мне потом разбирать ее на части и смазывать механические составляющие маслом макадамского ореха. Ну а окаменевший внутри глыбы льда крокодил остался нерастопленным. Мы с Рутой так и не вернулись, чтобы растопить лед с помощью большого костра, как планировали. Куда там… Все планы полетели к черту…Кажется, именно так обычно говорится… С оркестрами по другому и быть не могло… А уж если это были симфонии, тут уж… Я и смену времен года-то замечал с трудом. Вот так. Сфумато пролетал как один месяц. Перевертыш, январь, лунатик – все они летели прочь от меня, словно листья на ветру, прости уж за банальность. Неужели это так плохо – любить музыку, любить ее безрассудно, всем сердцем? Некоторые говорят, что у роботов нет сердца, - так вот, отвечу тебе, они ошибаются. К примеру, я не выбросил свою прежнюю коллекцию корней Денны, не посадил этих вопящих бедолаг в каменистую почву, не заморозил их в глыбе льда, хотя вполне мог бы это сделать… Ты спросишь, может быть, спросишь – а что же я сделал с этими несчастными и ненужными мне теперь корешками? Так я тебе отвечу: при подвернувшейся возможности я просто продал всю коллекцию бродячим ливитодам. Один крохотный белобородый ливитод со сломанным крылом предложил мне за нее целый… а впрочем, неважно, тебе лучше не знать, что именно он предложил. Зачем ливитодам и, в частности, их однокрылому начальнику с дергающимся глазом понадобилась коллекция древесных корней? Ответ простой – они и не скрывали, что по возвращении в свой ливитодовый городишко, как известно, битком набитый мастерскими по переплаву времени из прошлое в будущее и обратно, собирались использовать корни Денны для своих часовых делишек. Вот так. Корни мои тоже пригодились… Как знать, может сейчас их душа, душа корней Денны, участвует в великих путешествиях во времени… Правда, лично я всегда к таким путешествиям был равнодушен… Так вот, вернемся к рассказу моему об оркестрах. Должен же я закончить и поведать тебе, как я всё же добрался до идеи переключиться на коллекцию рептилий, причем не окаменелых, как настаивала Рута, а всё-таки – живых. Ну, по крайней мере, по большей части, живых.

Возможно, я повторяюсь, но это ничего, ведь времени у нас много. Так вот, первый оркестр, пленивший меня блистательным исполнением Моцарта, стал источником постоянного беспокойства. Второй оркестр, который мы раздобыли к другом северном краю, называемом «Край ледяной воды», раздобыли с огромным трудом, и вовсе чуть не свел меня с ума постоянным нытьем и придирками… Ты, может, думаешь, что робот не способен сойти с ума? Еще как способен. С третим оркестром было еще хуже, а на пятом я понял, что мне всю эту ораву просто не прокормить. Вдобавок ко всему, случались и побеги… Сбежала арфистка, потом один из барабанщиков, самых мелких. В конце-концов, не выдержала даже Рута, сказала мне – распускай их. Но на тот момент своей бурной биографии я уже не мог жить совсем без коллекций. И тогда Рута предложила – давай вернемся и всё-таки разморозим того самого крокодила, навеки застывшего в глыбе льда (а надо сказать, к тому времени я уже хорошо и прочно о нем забыл)… Рута, корысти ради, стала принимать и другие меры - уж очень много на ней лежало забот по уходу за моими многочисленными оркестрантами… И вот, поскольку я не мог даже мысли допустить о том, чтобы расстаться с оркестрами и всей этой упоительной музыкой, она взялась истодтишка подсовывать мне старинные гербарии, где листья Вялой Мяты и Упадочника-Клевера были выложены в форме… Она стала льстить мне, говоря о том, что именно я, и только я, могу собрать лучшую на свете коллекцию рептилий. Вообще-то потом она стала говорить примерно так – «обширнейшая в мире коллекция рептилий, пресмыкающихся и земноводных». Вот так мы расширили категории тех существ, которые могли угодить в мои банки. После поимки двух чешуйчатых жаб, которые просто сходили с ума от злости, стоило мне только к ним прикоснуться одной из своих металлических конечностей, я был сражен. И влюблен. Да что говорить, у меня не осталось выбора. Я решил для себя так – услышанная музыка навсегда останется со мной, даже если мне придется отпустить каждого из музыкантов на все четыре стороны… Словом, я распустил оркестры. Многие из скрипачей выползали из моего подземелья буквально на четвереньках. Их охватила такая эйфория, что были готовы ползти и ползти навстречу новообретенной свободе, обливаясь слезами и царапая длинными ногтями холодную почву… Это было завораживающее зрелище, особенно когда на первых освобожденных арфистов и контабасистов упали косые лучи солнечного света… Короче говоря, спустя некоторое, довольно небольшое время, их и след простыл…Ни один не остался в подземелье по собственной воле, хотя это было самое умное, что каждый из них мог сделать… Ведь сам подумай: что их ожидало снаружи? Огромный и холодный мир, полный опасностей и неприятностей. Кругом, словно голодные волки, рыщут приспешники диктатора Му, у которых руки так и чешутся, если дело касается шатающихся без дела музыкантов и художников. Да, вот так… Думаю, вряд ли кто из них уцелел… Но я быстро перестал сожалеть об этих блистательных профессионалах, хоть они мне и подарили немало восхитительных минут – Вагнер, Скиапарелли, Ундарто, Воскопитетитти, Амбролотто…. Многие мелодии до сих пор звучат в моем металлическом сердце. Когда я слушал, к примеру, двенадцатую симфонию Амбролотто, казалось, будто я оказался на одном из небесных осторовов. Ни один робот не бывал на воздушных островах. Тем не менее, мечтать мне никто запретить не сможет… И я представлял себе плеск искусственного озера под ногами, ноты симфонии звенели словно робкие, очень слабые колокольчики, отвечая болтовне воды. Я ощущал аромат цветов и благовоний, видел прекрасных птичьих людей, поглощенных своими медитациями и песнопениями, их голоса тоже сливались с музыкой Амбролотто… Но я не способен скучать долго. Скоро воспоминания о моих оркестрах совсем изгладились из памяти, к тому же они были слишком уж неблагодарны – в моем плену им жилось совсем не так плохо, как может показаться на первый взгляд. К тому же даже весьма изысканная музыка композитора Амбролотто иногда выпускает колючие шипы, точно также как и самые красивые растения… Это так, пусть даже не все способны увидеть неявное противоречие сразу. Нам это легче сделать, нежели вам, рептилиям… О рептилиях я вспомнил к месту… Сразу оговорюсь, да и Рута настаивает, что называть мою коллекцию просто «собранием рептилий» – дело достаточно условное… Я начал с самого простого, как мне казалось тогда – с лягушек и жаб, простота которых, как можно догадаться, оказалась обманчивой. А что со мной случилось, когда они запели… Ну, это уж и совсем не передать. Сплошная феерия чувств. У меня даже левый болт внутри семнадцатого предплечья заржавел от переизбытка эмоций. И вот я постепенно втянулся. Довольно трудно было достать такое количество стеклянных банок нужного размера - а размеры, как ты сам теперь видишь, мой уважаемый пленник, мне потребовались разные. Но я и тут постепенно нашел выход из положения – к счастью, ливитоды, которым досталась моя коллекция корней Денны, еще раз встретились нам с Рутой на пути, когда мы рыскали по восточным деревенькам и проселочным дорогам в поиске двуглавой жабы Миецца, указанной в средневековом каталоге как своебразный гибрид жабы и ежа. Пресловутой жабы мы не нашли, зато Ысть нас как никогда часто посещала… На то были причины. Хоть на востоке и не было так холодно, как на севере, зато мы с Рутой так наглотались густой дорожной пыли, которая была здесь особенно горька, что оба почти вышли из строя. Трактиры, попадавшиеся на пути и очень похожие на грибы-поганки, прямо-таки выскакивающиеся из под-земли и словно желающие напугать всех и вся (с таким подходом к делу вряд ли сможешь заманить под свой кров усталых путников), - так вот, эти трактиры, которые, к слову сказать, встречались достаточно редко, насквозь провоняли ыстным абсентом. Ну да, мы рискнули зайти в один из них. Рута чуть не съела предложенный ей на десерт мухомор. Несмотря на свою механическую составляющую, она питала слабость к галлюциногенным грибам,- здесь я должен тебе пояснить: роботы не нуждаются в химических стимуляторах для своих мысленных полетов и медитаций. Я знаю, что вы, игуаны, да и птичьи люди тоже, склонны к этому. Но поскольку Рута, как я уже тебе объяснил, робот лишь на одну треть, то ей простительна была нелепая страсть ко всякой дряни… Разумеется, я заставлял и заставляю ее контролировать себя. По мне так пожирать фосфорную соль, как это делаете вы, игуаны (да, ты удивлён, но я об этом знаю, поскольку давно копил самые разные данные о вашем городе и его обитателях, и мне очень хотелось изловить такую вот маленькую беззащитную игуану), по мне так есть фосфорную соль – это всё равно что пожирать осколки стекла. Впрочем, и что такое есть толченое стекло – нам, роботам тоже непонятно, ведь в день нам достаточно одной капли машинного масла для смазки, ну и может, чуток пыльцы металлических бабочек, обитающих на верхней терассе одноименной башни – эта пыльца не относится к наркотическим и стимулирующим веществам, но она приятно пахнет и хорошо бодрит… Ну вот, надо же, вспомнил родину, город Имаго, и снова отвлекся. Вернемся к рассказу о том, как нам удалось раздобыть банки для коллекции рептилий – иначе я никогда не закончу, а ведь уже довольно поздно. В этом потном и вонючем трактире на восточной дороге, где я с трудом удержал Руту от пожирания скукоженного мухомора – но не удержал от не менее на мой взгляд мерзкой и пережаренной яичницы, мы повторно встретили блестящекрылую стайку знакомых ливитодов.

Они в обмен на пару стаканов теплого чая подсказали, где можно достать банки – оказалось, их можно купить у отщепенцев в Паноптикуме, ну или раздобыть у вивисекторов в районе Старых вокзалов. Дескать, уж там-то стеклянных банок, прозрачных и не очень, полным-полно.

Информация оказалась достаточно ценной, мы так и поступили. Рута не советовала мне сразу соваться в Старые вокзалы – ясное дело, она боялась вивисекторов как огня… Кстати, об огне. Известно ведь каждому, кто хоть чуть-чуть разбирается в географии, что поблизости от Старых вокзалов и городка вивисекторов с их слепыми птицами, зеркалами и безумными лабораториями расположены Картонные углы. А туда ни один робот в здравом уме и твердой памяти не сунется, поскольку улицы городка, где постоянно ведутся военные действия между громлами и огневиками – не лучшее место для прогулок. Словом, сначала мы двинулись снова на север, да-да, опять на север. Прежде я никогда не был в Паноптикуме, и скажу тебе сразу, драгоценный мой трофей, ты ничего не потеряешь, если и не побываешь там никогда. Уж очень унылое, черное место. Но вот пустых стеклянных банок в этом месте оказалось больше, чем нам с Рутой было нужно. Пришлось нанимать носильщиков из тамошней публики, чтобы дотащить эту тару до моих засекреченных пещер, а это, доложу я тебе, оказалось очень и очень неблизко. Воздушный шар с довольно вместительной корзиной, прячущийся с восточной стороны паноптикума, они нам не уступили – дескать, это было их сокровище, которым надо еще уметь управлять. В общем, в помощью носильщиков и несуразной повозки на громоздких колесах с алмазными спицами (как эти алмазные спицы сочетались с ужасающей нищетой обитателей Паноптикума, я не очень понял…) мы кое-как дотащили с полсотнистеклянных банок до моих пещер. Рута буквально валилась с ног. Ее аметисты от всевозможных дорожных тягот запылились и утратили блеск. Она говорила, что ей было бы куда приятнее и интереснее сесть где-нибудь на краю утеса и играть в бисер с ночными планетами и созвездиями, чем таскаться вместе с роботом-коллекционером по непролазным топям, рискуя тут и там нарваться на людоеда либо на еще менее дружелюбно настроенного огневика. Впрочем, когда мы доставили банки в положенное место, Рута оживилась, да и я – тоже. Ведь именно теперь начиналось самое интересное. Можно было собирать коллекцию. Тут-то мы и развернулись, ибо не было на свете того, что могло бы нас остановить.

Мы собирали танцующих черепах и древесных змей, мы тащили внутрь своей норки и прятали в банках гремучих гадюк и рогатых жаб-альбиносов, мелких и крупных, любых, без разбора… Всяких…Когда мне удавалось раздобыть для коллекции нового титанового горобчатого тритона, я с трудом удерживал внутри своей грудной коробки новые мечты о бабочек. Рута всегда старалась удержать меня от слишком опрометчивых движений, хотя порой это было очень трудно. По поводу бабочек она говорила, например, следущее – «уж если собирать бабочек, придется распускать ящериц и жаб, одно с другим не сочитается». И вообще, дескать, это же так банально – собирать бабочек. Неужели я никогда об этом сне слышал. Словом, вот так примерно и вышло, что мы с Рутой и собрали такую большую коллекцию. Разглядывая пятна на коже аксолотлей, вполне можно услышать и шум дождя… Хотя настоящий дождь идет и бьется очень высоко, очень далеко отсюда. Но здесь, внизу, маленькая игуана, всё не так, всё по-другому…Порой я даже не понимаю, почему многие мои экспонаты так хотят отсюда сбежать. Теперь стремятся сбежать лягушки и особенно, что ни говори, мраморные гекконы-перевертыши. Уже двое представителей этой неугомонной породы умудрились выбраться из банок, правда, попытка сбежать стоила им жизни. Ты, наверно, заметил, что многие представители коллекции хранятся в формалине? Вот, это и есть в основном те, кто пытался сбежать…Так что лучше и не пытайся…

Робот говорил со мной так долго, что мне казалось, это его безумное механическое бормотание длится множество часов. Может быть, даже несколько дней…Или лет?

И тут он впервые за всю эту «бесконечность» как будто прекратил желание участвовать лишь в монологе… Теперь он словно хотел моего ответа. И вот что он сказал:

- Видишь ли, хоть у меня в коллекции и не было прежде такой игуаны, как ты, я должен тебе кое в чем признаться. Дело в том, что мы с тобой уже встречались прежде. Вспомни… Постарайся вспомнить, хоть это, может быть, и трудно.

Он явно ждал моего ответа. Но я, как не старался вспомнить, ничего такого не обнаружил ни в одном уголке своей памяти. Я был уверен – этого робота я видел впервые в жизни.

- Я не помню, чтобы мы встречались, - ответил я.

Сказав это, я обнаружил, что звук моего голоса прозвучал настолько громко, что распространился по всему подвалу. Впрочем, меня это не удивило. Может быть, в горлышко банки был вмонтирован некий усилитель?

- Вспомни, - настаивал робот. – Мы с тобой встречались в городе Имаго.

- Но я никогда там не был, - сказал я.

- Никогда? – и тут он как будто заколебался, словно что-то вспоминая.

Наблюдать за ним, несмотря на всю сложность моего теперешнего положения, было даже забавно.

- Что ж, возможно, эта наша с тобой встреча в Имаго состоится в будущем. Потому что я действительно что-то такое припоминаю. Знаешь, ведь мы, роботы, знаем кое-какие секреты и умеем странствовать во времени. Скажу сразу – ты стоял возле башни стальных мотыльков.

Я почему-то подумал – этот робот точно сумасшедший… С другой стороны, почему бы не допустить мысль, что ливитоды и вправду научили этого незадачливого коллекционера странствовать во времени?

Видимо, он замолчал окончательно. А Рута за столь долгое время тоже явно удовлетворила всё свое любопытство относительно моего внешнего вида. И я почувствовал ужасную, опустошительную усталость.

«Ухо» и «рот» выползли из «моей» банки и вернулись к владельцу. Рута закатилась внутрь робота, вернувшись туда так же, как и появилась – через открывшуюся железную дверцу, чей скрип прозвучал отчетливо и злобно. Итак, они ушли. Оставшиеся в подвале «экземпляры» коллекции, мертвые и живые, спящие и еле дышащие внутри своих банок, словно притихли – я словно слышал вздох облегчения… Странное дело. Из меня словно выкачали всю энергию… Разве может неживое – а робот, несомненно, является частью мертвой механической материи, - так сильно и так негативно воздействовать на живое? Вопрос… Вопрос вопросов, но после монолога робота я хотел лишь одного – спать. Я улегся на дно своей стеклянной банки и тут же отключился.

Глава 27

Тридцать второй снежень. Беседа с Угго

Когда я очнулся, здесь по-прежнему царил полумрак. Робота не было, и у меня возникло смутное предчувствие, что в этой норе он сегодня вряд ли покажется. Экспонаты по-прежнему томились в своих банках, покорные и неподвижные. А некоторые и вовсе – мертвые…

Так прошел час, может быть, два. Я не мог шевелиться, не мог думать, мне оставалось только смотреть. Спустя очень долгое время, - возможно, несколько тысячелетий, - я уже начал запоминать, какие именно существа сидят в ближайших ко мне банках.

Каждое из них было настолько не похоже на своего соседа, что мне это было нетрудно. Слева от меня стояла пустая банка, справа – банка с речной саламандрой. Конечно, я мог лишь предполагать, что это именно речная саламандра. Потому что прежде мне не доводилось видеть представителей данного вида.

Изображение существа, которое попало в соседнюю банку, я видел в детстве, кажется, в одном из тех чудесных школьных учебников, которые идут в нагрузку ко всеми знакомой биологии и зверологии, - думаю, такой учебник понравился бы тому, у кого была мечта стать звероловом.

Картинки обычно располагались в конце, в цветной вкладке. Помню очень смутно, поскольку всё, связанное с началом своей жизни, для меня словно окутано дымкой… И это отнюдь не потому, что у меня плохая память. Не знаю, почему так…

Помню, что там, в этом детском учебнике, был в числе прочих цветной рисунок, подпись под которым рассказывала о том, что это – речная саламандра. Дескать, раньше подобные существа в изобилии водились в реке Соль, строили на ее дне крошечные, но довольно прочные поселения, весело играли в прятки, варили суп из ракушек и заплетали водоросли в длинные косы, пугающие рыб из-за сходства с хищными речными змеями. Дескать, жизнь саламандр оказалось не чуждой некоторойтеатральности – кто-то из способных нырять в довольно мутной речной воде игуан древности будто бы видел, что эти речные проныры разыгрывают целые спектакли. Есть у них и маски, которыми они прикрывают лица. Вроде бы, это маски смеющихся клоунов, пьеро, мимо и скандальных чрегаунов, маски животных и птиц. Кто-то видел, как саламандры надевают эти маски, натягивая их на свои длинные, дрожащие и мокрые носы, а потом играют на импровизированных сценах, сложенных из камней и увязшего в ниле плавника и полусгнивших досок… Конечно, когда я прочитал это сопроводительное описание в учебнике, мне показалось это сказкой. Однако сейчас я увидел перед собой именно то, что было на картинке. У саламандры был длинный, покрытый чешуйками нос. Один глаз, левый, был прикрыт бархатным веком, напоминающим многослойную бахрому диковинного цветка. Второй глаз был широко распахнут и, по всей вероятности, рассматривал меня, причем не без интереса. Во всяком случае, он совершенно точно смотрел в мою сторону. Пол этого существа пока оставался мне неизвестным, потому что половые признаки скрывались под клочьями тряпиц и ветоши. Эти лохмотья прикрывали тело речной саламандры почти полностью. Лишь голова и верхние конечности оставались голыми – на том же, что я предпочел обозначить как ноги, как будто было напялено некое подобие обуви, хоть и сношенной до неудобоваримого состояния. Я не мог бы назвать это ботинками и даже сабо, и валенками или сапогами тоже назвать не мог.

На лице саламандры залегли глубокие морщины и жравые пятна. Я невольно подумал – если бы только он…она… оно… заговорило! Возможно, мне тогда удалось бы обрести сообщника в моем неистовом желании побега. Одна мысль о том, что придется остаться здесь, в этом подвале, приводила в такое отчаянье, что я не мог и когтем шевельнуть… Словно впал в необратимую разновидность паралича. Относительно же цвета шкуры можно было сказать одно – видно, за те часы, пока я слушал робота и валялся в отвратительном беспамятстве, она меняла цвет столько раз, что сейчас эмоциональные рецепторы устали и отключились. Цвет был грязно-серый, пепельный, переходящий ближе к шейным перепонкам у совсем уж унылую белизну. Перспектива сидеть в этой банке годами, а возможно, и столетиями, не улыбалась. Слушать разглагольствования коллекционера, не имея возможности прекратить поток его несносной и явно полубезумной болтовни – именно это парализовало мою волю и именно это заставило меня приблизиться к той стороне банки, которая соприкосалась с банкой речной саламандры. Я увидел, что и она ползет ко мне навстречу, передвигаясь мучительными, нервными рывками. Было такое ощущение, что у нее перебиты кости…

Я достал из кармана плаща ребенка грибницы – стоило проверить, жив ли он еще. Он был жив… Видимо, каким-то волшебным образом он черпал силы из внутреннего источника влаги. Он расправил свои щупальца, которые быстро растеклись по стеклянному дну банки. Грибной ребенок заметно подрос. Но странное дело… Когда он чувствовал, что я собираюсь убрать его в карман, он снова скукоживался и становился меньше, и было видно, что сделать это совсем не трудно. Сегодня тридцать второй снежень, хотелось сказать мне. Тридцать второй снежень, а я даже не помню, что в этот день делали мои сородичи в городе Игуаны. Мне кажется, что я нахожусь в этой стеклянной банке так долго, что начинаю забывать кто я… Забываю о своём предназначении… Кто я? Я путешественник, который стремится во что бы то ни стало попасть в башню стальных мотыльков? Я – вор, который собирается украсть замороженное шапито? А может быть, я – просто одинокий чудак, чья цель состоит лишь в том, чтобы отыскать своего исчезнувшего друга? Туркиус, я скучаю по тебе… Мне тебя очень не хватает…

Прошлое нахлынуло успокаивающими и одновременно вызывающими тревогу волнами. В день, когда все игуаны просят море вернуть свои жабры, я никогда не спускался в море. Самое большее, на что я был способен, так это погрузиться в реку Соль, которая кое-где очень глубока… Особенно опасная глубина – возле заводов по производству фосфорной соли… Туда сливаются через трубы, похожие формой на лилии старых граммофонов, вещества, которые остаются после полной кристаллизации лиловой и синей соли. Эти вещества смешиваются с водой, и в городе Игуаны даже долгое время велись дискуссии по поводу того, не загрязняют ли они воду… Один профессор экологии провел в этой воде сутки, погрузившись в нее полностью. Следует сразу пояснить, что он обладал жабрами – а жабры, как я уже, возможно, раньше упоминал, обладает далеко не каждая игуана…Профессор выжил и тем самым доказал, что отходы фосфорных заводов вовсе не загрязняют воду. Лишь сказал, что дно реки там ведет себя довольно странно, опускается и поднимается как хочет… Воспоминания нахлынули на меня, да так, что я не мог справиться… Я видел самого себя, купающегося в реке Соль недалеко от фабрик. Когда я нырял, вечерние огни узких словно бойницы окон светились сквозь слой речной воды…Там пахло также, как и здесь, в банке – прелой, болотистой затхлостью. Но когда я выбирался после купания на берег, появлялись и другие ароматы, куда более приятной – пахло корицей из маленькой булочной на берегу, красной острой морковью из забегаловки, резиной воздушных шариков… Прошлое нахлынуло, но и настоящее оставалось тут.

Я мог бы, наверное, рассказать грибному ребенку о том, что собой представляет тридцать второй снежень и что в этот день делают обитатели игуаньего города. Мог, если бы помнил… Но я не мог вспомнить, я стал забывать о том, что когда-то был игуаньим хроникером. Остался только песок. Песок и затхлая речная вода… Успокаивала мысль о том, что здесь у меня, скорее всего, будет предостаточно времени для воспоминаний. Времени здесь, в этой банке, столько, сколько нужно… И даже больше, чем нужно. Чтобы вспомнить всё, что было, в мельчайших подробностях…И даже придумать то, чего вовсе не было.

Необычные всё же существа эти грибницы…Теперь я вспоминал своё пребывание в грибной оранжерее. Беседы с той, чей ребенок сидел сейчас передо мной в банке. Понимает ли он, в каком мы сейчас переплете? Удастся ли нам когда-нибудь выбраться обратно, под свет звезд, лун и планет, или он обречен освещать это унылое подземелье еще очень и очень долго?

Я заметил, что сегодня на лице грибного ребенка открылось целых пять глаз. Видимо, это было как-то связано с его растущей потребностью излучать свет. Конечно, этот тонкий, как паутинка, и слегка пульсирующий свет распространялся в основном от его щупалец-корней, но теперь, в полумраке подземелья, я отчетливо видел – глаза ребенка грибницы, обрамленные густыми серебряными ресницами, тоже светятся. И этот свет словно говорил со мной, тихо шептал мне – не стоит сейчас так глубоко погружаться в прошлое, это не поможет… Лучше подумать о том, как спастись. Как сбежать… Но лики из прошлого продолжали плыть перед глазами, перекрывая жаб и тритонов в банках примерно также, как полупрозрачные облака перекрывают белизну неба. Туркиус… и вдруг – Мецца! Рассказ Меццы, посиделки у костра вместе с Меццой, карта пути до игуаньего города для Меццы…Это было хронологически вроде бы совсем недавнее прошлое, однако, вспомнив о ней, я в полной мере почувствовал – после столь длительных разглагольствований сумасшедшего робота я словно заразился его безумием, - почувствовал, что даже моё прошлое, связанное с Меццой, стало далёким… Очень далёким…

Голос саламандры из соседней банки вернул меня к настоящей минуте. Я был удивлен, что услышал его, - она ведь не использовала никаких «выдвигающихся» приспособлений, как робот-коллекционер – ни рта, ни уха. И она сказала:

- Громче. Ты можешь говорить громче, и тогда я тебя точно услышу.

Я не заметил, как открывается ее маленький рот, несуразно торчащий из-под изящного длинного носа, загнутого, словно птичий клюв. Да, эта речная саламандра заговорила со мной, не раскрывая рта… Она была чревовещательницей? Ее голос звучал вязко и туго, он был похож на сжатую до предела пружину, на замазку для оконных рам…Он тёк мне в уши, словно густой сироп. Одновременно он был похож на старинного гостя, который долго добирался сюда, который пришел издалека…То, что она заговорила… Это показалось важным… Что, если вдвоем, объединив усилия, мы всё-таки придумаем, как выбраться из этих банок?

- Здесь очень скучно, - снова заговорила саламандра-чревовещательница. – Этот плен – убийственная рутина! И слова молвить не с кем. Но в твоих глазах я словно увидела проблеск здравого смысла. Многие из здешних обитателей давно превратились в овощи. В той или иной степени… Ну так, скажи же хоть что-то? Ты вообще понимаешь мои слова? И этот цветок рядом с тобой, чьи глаза светятся и горят, он вроде бы тоже обладает разумом? Откуда он у тебя?

Я решил хоть попробовать сказать ей что-то. Попробовать ответить. Первые звуки вырвались из моего горла с истерическим свистом, похожим на змеиное шипение.

И я увидел, что она ползет прямо ко мне, стараясь максимально приблизиться – теперь нас разделяли только два стекла – ее и моей банки…

- Эторебенок грибницы, - сказал я. – Это подарок, я взял его с собой в путь…

Мне казалось, что я говорю очень тихо, голос звучал так, словно я и сам стал чревовещателем, хотя, разумеется, такого быть не могло.

- Ты отправился в путь, а попал сюда. Это всё равно что угодить в замороженную воду.

- Я направлялся в город Имаго, - сказал я.

- Имаго – чудесное место, - сказала саламандра. – Дай угадаю? Ты хотел увидеть башню стальных мотыльков и замороженное шапито? Ведь так?

- Откуда ты знаешь?

- Это же очевидно…- ее лапы, покрытые лохмотьями, подобрались так близко, словно она уже покинула пределы своей банки. Впрочем, этого она, конечно, сделать не могла. Но всё равно мне почему-то стало неуютно. Я испытывал непонятную брезгливость к представительнице этой расы? Странно…

- Очевидно, - повторила она еще более уверенно. – Потому что почти все иноземцы… ну, во всяком случае, львиная их доля, - стремятся в Имаго именно ради замороженного шапито. Ну да ладно. В любом случае, ты уже вряд ли попадешь туда. Так что лучше сразу выброси из головы эти мысли.

- Мысли о свободе? Отсюда что, никогда не выбраться? Сбежать невозможно?

Я сам удивлялся, как это у меня вырвались столь смелые слова. Они меня выдавали. Выходит, я полностью доверяю этому существу? А если она возьмет и расскажет этому роботу, владельцу коллекции, что я хочу сбежать?

- Забудь про побег, - заявила саламандра. – С тех пор, как я тут нахожусь, - а я, уж поверь, здесь очень давно – многие пытались. Не один и не два…

- А сколько… ты можешь точно сказать, как долго ты здесь? – спросил я.

- Очень долго. Очень…уж поверь. Разумеется, нужно еще учитывать, что время в этом подвале тянется с особой медлительностью. Улитки могли бы объснить это лучше. Глыбовидкам видней… Но и я, конечно, способна кое-что замечать. А что бы не путаться – ибо ты сам увидишь, что разум в этом подвале начинает туманится, - я делаю зарубки.

- Зарубки?

Я читал в приключенческой литературе, как пленники старинных тюрем делали зарубки – черточки на камне своей камере или дереве своей кровати. Каждая черточка означает неделю, месяц либо год. Может быть, саламандра царапает стекло своей банки? И каждая новая царапина говорит ей о том, что она провела здесь еще одну новую пятницу? Или новый сфумато? Сколько она находится здесь? Месяц? Два? Тысячу лет?

Я не знал, как долго могут жить речные саламандры.

Словно отвечая на мои мысли о зарубках, она вдруг повернулась ко мне левой стороной своего покрытого лохмотьями тела, и я увидел, что с этой стороны у нее не две лапы, а целых шесть… Выглядело это непривычно, слишком непривычно. Самая ближняя к хвосту лапа, видимо, являлась ногой, потому что была обута в нечто вроде драного ботинка… Но, конечно, она повернулась ко мне этим боком не для того, чтобы продемонстрировать мне свою обувь. Я вижу на ее плече – вернее, на том, что мне самому проще считать плечом, - на участке кожи между ее головой с длинными наростами, похожими на водоросли, покрытые чешуей, и самой верхней рукой – я вижу на этом участке кожи шрамы. Она делала зарубки на собственной коже! Я не стал спрашивать ее о том, что значил каждый ее шрам, а она заговорила о другом.

- Поверь, достаточно времени. Я нахожусь здесь… И за это время было немало побегов. Я хочу сказать тебе – меня зовут Угго, я речная саламандра Угго, и речная саламандра Угго с уверенностью может утверждать – ни один из этих побегов не увенчался успехом. «Увенчался»… Слово-то какое… Вместо заслуженной короны – венца за храбрость и упорство, ведь даже попытку побега в здешних условиях осуществить непросто, - их увенчивали разными металлическими приборами – этот безумец, наш хозяин, проводил над несостоявшимися беглецами всякие эксперименты… Видно, хотел выяснить, как это сама мысль о побеге могла зародиться в их головах… Но в результате они умирали. Они оставались в своих банках… Просто-напросто гибли там. А потом он просто заливал внутрь особый спиртовой раствор – чтобы экспонаты его коллекции не «испортились». Скажу тебе – он совершенно безмозглый, наш хозяин. Когда-то мне случалось бывать в городе Имаго, я не скрываю, хоть речной саламандре там делать нечего, саламандра вроде бы должна жить в реке, скажешь ты… Но я всегда отличалась повышенной степенью любопытства. Мне доводилось много странствовать, поверь. Жаль, что мое странствие закончилось здесь… Так вот, наш хозяин – робот, как ты уже смог, конечно же, убедиться… В городе Имаго много роботов. Леввестрольны там тоже частые гости, бывают там и слуги диктатора Му из города Запрещенного искусства, и много там и прочих странных личностей, доложу я тебе, но роботов там столько, сколько… гм… какой бы тебе привести пример, чтобы ты сразу понял? Скажем, видел ли ты муравейник когда-нибудь? Нет? По глазам вижу, что муравейники ты встречал. Так вот, роботов в городе Имаго также много, как и муравьев в муравейнике. К осени их почему-то становится еще больше – видимо, они клонируют сами себя. Ну да, это вполне вероятно… Так вот, среди такого огромного количества роботов нашелся один такой, совершенно безумный, который и стал нашим коллекционером. Остальные, поверь, полностью нормальны! Мне доводилось играть с ними в шашки и домино, в жмурки и догонялки, мне случалось танцевать с ними гадриль, краковяк и панцирелло…

- Панцирелло?

- Ох, ты никогда не слышал о панцирелло? Это такой медленный и удивительно успокаивающий танец. Особенно хорошо знают все па большие пещерные черепахи… О чем я? О роботах. Среди них есть весельчаки, есть и печальники, и я даже готова была предположить в них наличие души, до тех пор, пока не попалась нашему механическому хозяину, до тех пор, пока не угодила в это подземелье. Саламандры должны жить в реке, или уж, в крайнем случае, в огне, говорила мне прапрабушка… И это также верно, как и то, что ливитоды любят возиться со своими часами. А я вот, наоборот, вечно лезла из родной стихии, вечно старалась выбраться из реки, меня манили города с их уродливой толчеёй и бугристой черепицей, города с их бульварами и трамваями, органными залами и трансформаторными будками, я ползла изо всех своих лап, не зная устали и рискуя быть раздавленной, просто потому, что хотела послушать, как играют скрипачи в кафе, или увидеть канатаходца над площадью… Любопытство обошлось мне слишком дорого. Но я всё говорю о себе, рассказала уже столько… Скажи хотя бы своё имя. Кто ты?

- Я игуаний хроникер. Когда-то, очень давно, я вёл календарь в своём городе. Согласно указанию Великого Ывзиря…

Не знаю, почему я так охотно стал ей всё это рассказывать… Действительно, не знаю. Но я стал говорить, потому что то, что сказала она, слишком меня пугало. К тому же начинал отдавать себе отчет, что начинаю испытывать голод.

Я вспомнил, что с тех пор, как угодил сюда, ничего не ел. А ведь я сижу в этой банке уже довольно долго… И я спросил:

- Он не приносит сюда еду?

- Ты хочешь есть? Забудь…Здесь тебе придется свыкнуться с чувством голода. Еду он, конечно, раздает, но крайне редко. Иначе, как ты понимаешь, слишком много возни… Ему приходится извлекать каждую рептилию из искомой банки и чистить ее. Когда я говорю – «ее», я, разумеется, подразумеваю банку. Рептилии и амфибии чистятся сами. Так что еду он приносит. Но, повторяю, очень редко. Привыкай… Знаешь, в таком положении дел есть даже свои преимущества. Когда ничего не ешь десятилетиями, в ход идут самые изысканные галлюцинации и полеты, каких никогда не добиться, если ты на свободе и к тому же сыт… Я понимаю, для тебя сейчас это слабое утешение, игуаний хроникер. Хроникер –какое странное слово? Можешь объяснить, что это значит?

- Я вел календарь, - ответил я. – Игуаний календарь. Я и сейчас продолжаю вести его по привычке. Только в своей голове… Но если нам удастся сбежать отсюда, А тогда… до того, как попал сюда, я вел его, чтобы передать потом Великому Ывзирю.

- Мне доводилось слышать об игуанах и даже об их городе, и об их море на востоке. Вот только об Ывзире слышу впервые, на самом деле, в первый раз…

Это ваш правитель? Он среди вас главный?

- Да это, на самом деле, не столь важно сейчас, - заметил я. – Но если тебе интересно, скажу… Формально он самый важный человек в городе, но только потому, что способен на длительные медитации, и при этом не применяет фосфорную соль, которую очень любят игуаны…

- Фосфорная соль – это что-то вроде наркотика? Разновидность галлюциногена? – спросила саламандра, а потом добавила:

- Если ты любишь такие вещи, поверь, - здесь тебе это не потребуется. Потому что ты будешь погружаться на самую большую глубину безо всякой соли. Кстати говоря, я забыла сказать – робот время от времени распыляет в подземелье какой-то дурманящий газ, чтобы мы меньше испытывали голод… хм… и при этом даже без еды не склеили раньше времени ласты… Кажется, так говорится? Поэтому галлюцинаций здесь хватает. А вот твой пятиглазый друг, похоже, отправится на тот свет довольно скоро. Ему ведь нужна не столько еда, сколько вода – ведь так?

Я понял – она говорит о ребенке грибницы...

И вдруг я подумал о Мецце – где она теперь?

- Да, ему нужна вода, - рассеянно ответил я. – Так ты говоришь, все, кто пытались сбежать, погибли? А может, это и к лучшему? Может, это более разумный выбор, нежели тихо гнить здесь?

Она недовольно зашипела. Я не мог понять, откуда доносится омерзительный, скребущий по нервам звук, пока не увидел, что откуда-то из шеи саламандры выползают фиолетовые струйки дыма.

- Жизнь всегда жизнь. Никогда не знаешь, как всё повернется... С ним ведь может что-то случиться. Что-нибудь плохое. Скажем, однажды наступит день, когда он просто не придет сюда. Ведь может же это произойти? Почему бы и нет? Каждый вечер я засыпаю с этой упоительной мыслью…Знаешь, он ведь очень сильно зависит от Руты... Однажды он, как обычно, разглагольствовал тут несколько часов, и нечаянно проговорился – рассказал о том, что именно Рута помогает ему содержать его механическое тело в полном порядке: заменяет те винтики и болты, которые вышли из строя, поёт для него, чтобы некоторые детали оставались мягкими и не ржавели, смазывает особо важные участки липовым маслом… Словом, без неё он как без рук. Она, впрочем, тоже от него зависит, потому что и в ней есть механические части, за которыми нужен уход. Получается, они взаимозависимы. Они оба довольно часто и надолго покидают это место, они уходят отсюда, чтобы раздобыть новые экспонаты для своей дурацкой коллекции. А в этих местах бывает довольно опасно. Разные сомнительные личности рыщут по здешним дорогам, мне ли не знать. И чем ближе к великаньим норам или к городу Запрещенного искусства, тем опаснее. С ними ведь может что-нибудь случиться? Или с роботом, или с ней? А еще лучше – с ними обоими! Вот тогда-то и можно подумать о том, как выбраться отсюда…

- Но не раньше?

- Не раньше. Знаешь, пока он снова не пришел и не нырял в свои бесконечные монологи…

- А он часто так делает?

- У тебя еще будет возможность в этом убедиться…Очень часто. Так вот, пока его нет, я могу тебе о чем-нибудь рассказать… Если тебе, конечно, это интересно…

- Разумеется, интересно, - поспешил я заверить ее…

Я вообще боялся, что она замолчит. Меня уже не пугали ее веки, покрытые бахромой складок, не пугали зарубки-шрамы на боку. Если саламандра выжила здесь, то и я, в конце концов, смогу…

Пока в моей голове бродили такие вот не очень связные мысли, она стала рассказывать мне о себе:

- Знаешь, хронист, - ты ведь называешь себя хронистом?

- Да, можно и так… - откликнулся я. – А можно и составителем календаря. Но теперь даже не знаю, имею ли я право называть себя так. Ведь он… то есть робот… забрал мой рюкзак, где хранились все записи. Их время от времени забирала механическая птица, чтобы доставить в канцелярию, в город Игуаны. Великому Ывзирю…

- Забудь, - сказала самаландра. – Вряд ли твой рюкзак сохранился. Что же касается меня… Когда я угодила в железные лапы к этому психу, то тоже тащила с собой множество вещей. Это было так давно, так давно, что я уже не помню, какими были эти вещи… Но я не способна припомнить, была ли это тележка на колёсиках, или просто рюкзак, как у тебя? А может, со мной даже странствовала глыбовидная улитка-наемница, которая несла мой багаж? Не помню, не могу вспомнить…Но странствуя, я всегда таскала с собой множество сувениров и самого разного барахла… Да, может быть, в это трудно поверить, глядя на меня… И ты скажешь мне – Угго, да что ты такое говоришь, в конце концов? Разве такое возможно? А я отвечу тебе: да, возможно! Я таскала с собой маленький музей, целый музей… Уж если Угго выбралась из своей родной реки, то это не значит, что она ничего не взяла с собой в дорогу! Ну да, я начинаю припоминать – у меня было множество вещей, у меня был мини-орган, чтобы слушать кантаты и фуги, у меня были расписные подушки и подвески с деревянными колокольчиками, веера и клубки шерсти, шкатулки с редкими минералами и списки рецептов, по которым можно было без труда приготовить тысячи супов и восемнадцать разновидностей целебного чая… А мои костюмы… А мои ботинки – ох… Тебе это, может быть, неизвестно, но любая саламандра весьма неравнодушна к ботинкам. Ботинок должен быть правильным – лапы в нем не должны уставать, шнурки способны завязываться сами по себе, также некоторые из семейства ботиночных не пропускают внутрь ни капли влаги, а ведь это, поверь, так важно в реке! Словом, я помню, что это всё я таскала с собой в своих странствиях, и это совсем не мешало… А теперь всё пропало, всё! Я потеряла все эти вещи! Но подожди… Может быть, тебе совсем не интересно слушать мой рассказ?

Я энергично закивал, показывая своей сестре по несчастью, что крайне заинтересован в том, чтобы она продолжала говорить, - хотя предпочел, чтобы она побольше рассказывала о городе Имаго и башне стальных мотыльков, чем о своем потерявшемся скарбе…

- У меня была трудная биография. Можно сказать – боевая. Однажды я попала в цирк, небольшой цирк в городе Старых стеклянных вокзалов. Слышал ли ты хоть что-нибудь об этом месте?

- Цирк? О цирке нет, не слышал. А о стеклянных вокзалах я слышал, есть кое-какие сведения… Я даже поместил их на свою географическую карту.

- Ты путешествовал с картой? Ну надо же… Это просто удивительно…Что ж, можешь теперь включить в нее и это место, сопроводив его значком «Опасно!!!». Я вот всегда странствовала без карты, впрочем, это сейчас не важно, потому что сегодня мы с тобой, с картой или без, сидим бок о бок в своих банках.

Я подумал – было бы лучше после того, как саламандра выговориться, снова заговорить с ней о возможном побеге… Свернуть ее хоть как-то на эту мысль. Но пока мне лишь оставалось ее слушать, тем более что она собиралась рассказать о городах и местностях, которые располагались намного восточнее города Имаго, и о которых я почти ничего не знал. И мне оставалось лишь верить этой саламандре на слово…

-Старые вокзалы… - казалось, она погружалась в воспоминания всё глубже. – Мне еще повезло, что я попала в тот цирк! Там надо мной издевался лишь дрессировщик. Правда, он был способен довести до исступления и деревяшку… А ведь я, да будет тебе известно, сделана отнюдь не из дерева… В моих жилах течет пусть и лиловая, но всё-таки живая кровь… Слышал когда-нибудь о вивисекторах? Так вот, именно они заправляют всем в районе Стеклянных вокзалов. Они, ну и, может быть, еще зеркальщики. Но у зеркальщиков, обслуживающих лишь свои зеркала, вынужденных всё время отгонять от них птиц, в Стеклянных вокзалах нет никаких прав. Сила на стороне вивисекторов, это точно. Я бы, может, никогда не сунулась в столь опасное место, я ведь вовсе не так сумасбродна и безумна, как бы, вероятно, думаешь… А тогда я просто убегала из другого места, которое казалось еще более опасным. То есть из Картонных углов, расположенных совсем недалеко от старых вокзалов. В тот день лил дождь, но громлы, как нарочно, затеяли на улицах городка нешуточные потасовки с огневиками, так что я еле-еле смогла унести из Картонных углов ноги. А ведь мне хотелось только послушать их знаменитую оперную диву, громлиху Гевизу. Я застряла возле обшарпанной афишной тумбы на одном из перекрестков, выкрашенной в плотный коричневый цвет (потому что всё здесь, в этом городе, было бежево-шоколадным), застряла, алчно разглядывая певицу с широко разинутым ртом, выделявшимся черной дырой на картонном лице – ведь все громлы, как тебе, может быть, известно, сделаны из бумаги и картона. И вот я уставилась на афишу с изображением этой картонной дивы, дождь лил как из ведра, а я размышляла, пустят ли саламандру в оперный театр. В дожде, по сути, не было ничего удивительного, ведь на дворе стоял мартобрь, поэтому погода вела себя вполне предсказуемо…Пока я старалась потихоньку, притворяясь безобидным ужом, подобраться поближе к воротцам оперного дворца, стало ясно – не всё так гладко в королевстве датском, как хотелось бы…На боковых от дворца улицах засуетились и забегали многочисленные громлы. Их пастельно-оливковые и бежевые картонные куртки с капюшоном, бумажные курточки и бумажные же лица скоро покрылись подтёками воды. Вода, громко и сердито булькая, вылилась из водосточных желобов, сделанных из горфированного алюминия, что особенно странно выглядело в городе, построенном почти сплошь из прессованной водоотталкивающей бумаги и картона… Я осторожно проползла мимо фонтана – здесь дождевая вода смешивалась с той, что струилась из изящной гипсовой розетки. В Картонных углах понимают толк в искусстве подумала я – как говорится, диктатора Му на вас нет…В том же фонтане я разглядела труп громла с обожженным плечом. Очень юный, совсем ребенок, подумала я. Тут же валялась газета, я смогла прочесть заголовок, поскольку с детства владею более чем тысячей языков: «Сегодня громлам, проживающим в районе пятой улицы, придется отразить нападение огневиков…» И так далее. Где-то совсем рядом кто-то сбросил со второго этажа цветочный горшок. Орудие не попало ни на громла, ни на огневика, - лишь рассыпалась холодная и белая бумажная земля, хрустнули листья, взметнулись кверх ногами обнажившиеся беззащитные корни… Отчетливо запахло гарью. Восемь огневиков спускались по винтовой лестнице дома, который был совсем близко к площади, где я пыталась спрятаться от этой заварушки… Мне казалось, что буквально отовсюду бегут огневики и громлы, - но те восемь, что спустились откуда-то сверху и выглядели как сполохи танцующего огня. Если бы где-нибудь на свете жили огненные, а не речные, они вряд ли смогли бы гореть ярче. Я испугалась, пора было уносить ноги… Не судьба, видно, мне было услышать пение здешней знаменитости… Да и горожам было не до этого – тут и там сверкали сполохи огня, здесь и там летали горящие снаряды и звучали крики подожженных коричневых и палевых громлов. Их страдания не способен был облегчить даже проливной дождь…И этот же дождь, льющий на пылающие спины огневиков, не имел ни малейшего влияния на пламя… Словом, я решила, что лучше всего мне будет немедленно убраться из Картонных углов, наплевав на певицу – вряд ли у меня получится просочиться внутрь оперного дворца, да и сама опера в свете происходящей заварушки состоится ли? Я вернулась мимо фонтана к афишной тумбе, миновала очередной бумажный угол – оберточная бумага, сорт тридцать четвертный, - и пыталась найти выход из города, потому что уже не могла вспомнить, как попала внутрь. Мои кожные покровы промокли насквозь, но я почему-то была уверена, что если бы какому-нибудь огневику вздумалось пальнуть в меня куском пламени, я бы тут же сгорела как свечка… Наконец мои многочисленные лапы отправили мне сигнал – ох, я, кажется, нашла нужную улочку. Прямо из старого булыжника мостовой вылезали старые рельсы… Трамвайные? А может быть, всё-таки железнодорожные? Они должны вывести меня прочь из этих Картонных углов – справа остался магазинчик миллиметровой бумаги, а слева - лавка с гигантской вывеской «Циркуль». Я решила накрепко запомнить для себя, что эти углы – красивое с точки зрения эстетики место, - как же, все эти арки из прессованного картона, фонари из оберточной бумаги, почтамт из золотой конфетной фольги и лестницы из ажурной алюминиевой проволоки, а еще тумбы, безумное количество афишных тумб с обрывками афиш, меланхолично и очень тихо шепчущих на ветру, ну и конечно, легендарные оригами, изображающие животных, небесных людей, диктатора Му в разных его вариантах, Паноптикум, стадо глыбовидных улиток, пасущихся в открытом поле… Я видела в витринах мастерских по изготовлению оригами дирижабли и аэродромы из тончайшей папиросной бумаги чистого ванильного оттенка… Словом, что спорить, место красивое, и вся эта красота, думается мне, заслуга громлов – но к чему она, если в углах вы рискуете в любую минуту сгореть заживо? В общем, я покидала это место, просто шла по трамвайным рельсам – тогда я еще не знала, что они, совершенно точно, не трамвайные, а железнодорожные, - шла, надеясь, что рельсы выведут меня из эпицентра громлеогневого урагана. Я увидела мелькнувший впереди силуэт с птичьей головой. Эта птица внешне очень смахивала на человека – на нём был надет костюм-тройка – когда он обернулся, потому что тоже заметил меня (я передвигалась, как видно, слишком неосторожно и шумно), мне удалось в деталях расглядеть, что этом птице-человеке надеты брюки с тщательно отглаженными стрелками, пиджак и даже галстук! Но голова казалась птичьей – выпуклый глаз оглядел меня с явным неодобрением, черные перья слегка топорщились, а клюв из-за его длины и загнутости выглядел и вовсе угрожающе. Это существо, эта птица – потому что из-за явно птичьей головы я всё же склонна была классифицировать его как птицу, - она торопливо покидала город, также как и я, придерживаясь железной дороги, на которой отсутствовал поезд...

Слушая Угго, я почувствовал, что окончательно потерял все силы – сейчас мне хотелось то ли уснуть, то ли просто уйти в некое неосознанное, невменяемое состояние. И при этом не хотелось, чтобы она замолчала – как-никак, рассказывала она о своей дороге, и это было бы очень интересно, если бы я услышал ее рассказ в других обстоятельствах. Но плен оставался пленом. И больше всего мне хотелось одного – придумать, как выбраться отсюда, сначала из этой стеклянной банки, а потом из этого подвала… А она пока продолжала говорить:

- Забыла сказать тебе – у птицеголового на спине было закреплено на скобах большое овальное зеркало. Здесь не обошлось без зеркальщиков, подумала я. Значит, это птицеголовое существо имеет какое-то отношение к вокзалам, ведь именно там и живут зеркальщики… Наверно, я сейчас вспоминаю и рассказываю всё это слишком подробно, ну и пусть, делать то нам тут, в банках, всё равно больше нечего. Лишь вспоминать… Дождь прекратился, костюм с птичьей головой двигался вдоль железнодорожных путей и быстро исчез из виду. Картонные углы остались позади, но приблизительно к вечеру меня угораздило попасть в еще более опасное место. Я двигалась по рельсам не слишком медленно, но и не слишком быстро, сокрушаясь о том, что мне так не удалось услышать оперное пение знаменитой громлихи. И стоило после этого лезть в столь сомнительные места. Не успела я так подумать, как на горизонте показался первый Стеклянный вокзал. Сначала я увидела огромный купол здания, выложенный цветным и прозрачным стеклом – в нем беззаботно играли закатные лучи. Логично было предполагать, что железная дорога рано или поздно приведет на вокзал, но меня почему-то удивило это здание, похожее на цветок, распустившийся в пустоте. Темнело не слишком быстро, и еще не подобравшись к зданию вплотную, я видела, что поблизости никого нет – ни железнодорожных работников, ни пассажиров. Я подходила к вокзалу всё ближе и вскоре разглядела, что многие окна разбиты, а пробоины увиты ржавым плющом и горехвосткой. Лисья шкура у подножия семафора не могла никого насторожить и испугать – она лежала на сухой почве плоско и безобидно, глаза мертвого зверька отливали в полумраке голубой прозрачностью. Я заметила пустую будку железнодорожного смотрителя, застрявшую среди путей, словно неказистый пухлый гриб: дверь была незаперта, замок висел на петле словно театральная декорация. Внутри все предметы и буквально вся мебель оказались покрытыми толстым слоем пыли: чайник, кружка с отбитой ручкой, плед с вышитым нефритовым носорогом. Часы со стрелками показывали, что время здесь остановилось уже очень давно. Я задремала прямо в углу этого странного помещения, и всю ночь меня одолевали кошмары – некие личности в бинтах. Я тогда еще не понимала – сны предупреждали о новых опасностях, окрестности Старых вокзалов кишмя кишат вивисекторами, ищущими новую глупую добычу для своих экспериментов. Если оценивать любого вивисектора по шкале «Норма - Полное Безумие в духе Пятничного Шляпника на воскресном чаепитии», где норма находится в самом низу, а безумие – сверху, то любой вивисектор окажется на самом верхнем этаже вместе с нашим хозяином-роботом. Не ислючено даже, что они с легкостью найдут общий язык и с радостью расскажут друг другу о своих бедах – например, робот поведает о трудностях охоты на пятно-аксолотля Индиго, а вивисектор посоветует нашему хозяину использовать особые ловушки, приманки и капканы-челюсти. Примерно, так. Ты спросишь меня, откуда я так хорошо знаю повадки вивисекторов? Да уж, довелось мне почти год провести время в районе самого северного вокзала, а там вивисекторов пруд пруди, как свежих лягушат в пруду. Они не позволяют себе злоупотреблять медитациями и химическими веществами, расширяющими сознание – они всегда собраны и сосредоточены. Не случайно на их древнем гербе изображен скальпель. И если старые вокзалы и парикмахерские в тех местах производят впечатление заброшенности (кстати сказать, обманчивое), то интересно, что бы ты сказал, если бы увидел их лаборатории? Хотя, сразу говорю, это такое место, которое лучше не видеть… Бинты, ножи, хитроумные приспособления, клочья шерсти, перья, хвосты и отсеченные головы на алюминиевых подносах. И повсюду в восстановительных отсеках этих лабораторий – шатающиеся по коридорам производные вивисекторских экспериментов - ужасные, словно воплотившиеся в явь беглецы из кошмаров. И тут уж, если ты забрел в такое место, лучше не торопиться – всё равно бежать вряд ли удасться. Постарайся слиться с грязной обшарпанной стеной, слиться с тенью, притвориться пятном на портьерах – глядишь, может быть, так тебя и не заметит новый экспериментатор, снующий здесь и там со своим остро отточенным скальпелем. В этом месте даже в моих воспоминаниях расплывается по поверхности воды и карты обширное белое пятно, не изученное картографами и прилежными мореплавателями – как знать, возможно, когда-нибудь я найду в себе силы вспомнить, что я делала в лаборатории вивисекторов близ самого западного вокзала… или самого северного? Вот говорят еще, что город запрещенного искусства тоже – весьма неприятное место. Так говорят, и я склонна верить. Кто хуже – приспешники диктатора Му или вивисекторы? Не знаю – как видно, не мне, крохотной и старой речной саламандре, отвечать на этот сложный и почти философский вопрос. Слуги Му ненавидят искусство во всех его видах, а вивисекторы считают свою работу по производству новых существ из «старого и скучногот материала» чем-то, весьма приближенным к высокому искусству. Для нас же с тобой сейчас намного хуже и тех и других – тот, кто держит нас взаперти. Впрочем, прости, я без конца отвлекаюсь. Здесь я немного перескочила… Выспавшись в той железнодорожной будке, я не догадалась сделать круг, обогнув всю эту вокзальную область. Причем меня ведь мучил не столько голод, сколько любопытство. Поесть то я могла и чертополох, растущий вдоль путей… Но мне так захотелось сладких булочек – и даже не столько булочек, ведь речные саламандры плохо приспособлены к пище из теста, - сколько из-за желания просто посидеть в теплой кондитерской возле блюдца или даже чашечки с горячим кофе… Может быть, официант, пусть даже и птицеголовый, опустит блюдце с дымящейся и такой ароматной жидкостью на пол – ведь сидеть на стульчиках и табуретах речные саламандры не умеют… Кругом будут гореть светильники, шипеть на маленьких сковородках маленькие блинчики. Словом, я размечталась почему-то об этом уюте, а следовало подумать о вивисекторах. Ржавая и насквозь сырая листва лежала под лапами. Ближе к вокзалам, чьи стеклянные крыши и фасады были похожи на склеенные из обломков фарфоровые тарелки, мои усталые лапы почуяли черепицу под ногами – где-то тут начинались дорожки, которые мало-помалу превратились в улицы…Здесь я вынуждена снова сделать пропуск, иначе выходит, что я рассказываю тебе слишком подробно. Но знаешь, если ты устал, то я могу и завтра продолжить.

Я поспешил ей ответить:

- Вот уж нет, ты же переходишь к самому интересному – вот-вот расскажешь о вивисекторах. Я ведь слышу о них впервые… Кажется, впервые… Ну что ж, выходит, я был совершенно неподготовлен к своему странствию. Меня пугали великанами, а надо было опасаться о вивисекторов и Старых вокзалов.

- Ну, поскольку твоей целью был город Имаго, ты мог никогда и не попасть в район вокзалов – вокзалы расположены намного дальше к востоку. Восточнее…Ты не мог знать. А вот великаны как раз не так уж и опасны, как о них говорят…

- Правда? А мне в своё время вручили даже памятку об опасности великанов.

Мне показалось, что нос саламандры еле заметно шевельнулся, вздёрнувшись кверху – я не знал до той минуты, как улыбаются речные саламандры, просто потому, что мне почти ничего не было известно об этом народце, но в тот момент я мог бы поклясться: она улыбалась, причем улыбалась носом.

- Знаешь, это всё дорожные байки. Люди, дербенфлюцы и ливитоды… э… да что там говорить, даже леввестрольны в придорожных трактирах и деревеньках очень любят преувеличивать. Не случайно спустя какое-то время я стала во время своих скитаний обползать эти вроду такие радушные и уютные приюты для путников стороной. Понимаешь ли, иногда невредно поберечь свои уши…

- Ты улыбаешься? – не выдержав, всё же спросил ее я. – Извини, может, это и бестактный вопрос, - просто я прежде никогда не встречал речных саламандр и не знаю, умеете ли вы улыбаться…

- Ну что ты, я совсем не обижаюсь на тебя, - сказала она, щёлкнув хвостом по стеклянному дну банки. – Конечно, мы умеем улыбаться. Неужели ты думал, что улыбка не может родиться в толще мутной речной воды? Для справки сообщу, что только вам, верхним жителям, речная вода кажется мутной. Для нас она насквозь прозрачна. И пронизана солнечным светом… Поверь, улыбке там самое место. Разумеется, я улыбаюсь. Просто меня развеселили твои слова о великанах. Кто-то даже целую памятку написал… Ох уж эти мне бояки…

И она фыркнула.

В слове «бояки» мне послышалось что-то детское…

- Спасибо, что развеселил. Сколько уже сижу в этой банке, а не помню, чтобы мне было так… хм… забавно.

- Между прочим, эту памятку написали леввестрольн и птичий человек. Мне же ее торжественно вручили в придорожной харчевне, поскольку я объяснил, что двигаюсь в сторону Имаго…

- Да уж, леввестрольны известны тем, что недолюбливают великанов. Это неприязнь продолжается с весьма стародавних времен. Да и птичьи люди, насколько я их знаю, тоже не отличаются смелостью. Лучше бы, честное слово, призадумались как следует о настоящей опасности. Точнее, опастностях – число, заметь, множественное, Например, мне вот никто не сказал, что на дороге можно угодить в плен к такому отмороженному маньяку, как наш хозяин.

- Знаешь… Можно я скажу? Мне отнюдь не импонирует… больше того, мне даже претит, что ты называешь этого робота «хозяином». Да, сейчас мы в его руках, но

это ведь не значит…

- Значит! – довольно бесцеременно перебила она меня. – Еще как значит! Говорю тебе, ты тут – надолго! Лучше сразу отбрось ложные надежды… Так вот, возвращаясь к нашим баранам… точнее, к великанам. Я вовсе не утверждаю, что они совершенно мирные и безопасные существа – я просто смею заявлять, что опасность их в окрестностях города Имаго и леввестрольих нор сильно… да что там!... очень сильно преувеличена… Если ты захочешь, то я когда-нибудь расскажу тебе о великанах. Ведь времени для этого у нас будет просто уйма. Просто хотела сказать, что об истинных опасностях вроде нашего механического хозяина или, допустим, вивисекторов, никто на дороге предупреждает. А зря… Зато паникёры-леввестрольны очень любят сгущать краски, когда говорят о великаньих камнях – на самом деле почти пасторальное, до крайности красивое и до чрезвычайности романтичное место…

- Не все леввестрольны одинаковы! – на сей раз я сам осмелился перебить Угго, почти удивляясь собственной горячности. – Кстати, перед тем, как угодить сюда, я разговаривал с леввестрольном по имени Мецца. Заснули мы вместе, а очнулся я уже тут… Но подожди, я не об этом хотел сказать…Просто она – типичнейший леввестрольн с виду, синяя кожа, заостренные кончики ушей…

- Это еще не о чем не говорит, - сказала саламандра. – Синие уши. Подумать только… А ты не думал, что перед тобой просто могла предстать перекрасившая кожу обитательница небесных островов? Они мастера на такие штуки… Впрочем, ладно. Леввестрольн так леввестрольн, не буду спорить.

- Я просто хотел сказать тебе – она рассказывала мне о великанах. У нее был лучший друг, великан. Удивительно, если вспомнить, как сильно ненавидит ее народ великанов. Так вот, они долгое время дружили, рассказывали друг другу свои секреты – у них была полная идиллия, никто никого не съел… Так что, получается, не очень то правдивы байки о том, что великаны поедают всё что шевелится…Мецца прожила с этим великаном несколько месяцев среди диких камней, а потом он отправился в город запрещенного искусства на заработки. Вот такая история…

- Что ж, охотно верю, - откликнулась саламандра. – Твоя знакомая, Мецца – она весьма оригинальна… Она очень необычная. Мне даже немного жаль, что ее сейчас нет с нами… Нет, ты не подумай, конечно, что я столь жестокосердна, что желаю ей угодить в стеклянную банку, пусть и просторную. Мне просто кажется, что она была бы очень занятной собеседницей. А что касается привычки великанов прислуживать Му в этом сером ужасном городе, где разрушают статуи и сжигают книги, то такая привычка, безусловно, омерзительна… Но что поделать – иногда великанам тоже нужна работа – случается, что они устают сидеть среди камней и питаться кузнечиками. И тогда их тянет к себе цивилизация. Они бы, может, и пошли работать в город Имаго, скажем, вполне могли бы подметать улицы и шлифовать витрины, вот только Имаго буквально кишит леввестрольнами, ничего не попишешь. А поскольку леввестрольны не жалуют великанов, тем приходиться идти прислуживать диктатору Му. Надо же им куда-то прикладывать силы… А тут – такая возможность! Крушить статуи, стирать древние фрески, складывать на городских площадях пирамиды из книг, предназначенных для сожжения…Брр!

Но я хотела тебе рассказать о старых вокзалах. Вот, среди всех этих улиц, где было огромное количество парикмахерских и стекольных мастерских, и всего несколько шляпных магазинов, я и разгуливала как ни в чем не бывало, в поисках кофейной с запахом булочной. Ничего подобного, разумеется, я не обнаружила. Зато обнаружили меня…Поймали проволочной сеткой – знаешь, такими ловят мотыльков – нечто вроде сачка… Стыдно признаться, что я угодила в этом сачок, прямо как неразумное насекомое. Очнулась уже в цирке. Шапито, каких много, зебра и жираф… Акробаты, клоуны, говорящие цветы, кошка-кашалот. Зрительская аудитория у этого куцего шапито – явно не оно послужило прототипом того крошечного замороженного шапито, которое является твоей целью. И поверь, это отнюдь из-за инея, который покрывает купол последнего… Вовсе нет…Так вот, о зрительской аудитории заведения, где я оказалось – приходили туда в основном вивисекторы – видимо, чтобы отдохнуть от своих нелегких трудов. Впрочем, случалось видеть в зрительском амфитеатре и детей парикмахеров, и самих парикмахеров, по большей части птицеголовых. Они грызли семечки, курили вонючие сигары, а пепел и шелуха сыпались на арену. Такая вот неблагородная и неблагодарная публика… Хозяин – он не сравнится по безумности с нашим теперешним хозяином, конечно, но тоже оказался редкостным мерзавцем - обращался со мной крайне скверно. Он был представителем неизвестной мне расы – припоминаю лишь длинный хвост, нелепое пузо, как следствие его неумеренного чревоугодия, и кусочки копченой колбасы, застрявшей в лохматой бороде. Он почти с первого вечера, когда я попалась в сачок клоунов Юши и Уши…

- Подожди, - разволновавшись, я снова перебил ее. – Ведь так зовут клоунов из замороженного шапито.

- Что-то ты подозрительно много знаешь о нем, - сказала она, снова нелепо и забавно дернув носом (а у нее это, как я успел понять, означало улыбку). – Подозрительно много для игуаны, которая никогда не видела это замороженное шапито своими глазами. Не обижайся, мне просто хотелось пошутить, вот и всё. На самом деле, Юши и Уши – это самые распространенные имена для пары клоунов, если не единственные. Скажем, есть в городе, даже самом маленьком, захудалый цирк? Так вот, бьюсь об заклад, там будет непременно присутствовать одна зебра, одна акробатка, один наездник и два клоуна. Которых будут звать – догадайся, как? Правильно, Юши и Уши… Насколько мне известно, даже в старинной Хартии Клоунов эти имена прописаны как нечто незыблемое. Так что вот… Юши и Уши обитают в неподвижных цирках старых городов, сделанных из кирпича и мрамора, и в шапито-странниках. Так что ничего удивительного, что именно они работали в цирке, который давал свои дурацкие представления в районе старых вокзалов. На чем я остановилась? Они меня изловили и притащили хозяину. Помню, как обсуждался вопрос, что со мной делать, а фоном звучал рык голодного, худого как смерть песчаного льва… Да, именно так вс ё и было. Хозяин шапито был склонен сразу скормить меня на обед либо этому льву, либо двум столь же сильно оголодавшим крылатым собакам, выполняющим под самым куполом какой-то сложный номер и потому представляющим особую ценность… Но толстяк посчитал меня слишком «тощим». Так и сказал: «Он такой тощий, что толку всё равно никакого… хм… ждать не приходится. Оставим это чучело в живых… Как знать… Может быть, благодаря ему на моем кошельке добавится пара монет?» Словом, они не стали использовать меня в качестве корма, и надо отдать им должное, не отдали меня в квартал вивисекторов. Положа руку на сердце, я запросто могла угодить в их лапы – а вивисекторы в этих местах просто беспредельничали, никто их не останавливал. Как вспомню… Им только дай возможность разобрать любое необычное существо на кусочки. А потом – хоть трава не расти…

Мне хотелось знать, известно ли ей что-нибудь о замороженном шапито. О моем замороженном шапито. Но я почему-то опасался – если стану пытаться свернуть Угго с дороги ее давних воспоминаний, она совсем перестанет говорить…

И вот, под унылое бормотание этой речной саламандры, я всё-таки то ли уснул, то ли потерял сознание.

Глава 28

Тридцать девятый снежень. Чудесное избавление из плена

Неспешно потекли дни. Не знаю, сколько их прошло, но могу сказать точно – время в этой банке, и это совершенно точно, бежало иначе… Позже, когда мы с Угго всё-таки оказались снаружи – впрочем, я слегка забегаю вперед, мне пришлось датировать день нашего освобождения достаточно условно. Я спросил тогда у Меццы – именно она нас обоих и вызволила: поразительно, что остальные пленники не спешили покинуть нору, хоть мы с Меццой и перевернули практически все банки набок, фактически освободив каждого обитателя подземелья, - я спросил тогда у Меццы о том, какой сегодня день, и она ответила, взволнованно отмахиваясь своей голубой ладонью: «Не помню, кажется, тридцать девятый снежень… Что за вопрос? Сейчас не время думать об этом».

Но, повторюсь – я слегка забегаю вперед.

Сначала были дни и разговоры, разговоры и дни… Иногда, стоит мне только вспомнить об этом – темный угол, неудачный ракурс, пробежавшая по чистой глади воды неприятная гримаса, - и я вновь в подвале робота-коллекционера, вновь в стеклянной банке. И вновь мне кажется – выхода нет. Я проведу здесь, в этой банке, целую вечность. И всё – город Игуаны, все эти праздники и вечеринки, встречи худождевателей на Слизнекрылой набережной, смена времен года, иногда утрачивающая всякий порядок, заводы по производству фосфорной соли, тихая река Соль, чопорные пенсионеры, сухопутные лодки, изготовленные исключительно ради забавы и разъезжающие на колёсиках по самым широким городским улицам исключительно в праздничные дни, мои мечты о Шапито и надежды найти своего друга, - всё это исчезает, превращается в сон, падает в никуда… Пребывание в том подвале, конечно, оставило след в моем сердце. Говорят, игуаны с легкостью забывают всё плохое. Я же не скоро смог об этом забыть.

А ведь всё было не так страшно…Разговоры с Угго иногда казались даже приятными, умиротворяющими… Конечно, меня мучил голод… Мне постоянно хотелось спать и есть. Я очень переживал за грибного ребенка, который, как ни странно, всё то время, которое мы провели в плену, выглядел очень и очень неплохо, хотя явно испытывал определенные трудности из-за недостатка воды. Но что я вообще знал о грибницах? Мало, очень мало. Как бы то ни было, ребенок выжил в банке, и не просто выжил, но по всей видимости, он не слишком-то пострадал. Конечно, когда я вынимал его из кармана плаща и усаживал на стеклянное дно банки, он быстро распускал во все стороны свои тонкие щупальца-корешочки, разыскивая влагу. Но воды не было… И всё же он продолжал мерцать во мраке. Я не следил за этим умышленно, но этот свет расползался по подземелью так отвратимо и настойчиво, что скоро можно было увидеть пятна на мертвой жабе, плавающей в пыльной реторте в своем самом дальнем, самом северном, самом безнадежном углу. Речная саламандра Угго обожала свет моего грибного спутника. Если ей случалось задремать, когда я доставал его из его темноты и сажал на дно банки, она всегда просыпалась. Ее явно завораживал этот свет… И она снова пускалась в свои воспоминания и рассказы, и это было очень похоже на плавание – я отчетливо представлял лодку, в ней сидит Угго, вот только она явно не следит за вёслами, ее несет течение...

Не знаю, почему во время монотонных разглагольствований Угго мне всегда представлялась именно такая картина – саламандра, плывущая в лодке с пассивно брошенными веслами… Очень странно. Более чем. Ведь было бы куда понятней, если бы я воображал себе речную саламандру плывущей в водной толще, а не в лодке. И тем не менее, я видел ее почему-то именно в лодке. Она сидела в этой старой деревянной посудине, посудина скользила по реке, а Угго говорила и говорила. Иногда, конечно, и мне удавалось вставить пару вопросов в эту нескончаемую речь, чем-то похожую на монологи нашего тюремщика-робота (он тоже грешил склонностью к разговорам в одну сторону, к бесконечным и не всегда понятным рассказам о том, как, где и с какими сложностями и приключениями он собирал эту свою коллекцию черепах, жаб и слепых аксолотлей). Я спрашивал, и Угго всегда отвечала охотно и развернуто, а вот робот далеко не всегда вообще удостаивал меня ответом. Робот редко говорил что-то, по-настоящему интересное мне. Лишь однажды он поведал мне символичную (или это была аллегория?) историю о темной жабе, которая, просидев тысячу лет под скользким камнем, преобразилась и выползла оттуда уже не жабой, а крылатым драконом…Думаю, наш робот лелеял необычную мечту, желание, чтобы со мной случилось нечто похожее. Он говорил: «Я читал в библиотеке Башни Стальных мотыльков историю города Игуаны. Да-да, пусть тебя не удивляет моя чрезвычайная эрудированность. Речь не о ней, а о твоих сородичах, древних игуанах. Написано, что город в прежние времена был великим и процветающим. Сами игуаны были гораздо крупнее, шире в плечах – словом, совсем не то, что сейчас…И что самое любопытное, тамошние историки или, как ты говоришь, составители игуаньего календаря, рассказывают о превращении одной из игуан в дракона. Вот так, ни больше не меньше. Ты, конечно, не выглядишь ни громадным, ни величественным, на спине нет даже намека на крылья…И всё-таки, как знать? Может быть, и с тобой это случится?»

Словом, он явно был не в себе… И как было его слушать, и уж тем более, воспринимать всерьез? Его разговоры о превращении игуаны в дракона заставляли меня внутренне замирать – раз он настолько безумен, может, мы с Угго всё же сумеем спланировать побег? Правда, есть еще Рута, которая далеко не так проста, как ее механический приятель…

Угго было интереснее слушать. Плохо то, что не удавалось свернуть её на беседы о побеге. Она говорила о своём, она плавала в прошлом… Угго вспоминала, как Юши и Уши заставляли ее бегать по кругу по цирковой арене, иногда запрягая в упряжку -она, словно старая кляча, тащила за собой тележку с карликовыми обезьянками и светящимися жуками, пришпиленными за крылья на медные декоративные прутья. Эта беготня по кругу способствовала возникновению в мировоззрении Угго новой философии. Круг, еще круг…Снова и снова. Под свист и улюлюканье толпы, под мерцание разноцветных софитов… Случалось, что во время представления она стирала лапы до крови. Однако это, по словам Угго, научило ее смиряться перед ликом неумолимой судьбы…Потом, после представления, ее мучители Юши и Уши вытаскивают Угго во двор, под свет равнодушных звезд. И она вынуждена жадно лакать дождевую воду из деревянной лохани, - а в воде мерцают плавниками крошечные рыбки и головастики, в то время как за спиной трещат от ветра зубцы в нижней части циркового шатра. Угго радовалась одному – тому, что не попалась в лапы вивисекторов. Как знать, случись такое – и она была бы сейчас уже не речной саламандрой, а чем-то средним между курицей, птицей и змеей? Я отвечал, что у нее слишком богатое воображение…

Что меня удивляло, так это пассивность, покорность Угго. Я спросил, почему она не пыталась сбежать из этого шапито, раз уж с ней обращались так жестоко – как с собакой, а не как с высокоорганизованным разумным существом, которым Угго, вне всякого сомнения, являлась…Почему? Она уклончиво ответила, что было две попытки. В этом отличие с ее теперешним положением – отсюда она даже не пыталась сбежать. И не станет пробовать… И если, дескать, я не перестану об этом говорить, она может ведь и обидеться…Словом, потом, после моих длительных настойчивых расспросов, она всё же призналась, как ей удалось покинуть то самое шапито близ квартала вивисекторов. По ее словам, налетел торнадо, очень внезапный, и шатер шапито просто-напросто сорвало с его подпорок, а всё, что было внизу и поблизости, ураганный ветер подхватил высоко в воздух и понес, потащил… Она, дескать, почти ничего не помнит, но явно была, как и все, захвачена стихией. Рядом вверх тормашками взлетел толстяк с тем самым хвостом, владелец шапито… И клоуны тоже летали в воздухе, и зебра, и обезьянка, и набор жонглерских шаров, и маски, и обеденные треугольные тарелка, и чучело куницы, и кассовый аппарат, выбивающий чеки для зрителей, и костюмы акробатов, но без самих акробатов (на то они и акробаты, чтобы успеть феноменально быстро зацепиться за что-нубудь внизу, будь то скоба в земле или ветка дерева… Но это было только в самом начале урагана. А что, у торнадо есть начало и конец, спросил я? Угго поняла, что я никогда прежде не видел урагана… Она поведала мне, что спустя несколько часов (или дней?) проведённых в облаке густой пыли, очнулась посреди пустыни. Кажется, это было несколько севернее великаньих камней, может быть, даже, намного северней…

Так, в болтовне моей соседки по несчастью, проходили дни. Пока не появилась Мецца, чтобы спасти нас обоих. И не только нас, то есть меня и речную саламандру Угго, саламандру с поистине боевой биографией, но еще и Руту, что было и вовсе удивительно…

Впрочем, обо всём по порядку, ведь соблюдать хоть какую-то сюжетную канву в рассказе, - это, в конце концов, моя обязанность. Как составителя игуаньего календаря. Просто в стеклянной банке я почти об этом забыл.

Мецца явилась как ангел, похожий на паука, спустившегося на своей ниточке откуда-то с очень большой высоты. Однажды я открыл глаза и просто увидел ее – она была почти неузнаваема в странном камуфляже – на плащ были наклеены листья и сухие веточки. Видимо, чтобы ввести в заблуждение хозяина этого подвала.

Когда я ее увидел – в обыденном сумраке подземелья её голубое лицо светилось, глаза мерцали, как звезды, - меня охватила скорее не радость, нет, меня охватил ужас. Что будет, если наш маньяк и Меццу посадит в стеклянную банку? Пусть даже она совсем не похожа на жабу? Боковым зрением я заметил, что Угго тоже проснулась, вскочила на все свои лапы и жадно прильнула к стеклу банки, разглядывая Меццу. Думаю, речная саламандра всё поняла – ведь я говорил ей о Мецце.

Прочие обитатели стеклянных банок – по крайней мере, те, кто был еще жив, тоже зашевелились, взволнованные и перепуганные. Дело в том, что в руках у Меццы был электрический фонарик, которым она отчаянно крутила во все стороны. Она явно разыскивала меня, ну а я с минуты на минуту ожидал появления хозяина коллекции, не зная, что он уже обезврежен! Что всё для нас уже позади.

Наконец Мецца увидела меня, потому что именно на мою банку упал луч ее фонарика.

Чтобы опрокинуть мою банку, ей пришлось воспользоваться лесенкой, потому что я находился не на самой нижней полке. Вывалившись из банки и здорово хряпнувшись о земляной пол, я вскочил на онемевшие ноги, которые почти ничего не чувствовали… Я был сам не свой от счастья. Мецца крепко обнимала меня и что-то бормотала, я слышал ее голос, но не понимал, о чем она говорит. А может быть, она говорила по леввестрольи?

Я едва ли не впервые в жизни испытывал чувство освобождения, ни с чем не сравнимое, окрыляющее, похожее на обоюдоострый меч. Свобода! Прошло немало минут, прежде чем я хоть немного пришел в себя и смог сказать Мецце про Угго: ее тоже освободи, это мой друг… Мецца прыгала как мячик, переставляла лесенку, ловко забиралась на нее, чтобы дотянуться до самых высоко стоящих банок. Не все из них была возможность опрокинуть, ведь они могли при падении на земляной пол и разбится. Какие-то Мецца собственноручно опускала на пол, а те, которые были слишком тяжелы для неё, она не трогала, но старалась бросить внутрь веревку или ветку, чтобы земноводное само могло выбраться из банки и спуститься вниз.

Я не мог пошевелиться и сидел на полу, наблюдая за всем этим, словно посторонний. Рядом шевелилась оглушенная Угго, расправляя перепончатые лапы. Я начинал понимать – раз Мецца действует так уверенно, продолжая светить во все стороны фонариком, значит, серьезной опасности для всех нас нет…

Она мне рассказала всё – о том, что она видела, как меня поймал робот, потому что проснулась чуть раньше и успела спрятаться, а вот меня предупредить не успела… И Мецца, конечно, не могла уйти и бросить меня в беде, потому что видела, как робот утащил меня через древесное дупло куда-то вниз, в подземелье. Она не стала сразу спускаться следом – это было слишком опасно, а значит, бессмысленно… Несколько дней она вела наблюдение за деревом и дуплом. Наконец появился робот. Спустя некоторое время он снова исчез в дупле. Мецца сказала, что не привыкла пасовать перед такими существами, как роботы. Она немало их повидала в городе Имаго, поэтому знала - обычно они не представляют никакой опасности. Правда, уточнила Мецца, она сразу поняла, что с этим роботом случился какой-то сбой, что он-то как раз представляет определенную угрозу.

Словом, она за ним следила, делая для себя самые противоречивые и неутешительные выводы. Летающие вокруг дупла мошки не могли сбить ее с толку… Всё это выглядело далеко не мирно. Зачем робот утащил меня вниз? И всё же она не стала спускаться, а осуществила внезапное нападение на робота, когда он в очередной раз покинул своё «логово» - так она это называла. А мошки продолжали летать вокруг дупла.

Мне, конечно, было очень интересно, как именно Мецце удалось обезвредить этого механического маньяка, но я продолжал испытывать эйфорию освобождения. Я никак не мог сосредоточиться на том, что она говорит. «Иногда леввестрольны могут проявить такое свойство, как сверхскорость. Что это такое? Игуана вряд ли поймет. Да и речная саламандра – я ведь вижу перед собой именно то, что я вижу?- тоже. Просто мы, леввестрольны, порой способны действовать со сверхзвуковой скоростью. Быстрее ветра…Точнее, чем стрела, пущенная из старинного лука. А ведь сегодня леввестрольны почти не используют луки по прямому назначению…» - кажется, Мецца говорила, говорила что-то такое. Да уж, подумал я почему-то, вряд ли бы ты, Мецца, могла бы застрелить механического робота из лука… А звук ее голоса напоминал сейчас шум долгожданного дождя…

Я, наверное, никогда не смогу забыть то чувство, которое пережил тогда. Чувство освобождения, легкое, потрясающее, невесомое. Окрыляющее… Конечно, у игуаны нет крыльев, какие бы легенды об древних игуанах-драконах вам не доводилось слышать… Но в ту минуту… Мне казалось, я могу воспарить. Не выползти, а прямо-таки вылететь из этого унылого подвала, где столько времени просидел в банке, - вылететь словно новорожденное бабочка. Пока у меня не было достаточно времени, чтобы как следует осмыслить это своё освобождение.

Оказывается, она набросилась на нашего тюремщика сзади и налила в узловые точки робота кислоту из магического пузырька. Таких пузатых стеклянных пузырьков, самых разных цветов и предназначений, было немало в ее рюкзаке…Яды, стабилизаторы, успокоители, настройщики, думлы, снотворные. Таким образом, она обездвижила нашего тюремщика. Как она сама выразилась – «навсегда»... Мне даже было немного жаль его… почему-то… По словам Меццы, он не нуждался в том, чтобы оставить его «действующим и работоспособным». Вот так, ни больше, ни меньше… Но мне было странно это ощущать – как же, ведь он мечтал пополнить свою коллекцию… Несметным количеством новых экземпляров. А теперь уж точно всё. Последняя точка поставлена. И он ничего не пополнит. Никогда. И никак… Больше никаких оркестров, никаких амфибий… Никаких дальних странствий в догонку за северным сиянием. Словно прочитав мои мысли, Мецца сказала – он был очень опасен. Она сразу это почувствовала, ведь каждый леввестрольн обладает таким чутьем. Это не оставило ей выбора. Ей просто пришлось его обезвредить. Это был ее долг.

И она снова вернулась в своих рассказах в ту ночь, когда мы вместе задремали у костра. Оказывается, когда в ту ночь я уснул, к ней самой сон никак не шел. Она задремала было, но потом проснулась и долго бродила вокруг, надеялась почуять в толще земли магические кристаллы. А потом появился этот маньяк, и ей только и оставалось, что затаиться и наблюдать за происходящим исподтишка.

…Сейчас всё было позади. Мы, все трое, я, Мецца и Угго, друг за другом выбрались наверх, прочь из этого подвала, сквозь древесное дупло - на земную поверхность. Далеко не все амфибии и жабы последовали за нами, как я уже говорил, и это показалось мне очень странным – ведь путь наверх теперь был совершенно свободным. Что ж… Мецца и так сделала для них слишком много.

Сначала я зажмурился, очень крепко. Я ничего не видел и не соображал, залитый ослепительным солнечным светом.

Постепенно мир вокруг стал проявляться…Следом за мной выползла речная саламандра Угго. При дневном свете обнаружилось, что пальцы на ее лапах покрыты волосами, а пятна на спине выглядели не ржаво коричневыми, а почти терракотовыми. И пахли они так же, как пахнет старый кирпич…

На нас, свежеосвобожденных пленников, обрушилась вселенная звуков, ароматов и бликов. Мецца стояла, устало опираясь на подобранную тут же палку. Видно было, что ей хочется отдохнуть, и к тому же она таким образом как бы выделяла нам время, чтобы мы пришли в себя…

Не знаю, сколько минут прошло, прежде чем я заметил Руту, которая сидела возле соседнего дерева и медленно шевелила руками, словно дирижируя в воздухе… Несмотря на состояние эйфории, я умудрился удивиться, увидев ее. Почему-то я решил: раз обезврежен наш «хозяин-коллекционер», то и Руту должна была ждать та же самая участь… Однако она сидела тут, с нами, при свете дня, несмотря на явное наличие в ней механических деталей. А ведь она оставалась сообщницей коллекционера! Как же так? Мне захотелось всё сказать Мецце, всё ей «доложить», и она, словно прочитав мои мысли (в который уже раз! видимо, леввестрольны всё же умеют читать мысли и чувства других существ, когда им это необходимо), - она бросила свою палку-опору, подошла ко мне, склонилась… На ее голубом лице прыгали солнечные зайчики, и только сейчас я заметил нарисованную на левой щеке черную декоративную слезу под глазом – такие слезы рисовали у меня на родине игуаны, владеющие искусством пантомимы, - обычно владельцы магазинов, театров и библиотек называли их измятыми Пьеро. Тогда я еще не умел худождевать и мне казался нелепым весь этот грим и нарочито грустное кривляние на воскресных ярмарках, также как и длинные рукава их бирюзовых ритуальных плащей. Зачем Мецца нарисовала сейчас почти такую же вот черную измятую слезу, смахивающую на кляксу? Ответа не было… Она склонилась ко мне, и я на ухо прошептал ей про Руту, про то, что она опасна... Таково моё мнение!

- Ничего-ничего, - ответила Мецца, да еще так громко, что я буквально содрогнулся, - она уже не опасна. Я знаю, что внутри у нее есть механические детали. И то, что Рута была сообщником этого спятившего уборщика, мне тоже известно. Знаешь, составитель календаря, не думаю, что тебе стоит беспокоиться на ее счет… Не переживай. Пусть идет восвояси. Куда хочет. Но думаю, что покой она сможет обрести только в Паноптикуме – там самое место таким вот обломкам неприглядных историй. Она мне обещала, что больше никогда не будет помогать безумным коллекционерам. А также обещала, что и сама никогда не станет коллекционировать что-либо, а уж тем более – кого либо. Ведь так, Рута?

Голос Меццы, обычно довольно тихий, в день нашего освобождения почему-то звучал как гром среди ясного неба. Мне почему-то стало неловко. Между тем Мецца продолжала говорить, обращаясь к Руте:

- Словом, забудь о Львах, о горячих запеканках и мужских галстуках с аквамаринами. Не стоит так переживать. Я понимаю, ты лишилась друга – но вы с ним, надо заметить, здорово перегнули палку… Ты хоть знаешь, что это значит? Перегнуть палку? Такое выражение часто употребляют леввестрольны, когда им случается пересолить синей фосфорной солью суп или жареные грибы. Любишь грибы? Даже если и так, всё равно ничего не поделать: лучшие здесь и в сопутствующих местностях грибы готовят только в леввестрольих норах. А мне туда доступ закрыт – из-за дружбы с великаном…

Я видел, что Угго тоже, как и я слушает оглушительную, стрекочущую болтовню Меццы. Впрочем, постепенно наши уши начинали привыкать к звукам на поверхности, так скажем… И отвыкать от подземных звуков, более глухих и гулких.

Я не совсем понимал слова Меццы… Вернее, понимал не всё. Но разве это было сейчас важно?

Она говорила что-то еще, а зеркало в овальной раме, висящее на груди Руты, отбрасывало во все стороны сверкающие блики.

В какую-то минуту я увидел в этом зеркале собственное отражение – оно меня удивило. Лицо было похоже на оплывшую свечу – один глаз съехал куда-то вниз, под ним мерцал фиолетовый синяк, следствие не столько бессонных ночей, сколько переживаний одиночества и бессилия.

На плечах Руты по-прежнему красовалась меховая накидка с аметистами, но сейчас, при дневном свете, она выглядела словно грязная тряпка…

А Мецца между тем продолжала говорить что-то Руте, при этом я выхватывал из потока ее речи лишь часть слов: «Похитители травы…человек-змея… яд как средство самозащиты… зеленые травы в котелке лучше заваривать вместо чая... белый грим важно правильно наносить…»

И тому подобное… Я попытался водой из ближайшей лужи почистить свою одежду. Это не слишком удавалось мне, а Рута между тем продолжала между тем продолжала возле дерева размахивать руками, словно собирая пылинки в солнечном луче. Она тоже заговорила, но при этом создавалось впечатление, что говорит она сама с собой:

- Теперь я тоже свободна… Я смогу собирать гербарии, может быть, это и есть то, о чем я мечтала… Больше нет оркестров, нет жаб – если бы вы только знали, как сильно я теперь недолюбливаю музыку и любые проявления аллергии земноводных.

- Эти места довольно опасны, - сказала Мецца. – Тебе следует быть осторожной. И, как я уже советовала, иди лучше в Паноптикум. Там тебе самое место, там любят неудачников… Иначе ты рискуешь снова нарваться на какое-нибудь сумасшедшего коллекционера, будь он великан или рыбоёж, да ещё, того и гляди, стать его сообщницей. Так что сохраняй бдительность.

-Да, уже знаю, - отвечала Рута.

- А теперь нам нужно идти, - сказала Мецца. – Тут неподалеку есть новая тропа, о существовании которой я раньше не знала. Что ж, всё течет, всё меняется… Нам правда пора…

Теперь она смотрела на меня, словно побуждая своим взглядом к действию. Я наконец то начал приходить в себя. Свобода – упоительное чувство, но нужно было продолжать путь…

Вся эта история с пленом сильно меня задержала… А ведь мне нужно было двигаться дальше, в город Имаго…

Но я был безумно, просто безумно благодарен Мецце за то, что она спасла меня, и поэтому дал себя уговорить. Она сказала, с восторгом прошептав мне эту новость на ухо, что здесь рядом, совсем рядом, приют воображаемого моря. Который принадлежит леввестрольнам.

- Если, конечно, мы отправимся по вновь найденной мной тропе, будет в приюте уже вечером. Там ты сможешь отдохнуть и восстановиться. И Угго, твоя новая подруга тоже может пойти с нами, если захочет…

- Здесь рядом норы леввестрольнов? – спросил я. – Но ведь тебя же изгнали оттуда?

- Нет, - ответила Мецца. – Приют воображаемого моря – это совсем не норы леввестрольнов. Да, там живут представители моего вида, мои братья и сестры, - но это изолированное место, далеко от нор. И там никто не знает, что меня изгнали. Так же как не знают и то, за что меня изгнали…

И она неожиданно зашмыгала своим аккуратным носиком, так что я даже испугался, что она сейчас заплачет. Но она не заплакала, а вместо этого добавила:

- Приют – это просто чудесное место. Там мы сможем отдохнуть и набраться сил. И я очень хочу, чтобы ты пошел туда со мной.

Я оглянулся – Рута по-прежнему сидела возле дерева с дуплом, а Угго грелась на солнышке – она выбрала самое теплое и хорошо освещенное место на поляне. Вот уж не думал, что речные саламандры так любят тепло…

- Ну так как? Может быть, ты пойдешь с нами, Угго?

- Маловероятно. Думаю, мой путь ведет на северо-восток.

- Почему? – спросила Мецца. – Тебя там ждет кто-нибудь? Подумай – ведь в приюте ты могла бы как следует отдохнуть.

- Согласно моей внутренней карте, в тех местах достаточно рек… Вам не кажется, что место речной саламандры – в реке?

- Так-то оно так,- ответил я. – Но ведь ты же такая неутомимая странница. Ты так любишь путешествовать. Мне даже удивительно слышать от тебя такие слова…

- Я хочу вернуться домой, и точка, - ответила саламандра Угго, давая нам с Меццой понять, что на этом спор закончен. Лишь добавила с кривоватенькой ухмылкой, которую за время своего плена в стеклянной банке я научился воспринимать как робкую застенчивую улыбку:

- Возможно, когда-нибудь пути-дороги еще раз сведут нас вместе.

… Мы с Меццой двинулись в сторону той самой новой, секретной тропы. Дорога теперь давалась мне тяжело, болели ноги, но постепенно я возвращался к своему нормальному состоянию - я снова стал составителем игуаньего календаря. Мецца вернула мне брошенные у того давнего костра вещи, среди которых я нашел как уже готовые листки календаря, еще не отправленные Великому Ывзирю, так и запас чистой бумаги.

- Не пугайся, - предупредила меня Мецца. – Возможно, скоро тебе придется увидеть много нового. Эта тропа пользуется некоторой популярностью, но она как раз относится к наименее опасным дорогам, так что…

Не успела она сказать это, как я увидел странное сооружение, напоминающую деревянную телегу, но с обилием металлических деталей невнятного происхождения. Восьмигранным рулем с важным видом управляло существо, сплошь покрытое длинными и очень острыми с виду иглами… Мы с Меццой отступили к обочине дороги, дабы пропустить это нелепое транспортное средство. Иглокожий рулевой неодобрительно взглянул на нас холодными словно льдинки глазами, у ног его сидела крупная птица с опереньем, отливающем в свете солнца, словно спелая медь. Я вдруг пожалел, что саламандра Угго не видит всё это, ведь она так любила, судя по ее рассказам, всякие диковинки.

… У этого транспортного средства был также и парус. Им вроде никто не управлял, хотя он был расправлен как надо, так что закрывал кусты и уже появившиеся в этих местах невысокие древоклены. Чуть позже, как следует приглядевшись, я всё же заметил: связку канатов и веревок, которые крепились к парусу, держит в руках маленький человечек в черном. Это был не леввестрольн и, конечно, не игуана… Неожиданно я вспомнил о вивисекторах из района старых вокзалов.

- Они нас не тронут, - заметила Мецца. – Не беспокойся. На этой дороге ты со многим столкнешься. Не стоит так переживать – ты даже изменил цвет. Они, скорее всего, двигаются на запад. Далеко на запад. Но этот вот парус, доложу тебе, будет их сильно тормозить. Да и в город Имаго с такой телегой вряд ли пустят… Роботы не любят, доложу я тебе, все механизмы, не закрепленные в их порядковом списке механизмов и конструкций. Ну да ладно, это не относится к делу. Пойдем, нам нужно продолжать путь.

Первое сфумато. Приют Воображаемого моря

Мы с Меццой пришли в приют довольно скоро. Я полностью подчинился ее воле. Решил: раз уж она спасла меня, можно ее послушаться. Я ведь хочу увидеть как можно больше – это и Великому Ывзирю понравится, если я в своем календаре расскажу как можно больше – о городах, приютах, харчевнях, о якорях и носорогах, о пустых раковинах громадных глыбовидок вдоль обочин дорог, о колючем северном ветре. Львах и носорогах – пока не встретил не одного. А в город Имаго я еще успею попасть. К тому же, я еще не вполне пришел в себя после пребывания в стеклянной банке…

Я всегда думал, что раз норы леввестрольнов называются именно так – норы.

Но кроме нор там был еще приют воображаемого моря. Поистине примечательное место. Леввестрольны, которые жили там, уверяли, что видят из окон этого… гм… сооружения… море…

Когда я прожил там с ними и Меццой несколько дней, я понял - они были правы. Море действительно появилось в каждом окне, хотя географически леввестрольны обитают в области, скорее напоминающей степь. Никаких морей и рек там нет и в помине, но море было видно из окон, могу поклясться…

Так вот, это место, повторюсь, называлось приютом воображаемого моря.

Там можно либо научиться насекомьей живописи, стекловидной и песочной скульптуре, умению вести календарные хроники, оливковой клоунаде и многим другим видам искусства, всех не перечислить.

Можно было обучаться чему-то новому, а можно - совершествовать свои давние навыки. Мне там так понравилось, что мы… мы… то есть я и Мецца, буквально застряли в приюте воображаемого моря. Я прежде думал – только ливитоды способны как следует управляться временем… но тут… тут было ощущение, что оно летело со скоростью сна… Или, наоборот, стояло на месте.

Тут жили те, кто хотел обучиться мастерству часовщика, была учительница по истории чревовещания.

Был хронист-леввестрольн Моннифль. Вот уж не думал, что среди леввестрольнов тоже встречается профессия хрониста! Я предполагал, что они сплошь художники! А они, оказывается, тоже ведут свой календарь. Более того, если у нас, в городе Игуаны, испокон веку ведётся лишь один календарь Игуаны, то у леввестрольнов, по словам того же Моннифля, если он, разумеется, чуточку не приврал, было по меньшей мере четырнадцать хронистов. Эта цифра меня весьма впечатлила.

Кроме того, в приюте совершенствовался в своих навыках переводчик с паноптикского языка, дрессировщица глыбовидных улиток, и, ни много ни мало, гадатель по снам игуан. Поразительно!

Здесь было, чем заняться, но первое время мне так там понравилось, что я просто ни на шаг не мог не отойти от Меццы.

Мецца… Я был так благодарен ей за свое спасение, и так рад, что мы можем снова болтать с ней о чем-то незначительном, да и просто весело проводить время. Она же выглядела такой спокойной и умиротворенной… Она всё показывала мне, знакомила с мастерами и учениками, из каждого окна смеялось несуществующее море, пронизанное тысячей солнечных бликов, такое безопасное, ароматное и настоящее.

Я ведь знаю, что такое море, мне это известно, ведь Слизнекрылая набережная в городе Игуаны обрывается прямо туда, но я уверен, что между воображаемым морем, которое можно увидеть из окон Приюта, и нашим морем – мало общего. Разве, может быть, запах свежих водорослей? И молока морских коров?

Мецца сказала – пока мы здесь, я вполне мог бы выбрать себе какую-то специализацию… Любую, что душе угодно… Честно говоря, само слово «специализация» в этом хрупком стеклянном месте, звучало очень грубо. Тем более, из уст Меццы. Но я, конечно, понял, что она хочет сказать. Пока мы оставались в Приюте, я мог бы изучить чревовещание, или скажем, научиться жонглировать ручными птицами. Тут жили весьма необычные птицы… Был здесь и отличный мастер по выращиванию кристаллов.

А может, я хотел бы усовершенствовать свое календарное искусство? То есть научиться иначе, совсем по-другому, вести игуанью хронику? А может, спрашивала Мецца, я хочу освоить магическое рисование Ультрамарином? Что ж, здесь есть и такой мастер.

Но нет, пока нет, отвечал я… Хотя ультрамарин мне близок по духу. Вот и отлично, настаивала Мецца, здесь, в Приюте, живет кочевник-громл, выдающийся мастер. Он чувстствует все ультрамариновые и близкие лазурные оттенки как никто другой.

Постой, это же совсем разные вещи, возражал я. Ультрамарин и лазурь даже рядом никто не стояли…

Мецца сердилась, фыркала: так ты хочешь научиться рисовать или нет? А может, выберешь искусство прозрачной пантомимы? Тут есть и такие мастера. Их двое, и они близнецы…

Нет, нет и нет, отшучивался я…

Я не знал, как долго мы останемся в этом приюте – возможно, пока окончательно не заживут мои душевные раны, полученные в плену у коллекционера рептилий, не знал – но в любом случае, я пока не могу ничего выбрать… Здесь нельзя проводить время просто так, настаивала Мецца. Я обязательно должен чему-нибудь научиться…

Что ж, сказал я, тогда научи меня своему перуанскому таро.

За то время, пока мы находились в приюте, Мецца стала мне еще ближе. И я часто видел, как она раскладывает свои карты таро. Она старалась находить укромные местечки, чтобы ей никто не мешал, но для меня это не было секретом. Я каким-то таинственным образом чувствовал – сейчас она раскладывает таро возле подоконника с черным цветком. А вот сейчас – в маленьком чулане, где хранятся старые керосиновые лампы. Я садился рядом и смотрел на ее расклады, а она меня не прогоняла, потому что я не лез с вопросами и разговорами.

Я очень любил это перуанское таро. Эти карты, лилово-коричневые, завораживали меня, и я часами был готов смотреть, как тонкие голубые пальцы Меццы их перебирают, тасуют и аккуратно раскладывают…

Пока мы с ней еще были в дороге, она часто раскладывала их во время импровизированных привалов. Я знал - они насквозь пропахли костром…

Мецца разрешала мне на них взглянуть, позволяла даже взять руки, и это даже несмотря на то, что перуанское таро не терпит чужих рук.

Надо сказать, у нее тоже случались неудачи…Например, расклад выходил большим, чересчур громоздким. У нее не получалось верно его трактовать…Верно, конечно, с точки зрения Меццы… Потому что, когда я слушал ее трактовки, - когда она позволяла мне слушать их… они выходили просто удивительными. Потрясающе…

Ну ладно, согласилась Мецца нехотя, будем пока изучать перуанское таро. И вот каждое утро я просыпался в просторной комнате, чьи окна будили воображаемое море, которое, в свою очередь, будило меня. А в маленьком ажурном фонаре, свисающем с потолка до самого пола, засыпал сдавший свою ночную вахту светлячок.

Я проверял, как себе чувствует ребенок грибницы, поселившийся на удобном мозаичном подоконнике… Было видно, что ему здесь хорошо. Моя утраченная было во время плена у рептилиеведа сова-рыба вернулась, и теперь тоже обитала здесь, в Приюте Воображаемого моря. Правда, конечно, она не сидела на месте, летала туда-сюда, будучи существом крайне свободолюбивым.

Я выходил из комнаты, чтобы найти Меццу. Чаще всего я обнаруживал ее в скульптурной мастерской. Почему-то ей нравилось проводить там много времени…Она сидела там и гадала, нимало не смущаясь соседством двух ваятелей из слюды, двух глинокопов и одного мраморителя…

Я не очень хорошо разбирался в скульптуре и лепке, но заметил, что и крошечный дербенфлюц самозабвенно занимается здесь творческой лепкой цветов из жженой бумаги – это искусство сродни оригами, подумал я, но всё-таки отличается.

Я уводил оттуда Меццу, она подчинялась неохотно, но потом вспоминала, что позавтракать всё-таки нужно. В Приюте воображаемого моря была столовая и даже две кухни, - всегда находилось, чем подкрепиться. Мы обычно садились в кухне с синими стенами. Там было очень красиво и свежо. Пахло морским ветром Уж не знаю, при помощи какой невероятной магии леввестрольны этого добивались, ведь море-то было ненастоящее!

Мы с Меццей усаживались в удобные кресла возле стола, покрытого яркой голубой скатертью. Конечно, еда леввестрольнов поначалу не очень мне нравилась. Выходя из-за стола, я чувствовал себя полуголодным, но не в моем положении было привередничать. Пришлось довольствоваться засахаренными лесными ягодами, орехами, вареньем, корешками неизвестных растений, растертыми с некими целебными порошками. Не игуанья еда, но что поделать?

Обычно мы с Меццой завтракали черносливом и кусочками тыквы. А потом я полчаса уговаривал ее вытащить из кармана свою колоду карт. Вот так, постепенно, Мецца стала меня учить…

Глава 29

Второе сфумато. Василиск

Итак, первая карта большого аркана перуанского таро – это Василиск.

Правда, Мецца сразу предупредила: василиск - карта плавающая. Перуанцы, а вслед за ними леввестрольны тщетно пытались закрепить за ней отчетливый порядковый номер, она всё равно всегда убегает и норовит оказаться в колоде то тут, то там.

Кроме этого, Мецца сразу сказала мне, чтобы я не ждал от перуанского колоды хоть какого-то соответствия с так называемой классикой, пусть и в разных ее вариантах. Здесь нет, например, карты Мага или Силы, а младшие арканы не разделяются на масти….

В этом месте Мецца обычно начинала сердиться, говорила – зря мы вообще за это взялись, и почему я такой бестолковый, почему не захотел сначала научиться чему-нибудь попроще, например, искусству выращивания цирковых кристаллов, - именно не магических, а обычных цирковых, предназначенных не для магии и перевоплощений, а просто для развлечения детей и влюбленных – такие кристаллы тоже красиво светились и умели распадаться на тысячи граней, но они были бессильны, например, перенести вас в будущее или в прошлое…

Я просил ее продолжать. Я не хотел выращивать кристаллы, я хотел изучать перуанское таро. Карты выглядели в ее тоненьких голубых пальцах особенно – это были уже не просто карты, это была магия. И выпускала она их из рук весьма неохотно… Как же мне тогда учиться, спрашивал я?

Она возвращалась к карте василиска. Многие сущности, растения и животные, присутствующие на перуанских картах, обитают в зоопарках разных городах, говорила Мецца, откусывая чернослив, и продолжала – да, их можно увидеть в зоопарке города Игуаны, и в зоопарке возле Старых вокзалов. Многих, например, носорога и двуглавую косулю – но не василиска, никак не его…

Значит ли это, что василиск по сути своей существо несуществующее, спрашивал я у Меццы. Отнюдь, с жаром возражала она, ведь если мы его не видим, этот вовсе не означает, что его не существует. То же самое она может сказать об игуанах. Совсем недавно она была убеждена, что игуаны – существа целиком и полностью мифические. Меня это удивляет? Но почему же? Ведь до встречи со мной она не видела ни одной мало мальски настоящей игуаны. Видя, что я меняю цвет с ярко-синего на пурпурный, что означает полную растерянность, недоумение, сожаление и в чем-то даже ярость, Мецца только веселилась. Я уверен, что не видел василиска среди трофеев коллекционера рептилий, спрашивала она? Ей явно нравилось меня дразнить, намекая, что игуаны и василиски перуанского таро – близкие родственники. Что, разумеется, было весьма и весьма далеко от истины, потому что до знакомства с перуанским таро и, собственно говоря, с Меццой, я слыхом не слыхивал о василисках…

Мои карты меняют цвет, говорила она. Они не всегда были коричневыми. Я бы назвал их скорее бежевыми, говорю я ей…Хорошо, пусть так. Но они не всегда были бежевыми, когда-то они скорее примеряли на себя все оттенки ультрамарина. Она вздыхает. Сейчас они похожи на месяц враль, а когда-то больше напоминали цвета месяца лунатиков. Я говорю – а что, если когда-нибудь карты впитают в себя цвет сфумато?

Так вот, вернемся к василиску, говорила Мецца. Иначе такими темпами мы никогда не доберемся до последней карты…Ты представляешь себе василиска цвета свежевыпавшего снега? Нет, отвечал я, мне очень мало известно о василисках… Когда-то их считали мифическими животными, но на сегодняшний день, можно с уверенностью говорить, что василиски существуют на самом деле. У Меццы был надутый вид. Ее явно оскорбляли мои вполне понятные сомнения. Тебе обязательно нужно увидеть всё своими глазами, чтобы поверить? Впрочем, не верь, если не хочешь. Мы сейчас говорим о карте василиска. В моей колоде он расположен в самом центре карты. Птичья голова чуть приподнята. Змеиный хвост обвивается вокруг камней в ногах василиска, словно кокетливый локон принцессы.

В исторических хрониках леввестрольнов василиск описан как чудовище. У него голова петуха, жабьи глаза, стеклянная спина, крылья кондора и непременно механическое сердце. Примечательно, что от его взгляда каменеет всё живое. И даже мертвое меняет свои свойства. Согласно мифу, василиск рождается из яйца, которое приносит на закате магнитная рыба. В самом деле? Или ты перестанешь смеяться, или я не буду рассказывать. Мецца хочет вырвать у меня из лап перуанскую карту с василиском.

Нет-нет, я вовсе не смеюсь над глупыми легендами леввестрольнов, продолжай, пожалуйста. Просто, если честно, мне кажется, леввестрольны излишне пугливы. Бьюсь об заклад, сейчас ты расскажешь мне о том, что древние василиски питались заблудившимися в пустыне или среди болотных огней леввестрольнами… Нет? Ну ладно, тогда я умолкаю и просто слушаю…

По преданию, если василиск видит свое отражение в зеркале, он умирает. Поэтому охотники на василисков всегда отправлялись в пустыню в латах, отполированных до зеркального блеска. Иногда такие охотники брали с собой щит-зеркало. Это было самое умное решение – достаточно прикрыться щитом и подойти к василиску вплотную, и всё. Василиск, видя своё отражение, сам превращался в камень, если быть уж совсем точным, это кроваво-коричневый камень называется равиохетропетрепфис…

Тут я не выдерживал и скатывался под стол от смеха… Мецца обижалась, уходила от меня, часто туда, где обучались своему сомнительному искусству клоуны, жонглеры и глотатели картонных и фисташковых лент Мёбиуса. Или вообще закрывалась на засов в одной из комнат…

Что ж, приходилось ее уговаривать, уверяя, что я вовсе не хотел сомневаться в ее словах и вообще не виноват, что меня рассмешило это нелепое слово – равиохетропетрепфис.

Никакое это не слово, отвечала Мецца, это самый настоящий камень, в который превращаются василиски, когда видят в зеркале свое отражение. Из него делают амулеты, из этого камня, потому что он весь иссечен яркими, мерцающими прожилками…

Ну ладно, упрашивал я, пусть она уже перестанет дуться… Продолжим исследование перуанского таро…

И она продолжала, снова отдавала мне карту для изучения.

Перуанское таро открывается картой василиска, но у него нет никакой аналогии с классическим шутом. Тут надо сразу предупредить, чтобы у меня не было никаких недопониманий. Перуанское таро – это самый настоящий хаос, текущая свободно вода, никаких правил, ничего застывшего и окостеневшего, карты играют в прятки друг с другом, перемещаются с места на место, обмениваются значениями, василиск может запросто превратиться, например, в синюю обезьяну, и наоборот. Если классическое таро, насколько это, конечно, известно Мецце – это система, которая не меняется, то перуанское таро, видно, было создано для законченных фантазеров, тех, кто имеет привычку спать наяву.

Мне придется к этому привыкнуть, если я хочу, чтобы мы продолжали. Итак, структура лабиринта без входа и выхода. Подобие игры в прятки. Внутренность часового механизма. Изнанка замшевой перчатки для улучшенной стрельбы из дымчатого лука. Сон, который невозможно истолковать… Вот что такое перуанское таро… Итак, вернемся к василиску.

Что еще о нем рассказать? Потому что Мецца ведь может говорить о картах бесконечно…

Сосредоточившись, я рассматриваю карту. Василиск на ней выглядит каким-то поникшим. Он не то что взглядом убить неспособен, он словно самому себе не рад… Края карты – ржавые, на них прорастают сухие листья – такие обычно случается увидеть в конце протуберанца – непонятный месяц, то ли весна, то ли осень, и листья появляются на свет сразу засыхающими, увядшими, такой вот парадокс, странно, не правда ли…Ну так вот – эти листья, все до единого окрашенные в шафрановые, насквозь проржавевшие оттенки цвета старого кирпича, - они обрамляют карту. Еще, глядя на нее, я словно осязал дым сражения, которое происходило неподалеку… Что это было? Я спросил у Меццы – может быть, этот василиск участвовал в каком-то сражении? В некой битве? И сбежал? Может, перед нами дизертир с поля боя? Что вообще значит василиск, когда он появляется в раскладе?

Мецца говорит: василиск в перуанском теро – это крайне мутная карта… Она похожа на луну в классическом таро. Она связана с интуицией, с подводными течениями в любой ситуации… Никакой бой или сражение тут не причем, и если мне это в карте слышится, значит, я вижу в василиске явную угрозу для себя…

Совет карты в данном случае таков – кажется, вам что-то угрожает, но вы сами воспринимаете эту угрозу меланхолично, без лишней серьезности. Очень важно, говорит Мецца, то, что выпадает в раскладе вместе с картой василиска. Тут всё зависит от ситуации. Слушаю ее и думаю, словно в мутном тумане – какие у Меццы планы? Покинет ли она Приют Воображаемого моря вместе со мной? Куда она отправится дальше? Может ли она пойти со мной в город Имаго? Глядя на поникший медно-латунный клюв василиска, я понимаю, что мне бы этого очень хотелось… Возможно, я попытаюсь ее уговорить… Думаю, она любит странствия. Вот только захочет ли она отправиться в путь именно со мной? В дороге она могла бы подробно рассказать о каждой карте перуанского таро… И о том, почему при взгляде на этого василиска мне представляются сражения, слышится звон мечей… Ведь это явно неспроста… Но дело, конечно, не только в картах… Просто я не хочу с ней расставаться… Она тасовала колоду, тонкие голубые пальцы так и мелькали…Словно крылья насекомого… или лепестки хрупкого цветка, дрожащие от порыва сильного ветра…

Я хотел бы вместе с ней подняться на воздушные острова… Может быть, увидеть пещеры Глыбовидных улиток… Паноптикум… Старые вокзалы… Мир картонных углов. Как знать, что еще? Ведь на карте, которую мы составили с грибницей, немало белых пятен…Согласится ли она?

Этот вопрос волновал меня, когда я смотрел на гребень василиска, похожий на королевскую диадему – только драгоценных камней не хватает. Итак, она продолжала говорить. Убить василиска может только зверек-ласка, да и то лишь в том случае, если ласка пожуёт лепестки руты. Карта василиска часто появляется в раскладе с трубочистом или стекольщиком. Почему, никто точно объяснить не может. Древние перуанские тарологи сходили с ума, пытаясь это выяснить.

Восьмое сфумато. Карта Трубочист

Может быть, это кого-нибудь удивит, но я продолжал вести календарь, даже находясь в Приюте Воображаемого моря, хотя обстановка там была не подходящая – слишком уж там всё было хорошо… Чересчур гармонично, ни малейшей грусти.

Если вы хотите представить себе стопроцентное творчество, энергию вдохновения, - ну, тогда вам точносюда. Как в таком месте заниматься рутинной работой – которой для меня давно уже стал календарь? Скажите, пожалуйста?

Одни леввестрольны пересаживали прыгающие цветы, другие бились над разгадкой разных оттенков осенних вечеров. Третьи изучали кулинарные шедевры своих предков, томили в котелках глаза уставших цветов и сочиняли нечто вроде варенья из трав, синих ягод, мха и древесной коры. Больше всего леввестольнов я видел в комнате, где из разных составляющих изготавливались магические кристаллы. От меня не ускользнул факт, что у них случались и неудачи – то тут, то там полыхали вспышки, причем огонь был неестественно пунцовый, фиолетовый, а порой и вовсе отсвечивал изумрудной зеленью. Эти садовники кристаллов и не думали прятаться от случайных зрителей или хотя бы убирать последствия казусов – осколки многочисленных битых или растекшихся кристаллических образований усеивали пол. Не просто там, сям, а настоящий, добротный такой, плотный слой осколков… А какой здесь стоял аромат… Правда, иной раз к ним снисходили и шедевральные откровения из магического мира – на стенах висели аккуратные полочки с образцами, гордо мерцающими в длинных стеклянных вазах, узких колбах, пузатых баночках, а то и просто на обыкновенных тарелках…

Впрочем, и в дверях этой мастерской я надолго не задерживался, потому что меня влекли другие комнаты и другие мастерские. Вообще-то в то утро, как и в любое другое, я снова искал Меццу, а ее, как и обычно, нигде не было. В одной из мастерских, окно которой, как и все остальные окна этого удивительного дома, распахивалось на несуществующее море, я нашел ливитода. Он был совсем не такой, как я себе представлял, и говорил, заикаясь, но я понимал его слова. Собственно, это он сам мне объявил мне, что является ливитодом, а иначе я бы ни за что не догадался. Я думал, они гораздо меньше… Я вспоминал, как в гипнотическом оцепенении видел фрагменты карты вместе с грибницей в оранжерее, да, я точно это помнил, я ничего не забыл. Место, где живут ливитоды-часовики, должно располагаться к северу от Старых стеклянных вокзалов, я помнил это совершенно точно. Уверенности придавал ребенок грибницы, которого я забирал с подоконника и прятал к себе в карман во время моей хождений по Приюту… Он тоже понимал вместе со мной – ливитоды – это нечто вроде насекомых с зеркальными надкрыльями и часовыми механизмами внутри… Они заведуют временем… Ошибки быть не может. Вернее, ее не должно быть.

И тут я увидел Меццу, которая пряталась от меня за шкафом…В руке ее была крепко сжата колода перуанского таро, а на лице застыло виноватое выражение. Встретившись с моим непонимающим взглядом, она прошипела:

- Знаешь, этот ливитод, как и ты, тоже попросил меня научить его читать перуанские карты. Его зовут Гью.

И вот этот крохотный наглец кивнул мне, опустив свой крошечный нос.

- Он сказал, что в обмен научит меня кое-каким приемам. Например, остановке времени… Или краткому возвращению в прошлое.

Я вдруг подумал – а зачем Мецце возращаться в прошлое? В какой отрезок времени она предпочла бы вернуться, будь у нее такая возможность?

И вдруг я отчетливо представил – она хочет попасть в то время, когда была в плену у великана… Что, если она скучает по нему? Что, если их связывала подлинная страсть? Может быть, даже любовь?

При всем желании я не мог представить себе, как они любят друг друга, и все выдуманные подробности того, как это происходит, утекали в моем воображении в некий фантастический водоворот. Плотские утехи между великаном и этой хрупкой феей трудно было представить – слишком уж они были несоразмерны. Тогда я еще ничего не знал о великом ритуале, любовном слиянии ээЙ, способном соединять несоединимое.

Впрочем, одно могу сказать – я, кажется, почувствовал нечто похожее на ревность. Мне не хотелось, чтобы она вспоминала часы, проведенные в обществе великана, среди сырых высоких камней и пустых скорлупок от глыбовидных улиток… И мне совсем не улыбалось, чтобы во время обучения перуанскому таро рядом постоянно торчал этот ливитод Гью – и это несмотря на то, что племя ливитодов-часовиков неизменно вызывало моё любопытство… Словом, я ревновал и не хотел ни с кем делить общество Меццы, - ни с ливитодом, ни с ее собственными воспоминаниями…

Словно прочитав мои мысли, она заявила:

- Я так мечтаю перескочить назад на целое тысячелетие… Хроники говорят, что по всей нашей равнине ветер тогда гонял лишь ковыль и колючки… А на месте леввестрольих нор жили дикие круббы… Они промышляли тем, что охотились на единорогов и расшифровывали послания звездного неба с помощью комариных крылышек…А из оружия у них в запасе были лишь копья и ритуальные там-тамы…

И тут она задумчиво вознесла очи к небу.

Я уже понял, что Мецца довольно упряма – ее неистовое желание сделать что-либо проявляло себя в том, что часть ее тела изменяла цвет – я не стал говорить ей о том, что это делает ее похожей на игуану… Знал, что леввестрольны не любят, когда их с кем-то сравнивают. Я заметил, что ее руки приобрели насыщенный синий цвет, и понял – сложно будет переубедить ее, что не стоит играть со временем. Ведь время – стихия чересчур серьезная, обладающая таким могуществом, что шутки с ним - плохи… И тогда я сказал:

- Что ж. Тогда учи нас вместе с Гью. Можешь продолжать с того места, где вы остановились… Ничего, я пойму. Какую карту мы сегодня изучаем?

- Мы перешли к карте Трубочиста, - и она протянула ее мне. И улыбнулась, как мне показалось, слегка виноватой улыбкой. Она как будто извинялась за то, что наше уединение было теперь нарушено ливитодом Гью.

- Итак, мне не нужно повторять всё заново? Мне нетрудно сделать это для тебя, составитель календаря…

- Не стоит… - заверил я ее. – Просто продолжай, и я всё пойму.

Поскольку она отдала мне в лапы карту номер два, появилась возможность как следует ее рассмотреть.

Трубочист мне сразу понравился. Его немного сумрачная фигура с лицом, скрытым под массивной маской из ржавого железа, вызвала во мне сильный порыв вдохновения: внезапно мне так захотелось заняться худождеванием, что зачесались лапы, а параллельно с этим желанием возникло еще одно – записать хоть что-нибудь в свою игуанью хронику, сильно забегая вперед. Я закрыл глаза и вдруг отчетливо увидел себя летящим на дирижабле в оранжевом небе, над огромной пустыней, которая казалась мне бесконечной… Ничего похожего не было на моей карте. Где-то внутри своего существа я понимал, что пустыня огромна и дирижабль летит над ней уже очень давно… Механизмы на дирижабле стали такими старыми… Винты громко и жалобно скрипели, не всегда поворачиваясь в нужную сторону… Руль управления совсем не крутился…

Что за видение явилось мне? Я видел свое прошлое, такое далекое, что я успел о нем забыть, или будущее, которое наступит еще очень нескоро?

Я спросил у Меццы:

- Карта Трубочиста предвещает путешествие? Она как-то связана с полетами?

Мецца улыбнулась:

- Ты что-то увидел?

- Можно и так сказать – казалось, я пролетаю над огромной пустыней… Где-то там, а вовсе не в Башне стальных мотыльков, вовсе не в городе Имаго, а где-то в этой бесконечной пустыне скрывалось замороженное шапито.

- Вообще-то Трубочист не говорит ничего о полетах. А вот о чувстве высоты он знает многое. Ведь он же часто залезает на крыши по ночам, при лунном свете, чтобы прочистить усталые дымовые трубы… Наверно, всё-таки Трубочист тебе эту фантазию навеял. Это довольно сильная карта. Хотя, поскольку она только вторая по счету, ее мощность не равна силе пылесоса, глобально утаскивающего гадателя в мир его грез… - и тут она слегка капризно приподняла бровь, - однако, отвлечемся ненадолго от нашего Трубочиста. - Ты все еще думаешь о Шапито?

- О нем нельзя не думать, - я попытался ответить уклончиво, мне не хотелось говорить о шапито при Гью.

- И все же ты думаешь… - заметила Мецца. – Ты мог бы поделиться этими мыслями с нами. Ливитод Гью тоже кое-что знает о Шапито. И ему было бы интересно послушать твое мнение.

- Разве сейчас не твое время говорить? – спросил я. – Ведь ты начала рассказывать о Трубочисте.

- Ничего, - ответила Мецца. – Трубочист тоже послушает.

…Странный ответ, но я не стал заострять на этом внимание. Возможно, Трубочист на этой перуанской карте олицетворяет вечную душу великого слушателя? Так вполне может быть. И я заговорил – причем, когда я говорил о Шапито, мне казалось, будто нечто инородное, очень древнее и знающее, говорит сквозь меня:

- Это место, где сливаются верх и низ, праздник и печаль, место, где можно увидеть будущее и его ощетинившиеся металлические стрелы, и дно, где легко почувствовать пятками прошлое. Там исчезают навсегда. Ведь войти туда – это всё равно что шагнуть в центр паутины… Там можно найти остатки сгнивших роботов и крылья возрождающих бабочек. Там все «да» и все «нет», все полёты и все слова, все игуаньи календари, написанные и только-только начинающие проявляться. Там живут легенды… Там можно найти ответы на все мои вопросы. Только придется хорошо поискать, только нужно будет отогнуть каждый плюшевый протертый лоскут с каждого кресла в зрительном зале, собрать все необходимые ключи, а потом спуститься на арену. Клоуны Юши и Уши не допустят самоуправства и не дадут унести то, что нельзя унести из цирка. Только сначала их нужно разморозить. Они, как и всё, что есть в Шапито, покрыты толстым слоем льда. Если как следует присмотреться, то можно увидеть, как внутри своих ледяных коконов они умудряются проделывать ловкие трюки – Юши высовывает язык, а Уши гогочет и выкидывает ногами глупые коленца, словно лягушонок под электрическим током. А еще он жонглирует горящими свечами и поет, всегда поет, словно жирный жаворонок или израненная морская гагара… Любопытно – эти свечки внутри льда никак не влияют на крепость оболочки каждого клоуна… Всё потому, что это особенный, голубой огонь. Он холодный. Разморозить Юши и Уши можно только снаружи, и вам придется это сделать, потому что кроме вас помочь им внутри замороженного Шапито будет просто некому. Там на арене, есть не только Юши и Уши… Мы видим дрессировщика львов, покрытого коркой инея, рисующего поверх его старого трико замысловатые узоры. Там, в Шапито, живет много сомнительных с точки зрения закона и морали существ, и не все они рады гостям. Например, уж точно не рады им дрессированные львы, которые спят с открытыми глазами, исхудавшие до состояния скелетов и похожие на рыжих рыб, спрятанных в многочисленных карманах ночи… Львы замерзли, из каждой пасти вырывается пар и крошечные призраки съеденных неосторожных дрессировщиков… Здесь есть танцующие в состояния бесконечного транса крылатые обезьянки – таким подвижным существам нипочем даже самая глубокая заморозка. Здесь есть свой толкователь снов, вконец спившийся старик-факир, который во время представлений вечно путает последовательность действий и в результате проваливает фокусы – женщина встает с места распиленной на пять частей, платок остается платком и не превращается в кролика. Есть и своя Золушка, кривоногая стряпуха и костюмерша с золотым сердцем. Есть бородатая женщина, изрядная потаскуха, которая продается любому желающему за обломок фальшивой монеты. Ее ляжки вечно испачканы в жирной черной глине, а к широкополой шляпе пришиты россыпи изумрудов и сапфиров. Есть в Шапито и свои энтузиасты, аскеты, склонные к полетам и чуждые даже самой мысли о разврате… Это семья голубоглазых акробатов, ползущих и ползущих вверх по своему хрупкому шесту… Они никогда не пользуются страховкой, но ни один из них ни разу не упал и даже не сделал такой попытки... Эти акробаты настолько великодушны, что позволяют голодным дрессированным львам грызть пальцы на своих ногах – лишь бы те не трогали пятки. Есть там и крохотный робот – он обычно подметает арену… Его вотчина – палые сухие листья, которые ветер заносит в прорехи купола и стен. Также в его ведении – два беспомощных существа, чья дрессировщица давным-давно сбежала из Шапито вдогонку за радугой и за каким-то толстым моряком, в которого без памяти влюбилась. Так дрессированный петух, умеющий глотать бенгальские огни, и поющая арии из опер землеройка остались без хозяйки. Живет в Шапито и жираф-альбинос, и сапожник-библиофил, и пять сопливых жаб в большой стеклянной банке, и ключница, заведующая всеми ключами и замками от всех сундуков с реквизитом, костюмами и спящими питомцами… Ключница там непременно есть, без нее никак не обойтись… А все эти летающие по ночам под куполом платья, холодные как лед? Танцующие животные? Играющие сами собой скрипки и гобои? Песок, тонкой струйкой вытекающий из чайников на кухне, и мел, который сам собой рисует что-то на стенах крохотных вагончиков, в которых беспробудным сном гимнасты? А тот факт, что само шапито могло бы уместиться в твоей ладони, Мецца, - разве это не странно? И всё же, так оно и есть, - в своих снах я отчетливо видел, что шапито стоит на столе в одной из комнат, на самом верхнем этаже башни железных мотыльков. Я даже ощущал, как ветер, ворвавшийся в раскрытое окно, играет тяжелой бархатной занавесью, закрывшей стену рядом с книжным шкафом. Потому что был там и шкаф… Комната, где хранится замороженное шапито, выглядит очень буднично.

- Что ж, это очень интересно, - почтительно и даже немного робко произнесла Мецца. – Думаю, что не только мы с Гью, но и Трубочист впитал твою историю. Вернее, твое представление о замороженном шапито. В перуанском таро нет такой карты, которая была бы похожа на обозначение этого места. Хотя, подождите… Возможно, Ключница как-то связана с Шапито? Насколько я знаю, Ключница живет в Шапито, наряду с другими его обитателями… А теперь с вашего позволения, вернемся к карте Трубочиста. Поверьте, она этого заслуживает. Это одна из парных карт перуанского таро. Трубочист и Стекольщик. Они всегда ходят вдвоем, словно клоуны из Замороженного Шапито, Юши и Уши, о которых только что рассказывал достопочтенный хронист. Трубочист и Стекольщик определяются древними перуанскими тарологами как Верхняя пара. Обычно пары бывают другими, по типу – верх-низ, земля-небо. Но Трубочист и Стекольщик не таковы – их можно назвать близнецами, потому что они оба заведуют вещами, так или иначе связанными со светом и чистотой. Трубочист прочищает трубы в старых домах, его работа – соскрести копоть со стен дымохода, не забыв и правую, и левую стену. У Трубочиста часто изранены руки, его скрепки и железные щетки напоминают орудия пыток средневековых палачей. Между тем, когда он снимает свою защитную маску, под ней не обнаруживается ничего, кроме улыбки. Вот такой он, Трубочист. Если хотите что-то спросить, спрашивайте, а то скоро обед…

- Почему ты сказала, что эта карта имеет пару – Стекольщика? – спросил Гью. – Ведь на первый взгляд, это совсем разные профессии?

- Я же вроде объяснила, - надула губы Мецца. – Ну ладно, хотите подробностей, извольте… Часто они даже ходят по городу вместе, Трубочист и Стекольщик, и вместе сидят в трактире, где обычно прислуга вертит дыру на дыре, и вместе пьют синий и зеленый абсент. Иногда они достают две флейты и играют, очень вдохновенно и слаженно, очаровывая окрестных гусениц и местных выпивох.

То, что больше всего пугает Трубочиста и Стекольщика – это… как бы сказать поточнее… Место, где невозможно заниматься творчеством в чистом виде. Например, город запрещенного искусства вызывает у обитателей этих карт дикий, панический ужас. Они очень боятся туда попасть.

- У меня сразу два вопроса, - деловито сказал ливитод Гью. – Во-первых, обе эти профессии не подразумевают в себе чего-то особо творческого. Ну что такое Трубочист? Он ведь просто чистит дымоходы от сажи. Его задача – всего-навсего убрать грязь, попутно не свалившись с крыши. То ли дело – остановка времени или перемотка его назад, скажем, на пару столетий, в эпоху механических носорогов, пылающих ледяной яростью и праведным гневом. Ливитоды это умеют. Или – не хочу попусту восхвалять своих братьев – есть еще искусство ползать на дальние расстояния и производить свет из тьмы, свойственное глыбовидным улиткам. Умение ливитодов изобретать новые цвета, до того не существующие ни в природе, ни в цветовом спектре - вот это я понимаю… Ну а Трубочист - только совершает ночные прогулки по крышам, порой помогая какому-нибудь заблудившемуся лунатику вернуться домой. А Стекольщик просто вставляет стекла. Ну и второй вопрос – ты, Мецца, говоришь, что повелители этих карт больше всего на свете боятся попасть туда, где запрещено любое искусство, во всех его проявлениях. Может, они, эти двое, принадлежат к вашему племени, то есть, по сути своей являются леввестрольнами? Ведь, насколько мне известно, только вы до смерти боитесь таких вот призрачных вещей? Но я всегда думал, что перуанские карты изображают самых разных обитателей Имагового мелколесья? А не только леввестрольнов?

Слушая Гью, я подумал: он сказал Имаговое мелколесье? Никогда не слышал подобного названия… Скорее всего, он называет так окрестности города Имаго. Да, наверное. И я подумал – что ж, надо будет внести это название в свою карту…

- У каждого существа свои страхи, и он имеет на них полное право - заметила Мецца. – Хочу сказать тебе одно, Гью - не стоит смотреть на перуанские карты с такой прагматической точки зрения. Вот уж не думала, что те, кто способен путешествовать во времени, могут быть такими практичными. Перуанские карты – это воплощение наших самых сильных опасений и надежд. Поэтому смотреть на них и читать их нужно с фантазией – очень надеюсь, Гью, что ливитодам знакомо это понятие. Если тебе выпадает Стекольщик или Трубочист – а они довольно часто приходят в раскладе в паре, - значит, какой-то период тьмы в твоей жизни закончился. Трубочист принесет в дом драгоценное тепло, Стекольщик вставит новёхонькое стекло в оконный проём, и солнечный свет заиграет новыми красками. Стекольщик, согласно древнему поверью, добывает свои запасные стекла в подземном мире. Особенно это касается цветных стекол, которых в его заплечной котомке предостаточно... Впрочем, сейчас мы разбираем карту Трубочиста. Я лично считаю, что выпадение этой карты в раскладе всегда благо. К примеру, если наш замечательный составитель игуаньего календаря в ответ на свой вопрос, доберется ли он благополучно до своего Замороженного Шапито или нет, вытянет карту Трубочиста – могу сказать точно, у него всё получится. Трубочист – отчасти феникс, возрождающийся из пепла. Древние перуанцы, которые, собственно говоря, и придумали перуанское таро, знали, что каждое утро Трубочист возвращается с работы, выпивает большую кружку теплого молока, залезает в свой пылающий камин и сгорает там дотла. От него остается лишь крохотный, постепенно остывающий уголек. Ну а в полдень из этого уголька возрождается новый Трубочист. Вернее, это тот же самый усердный работник, только лучше… Он закрывает своё чумазое лицо железной маской, снимает с крючка возле двери мешок со своими когтистыми инструментами и надевает высокую шляпу с гнутыми, словно изжеванными морским ламантином полями. Он смел и сосредоточен. Он кроток и мечтателен. Он отправляется чистить дымоходы...

Мецца вздохнула и посмотрела в окно. На воображаемое море наползал холодный туман. Впервые я видел, что здесь была такая погода. Обычно тут всегда светило солнце, и призрачные морские волны игриво плескались в его ненавязчивом, ласковом мерцании. Я не мог понять, с чем связано такое изменение…

Ведь, насколько я знал, в реальности существовал только сам Приют, только этот дом, полный гостей и учеников, а море было лишь декорацией, результатом коллективной магии собравшихся тут леввестрольнов.

Мецца словно прочитала мои мысли:

- Они просто устали. Маги, которые создали это море. Они устали, и поэтому приполз туман…

Глава 30

Девятое сфумато. Тревожные мысли

В этот день настроение у меня было такое, словно в одной комнате моей души царила затканная старой паутиной скука, а в другой – шумный праздник.

Не знаю, что случилось. Может быть, я начинал осознавать, что всё повторяется. Фейерверки больше не радовали. Может быть, море за окнами приюта больше не выглядело настоящим?

Я всё чаще вспоминал о цели своего путешествия, о том, что я хотел найти своего друга Туркиуса, а значит,и о том, что я хотел прийти в город Имаго. Так чем же в таком случае отличается плен в подземелье робота от моего пребывания здесь, в приюте, за окнами которого плескалось игривое искусственное море, а над ним танцевали стрекозы? Я не мог признаться себе, что мне сейчас просто тяжело расставаться с Меццой. И мне было интересно дальше изучать перуанское таро. Но ведь время не умеет растягиваться до бесконечности. Я чувствовал – пришло время уходить отсюда, иначе возникает риск так завязнуть, что снова пойдет снег, и я вообще не смогу сдвинуться с места. У Меццы, в конце-концов, останется ливитод Гью, которого она сможет и дальше обучать картам. Ну вот. С такими мрачными мыслями я вышел на один из балконов, чтобы как следует рассмотреть воображаемое море. Сегодня оно выглядело безжизненно, словно кусок целлофана.

Она очень тихо, почти неслышно вышла на балкон вслед за мной, и она почему-то встала не рядом, а за моей спиной.

- Мы только начали разбирать перуанское таро, а ты уже хочешь уйти? Собираешься продолжить путь? И как же я после этого должна поверить, что ты любишь перуанцев?

- Я очень хотел бы изучить твое таро, каждую карту. Но ведь это потребует столько времени, так что…

Я говорил и смотрел на море. Совсем недалеко, на расстоянии часа пути, рыбы падали из фиолетовых облаков прямо в воду. Поскольку такая особенность присуща дымчатому месяцу сфумато, меня совсем не удивляло это зрелище, в общем-то, красивое. Я только думал – ведь рыбы то настоящие – а море нет? Значит, они падают прямиком на землю? И разбиваются…

Кроме рыб, в воздухе парило еще немало живности. К примеру, золотые от робкого солнечного блеска стрекозы, похожие на изысканные ювелирные украшения, парили над солеными (должно, быть, солеными?) волнами...

- Сфумато – месяц, который больше всего подходит для обучения чему-то сложному. Разве в городе Игуаны об этом не знают? Мы только начали, только дошли до Стекольщика, а ты уже хочешь продолжить свой путь?

- Мне пора. Кажется, если я буду медлить, то никогда не найду своего друга Туркиуса? А вдруг ему нужна помощь?

- Так же, как она была нужна тебе, когда ты угодил в стеклянную банку.

Этим замечанием Мецца меня задела – но мне не показалось, что она требует благодарности за то, что спасла меня меня – да и не только меня, но и Угго, и Руту, - из той подземной норы.

- Ничего, ничего… - заметила Мецца. – Возможно, ты прав, и тебе в самом деле стоит поторопиться…

- Может быть, мы еще и встретимся когда-нибудь, - сказал я.

- Всё может быть, - ответила Мецца. – Но, доложу я тебе, это маловероятно. Ведь ты идешь в Имаго, а мне туда путь закрыт. Я наказана – напомню тебе, если забыл – за дружбу с великаном.

Снова она о нем – меня это почему-то сильно огорчало.

Я наконец обернулся и взглянул ей прямо в лицо.

Мецца не отвела глаз, потом склонила голову на бок. В эту минуту она была похожа на неловкую, беззащитную птицу.

- Раз уж ты всерьез решил покинуть этот приют покоя и вдохновения, взгляни напоследок, что теряешь.

Она достала из кармана колоду и протянула ее мне.

За время своей учебы, хотя Мецца и рассказала секреты лишь нескольких карт, я часто получал возможность держать в руках всю колоду и успел запомнить некоторые карты довольно хорошо.

Сверху колоды, оказавшейся в моих ладонях, лежала карта Синей обезьяны.

- Неплохая карта, чтобы продолжить путь, - заметила Мецца. – Хитрая и шустрая обезьяна поможет тебе убежать от опасностей. Может быть, ты даже не угодишь в плен так легко, как в прошлый раз.

И она улыбнулась, а потом добавила:

- В сочетании с Девой-бабочкой и Часовщиком Обезьяна особенно хороша. Она приведет тебя к исполнению всех своих желаний.

Я задумчиво тасовал колоду, рассматривая карты – они снова, по своему обычаю, изменили цвет и структуру: некоторые фигурки убегали, прячась от моего настойчивого взгляда, паруса на кораблях раздувались от ветра, а сумрачные алхимики в свою очередь, раздували пламя в своих печах и тасовали оловянные пластины, словно сухие кленовые листья. А я продолжал тасовать карты – даже на ощупь колода стала иной, словно замшевой, и от нее еле-еле ощутимо веяло холодом и тревогой. Карты словно обижались на меня за то, что я решил бросить учёбу. Оттенки спелой меди, которые я видел на них совсем недавно, исчезли – взамен, и на одеждах персонажей, на их ликах, лезвиях мечей, узелках рыболовных сетей и ртутных доспехах появились неприятные тона ржавого железа. Тягучий словно сливовое варенье лиловый цвет. Сгустевший почти до черноты фиолетовый. Ну и лазурь – ее на картах сегодня было столько, что меня это почти напугало. Лазурь сияла в глазах существ, населяющий карту, она прыгала в стеклянных бликах, слезала с окон домишек и ремесленных мастерских, бегала в лужах и реках, подмигивала мне с пуговиц плащей и кружев воротников. Не бывает синих кружевных воротников, только белые, скажете вы… Но нет, сегодня перуанцы хотели выглядеть именно так.

Я тасовал колоду, каждый раз сверху оказывался то уже известный мне перуанец, то незнакомка. Стекольщик, Сиамские близнецы, Часовщик. Дева-бабочка, казалось, вот-вот мне подмигнет. А я ведь так ничего и не узнал о ней.

Старуха-корнеплод сидела на своем дряхлом, рассыпающемся от ветхости деревянном крыльце, изъеденном древоточцами. Пуговичник, стоящий на вершине холма, играл на флейте, а у ног его стояла дорожная котомка с пуговицами и ростками гиацинтов, просунувших свои голубые головы сквозь сломленную броню-шкурку клубней. Там, на вершине холма, холодные потоки воздуха прыгали вокруг его щек. Гигантский паук, бессменный ткач паутины судьбы и управитель колеса фортуны, смотрел на меня всеми своими девятью очами, и в каждом сверкали блики небесной лазури, кусочки отраженной глубины. Одна карта играла с другой, третья замирала, словно хотела укрыться от моего назойливого и жадного взгляда…

- …Русалка, - воскликнула Мецца, заметив, что именно эта карта сейчас вылезла наверх колоды. – В сочетании со Стекольщиком она дает так называемое стеклянное наводнение либо запотевшее стекло. Ну так что, глядя на этих ребят, ты, случайно, не передумал? Сегодня они ведут себя по меньшей мере необычно. Может, они заметили, что ты решил закончить обучение? Ты видишь, они изменили цвет!

- Они часто меняют цвет…

Не то чтобы я пытался оправдаться – я ведь не был в чем-то виноват, я же предупреждал, что рано или поздно всё равно придется закончить путь.

- Плохо, что все мои друзья меня покидают, - сказала вдруг Мецца, которая явно решила сменить тему.

- Ты говоришь о великане?

Великан по-прежнему сидел в моем воображении. Он не давал покоя так же, как гнилой зуб или ноющий коготь.

Вампир, Оружейник и Ловец снов с истрепанной рубашкой, словно покрытой царапинами и рубцами (может быть, внутри сновидений на него нападали хижники, а защитная броня Ловца оказалась недостаточно крепка) – все эти карты, поочередно выскакивающие на крышу колоды, не удержали меня от неуместного, почти бестактного вопроса.

Как ни странно, но она мне ответила, просто пожав плечами:

- Великан был моим другом. И ты тоже - мой друг.

На языке у меня поневоле вертелся вопрос: «А может быть, он был не только твоим другом, но и возлюбленным?» Не знаю даже, как такая чушь пришла мне в голову. Однако, возникнув, эта мысль не спешила мою голову покидать.

- Сегодня карты поменяли цвет, - вернулась к покинутой теме Мецца, - они ведут себя весьма необычно. Оружейник, например, надел одежду Палача, он выглядит более злым, и даже его глаза обрели новый оттенок. На Древе рода распустились черные листья. Вампир, прикованный на цепь, плачет возле колодца во дворе, а дети бросают в него камни и птичьи кости. Шляпник играет с Узником Ракушки в догонялки. Ключница никак не соберет свои потерянные ключи. Ворон спорит с Говорящим плющом, что этим картам обычно не свойственно. Как правило, они живут вместе встречают голубые рассветы и антрацитовые закаты, живут душа в душу... Но главное, на что я обратила бы внимание – это цвет. Я, может, и повторяюсь, и всё же…Когда-то мои перуанцы были окрашены во все цвета радуги. Поверь, дорогой мой составитель календаря, я отнюдь не преувеличиваю. На лицах алел румянец, шерсть мистических зверей искрилась серебром, глаза пажей и рыцарей зеленели, словно молодая трава… Честное слово, всё так и было, составитель календаря. Ты когда-нибудь видел радугу?

- Разумеется! И не раз… Что за вопрос.

- Так вот, перуанцы горели и переливались, словно радуга. Или пятно бензина, которое растеклось на мостовой. Но потом они стали менять цвета. Они словно бледнели, как бы это сказать наиболее точно… ммм… они выцветали. И сейчас ты видишь то, что видишь.

- Сегодня я вижу много синего цвета, - сказал я. – Я вижу много лазури. Мне и правда жаль, что мы не сможем продолжить обучение. Всё потому, что мне пора.

- Разумеется. Ведь Приют Воображаемого моря – это то место, где никого не держат силой. Вот только вернуться сюда у тебя вряд ли получится, даже если ты очень этого захочешь – особенно если ты покинешь Приют преждевременно… Смотри – Шляпа трубочиста…

Действительно, наверх вылезла карта с изображением смятой, старой, заляпанной грязью шляпы. Лично у меня этот предмет не вызвал никакой симпатии, пока мне не показалось, что она, шляпа, живая…

- Ты знаешь, что Шляпа трубочиста имеет связь с самим трубочистом?

- спросила она.

Я невольно улыбнулся:

- Вообще-то об этом не так трудно было догадаться.

- Интересная карта, - не унималась Мецца. – Она тесно связана с Трубочистом, но в то же время очень яркая, и даже может быть использована для предсказаний в своем отдельном, самостоятельном качестве. А ведь есть еще и карта, которая называется – Пять шляп. Можешь ты представить себе такое?

- Вполне, - откликнулся я. – От перуанцев всего можно ожидать.

- Чьи это шляпы, тебе точно не скажет ни один специалист по перуанскому таро. К тому же они каждый день меняют цвет, форму и своё настроение. Сегодня это могут быть шляпы трубочиста и кладбищенского сторожа, завтра – шляпы библиотекаря, мельника и водителя трамвая.

- В леввестрольих норах водители трамвая носят шляпы? – невольно спросил я.

- Нет, конечно, - рассмеялась Мецца. – И как ты только до этого додумался? В норах не может быть трамваев. Ха-ха… Там могут быть мастерские худождевателей, могут быть шахты, где растут магические кристаллы, но никак не трамваи. Но трамваи часто встречаются в городе Имаго, именно поэтому я точно знаю, какие шляпы любят одевать водители – в понедельник, восьмульник, среду и воскресенье. Существует четкая определенность – знал бы ты, как любят роботы соблюдать всякого рода формальности и ритуалы. А в городе Игуаны трамваи есть?

- Разумеется. Когда ты туда попадешь, ты будешь удивлена, сколько там трамваев на улицах.

- Трамваи – это ничего, - задумчиво протянула Мецца. – Хочешь, расскажу тебе про город, где жил самый настоящий бегающий дом?

- Ну конечно.

- Так вот. Эта история про город, где на одной из улиц завелся странный дом с флюгером в виде Шляпы. Собственно говоря, эта история имеет самое прямое отношение к карте Шляпника. Но я не буду сейчас подробно рассказывать, чем они связаны. Случилось так, что дом стал гулять по улицам. Сначала он уходил со своего законного места возле главной городской ратуши и двигался в сторону зова прибоя. Добравшись до набережной, он смотрел, как море бьется о камни, а потом убегает прочь… Так вот, сначала дом с флюгером в виде Шляпы просто невинно бродил по ночам. В его прогулках даже самый оголтелый приверженец закона не нашел бы ничего противоестественного. Ведь всякий, в конце концов, может гулять там, где хочет, разве нет? Тем более что дом выходил на прогулки строго в ночь с воскресенья на понедельник, когда все его обитатели крепко спали, а на улицах почти никого не было. Лишь старый биржевой маклер, живущий на чердаке, просыпался во время этих прогулок, выходил на крохотный покосившийся балкон и долго-долго не мог сосредоточиться, раздумывая, какая же сила заставляет дом пускаться вплавь по черным каналам ночных улиц. А потом дом пустился в озорство. Не знаю, правда, можно ли всерьез называть такие поступки озорством. Он стал выбираться в свои походы и днем, и скоро горожане стали обходить стороной тот район, где хозяйникал блуждающий дом. Но он всё равно умудрялся пожирать случайных прохожих – как правило, тех, кто оказался в городе проездом. Обычно это происходило так: зазевавшийся бедолага со свисающей с носа сосулькой забредал в укромный уголок, логово блуждающего дома. Он не знал, что сюда заходить нельзя. И даже свисающие отовсюду клочья паутины и разросшиеся вьющиеся растения не вводили его такого случайного путника в заблуждение. Он вроде как хотел рассмотреть, что же за булочки и печенья продаются в той хорошенькой закусочной. Рядом манила своими мерцающими механизмами витрина часовой мастерской. Дурачок подходил, ратуша, в которую давно уже не заглядывала ни одна умная живая душа, накрывала его густой колючей тенью, и тут – ам, его проглатывал взбесившийся дом. Дом съедал зазевавшихся путников целиком и полностью, не выплевывая даже пуговиц или запонок… Дурачки исчезали внутри подъезда, словно уголь в топке. Ты можешь спросить: что же с ними делал дом? Зачем ему вдруг понадобилось есть всех этих людей? Так вот, у меня нет ответа на этот вопрос. Место внутри казалось ограниченным, ведь у дома было всего пять этажей, плюс чердак. Впрочем, возможно, дом умел как-то расширять пространство внутри себя. В пользу такого допущение говорит свидетельство одного счастливца, которому удалось однажды ночью наблюдать за домом издалека. В окнах горел огонь, бушевал свет, летели рассыпчатые искры, из распахнутых форточек растекалась, словно ртуть, музыка… Свидетель клялся, что видел внутри огромную бальную залу, восемь белых роялей со слепыми ножками, один светильник и восемнадцать огромных огромных фонарей из хрусталя, свисающих с потолка… По словам этого свидетеля, все жертвы, съеденные домом, находились там, в этой потоке света и веселья, живы и целехоньки. Дом съедал их, и для этих странников-недотеп начиналась новая жизнь – искры шампанского, веселье и фейеверки… Можно ли верить случайному свидетелю, не знаю, то тем не менее, есть такая легенда о блуждающем доме, пожирающем людей, имела своё устойчивое, отнюдь не шаткое место во дворце легенд. Дом со шляпой многое мне поведал мне в своё время о перуанцах. Можно сказать, он был моим первым учителем. Только вот я не убегала от своего учителя и была послушной ученицей.

- Подожди. Ты хочешь сказать, что была съедена этим домом из легенды? И что он обучал тебя секретам карт таро?

- Может быть, может быть…

…И Мецца умолкла. Я понимал, что она может еще очень многое рассказать о картах, и не только, но сейчас просто не хочет больше говорить…

Я знал, что мне будет жаль покидать это место. И уже не столь важно, что море, которое плещется в окнах, ненастоящее. Напоследок перуанская колода выбросила такие карты – Дирижабль с покосившимся деревянным штурвалом и рваной веревочной лесенкой, Водоворот (я знал, что другое название этой карты – торнадо), двойная карта, изображающая на своем острове, зависшем над какой-то мертвой планетой, сразу двух персонажей. Они ведь, согласно легенде, не могли прожить один без другого, потому что существовали в симбиозе и постоянной взаипомощи. Ни один Синий Чешуйник не может прожить без своего Слепыря, а ни один Слепырь – без Чешуйника. И наконец, мне попалась карта, которую я видел впервые – сложилось такое впечатление, что колода напоследок выдает мне всё самое удивительное и самое странное. То, что раньше прятала. Итак, я держал в руках Грибницу Третий глаз. Это была так называемая замыкающая карта, последняя в великом путешествии героя в неведомое. Даже без подписи я узнал свою грибницу, с которой когда-то давно вел нескончаемые беседы. Именно с ней мы придумали карту. Ну, мне ли было не помнить и не узнать ее? Единственное, что я узнал из подписи, так это то, что Грибница Третий глаз, оказывается, ни много ни мало, - конец пути воина и странника и, одновременно, дверь, отрывающая новую дорогу. Я не стал говорить Мецце, что мне уже знакома эта карта.

- Когда ты собираешься уйти? – спросила Мецца.

- Наверное, завтра.

- Что ж, возможно я тоже уйду отсюда вместе с тобой. Моё пребывание здесь тоже пришло к концу.

- Правда?

Я не мог скрыть своей радости.

Десятое сфумато. Снова в путь. Гоннул и Братья-Карлики

Итак, мы покинули Приют Воображаемого моря и двинулись на юг. Мецца так объяснила это направление: дескать, если она хочет теперь попасть в город Игуаны, а мне нужно в Имаго, почему бы нам не пройти еще какой-то участок пути вместе? Ведь путешествие может быть прекрасно и само по себе, вне стремления к какой-либо цели? Разве не так?

Я не стал с ней спорить. Что говорить, мне приятно было провести в обществе Меццы еще пару дней. Да что там… Эх… Мне вообще не верилось, что мы с ней скоро расстанемся и что наши пути разойдутся. Я почти допускал довольно необычные для себя мысли. Они звучали примерно так: если Мецца не может пойти в город Имаго, куда нужно мне, может быть, мне пожертвовать своей целью? И просто вернуться вместе с ней в город Игуаны? То есть, домой?

Пока мне удавалось отбросить эту мысль как неприемлемую, но кто знает, насколько меня хватит…

К тому же мне почему-то казалось… я просто не мог об этом не думать – что, если она направилась на юг вовсе не для того, чтобы быть моей попутчицей еще пару дней, а чтобы оказаться ближе к своему другу великану? Я не мог забыть о нем, об этой их странной дружбе, так же как и о том, что на дороге к югу мы становились более уязвимыми – ведь именно на юго-востоке, согласно и ее, и моей картам, и был расположен город запрещенного искусства. А значит, эти места должны были просто вонять прислужниками диктатора Му.

Мы шли по дороге. Я настолько внутренне отстранился от роли составителя календаря, что никак не мог вспомнить, чем у нас, в городе Игуаны, был славен день десятое сфумато. После полудня мы полакомились остатками кулинарных шедевров, которые дали нам в дорогу леввестрольны-повара из Приюта. Пока я просто сидел и грелся на солнышке, Мецца нашла на кустах поблизости немного ягод ежевики, которые мы тоже съели. Десятое сфумато разворачивалось к нам такой идиллической стороной, что просто трудно было поверить, что с нами может случиться на дороге что-то плохое.

С неба упали две или три рыбы, у которых спустя минуту выросли крошечные ножки сразу в ботинках, и они смогли убежать в сторону ближайших кустов или грибных зарослей. Никто не спорит, иногда умение быстро бегать может особенно пригодится.

Я заметил, что Мецца наблюдает за ними с едва скрытым наслаждением. На ее голубых щеках появились мерцающие белёсые пятна. У людей это называется румянцем, у змей – опадением чешуи, а у хамелеонов еще проще – реакцией на внешнюю агрессию…

- Знаешь, почему очередная рыба в месяц сфумато падает с неба и превращается в такую вот сороконожку? – спросила Мецца.

- Ну, это даже представить сложно. То есть, хочу сказать, я могу предположить… У нас, в городе Игуаны, такое в порядке вещей. Во время сфумато… Иногда и во время снежня случается. Они падают на Слизнекрылую набережную и на Зеркальную площадь. Вся крыша главного Телеграфа бывает просто усыпана рыбой. У наших рыб в городе Игуаны редко отрастают такие ножки, делающие их похожими на гусениц. Как правило, проделав трудный путь среди облаков, они просто оставаются лежать на мостовой, сверкая лиловой чешуей, отбрасывая искры и пуская неназойливый дым из ноздрей. От них пахнет морем.

- Никогда не задумывался, откуда они? И почему именно в этот месяц падают с неба?

- Задумался, конечно, - ответил я. – Но далеко не на все вопросы можно найти ответы, разве не так?

- Многие леввестрольны пытались разгадать загадку падающих с неба рыб, - сказала Мецца. – Но подожди, для начала есть ответ на вопрос, почему эти рыбы, которые падают с неба, иногда превращаются в сороконожек. Многие рыбы в глубине души любят побегать. Так сказать, это мечта дремлет в них с самого младенчества. Например, с такой же силой мельник хочет укладывать черепицу на крышах домов, а трамвайный кондуктор из города Игуаны – выращивать одуванчики. Это сильное и очень плохо объясняемое стремление делать не то, что тебе предназначено высшими силами, а нечто совершенно противоположное, мы, леввестрольны, называем «низким уровнем развития». Нам кажется, что заниматься всё же лучше тем, к чему у тебя есть естественная и разумная склонность… Но вернемся к рыбам. Многие из них так хотят стать гусеницами, чтобы впоследствии превратиться в слюдяных бабочек, что при падении во время сфумато используют любую возможность отрастить себе ноги. Один леввестрольн из клана кристаллокопателей решил однажды в полнолуние пересадить свою душу в позвоночник такой вот упавшей с неба рыбы, чтобы понять ее истовое желание завести ноги. Потому что без такого перевоплощения вникнуть в это трудно, правда же?

- Да, - без особого энтузиазма ответил я. Всё потому, что я начал терять нить беседы, что, впрочем, довольно часто случалось во время рассказов Меццы.

- Да, трудно понять, что именно может думать рыба. Наличие у них души на данный момент не доказано, - восьмой леввестрольн четырнадцатого угла изучал глазницу одной из таких рыб в зеленое полнолуние, так вот он поведал мне по большому секрету, что душа у рыбы точно есть. Просто она находится в позвоночнике… Впрочем, о чем это я? Так вот, по одной из версий, эти рыбы падают с небесных островов – ты, конечно, о них слышал, - они падают, выпрыгивая из местных озер и рек. По другой версии, рыб выбрасывают с островов сами небесные люди. У нас, в леввестрольных норах, было сделано предположение, что это всё результат какого-то древнего магического ритуала. Но лично я считаю, что птичьи люди не способны на такое варварство – бросать вниз рыб. Ведь не всякая рыба способна прямо в таком полете научиться летать, а значит, не любая из них может рассчитывать на мягкое приземление. Кто-то ведь может и разбиться!

В эту самую минуту еще одна рыба упала прямиком из облака.

- Завтра утром распрощаемся, - заявила Мецца. – До города Игуаны – два полных дня. Ну а тебе до твоей цели, разумеется, чуть дольше… Если будешь сверяться с картой и не станешь тормозить возле каждого пня или трактира, доберешься примерно за неделю. Избегай великаньих камней – не потому что великаны опасны, просто беседы с любым великаном тебя изрядно задержат. Избегай также и леввестрольнов – по той же причине. Тебя может это очень сильно задержать – нипочему… да просто, по причине невероятной красоты леввестрольих нор. Да будет тебе, досточтимый составитель игуаньего календаря, известно – некоторые случайные путники оставались в наших норах навсегда, несмотря на то, что их настойчиво пытались выгнать. У леввестрольнах довольно строгие законы на этот счет – нежелательно, чтобы в норах жил кто ни попадя…

Почему она перешла на такой высокопарный тон? Из насмешки?

- Ты это серьезно? О том, что по дороге к городу Имаго я встречу немало трактиров и пней? И еще – я не думал, что мой родной город так близко. Это очень странно. Мне казалось, что я уже очень далеко от дома… Ну а ты говоришь - два дня пути.

- Никогда не слышал о том, что дорога при определенных обстоятельствах имеет свойство скукоживаться?

- Нет.

- Ну вот, говорят, что в этом месте она как раз ведет себя необычно. Это называют словом «приболела». И стала короче. Так что если мы с тобой завтра утром распрощаемся (а именно это мы и сделаем), то получим наиболее выигрышные условия для того, чтобы добраться туда, куда мы хотим добраться.

Не успел я ответить ей, как мы встретили Гоннула.

Это существо заслуживает отдельного рассказа. Я даже не сразу понял, что Гоннул - живая…игуана? Леввестрольн? Нечто вроде человека? Даже когда мы с ним поговорили и преломили пару очень соленых и очень сырных лепешек, которыми он нас угостил, я не смог определить точно, куда его отнести. К представителям какой расы? С виду он был похож на человека, но причем тут тогда хвост, торчащий из-под груды навьюженного на Гоннула тряпья, которое лишь с большой натяжкой можно было назвать одеждой. Перья, бусы из черепков маленьких песчаных животных, кусочки потерной замши и меха, клочки пакли и кусочки газет. Под дырами (не могу дурачить читателя своего календаря, дыр было множество) виднелся другой слой одежды, тоже не без изъянов.

Увидев нас, существо стянуло со своей взлохмаченной прически, больше напоминающей додовье гнездо, широкополую шляпу и заявило:

- Приветствую вас, почтенные путники на опасной дороге! Вы наверняка идете в Город Запрещенного искусства?

Я смотрел на это говорящее чучело, разинув рот. В пути мне довелось увидеть много необычных мест и взглянуть в глаза весьма необычных созданий. Но Гоннул – это было просто что-то из ряда вон… Особенно его хвост, на конце которого я разглядел маленькую плоскую голову, похожую на змеиную, с глазами и разомкнутым ртом, а из ноздрей ее тихонько вытекало вялыми струйками зеленое пламя.

Я взглянул на Меццу – ее, казалось, ничуть не удивила необычность встреченного на дороге существа, кем бы он ни был. Она и бровью не повела. Она ответила на его вопрос:

- И тебе привет! Мы идем совсем не туда.

- Но вы всё-таки, как ни крути, идёте в сторону Города Запрещенного искусства. Советую вам… то есть настоятельно рекомендую… развернуться и следовать за мной – я как раз иду оттуда, и поэтому точно знаю, что делать там совершенно нечего. Ах да, забыл представиться. Меня звать – Гоннул. А вас – как зовут?

Мецца не спешила отвечать, вместо этого приблизилась ко мне, сложив ладони лодочкой и прильнув к моемууху губами, сдавленно прошептала:

- Как ты думаешь, кто этот Гоннул по профессии? Тебе не кажется, что он твой коллега? То есть, писатель или хронист?

От нее сладко пахло корицей, укропом, голубянкой и пылью. И мне показалось, что крохотная голубоватая искорка пересела с ее щеки на мою.

- Почему ты так решила?

И она аккуратным жестом указала на то, что я сразу и не заметил, и непонятно даже, почему… Почти из каждого кармана его одежды торчали потрепанные книжицы, бумажные свертки или просто листы бумаги, испещренные записями на неизвестном мне языке. Откровенно сказать, это вообще не походило на язык – скорее уж на выстроенный в пляшущую линию набор крючков и рисунков.

- Неужели я выгляжу так?

- Нет, разумеется, нет…

И она засмеялась, а потом вдруг решила представиться Гоннулу:

- Мы с моим попутчиком идём в разные города. Просто пока держим путь вместе… хм… до первой транспортной развилки. Перед тобой, Гоннул, леввестрольн по имени Мецца, а также уважаемый составитель календаря из города Игуаны. Он не носит имени, предпочитая, чтобы его так и звали – хронист либо составитель календаря…

- Ага, понятно, господин К., господин N., господин У. Ну что ж, диктатор Му любит подобные умаления, ему нравится скромность.

- Гоннул, ты сказал, что идешь из Города Запрещенного искусства. Как близко он отсюда?

- Вы же утверждаете, что идете совсем не туда?

- Вот именно потому, что мы хотим избежать этого города, о котором много наслышаны, я и спрашиваю тебя, насколько близко сейчас опасность. Дело в том, Гоннул, что наши дорожные карты порой искажаются.

Почему-то ей не поверил даже я. Мне казалось, будет так – как только она со мной распрощается, Мецца сразу же направится именно в Город Запрещенного искусства, искать великана, который бросил ее одну среди камней. Чтобы отвлечься от таких неприятных мыслей, я снова стал разглядывать Гоннула и заметил в этом процессе много разных деталей, которые не увидел раньше. Грязную сковородку с присохшим точно по центру рыбьим скелетом, закрепленную на спине. Рыболовную удочку за левым плечом. Сапфировую серьгу в ухе.

Заметив мой интерес, Гоннул задумчиво сказал:

- Сфумато хорош для ловли рыбы…А еще у нас, на самых глухих городских окраинах, с неба в этот месяц часто падают лягушки. Ну а поскольку диктатор Му любит порядок – можно даже сказать, что он является фанатиком стерильной чистоты, - то упавших лягушек стараются убрать как можно быстрее. Ну а мне удалось даже наловчиться особым образом – я рыбачил на них, сидя на ветках самых высоких деревьях. Главное в этом деле, доложу я вам, сделать правильный и точный бросок. Ну и хорошие крючки – о них тоже забывать не стоит. В качестве наживки я использовал засохшие цветки чертополоха, похожие на крохотные бомбы, ощетинившиеся иголками. Не знаю уж, почему чертополох так нравится падающим с неба лягушкам. Трудно сказать. Им виднее. Но, понимаете ли, лягушки не слишком разговорчивы. В любом случае, скоро мне пришлось завязывать с рыбалкой, потому что… Но простите, я кажется, совсем вас заболтал.

Он почему-то больше не казался мне нищим бродяжкой. Его экстравагантность осталась при нем, но сапфир в ухе меня смущал – может, он был каким-то важным чиновником при дворе диктатора Му, а сейчас его изгнали?

- Город Запрещенного искусства совсем близко, - сказал он наконец, выплевывая слова изо рта с тяжелым вздохом, так, словно выдавал нам непозволительную тайну. – Что бы там не говорили вам ваши неправильные карты, советую быть осторожней. И город этот – не для слабонервных.

- Ну а ты почему ушел оттуда? – внезапно спросила Мецца.

Гоннул резко вскинул руки, одна из удочек даже свалилась с его плеча.

- Меня вовсе не выгнали, нет… неужели вы могли так подумать? Просто диктатор Му нанял нового «оценщика казней», вот и… у нас такой обычай, понимаете? Раз в год диктатор в сером городе назначает нового оценщика казней. Так что старому там просто делать нечего. Есть риск с голодухи помереть. Вот я и направил свои стопы в юго-западную сторону… Эхе-хе… У нас в сером городе – я и забыл вам сказать, что город Запрещенного искусства местные называют просто «серым городом», вот я сейчас и говорю, а то вы, может, и не знали, - ну так вот, бабочкин чих… что ж я вам сказать-то хотел… у нас в сером городе, в среде недокормленных пятничных писарей, ходят слухи, что далеко на юге лежат добрые земли, которые купаются в солнечном свете. Доказательств нет, но наши пятничные писари, да и оценщики казней тоже, в это слепо верят. Говорят, что там хорошие места. Деревни и дворцы…

- Слепо верить во что-то опасно, - перебила его Мецца.

Гоннула это, казалось, ничуть не смутило.

- Я ведь – оценщик казней, - заявил он. – А уж оценщики казней повидали на своем отнюдь не рыбьем веку всякого. Именно поэтому они могут позволить себе роскошь верить во всё, что угодно. Мы слышим запахи и понимаем звуки.

Я повернул голову, слушая болтовню этого чудака, и впервые увидел, как на лице Мецце, таком миловидном и утонченном, поднимается, словно неуклюжая медленная волна, уродливая злость… Это было так необычно, что я не верил собственным глазам.

- Имеют ли право говорить о способности слышать ароматы и понимать звуки те, кто систематически уничтожает произведения искусства? – не спросила, а почти прошипела Мецца.

Честно сказать, меня почти удивила такая вот ее неожиданная вспышка злости. Я так привык к ее мягкости, нежности, сдержанному юмору, что был шокирован этой явной злобой и агрессией. Ведь, общаясь с ней, я уж было начал забывать о том, что леввестрольны с их страстью к худождеванию и прочим видам искусства не могут относиться равнодушно к любому прислужнику диктатора Му. А кем еще был Гоннул, если не слугой Му, пусть и бывшим?

- Это ведь не наша вина, - спокойно заметил Гоннул.

Казалось, его совершенно не тронула ее злость. Он и правда выглядел так, словно был не виноват. И в жизни не перепортил ни единого произведения искусства…

- Это не наша вина, - повторил он. – Просто у нас, в городе Запрещенного искусства, каждый занят своим делом. Совсем не так как в городе Имаго, или в Паноптикуме, или в районе Слепых вокзалов. Кажется, так они называются?

- Не важно, - сказала Мецца – Как бы они не назывались, не стоит отклоняться от темы. Гоннул, вы ведь назвали себя оценщиком казней? В чем же состоят ваши обязанности? Если это, конечно, не секрет? И как вы можете заниматься всеми теми мерзостями, которыми вы там заняты в этом своем проклятом городе?

- Напрасно вы сердитесь, мадам, - философски заметил Гоннул. – Закон самосохранения – штука суровая. Те, кто хотят выжить на серых улицах, вынуждены терпеть и подчиняться диктатору Му. Что касается вашего вопроса о моей профессии…

- Дело в том, что мой попутчик – игуаний хроникер. Он ведет календарь города Игуаны, в котором подробнейшим образом описывает каждый день. От его зоркого ока не ускользает ни одно событие. Понимаете? Просто нет шансов…

Я, конечно, был рад, что ее внезапно вспыхнувшая злость растаяла, словно маленький сфуматный снежень на солнце, но явная ирония в ее голосе тоже вызвала у меня странные ощущения. Мне захотелось то ли хлопнуть ее осторожно ладонью по такой узкой и стройной спине, то ли дернуть за искусно заплетенную косичку, закрученную причудливым улиточьим завитком на виске – ее хвостик спускался потом до самого плеча.

- Грубый мир, - протянул Гоннул. – Это не то место, где можно бежать за радугой, увы. Профессия хронистов – вымирающая профессия, нынче больше в почете оценщики казней…Всё равно что мариновать розовые лепестки… Тут главное – выбрать подходящую банку и довести лепестки до такого состояния, чтобы они стали серого цвета. Потому что все прочие цвета способны надолго вывести диктатора Му из себя. Наши лекари полагают, будто он и в самом деле страдает от особенной крайне индивидуальной болезни. Скажем, верите ли вы в ангелов?

Так вот, у нас в сером городе говорят: ангелы видят всё в черно-белом цвете, прямо как наш диктатор Му. Поговорка есть поговорка – это как бы наполовину сказка, наполовину шутка, однако и зерно истины в ней тоже присутствует. Некоторые наши знахари считают, что диктатор Му потому и ненавидит абсолютно все цвета спектра, кроме черного и белого – потому что у него от них болят глаза. Он испытывает невыносимую боль, когда видит голубой или розовый. А при появлении в обозримом будущем яркой лазури диктатору Му заранее хочется кричать. Правда это или нет, никто сказать не может, это недоказуемо. Но эта легенда хотя бы объясняет, почему диктатор терпеть не может живопись в любом ее проявлении – будь то масло, акварель или настенные фрески…

Этот чудак говорил так путанно и долго, что мы решили сделать привал, быстро собрали хворост и развели костер. Мецца с деловитым видом бросила в свой крохотный походный котелок несколько листочков свежесорванной бузины, - она всегда говорила, что это придает чаю неподражаемый привкус.

Мы выпили чаю, моя рыба-сова при этом кружила над костром – видно, сегодня ей очень понравился запах дыма.

Гоннул было взглянул на неё с некоторым удивлением, но быстро переключил своё внимание на огонь, затем на меня и на Меццу. Видно, профессия оценщика казней – не из тех, где принято удивляться чему бы то ни было. И он продолжил рассказ о сером городе, диктаторе Му и о том, чем занимается каждый уважающий себя оценщик.

- Как я уже говорил, если Му видит какую-то яркую вещь, у него начинается – буквально – приступ бешенства… Из-за этого даже придворные фаворитки, которые прежде были балеринами и оперными певицами, а теперь в качестве наказания должны ублажать охрану диктатора, этих неотесанных грубых мужланов – впрочем, мне то какое до этого дело? – так вот, из-за этой «цветоненависти» диктатора Му даже самые уважаемые придворные фаворитки вынуждены носить платья из грубой мешковины и украшения с камнями серого цвета. Вы – леввестрольн, - и Гоннул покосился на Меццу, - и поэтому вы должны понимать, что в окрестностях города Запрещенного искусства довольно трудно найти бесцветные, а уж тем более, серые камни. Есть разные версии того, почему диктатор Му так реагирует на яркие цвета…Кто-то вычитал в древних летописях, что Му родился в городе Клоунов.

- Город Клоунов никогда не существовал, - сухо заметила Мецца. – Это миф, который пришел к нам с востока…

- И всё же, - настаивал Гоннул, - дескать, Му родился в городе Клоунов, и его родителями были Лиловый смешарь и Толстая клоунесса. С самого детства его окружали только яркие краски. Ему не было нужды бежать за радугой – радуга находилась вокруг него, и как видно, его ослепила. Когда Му подрос, он сбежал от родителей, которых ненавидел – за склонность к ежевечерним глупым розыгрышам, за расплывающийся от жары грим на лицах, за ботинки с оранжевыми помпонами, а главное, за то, что они пытались дрессировать собственного ребенка, будто обезьянку. Му ненавидел поливаться водой и театрально падать на задницу…Но больше всего он ненавидел ярко-голубые пачки балерин, ромбы на костюмах червовидных воздушных гимнастов, сизый нос и сизые звезды на малиновой мантии иллюзиониста… Чего стоили яркие, изумрудные костюмчики на каждом пекинесе и тюлене. Сиреневые румяна на щеках акробатки, кирпично-алые пуговицы на костюме главного сотрудника арены, фраки из разноцветных лоскутков, напяленные на узкие плечики трубочистов и скрипачей, засевших высоко-высоко в своей оркестровой ракушке… И вот от всего этого разноцветья маленький Му покрывался потом, его бросало поочередно то в холод, то в жар, колотило от бешенства и клонило в сон. И тогда он осознал – ему нужен бесцветный мир. Ему нужно туда, где нет зеленого, оранжевого и синего. И тогда будущий диктатор сбежал из города Клоунов. Говорят, он предварительно отравил своих родителей, подсыпав им в суп толченое стекло. Но так ли это, может вам сказать лишь сам диктатор… Ну так вот, Му двинулся на запад, зажмуриваясь всякий раз, когда ему встречалась на пути осень или радуга. Любой яркий оттенок заставлял его сердце учащённо биться – не от восторга, а от злобы… Оказалось, к его великому неудовольствию и разочарованию, что города и трактиры на северо-западе, куда он устремил свои стопы, на самом деле в точности также, как и город Клоунов, раскрашены яркими красками… Едва ему удавалось попасть в более бледную гостиницу – с выцветшим от старого солнца крыльцом и с крышей, выбеленной лунными лучами, - в его душе просыпалась надежда… Надежда найти когда-нибудь город, или дом, или башню – без цвета. Он грезил о тридцати оттенках серого с такой же страстью и самозабвением, с каким влюбленный грезит о своей даме…Но найти целиком и полностью бесцветный город ему не удалось. История рассказывает о том, что будущий диктатор в своих странствиях встретил колонию альбиносов, которые умудрились построить свои домики на сваях прямо в холодной проточной воде – так вот, альбиносы были почти идеальны, потому что ни в архитектуре, ни в быту не использовали яркие цвета. Ну и тут не нашлось необходимой сердцу диктатора Му серости – вода в реке, где стояла на сваях колония альбиносов, сверкала словно расплавленный аквамарин, а ритуальные шарфы, которые носили альбиносы-ведуны, довершали дело – они были связаны из ярко-голубых и оранжевых полосок… Словом, и у альбиносов Му не остался - для него и там было слишком много цвета. И тогда он пошел дальше. Но всюду было одно и то же… Любая башня, которая издалека казалась ему безупречно серой, вблизи выявляла изъян – на серые камни наползали вьющиеся растения с яркими розовыми цветами, или смеялись истошным сумасшедшим желтым оттенком свежевыкрашенные оконные рамы. Шли годы. Но ему так и не попалась ни одна безупречно-серая лягушка и ни одна хоть сколько-нибудь бесцветная харчевня.

И вот тогда-то, именно тогда – ну, во всяком случае, об этом любят болтать историки – в его воображении и возникла идея о создании серого города. Он захотел построить город, в котором были бы полностью запрещены краски…

- Насколько мне известно, всё это – лишь легенда. Это всё недоказуемо, - перебила его Мецца. – Но даже если и так, несчастное детство не оправдывает диктатора Му. Это ведь в любом случае – извращение. И как можно было додуматься до такого – выстроить город без цвета. Да еще и не просто – серый город, но город – в котором уничтожаются произведения искусства. У нас, у леввестрольнов, это называется просто – вандализм.

И она презрительно хмыкнула, а потом добавила:

- Впрочем, не стоит об этом, иначе мы все тут перессоримся… Если вас не затруднит, Гоннул, вы бы лучше нам рассказали о своей профессии побольше. Что это за профессия такая – оценщик казней? И может, хоть немного расскажете про обычаи в городе Запрещенного искусства? Ведь это интересно, правда?

И она подмигнула мне, с довольно-таки заговорщицким видом.

Меня снова больно кольнули ее слова.

Она хочет узнать больше о сером городе. Ну точно, именно туда она и собирается пойти после того, как мы разойдемся в разные стороны. Хочет найти своего друга, великана…

Между тем Гоннул ей ответил:

- Да нам же совершенно не из-за чего ссориться, разве не так? Ну а о профессии рассказать могу, очень могу, почему же нет. Хотя это теперь уже и не моя профессия. То есть, если уж заниматься буквоедством, то меня следовало бы называть бывший оценщик казней. Ну да ладно, это ведь не так важно… Что конкретно вас интересует?

- Ну, уже из самих слов «оценщик казней» следует то…

- Что это связано с казнями.

- Это так? Я знаю, что в городе Запрещенного искусства уничтожают картины, но то, что там случаются казни, об этом я не знала… - сказала Мецца.

- Казнями в сером городе называются ритуалы уничтожения картин или пирамид из книг, которые происходят при большом скоплении людей, по протоколу называемых «зрителями». Им ничего не остается, кроме как быть очень и очень внимательными. Слуги Му следят – если на такой казни ты не будешь внимательно и благоговейно смотреть, как в огне исчезает древняя живопись и столь же древние фолианты, значит, тебя ждут большие неприятности…

- Слишком уж это всё витиевато, - заметила Мецца. – Так значит, казнями называют у вас уничтожение произведений искусства?

- Не всегда. Иногда казнят не только картины и статуи, но и слуг диктатора Му, которые в чем-то провинились, и зазевавшихся книгочеев, и коллекционеров граммофонных пластинок. Знаете, это ведь как музыка… Которая у нас тоже, кстати, запрещена, что уж и вовсе непонятно – ведь если Му не переносит ярких красок, то причем здесь музыка?

- Зазевавшихся книгочеев? – сказала Мецца. – Вы говорите просто о людях, которые прячут в своих домах книги, чтобы их прочитать? Но ведь это отвратительно!

- Что ж, обычаи серого города многим чужеземцам кажутся отвратительными. Но вы просили рассказать о казнях, вот я и рассказываю. Моя работа заключалась в том, чтобы смотреть каждую казнь «от и до», а затем оценивать ее согласно самым разным параметрам, которых иногда бывает больше сотни. Каждый пункт, каждую особенность – всё это дело нужно тщательно запротоколировать. Согласно форме, довольно строгой. Тут я не могу не сказать о том, что слуги диктатора Му – ужасные формалисты. Впрочем, порой я всё равно добавлял что-то от себя, видимо, поэтому и лишился работы. Но я даже рад. Когда ты постоянно ждешь смерти – я имею в виду, постоянно ждешь, когда за тобой придут, чтобы арестовать и увести в застенок, и всё это какую-нибудь «провинность», о которой ты, как правило, ни сном, ни духом – когда ты вот так ждешь неприятностей, что-то внутри тебя умирает… и это не способствует потом хорошей реакции. Ну, вы же понимаете, о чем я. Вовремя дернуть удочку, если рыба клюнула – это важно. Впрочем, я отвлекся от темы, кажется…

- Да, еще что-нибудь про обычаи серого города расскажи нам, Гоннул… - попросила Мецца.

Но его рассказ как-то медленно, потихоньку увял… Правда, до того как умолкнуть и покинуть нас, Гоннул еще немного рассказал нам про обычаи серого города. О том, что гоняться за радугой там запрещено, об этом даже и подумать нельзя… Дикие цветы, которые иногда пробивали серый асфальт, подлежали немедленному истреблению…Зеленые листья на немногочисленных деревьях слуги Му старательно перекрашивали в самый плотный оттенок серого – стандартная банка краски номер двадцать три. Самая сложная работа оценщика казней не сравнится с трудом рядового перекрашивателя листьев, поведал нам Гоннул…

Затем его рассказ как-то сам собой увял, костер угас, а Мецца больше не о чем его не спрашивала. Я думаю, это не потому, что ей было не интересно. Думаю, она просто вынашивала что-то, о чём можно бы его спросить – может быть, о каких-то подробностях работы оценщика казней… или о том, на какой именно фабрике выпускалось то самое невероятное количество серой краски, достаточное, чтобы закрасить в городе все несерые поверхности… Я еще не знал тогда, что очень скоро увижу – лицо леввестрольнов тоже способно менять свой цвет, как и наша, игуанья кожа… Ее голубая кожа стала темной и очень яркой, она стала синей, почти ультрамариновой. До этого я в жизни не видел такой глубокого ультрамарина, хотя уж на Слизнекрылой то набережной, будучи худождевателем, повидал разных цветов, всевозможных оттенков. Но никогда не стоит терять надежду, что вы увидите никогда не виданное прежде… Впрочем, всё это случилось чуть позже.

А пока мы все просто наблюдали за тем, как гаснет костер… Я почему-то думал о всяких мелочах – например, если диктатор Му в принципе не переносит яркие цвета, то как же он реагировал на сапфир в ухе Гоннула, одного из своих оценщиков казней? Камень, особенно в солнечном свете, сверкал очень ярко…Странно как-то. Хотя, возможно, прислужники Му и свои драгоценные камни тоже закрашивают серой краской. Уж если там красят листья на деревьях! Но тогда какой смысл в камнях и листьях? Надо же, сколько потребуется краски! А еще я подумал о цвете неба. Листья можно перекрасить, дома тоже, все фрески и картины уничтожить, сжечь каждую книгу, поющую о зеленом небе и солнце, ярком как апельсин, - но куда денешь само солнце? В яркий солнечный день даже самый серый город не будет по-настоящему серым.

Я и забыл, что леввестрольны владеют искусством случайной хаотической телепатии. Видно, как раз в ту минуту, когда я подумал о цвете неба, мысли Меццы соприкоснулись с моими, потому что я вдруг услышал нечто вроде: «Какой же всё-таки легкомысленный… Какие пустые вопросы… Особенно в то время, когда вот-вот нагрянет осень…Как странно… Отвечая на твой вопрос о небе в сером городе… Скажу так – там никогда не светит солнце….Они распыляют в воздух какой-то сложный химикат, который способствует постоянному образованию в небе грозовых туч… Не забудь, что в городе много фабрик по производству серой краски. Фабричные отходы и дым висят в воздухе...»

Всё это быстро мелькнуло у меня в голове, так, что я даже слегка оторопел… Что это было – коротенькое соприкосновение мыслями? Объяснение?

Я подумал – и правда, что бы это ни было, оно уже отлетело. Серый город… Почему бы им, его обитателям, просто не свергнуть диктатора Му? Но, видно, рабство глубоко пускает в душу корни… Когда я думал обо всём этом, то даже и не подозревал, как скоро мне доведется увидеть этот город своими глазами. Город, куда не проникает солнечный свет… Мы распрощались с Гоннулом, пожелав ему хорошей рыбалки, и двинулись дальше на юг, стараясь немного забирать на запад. Каждый понимал, что скоро наши пути разойдутся, и мы почти не разговаривали… Мы наслаждались дорогой…

Нам было не до погони за радугой, я только иногда вспоминал о ней, вызывая ее игривый танцующий образ в воображении…

И только вечером, перед тем, как лечь спать возле остывшего костра, мы с Меццой немного поболтали. Сначала я попросил дать мне еще одного перуанца из колоды и рассказать о нем что-нибудь… Мецца вытерла губы после ужина, нашей скороспелой похлебки из сушеных грибов, и недовольно фыркнула – так, словно я просил ее сделать что-то неподобающее приличному леввестрольну.

- Мы ведь завтра расходимся в разные стороны, - сказал я. – Так что напоследок расскажи мне еще о какой-нибудь карте.

Я думал, что она сама сделает выбор, но Мецца только вынула из рюкзачка колоду и протянула ее мне. Получается, я сам должен быть вытянуть карту.

- Это снова что-то вроде гадания?

- Получается, так…

На перуанской карте, которую Мецца назвала Братья-Карлики и дала мне в руки, я поначалу не мог ничего разглядеть. От нее исходило вязкое, томительное ощущение беспокойства и страха, настолько сильное, что я с трудом преодолел искушение отдать её обратно Мецце.

- Неприятное ощущение, ведь так? – ухмыляясь, сказала Мецца.

Ее слова тоже прозвучали неприятно – словно и она поддалась влиянию этой вязкой карты. Меццу словно забавляла моя тревога. Такая энергия, исходящая от неё, была весьма необычна, и это мне не понравилось.

- Карта Братьев-Карликов – очень плохая карта. Одна из самых негативных в колоде. Если она выпадает, готовься к худшему…

- Кто они вообще такие? – спросил я.

- Попробуй пристально вглядеться и сказать мне, что ты видишь.

И я стал смотреть – мне захотелось разглядеть этих пресловутых карликов.

Сначала я не видел на карте ничего, кроме густых колючих зарослей. И только потом различил этого чертополоха и малины две противные, нахальные рожицы…

- Это они?

- Смотри, смотри… - сказала она с уклончивой интонацией. – Тем более, раз ты их уже увидел. Будь внимателен, они могут ускользнуть.

Я постарался вглядеться, но лица карликов то появлялись на поверхности карты, то снова исчезали…Они и вправду казались невероятно омерзительными, словно отражая что-то самое плохое, постыдное во мне – мои страхи, сомнения, мою нерешительность. Они словно говорили – у тебя ничего не получится. Тебе лучше вернуться домой. Ты никогда не доберешься до города Имаго, никогда не найдешь своего друга Туркиуса. Ты ведь не на что не способен. Да что там… Ты просто ничтожество. Ты даже не можешь полноценно вести игуаний календарь… Разве можно сравнить тебя с теми игуанами, которые вели его прежде? Самое неприятное, что они, эти карлики, говорили словно бы моим собственным голосом.

- Братья-Карлики – это воплощение наших самых тошнотворных, самых глубинных страхов. Того, в чём мы боимся даже признаться себе… Но где-то внутри, очень близко к сердцу, мы об этом знаем.

- А если эту карту вытаскивает тот, у кого нет страха?

- Таких созданий на свете просто нет, - строго ответила Мецца.- Если даже кто-то хорохорится и заявляет, что ему ничего не страшно, - этот кто-то попросту лжет.

- Скажи, Мецца, а разве представители твоего народа чего-то боятся? – спросил я. – Я хочу сказать, мне кажется, никому из вас просто не может выпасть эта карта…

- Ты хочешь спросить, боятся ли чего-то леввестрольны? – удивилась она.

- Ну да… Просто мне кажется, что вы все такие насквозь гармоничные… Такие утонченные. Вас интересует на этом свете лишь искусство, худождевание, ну и, быть может, магические камни и кристаллы, которые вы с таким усердием разыскиваете на самом дне в заброшенных каменоломнях. Все леввестрольны, с которыми мне доводилось встречаться и разговаривать на Слизнекрылой набережной в городе Игуаны, ну или совсем недавно, в Приюте Воображаемого моря, были именно такими. Конечно, это не значит, что я думаю, что леввестрольны не испытывают совсем никаких сильных чувств. Я знаю, вы способы на гнев и даже на ненависть – в основном, это касается пресловутых великанов и всякого, кто уничтожает картины и вообще всё красивое. Это я уже понял… Но страх – это с вами как-то не вяжется.

- Всякий испытывает страх, - подчеркнула Мецца. – Любой. И леввестрольны, безусловно, тоже. И как тебе только в голову пришло, что леввестрольны ничего не боятся?

- Не знаю, - честно ответил я.

- И нам выпадает карта Братья-Карлики, - сказала она с некоторой долей грусти. – И нам… Мы, безусловно, не исключение. Отнюдь. Леввестрольны боятся многих вещей. Так, они, также как и вы, игуаны (нисколько в этом не сомневаюсь) переживают за своих близких и возлюбленных. Боятся, как бы чего не случилось. Ведь в наши неспокойные времена бывает всякое. Падающие с неба звезды и метеориты, ядовитый дождь, несчастные случаи на каменоломнях и в магических рудниках, - как же тут не боятся, сам подумай? Или ты думаешь, что внутри груди леввестрольна бьется стальное сердце?

- Нет, конечно… - согласился я. – Ладно, хорошо… Пусть так. Можешь сказать, о чем тебе поведали Братья-Карлики – они ведь выпадали тебе хоть раз? Хотя бы единожды? Ты же часто гадала себе, Мецца, разве нет?

- Не так часто, как ты думаешь, - ответила она. – Но сейчас не стоит перекладывать с больной головы на здоровую… Ты хитрец, но сейчас ведь речь не обо мне. Карлики сейчас должны разбираться со мной, а не с тобой. Только держи себя в руках, если что, и помни – ты всегда можешь просто перевернуть этого перуанца, и дело с концом. Сделай это, если страх захлестнет тебя с головой. Просто сделай это, не стоит храбриться передо мной.

И она рассеянно бросила в котелок с нашим недопитым чаем ромашку с ржаво-коричневыми лепестками.

- Завтра нам обоим предстоит долгий путь, надо отдохнуть. Как следует. Но ты сейчас всё же посмотри на Братьев-Карликов, раз уж вытянул их.

- Значит, просто перевернуть карту, если что? – спросил я.

Мне не хотелось выглядеть в ее глазах трусом – почему-то не хотелось, и я сказал это с иронией, но она хлопнула меня ладошкой по предплечью, подчеркивая серьезность своих слов:

- Это карта, которая не любит шутить. У меня в гадальной практике было по крайней мере два случая, когда после общения с Братьями-Карликами персонажи теряли рассудок. Вот так. Сколько мне помнится, один из них был ливитод – они любят подчеркивать свою храбость без меры, дескать, мимиля и жу-жу-жу…

Она сказала это, явно и очень смешно кривляясь, – я сразу понял, что она подражает ливитожьей манере говорить.

- Ливитоды ведь путешествуют во времени, туда и обратно, как тебе это, наверное, известно… И с расплавленным, и с замороженным, и с резиновым временем следует обращаться очень осторожно. Об этом знает каждый ливитод, даже если он инвалид, лишенный скорлупы или важного крыла. Они это умеют, что ж… молодцы… Леввестрольны старались этому научиться, и вроде даже следовали всем правилам и указаниям, шаг за шагом. Но не вышло… Так вот, я не о том… Из-за этого своего умения свободно бегать по времени туда-сюда, словно слюдяные мухи по настенной карте, ливитоды не способны даже себе признаться в своем страхе. Вот так один ливитод насмотрелся на своих Братьев-Карликов, да и спятил… А ведь это малоприятно… Ну, то есть, я хочу сказать, что он, конечно, сошел с ума не на моих глазах, но мне потом доложили, из достоверных источников… Ну а что касается страхов, которые испытывает любой леввестрольн, глядя на эту карту… Подавляющее большинство из нас больше всего на свете боятся потерять свой Дар.

- Дар? Ты говоришь о худождевании?

- Ну, можно и так сказать… Кто-то боится утратить способность рисовать, кто-то – умение расшифровывать сны… Да мало ли какой у кого из нас Дар? У каждого леввестрольна – свой. Но сейчас время для твоих страхов, игуана. Будешь смотреть в глаза Братьев-Карликов? Или просто перевернем карту? А то уже поздно… Спать пора.

- Ты говорила еще о ком-то, кто сошел с ума, после того как увидел Карликов. Кроме того ливитода… Можешь сказать, кто это был?

- Второй была глыбовидка.

- Глыбовидка?

Честно сказать, я не поверил своим ушам. И повторил:

- Глыбовидка? То есть ты хочешь сказать, что однажды гадала на перуанском таро глыбовидной улитке?

- Ну да… А что тебя так удивляет?

- Ведь улитки… они же… ну…

- Ты хочешь, наверное, сказать, что глыбовидные улитки – существа неразумные. Как же можно им гадать – вот твой вопрос?

И Мецца улыбнулась.

Я не знал, что и сказать…

Потом спросил:

- Но ведь они же не умеют говорить… Насколько мне известно… Как же она могла задать тебе свой вопрос о будущем? Ну, или о прошлом? И… как она вытянула карту? Ведь у глыбовидок же нет… ни рук, ни лап?

- Сразу видно, составитель игуаньего календаря, - ты повидал много глыбовидок на своём веку.

- Не смейся, лучше расскажи толком, - попросил я.

- Глыбовидки на самом деле – умнейшие создания на свете. Да, они не умеют говорить, но свободно дают прочитать свои мысли… Да, у них нет рук, но есть усы-щупальца. Может, видел – они торчат, высовываясь из-под улиточьего панциря справа и слева.

- Честно сказать, - признался я, - никогда не видел их… я хочу сказать, близко не видел. Только на рисунках… ну и еще – во время медитации. Однажды…

- Тогда глыбовидка вытянула карту из колоды при помощи своих усов, вот и всё, - сказала Мецца. – Я прочитала ее мысли, совершенно свободно и без труда. А потом отправила ей свои собственные – объяснение касательно Братьев-Карликов. Мысленно сказала улитке о том, что ей нужно посмотреть им в глаза. Я предупредила, чтобы она была осторожна. Когда я гадаю на перуанцах, я всегда стараюсь предупредить о возможных последствиях. Потом, после того как она взяла усами карту и поднесла ее к своему единственному глазу, - потом я деликатно отошла в сторонку, собирать свет с грибниц. Дело в том, что тогда, будучи подростком, я проходила ступени в глыбовидных пещерах. Самые главные леввестрольны в леввестрольих норах почему-то посчитали, что именно в этих пещерах я особенно хорошо научусь ориентироваться в темноте. Каждый леввестрольн, взрослея, обязан пройти ступени…

- Ступени? – невольно перебил ее я.

- Ступени – это такаяразновидность инициации. Пройдя ступени, ты уже не будешь прежним. Ну хорошо…Так вот, тогда я тоже была уверена, что в темноте глыбовидных пещер сумею многому научиться. Мне хотелось не только изучить то, как думают глыбовидки… - поверь, их мыслительный процесс очень сильно отличается от того, к чему привык так называемый цивилизованный мир. Еще мне нужно было научиться ходить в темноте точно также ловко, как и при ярком солнечном свете. Мечтала потом спуститься в заброшенные каменоломни, хотела найти один редкий… очень редкий магический кристалл. Но я не о том... Не знаю, что сказали Карлики той улитке. Какие страхи она увидела на карте. Только потом всё испортилось. Меня, конечно, не выгнали из глыбовидных пещер. Но с той улиткой стали случаться неприятности. До этого она была исправной перевозчицей и хранительницей тринадцатого клубня вкупе с седьмой грибницей, самой старой. Даром что улитка, которая просила ей погадать на перуанцах, была одноглазой. Она всё успевала… Но после этой карты, этих Братьев-Карликов, тронулась рассудком… Ну так что, будем и дальше болтать, или всё же посмотришь на них?

И я посмотрел, тем более, что их было уже совсем и не видно. Стемнело, да и костер почти догорел.

Они, как и прежде, прятались в листве, но постепенно их лица стали выползать из тьмы, и тогда из деталей и нюансов начала складывалаться мозаика. Там вылез нос, здесь – ухо. Сутулые плечи, потертые пуговицы на камзолах, прохудившиеся карманы…Судебные документы, издержки каких-то просроченных счетов, неверие в себя, и слабость характера – всё это читалось в мутных, беспомощных и одновременно гневно-злых зрачках.

- Кто они вообще такие? – спросил я. – Клоуны, отставшие от цирка? Нищие, потерявшие свою артель? Престарелые актеры, которых выгнали из театра?

- Нет, так не пойдет, - оборвала она меня. – Просто не пойдет, и точка. Ты должен просто смотреть на них. Молча. Это ведь твои Братья-Карлики, и они могут быть какими угодно. Они для каждого – разные.

И я стал смотреть, смотреть снова… И чем дольше я в них вглядывался, тем серьезней мою душу обволакивала беспричинная тоска… И вот уже для такого душевного состояния появлялось всё больше причин. У меня ничего не получится, думал я… Ничего-ничего… Я не смогу найти своего исчезнувшего друга, Туркиуса… И даже вновь обретенную родственную душу, Меццу, я тоже вот-вот потеряю…

Рыба-сова, как видно, почувствовав моё неожиданно расплывчатое и обреченное настроение, примостилась у меня на плече, но легче от этого не стало.

Я разглядел бородавку на носу левого Брата-Карлика, порез от шипа или терновника на лбу второго. И тогда неожиданно заговорили со мной. Они рассказывали мне обо всех моих неприятностях, о том, чего я даже не знал, не помнил, о том, чего не было, и том, что я забыл… О всех хмурых днях в городе Игуаны, когда мне случалось почувствовать себя грустным и одиноким, нелепым и потерянным. Обо всех ударах по моему самолюбию… О том, как я долгие часы просиживал над бессмысленными бумагами в канцелярии Великого Ывзиря…. Да-да, когда-то я был обыкновенным канцелярским работником, крысой, стоящей на нижней ступеньке иерархической служебной лестницы. Говорил ли я об этом на страницах календаря? Нет, никогда. Ни в снежень, ни в месяц сфумато. Потому что тогда я уже постиг календарь, осознал, как его вести. А прежде, у подножия пирамиды, я лишь надеялся. Бабочки с оборванными крылышками падали с облаков… Вот уж не думал, что обитатели небесных осторов могут быть такими жестокими… Зачем обрывать бабочкам крылья? А может, это не они? Тогда почему у бабочек крылья оторваны? Мысли мои путались…

А Братья-Карлики говорили мне, говорили, и язык их звучал как змеиное шипение, но я его понимал…Их говор был похож на морской прибор, на шелест ветра в отравленных промышленными отходами деревьев. Их извилистые, длинные, растрескавшиеся губы лишали меня всякой внутренней дисциплины и отваги… «Мммгнулимя… луштапе…брандыштанис»… Они говорили на неизвестном мне языке, принадлежащем государству Братьев-Карликов, говорили, но я понимал… Я был готов всё понять, я видел суть их слов…Ты никто, шептали они, ты – пустое место… у тебя ничего не выйдет. Дорога полна мрака. Опасна и трудна…Тебя захлестнет одиночество…

Они рассказали мне о своей стране, о пространстве карты, где течет гнилая вода, и с деревьев опадают не только листья, но и ветки, но и камни, и кора, и мертвые жуки, и застывшие лисицы, и желуди, и трупы огромных сороконожек, и цветы… «Ну а ты? Что скажешь ты… Что можешь поведать о собственном прошлом?» - спрашивали Братья-Карлики, продираясь сквозь свой истошный терновник. Я молчал, и тогда они сами рассказали мне о самом неприятном отрезке моего прошлого – о том, как я сидел в канцеляриях Верховного Ывзиря среди громоздящихся шкафов с документами и старой рухлядью… Полки с пыльными папками, конвертами писем и официальных прошений, фотографиями и фотокопиями – всё это нависало надо мной, давило, и мне тогда казалось, что жизнь моя кончена… А ведь я просто хотел заниматься худождеванием, только и всего, в ранней юности мне лишь это и было нужно…Потом я растратил, медленно, но верно, остатки наследства предков – худождевание и мои громкие поиски синего цвета стоили дорого, а я не хотел задумываться о такой презренной для меня в то время вещи, как деньги. Постепенно я даже дошел до того, что влез в долги, чтобы по-прежнему иметь возможность покупать краски, холсты и голубые лилии для своих гигантских, вытянутых в длину натюрмортов. Да еще нужно было платить аренду за мастерскую с видом на гавань…И вот однажды… Как это говорится… в один прекрасный день… - стало ясно, что с худождеванием придётся заканчивать. Мои картины никто не покупал, они были никому не нужны… Кредиторы заявили, что больше не станут ждать – надо платить, дескать. Я уже подумывал о том, чтобы пойти наняться на фабрику фосфорной соли, хоть и знал, что это тяжкий физический труд, но тут один из кредиторов сообщил, что в канцелярии Великого Ывзиря требуются работники. Как же там было скучно…Я понял это с первого дня, и с первого же дня вынашивал страстные планы сбежать оттуда при первой возможности… Канцелярские работники рангом повыше буквально завалили меня работой. Я перекладывал с места на место ящики с какими-то непонятными документами, расфасовывал скрепки, перепечатывал на новые бланки старые распоряжения и отчеты о городских праздниках столетней давности. Я менял цвет кожи несколько раз на дню, не в силах справиться со своими эмоциями. Когда я видел, что с верхних этажей спускались приближенные к Ывзирю канцелярские Цыффири (так называлась самая высокая должность в кацеляриях), одетые в длинные сизие ритуальные хламиды с рукавами, спускающимися чуть ли не до пола, - когда я случайно их встречал, мне хотелось крикнуть: обратите же на меня внимание, наконец!!!

Не то чтобы я хотел сделать карьеру в канцеляриях – нет, скорее это был самый мрачный период в моей игуаньей биографии… Потом, конечно, это всё отступило, схлынуло, словно вода… Но тогда мне думалось, что я просижу в канцеляриях века, тем более что доходы были крошечными, и чтобы расплатиться с долгами, у меня по самым скромным подсчетам ушло бы не меньше двух тысячелетий…

Всё это знали Братья-Карлики. Они влезли в такие глубины моей души, о которых я и сам думать забыл…Они говорили и говорили, рассказывая о том, как я узнал о должности хроникера. Однажды мне показали посыльного от Великого Ывзиря. Он нес кипу с виду хмурых, очень мелко исписанных листов, вдруг споткнулся на крутой лестнице, ведущей на второй этаж, и упал…

- Куда он идет? – спросил я у канцелярской крысы за соседним столиком.

- Несет очередные листы календаря Игуаны.

Так я впервые услышал о календаре…

Братья-Карлики, хватаясь за извивающиеся ветки кустарника скрюченными пальцами, поведали обо всех моих страхах. Они откапывали каждый страх, освещали его с помощью ярких, дробно мигающих ламп, разворачивали так и эдак, стаскивали с него шелуху, словно обрывали крылья со спинок у бабочек. Они дергали каждый страх за волосы, они полировали наждачкой пуговицы на его кафтане, они мерцали вместе с этим страхом… и тут я услышал голос Меццы.

- Переверни, хватит.

И тогда я просто перевернул Братьев-Карликов. Воцарилась тишина.

Глава 31

Одиннадцатое сфумато. Принцип воды

- Дойдем до камня О, который обозначен на моей карте именно на этом отрезке пути.

- Камня О?

- Не знаю, что это, камень или, может быть, памятник? Но в любом случае, вот он, посмотри, - и она не слишком любезно ткнула меня в свою развернутую карту, чуть ли не носом.

Я действительно увидел развилку на дороге.

- Тут нам будет удобнее всего разойтись в разные стороны… - сказала Мецца.

Разговор случился на следущее утро. Братьев-Карликов я не забыл, но старался уже не думать о них. Понимал, что, скорее всего, больше не увижу ни Братьев-Карликов, ни перуанской колоды целиком, ни Меццы.

Камень О выглядел почти как маленький дом, слегка чудного вида. Напластование породы на его макушке выглядело точь в точь как крыша. Во всяком случае, таким был рисунок, изображающий камень О на географической карте Меццы. С которой, повторюсь, были значительные расхождения с моей собственной картой.

От камня О. дорога расходилась на две…

Мецца бережно свернула свою карту и убрала ее в рюкзак. Я покормил грибного ребенка и рыбу-сову. И мы двинулись дальше…

В тот день лил дождь. Как из ведра. Такое положение вещей было очень несвойственно снежню…

Рыбы продолжали падать с неба, но у них были озадаченные мокрые лица. Их словно удивляло – как же так, где же снег? Ни хлопьев, ни снежинок, ни снежной крупы… Чешуя летящих рыб дважды за час сменила цвет, словно они перенимали от меня часть моей игуаньей сущности – а может быть, я видел в них своё отражение...

Мы с Меццой шли по дороге и очень скоро вымокли напрочь. Дождь мешал сосредоточиться, я не мог не о чем думать, просто топал и топал по расплывающейся по нашими ботинками дорогой.

- Этот день хорошо иллюстрирует принцип воды, - сказала Мецца, обернувшись.

Ее лицо скрывала дождевая завеса, но я видел, что сегодня ее кожа стала лавандовой…

Эта лаванда отсвечивала, мерцая и в зрачках падающих рыб.

Одна рыба метнулась в струях дождя прямо передо мной, задев хвостом мой левый наплечный плавник. Ведь у рыб есть свои плавники, а у игуан – свои, пусть они и невидимы… Потом она нечаянно изменила траекторию, уткнувшись левым глазом мне чуть-ли не в самый лоб.

- Рыбы сегодня такие беспокойные, - добавила Мецца. – Они как будто тоже заново постигают принцип воды…

- О каком это принципе воды ты говоришь? – стараясь говорить громче, спросил я. – Думаю, сейчас нам лучше спрятаться от этого принципа воды под дерево…

И мы встали под крону одного из развесистых древ с длинными резными листьями. Оно вряд ли было бы способно защитить нас от водяных струй, не будь этих листьев так много… К тому же на ощупь они напоминали резину.

Мецца достала из рюкзака какую-то тряпицу и вытерла своё мокрое лицо.

- Так что это за принцип? – снова спросил я.

- Трудно объяснить, но это связано с диктатором Му…

- Не верю… - уныло заметил я. - Неужели ты снова хочешь говорить о диктаторе Му? Ведь о нем же было столько разговоров, когда мы встретили Гоннула… Знаешь, Мецца, я всерьез начинаю думать, что ты и вправду собираешься в в город Запрещенного искусства, а вовсе не в город Игуаны, как ты говоришь это мне…

- Нет, - уклончиво, но довольно твердо возразила она. – Просто диктатор Му связан с принципом воды, а принцип воды связан со снежнем, а сегодняшний снежень очень необычен. Тебе, как игуане, которая ведет свой ежедневный календать, это должно быть интересно… Так что я не понимаю, почему ты злишься…

- Ну хорошо, - согласился я. – Если ты так хочешь, поговорим о диктаторе Му. Что ж, почему нет? Ты что-то хочешь рассказать мне о нем? Тогда рассказывай.

- Само собой разумеется, что это толстое существо не способно понять принцип воды. Текучесть – не для диктатора Му. Потому-то он и создал серый застывший город. Знаешь, если бы тебе довелось когда-то бывать глубоко в каменоломнях леввестрольнов, ты бы меня понял… Увы, теперь, когда меня изгнали из нор и каменоломней тоже, я не смогу отвести тебя туда, чтобы всё это увидеть. Эти подземные пейзажи намного прекрасней даже самых глубоких глыбовидных пещер, видишь ли… Но их красоту не объяснить, не пересказать…

- Но как это связано с диктатором Му? И с принципом воды?

- Подожди, сейчас объясню… И не перебивай меня всё время, иначе я потеряю мысль, дождь кончится, и нам придется идти… А до камня О. совсем ведь недолго осталось. И я тогда просто не успею тебе рассказать…

- Хорошо…

- Ну вот, и ладно, - ее лицо слегка побледнело, приобрело серый оттенок. Таким я его еще не видел. А потом она продолжила говорить, а рыбы падали всё гуще и гуще, и глаза у них почти вылезали из орбит. Одна рыба хлопала густыми, словно у коровы, ресницами, другая высунула язык – она как будто дразнила меня… А дождь тем временем всё расходился… Мецца сказала:

- Глубоко в каменоломлях самое место не только для тех, кто ищет магические кристаллы. Худождевателю там есть что посмотреть, а уж если вы – составитель игуаньего календаря... – тут тебе и карты в руки, как говорится. Так вот, если там оказаться, можно почувствовать принцип воды без всяких искусств. Эти каменоломни – источник вдохновения и творческой силы. Это упоительное место. Восхитительное… Пейзаж течет и меняется, он всё время иной, каждую секунду…Трудно представить такое, но так и есть поверь. О чем я хочу сказать? Это место – нечто противоположное тому, что создает в своем сером городе диктатор Му. В этом месте искусство зарождается, а диктатор Му руками своих слуг его уничтожает. Именно поэтому он – противоречие принципа воды.

… Ему нравится сама идея власти, ему нравится разрушать. Знаешь, когда-то давно стрекодельфы предупреждали в своих лабиринтах о грядущей опасности, они говорили, что произведения искусства нужно уметь защитить… Об этом стоит призадуматься… Я не могу вернуться в свои норы, чтобы предупредить – когда-нибудь Му может добраться и туда… Если он хоть раз увидит каменеломню, где леввестрольны добывают кристаллы, он непременно захочет уничтожить это место, и тогда принцип воды очень сильно пострадает…

- Не совсем тебя понимаю, - сказал я Мецце. – Ты видеть не видела этого самого диктатора, и всё равно переживаешь о том, как бы он не разрушил какую-то подземную святыню твоего народа… А ведь тебе сейчас бы самое время побеспокоиться о себе самой – как бы целой и невредимой добраться до города Игуаны…

- Видишь ли… У леввестрольнов нет привычки беспокоиться лишь о себе, - сказала Мецца.

- Ты говорила что-то о стрекодельфах… Это слово кажется мне смутно знакомым. Возможно, я встречал упоминания о них в каких-то старинных хрониках… Ну да, ну да, это очень даже может быть…

- Долго о них рассказывать, к тому же речь сейчас не о них… Видишь ли, стрекодельфы – не те существа, о которых можно поведать за короткое время. А мы с тобой уже очень недалеко от камня О.

- Ну хорошо.

- Единственное, что могу сказать о стрекодельфах – это то, что они обитают в лабиринтах. И они всегда были союзниками леввестрольнов, даже невзирая на то, что они имеют обыкновение то появляться, то исчезать… Стрекодельфы – едва ли не лучшие защитники своего собственного искусства. Ключница, которая стережет их лабиринты, едва ли не самая лучшая ключница, которая была мне известна… Знаешь, эта ключница достойна того, чтобы ты описал ее в своей хронике…

Ключница – что-то стало всплывать в моей памяти… Да, определенно я слышал что-то о ключнице. Вроде бы, она знает всё о секретных ключах шапито. Там еще были клоуны Юши и Уши. Да, теперь я вспомнил… Но тогда речь шла явно о городе Имаго и замороженном Шапито. А Мецца говорила о лабиринтах и стрекодельфах. Она вела речь явно о какой-то иной Ключнице…

И всё же я спросил:

- А клоуны?

- Клоуны? Какие именно? Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе о клоунах?

И я ответил ей:

- Просто мне кажется, что клоуны как-то связаны с Ключницей, о которой ты говорила, разве нет? Знаешь, Мецца, кто-то рассказывал мне…хм… кто же это мог быть, не помню, но говорил он примерно следущее: «Клоуны, несмотря на своё напускное веселье, зачастую выглядели весьма враждебно. Они питались нашей тревогой – их от души размалеванные, грубые лица не выглядели по-настоящему беззаботными, скорее уж внушали страх, страх и печаль, - а им как раз это и было нужно. Им это было на руку».

- Скорей всего, ты где-то прочитал о клоунах, - сказала Мецца. – Сведения о самых разных клоунах можно довольно часто встретить в хрониках. Дождь почти кончился. Нам пора...

Пелена дождя действительно развеялась. Рыбы перестали падать с неба. И тут, как следует повертев головой, я увидел камень О, обозначенный на карте. Он грелся на проснувшемся солнышке метрах в ста от того дерева, где мы прятались от ливня.

Мецца тоже увидела камень.

- Вот и он! – воскликнула она. – Пойдем, там должна быть и развилка.

Камень оказался точь в точь таким как на рисунке. Он был похож на домик.

И когда мы с Меццей подошли к камню, на нас напали слуги доктора Му.

Двенадцатое сфумато. Висящие в клетках

Когда произошло нападение, я просто отключился… Помню только, что меня ударили в одну из самых болезненных для игуаны точек – солнечное сплетение… А еще кто-то больно наступил мне на хвост – было ощущение, что в слои крепкой, но очень чувствительной хвостовой чешуи глубоко вонзилась игла. Невыносимо острая игла. Болевой шок…

Я очнулся, и первая мысль была такой – неужели опять плен?

Открыв глаза, я обнаружил себя висящим в плетеной металлической клетке, - эта раскачивающаяся от ветра конструкция, сделанная, по всей вероятности, из какого-то легкого серого металла, висела высоко над землей, каким-то нелепым образом закрепленная на древесной…

Повернув голову влево, я увидел точно такую же клетку, в которой сидела Мецца. Ее тоненькие ручки плотно обвивали колени. Она выглядела почти так же, как обычно – но потом я разглядел на ее плечах и ноге следы побоев. И на лице тоже…Ее ботинки и рюкзак куда-то пропали, возможно, Меццу при нашем пленении смогли «выключить» не сразу… Может, она пыталась сбежать... Это вполне в ее духе… Но ботинки – куда делись ботинки? Ну а мой собственный рюкзак лежал рядом, вялялся у меня в ногах. Я с тревогой сунул руку в карман плаща – к счастью, хрупкий грибной ребенок был жив, он был на месте…

И тогда я посмотрел вниз, сжав кулаки.

Трое сидели у подножия дерева, на котором висела моя клетка.

Не знаю, почему я сразу сделал единственно верный вывод – это слуги диктатора Му. Я только не понял – если они захватили нас в плен, зачем было подвешивать нас, сажать в эти глупые клетки (нечто похожее я видел в средневековых трактатах – рисунки изображали плененных подобным образом великанов и супостатов)?

Зачем клетки? Ведь достаточно было связать нам руки, ноги и лапы – и мы уж точно не смогли бы сбежать…

Они были одеты в громоздкую и неудобную с виду одежду серого цвет. Их лица казались угрюмыми, руки были испачканы – я не знал, то ли это дорожная пыль, то ли зола…

- Смотри как, один вроде очнулся, - сказал один из них, заметив движение в моей клетке. – Он пришел в себя. Рисунок чистый, дыхание ровное. Вполне транспортабелен. Кажется, это игуана.

- Безусловно, игуана. Смотри- ка, вместо кожи у него – чешуя, - откликнулся тот, кто сидел справа.

- А еще он меняет цвет, видишь…

- Вижу. Наверное, он волнуется. Переживает. Оно и понятно… Не очень-то это приятно, - угодить в клетку. Вспомни, как это произошло с тобой.

- Ну да. Спасибо, что напомнил. Вообще-то, знаешь, я не очень люблю вспоминать плохие дни. У меня память устроена именно так – помню только счастливые времена.

- Выходит дело, Грейв, для тебя попадание на доблестную службу к нашему любимому диктатору Му ассоциируется с плохими днями? Смотри, как бы я не внес такие речи в протокол.

- Да что ты, Лорри…

- Не волнуйся, я пошутил.

- Понятное дело… Я хочу сказать, плохим было попадание в клетку. А потом, когда я стал слугой диктатора, всё изменилось…

- Как по волшебству.

- Да. Именно это я и хотел сказать. Словно по мановению волшебной палочки.

- Но через клетку всем нам пришлось пройти.

- Кроме тех, кто вырос в городе Запрещенного искусства.

- Да, кроме тех, кто вырос там.

- Как тебе кажется, мы раздобыли сегодня хорошую рыбу?

- Ты же сам видишь, это не рыба.

- Я говорю образно.

- Ну да, ну да, образно выражаясь, грубо говоря…

- Знаешь, Грейв, сегодня ты мелешь чепуху. Ты сам-то хоть понимаешь, что говоришь? Овладей уже, наконец, своим настроением. Возьми себя в руки. Знаешь, Грейв, все всё понимают. И то, что на чердаке твоей тетушки нашли старинный граммофон и торт, покрытый шоколадной глазурью…

- Но ведь торт не проходил по описи! Торт – это не книга, и не картина!

- Понимаешь, Грейв, это, конечно, похвально, что ты всеми силами стараешься защитить свою несчастную тетю. Но ведь я уже, кажется, говорил тебе – согласно последним описям, шедевры кулинарного искусства, которым, безусловно, являлся тетушкин торт, подлежат обязательному уничтожению. Точно так же, как книги, картины, керамические вазы и нотные листы. Послушай, Грейв, ты, пожалуйста, не плачь… Я всё понимаю, жалко тетушку… На вот, возьми платок…

Да, я и в самом деле заметил, один из слуг диктатора Му плакал. Второй протянул ему грязный скомканный платок.

Они продолжали болтать, а я краем глаза разглядел, что Мецца пребывает как будто… в ступоре. Она словно находилась под воздействием какого-то сильного наркотика, она выглядела так, будто была без сознания… Но глаза, ее прекрасные смелые глаза – они были открыты. Правда, они смотрели в одну точку…

- Ну что, Грейв, ты успокоился?

- Да, Лорри.

- Ауден, ты чего молчишь?

- А чего?

- Скажи хоть что-то, а то я уж подумал, ты окаменел.

- Чего сказать то?

- Пора переходить к протоколу.

- Да, уже время. Мы и без того потеряли его предостаточно.

- Ауден?

- Ну чего вам? Я жду, когда очнется вторая… И тогда можно будет начинать.

- Леввестрольн? Ты говоришь о ней?

- Безусловно, это леввестрольн. Поверь мне, Лорри, я немало повидал их на своем веку. Они самые непримиримые. Осмелюсь даже заметить – они наши враги, и в городе Запрещенного искусства им точно не место… Ну, во всяком случае, мне так кажется. Это моё скромное мнение, разумеется. Я не претендую на истину в последней инстанции. Однажды, Лорри, я даже сказал об этом одному из наших наиболее лояльных бригадиров – знаешь, у него еще было родимое пятно в форме бабочки на щеке. Я сказал ему, сказал честно – я не понимаю, зачем брать в плен леввестрольнов? Что может быть хуже? От них же все равно никакого толка?

- Ну это ты, Ауден, зря говоришь. Какой-то толк от любого есть. А на фабриках по разрушению не хватает рабочих рук. Катастрофически не хватает, ты же знаешь.

- Что ж, допустим, знаю. Но Лорри, ты же не станешь отрицать, что с леввестрольнами особенно много возни. Их и в плен взять сложно – уж больно яростное сопротивление оказывают. Возни много, а толку мало. По мне так лучше уж два паноптикца, чем один леввестрольн. Или два ливитода, или два небесных человека.

- Ну ладно, хватит молоть чушь. Пора браться за протокол.

- Можно я сначала закончу мысль.

- Знаете, порой я вас слушаю, - снова вмешался в разговор третий из них, - и мне кажется, что я словно смотрю сон. Нелепый сон, из которого хочется поскорее сбежать. Леввестрольны, ливитоды, великаны… Какая разница. Все они пленники. Все они теперь уже не то, кем они были раньше. Они становятся просто слугами диктатора Му, и точка. Давайте просто разберемся с ними, прежде чем опять пойдет дождь, и вернемся в город. Это ведь как музыка – такая болтовня. Можно продолжать бесконечно…

- Я просто хотел сказать, - снова возразил тот, кого, кажется, звали Лорри, - лучше один великан, чем десяток леввестрольнов. Из них не сделать грубую рабочую силу. Даже закованные в цепи, превращенные в придатки машин на наших фабриках, они продолжают сопротивляться. Я знал одного леввестрольна, которому на одном из процессов по составлению протокола отрубили руку, он всё равно отказался жечь книги. Они очень упрямы. Вот я и говорю – зачем тратить на них время, пытаясь сначала захватить в плен, а потом – перевоспитать. Всё равно толку от них никакого. Леввестрольн никогда не станет преданным слугой Му.

- Это точно.

- Точно, точно… Заладили… Что ж теперь делать, если в этих краях одни леввестрольны попадаются. А с великанами тут туго. Да к тому же великаны сами приходят к нам наниматься на работу.

- Да, так и есть.

- Ну а про игуану что скажешь?

- Игуаны… Их у нас на фабриках работает не так уж много… А что касается толка, то его от игуан совсем мало. Ничтожно мало… Ты же знаешь, Грейв, они почему-то в условиях серого города мрут, как мухи. Видно, им не по нраву серый цвет. Что-то происходит с ними, в частности, с их чешуей. Вот и этот персонаж, которого мы изловили сегодня, тоже, поди, не жилец…

- Ничего себе! Ты, как видно, неплохой специалист по игуанам.

- Да нет же, нет, не стоит смеяться. Просто однажды я как раз работал надсмотрщиком на заводе по уничтожению старинного фарфора. И в одну из смен туда завезли с десяток игуан. Да, не меньше… Ты спросишь, откуда на заводе было столько красивого фарфора? И я тебе, может быть, отвечу – это был конфискат. Ну, что-то вроде того граммофона и вкусного тортика, которые слуги Му обнаружили в доме твоей тетушки…

- Ох. И не напоминай, я ведь только-только успокоился.

- Ладно. Белый фарфор обычно находят на чердаках ополоумевших стариков, не ведающих, что творят. Эти фарфоровые чашечки, тарелочки, блюдца, кукольные наборы и вазы подлежат непременной конфискации и уничтожению – их везут на завод и там перемалывают в мельчайшую и безупречно серую фарфоровую пыль. Всё это с помощью довольно хитрых приспособлений. Но я сейчас не о том. Вечно ты меня отвлекаешь… Ты спросил, откуда я знаю так много об игуанах. В один прекрасный день именно в тот цех, где я работал, привели этих бедолаг. У меня ушел почти месяц на то, чтобы научить их работать правильно. Прежде чем научиться правильно управлять агрегатами, они сломали мне несколько машин, потому что, видишь ли, постоянно путали последовательность действий. Одна игуана лишилась по неосторожности хвоста – его затянуло под пресс… Ауден, чего ты смеешься? Это ведь вовсе не смешно… Правильно говорят про тебя – ты настоящий садист…

- Вечно ты передергиваешь. Сейчас не обо мне – об игуанах. Я что хочу сказать – они оказались совершенно неприспособленны. Они не могли привыкнуть ни к работе, ни к цветовой гамме, ни к климату нашего города. Меньше чем через два месяц весь тот десяток новых «сотрудников», поступивших в мой цех, отнесли на кладбище. Одного, правда, закопали прямо там, под скучным деревом возле городской столовой.

- А кого тебе привезли после игуан?

- Ну… не помню уже. Кажется, потом, как обычно, была сборная солянка. И снова пришлось мучиться, обучая их работать правильно.

- Сборная солянка? Что ты имеешь в виду, говоря это?

- Ну, как это – что? Это были уже не только игуаны. Был и инфоттипль, был и гноуллос… Но все они поддавались перевоспитанию, все они привыкли жить в сером городе. А вот игуаны так и не привыкли. На моих глазах они теряли цвет… обесцвечивались.

- Теряли цвет?

- Ну, не знаю, это трудно объяснить. Они постепенно бледнели, они переставали «перекрашиваться» из оттенка в оттенок, как это, знаешь, свойственно любой игуане…

- Я, Лорри, плохо знаю игуан.

- Ну а не знаешь, так слушай. Чего ж ты перебиваешь меня всё время…

- Да я слушаю, слушаю…

- Ну вот. Видно, сам воздух города Запрещенного искусства не годится для игуан.

- Тебя послушать, так воздух серого города практически ни для кого не годится. А между тем, канцлеры и визири диктатора Му требуют всё новых и новых слуг, ведь фабрики по уничтожению нотных партитур, библиотек и гравюр не должны простаивать…

- Это само собой. Я хочу сказать, само собой разумеется…

- Даже змеелобы были лучше игуан.

- Ну да, эти дохнут примерно через полгода. Сначала сбрасывают чешую. Честное слово, не смейся, Лорри. Это ведь не очень смешно, когда пол фабричного цеха устилает змеелобная чешуя… Если хочешь знать, она еще и скользкая…

- Они ведь такие уморительные, эти змеелобы.

- Но не тогда, когда ты вынужден присматривать за ними на фабрике и всё время падаешь, приземляясь то на спину, то на зад, - всё из-за их треклятой чешуи.

- Впрочем, что касается вновь обретенных слуг, тут уж выбирать не приходится.

- Да. Лишь бы их было много…

- Это верно.

- А змеелобы всё-таки – забавные создания.

- Тебе бы в цирке работать, Лорри. Клоуном. Всё то тебе кажется забавным.

- Просто, знаешь, когда они вот так невинно смотрят на тебя и улыбаются, непонятно чему, наверное, чему-то своему, каким-то своим давним воспоминаниям… И лоб у них такой… нахмуренный… с морщинками. Интересные они, затейливые… А как начнут кривляться да подпрыгиваться… это у них, видишь ли, грусть означает…

- Что ты всё о змеелобах, Лорри. У нас сегодня на повестке дня – два персонажа. Номер один – игуана. Номер два – леввестрольн. Пора, всё же, переходить к прокотоколу, а то так ведь можно болтать до бесконечности…

- Ну что ж, протокол так протокол.

Так они переговаривались, и длилось это довольно долго. Честно говоря, я устал их слушать, и это несмотря на то, что почерпнул из их беседы много нового.

Наконец один из них поднялся на ноги, подошел ко мне и ощутимо ткнул металлическую клетку длинной тростью с причудливым набалдашником на конце. Подобным образом злые дети дразнят птиц, подумал я.

- Мы должны составить протокол, - сказал левый, явно обращаясь ко мне.

– А потом проводить вас в город запрещенного искусства, - добавил он. - Ну а там мы передадим вас из рук в руки сотрудникам фабрики У.

- Фабрики?

Какая же всё-таки Мецца смелая, подумал я. Ее голос звучал свежо и храбро, словно она не висела в дурацкой клетке на ветке дерева, а прочно стояла на земле, закованная в надежную броню рыцарских лат…

- Мы должны составить протокол, - словно робот, повторил левый. Кажется, это был Лорри. Или Грейв, всё еще переживающий из-за пленения своей тетушки, неистовой любительницы тортов?

- Нам лучше начать это дело и закончить, причем и то, и другое прежде, чем снова польет как из ведра. Потоки воды с небес никому не пойдут на пользу, ни нам, ни вам.

- Может быть, вы всё-таки выпустите нас? – громко спросила Мецца.

В ее голосе я не услышал ни тени отчаяния или страха. Лишь уверенность. И спокойствие.

- Очень смешно! – сказал тот, кого, кажется, звали Ауденом (я это запомнил…) – Посмотри, у этого маленького… и хм… позеленевшего от злобы леввестрольна есть чувство юмора!

- Да что ты, никогда раньше леввестрольна не видел, что ли? У них не зеленая, а синяя кожа. Точнее – голубая… От природы…

- Ну ладно, Лорри, голубая, зеленая… Нужно начинать протокол.

- Раз так, и начинай. Доставай бумаги.

Один из них вытащил откуда-то из-под слоев своей серой одежды старую пухлую папку с тиснением. Открыл, начал вести запись. Мне сверху было, конечно, толком не видно, что он там писал.

- Это тебе не змеелобы, - пробурчал он себе под нос. – Итак, что мы имеем? Левеестрольн. Количество – одна штука. Как ваше имя?

Теперь он явно обращался к Мецце.

- Мецца.

- Значит, так и запишем – леввестрольн по имени Мецца. Где вы родились?

- Я не собираюсь отвечать на ваши глупые вопросы. До тех пор, пока вы не опустите эти дурацкие клетки и не освободите нас. В конце концов, у вас численное преимущество. Достаточно было всего лишь связать вам руки.

- Много болтаешь, - заметил Лорри. – Подытожу – всем нам будет лучше, если каждый из вас быстро и четко ответит на вопросы. Закончим протокол, и доставим вас прямиком в приемный пункт города Запрещенного искусства. Вот так…

- Я не буду с вами говорить, - заявила Мецца.

- Ну ладно, так и запишем. Леввестрольн по имени Мецца отказалась от ведения протокола.

- Да, так и запишите.

Она вела себя так дерзко, что я невольно улыбнулся.

- С ней потом разберемся, - сказал тот, кого, кажется, звали Ауден. – Переходим к нему. Это ведь кажется, игуана. Какого она пола, Лорри? Он или она? Судя по форме хвоста и его межреберных плавников…

Тут я должен отметил, что серый слуга диктатора Му извлек из кучи странных вещей, которые валялись неподалеку, в кустах, некое подобие энциклопедии. Полистал, открыл. Больше скажу, - сверху мне было видно картинку.

Это был довольно неуклюжий рисунок, изображающий игуану. Точнее, игуана была не одна – на истрепанном развороте их было двое: слева красовалась женщина, справа – игуана мужского пола.

Их явно рисовал кто-то, совсем рисовать не умеющий. Они выглядели очень схематично, словно скелет, словно каркас. Это было смешно – я бы и рассмеялся, просто ситуация была далеко не забавная. Что с нами будет дальше? Они отведут нас в город Запрещенного искусства? Они же говорили о каком-то там приемном пункте…

Сейчас они рассматривали картинку в энциклопедии. И сравнивали ее со мной.

- Это мужчина, - сказал один из них (я запутался – Лорри или Грейв?)

- Я вам больше скажу, - снова влезла в разговор Мецца. – Он еще и представитель весьма редкой профессии. Составитель календаря Игуаны… Или, иначе говоря, игуаний хроникер. Ну что, серые людишки, слыхали что-нибудь о таком?

- Ты уж лучше помолчи, - сказал ей Грейв. – Раз уж не хочешь поспособствовать нам в заполнении протокола, то лучше помалкивай. А то и в глаз недолго получить.

Всё это начинало выглядеть словно какое-то глупое театральное представление, которое к тому же непомерно затянулось…

Я попытался сделать Мецце тайные знаки, стараясь ее преободрить (в чем она,кстати, не нуждалась), но Грейв ткнул меня длинной палкой, едва не ранив мою самую уязвимую, самую левую лапу.

- Итак, перед нами игуана, - заявил Грейв, попутно записывая собственные слова ровными строчками, стараясь уместить их в специально заготовленную рамку. – Она явно миролюбиво настроена и выглядит при этом очень цветной. Она меняет цветпо нескольку раз в минуту. Что ж, старшему инспектору на фабрике по разбиванию индонезийского фарфора это вряд ли понравится.

- Не стоит так беспокоиться о цвете кожи этой игуаны, - сказал Лорри. – Твое дело – вести протокол, и побыстрее, иначе мы рискуем застрять здесь до самой ночи. А это совсем не кстати.

- Так вы отведете нас на фабрику У. или на фабрику по разбиванию индонезийского фарфора? – вдруг снова подала голос Мецца. – Или в какой-то там приемный пункт? Вы ведь говорили о каком-то приемном пункте? Вы уж скажите нам об этом, раз мы ваши пленники. А то, знаете ли, это неопределенность изрядно действует на нервы.

- Тебе ведь, кажется, сказано было – молчать. Раз уж ты отказалась от протокола, - отрезал Лорри.

- Как же это всё печально, - вдруг произнес Ауден.

- Твоя правда, - ответил Лорри. – Но продолжим. Итак – ты пиши о ней, я о нем.

… Всё это длилось довольно долго, причем мной вдруг овладело странное состояние безразличия. Думаю, случилось это не потому, то за последнее время я уже второй раз попадал в плен, и от меня ничего не зависело, - нет, меня словно еще и дополнительно накрыла некая пелена. Туман.

А в природе, напротив, сейчас как-то прояснилось. Я даже увидел сквозь просвет в древесной листве целых две радуги.

Радуга – редкое явление для сфумато, но сейчас это волновало меня меньше всего.

На дереве рядом со мной сидела, превосходно спрятавшись среди сучьев и веток, рыба-сова. У нее был уставший и опечаленный взгляд. Или она мне просто мерещилась? В любом случае, я был рад, что с ней всё в порядке.

Слуги диктатора ее не замечали.

- Итак, - продолжал Лори. – Перед нами – игуана. Довольно в неплохом состоянии.

- Да нет же, - ответил ему Ауден. – Посмотри на него, он уже выдыхается… А ведь он еще не начал работать…

- Если еще и ты будешь меня перебивать, мы никогда не закончим. Так и будем топтаться на одном месте. Просто, пойми ты, в клетке сидеть не очень удобно, сам ведь сидел, должен понимать… Там часто начинает кружиться голова… Возможно, он сейчас видит радугу, и даже не одну… Ну вот. Вернемся к протоколу. Перед нами – игуана. Так и запишем. Это, со слов сопутствующе-захваченного леввестрольна, не простая игуана, а игуана, занимающая определенную должность. А именно – составитель календаря в городе Игуаны. Я лично не очень понимаю, что это за должность такая, и насколько она имеет отношения к искусству. В городе Запрещенного искусства нет календаря, так ведь, Ауден.

- Да уж, никаких календарей у нас отродясь не водилось. Они нам просто не нужны…

И тут Лорри явно обратился ко мне:

- Это и правда так? Ты ведешь календарь? Но для начала ответь, игуана ли ты? Или этот голубокожий леввестрольн просто морочил нам голову? Итак, ты действительно игуана? Или, может быть, ты какая-либо помесь? Скажем, смесь паноптикца и алведонна? Говорят, по цвету кожи и манере поведения такие полукровки очень похожи на игуан. Черт подери, но ведь вас же там много, просто не разберешься. Говорил я Дихалбусу, просил перевести меня на другую работу, скажем, назначить координатором на фабрике, а не вести первичный прием… Ну да кто ж меня послушал… Итак, ты и в самом деле игуана?

- Игуана, - ответил я.

- Чистокровная, рожденная в городе Игуаны?

- Так и есть, - снова ответил я. – И да, я действительно вел игуаний календарь.

- Что ж, я обязан занести все твои слова до единого в протокол, - ответил Лорри. – Но сразу скажу – это тебе на пользу не пойдет. Умение писать… ну или записывать что-либо… это у нас не приветствуется. Игуаний календарь – это ведь книга такая, я правильно понял? То есть, получается, ты занимался литературой, прежде чем стать доблестным слугой доктора Му?

Вот тебе и раз, подумал я… Получается, что я уже слуга?

- Игуаний календарь – это нечто вроде исторической хроники, - сказал я, почти не покривив душой…

- Ну ладно, так и запишем.

Боковым зрением я разглядел, что Мецца устало вытянула ноги и закрыла глаза. Может быть, она спит? Или потеряла сознание? Может быть, ей тоже кажется, что она попала в пелену тумана?

Всё-таки туман некоторым образом связан с месяцем сфумато. Когда-то очень давно словом «сфумато» называлась дымка, которой древние худождеватели окружали персонажи и деревья на своих живописных полотнах. Такая дымка, в которой летали пылинки и игриво переливались солнечные лучи, с виду чуть напоминала утренний туман… Вот и связь между теперешним туманом в моих мыслях и месяцем сфумато…

- Продолжаем заполнять протокол, - долетел-таки до меня голос Лори. – Итак, перед нами игуана, которая, по ее словам, в прошлом вела историческую хронику.

Скажи, как тебя занесло в наши края? Что ты делал так близко от нашего серого города?

- Я шел в город Имаго, - ответил я.

- Ты посмотри-ка, Ауден… - визгливо протянул Лори… - Оказывается, наша игуана направлялась в Имаго… который отсюда за тридевять земель. Что-то тут не то… Не складывается… не собирается мозаика… Как ты думаешь, Ауден? Что, если он направлен в наши края для сбора ценной информации? Которую он потом передаст своему руководству?

- Ты что, Лори… В своем ли ты уме? Разве он похож на шпиона? Смотри, какойон вялый, рыхлый… Даже на улитку чем-то похож… Он не шпион.

- Ну ладно. Хорошо. Ты и правда не шпион?

- Он не шпион, - снова подала голос Мецца.

На сей раз ее никто не стал перебивать.

- Ладно, так и запишем, - продолжил Лорри. – Всему своё время. Если он всё-таки шпион, то другие слуги Му сумеют это выяснить. Знаешь, Грейв… Эй, Грейв?

- Да я тут нашел изъятые у леввестрольна карты…

Тут я понял, что они, видимо, нашли перуанскую колоду, когда изымали у Меццы вещи… Мне стало горько.

- Что за карты?

- Я не очень в этом понимаю, но кажется, это таро.

- Таро? А что это такое?

- Это не имеет отношения к искусству, - твердо сказал Ауден. - Это магия… Эти плоские карты, насколько я знаю, используются для широкого и поверхностного гадания, а также для перекрестных вопросов, если дело касается разных слоев времени. Конечно, Грейв, я понимаю, что ты мне сейчас скажешь. Дескать, о времени больше знают ливитоды, поскольку они – самые известные на северо-западе часовщики. Всё это так, я даже не спорю, только у нас всё равно абсолютно все забывают прежние умения. Они становятся просто слугами Му. Как и все прочие слуги Му. Впрочем, о чём это я? Ах да… Карты. Это, конечно, рисунки, но не живопись. Поэтому, согласно инструкции, они не подлежат насильственному изъятию.

- Знаешь, Ауден, - скептически заметил Лорри. – Мне почему-то кажется, что вам с Грейвом просто понравились эти карты, вы хотите взять их себе. Потому-то и говорите, что это таро не имеет отношения к искусству.

- Да брось, - ответил Ауден. – Просто они имеют отношение к магии. А магия – сила могущественная… Магию в сером городе никто не отменял. И у нас она не под запретом. Так что, вот я и говорю, почему бы мне и не попросить у леввестрольна… гм… у нее… может быть, она захочет их продать. Или обменять, скажем, на орех крэккатур – я слышал, леввестрольны приманивают с его помощью глыбовидных улиток… Правда ли это, не знаю, но вроде бы эти твари дышат огнем, но поддаются сложным видам дрессировки. И если крэккатур правильно растереть, добавив бледный болотный огонь и щепотку маркитанской травы, то получится отличное противоядие – трудно придумать что-то более действенное для укрощения глыбовидок.

- Большего бреда я не слышала, - снова подала голос Мецца.

- Ничего… Ничего… - сказал Грейв. – Пусть так, пусть мы мало знаем о глыбовидках, но тебе сейчас лучше помолчать. Ведь, кажется, было сказано: каждое твоё слово будет прописано в протоколе. Так и запишем: «Большего бреда я не слышала, сказала она. Проявляет, словно лакмусовая бумажка, все разновидности дерзости, не отвечает на важные вопросы, но при этом постоянно встревает в разговор, который ее не касается». Так и запишем, мы просто обязаны это записать, и это явно не пойдет тебе на пользу. Направят куда-нибудь на самые тяжелые работы.

- Леввестрольны не боятся трудностей… - заявила Мецца.

Ну зачем она их злит, подумал я, зачем?

- Ты еще не видела наших фабрик. Ни разу не сжигала книги, согласно тридцать восьмому указанию гуманнейшего диктатора Му, - сказал Лорри. – А говоришь… Всему своё время. Еще успеешь испугаться – и трудностей, и боли… Поверь.

- Не стоит ее запугивать, - сказал Ауден. – У нее и без того какой-то квелый вид. Может быть, ее распределят на фабрику игрушек?

- У вас есть фабрика игрушек? – с интересом спросила Мецца.

- Ну да. Только ты не поняла, видимо… Это фабрика предназначена для уничтожения разного рода старинных механизмов, имеющих хоть какую-то эстетическую ценность – кукол, марионеток с часами внутри, мохнатых лисиц и чёххаконнумов из темного леса, которых так боятся существа с развитым воображением. Впрочем, ты всё увидишь сама – увидишь, как плавятся куклы в огне огромных печей, как горят их волос и вылезают из орбит глаза. Лори не даст соврать – сгорая в гламени, куклы кажутся живыми… Но сейчас не об этом, - и с этими словами Ауден приблизился к клетке, в которой сидела Мецца, и с помощью палки с треском нажал на какой-то рычаг. – Сейчас не об этом… Я хотел сказать не столько о том, что все куклы и игрушки подлежат уничтожению, сколько о том, что если ты вдруг угодишь на эту фабрику, тебе будет полегче. Работа там не так тяжела, как в других местах. А сейчас мы свяжем тебе руки, и ты сможешь выйти из клетки. Скоро ночь, так что пора закругляться с этим протоколом, разве нет?

Клетка Меццы с легким похрустыванием опустилась на землю.

- Если сильно медлить, наступает время, когда вянут деревья… - сказал Грейв. – В деле ловли пленников бывают удачные дни, а бывают и не очень, но важно также и закончить протокол вовремя. Так что сейчас мы займемся тобой, а потом игуаной. А завтра утром, думаю, уже будем в сером городе. Так ведь, Ауден? Ну что, разве нет? Сначала войдем на окраину…

- Нет, немного не так, - перебил его Лорри. – Прежде всего, экзекуция.

- Ах да, - спохватился Грейв. – Экзекуция – это обязательно. А я уж чуть было не упустил этот важный пункт программы. У меня просто руки чешутся навешать этому леввестрольну тумаков.

- Очень уж ты злобный сегодня, - философски заметил Ауден. – Надо бы и в самом деле попросить старшего инспектора Мэйва, чтобы он перевел тебя на другую работу. Ту, где действительно нужна подобная кровожадность. Я ведь о чем спросить хотел…. гм… хм… Не согласится ли леввестрольн продать мне колоду таро? Потому что по правилам нельзя отбирать у пленных личные вещи. Особенно если эти вещи не являются произведениями искусства.

- Странный ты всё-таки, Ауден… Перед тем, как мы начнем ее бить, и всё согласно протоколу, ты собираешься купить у нее колоду перуанского таро. Нелепо. Необычно. Видно, я неспроста слышал о твоей эксцентричности… Не наврали… Не обманули… - сказал Лорри.

- Да, я хочу попросить ее продать мне колоду перуанского таро, - настаивал Ауден.

- Продать вам карты? Но зачем? Ведь вы все равно в них ничего не смыслите? - неожиданно для самого себя спросил я.

Представитель города запрещенного искусства побледнел – ни Мецца, ни я не могли знать точной причины его бледности. Была ли то ярость или страстное желание обладать перуанской колодой? А может быть, просто потерянность? Усталость?

- В любом случае, мы разрешим этот вопрос завтра, - поспешил добавить я.- Поскольку Мецца не гадательница и уже тем более не торговка, а вольный и свободный леввестрольн, она вольна распоряжаться своей собственностью, в данном случае это карты, как ее душе будет угодно…

Я говорил, а Мецца, которую слуги Му вместе с ее клеткой уже опустили на землю, молчала.

- Я готов подождать до завтра, - ответил сероглазый Ауден, но в голосе его по-прежнему звучали оттенки, которые мне по-прежнему очень не нравились. – Ну ладно, а теперь, кажется, пора заканчивать со всем этим.

Они вывели Меццу из клетки, связали ей руки и стали бить ее…

Сразу было видно, что они – настоящие мастера в деле избиения беззащитной жертвы. Да, Мецца не оказывала никакого сопротивления. И как она могла его оказать? Что она могла сделать со связанными руками против трех слуг диктатора Му?

Плохо помню, что было со мной. Кажется, я кричал, потом погрузился в какое-то другое время, исполненное бесконечной боли и страдания… Это время было растянутым, словно плохо пропеченная фосфорная соль. Казалось, избиение никогда не прекратится… Самое плохое то, что я не мог закрыть глаза, заткнуть уши. Потом я не только услышал, но и увидел звук текущей воды. Это Лорри лил на лицо Меццы воду из бутылки.

Над нашими головами металась и кричала нерыбьим и несовиным голосом моя рыба-сова. Видно, от увиденного ей тоже, как и мной, овладела глубокая паника, ужас и печаль. С нее осыпались на землю крупные и круглые чешуйки, птичьи перья и слезы, в которых переливались и мерцали крошечные радуги. А потом она сова-рыба, проделавшая с нами столь значительный отрезок пути, просто взяла и улетела. Некоторые существа, особенно те, в ком есть хоть что-то птичье, не выносят зла.

Я знал, что сову-рыбу я больше не увижу. Но я по-прежнему видел, как трое слуг Му избивают Меццу. Она не кричала… Кажется, она потеряла сознание. На лице у нее расцвели причудливые цветы кровоподтеков, которые темнели просто на глазах и очень скоро казались почти черными. Я устал от горя, но глаза так и не мог закрыть, чтобы всего этого не видеть… Изо рта у Меццы вылилось совсем немного синей жидкости… Я и не знал, что кровь леввестрольна – синего цвета.

Потом они взялись и за меня. Их удары были очень болезненны – всё согласно их дурацкому протоколу. Я только думал о ребенке грибницы – ведь мой плащ остался висеть на ветке дерева. Это удача – если бы походный плащ был на мне во время экзекуции, у него не было бы шансов выжить. После, пока на меня продолжал сыпаться град ударов, я думал о Мецце. А потом просто потерял сознание.

Глава 32

Тринадцатое сфумато. Первое впечатление о сером городе

Мы вошли в город Запрещенного искусства утром следущего дня. Вошли – громко сказано…

Шествие двигалось медленно, и во всём происходящем мне чудилось нечто тошнотворное… Я буквально захлебывался в собственном отчаянии, но постепенно у него стали повляться новые грани и оттенки, которые заставляли наблюдать. Боль от вчерашних побоев отступила, но не сделалась слабее. Я просто думал о новых странных трудностях, которые нам с Меццой предстояли в городе Запрещенного искусства. Мне хотелось лишь одного – чтобы нас направили работать на одну и ту же фабрику, и мы могли видеться хоть изредка.

Я заметил, что на мне снова был мой плащ. Слуги Му любезно надели его на меня, когда разбудили нас с Меццой рано утром. У меня не было пока возможности проверить состояние грибного ребенка. Оставалось просто надеяться, что с ним всё в порядке…

Чтобы успокоиться и сохранить хоть какой-то условный порядок в мыслях, я стал вспоминать перуанские карты. Шаг за шагом, мысль за мыслью. Вот Стекольщик с мутными от недосыпа глазами. Вот Часовщик с удавкой на шее и сургучной печатью на губах. Вот Сиамские близнецы с их неизменно истерическим плачем и смехом. Вот Старуха-корнеплод укоряет Деву-бабочку, вот Паук, заплетающий унылое колесо своей паутины вокруг сырого древнего дерева Ушколл, давнего прибежища всех на свете пауков и водяных. Вот Синяя обезьяна танцует свой танец одиночества, подбрасывая в сторону вторника мертвых жуков, похожих на шарики, которыми так любят жонглировать фокусники…

Мы вошли в город Запрещенного искусства, где было на что посмотреть. Случилось это в день тринадцатого сфумато. Сфумато сам по себе месяц неоднозначный, а уж цифра тринадцать и вовсе склонна добавлять любому месяцу некий мистический оттенок. Я поневоле вспомнил – в городе Игуаны тринадцатое сфумато традиционно было днем, когда магистры во главе с Великим Ывзирем занимались классификацией светящихся сновидений. Очень увлекательное было занятие – однажды, два года подряд, я и сам принимал в этом участие. Это случилось на восьмой год моей службы в приывзирьной канцелярии. Мне доверили выслушивать приходивших к ритуальной башне сновидцев и записывать их сны, которые относились к разряду светящихся, не больше, не меньше. Таких снов, кстати говоря, приходит довольно мало, ну может быть, дважды в год. У других игуан – еще реже. Но светящиеся сны ценят все – не только работники канцелярий и фабрик по производству фосфорной соли, не только водители трамваев и собиратели потерявшихся ключей, не только сторонники распорядка, не только худождеватели со Слизнекрылой набережной, не только игуаны, чудом вернувшие себе жабры во время трехянварного дождя, но и сам Великий Ывзирь.

Помнится, мне тогда доверили эту работу исключительно из-за моей прилежности и идеального почерка. Ну что ж, почерк так почерк.

Не знаю, почему в то утро, когда мы вошли в город Запрещенного искусства, я задумался о прошлом. И вспомнил, что у игуан тринадцатое сфумато всегда было днем светящихся сновидений. Ну и конечно, их классификации.

Не было от меня сейчас чего-то более далекого, чем этот светлый день, который у многих игуан считался праздником. Сдав свои сновидения опытному классификатору, каждый чувствовал легкое просветление, причем, заметьте, без малейшего применения фосфорной соли. Многие игуаны после работы оставались на городских улицах, вставая в кружок под фонарями и обсуждая подробности снов. Другие шли танцевать в парки, выбирая те, в которых росло много цветущих деревьев. Третьи просто сидели в кафе и пили ароматный чай, говоря примерно следущее: «Ну что, Роум… Рассказал свой светящийся сон?»

Любой светящийся сон – это маленький подарок. Подарок, сделанный городу, любимому Великому Ывзирю, подарок для каждой игуаны… Потому что тринадцатого сфумато любой обитатель игуаньего города знает – свой светящийся сон можно оставить себе в единоличное пользование, но можно сделать иначе…Классификатор запишет все подробности твоего светящегося приключения, замрет над странными деталями вроде заячьих ушей на шапке или танцующего водоворота, а потом каждую такую рукописную книгу со снами размножат на специальном множительном аппарате, работающем, как и многое в игуаньем городе, на фосфорной соли. После просушки книга попадет на полку библиотеки снов, которая имеет свойство незаметно перемещаться по городу, чаще всего в ночное время, когда все спят, словно тот бегающий дом из одной истории. Говорят, библиотека снов новорит перемещаться с Лакричной улицы на Седьмой переулок. Сам я лично этого не видел. Когда я шел в библиотеку, я всегда проходил мимо дружелюбно мигающего мне фонаря в накидке из плюща – главное, чтобы фонари горели, так говорят нам все старинные мечтатели… Фонарь всегда был одним и тем же, и улыбка его казалась одинаковой, но неизменно приветливой. Дальше я переходил по гнутому мостику через заросшую водяными лилиями канаву – один из притоков реки Соль в этом месте совсем заболотился. Потом нужно было пройти через перекресток улиц Фосфорной и Аптечной, миновать витрину магазина булавок с привеликим множеством острых предметов, всегда завораживающих меня. И вот, оля-ля! Вы уже стоит у скособоченного подъезда библиотеки светящихся снов. Как сегодня выглядят ее окна, будет зависеть от погоды. Либо они засверкают розовым рубином в тусклом свете вечернего солнца, либо будут сиять расплавленными золотыми огнями в том случае, если день слишком солнечный. Иногда окна библиотеки казались зелеными, иногда синими, иногда черными. Думаю, секрет был не только в погоде снаружи и преломлении света и тени, но и в самом стекле, не то чтобы цветном, но явно имеющем хамелеонистый характер. Нужно было подняться по лестнице. У конторки пропуска всегда стоял кто-нибудь и громко судачил о том, что, дескать, сегодня ночью библиотеку светящихся снов видели сначала напротив Пятничной Ратуши, а затем возле мастерской Главного Часовика, ну а после возле музея Птиц. И наконец, дескать, один поздний дворник, страдающий бессонницей, зафиксировал в своем дневнике, что библиотека появилась в районе восточного трамвайного депо, где мирно себе спали утомленные трамваи.

Многие библиотекари или просто почитатели этого ритуального дома, предназначенного для прочтения светящихся снов, говорили так: «В библиотеке течет кровь глыбовидных улиток, вот она и ползает с места на место». Долгое время эти слова казались мне обыкновенной байкой. Но потом я узнал, что когда-то давно строители добавляли в фундаменты и кирпичные кладки некоторых домов скорлупу, взятую от мертвых глыбовидных улиток. Речь, разумеется, идет не о крови и не о внутреннем душевном родстве между ползающей по городу библиотекой и ползающей по всему юго-востоку глыбовидной улиткой, а просто об использовании своеобразных строительных материалов…

…Собираясь пойти в библиотеку, я всегда брал с собой тетрадь для записей. Ведь если взять с полки любую книгу светящихся снов, в ней точно найдется нечто завораживающее… И как тут без тетрадки? Каждый сон здесь доступен каждому желающему, его можно прочитать, бегло просмотреть или подробно изучить, если прилечь на прилежно установленный в глубине читального зала плюшевый диванчик с подушками и пледом, предохраняющим от сквозняков. Сон можно записать в свою тетрадку и забрать с собой…

Каждый светящийся сон, пусть даже очень чужой для тебя и не

Таким был день светящихся сновидений в моём родном городе. Но сейчас для меня наступило просто тринадцатое сфумато. День, когда нас, двух избитых пленников, привели в город, который назывался городом Запрещенного искусства.

… И мне поневоле пришлось вернуться в реальность.

Серый город встречал нас неприветливо. Оно и понятно… Меццу вели впереди, за ней, чуть слева, шел усталый прямо с раннего утра Лорри… Они связали ей руки, также, как и мне. Но она и без того не оказывала никакого сопротивления, я это видел… И всё-таки, когда мы ранним утром обменялись с ней беглым взглядом, мне стало ясно, едва я посмотрел ей в глаза – ее дух не сломлен. Крепкие они на самом деле, эти леввестрольны, хотя и кажутся такими хрупкими на вид… Ее лицо и плечи были усыпаны синяками. Их темно-фиолетовый оттенок внушал мне тревогу и тоску - в некоторых местах он уходил в почти черную лиловость.

Как я не старался, я не мог подавить свое любопытство – несмотря на боль и отчаяние, мне было интересно рассматривать то, что было вокруг.

Мы вошли в город по улице, которая с виду выглядела самой обычной – дома и магазинные витрины были вроде бы совсем обыкновенные. Я даже удивился – кроме серой булыжной мостовой, ничего пока не говорило о том, что этот город нужно называть серым.

Но спустя совсем недолгое время стали появляться первые признаки того, что мы с Меццой действительно вошли в город, наводящий ужас на каждого, кто понимает красоту и хотел бы ее сохранить

Сначала мы миновали магазин, над витриной которого висела вывеска: «Магазин иструментов для уничтожения мраморных статуй». Устрашающего вида крючья и топоры, ножички и напильники, ломики и ножи, - с таким арсеналом можно было, насколько я мог судить, расправиться не только с мраморной статуей, но и с населением целого города.

- Столько оружия – и всё это только для уничтожения древних статуй?- спросил я у Аудена, которым всё это время шел рядом со мной.

Напрасно я надеялся, что он ответит мне – он, вероятно, настолько глубоко ушел в себя, что сам сейчас был похож на статую.

И ко мне пришло осознание – слуги Му и все прочие обитатели серого города были глубоко несчастны. И я ощутил новое, неизвестное мне прежде чувство, о котором раньше доводилось только читать в хрониках – чувство сострадания.

Я видел – отчаянье слуг Му и других жителей города Запрещенного искусства было глубоким и крепким, как бетон или сталь. Я подумал – наше с Меццой горе всё-таки преходяще… Благодаря Мецце я знал – из плена можно сбежать, тюрьму можно покинуть, тебя могут освободить…

Но они, уже знакомые нам с Меццой слуги Му, и те, кого я видел утром, войдя в город, - они явно пребывали на самом дне несчастья.

Есть ли у несчастья дно? Лицо старухи с нарисованными бровями, которую я увидел – лицо, похожее на кусок сброшенной змеиной или хамелеоньей кожи, - оно говорило само за себя, оно невнятно шепелявило что-то о том, что у несчастья нет дна. Когда я подумал о столь глубоком несчастье, мне сразу представился колодец… нет, не колодец, шахта… Невероятная, бесконечная шахта, которая уходит вглубь земли…. Глубже самых далеких и низких пещер…

Старуха сидела у окна, глядя на улицу. Она внимательно проследила за тем, как наше шествие проследовало мимо. В ее запавших, крошечных глазках я не заметил ни капли удивления, ни щепотки любопытства…

Старуха жевала большой кусок черствой булки. Видно, она привыкла видеть на этой улице многое – слышала крики горящих книг, видела трупы морских осьминогов, которые слуги диктатора Му волокли по камням… Да, я удивлялся самому себе... Кажется, я научился читать мысли? Или это без труда читающая мысли Мецца отправила свои откровения мне? Не знаю… Не мог я ответить. Не было ответа…

Потом мы прошли мимо площади, выложенной крупным серым камнем. Тут выглянуло солнце, и я удивился – я точно помнил, кто-то говорил мне, что в этом городе солнца нет. Но сейчас солнце засверкало так, что я чуть не захлебнулся от этого света. Кажется, и Мецца споткнулась… Солнечные лучи ударили в стекла ближайших домов.

Словно прочитав мои мысли (неужели слуги Му тоже умеют проникать в чужие мысли, подумал я?), Ауден оглянулся и сказал мне:

- Нет, солнца здесь нет и быть не может. Всё потому, что наш любимый диктатор Му ненавидит солнце. И если оно случайно умудряется пролезть сквозь тучи, прислужники стеклянной обсерватории, которые пристально следят за тем, чтобы в городе всегда было пасмурно (не волнуйся, они за это зарплату получают), - тогда эти прислужники посылают сигнал на фабрику дыма. И вот – оп-ля!!! Из труб вырывается дым, и солнца опять не видно… Есть и другие способы увеличить количество дыма – жечь как можно больше костров из книг и картин. За этим у нас тоже ведется строгая слежка. Так что, и в этом, дорогие новоявленные пленники, у вас еще будет возможность убедиться, в дыме, застилающем небо, в нашем городе недостатка нет.

Действительно, солнце тут же скрылось. Мы шли дальше. Миновали еще один квартал – собака лакала грязную воду из лужи, черные бабочки с рваными крыльями кружили над разбитой дыней, лежащей у входа в аптеку… Аптека – это хорошо, подумал я, значит, тут живут всё-таки обычные люди, которые могут и заболеть иногда, и они пользуются лекарствами.

Мы прошли мимо магазина, в витрине которого я увидел… книги? Нет, в сером городе просто не могло быть книг. Приглядевшись, я, кажется, догадался. Это была лавка инструкций. Кое-какие заголовки этих то ли брошюр, то ли справочников оказались очень крупными, так что можно было прочитать без труда: «Тридцать лучших способов сложить костры из книг – заходите, обучим!!!» И еще – «Восемнадцать вариантов плотного закрашивания портретов и пейзажей серой краской. Соблюдайте строгую последовательность!»

Мне достаточно было лишь прочесть этот заголовок, чтобы вся моя игуанья шкура сменила цвет – с пурпурного на черный. Для меня, худождевателя в прошлом, такое даже и представить было невыносимо: закрашивание картин. Вот исчезают, замазываемые серыми густыми полосами, блямбами и штрихами, крошечные обезьянки, сидящие возле прозрачных, словно единорожья слеза, ручьев… И всё прячется под безликой серостью – и величественные, давно опустевшие дворцы, у подножия которых плещется высокая трава, и булыжники улиц, и открытые двери мертвых харчевен, и асфодели, и ирисы, и незабудки… И сами обезьянки с их шерстью цвета слоновой кости и пятнышками цвета шоколада на спинках, и блеск в их мудрых детских глазах…

Исчезает всё, бесследно, и остается только серая ровная поверхность. Больше ничего. Вместо глаз маленькой обезьянки – серое пятно. Вместо многоступенчатого дворца с башенками, флагами и герольдами – серая стена.

Вместо редких пятен солнечного света – тусклые серые блямбы, бесформенные нашлепки краски...

Я поневоле задумался о том, сколько же картин слуги Му уничтожили в этом городе. Сколько ярких и бледных полотен, сколько портретов с задумчивыми доннами истрогими рыцарями, сколько натюрмортов с птицами и яблоками. Сколько искусных умиротворенных пейзажей… Я задумался… Откуда-то с самых глубин моей души, откуда-то снизу, из рудников, внезапно стал подниматься гнев… Я начинал понимать Меццу и всех леввострольнов, питавших стойкую неприязнь к диктатору Му и городу запрещенного искусства.

Снова площадь. Здесь мы с Меццой впервые увидели пирамиду из книг. Вероятно, предназначенных для сожжения.

- Ритуал номер один, - сказал Лорри, обращаясь к Аудену. – Здесь всё как-то не то, как ни крути. Надо подойти и посмотреть…

Мы остановились, Лорри и Ауден оставили нас под надежным присмотром Гроува, жестом разрешив сесть на камни, сложенные пирамидкой возле заржавевшего водостока. К тому же, мы всё равно бы не смогли сейчас сбежать, и вовсе не потому, что у нас были связаны руки и лапы. Мы были обездвижены не столько внешне, сколько внутренне…

Площадь была крошечная, пирамида из книг громоздилась в самом ее центре. На самом верху этого нелепого и устрашающего сооружения я увидел нечто вроде скульптурки из серого камня – то ли унылая черепаха, то ли зимняя жаба с выпученными глазами… Только потом я узнал, что это был единственный вид искусства, возможный в городе Запрещенного искусства – символическое изображение диктатора Му, сделанное, прямо скажем, без особенного портретного сходства. Но это всё мы с Меццой узнали после… После…

Сейчас Мецца просто повалилась наземь. Я понял – у нее даже не было сил, чтобы смотреть и разговаривать. Чтобы оценить стеклянную прозрачность этого дня, который, несмотря на всю его тусклость и беду, что таилась в нем, оставался столь интересным.

Я опустился перед Меццой на колени, погладил ее по голове… Она лежала на боку и тяжело дышала, похожая на раненого, обессиленного до предела зверя.

Глаза были закрыты.

- Всё будет хорошо, - прошептал я, склонившись над самым ее ухом. – Всё это пройдет и наладится. Эх, Мецца, Мецца. Я знаю, ты хотела найти тут своего друга, великана… Боюсь только, что таким, как мы с тобой, тут вовсе не место.

- У меня совсем нет сил… - пробормотала она, не открывая глаз. – Скажи, почему мы остановились? Что ты видишь на площади? Просто расскажи мне… Муравьи, цепляющиеся за ледяную кромку, - видел ли ты когда-нибудь что-то похожее? Муравьи – вот кто мы сейчас. Если даже я и хотела попасть в этот город, то сразу тебе признаюсь – я не думала, что всё сложится так плохо для нас. Что будет так трудно. Словно черепаха, со спины которой стащили ее исконный панцирь. Или мотылек с оторванными крыльями… Не знаю, слышал ли ты древнюю историю о маленьких злых людях, которых вот так издевались над животными. А те не могли ничем ответить своим истезателям? Вот, выходит, что мы с тобой сейчас вроде этих зверьков… Не скрою, я хотела увидеть город запрещенного искусства. И не из-за великана, не из-за него… Хоть мы с ним и связаны священным леввестрольным обрядом эЙ… Нет, не поэтому… Вообще-то, странно, что ты запомнил о нашей дружбе с великаном. Да к тому же еще и решил, что я стремлюсь в город Запрещенного искусства из-за него… Всё не так…. Мне трудно говорить… Но я не пойму, почему ты обижаешься из-за этого на меня…. Ведь я, например, не обижаюсь на тебя за то, что ты стремишься в город Имаго, чтобы найти своего потерянного друга… Как его зовут? Туркиус? Кажется, Туркиус. Ну так что? Ах да, признаюсь тебе, составитель игуаньего календаря… Эх… При всём уважении, ты теперь можешь стать просто слугой Му… Также, впрочем, как и я…

Казалось, она бредила… Что, если побои сказались на ее умственных способностях? Мне не хотелось даже думать о таком, но я ее не перебивал, она продолжала вот так бормотать свою речь, не открывая глаз, я же в это время смотрел на площадь, на башню из книг, предназначенных для сожжения. А над нами, над всеми нами, в свою очередь, висело створоженное, словно преждевременно поседевшее небо.

- Мне хотелось иногда… иногда хотелось посмотреть краем глаза… город Запрещенного искусства… не поэтому… - продолжала бормотать Мецца. – Нет, не поэтому. Знаешь, что белые единороги иногда имеют обыкновение лезть в самую густую болотную грязь? Почему? Это ни один леввестрольн не возьмется тебе объяснить. Ты только не подумай, что я настолько возгордилась… Нет, я не сравниваю себя с единорогом, я никогда не осмелилась бы на такое. Просто хочу сказать вот о чем – никто не знает, почему мы иногда делаем нечто такое, что от природы нам совсем не свойственно, почему мы нак настойчиво стремимся к своей противоположности…

- Противоположности?

- Да, вот взять хотя бы тебя. Все знают, как сильно игуаны привязаны к своему игуаньему городу. Встретить представителя твоего племени далеко от дома – почти непозволительная удача.

- Правда? Неужели? Вот уж не думал…

- Правда. Это в самом деле так.

- А как же мой друг Туркиус?

- И ты, и Туркиус – скорее исключение из правил. Так вот, о чем я говорила? О том, что даже игуаны стремятся покинуть свой обожаемый игуаний город… Вот и я поддалась стремлению увидеть что-то невероятное для любого леввестрольна. Мне хотелось узнать – на самом ли деле существует на свете место, где методично и хладнокровно уничтожают красоту. Убедиться. Посмотреть. Я, конечно, понимала, что столь большое количество свидетелей, рассказывающих о городе Запрещенного искусства, врать не могут. Но, как я уже тебе сказала – мне хотелось увидеть самой. Скажем, влезть сюда, в серый город, инкогнито... Переодеться слугой Му… В качестве разведчика… Такие были планы… Какая же я всё-таки глупая… Словно единорог, упорно старающийся искупаться в грязи… И вот уже болото утягивает его на самое дно…

- Я никогда их не видел, - признался я.

- Знаешь, они невероятны. Как вчерашний день, который был очень счастливым, и вдруг вернулся, вопреки всем законам о времени, и без помощи ливитодов, играющих с временной тканью, - просто как вернувшееся счастье, настоящее… Само по себе… Не думала, что всё так плохо выйдет. И знаешь, мне кажется, тут дело даже не в побоях этих остолопов, которые нас вчера якобы допрашивали… Со временем любые занавески выгорают на солнце, а варенье засахаривается. Так и леввестрольны, видимо, теряют свою хваленую сноровку… Когда они вчера допрашивали нас, наверное, была не одна и не две возможности сбежать. Но я растерялась… Я почему-то не воспользовалась этими возможностями. Почему?

- Хватит. Не кори себя, потому что не за что…Ты поправишься. Нам обоим станет лучше, и мы найдем способ убраться отсюда…

- Вчера это было сделать проще… А сейчас, когда мы уже в городе, это будет гораздо сложнее.

- Ничего. Ты, главное, приходи в себя… - сказал я.

- Расскажи мне о том, что ты видишь, - снова попросила она. – Не молчи, говори. Где-то в глубине моего сердца живет надежда, что всё, что вчера и сегодня с нами случилось – просто сон. Правда, побои говорят об обратном. Эх, сюда бы сейчас ливитода, хотя бы одного, маленького, с тигровой шкуркой на запястьях и с татировкой на крыле… Когда-то давно я знавала одного такого, и ты не поверишь, что он вытворял… Он бы точно сумел перенести нас во вчерашний день, или даже в позавчерашний, и я могла бы всё переиграть. Обдумать, как предотвратить наше пленение… Отчасти я во всем виновата...

- Брось, прекрати винить себя. Сейчас я расскажу тебе, что происходит, а ты отдыхай.

Но пока на площади, казалось, не происходило ровным счетом ничего.

Гроув, который, вроде бы, должен был следить за нами, спокойно стоял от нас шагах в восьми и уткнулся в свою папку с документами. Нечто хрупкое и до крайности беззащитное в его позе заставило меня вспомнить о грибном ребенке. Я сунул лапы в карманы своего плаща. Гриб – он так заметно подрос, что как-то нелогично было по-прежнему называть его ребенком. Кончиком левой лапы я почувствовал заметное шевеление его щупалец, словно он старался меня успокоить… Приободрить… Но щупальцы были очень сухими. Он явно хотел пить.

Я вынул свои лапы-руки из кармана и продолжил рассматривать площадь.

Зрелище было, как не крути, неприглядное… Эту площадь окружали невысокие дома и магазины, все как один, тусклого серого цвета. Их окна были либо прикрыты тяжелыми даже на вид механическими самораздвигающимися ставнями, либо плотно зашторены изнутри. Никто из местных жителей, которые все без исключения именовали себя слугами Му (об этом я узнал несколько позже), не хотел на нас посмотреть. Видно, здесь давно привыкли к чужакам…Никто также не хотел взглянуть и на то, как будут гореть сотни книг, сложенные довольно ровной, нескособоченной пирамидой. Вероятно, здесь привыкли и к этому…

Я подумал о ливитоде, том, что с татуировкой на крыле и тигровой шкуркой на запястье. Они ведь были крошечные, эти ливитоды. Совсем маленькие. Похожие на крупных разумных жуков… На надкрыльях у каждого – крепко вмонтированный, исправно действующий и громко тикающий часовой механизм. Весьма громкий механизм, а в ночные часы почти оглушительный… делающий каждого ливитода чуть-чуть похожим на крошечную бомбу. С помощью таких бомб в игуаньем городе рабочие обычно взрывают старые заводы или дома, подлежащие сносу.

Я не так много видел ливитодов, но много слышал о них и читал. Мецца явно что-то придумывала и путалась… Тигровая шкурка на запястье… Это можно было бы разглядеть лишь под лупу…

Мысли мои путались…

Я стал смотреть на Аудена и Лорри. Те деловито расхаживали у подножия книжной башни, размахивая руками и делая распоряжения… Как видно, они обращались в двум другим слугам Му, существам, сторожившим эту башню либо готовившим ее к сожжению. Их я сразу-то и не заметил.

- Гунигугининигу… - доносились до меня странные, гулкие, ноющие звуки.

Сначала я было подумал, что на таком гудящем, зашифрованном языке переговариваются между собой слуги Му. Но потом я увидел в руках этих созданий небольшие механизмы с торчащими во все стороны проводками и колесами. Именно они, то ли приборы, то ли механизмы, издавали гудение…

Я напряг все свои слуховые раковины, и внешние, и внутренние. Где-то под ключицей внезапно заработали некие перепонки самого глубинного восприятия, которые я считал давно замолчавшими, недействительными, словно просроченный документ… Даже цвет моей шкуры сменился и пошел пятнами – плотно голубыми и бежевыми, цветами сильно разбавленного кофе с молоком. Видимо, так важно было для меня услышать, о чем говорят слуги Му.

- Ты, Толстый, нарушаешь ритуал, - говорил Лорри. – Поэтому из-за тебя мы вынуждены были остановиться. Хотя и очень спешим.

- Толстый, на твоем участке – вечные нарушения… - гнусаво вторил ему Ауден. – Мы ведем новоявленных пленников в распределительный пункт, они измучены, они очень сильно устали… Видишь, вон тот леввестрольн, поблекший как лилия, валяется там, возле камней? И всё же, несмотря на то, что мы так спешим, мы вынуждены были сделать остановку, чтобы выявить нарушения. И чему вас только с Аксолотлем учили? Вы ведь были с ним на курсах повышения квалификации? Были ведь? Что ж вы там, штаны протирали, что ли? Дармоеды и лентяи, вот кто вы такие…

Тот, кого Ауден назвал Аксолотлем, был явно ниже ростом. Он начал издавать громкие звуки, в которых я довольно быстро распознал хлюпанье носом и жалобный плач…

- Милый Ауден, уж пожалуйста, не вноси нас в опись дня… Нас накажут… А дома дети малые, жена, и все есть просят… А мы даже не знаем, что нарушили… Какие правила… Не понимаем… Объясни ты уж нам, недотёпам. Мы исправимся!

Этот Аксолотль, он плакал. Он явно был расстроен, я это видел даже издалека.

- Ну, что же ты видишь, рассказывай, не молчи, - канючила Мецца.

- Наши слуги Му подошли к другим слугам Му, которые ходят вокруг башни книг, приготовленной к сожжению.

- Как они выглядят? Они похожи на тех, что избили нас?

- Да, возможно… Но в то же время, они отличаются… У них несчастный, измученный вид. Ботинки на одном из них, том, которого зовут Толстый, старые и стоптанные, они выглядят так, словно он много раз прошел в них от Старых вокзалов до Аэродрома дирижаблей, а потом и до самого Паноптикума.

- На самом деле Толстый обычно занимается заполнением документов. А ботинки стоптаны, потому что ему часто приходится ходить с этажа на этаж. В канцелярии. Ты же знаешь, я умею читать мысли… Можешь не пересказывать мне о том, что они говорят. Мне это и без того известно… Ты лучше просто говори, что видишь… Что они делают?

- Просто ходят…. Топчутся вокруг.

- Они не собираются пока поджигать?

- Нет. Во всяком случае, я не вижу у них в руках ни факелов, ни спичек, ни зажигательных патронов. Никакого огня. Если только они не древние ваххтоны, которые способны дышать огнем. Но нет. Они, вроде бы, обычные, пусть и очень хмурые слуги Му. У них нет длинных глоток, изрыгающих легендарное пламя, - заметил я.

- Они не столь обычны, как тебе кажется. Посмотри на ноги второго. Ну, того, кого они называют Аксолотль… Просто посмотри и скажи, что видишь.

Я присмотрелся. У того слуги Му, что пониже ростом, вместо ног были птичьи лапы.

- У него птичьи лапы вместо ног, - ответил я, ожидая, что Мецца мне хоть что-нибудь объяснит.

Но она не стала ничего объяснять, только пробурчала что-то вроде: «Выродки… помесь канделябра и гиены… Из какого города… Откуда? Из какого пролива? Из какой страны?»

Я подумал о том, что наверное, она снова начала бредить… И стал вслушиваться в то, о чем говорят слуги Му.

Аксолотль был так расстроен, что пританцовывал от горя, припадая на одну из своих птичьих лап, словно у него была лихорадка… Он говорил:

- Только не это, Грейв, только не это, не составляйте отчет. Всё равно, у нас и без отчета проблемы… Иначе нам придется уйти на глубину… Нас посадят в клетку… Отдадут на растерзание громлам… Оставят без зарплаты…

- Знаешь, Аксолотль, я, конечно, всё понимаю, - сердито откликнулся Грейв, - но вас ведь предупреждали, вам говорили… А вам и горя мало. Всё равно нарушаете.

- Но ведь мы даже не поймём, никак не поймем, в чем наши ошибки, - канючил Толстый.

- Понимаете, - заявил Лорри, который внезапно на глазах преобразился и стал выглядеть весьма воинственно и грозно. – Вам довелили задание, очень серьезное задание. С вами провели инструктаж. Вас обучили. С вами возились лучшеи инструктору, пытаясь вбить в ваши пустые головушки не такие уж и сложные вещи. Они потратили время, они сожгли немало восковых свечей. Уж не говоря о бумаге. Представляете, сколько было потрачено бумаги и чернил на то, чтобы переписать для каждого из вас ваши трудовые обязанности? А вы всё равно нарушаете, допускаете ошибку за ошибкой. И кто, спрашивается, виноват? Хорошо еще, что бумага для инструкций изготавливается из вторсырья, из золы, остающейся после сожженных книг. Так что городу Запрещенного искусства это не стоит ни кристалла… Чернила же, как вам известно, производятся из любовного секрета каракатиц и единорожьих слез, добываемых на Центральном колесе. Но вам, от всего этого, как я вижу, не холодно, не жарко. Простую последовательность действий запомнить не можете. Не можете запомнить, делайте себе повсюду записки-напоминалки. Кто же виноват, что вы такие тупые и беспомощные?

- Мы просто не поняли, что сделали не так… - настаивал Аксолотль, продолжая пританцовывать на своих птичьих лапах. – Если бы вы нам ответили, нам было бы легче…

- А вам и так будет легче! – отрезал Лорри. – Вот накажут вас, и будет легче. Ну а протокол об увиденном мы просто обязаны составить. Мы не вправе умолчать о том, что видели.

- Составляйте! – внезапно разозлился Толстяк. – Ничего, что когда-то мы пили воду из одной лужи! И вместе боролись с трудностями! И пусть…

- Ну что ты сердишься? – сказал Лорри. – Просто, если мы не составим протокол, то и нас накажут. А мы, между прочим, из-за вас тоже можем влезть в неприятности. Ведь из-за кого мы задерживаемся тут, на этой площади? Из-за вас, разумеется. А мы, между прочим, должны как можно скорее отвести новых пленников на распределительный пункт. Ты только посмотри, Толстяк, какие они вялые… Взгляни!

- О чем они говорят? – спросила меня Мецца.

- Ссорятся… - ответил я.

- Это я и без того слышу. В их мыслях разброд. Как скоро мы двинемся дальше?

- Не знаю. Кажется, они собираются составить какой-то там протокол. Очередную докладную записку, как я понял. Они разглядели на этой площади, возле этой книжной башни, некие нарушения правил. Уж какие, не знаю… Вот сейчас и разбираются… Так что, когда мы пойдем дальше – это только им известно…

- Всё должно быть по протоколу… - продолжал настойчиво бубнить Ауден…

После этого их голоса чуть отдалились. Видимо, я начал утрачивать повышенную восприимчивость к происходящему… На душе было так тяжело, что мне не хотелось уже слушать ни слуг Му, ни Меццу… Хотелось исчезнуть… Я не мог припомнить, что испытывал нечто похожее прежде, такое ощущение было в новинку.

Я спросил Меццу о приборах, которые Аксолотль и Толстый держали в руках. Эти приборы были похожи на полудохлых ежей, ощетинившихся в разные стороны своими иглами, зелеными ресницами, вонючими глазами… От этих приборов исходила удушливая энергия злобы и зависти, очень плохо мне знакомая, и всё-таки я ее распознал.

Разговаривая, слуги Му продолжали ходить вокруг приготовленной к сожжению книжной пирамиды, помахивая и шевеля этими приборами.

- Это измерители искусства, - сказала Мецца, прочитавшая мои мысли.

- Измерители? Никогда не слышал о таких приборах… Знаешь, Мецца, это даже смешно… Звучит нелепо и невероятно. Разве искусство можно измерить? Это ведь не сахар или соль? Ты что-нибудь знаешь о таких приборах? Видела их прежде?

- Нет, не видела. Мне рассказывал Грынл.

- Грынл? Кто это?

- Это было давно, я еще жила в норах, - сказала Мецца. - Я была дома… Проходила тогда длительное обучение по спуску в каменоломни. Вместе с Грынлом, один из старших леввестрольнов, способных правильно и отчетливо охотиться за камнями, мы спускались так глубоко, что даже забыли вкус лунного цвета. И привыкли пользоваться тусклыми фонариками, работающими за счет нашей собственной энергии. Потому что даже светильники, сделанные на основе фосфорной соли, гасли на такой глубине… Именно там Грынл и сказал мне, после того, как мы обнаружили трехступенчатый кристалл… Нет, не сказал, а еле слышно прошептал нечто вроде: «Такой кристалл даже прибор для измерения искусства сможет распознать. И поставить ему весьма высокую оценку… Знаешь, рассчитать по самой лучшей, самой заповедной восьмибальной шкале…» Вот так я и услышала впервые о существовании таких приборов. Понимаешь, тот кристалл я отчетливо помню до сих пор. Он был необыкновенный. Из-за этого я и запомнила слова Грынла о приборах… Была во всём этом некая таинственная, тонкая, паутиноподобная взаимосвязь. Я ее ясно ощущала, но вряд ли смогу внятно объяснить тебе, описать… Это трудно… Может, если нас с тобой не разведут в этом городе в разные стороны, я и смогу… Я постараюсь… Кристалл, найденный нами… В той тьме… Мне трудно говорить. Та тьма была непроглядна. Я понимаю, составитель календаря, сейчас тебе очень страшно. Это и правда, в самом деле, страшное место, город запрещенного искусства. Что уж тут говорить, ужасное место. И ты боишься, что просто не справишься. И это нормально. Так оно и есть, мы можем и не справиться. И ты, и я. Но жизнь на этом не остановится. И ты, если у тебя будет вечером возможность, веди свои записи, хотя бы в уме. Если у тебя не получится записать на бумаге. И если снова выпадет снег…

Мне казалось, что она снова бредит, но не хотелось ее перебивать, почему-то не хотелось. Пусть продолжает, пусть говорит… Мне хотелось еще послушать о кристалле, который они с Грынлом нашли в каменомнях, и о приборах, которыми можно измерять уровень искусства… В чем? Да хотя бы в книге. Странно это было, даже очень…

- Снова выпадет снег… Так я говорила про тьму. Тьма, она ведь, ты знаешь, бывает очень многих разновидностей… Я не спорю, та, которая окружает нас сейчас, она довольна густая, и всё же не беспросветна. Рано пока об этом говорить, но… как знать, может, нам и удасться выбраться из этого города живыми? Кристалл в той каменоломне смотрел, казалось, сразу во все стороны. С каждой его грани летел в окружающий нас мрак отблеск, мягкий, нежный и исполненный рассказов и песен. Я видела – этот кристалл просто не может молчать. Мы не брали его пока в руки, мы просто не могли – просто стояли и смотрели. А потом мой тогдашний учитель Грынл достал и прибор. Вот почему они, эти приборы, можно сказать, мне немного знакомы. Да еще, если честно, о своем предназначении мне рассказали и сами приборы.

- Ты способна читать мысли не только живых существ, но и приборов?

- Сейчас речь не об этом. Ты спросил о том, что это за приборы, я тебе ответила… Кроме того, эти иголкохваты – так они себя называют, - рассказали мне еще и о том, что где-то в очень южном отсеке есть другие приборы, измеряющие внутренний уровень грязи.

- Неужели бывают и такие приборы?

- Разумеется, и такие тоже… Но если тебя заинтересовали измерители искусства, могу сказать, что не зря – они и в самом деле полны тайн. Ты не напрасно на них смотришь.

- Это тебе приборы рассказали? – я просто не мог удержаться от иронии. – О своей таинственности?

- Они умеют очень многое, ты зря смеешься, составитель игуаньего календаря.

- Что ты, Мецца, я не смеюсь. Если можешь говорить, продолжай… говори…

- Стоит им оказаться у поверхности какой-нибудь картины, они способны узнать не только год ее создания и то, какие чувства испытывал худождеватель, когда накладывал краски на холст. Они видят, в каком настроении был художник, когда он создавал картину, и даже когда он только придумывал ее. Они видят, как он чихал, вдыхая запах ацетона и фисташковых масел, как он стоял у распахнутого окна, любуясь на утренние корабли в гавани или на цветущие пионы. Измерители искусства видят не только худождевателя, они понимают также, что именно чувствует картина.

- Картина?

- Неужели ты не знал, что любое чистое полотно ипытывает огромный реестр эмоций, когда худождеватель накладывает на него краску?

- Мецца, нет, не знал. Я только сожалею, что ты мне рассказала всё этого раньше. Об измерителях искусства, о том, что картины способны на чувства…

- Почему? Какая тебе разница, когда услышать об этом?

- Измерители искусства умеют определять уровень творчества во всем – в книгах, картинах, нотных партитурах? Они способны понимать, что чувствует статуя или контрабас?

- Да, способны, - ответила Мецца. – Ты сейчас не слишком корректно спросил… Контрабас или скрипка – это ведь не произведения искусства, а музыкальные инструменты… Но ты отчасти прав – любой измеритель искусства покажет тебе, что уровень искусства в этих предметах достаточно высок.

- Поэтому мне и грустно тебя слушать, Мецца. Ты представляешь, что они чувствуют в этом городе? Если они и правда способны чувствовать? А я склонен верить тебе…

- Всё это так.

- А что они измеряют сейчас? – спросил я.

- Это ведь и так понятно. Ты задаешь глупые вопросы, сразу видно, насколько ты сбит с толку всем происходящим. Я тебя не виню, здесь действительно трудно дышать. Может быть, даже великанам здесь не место…

- Мне кажется, что никому здесь не место, Мецца… Слуги Му – это сломленные существа… Мне кажется, лучше смерть, чем такая жизнь.

- Не стоит спешить с выводами. Не осуждай слуг Му… Ведь мы тоже скоро станем слугами Му.

- Так что сейчас измеряют приборы? – снова спросил я.

- Уровень искусства в каждой книге. Как ты можешь видеть, их там немало. Измерителям нужно вычислить уровень творчества в каждой книге, а это не так легко. И довольно долго. Между тем из мыслей Аудена и Лорри я читаю, что чуть позже нас поведут дальше… Это будет очень скоро.

- А что они чувствуют сейчас, эти книги?

- Некоторые из них спят, другие – без сознания. Поверь, сейчас это не так важно. Если ты как следует прислушаешься, ты и сам без труда сможешь услышать их мысли. Сейчас – уже не мысли этих измерителей, нет… Сейчас – слушай мысли книг.

- Но как, Мецца? Скажи, разве это возможно?

- Неужели ты всё еще не понял, составитель игуаньего календаря, что на этом свете нет ничего невозможного? Даже наше бегство отсюда… Даже оно – не относится к разряду невозможных событий. Могу сказать только одно – это будет трудно…

- Не стоит сейчас говорить об этом, Мецца. Куда лучше для тебя – просто накопить силы. Постарайся отдохнуть.

- Хорошо. Я постараюсь. Но ты всё же попробуй. Почитай мысли книг. Это несложно. Вовсе не так трудно, как это может показаться.

И тогда я действительно попробовал.

Возможно, во всем этом и присутствовала некая доля самообмана. Что ж, очень даже может быть… И всё же я увидел… Сначала это было похоже на расплывчатую дымку, висящую над книжной пирамидой, приготовленной для сожжения. А потом появились слова. Они слагались из букв незнакомого мне языка, но я понимал.

Первой книгой, чьи мысли я прочитал, стал географическая энциклопедия. Атлас. Я не могу сейчас передать и вспомнить мысли этого атласа дословно, до последней капли, черточки и детали. Но самая важная суть заключалась в том, что он словно рассказывал мне о себе. Он говорил о странах и городах, реках и топях, тусклых полянках и глубоких новолокках. Больше того, в этом дымном облаке, висящем над географическим атласом, я увидел свои вопросы и его ответы. Эта вновь обретенная способность, не имеющая аналогов, показалась мне столь необычной и приятной, что на некоторое время я даже забыл о том, где мы с Меццей находимся.О том, что мы в плену, о том, насколько безысходна ситуация, в которую мы угодили…

Едва ли не больше всего заинтересовали меня глубокие новолокки. Атлас говорил – такие новолокки в чем-то даже ужаснее, чем сожжение. Он говорил, что любая книга может очень бояться сгореть, что она может просто с ума сходить от этого страха, но в новолокки попадать не стоит никому. Он, этот атлас, водил меня кругами и спиралями, и именно он показал, что моя карта ничтожно мала. И то, что мы наблюдали в наших видениях с грибницей – лишь крохотный кусочек небес, морей и островов птичьих людей…

Атлас говорил и говорил, а я всё читал и читал его мысли… Я увидел указанные в атласе дорожные развилки и заброшенные шахты. И снова глубокие новолокки, чьи склоны сплошь заросли голубым вереском. И обыкновенные холмы, с домиками геппельгейберов внутри. Я спросил у атласа о том, кто такие геппельгейберы. Он ответил, что для меня это сейчас не важно, также как не очень сейчас важно знать и об опасности новолокков, - всему свое время… Сейчас главное для нас с маленьким леввестрольном главное, сказал атлас, - это придумать, как выбраться отсюда.

Он говорил о том, как страшно другим книгам, тем, что лежат с ним рядом. Страшно модному каталогу, сборнику стихотворений и трехтомнику белой поэзии, мучительно страшно учебнику астрономии, печально математическому справочнику и роману о любви лампады и алюминиевого башмака… Атлас говорил о том, что методическому пособию по изучению перуанского таро особенно страшно – так, что странички холодеют и заранее покрываются трупными пятнами. Атлас шептал – книги могут утонуть при перевозке на корабле, в долгом и подвергнуться нападению древовидных жучков, паучьих бабочек и яйцевидных младок. Странички любой книги иногда ржавеют, а редким полнолунием и вовсе рассыпаются в прах. Бывает всё – и паноптиктикцы, и вивисекторы, и птичьи люди, и горожане Имаго перестают порой читать книги, - и это тоже плохо для книг. Плохо, когда их совсем не читают…И всё же, всё же… самая худшая участь – это сгореть в огне. Ни одна книга в здравом уме и твердой памяти не хочет сгореть в городе запрещенного искусства.

Так говорил мне этот старинный географический атлас, а я, к стыду своему, чувствовал такую радость от того, что понимал его мысли, и такую печаль от того, что все мы оказались в столь незавидной ситуации – я ничем не мог ему помочь.

И я всё еще находился под воздействием эйфории от своей вновь обретенной способности, когда нас повели дальше. И настолько глубоко погрузился в себя и собственные переживания, что не сразу и заметил, что с нами уже не было Лорри - видимо, он остался с незадачливыми поджигателями, чтобы составить протокол.

Грейв и Ауден вели нас по городу Запрещенного искусства. Еще не окончательно вернувшись в реальность, я смотрел на серые дома, серые оконные рамы, серые ступенки лестниц, бетонные крылечки и фасады фабрик. Здесь почти не было ярких пятен, поэтому когда взгляд вдруг падал на нечто, выпадающее из тотального засилья серости, он поневоле задерживался на увиденном. Так, сворачивая в лабиринт бесцветных улиц после очередного моста через мутную реку, похожую застывший холодец из опилок и ржавой листвы, я увидел выставленные в витрине птичьи клетки. В них прочитывалась настолько изящная и тонкая работа мастера, что я замер в недоумении. Таких вещиц в городе запрещенного искусства просто не должно было быть, потому что искусством от них так и веяло… Измерители искусства точно оценили бы эти клетки по высокой шкале… Оказалось, это был образец. Нечто вроде образцового склада вещей, подлежащих безоговорочному уничтожению.

Прежде всего, я увидел выставленные в витрине золотые птичьи клетки тонкого плетения. Кроме того, там была целая коллекция сюртуков с вышивкой и усыпанными драгоценными камнями пуговицами – как мне потом объяснили, это был конфискат, изъятый у стариков из третьенижнего подвала. Вывеска гласила: «НЕ ПОВТОРЯЙТЕ ИХ ОШИБКИ! ПОЖИЗНЕННОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ НА ЗАКРАШИВАНИИ ДВОРЦОВЫХ ФРЕСОК В НИЖНЕМ ГОРОДЕ!!!»

Нам не довелось долго любоваться красотами изъятых у местных преступников произведений искусства, поскольку наши провожатые стали нас слишком торопить – Лорри то и дело настойчиво толкал меня в спину, видимо, стараясь, чтобы я двигался как можно быстрее.

Мы проходили мимо заводов и фабрик по уничтожению картин, мимо лавки с вывеской «Пожирание времени», мимо тусклой реки и столь же тусклой набережной… Ни единого растения. Иногда нам встречались слуги Му.

Очень скоро, почти сразу после того, как мы свернули от второй площади с приготовленной для сожжения книжной пирамидой, я почувствовал такую усталость, что еле-еле волочил ноги… Словно нес на спине многотонного, трехступенчатого слона. Было невыносимо тяжело, и хотелось только одного – чтобы нас привели наконец-то в место назначения. Ведь должны же были нас куда-то привести? Мне только думалось – пусть бы нас с Меццой не разлучали как можно дольше…

Мецца, видно, устала еще сильнее, чем я. Я заметил, что она снова споткнулась и едва не упала у входа то ли в богадельню, то ли больницу, то ли вокзал с грязными кариатидами над дверью… А может быть, это был гараж? В любом случае, двери были распахнуты настежь.

Я увидел – там, в этом подобии ангара или гаража, какие-то серые существа разбивали громадными молотками старинные фарфоровые вазы, высотой приблизительно с игуану среднего роста. Звон при этом стоял такой степени оглушительности, что и глыбовидным улиткам в их самых глубоких, черных и слепых подземельях, наверное, стало тошно. Ну и, разумеется, серый цвет. Здесь, в самом деле, повсюду царствовал серый. Серые камни, серый бетон, замешанное в бетон толченое стекло… Вазы и более мелкую посуду из фарфора, украшенного искусно и тонко прорисованными цветами, птицами и тонкими акробатическими лесенками, уходящими прямо в небо, усыпанное перистыми облаками, - всю эту хрупкую красоту методично и неспешно разбивали приземистые существа в грубой, мешковатой одежде. На них были капюшоны, из-под которых не было видно ни лиц, ни носов.

- Неизвестно, насколько вас хватит, - вдруг сказал Ауден, обращаясь явно к нам с Меццой.

В его голосе сквозили нотки задумчивости. Затем он добавил:

- Кто знает, сколько выдержит каждый из вас. За леввестрольна, честно говоря, я бы много не дал. Уж очень они, леввестрольны, чахло ведут себя у нас… Чем-то они напоминают мне мыльные пузыри, - продырявь такой пузырь острой иглой, и всё, нет ничего…

-Я думаю, что нам имеет смысл переночевать именно здесь, - неожиданно заявил Лорри. – Ведь ты же сам видишь, Ауден, как сильно они устали. Ты же не собираешься тащить их на руках? Я допускаю, что они легкие, но всё же…

И действительно, они завели нас в ангар, в самый дальний его, самый темный угол. Я прислонился спиной к стене и тут же стал частью ночи, хотя ночь еще не наступила. Под звон фарфора оказалось очень просто уснуть.

***

Время стало густо спрессованным, но всё равно тянулось невыносимо долго.

Наступивший день выдался еще более пасмурным, чем предыдущий. Меня лишь немного успокаивало то, что Мецца вроде чувствовала себя лучше. Она вроде бы перестала впадать в коматозное состояние, делавшее ее похожей на бабочку, которую усыпили хлороформом.

Очнувшись от сна, тяжкого, словно смертные покровы, я поднял глаза и увидел потолок ангара, где все мы и заночевали, поскольку вчера из-за многочисленных остановок на пути и составления протоколов так и не сумели дойти до распределительного пункта.

- Всё течет, всё меняется, - пробормотал Лорри. – Но отнюдь не ко всему можно приспособиться. И не всё вызывает привыкание. К чему-то вы сможете привыкнуть, новоявленные слуги Му, ну а к чему-то – вряд ли.

Его слова прозвучали так, словно они сопровождали некий ритуал. Мне вообще показалось, что в этом городе слишком любят ритуалы. Чрезмерно любят, и это их выдавало. Они явно хотели, несмотря на всю свою страсть к уничтожению искусства и нежность к серому цвету, - явно хотели чего-то необычного. Я подумал – может быть, они уставали от убогости, которая царила в городе Запрещенного искусства. Всё по букве их закона, всё согласно протоколу…

И всё же, несмотря на эту явную усталость, они и не думали о сопротивлении. Все они, все до единого, были рабами.

Я пробыл в сером городе совсем недолго, но уже знал это.

Я чувствовал это шкурой. Я слышал это от грибного ребенка, сидящего в кармане моего плаща, которого давно вернули мне слуги Му. Гриб беззвучно кричал всеми щупальцами… Возможно, его вновь открывшиеся глаза были полны слез, но я не мог проверить это, мог лишь предполагать… А может, он истекал слизью или росой? А может, крошечными механическими деталями, которые, если верить жукам-ливитодам, существуют внутри любого времени и внутри каждого живого существа?

В свете всего случившегося фигура диктатора Му постепенно росла в моем сознании, и вот уже он казался мне и вовсе необъятным. Поистине невообразимым.

- Думаю, у нас получится встретиться с диктатором Му один на один, - сказала мне Мецца.

Я уже привык к тому, что она читает любые чужие мысли. Поэтому не стал ничего отвечать, а просто рассматривал потолок ангара, предназначенного для уничтожения фарфоровых чашек. Я разглядывал балки, перекрытия и фонари – всё уродливое, сделанное из железа или свинца… Но Мецца, очевидно, не могла успокоиться – её явно тяготило молчание, ей хотелось говорить.

- Если бы я попросила описать серый город, что бы ты сказал в первую очередь? – спросила она.

- Почему ты спрашиваешь меня об этом? – удивился я. – Ведь мы здесь еще так недолго… Кажется, еще не время говорить об этом.

- Но ведь ты уже многое понял о сером городе. Ты всё чувствуешь. Разве нет? Так что скажи. Что ты можешь сказать о городе прямо сейчас? Сию секунду? Мне так хочется услышать, что ты думаешь…

- Я могу сказать одно – это тот город, где я хотел бы оказаться меньше всего. Это страна печали. Это страна без музыки. Здесь присутствует лишь серый цвет. Знаешь, Мецца, я никогда не предполагал, что серый цвет может быть настолько отвратительным. Таким мерзким. Всепоглощающим. Ты не поверишь, но когда-то серый цвет казался мне красивым. Больше скажу – перламутровым. Игуаны зачастую окрашиваются в темный и слегка пятнистый серый цвет. Это происходит, если им нужно подумать… Поразмышлять о каких-то важных вопросах. Не тебе говорить это, Мецца, - иногда бывает очень полезно посидеть немного наедине с собой.. Так что для нас, игуан, это всегда был цвет раздумий. Я уважал серый цвет. Но сейчас для меня всё изменилось. Мы с тобой здесь совсем недавно, Мецца, но признаюсь тебе. Моё восприятие серого цвета уже изменилось. Я больше не уверен, хочу ли хоть когда-нибудь оставаться серым.

- Странно…. – Мецца наконец открыла глаза, и я понял: ей стало лучше.

- Я полагала, что вы не можете это контролировать. Ну… хочу сказать… именно это… смену цвета кожи… Думала, что это происходит у вас само собой… Ну то есть… вы пугаетесь или грустите… И цвет вашей кожи становится иным.

- Отчасти так оно и есть, - ответил я. – Но только отчасти.

- Да, относительно серого города легче сказать о том, чего там нет, чего нельзя увидеть, - сказала Мецца. – Нежели то, что можно.

- Нельзя увидеть?

- Да. В городе, где искусство запрещено, нельзя увидеть цветы, часовщика, здесь днем с огнем не найдешь танцующих кошек… Нет в нем ни ласточек, ни светофоров. Ни детей в маскарадных одеждах, играющих в догонялки на улицах. Здесь нет блуждающих фонариков. Нет магазинов рыболовных снастей и акварельных красок. Только серые унылые стены и горький дым, поднимающийся от костров. В огне костров исчезают не только книги и гравюры. Этот огонь способен обратить в золу даже самый прочный на всем юго-востоке леопардовый мрамор. Благодаря хитрым печам огонь, использующийся в сером городе, поедает абсолютно всё. Он из породы тех существ… знаешь, мы называем их всеядными… Куски художественной вышивки достаются ему на обед, камни, сплошь покрытые древней резьбой – на завтрак…

- Мецца, ты много знаешь об этом огне. Подозрительно много… Даже странно… - сказал я ей. – Не обижайся, конечно, но это выглядит так, словно ты уже прожила в городе Запрещенного искусства много лет.

- Просто я умею читать мысли, разве ты об этом забыл?

- Нет, конечно, не забыл, я помню.

- Этот город полон смерти, он убивает красоту… Он полон громких звуков и мыслей, хотя сейчас тебе, например, может казаться, будто вокруг очень тихо, это совсем не так.

- Знаешь, Мецца, ты могла бы научить меня этому… Я хочу сказать – могла бы научить искусству чтения мыслей. Оно бы очень пригодилось мне в этом страшном месте. Ты могла бы научить меня этому, когда мы были в Приюте моря…

- Но ты ведь сам выбрал изучение перуанцев, разве не так?

- Да, разумеется. Жаль, мы успели выучить далеко не всё. А умение читать мысли мне пригодилось бы.

- Видишь ли… - сказала она, - я не должна тебе это говорить, но… глубоко внутри такое умение у тебя уже есть.

Я не успел спросить и разобраться, что всё это значит… О каком умении она говорила?

Не успел, потому что к нам подошел Лорри и сказал:

- Вижу, новые слуги Му, что вы успели восстановить силы. Нам пора. Мы и так уже здесь задержались… А это чревато штрафом.

Четырнадцатое сфумато. Распределительный пункт. Разговор с убийцей радуги

Оказалось, что от ангара, где мы ночевали, совсем недалеко от того места, куда они вели нас…

Буквально через три поворота и одну площадь, лишенную опозновательных знаков – ни пирамиды книг, предназначенных для обязательного сожжения, ни кучи варварски разломано-разбитых музыкальных инструментов, - показалось высокое здание серого цвета. Ни одного окна. На крыше – бетонный куб и лесенка, ведущая прямиком в облаках. В этом не было никакой эстетики – позже надзиратель Дум-Дум, изуродованное вивисекторами стеклянных стеклянных вокзалов существо, похожее верхней половиной тела на рыбу, а нижней – на овцу, - так вот, именно он поведал мне, что и куб, и лесенка были закреплены на крыше Распределительного пункта (то был именно он) с чисто функциональной целью. Как сказал мне Дум-Дум, внутри куба находилось нечто вроде наблюдательного пункта – специально обученные картографы и воздухомеры, схожие измерительными умениями с лучшими землемерами южного города О, пытались составить нужные схемы и изучить закономерности движения небесных островов. Дум объяснил – и куб, и лесенка, уходящая в облака, - всё это нужно диктатору Му для ловли воздушных островов. Дескать, он страстно хочет изловить хотя бы один небесный остров. Зачем, спрашивал я Дум-Дума? Зачем? Нелепый вопрос… Дум не смог на него ответить, но ответ нашел я сам – ведь он был очевиден и лежал на поверхности.

Диктатор ненавидел всё, что было хоть сколько-нибудь красивым. Ясно, для чего он хотел найти остров. Ведь если всё, что мне довелось слышать о небесных островах, правда, то вряд ли на свете найдется что-нибудь более свободное, невесомое и прекрасное… Так что, скорее всего, Му бы просто стащил этот остров на землю, чтобы… измолотить его, искрошить по камешку, сжечь, уничтожить.

Всё это случилось позже…

А пока мы остановились. Возле этого здания с кубом и лесенкой на крыше, теряющейся в серых облаках. Оказалось, всё просто. Слуги Му, которые пленили нас и привели в город, доставили нас в место назначения. Пока я рассматривал здание, Лорри и Грейв где-то исчезли – словно сквозь землю провалились… Или еще говорят иначе – растворились в воздухе. Я оглянулся – с нами остался только Ауден, который с присущей ему сумрачностью передал нас с рук в руки другим слугам Му…

Я уже понял – кроме слуг Му в этом городе нет больше никого. И мы с Меццей тоже стали слугами Му, и это не зависело от наших желаний.

В Распределительном пункте нас сразу отвели к стене. Сняли наручники.

По сути, отсюда было и не убежать. Вправо и влево уходил унылый, как и всё в этом городе, длиннющий коридор. Он казался бесконечным.

- Как ты думаешь, сможешь ли ты вести свой календарь в этой тюрьме?

Спрашивая меня об этом, Мецца улыбалась. Я подумал, что уже очень давно не видел ее улыбки.

- Мецца, - спросил в свою очередь я. – Как ты думаешь, сможем ли мы всё это выдержать?

- Я не знаю, что именно нам предстоит. – Прости, но я лучше отвечу честно, нежели стану понапрасну обнадеживать тебя. Я не могу ответить за себя…Не знаю, смогу ли я воспринять всё происходящее в сером городе достойно. Как знать… Всё оборачивается как-то слишком уж плохо. И карты мои молчат, увы. Сегодня утром выдалось немного времени… Знаешь, пока они утром отвлеклись, я сумела вытянуть одну карту. Из своих перуанцев, которые, как ты понимаешь, остались при мне. И они по-прежнему служат мне. Я вытащила Медную Стрекозу. И она сказала: нужно потерпеть. Здесь, в Распределительном пункте – потерпеть и осмотреться. Видишь ли, непривычность этого места… да и вообще… всего этого города... – эта непривычность может нам помочь.

И она тяжко вздохнула, так, словно на плечах у нее лежал целый мешок с фосфорной солью или кулинарной мукой.

- Как пребывание здесь может нам помочь?

- Ты ведь не знаешь всех своих способностей? Всех своих пределов? Разве не так?

- Возможно…

- Что ж. А здесь мы как раз и сможем прочувствовать всё, на что мы способны.

- Может быть, всё, на что мы можем быть способны здесь – это изобрести план бегства? – спросил я, смутно надеясь, что у нее уж есть хотя бы какие-то мысли на этот счет.

Она ведь была настоящим знатоком всего, что касалось бегства.

Но сейчас Мецца ничего не ответила. Даже если у нее и были какие-то планы, она, видно, решила пока ничего мне не говорить.

У нас больше не было времени. Мной снова овладел панический страх. Я увидел, что кожа моих нижних лап почернела. Я машинально сунул руку в карман плаща и понял, что грибной ребенок мертв.

Почему-то я сразу это понял, не нужно было даже вынимать его из кармана.Потеря заставила меня внутренне скукожиться и оцепенеть. Я даже не сказал ничего Мецце.

Просто погладил мертвые щупальца того, кто провел со мной часть пути, которая показалась мне теперь длинной, хотя раньше я полагал – это лишь начало… Больше он не сможет светить мне в темноте… Я вспомнил свои долгие разговоры с грибницей… Когда-то давно она уже предупреждала о серьезной опасности, угрожающей городу Игуаны…

Война? Слуги Му нападут на мой родной город?

Рот у меня наполнился горечью, а Мецца, которая всё поняла, обо всём догадалась, всё прочувствовала, ласково погладила меня по лицу.

Я подумал – может, она и права. И нужно только потерпеть.

Но договорить нам не дали. С левой стороны коридора, из тьмы, где нас с Меццой бросили на произвол судьбы наши пленители, надвигалось создание, которое, как мы позже узнали, было убийцей радуги.

Он тащил на поводке, сплетенном из обезьяньих волос, певицу Даю.То, что эту певицу зовут Даей, и то, что она родилась в Мраморной деревне на сваях, построенной в болотах Птичий Гай – всё это я узнал немного позже, потом, когда мы с певицей стали работать на одной фабрике. Ну а Меццу распределили на службу в подвал. Именно там находился склад манекенов, и убийца радуги заставил ее заниматься отвратительным делом – сжигать эти произведения искусства в печке. Манекены, несмотря на всю их красоту и упоительное совершенство, при сжигании начинали вонять, выделяя отвратительный дым. Но всё это было позже…

Грибного ребенка мне не пришлось даже хоронить. Его прах просто превратился в горстку пыли, которая сама собой растаяла в кармане… Но это тоже случилось потом…

Пока же мы, разинув рты, смотрели на убийцу радуги. Из левого плеча у него торчал кусок сломанного крыла и ржавый граммофон. Я понял – мой грибной ребенок умер оттого, что он просто не смог бы выжить в удушливой атмосфере этого места… Наверное, если бы он увидел убийцу радуги, от которого исходила густая энергия злобы, он бы умер вторично.

Глаза его казались гнилыми, словно погибший деревянный мост или перезревшие ядовитые фрукты, и к тому же чернели, как угли. Его пиджак был растянутым, ноги подплясывали, губы тлели…

- Меня зовут убийца радуги, - сказал он, подойдя к нам вплотную. – Сегодня я буду вас сопровождать. Знаете, это только для того, чтобы вы не ощущали себя потерянными. Иногда для этого требуется хлыст, иногда бессонница. Порой - пытки голодом, молчанием и жаждой. Надеюсь, что с вами мне не придется использовать всё вышеописанное. Надеюсь, что вы и без того сразу проявите себя как превосходные слуги Му. И мне не придется проверять, насколько хорошо работает хлыст, который, честно говоря, порой довольно неплохо украшает мое утро.Как вы можете видеть, этот хлыст растет у меня прямо из плеча.

И правда, теперь я это рассмотрел.

- Я могу вас спросить? – вдруг подала голос Мецца.

- Разумеется, - ответил убийца радуги. – Ведь для этого я здесь и нахожусь. Радужный убийца будет рядом с вами на самом сложном отрезке пути – в час ослепления и лишения внутреннего огня. Повторю – очень надеюсь, что мне не придется использовать хлыст.

- Чем вы обязаны таким именем? Убийца радуги – это звучит предельно зловеще. И что это значит – час ослепления и лишения внутреннего огня? Ведь относительно нас уже составили протокол, кажется. Разве не так? Разве сейчас нас не должны просто распределить? И отвести на определенный участок и дать какую-то работу? Это ведь следует из самого названия «Распределительный пункт»?

- Мне очень импонирует, что ты так рвешься на работу, маленький леввестрольн, - ответил ей убийца радуги, скарбезно осклаливая свой саблезубый рот.

Изо рта торчали гнилые обломки зубов, выросших когда-то прежде в два ряда.

– А ведь если судить по твоему чахлому виду, ты очень мало на что способен, - не унимался он. - Я рад, что ты говоришь о работе. Значит, надсмотрщикам не придется тебя заставлять. Прекрасно, что ты так печешься о работе. Но сейчас я должен просто отвести вас в камеру. Вы сможете приспособиться к своему новому положению. К почетному статусу. Слуги диктатора Му… Или, говоря иными словами, - гордые разрушители любой красоты.

- А говоря проще, - перебила его Мецца, - рабы.

- Я бы на твоем месте вел себя аккуратней со словами, маленький леввестрольн, - сказал убийца радуги. – Идем.

И он повел нас в камеру, где мы познакомились с певицей Даей в изорванном красном платье, чье лицо и плечи были густо покрыты синяками. Видимо, она тоже пыталась оказать сопротивление, когда ее брали в плен. Она была в панике… Она не верила, что из этого ужасного места можно выбраться… И кто такой этот диктатор Му? Разве может некто, будь он в здравом уме и твердой памяти, уничтожать музыку? Нет-нет, он сумасшедший, это совершенно точно… Дая была в тот день в таком волнении, что рвала на себе волосы, горячие на цвет, словно спелый огонь, и плакала... Ее слезы были черного цвета, но она сказала, что для представителей ее поющей народности такие слезы – дело обычное.

Мецца спросила меня, чем было интересно четырнадцатое сфумато в городе Игуаны. Я понимал – она хотела пробудить мою храбрость, напомнить мне о моих корнях, о моем предназначении… О том, кем я был, когда встал на дорогу. О календаре игуаны.

И я попытался вспомнить, что обычно случалось в день четырнадцатого сфумато. Кажется, в этот день самые старые игуаны и те, что дольше всего работали на фабриках фосфорной соли, собирали павшую с деревьев жебелуччи листву и «убежавшую с неба рыбу». Но что еще? Было что-то еще, кроме этих забав игуан, впадающих в неожиданное ребячество… Но что? Я никак не мог вспомнить, и вот, хотя это сейчас было вроде бы неважно, вспомнить очень хотел…

Дерево жебелуччи – может, воспоминание о четырнадцатом сфумато было как-то связано с деревом? Возможно, павшие листья этого вечно печального растения, всегда норовившего сбросить свои острые листья, которые держались на ветках даже в хорошую погоду, нужны были для какого-то игуаньего ритуала? Я не мог вспомнить. И я сказал Мецце и певице Дае, которая тоже стала меня слушать и постепенно начала успокаиваться:

- Четырнадцатое сфумато было для нас самым обыкновенным днем. Ничего особенного в этот день не происходило.

- Разве такое возможно? – спросила Мецца. – Я думала, что каждый день в твоем гороже был чем-то отмечен. Чем-то важным. Я думала, что игуаны просто обожают разного рода ритуалы.

- Не путай нас с леввестрольнами, - заметил я. – Это ведь вы любите ритуалы, разве нет?

Нам ничего не оставалось, кроме того, чтобы обмениваться друг с другом такими вот обрывками слов… И ждать, только ждать.

Чтобы можно было продолжить… Просто продолжить с какого-то места. Трудно заниматься искусством, будучи подвешенным в воздухе – вот о чем я думал. С другой стороны, именно обитатели небесных островов, говорят, рисуют самые чудесные картины и строят самые необычные здания… Говорят… Будет ли у меня возможность увидеть это? Я стремился в город Имаго, я стремился к башне замороженного шапито… Куда я стремился… Чего хотел? Сейчас, в эту минуту – только выбраться из этого города вместе с Меццей. Мне было даже дико представить себе, что мы можем остаться здесь на долгие годы… И, возможно, погибнуть…

- Скажи, Мецца, а что все-таки говорят тебе перуанцы? Мы выберемся или нет? – спросил я.

- Говорить об этом пока преждевременно.

И только. Больше она, видно, ничего сказать не могла.

… Некоторое время мы просто сидели в камере, втроем. И ждали. Певица Дая перестала плакать. А потом с потолка спустились к каждому из нас три металлических руки. Как я понял, эти руки представляли собой нечто вроде рупора – после череды душераздирающих скрипов и скрежета из них обрушились прямо в наши уши потоки должностных инструкций, предназначенных для нас, новоявленных рабов. Правда, в этих «обучающих» инструкциях именовались более расплывчато и округло – то слуги Му, то чистильщики пространства, то враждующие с красотой.

Последнее особенно резало слух. Но, как бы нас не называли, суть дела от этого не менялась – рабы оставались рабами.

Хуже было другое – спрятаться от этих сухих, нервных, шершавых звуков было никак нельзя. Отвратительные до тошноты, они настойчиво лезли прямо в душу. Я видел, что даже обладающая незаурядными способностями отключения от негативной реальности Мецца ничего не может с этим сделать – уже через полчаса такого «обучения» ее лицо скривила гримаса невыносимой боли.

Но, даже если эти звуки вызывали боль, нам приходилось слушать. Отстраниться от них было просто невозможно. Труднее всего мне было настроиться, чтобы начать воспринимать этот явный бред всерьез.

- Чей это голос? – воскликнула схватившаяся за голову певица Дая. – Если это диктатор Му с нами говорит, то он и вправду безумец! Это говорит он?

- Не думаю, - ответила ей Мецца. – Прислушайся… Мне кажется, этих голосов несколько…

Я не стал спорить с Меццой, хоть и был почему-то согласен с Даей. Я слушал эти невыносимые звуки и думал – издавать их может только диктатор Му. Пусть даже голосов было несколько, сплетенных воедино, словно тугая коса или корабельный канат, густо посыпанный солью, - они были как плеть, и все они казались мне голосом диктатора Му. Эти голоса вещали из руки-рупора, лезли мне в уши, текли по позвоночнику, проникали в пятки лап и трещины моей кожи. Всего этого мой грибной ребенок точно бы не вынес, думал я, вспоминая о нем снова и снова. Он не вынес бы вида и голоса убийцы Радуги, а может быть, его бы вытащили из кармана моего плаща и поместили бы в местный зоопарк, чтобы на него таращились прилежные слуги Му, убивая таким образом своё свободное время… Леденящая кровь участь. Ему бы в любом случае – не выжить. Впрочем, эта мысль меня, конечно, не успокаивала…

Голоса вещали:

- Быть слугой любимого господин Му – самая почетная обязанность, которую только можно придумать. И всё же, новые слуги Му, которые только-только прибыли в наш великолепный серый город, далеко не сразу привыкают к своим новым обязанностям. Поэтому, с целью сделать привыкание вновь прибывших более легким, мы разработали свод облегчающих адаптацию инструкций. Перво-наперво, вы должны забыть свое прошлое. В нашем сверкающем сером городе сделать это будет очень легко. Ведь здесь всё создано для того, чтобы начать свою биографию с чистого листа. Более опытные наставники и надсмотрщики из давнишних слуг Му постараются всячески облегчить ваше привыкание к радостной жизни в сером городе. Немаловажным является и следующий факт – вас с первых же дней будут привлекать к работе. Работа издавна считается в городе запрещенного искусства лучшим способом борьбы с тоской и сомнениями. Ни то, ни другое диктатор Му не жалует. Красота требует того, чтобы бороться с ней, не успокаиваясь ни днем, ни ночью, бороться, не покладая рук. Уничтожив десяток карнавальных масок, сотканных из водяных лилий и морской паутины, разобрав по нити двухметровую древнюю вышивку с драконом и небесным островом, какими они были две тысячи лет назад, новоявленные слуги Му начинают лучше понимать свою работу. Некоторые из них на дополнительных допросах даже признавались, что полюбили ее. Уничтожая задние слои музыки и чертежи стрекодельфных лабиринтов, ломая стройных ряды кукол и скрипок, сжигая книги и пейзажи, новички быстро смиряются с фактом, который для давних работников Му давно является неоспоримой прочной истиной – красоте не место в этом сером мире.

Одно из самых важных чувств, которому следует научиться каждому гонителю красоты – праведная ненависть ко всему утонченному, избыточному, ненужному, прекрасному. Разумеется, процесс этот не всегда проходит гладко. Так, однажды один из бывших ливитодов после обязательного сожжения книжной пирамиды отпилил себе спинные крылья в знак протеста. При этом он использовал напильник и помощь одного бывшего паноптикца. Ну разве это не самое настоящее варварство? Правда, после дополнительного обучения ливитод изменился до неузнаваемости и стал наконец-то полноправным серым горожанином…

Прослушав данную инструкцию, я поневоле застрял в мыслях об этом ливитоде. Я думал – что же могло довести его до такого отчаянья, раз он даже решился отпилить собственные крылья? Наверняка, это было больно. Может быть, даже, безумно, невыносимо больно. Кажется, Мецца говорила мне, что умение путешествовать сквозь время у ливитодов содержится именно в их крыльях. Получается, ливитод уничтожил самое для себя ценное.

Я представил, как огонь пожирает стройные ряды черных букв. Как он, не поморщившись и даже не поперхнувшись, ест цепочки слов, доедает фразы и целые абзацы… Я знал по рассказам Меццы, сколь трепетно ливитоды относятся к литературе во всех ее проявлениях. Но я не хотел даже представлять себе то, что мог чувствовать этот ливитод, лишившись своих крыльев.

Новые инструкции следовали за предыдущими, а нам оставалось только слушать:

«Вам выдадут зеркальные маски, которые нужно будет надеть на лицо. Они защитят от пагубного воздействия вездесущей красоты, чьи ядовитые пары чрезвычайно коварны… Эти маски, правильно надетые на лица, отзеркаливают красоту, так что та замыкается на самой себе и становится от этого чуть менее опасной. Запомните раз и навсегда: ваша задача – уничтожать любые новые ростки красоты, любые зрелые ее проявления и всякое ее последствия.Для того, чтобы бороться с красотой, сгодятся любые средства. Да, как гласит сердечный ритм диктатора Му, для такой борьбы хороши любые методы – допустимо вгрызаться в нее зубами, рвать ее в клочья, выцарапывать ей в глаза. Поверьте, новоявленные слуги Му, вас никто за это не упрекнёт! Обрывайте крылья случайно залетевшим в город бабочкам и птицам, и даже если нечаянно попавшийся вам на дороге кирпич или камень покажется вам слишком совершенным, смело отправляйте этот сомнительный предмет на фабрику для переплавки. Не стоит миндальничать с любым проявлением того, что за пределами серого города принято называть красивым. Если вы наткнетесь на глянцевую пуговицу или витиеватую булавку, перекрутите их в мясорубке для колки механического льда – спустя пару минут эти старинные бессмысленные вещицы превратятся в груду металлической стружки. Будьте бдительны – не дайте себя обмануть! Красота коварна! Многие из вас не раз и не два будут поражены червем сомнения! Но мы не допустим, чтобы вы отклонились от главной цели диктатора Му! Если будет нужно, каждому из вас будет предоставлен собственный инструктор по безопасности и адаптации. Но главное даже не это! Главное – понимание! Главное – чтобы цвет дня для вас стал неизменно серым. Чтобы вы просыпались со вкусом серого цвета во рту! Чтобы вы забыли своё имя и своё прошлое! И вот, когда вы наконец вступите под полноценно-сумрачную власть серого цвета, лучшие из вас будут представлены диктатору Му.

…Не помню точно, сколько времени продолжалось это мучение с механическими руками, изрыгающими нескончаемый поток идиотских инструкций… Часы, а может быть, дни?

Но потом, спустя эти часы и дни, какой-то из вышестоящих начальников, видимо, принял решение касательно нас. Мы были готовы к работе.

Больше скажу, на ладони каждого из нас была нанесена болезненная, безобразная на вид татуировка.

Расписание! О да!

В этом расписании было указано всё, что мы должны будем делать каждый наш день, на много дней вперед. Наш график был расписан по часам, неделям и месяцам, вплоть до мелочей. В этой дотошности даже просматривалась странная параноидальная гармония, которую все здесь ненавидели. Из этого расписания я понял, что в городе диктатора Му месяцы и дни называются иначе, нежели в городе Игуаны. Но это было неважно. Это не имело значения. И если для меня, Меццы и певицы Даи продолжалось четырнадцатое сфумато, то для диктатора Му и всех его подданных это был другой день. Другой, ну и что?

Я чувствовал, как меня начинает обволакивать густая пелена апатии.

И вот механические руки уползли от наших ушей, скрылись в потолочных дырах…

К нам в камеру пожаловал убийца радуги.

Он выглядел так же, как и в первый раз, когда мы его увидели. Но было и едва уловимое изменение. Я не сразу разглядел, в чем оно заключалось… Но потом понял – оно было в чуть-чуть изменившемся отношении к нему. Произошло крошечное, но всё же – изменение.

Убийца радуги уже не казался мне чудищем, уродливым до тошноты.

Неужели за время пребывания в сером городе успело измениться моё восприятие?

Он начал допрос с певицы Даи. Она мялась и не знала, что отвечать на его заковыристые вопросы…

Несмотря на то, что Дая давно уже была одета в серую робу, как и мы с Меццей, в моем восприятии всё еще был жив призрак ее красного, пусть и оборванного платья… Когда убийца радуги с ней заговорил, из глаз ее снова полились слезы, которые теперь уже не казались мне черными – скорее они отливали антрацитом. Они меня больше не пугали, скорее, огорчали… Всем нам предстоит много слез, подумал я, ну почему это жительница водных земель не способна держать себя в руках? Я вслушался в слова радуги. Он спрашивал ее о прошлом, о жизни ее народа. О том, как у них там, в деревне на сваях, проходили будни и праздники. Он выпытывал у Даи крошечные подробности и незначительные на первый взгляд детали. И постепенно я понял причину ее слез – она не могла ничего вспомнить, она забыла прошлое, и это приводило ее в отчаяние. Интересно, может ли она еще петь? Или она забыла всё, совершенно всё?

Вот о чем они говорили… Убийца радуги, криво ухмыляясь, спрашивал ее:

- Помнишь, что вы обычно ели на завтрак?

Певица Дая отвечала:

- Я помню… Я помню…

- Постарайся. Приложи усилия, чтобы вспомнить. Это важно. От этого зависит твоё будущее – как великолепной прислужницы диктатора Му в грядущем, а может быть, как будущей предательницы наших сокровенных идеалов?

Густые слезы текли по ее щекам. Потеря прошлого, как видно, ранила ее еще больнее, нежели все тяготы плена. И вдруг она запела.

Ее голос завораживал, пленял – я увидел, что даже Мецца, которую ох как непросто было чем-то удивить, заметно приободрилась и заслушалась.

Певица Дая вложила в свою песнь всю боль, всю печаль. Кажется, собственное искусство помогло ей вспомнить… Убийца радуги наотмашь ударил ее по щеке, так что она упала… Он сказал:

- Ты больше не будешь петь. Не будешь. Теперь твоя работа – уничтожать такие песни. И ноты. И любую музыку. И даже воспоминание о музыке. Думаю, я укажу это в рекомендациях относительно тебя. Таким красивым песням в нашем городе не место, надеюсь, ты и сама это понимаешь?

И он снова ударил ее.

- Не заставляй меня доставать хлыст. Если я пущу его в ход, тебе будет больно, и ты надолго выйдешь из строя. А моя задача, дело убийцы радуги, заключается не в том, чтобы выводить тебя из строя и причинять тебе боль. Моя задача – подготовить тебя, да и всех вас, к упорной, плодотворной и всепоглощающей работе. И пусть плодами этой работы станет тотальное разрушение! Ведь, как вы понимаете, диктатор Му успокоится только тогда, когда не только в нашем великом городе, но и во всех городах на много грогуленнов, много грогуленнов вокруг исчезнет всякая и любая красота.

Грогулленов? – подумал я. Видимо, грогуллен для них – мера длины, предназначенная для длительных расстояний. Красивое слово. А если так, значит им придется уничтожить и само это слово. Ведь они же убивают красоту, разве нет? Любую. Здесь, в сером городе, почти не осталось деревьев…Те, что остались, темны и неказисты. Я подумал – если бы в городе Игуаны вдруг завелось такое дерево, то для приведения его в «чувство» наверняка использовали все доступные нашим садовникам и древоведам методы и способы. И возможно, даже отвели бы для спасения такого калеки отдельный день и игуаньем календаре. Возможно, даже отвели бы для спасения такого калеки отдельный день и игуаньем календаре.

Здесь, разумеется, о таком и речи быть не могло. Когда мы, пленники, изредка бывали на городских улицах, у меня складывалось впечатление, будто и таким деревьям тоже угрожала здесь опасность – быть спиленными и сожженными на костре. Даже самый захудалый куст чертополоха смотрелся здесь словно парчовое дерево лавровишни в лазурном цвету… А цветов, между прочим, в сером городе и вовсе не водилось… Все эти мысли пронеслись у меня в голове, когда я услышал из уст убийцы радуги слово грогуллен. Над подобными словами здесь явно навис топор уничтожения… Наверное, они возникли в этих местах раньше, много раньше, чем здесь появился диктатор Му…

Время показало, что я прав, опасаясь за это слово… Позже мы узнали, что здесь уничтожают не только вещи и музыку, но и слова. Как браконьеры отлавливают редких рогатых зверей в пустошах и лесах Оль-Лудьё, чтобы затем перепродать их в цирки и на ярмарки для забавы, так и здесь – неоходимым образом обученные слуги Му отлавливают самые красивые слова, чтобы затем внести их в черные списки слов, предназначенных к обязательному уничтожению. Книги и словари с подобными словами должны быть сожжены в последнюю очередь, а сами слова изымались из обращения… Те, кто продолжал их использовать, даже случайно, подвергались штрафу и наказанию.

Певица Дая больше не пела… Я замечтался, задумался о слове грогуллен, и потому прослушал часть их разговора с убийцей радуги. Оказывается, она начала вспоминать что-то… Обрывки своей прошлой жизни… Возможно, это происходило благодаря пению… Она говорила о том, что они ели на завтрак кузнечиков, вьющихся над стеклянными банками со спелой травой. Она говорила что-то о том, как они с подругами в детстве ловили в окрестных болотах жаб с перепончатыми спинами, приносили ломой и подвергали сложной разновидности дрессировки. Она говорила и говорила, бормотала и бормотала… Но тут убийца радуги ответил:

- Вот именно это всё тебе и придется забыть. Навсегда. Говори об этом, чтобы забыть. Выбросить из памяти. И больше не вспоминать никогда. Потому что, когда ты будешь сжигать книги, уничтожать картины и закрашивать цветущие растения, эти воспоминания тебе не потребуются. Ты можешь продолжать копить их, хранить в себе, но для любого убийцы радуги эти потуги выглядят смешно, уж поверь… Для тебя… для всех вас… продолжать хранить мысли о прошлом – просто бессмысленно, вот так…

- Любого убийцы радуги? – спросила Мецца.

- Пройдет время, и вы сами всё поймете. И осознаете.

Убийца радуги явно наслаждался своей ролью, пыжась изо всех сил и стараясь изобразить из себя всеведующего гуру.

- Мне понятно, что вы уже готовы к работе. И всё же, долг предписывает мне задать каждому из вас несколько вопросов, - не унимался он.

- Если ты не единственный убийца радуги в этом городе, - парировала Мецца, - то кто же нас может заставить отвечать тебе?

- Убийц радуг действительно несколько, - ответил он. – Если уж тебе так интересно, дерзкий маленький леввестрольн, я могу рассказать тебе. Так уж и быть. Уговорила… Когда-то я был самым обыкновенным слугой Му, пусть даже и из числа его приближенных. Я спал в соседней комнате, совсем рядом с той бетонной канцелярией, где ночевал в то время диктатор Му. Надо вам заметить, наш бесценный руководитель и идейный вдохновитель в те времена отличался повышенным аскетизмом. Он мог спать прямо на полу, на голом бетоне. Это чистая правда, хотите верьте, хотите нет. И вот тогда, в те времена отсутствия всяческих идей в его голове, кроме одной-единственной, он и сделал меня ответственным за уничтожение радуги.

- Прямо вот так, буднично и обыденно? – спросила Мецца.

- Ты будешь всё время перебивать меня, или всё же дашь мне договорить?

Кажется, его снова покинуло благостное настроение, и он начал злиться. Подумать только… Но Меццу, как видно, совсем не пугала перспектива того, что он может воспользоваться своим хлыстом.

- Так вот… То, что интересовало в то время диктатора Му, лежало за пределами его физических возможностей. Ведь он сам, как таковой, как некая толстая жабоподобная единица, - только не воспринимайте, пожалуйста, мои слова как оскорбление, это, скорее, комплимент, - сам он мог очень и очень немногое. Ему понадобились соратники, и постепенно те, кто стали впоследствии первыми и самыми верными слугами Му, сплотились вокруг. В те первые годы работы было много… Ох, как вспомню, так и вздрогну, начинает ломить все косточки…. Мы уничтожали красоту, буквально - днем и ночью, не покладая рук.

- Что это значит? – снова перебила его Мецца. – Я так полагаю, Му тогда просто-напросто, окружили моральные и физические уроды? Они были точь-в-точь такие же как он, может быть, не снаружи, но внутри – совершенно точно… Я не пойму одно: почему убийца радуги существует не в одном экземпляре, а в нескольких? Такой мерзости миру вполне хватило бы и в единственном числе.

- Не волнуйся так, маленький и дерзкий леввестрольн… Тебя следовало бы высечь до полусмерти, так, чтобы от боли, твой смелый язычок повис изо рта, словно вялый червяк, высохший на солнце… Но думаю, что несмотря на твою дерзость, из тебя выйдет отличный убийца как свежей, так и слегка подвядшей красоты. Как ни удивительно, именно такие самоуверенные выскочки, как ты, и становятся самыми лучшими слугами. Надо будет только как следует сломать и пообтесать тебя… Вы, леввестрольны, всё же очень хрупкие, несмотря на вашу храбрость. Ну да ладно, объясню тебе, почему в городе не один убийца радуги, а несколько… Как говорится, мое имя говорит само за себя. Но у меня же не всегда было такое имя… Я напрочь забыл прежнее. Это было трудно, но нет ничего невозможного… Но я не о том… Диктатор Му тогда еще не до конца построил серый город… В центре города уже установилась хорошая пасмурная погода, исправно дымили в небо четыре новехоньких заводика, уничтожающих красоту. Но на окраинах, там, где велось строительство новых зданий, солнце довольно часто прорывалось сквозь тучи, вдобавок там постоянно сыпались из трухлявых облаков суетливые, невнятно бормочущие свою тарабарщину дожди. На западе, где простирались тогда яркие зеленые холмы, бушевали грозы и сияли радуги. Диктатор Му был, к сожалению, весьма восприимчив к таким вещам. Гроза его обычно не так раздражала, но вот радуга… Стоило ему завидеть любую, даже самую захудалую радугу, он впадал в подобие ступора. Однажды его парализовало прямо во время торжественного сожжения манских рукописей. Пирамидку тогда сложили знатную, я вам скажу… Дым к небу поднимался хороший, крепкий, густой. Все слуги Му вместе с самим Му смотрели только на этот дым, в котором исчезали древние буквы и образы. Всё горело там – и монахи в лиловых клобуках, разгоняющие волосатых демонов с помощью своих черных фонарей на львиных ножках. Всё горело – и монахи, и песнопения, и танцующие громлы, и война с огневиками, и квартал вивисекторов, погрязший в своих фантастических изысканиях и опытах по скрещиванию лабораторным путем того, что и скрестить то невозможно… Дым поднимался к небу, и всё шло гладко, всё было как всегда, как обычно во время ритуальных сожжений… Книги пребывали в безмолвии, но тут с запада надвинулся дождь. Он захватил лишь часть города, он никак не мог загасить костер, книгам суждено было погибнуть в огне, тут уж ничего не попишешь… Дождь никак не повлиял на настроение диктатора, он продолжал пребывать в ритуальной серьезной сосредоточенности, любуясь огнем. Для него не было, и нет и по сей день лучше зрелища, чем смерть чего-то красивого, а он точно знал, что с этими книгами умирает красота, ведь он прочитал их все до единой. Есть у диктатора Му такая привычка – прежде чем отдать распоряжение о том, чтобы замазать серой краской какой-либо пейзаж, он изучает каждую краску, каждый оттенок, влезает в сущность каждой, даже самой незначительной с точки зрения композиции и замысла полутени… И всё было в порядке, но тут появилась радуга. Она была довольно чахлая, дрожала и плавилась в сизом небе, ее небольшая дуга выгибала спину, словно радуга потягивалась, как потягиваются после длительного сна маленькие бродячие кошки. Сначала диктатор Му просто смотрел на нее, смотрел, на отрываясь. Он ничего не говорил, он молчал.

- А потом он отдал приказ, чтобы ты убил ее? – снова перебила его Мецца.

- Не совсем так, не совсем… Диктатор выглядел из рук вон плохо, он словно был парализован. И тогда я, и несколько верных слуг Му решили, что пора принять меры. Мы побоялись, что просто потеряем его, если он будет несколько дней стоять на одном месте, как столб. Любой слуга Му знает, насколько серьезная это вещь – подобный паралич. К тому же, стоило ему потом очнуться после такой вот «радуги», он проявлял неоправданную жестокость.

- Иными словами, вы его боялись? И продолжаете бояться? – спросила Мецца.

- Это не то… - ответил убийца радуги.

- Да нет же, именно то, - продолжала она настаивать она. – И очень грустно, что ты даже не хочешь это признать, ведь это всего лишь страх… Вам нужно было всего лишь собраться вместе… Договориться, и… Может быть, свергнуть диктатора Му? Или выгнать его из города?

- В жизни не слышал ничего нелепее. Ты будешь перебивать меня и дальше, маленький леввестрольн, или всё-таки выслушаешь, как я убил радугу?

- Предпочла бы услышать другое… Например, о том, как вы убили диктатора Му. Ведь вы же неспроста называете его диктатором?

Я думал, что после этих слов убийца радуги точно ее ударит. Что, если нас прослушивают? А ведь это было не просто возможно, но даже и наиболее вероятно. Что, если нас слышит сам диктатор Му?

Но убийца радуги откликнулся на ее слова довольно странно. Мне даже почудилось, что на его корявом, предельно уродливом лице возникло подобие улыбки. И он сказал:

- Вы, леввестрольны, смешной народец… Всегда-то вы норовите проявить себя дерзко и забавно. Но, строго говоря, ты больше не левестрольн, даже если не осознаешь этого. Ты теперь слуга Му. Так что подобные речи просто недопустимы. Итак… Вернемся к тому случаю. То есть, к вопросу о том, почему у нас в сером городе можно обнаружить не одного убийцу радуги, а нескольких. Итак. Мы, самые верные и близкие к диктатору слуги Му, посовещались и решили, что единственный способ вернуть диктатора хотя бы к какой-то, пусть даже весьма условной норме и не допускать подобного впредь – это уничтожить радугу раз и навсегда. Вот тогда я и выступил с предложением стать ее убийцей… Я пока не знал, что делать. Понимал только - это будет очень трудно. Мысли мои блуждали в потемках, я терялся в воронке собственных страхов. Но другого выбора не было. Примерно как у нас сейчас.

- Почему же? – снова влезла в его заунывную речь Мецца. – У нас появится выбор. Например, если ты, убийца радуги, вдруг просто возьмешь и отпустишь нас восвояси.

Он проигнорировал ее слова, продолжая рассказ:

- Итак, я попрощался с друзьями и двинулся на восток. Не буду раскрывать вам всех секретов своего радугоубийственного мастерства, не буду рассказывать о том, как трудно было раздобыть необходимые для ловли и травли радуги приспособления. Это было трудно, но ведь на свете нет ничего невозможного, правда? С меня буквально сошло семь потов, и всё же я ее нашел. Притаившись за камнем, я очень долго наблюдал за ее безусловной, избыточной, наглой красотой. Не знаю, сколько времени я просидел вот так, глядя на нее, а она искрилась и забавлялась сама с собой, расправляя свои многочисленные ноги, логти и ресницы, она танцевала и текла, струилась и переливалась немыслимыми оттенками… Она совершенно не чувствовала надвигающейся на нее опасности. Ясно, что у этой радуги напрочь отсутствовала интуиция, что было, то было… Она так бесчинствовала в этой своей наивной радости, в своем танце счастья, что и не подозревала, какая опасность ей угрожала… Я наконец-то очнулся от ступора, вызванного, безусловно, ее красотой. Особенно бил в глаза ее индиговый, ультрамариновый перелив, из-за которого я почти потерял зрение, оно и по сей день не восстановилось полностью…

Продолжая прятаться за камнем, я потихоньку вновь обрел способность действовать, начал раскладывать инструменты для убийства, чтобы подготовиться. Я достал из заплечного мешка гарпун с острым наконечником, сачок для ловли бабочек, банку с густым усыпляющим эфиром, дудку для заклинания особенно опасных змей, несколько фейерферков и прожектор, который обычно используют для того, чтобы не сталкивались друг с другом поезда на железной дороге. Все острые предметы, которые можно было заточить при помощи круглого точильного камня с дырой внутри. Я не знал, что из этой довольно разношерстной компании предметов может мне пригодиться в моем радугоубийственном деле, не знал… Но подумал: лучше взять с собой как можно больше. Как знать? Может, радугу приманит блеск золота? На этот случай у меня с собой был старинный золотой щит с изображением какого-то древнего чудовища с разинутой пастью. Это чудище, невзирая на острые ножевидные зубы, почему-то выглядело очень дружелюбно, не могу сказать, почему… Может быть, из-за его круглых, по-детски выпученных глаз, исполненных романтической печали. Грусть грустью, но щит блестел как надо, поэтому его я тоже выложил в ряд своих убийственных приспособлений.

- Всё это звучит просто ужасно, - снова подала голос Мецца. – Тут гордится-то совершенно нечем, хотя тебя, убийца радуги, как я посмотрю, прям-таки распирает от гордости. Я устала слушать этот отвратительный рассказ. Честно говоря, вдохновение тебя явно покинуло…И если даже ты всё это выдумал, история твоя всё равно остается крайне омерзительной.

- Вам придётся дослушать, - продолжил он, как ни в чем не бывало. - Маленькая жаба, которая увидела мои приготовления к убийству, почуяла неладное. Она взялась квакать, и притом оглушительно громко… Белка, спустившаяся с дерева, и вовсе издала пронзительный визг, так что я, натачивая один из своих многочисленных ножей, порезал себе руку. Кровь быстро свернулась, но к той минуте мне уже казалось, что даже муравьи вокруг кричат в крик, стараясь предупредить радугу. Но, раскладывая по траве приспособления, я продолжал одним глазом наблюдать за объектом своей охоты. И я не мог не видеть – она продолжает плясать в небе, ничего не замечая – ни кваканья жабы, ни визга белки, ни муравьиных воплей. Вероятно, беззаботность была основной чертой ее характера… Не буду говорить вам подробно о том, как мне удалось сманить ее с неба и убить – рассказывать об этом слишком долго, да и вряд ли поверите мне. Посему позвольте уж завершить историю со всей надлежащей краткостью. Не без усилий мне удалось сделать так, чтобы она обратила на меня внимание.

Она посмотрела вниз, и это была ее ошибка.

Она была зациклена на себе, и одновременно любопытна.

Чтобы убить ее, мне пришлось использовать все свои приспособления, многие неоднократно.

Радуга была сильная, так что один мой нож сломался о ее крылья, а китобойный гарпун застрял в ране…

Когда она упала на землю, то есть угодила в совсем не подходящую для нее среду, она скукожилась и почернела. Некоторое время я видел ее круглый рот, раскрывшийся как красивый цветок, исходящий беззвучным криком. И это было всё… Потому что всё остальное – крылья, ее тонкая спинка, похожая на мост над озером, заросшим цветущими кувшинками, ее безвредные шипы и сумасшедшие искры, - всё это почернело и обуглилось. Теперь она была похожа на свиную шкварку, как следует поджаренную на сковородке. Она умирала.

Небо вновь стало пасмурным и тусклым, и даже листья на кустах приобрели какой-то свинцовый оттенок.

Она теперь стала очень маленькой, не больше той квакающей жабы, которая продолжала сидеть рядом с моими испачканными в перламутровой крови, сияющими и мерцающими орудиями убийства. Она стала очень маленькой, она была похожа на черного обуглившегося червяка. И это всё? Ее смерть оказалась мучительной, и я невольно подумал, с какой радостью смогу поведать диктатору Му – та, что выводила его из равновесия, та, что лишила покоя, парализовав его волю – она убита. Больше того – теперь я знаю, как убить радугу, и все остальные ее сестры, и даже те радуги, что еще не появились на свет, - никто из них теперь от меня не уйдет.

Но тут последовал еще один приятный сюрприз. Когда она умерла окончательно, ее черное тело рассыпалось на множество зеркальных осколков. Это выглядело очень странно, завораживающе, необычно… Если ты имеешь дело с радугой, даже мертвой, стоит ли удивляться чему бы то ни было? Но я всё-таки удивился.

Осколки стали расползаться от того места, где валялось обуглившееся тело радуги, причем происходило это столь быстро, что я не успевал следить, какой осколок куда уполз. И тут из каждого зеркального осколка стали появляться существа… Они, эти хрупкие, полупрозрачные создания, возникали в воздухе словно чьи-то зеркальные отражения, невесомо покачиваясь, похожие на сгустки света. Но постепенно становились всё плотнее и плотнее, и я увидел, что эти люди – точная копия меня самого. Из каждого зеркального осколка появился на свет новый убийца радуги. Теперь вам ясно, почему в сером городе есть не один такой убийца, а несколько?

Глава 33

Двадцатое сфумато. Еще один день, посвященный Великому принципу выращивания мира

После того, как убийца радуги протестировал нас на предмет полной готовности к тому, чтобы быть полноценными слугами диктатора Му, мы стали работать.

Сначала нам выдали новую одежду, которая заметно отличалась от прежней. Да, она тоже была серой. Но эти плащи были с капюшонами, и они сразу напомнили мне тех слуг Му, которые поймали нас с Меццой… Там, еще за пределами серого города… На дороге… Как их звали? Я долго не мог вспомнить. Моя память явно стала служить мне намного хуже… Потом всё же вспомнил – Грейв, Ауден, Лорри. Чем мы с Меццей и певицей Даей отличались теперь от них?

Внешне – ничем. Сколько времени пройдет, прежде чем мы перестанем отличаться от них не только внешне, но и внутренне? И начнем хладнокровно разбивать молотками старинный молочный фарфор, покрытый тончайшей росписью, которую никто в мире уже не сможет повторить? А может, нас распределят на другую работу? И мы должны будем выйти за пределы серого города, чтобы ловить таких же незадачливых путников, какими когда-то были сами? «И не мечтай об этом, - буркнула Мецца, которая снова влезла в мои мысли. – Вряд ли они выпускают из города тех слуг Му, которым нельзя доверять на сто, а то и на двести процентов. Мы с тобой здесь совсем недавно. И нам смогут поручить ловлю новых рабов еще очень нескоро. И всё-таки, это была бы отличная возможность сбежать!»

И вот для нас потекли новые дни… Потекли дни… Дни в плену, дни рабства. Это рабство было чем-то похоже на мое пребывание в стеклянной банке у коллекционера рептилий. Но оно было одновременно и другим. Новизна ощущений захлестывала. Однако рука об руку с новизной пришла и рутина.

И правда, здесь никогда не светило солнце. Вокруг было столько серого цвета, что очень скоро мне стало казаться, что я теряю зрение. Я стал бояться слепоты.

Рано утром нас с Меццой, певицей Даей и еще четырьмя вновь прибывшими будили слуги Му. Они были всякий раз новые, но всегда – бесцветные. Безликие. Их лица и повадки было очень трудно запомнить. Они напоминали те серые холсты, которые раньше были живописью. У нас забрали все вещи, так что я утратил все свои записи. Вести календарь оставалось лишь в уме. Потом, много позже, мне удалось их вернуть, когда мы с Меццой случайно влезли в так называемый банк конфискованных вещей. Но не стоит забегать вперед – это случилось позже, спустя время… Пока же мне оставалось только взращивать в себе неприглядные и колючие ростки смирения, столь отвратительные для воображения, и на вид, и на вкус. И стараться запомнить, просто запомнить…

Я сочинял свой календарь в уме, стараясь делать это вопреки тому, что память совсем отказывала мне. А воображение умирало. И даже тогда я продолжал вести игуаний календарь…

Понурые лица и лики, усталые глаза… Нас водили на завод по уничтожению восковых кукол. Я на удивление быстро обвыкся в столь унылом месте.

Под потолком висели тусклые лампы, почти не дающие света, похожие на увядшие цветы. Терпко пахло растопленным воском, медью и удушливой гарью. В этом месте одно действие неумолимо следовало за другим, здесь не стоило менять порядок вещей – за любым своеволием следовало наказание. Сначала восковые куклы и древние манекены подвергались принудительной сортировке. Обычно это происходило сразу после завтрака – в южном и самом нижнем углу завода, возле кособокой лесенки на второй этаж, покрытой толстым слоем гари, всем пленникам выдавали еду. Еду распределял автомат. Из его жестяного хобота, с виду напоминающего слоновий, угрюмо плевались на грязную стойку одинаковые плошки с кашей, больше похожей на кусок засохшей речной глины - и на вид, и на вкус. Есть такое было невозможно, и все же пленники исправно старались проглотить эту гадость – знали, что в следующий раз еда будет лишь после заката. Ради буквальной правды я мог бы написать, что мучительный голод скручивал мне внутренности, но это было бы не совсем точно.

Я ничего не чувствовал. Видно, я незаметно для самого себя преодолел какой-то порог усталости и отчаянья. За ним уже невозможно было ощущать хоть что-то. Но эту утреннюю глиняную кашу я жевал столь же исправно, как и другие пленники.

… Прошло всего несколько дней, проведенных нами в своем новом качестве – качестве рабов, и я начал осознавать: муки, которыми мы здесь подвергались, были разнообразны и бесконечны. Одно издевательство было уже нам знакомо – ведь наш слух подвергался мучениям, когда мы еще сидели в камере. Теперь, когда мы начали «работать», нам вновь навязывали инструкции. Хотя… сложно было назвать работой тупое закрашивание свинцово-серой краской живописных полотен, запихивание книг и журналов в бумагоразрезательные машины и тому подобные действия, которые и в первый, и во второй, и в третий день «работы» казались мне абсурдными. К этому нельзя было привыкнуть.

Нельзя было привыкнуть ни к действиям, которые мы вынуждены были совершать, ни к тому бреду, который ежедневно лился на нас из динамиков – механических рук, спускающихся в великом множестве с потолков заводов и фабрик.

Помню одно утро, когда Меццу распределили туда же, куда и меня. Мы методично сдирали с древних полотен позолоченные резные рамы, украшенные деревянными драконами, горгульями и змеями. Затем передавали картины другим рабам диктатора Му, тем, кто был назначен на «перекраску». Ну а рамы мы тащили к специальным печам, отвечающим исключительно за старинные рамы. Я уже знал, что даже пепел, остающийся от этих картин, подлежит обязательной переработке. Даже пепел казался диктатору Му опасным! Никто не знает, чем именно пугал его пепел, но мы уже очень скоро узнали, что пепел этот используется на производстве кирпичей и консервных банок. Итак, мы тащили тяжелые рамы к печам, а в наши уши врезались убийственно-идиотские инструкции, от которых было никуда не деться.

«Будьте бдительны! – внушали вездесущие голоса, в чьей интонации мне очень скоро стала распознаваться глумливая ухмылка. – Красота будет преследовать вас, звать из вашего прошлого. Она очень коварна. Стоит вам хотя бы раз поддаться, она способна завести очень далеко. Новые слуги Му, вы должны знать – кара за измену в нашем сером городе настигнет вас в любом случае. Как бы старательно вы не прятались. Вы будете пойманы, далее – допрос, осуждение и неизменное наказание. Из верных слуг Му, достойных и гордых гонителей всегда вредной и ежедневно цветной красоты вы будете переименованы в банальных, жалких предателей. Диктатор Му их ненавидит, верные слуги Му – тоже. Наказание может быть разным. Иногда это просто смертная казнь – через повешение или утопление в бетоне. Потом он очень пригодится на строительстве заводов. Их в сером городе всегда недостаточно… Подобная участь обычно бывает уготова тем, кто, вопреки доводам рассудка и здравого смысла, старается вытащить книги из огня, даже обжигая себе руки. Местные чародеи (да-да, в запрещенном городе есть свои чародеи, действующие строго по лицензии и только во благо любимому диктатору) – местные чародеи превратят предателей в настенные часы с саморазрушающимся внутренним механизмом. Быть превращенным из живого существа в неодушевленный предмет, пусть даже и тикающий, к тому же еще и рассыпающийся фейерверком крошечных деталей в финале своей недолгой предметной жизни, - это очень, это просто адски больно. Так говорят те слуги Му, которые слышат вопли подобным образом казненных. Так говорят и те слуги Му, которых чародеи посредством своей легальной магии возвращают обратно: из механической пыли».

Итак, мы с Меццой тащили деревянные рамы к печам, а в наши уши и головы вливались, словно расплавленный свинец, и вбивались, словно гвозди, глупые и унылые запугивания.

Я старался не слушать, но невольно вспоминал поговорку – вода камень точит. Нет, не то чтобы я боялся такой участи – быть превращенным в механизм, вроде часов или одноколесного велосипеда, чтобы потом разлететься на винтики… Я не боялся, наверное, просто потому, что не мог себе этого представить.

Я слушал эти голоса, но попутно с ними со мной говорила и Мецца, она снова заговорила о предсказаниях своих любимых перуанцах, которые, конечно, не могли сейчас как-то уж особенно нам помочь, но могли немного причесать, чуть-чуть пригладить зарождающийся где-то внутри, очень глубоко, страх.

Среди перуанских карт таро не было ни одной, которые могли бы обрисовать наши дни и беду, в которую мы попали, сказала Мецца. Меня это, конечно, удивило. Я думал, что лучше могу познать перуанцев, если она сопоставит историю нашего плена с какой-нибудь картой. Может, Братья Карлики, спрашивал я?

Нет и еще раз нет, говорила Мецца. Братья Карлики говорят о страхе. Но в этом месте самое плохое даже не это. То есть, объясняла она, глубоко запрятанного страха здесь тоже в избытке, но всё-таки самое плохое то, что это место полностью блокирует творческую энергию любого существа, которое сюда попадает. Уж если леввестрольн ничего не может с этим поделать… Она тяжело вздохнула. Ей перестали сниться цветные сны, сказала она, ее покинули все ее мечты. И всё это – прямое следствие того, что она так долго находится в городе Запрещенного искусства...

Просто нет такой карты, которая могла бы это отразить, сказала она.

Стараясь не слушать инструкции, я сосредотачивался на календаре Игуаны. Я сочинял его в уме. Разумеется, я понимал, что эти дни никак нельзя будет доставить Великому Ывзирю. Но может быть, когда-нибудь, после… Когда мы сбежим из этого города, я смогу вспомнить дни календаря, написанные в уме, и воспроизвести их на бумаге…

Это было трудно. Бубнили голоса, приходилось выполнять идиотскую работу, а я пытался вспомнить о том, каким был тот или иной день в игуаньем городе. Город… Зачем я покинул тебя? Зачем погнался за призрачными целями, зачем мечтал попасть в замороженное шапито, думая об исполнении желаний? Каких желаний? Ведь у меня и не было заветных желаний, кроме, разве что, желания найти своего друга Туркиуса…

Тот или иной день в календаре… Это был день, посвященный великому принципу выращивания мира. Для меня, особенно когда я был худождевателем, этот день был не очень понятен. Я воспринимал название дня как метафору. Ведь новым миром можно назвать и картину. И мозаику. И оперу. И даже новую чашку, сделанную на гончарном круге.

Но потом я познакомился с птичьими людьми, со стариком, который называл себя птичьим королем. Сейчас, оказавшись в городе запрещенного искусства, я уже стал почему-то думать, что это врял ли был король… Не спорю, это действительно были птичьи люди, - возможно, их изгнали с небесного острова за какую-то провинность. Но они всё равно могли поведать мне много интересного, разве не так? Сейчас я пытался вспомнить, в чем же заключался великий принцип выращивания нового мира. Пытался, но совершенно не мог припомнить деталей.

Что говорил старик? Может быть, он рассказывал о том, как мир можно вырастить в цветочном горшке – дескать, он вырастает как цветок, и постепенно становится всё более крупным, превращаясь в полноценный небесный островок, поначалу маленький, а затем самый что ни на есть настоящий, сверкающий ночными огнями городов и дворцов, увенчанный мостиками через ручьи, дымящими в облака печными трубами и громкими горными вершинами. Да, старик говорил о том, что новый небесный остров можно вырастить в цветочном горшке. Я тогда не очень-то склонен был ему верить, это звучало слишком сказочно.

Очень скоро нас с Меццой перевели на новую работу. Каждый вечер нас отводили в нашу тесную камеру, в Распределительный пункт. Каждое утро нас вели на одну из фабрик. Спустя какое-то время певица Дая бесследно исчезло – ее распределили на работу в некое другое место, а вечером она просто не вернулась. Мецца высказала предположение, что Дая не смогла удержаться и запела во время работы. Почему ты так думаешь, спросил я? Но Мецца лишь пожала плечами.

Мне стали «доверять» закрашивание картин. Видно, меня посчитали уже неплохим слугой, достойным того, чтобы… В общем, я всё время молчал. Может, это посчитали хорошим знаком, моё молчание приняли за смирение. В каждом помещении, буквально повсюду, здесь были камеры наблюдения. За нами пристально следили. Я закрашивал картину за картиной, натюрморт за натюрмортом. Меня и Меццу уже который день водили на одну и ту же фабрику. Ее отводили в другой отсек. По вечерам она рассказывала мне, что раскрашивает не картины. Что же, спросил я? Это ноты, музыкальные ноты. Чудесная, необыкновенная музыка, сказала Мецца. Такой она не слышала даже в леввестрольих норах, на октябрьских ноктюрнах, когда вокруг ритуальных костров собираются и играют самые лучшие леввестрольи композиторы… Но зачем закрашивать серой краской ноты, что за бред, спросил я? Ведь их можно просто сжечь, и не тратить столько серой краски? Я произнес это, и сам ужаснулся произнесенному. Неужели я становлюсь одним из них, неужели я становлюсь слугой Му? Внутри меня словно рождалась другая игуана – уродливая, чахлая, бесцветная игуана-раб. Я не говорил о своих сомнениях Мецце. И сама Мецца как таковая перестала беспокоить меня – что с ней происходит, как она себя чувствует? Я начинал утрачивать связи с реальностью. Я словно спал наяву…

Ничего от меня больше не зависело, и это начинало завораживать. Словно озеро, серое озеро, тысяча оттенков серого цвета…

Я закрашивал картину за картиной, стараясь вспомнить то время, когда был худождевателем. Я старался убедить себя, будто нет ничего страшного и непоправимого в том, что происходит. Будто это не так уж и необратимо – то, что под слоями серой мертвой краски исчезают фрукты и ежи, батискафы и башни. Ведь есть другие худождеватели, твердил я себе. Ничего страшного. В мире столько худождевателей. Нарисуют еще.

Внутри моей души как будто завелась какая-то серая гниль… Она отливала перламутром, пульсировала и жгла, словно болотный огонь. Чем еще можно было объяснить такие странные мысли? Я боролся с собой. Я вспоминал о своих поисках идеального цвета. Я вспоминал о слепырях и синих чешуйниках.

Как нарисовать синего чешуйника, думал я? Я думал об этом, закрашивая дома и города, скалы и звездные россыпи в облачном небе. Я старался призвать на помощь всю свою волю, всё самообладание… Иногда мне даже удавалось представить себе лицо синего чешуйника, его глаза, его ресницы и зрачки. Его перепончатые, но такие легкие на вид крылья, кепка на его непутевой, хмельной голове… Я заставлял себя думать, будто рисую чешуйника, водя кистью по холсту. Я заставлял себя забыть о том, что пользуюсь лишь одной краской – серой. Это мне удавалось и даже с легкостью, поскольку я старался накладывать краску как можно более мелкими мазками, крошечными касаниями кисти. Я смотрел на полотно, прищурившись. Оно было для меня словно вещь в себе, нечто, полускрытое сфуматной дымкой. Разве это сложно – вообразить, что я не уничтожаю произведение искусства, а создаю его?

Я поддавался этой иллюзии, но каждый вечер происходило одно и то же – ко мне подходили оценщики, которые отвечали за качество выполненной мной работы. Они смотрели, насколько плотно и равномерно серая краска покрывает холст. И я видел, я снова видел все как есть. Очередной храм, очередное дерево или переход неведомого племени через болотистую топь. Всё исчезало под моей карающей серой кистью.

Мы познакомились с человеком, который называл себя директор театра. Две ночи подряд он ночевал в нашей с Меццой камере. С виду он был похож на птичьих людей, но когда я стал расспрашивать его о небесных островах и городах, он сказал, что ничего не знает об этом. Он фанатично настаивал на том, чтобы его называли исключительно вот так – директор театра. Мы-то непротив, сказала Мецца, вот только все мы тут теперь, вроде как, слуги Му. И все мы теперь называемся одинаково. И всё же он очень просил, чтобы мы называли его директором театра балета. Зачем-то начал рассказывать нам свою биографию – сначала он поссорился со всеми своими балеринами, потом пошел гулять, забрел на окраину города… Что за город, спросила Мецца? Ее любопытство осталось при ней, подумал я. Жужукин, ответил директор театра.

Мы с Меццой покатились со смеху. Не знаю, почему название города показалось нам таким смешным… Может, это было своеобразная защитная реакция на тот серый мрак, что нас окружал. Как бы то ни было, директор, видно, недавно сюда попал. Ведь у него еще сохранилась способность вспоминать прошлое. Он всё говорил о том, что потерял шляпу, свою шляпу-талисман. Потому-то и стал искать ее с таким рвением. Будь это обычная шляпа, тогда бы он так не старался. Так вот, он побежал за шляпой, но потом она скрылась за поворотом, унесенная порывом ветра. Он ее почти догнал, когда увидел, что шляпа упала в колодец. Ничего не осталось, как спуститься туда. Так он угодил в лабиринты, довольно необычное место, которое жители называли Стрекодельфией. А свою шляпу он так и не нашел.

Оказывается, Мецца слышала о Стрекодельфии.

У них с этим чудаком завязался диалог, который я не очень понимал. Зато, они, как видно, отлично друг друга понимали. В беседе были упомянуты, в порядке убывания: великаны, стрекодельфы, лабиринт насекомых, ластики, ветроловы и беспокойство относительно города Запрещенного искусства.

Для меня это всё звучало как абракабадра, но я видел, что Мецца очень заинтересована – ей явно хотелось услышать как можно больше об этой Стрекодельфии. Кажется, она мне что-то говорила о этом… Но когда? И что? С моей памятью здесь явно творилось что-то не то, я не помнил, я забывал… Стрекодельфы были дальними родственниками леввестрольнов? Или они были просто родственными душами? Что мне удалось вспомнить, так это то, что стрекодельфы были помешаны на искусстве… И то, что эти существа, по словам Меццы, умели принимать любой облик, какой хотели.

Директор рассказал о войне между стрекодельфами и ластиками, стирающими пространство, уничтожающими лабиринты… Я вежливо кивал, Мецца всерьез сокрушалась. Потом я сказал – нас ведь могут подслушивать, а Мецца сказала – пусть. Она спросила у директора, потерявшего шляпу, - как же его, находясь в Стрекодельфии, угораздило попасть сюда? Он ответил, что слуги Му поймали его, когда он занимался реставрацией лабиринтов. Да, вот так, не больше, не меньше. Мецца восхищенно присвистнула. Тебе, чужаку, доверили столь сложную работу? Ну да, ответил он, почему нет. Так вот, теперь-то всё ясно – лабиринты всегда и всюду были пограничным местом. У вас, в городе Игуаны, есть лабиринты,

внезапно спросила она меня? Я попытался вспомнить… Кажется, нет. Да, действительно, я не помнил, чтобы у нас в городе был хотя бы один, даже маленький, лабиринт. Тут Мецца зачем-то обронила фразу о том, что игуанам еще предстоит долгий путь развития, им еще, дескать, расти над собой и расти... Меня не тронуло такое очевидное принижение игуан в целом и меня в частности. Она продолжала говорить о том, что лабиринты появляются только в самых духовно развитых городах и у тех существ, которые переросли все возможности своей нации и готовы стать кем-то другим, она болтала о том, что на свете нет ничего интереснее лабиринтов, а я думал – какое это теперь имеет значение? Тем более для нас? Почему она с такой горячностью рассуждает о лабиринтах? Ведь нужно думать только об одном – как бы поскорее выбраться отсюда? Словно отвечая на мои мысли, Мецца стала уверять бывшего директора театра в том, что мы сумеем сбежать из серого города. Дескать, она уже готовит побег, и неважно, сколько на это уйдет времени. Он ведь покажет ей дорогу в Стрекодельфию, разве нет? Посещение этого места является мечтой любого уважающего себя леввестрольна.

Он сказал, что не помнит дорогу. Он сказал, что просто гулял в одном из лабиринтов, кажется, насекомьем, когда его подстерегли и обездвижили слуги Му. Поскольку он смог оказать им нешуточное сопротивление благодаря сильным приемам психологического воздействия, которым его научили стрекодельфы, слуги Му посчитали за благо его усыпить. Поэтому очнулся он уже в цепях, в одной из камер. Ничего-ничего, сказала Мецца. После того, как директор признался, что вряд ли вспомнит дорогу в Стрекодельфию, она заметно приуныла… Я стал подозревать, что ошибся относительно ее скрытых целей. Я то думал, что она хочет попасть в город Запрещенного искусства, чтобы найти своего друга великана… Но теперь мелькнула мысль – а что, если она просто хотела попасть в Стрекодельфию, которая, судя по всему, находилась где-то не слишком далеко от серого города? Ведь это вполне возможно… Впрочем, какая теперь разница? Мы туда не попали. Мы угодили в город Запрещенного искусства.

Она продолжала расспрашивать его, ей были нужны подробности о войне стрекодельфов и ластиков. Директор театра, потерявший шляпу, продолжал говорить, но рассказ его явно носил какой-то обрывочный и сумасшедший характер. Меццу это явно не смущало. Если он говорил о том, как некоему ластику удалось стереть кусок перевернутого лабиринта, она начинала волноваться уже всерьез – я видел, что ее волосы зашевелились во мраке, а кожа лица заискрилась. Это указывало на весьма высокую степень ее волнения. Но, впрочем... Не знаю, я ведь мог и ошибаться. Она реагировала так, словно этот перевернутый лабиринт ей до крайности интересен. Я чуть не сказал ей – Мецца, опомнись, о чем ты только думаешь! Но промолчал, поскольку знал – ей не составит труда проникнуть в мои мысли. Так что… С другой стороны, они так увлеклись беседой, что вроде бы начисто забыли о моем существовании.

Перевернутый лабиринт падал, он летел куда-то в глубины, увлекая за собой всех своих обитателей, он исчезал в тумане, и все его блики, изломы, все трещинки в кирпичах – всё превращалось в ничто, съедаемое ластиками.

Я подумал про себя – ластики чем-то похожи на слуг Му. И те, и другие ничего не созидают, они умеют лишь уничтожать… Эти размышления вернули меня в реальность – завтра начнется новый день, и снова нужно будет закрашивать картины. Серой краской. И так изо дня в день.

И я не выдержал.

- Мецца, - сказал я. – Я понимаю, что тебе интересно послушать про этих неведомых ластиков, и про лабиринты, и про то, что кто-то там увлекся своими ветроловами, но нам сейчас лучше бы подумать о побеге, тебе разве так не кажется?

- Разумеется, хронист, конечно…

Мне показалось, она буркнула это только для того, чтобы я замолчал и не мешал им вести беседу о стрекодельфах, ветроловах и ластиках.

- Всё может измениться, - добавила она, - всё, да так, что ты не поверишь своим глазам. Знаете, я хочу рассказать вам о Синей обезьяне. Эта Синяя скотинка, пятиногая, обутая в забавные туфли с загнутыми носами, она приходит к тем, кто загибается от отчаянья. Она умеет курить трубку с крепким вишневымтабаком, она питается ароматом гниющих цветов и вялыми листьями растений, живущих на болотах. Вопреки ее зловещему виду, это очень веселая обезьянка… Ее мятая, потертая шляпа с бубенцами способна развеселить даже больного старика… И шляпа, и ноги, и глаза в окруженьи драматичных синих ресниц – всё это пребывает в вечном движении, мечется, играет, поёи. Синяя Обезьяна – это грубый, злой и смешной танец… Так было всегда. Думаю, Синяя Обезьяна вполне могла бы поймать любого убийцу радуги и съесть его со всеми потрохами, даже не подавившись.

Я слушал ее, слушал… Попутно я заметил, что бывший директор театра балета наконец успокоился и задремал под ее урчащие речи… Над его головой реял туманный призрак потерянной шляпы, полупрозрачный, но нисколько не потерявшей деталей. Я видел всё до мелочей – широкие поля, потрепанность тульи, брошь в форме облупившевший от времени, облезлой стрекозы…

- Синяя Обезьяна обладает множеством необычных способностей. Если позволить ей дожить до полнолуния, она станет лучшим канатаходцем в любом городе. Она собирает толпы зевак и танцует прямо над львиным загоном. Она знает – если она оступится и упадет с туго натянутой проволоки, то окажется в пасти льва. Такого казуса еще ни разу не случилось, но опасность от этого не становится меньше, разве не так? И всё же она танцует. Ее синяя шерсть топорщится и блестит на солнце, а улыбка ослепляет. Она улыбается так, что пчелы залетают ей в рот, и все ее двадцать четыре нефритовых зуба, острых, словно зубы взрослого саблезубца, отражаются в окнах домов, окруживших главную площадь, и в циферблате часов на башне… Обезьяна танцует, и все насекомые вместе с птицами танцуют вместе с ней. Но умением ходить по канату, натянутому высоко над землей, ее таланты не ограничиваются. Она способна заговаривать ветер, превращаться в рыбу, а еще может печь пироги с деревянными снами вместо начинки. Но даже это не самое чарующее. Главное, что она может – это искать выходы из безвыходных ситуаций. Позови ее – и она найдет для тебя выход из любого лабиринта. Именно она, Синяя Обезьяна, подсказала, как вызволить тебя из лап коллекционера рептилий. Помнишь об этом, хронист?

Я, конечно же, помнил. Но я не мог не сказать ей:

- Тогда было проще исправить ситуацию, ты же была на свободе…

Мецца фыркнула:

- Знаешь, составитель календаря, иногда ты кажешься мне слишком пассивным. Ну понимаешь, чересчур заторможенным. Выглядит это так – кажется, посади тебя на камень, нагретый солнцем, и ты будешь сидеть неподвижно часы и дни. Может, это исконная особенность всех игуан?

- Не надо, - только и мог сказать я. – Сейчас дело не в этом. Но Мецца, я рад, что ты снова можешь шутить…

Она еще долго продолжала рассказывать о Синей Обезьяне, избавляющей от отчаянья даже тех, кто совсем не верит в избавление, она говорила и говорила, но мне больше не хотелось вникать в смысл ее слов, тем более, что задним фоном бубнил еще и всегдашний оттенок запугивающего голоса из радиоприемника-руки. Я уже понял, что Синяя Обезьяна – родом из ее любимой колоды перуанцев. В сочетании с Девой-Бабочкой она предсказывает дни безудержного веселья. Ключница, сидящая возле входа в Шапито, куда заманивает Обезьяна, также свидетельствует о том, что черная полоса в вашей жизни скукожилась и умерла.

Может ли Синяя Обезьяна предвещать встречу с диктатором Му? Да. Почему нет?

Я подумал о том, насколько сильно я хотел бы встретиться с диктатором. Что нужно натворить, чтобы слуги Му решили: только диктатор может разобраться с провинившимся? Прежде чем, допустим, его сожгут на костре вместе с книгами?

Трудно даже предположить… И всё же кого-то должны были допускать до диктатора Му, иначе никак. Ведь он же не может быть полностью неприкасаем? Он же должен как-то контактировать со своими подданными? Безусловно.

Я представил, что совершил страшное по меркам Запрещенного города преступление. Например, спас целую библиотеку. Упрятал ее в глубокие засекреченные катакомбы. Уберег от сожжения. И вот меня, целиком и насквозь виновного, ведут в кабинет диктатора. Он хочет посмотреть на мерзавца. Увидеть негодяя. Может, он хочет плюнуть мне в лицо? Я захожу в кабинет, перевожу дыхание и вижу, что диктатор Му похож на Синюю Обезьяну. Этого просто не может быть, думаю я. Нет-нет, он же, вроде бы, с виду должен быть совсем как жаба? Жаба, одетая в серый костюм? Разве не так?

Но вот он смеется, точь-в-точь как Синяя Обезьяна, прыгает, как она, за спиной у нее, прямо перед картой на стене, изображающей план серого города, со всеми его уродливыми зданиями и фабриками, со всеми аутодафе, тюрьмами для тех, кто не подчинился, - за спиной у нее стояли Братья-Карлики. Я знал, конечно, что всё это мне мерещится, но… Мне не нравилось, что образ диктатора Му для нас, его слуг, всё еще остается таким неопределенным. Мне нужно было увидеть его в реальности, вместо того чтобы постоянно говорить или думать о нем.

Глава 34

Двадцать седьмое сфумато. День вещей, потерянных в трамваях, по пути на работу

На следущий день Меццу и бывшего директора театра балета направили работать на фабрику сжигания рам для картин. А вечером Мецца рассказала мне, что ей также поручили снова сжигать музыкальные ноты.

Но это случилось вечером. День же прошел без особых событий.

Обычный день в сером городе. Меня, в числе других слуг Му, которых набрали из других камер, отвели на городскую окраину. Мы должны были начать работать в котловане. В большой яме стояла огромная статуя древнего многорукого бога, усыпанного палой листвой. Листья оказались не настоящими. Сложно было бы представить себе, что на свете существуют живые деревья и листья подобного размера. Они были огромными. Невероятными… Они покрывали статую слоем ржавой патины. Не настоящие листья, рельеф. Не только листья удивляли своими огромными размерами. Сама статуя… Она и вовсе упиралась зубчатой короной в небо… Прямо в облака. Разве диктатор Му мог смириться с таким грандиозным соседством? Понятное дело, эту статую методично, пусть и очень медленно уничтожали слуги Му. Их было не так уж мало… Может быть, десятки. И мы незаметно, плавно, но неотвратимо присоединились к ним…

Каждому выдали инструменты угрожающего вида. Ломики и топорики с зазубринами. Я еще сразу подумал: и как это надзиратели не боятся выдавать слугам такие топорики, которые были больше похожи на оружие, чем на инструменты, предназначенные для разрушения древних статуй?

Но очень скоро мне стало понятно, что эти топорики недостаточно острые. Когда я вместе с другими Му стал разбивать древнюю статую, я понял – отколоть даже маленький кусок с помощью такого топора или лома было почти невозможно. У меня заболели лапы и пальцы. Кроме того, я постоянно менял цвет, то ли от волнения, то ли от перенапряжения. Потому что участвовать в уничтожении столь древней и столь огромной статуи мне приходилось впервые. С утра я разбивал ноги колосса. Но ближе к обеду уважаемые надзиратели, видя мое усердие, или наблюдая то, что они приняли за усердие, отправили меня на другой участок работы.

Я перебрался выше по довольно хрупким с виду лесенками и канатам, опутавшим всю статую с подножия до заоблачной головы. Сам подъем занял несколько часов. Потом один из надсмотрщиков, который влез за мной следом, велел мне уничтожать ухо статуи.

Оно было огромным, слегка заостренным сверху. Я поднял голову и разглядел – то, что казалось мне короной на голове этого древнего то ли божества, то ли короля, на самом деле очень похоже на шутовской колпак. Это и был колпак шута, собственно говоря. Получается, тот, кого я принял за короля, на самом деле – шут?

Я сказал своему надзирателю:

- Таким топориком можно делать это бесконечно. Нет ли у вас более острых инструментов?

Надзиратель только рявкнул что-то вроде: «Диктатор Му – всегда Му!» После чего он больно ударил меня маленьким ритуальным веслом с надписью – для усмирения непокорных…

Всё течет, всё меняется, бормотал мой надзиратель. Никого из слуг Му, рушивших статую рядом со мной, поблизости не было. Надзиратель повис на обрывке каната, болтая ногами, играясь, словно малолетний дурачок.

Мне оставалось только смириться. Я так старался, я твердил себе под нос – нужно только дождаться вечера, нужно только увидеть Меццу. Может, она что-нибудь придумала? Или мы подумаем о побеге вместе…

С неба посыпался дождь. И на поверхности статуи, которую я пытался хоть как-то раздробить своим тупым топориком, появились рисунки. Что немаловажно, они были цветными… Мне так не хватало цвета в сером городе, и вот я снова видел бледно-голубой, лазурный. Пусть и выцветший, но всё же – лазурный! О да!

…Я оглянулся, чтобы посмотреть. Заметил ли надзиратель эту метаморфозу? Увидел ли он, что поверхность статуи под воздействием воды обрела цвет? Кто знает, как он отреагирует?

Но тупица ничего не заметил… Он продолжал болтаться на обрывке каната, словно на качелях. Баловство, ну что ж…

Пока он не смотрел, я наслаждался проступившими на поверхности Колосса цветами. Всеми их полутонами. Розовый, изумрудный… Пурпурный. Глубокий синий… Разумеется, все эти цвета были сильно разбеленными, едва уловимыми – призрак цвета, не сам цвет. И всё же, разглядывать их – оно того стоило. Привидения… Призраки былых красок.

А еще я подумал – убить радугу окончательно всё же не удалось. И не удастся. Как бы убийцы не старались сделать это сами при помощи своих стальных крючьев и гарпунов, как бы они не старались научить нас, слуг Му. Как бы они не стремились заставить нас закрашивать сжигать книги, убивать картины… Красота всё равно будет жить. А цвет - пробиваться сквозь тусклое бесцветие. И музыка тоже всегда сможет разорвать мутную взвесь заболоченной тишины…

Думая об этом, я делал вид, что работаю. Помахивал топором, едва-едва задевая статую. А сам в это время наслаждался проступившими на ее поверхности красками.

Когда-то давно статуя Шута была цветной. Древние существа, которые ее создали, сумели не только слепить Шутаф, вытесать его из камня, но и раскрасить, к тому же весьма умело… Диктатору Му никогда не удастся уничтожить всё искусство, существующее в мире. Ибо силы слишком неравны… При этой мысли мне захотелось хохотать, я с трудом сдерживался, но моя шкурка сдерживаться не могла – впервые за долгое она стала золотой.

Это был цвет чистой радости, и я уже не помню, когда она становилась такой. В городе Игуаны такой цвет шкуры считали старомодным и даже немного неприличным. Дескать, радоваться так сильно – в этом есть нечто невоздержанное, и к тому же состояние беспечной радости для игуан считается низким, в отличие от высокого состояния медитации. Но мне сейчас было безразлично это мнение… Я смотрел на цвета, и я глотал дождь…

Игуаны… Их город… Всё это – родина, дом, точка отсчета и опоры, - всё это было сейчас слишком, невероятно далеко от меня. И всё же я не мог не помнить – бледный голубой цвет, проявившийся на поверхности статуи, напомнил мне о трамваях в городе Игуаны. Многие из них были как раз такими. Они были выкрашены яркой голубой краской. Кондукторы и кондукторши носили ритуальную спецодежду, сшитую из змеящихся лоскутков разновцветной ткани и похожую на клоунский наряд, и у них были смешные фуражки с длинными козырьками, под которыми не видно было ни носов, ни глаз.

Тот день, двадцать седьмое сфумато, всегда был днем вещей, безнадежно потерянных в трамваях. Игуаны обычно теряли вещи по пути на работу.

А двадцать седьмое сфумато по ряду причин подходило для поиска этих вещей, среди которых зачастую обнаруживались весьма ценные.

В этот день обычная для сфумато мокрая пелена, висящая в воздухе, рассеивалась. Рыбы прекращали падать с неба. Даже солнце светило иначе – лучи умудрялись проникнуть под самые глубокие камни, во все потайные местечки. Фабрики по производству фосфорной соли светились в его лучах, словно спелые алмазы, Слизнекрылая набережная кипела и волновалась, художники топтались рядом со своими картинами, распространители многоруких грибниц блуждали по переулкам, раскачивая фонарями, кто-то выпрашивал у моря жабы, хотя день был предназначен совсем не для этого занятия, а кто-то просто валял дурака… Сотрудники канцелярий рассказывали мне, что в этот день даже сам Великий Ывзирь бросал свои медитации, заканчивал расшифровку сновидений и выходил искать потерянные вещи. Смешно…

Но Ывзирь, согласно свидетельствам очевидцев, и правда участвовал в поиске потерянных вещей.

Вспомнив об Ывзире, я невольно стал сравнивать его с диктатором Му. Почему-то это сравнение пришло в голову само собой. У слуг Му был их диктатор, у игуан – Великий Ывзирь. Главное существо в городе. Правитель. На этом сходство заканчивалось. Ывзирь был покровителем искусств. В прессе его часто называли в прессе двухвостным мастером медитации. А что я мог сказать сейчас о диктаторе Му? Я никогда его не видел, но это было и не особенно нужно. И без того можно было смело утверждать, что он создал самый чудовищный город на свете…

Я вспоминал день потерянных вещей, потому что порой сам с удовольствием принимал участие в этой игре. Так же как и Ывзрирь. Подозреваю, что ему просто было скучно. Ему становилось тесно в канцелярии, возможно, он ощущал ее так, как воспринимают обычно тюрьму. И вот тогда-то он вместе с другими игуанами неспешно бродил от одной остановки к другой. Конечно, прочие жители города узнавали его в лицо. Но никто не падал перед ним ниц и не оказывал других дурацких знаков внимания. И это несмотря на то, что все ведь понимали, что рядом с ними ходит Великий Ывзирь. А он, разумеется, не мог потерять никаких важных вещей по пути на работу. И даже не потому, что у него не было работы, а просто потому, что он просто никогда не странствовал по городу в трамваях. Нет, как ни крути, диктатор Му был совсем не похож на игуаньего Великого Ывзиря. Ничего общего.

В день потерянных вещей работники трамвайной отрасли выкладывают на остановках все незатейливые вещички, которые насобирали за год. И каждый житель города может обнаружить свою пропавшую в январе или лунатике лампочку для ловли мышей в подвале. Или старую визитную карточку, или перчатку, или даже самую обычную, но столь нужную в игуаньем хозяйстве пуговицу.

Чем можно объяснить то, что игуаны иногда теряли не просто чепуху вроде записок-упоминалок или игрушек-головоломок, но и довольно ценные вещи? Например, магические кристаллы, которые стоят весьма недешево. Объяснив потери тем, что игуаны по утрам бывают ужасно рассеянными?

Итак, кондукторы выкладывали вдоль трамвайных путей всё, что скопилось за год. На остановках ровными рядами лежали засохшие букеты чертополоха, игральные фишки и канделябры с зелеными свечами. Брошки, малярные кисти, летние шапки, осенние перчатки, оплетенные невесомой паутиной карманные радиаторы тепла, которые игуаны любят использовать в холодные дни года. Однажды я обнаружил на остановке возле реки Соль светильник эпохи Манью. Правила в этот день такие – каждый подбирает на остановках что хочет. Свою потерянную вещь найти и вовсе нереально. Хотя, конечно, иногда и такое случается… И потом, когда каждая игуана наберет себе достаточно потерянных вещей, все начинают делиться. Игуаны меняются вновь обретенными вещичками и чепуховинами друг с другом. Бывает очень весело. Смеются все – и маленькие хамелеоны, отыскавшие какие-нибудь совсем никчемные и заржавевшие старые коньки, и учителя мебиусных акробатических танцев, обнаружившие в потерянных вещах наборы для рыбной ловли. Чего там только нет. В результате таких ритуальных поисков и благородного обмена я стал счастливым обладателем не только светильника Манью, обладающего способностью изменять настроение своего владельца, но еще и отличной палитры и немного использованного набора замшевых красок. Помню, в этом наборе гордо присутствовало по меньшей мере сто восемнадцать оттенков зеленого цвета.

…Вспоминая день потерянных вещей, я замечтался. Да так, что едва не свалился вниз и не разбился насмерть. Но к счастью, сильно ударился хвостом о ребро на поверхности древней статуи, что вернуло меня в реальность. Да еще и руки поползли по страховочной веревке, которой я был связан со своим надзирателем. Боль вернула меня в нежеланную явь. Я снова был в сером городе. Я снова должен был разрушать древнюю статую с помощью тупого топора.

Краски, которые выступили на поверхности Короля или Шута совсем недавно и вдохновили меня, заставив вспомнить о родине и об упоительном чувстве безопасности, - они быстро погасли. Дождь кончился, поверхность статуи высохла и снова стала грязно-белой.

Я подумал, что расскажу об этом Мецце. Жаль, что я не могу поведать об этой громадной статуе грибному ребенку, это прискорбно, - но я же могу сказать Мецце, разве нет? Вечером, когда вернусь в нашу камеру. Я не без брезгливости осознал, что думаю об этой камере как об уютном месте. Почти как о доме. Странно, но так и было. Ко всему можно привыкнуть, даже к своей тюрьме.

Однако вечером, когда я вернулся в камеру, Меццы там не было. Директор театра балета, тот самый, что заблудился в Стрекодельфии, сидел в углу и тихонько раскачивался из стороны в сторону. На лице видны были следы побоев, я заволновался и спросил, что случилось. Далеко не сразу мне удалось добиться от него внятного ответа.

Дескать, Меццу увели куда-то в «серьезное место». Потому что она провинилась. В чем, спросил я?

В самом главном, бормочет директор. Она пыталась утаить кое-что от надзирателей. А ведь известно, что этого слуги Му делать не должны, ну просто, ни в коем случае…

- Ты можешь уже сказать, что случилось, в конце-то концов?

Я просто вышел из себя.

Они ее побили, сказал директор. Побили и увели. Ему тоже досталось, сказал директор, ведь он пытался ее защитить… Он сделал, что мог.

- Ты стал черным, - добавил директор. – Что значит этот цвет? То есть, хочу спросить – почему игуаны чернеют?

- Тебя и правда сейчас волнует именно это? Просто скажи толком! Объясни, что случилось?

И он наконец начал говорить, заикаясь и кашляя… То и дело уходя в какое-то и вовсе бессвязное бормотание. Из его бурчания мне удалось понять, что Меццу куда-то забрали. Ее увели с фабрики, где она в тот день работала. Пока ее уводили, он якобы слышал, что они собираются подвергнуть ее пыткам.

Чудовищным издевательствам. Мучительному наказанию.

Но за что?

Оказывается, она утаила нотную партитуру. Она не сожгла ее в специальной печке (собственно, в этом заключалась ее работа, как и работа любого другого слуги Му), а вместо этого решила спрятать, засунув в свой ботинок. Но этот обман заметили надзиратели. В городе запрещенного искусства нет ничего более противозаконного, нежели утаивание красоты. Попытки спасти красоту, желание уберечь любое произведение искусства и любую хоть сколько-нибудь изящную вещь от сожжения, потопления и расчленения – такие попытки приравниваются едва ли не к убийству диктатора. Нельзя совершить тут что-то более страшное. А Мецца именно это и сделала. Я поднял лапы к лицу, чтобы стереть выступивший на лице холодный пот, и увидел, что эти лапы от охватившего меня запредельного ужаса стали полупрозрачными. А я-то хотел рассказать ей о статуе древнего Шута. Или это всё же был древний Король?

Теперь уже ничего не расскажешь… Неизвестно вообще, что теперь с ней, в панике думал я. Где она теперь? Каким пыткам и допросам подвергается? Решат ли они, что ее можно перевоспитать? Или сразу отправят в утиль, попросту казнят?

Мне уже доводилось слышать, что в сером городе иногда проходят показательные казни «предателей» - отчаявшихся и сумасшедших с точки зрения здешней нормальности слуг Му, вытаскивающих из костров книги и картины… Вот и Мецца теперь… Зачем она это сделала? Почему директор театра решил, что она вытащила из огня именно партитуру? Он не ошибся? Всё это выглядело слишком нелепо, нелепо и страшно, чтобы быть правдой.

Ты уверен, спросил я? Уверен, что это была опера, и что она попыталась спрятать ее в своём ботинке?

Леввестрольны отлично умеют стрелять из лука, лазить в глубоких каменоломнях и выращивать синие кристаллы. Но они совершенно не умеют лукавить и врать. Понятное дело, спрятать украденную нотную партитуру у нее не получилось. Где уж…

- Я видел, это точно, - сказал бывший директор. – Я действительно это видел. Это была опера. Поверь мне, игуана, пожалуйста, поверь. Я правда разбираюсь в операх, в нотах. В партитурах. Там было написано – «Ореллон».

- Ты знаешь, что это за опера?

- Нет.

- А ты умеешь читать ноты?

- Разумеется, - и он даже гордо подбоченился, изменившись в лице. – Я умею читать ноты, но эта опера мне незнакома. Я был рядом в ту минуту, я видел, что она обнаружила нечто очень важное… Для себя… А может быть, и для всех леввестрольнов.

Мецца полна сюрпризов, подумал я. Ее скрытые цели всегда оставались для меня загадкой. И всё же риск был неоправданным, что бы там не значила эта опера «Ореллон» для нее и всех прочих леввестрольнов. Понятно, леввестрольны любят музыку. Настолько, что ради нее нужно было рисковать жизнью.

- Вот приблизительно так звучит увертюра, - сказал директор, после чего напел короткий завораживающий мотив. У него был неприятный голос, но музыка и впрямь оказалась хороша. Она ввела меня в состояние транса. Я успокоился, несмотря на полную неизвестность. Я не знал, что сейчас происходит с Меццей.

И в эту самую минуту открылась дверь, и ее швырнули в камеру.

Я увидел, что ее ноги уродливо вывернуты, губа разбита. Серую служебную одежду густо покрывала грязь и пятна крови. Но на лице ее блуждала мягкая невесомая улыбка.

28 сфумато. День Великого Ывзиря. Магический обряд эЭй

Я снова задумался о том, кем был для игуан Великий Ывзирь. И чем он отличался от диктатора Му по сути своей?

Ответ лежал на поверхности.

Ывзирь был для нас главным человеком в городе. Но никто его не боялся.

Каждая игуана оставалась свободной. Она всегда могла выбирать, что ей делать. Кое-кто проводил часы и даже целые дни, просиживая их на одном месте и молча греясь на солнце… Это не возбранялось, не считалось недостойным.

Другие сидели днями в конторах. Эти игуаны слишком любили деньги - а чтобы их получить, нужно было много работать. Такие игуаны всегда считались более удобными для Великого Ывзиря – об их деятельности в канцелярию регулярно поступали подробные отчеты. К тому же деньги, поступающие в казну, можно было тратить на детские приюты и богадельни, кроме того, на интеллектуальное развитие канцелярских работников. Насчет последнего я бы поспорил, ну ладно…

Ывзирь уважал свободу выбора, несмотря на то, что он был у нас главным. Но здесь, в сером городе, ни о какой свободе речь даже идти не могла. Диктатор Му был здесь главным, и я осознал, что стал его очень бояться. Страх тесно переплетался с ненавистью.

Разве можно было что-то подобное сказать об отношении к Великому Ывзирю? Нет. Конечно, нет. Поэтому день, который приходил в город в самом конце месяца сфумато, для игуан почти ничем не отличался от других дней. Мы, разумеется, знали, что этот день посвящен главному Ывзирю, и что по улицам города к вечеру непременно пройдет вереница канцелярских работников, которые почитали его больше всех прочих игуан, – да, мы знали. Ну и всё на этом.

Здесь же, в сером городе, каждый день можно было считать посвященным диктатору Му. Все слуги Му выполняли его волю. И все мы его боялись. Кроме, может быть, Меццы?

Ее привели, и я всю ночь не сомкнул глаз. Просто не мог спать.

На мой вопрос об опере «Ореллон» и пытках она только отмахнулась от меня, бормоча: «Да что ты, самая обыкновенная опера… Самые обыкновенные пытки… А сейчас отстань от меня, пожалуйста. Мне очень нужен отдых. Завтра тебе расскажу…»

Брр… И она погрузилась в небытие.

Было видно, что ее мучает сильная боль. Это мешало спать, Мецца то и дело просыпалась, и сном такое состояние назвать было трудно. Скорее она просто теряла сознание, потом приходила в себя, открывала глаза. Затем это повторялось снова, и снова… Мне оставалось только сидеть рядом, гладить ее по голове и смачивать губы водой из бутылки.

До утра оставалось совсем чуть-чуть, когда она в очередной раз пришла в себя…

- Какой сегодня день?

- Разве это важно? У игуан этот день посвящен Великому Ывзирю. Это хороший день, потому что ты очнулась. И я опять могу говорить с тобой. Пусть это будет твой день, Мецца.

Улыбаться она не могла, но я видел - ей хотелось улыбнуться. Она делала над собой усилие, она старалась растянуть губы в улыбке. Такие улыбки можно увидеть только во сне.

- У нас есть немного времени, пока снова не заработают эти балаболки… - сказала она.

Она говорила о механических руках-рупорах, которые в последнее время на ночь стали уползать в свои дыры в потолке. И не беспокоили нас. Хотя бы по ночам.

- Немного времени? Да времени у нас навалом, - ответил я. – Надеюсь, сегодня тебя не поведут на работу. Ведь у тебя, кажется, ноги сломаны. Мецца, ну зачем? Зачем ты попыталась спрятать эту оперу? Тебе ведь грозила такая опасность!

- Опера великолепна. Знаешь, я просто не могла удержаться. Схватила ее и спрятала. Жаль, что партитуру у меня всё равно отняли.

- Ну вот! – я просто не смог удержаться от того, чтобы не упрекнуть ее. – Стоило ли так рисковать!

- Стоило, - заметила она, не проявляя особенных эмоций. – Безусловно. А вдруг у меня что-нибудь получилось бы? Знаешь, когда я увидела партитуру «Ореллона», буквально первые несколько страниц, я сразу представила, как эту оперу можно поставить в театре у нас, в леввестрольих норах… Там, на первом ярусе, есть великолепный театр. Ты даже не представляешь, как было бы прекрасно поставить там эту оперу. Я еще не рассказывала тебе о том, как сильно леввестрольны любят музыку?

Она говорила как в бреду.

- Кажется, я об этом слышал, - ответил я. - И даже если не слышал бы, мог догадаться. Но ведь тебе, помнится, путь в норы заказан? Из-за той дружбы с великаном. Или забыла?

- Нет-нет… Не то. Всё не так.

- Мецца, я просто рад, что ты снова здесь, со мной… Черт с ней, с оперой.

- Как ты можешь так говорить!!! Это была завораживающая… это была бессмертная музыка! И теперь ее, скорее всего, просто сожгли.

И тут она заплакала. Этого я вынести просто не мог. Я сказал:

- Мы найдем другую оперу. И обязательно спасем ее. Главное, что ты снова здесь. И завтра тебя никуда не поведут… Ты останешься тут и сможешь отдохнуть. Твои ноги заживут, а потом мы придумаем, как сбежать. А об опере не грусти… Будет и другая музыка… Несмотря ни на что, здесь продолжает жить красота…

Я рассказал ей, как на шкуре королевской статуи выступили краски.

- Это было великолепно, - бормотал я, - красоту трудно убить… Конечно, жаль ту твою оперу, и другие оперы тоже жаль, только ты… Мецца, пожалуйста, не плачь. Мы отсюда выберемся... Правда…

Я просто не мог видеть ее слез.

-Теперь и я так думаю, - сказала она. – Это место может очень плохо повлиять на нас. То, что мы с тобой здесь находимся долго… это может стать необратимым. Это может сказаться… так, что лучше тебе вообще об этом не знать.

- Ты хочешь сказать… ты думаешь, мы станем такими же, как слуги Му?

- Я этого не говорила… И никогда так не думала. Но теперь, после того, как они издевались надо мной, после того, что мне пришлось пережить… Теперь я думаю иначе. Нам надо убираться отсюда, и как можно скорее.

- Сейчас тебе лучше отдохнуть, - сказал я. – Вечером, когда я вернусь, я…

- Этого может и не произойти, - заявила Мецца. – Так что перестань меня перебивать и выслушай, потому что мне трудно говорить. Я хочу провести обряд эЭй.

Я оцепенел.

Кажется, я что-то слышал прежде об этом обряде. Магический любовный обряд леввестрольнов.

- Это возможно? Разве можно проводить такой обряд с чужими? – только и мог спросить я. – И к тому же… разве… ммм… сейчас?

И тут Мецца улыбнулась, несмотря на мучившую ее боль. И сказала:

- Если ты о том, что мне пришлось пережить пытки, то… после обряда эЭй мне станет лучше. Намного лучше. А если ты про то, что обряд можно проводить только со «своими»… хм, что ты вообще подразумеваешь под этим словом? Конечно, любой леввестрольн может провести такой обряд с любым существом, с каким захочет. С ливитодом. С представителем птичьих людей. Даже с растением. И да, я проводила обряд эЭй с великаном. Просто потому, что я лишена всех этих глупых предрассудков, присущих моему народу. Ведь эЭй для того и нужен – для великого, полного, всепоглощающего соединения тех, кто иначе соединиться просто не может. Или ты… ты взволнован, потому что тебя пугает неизвестность? Ты просто боишься?

Я промолчал. Конечно, я не боялся… Я был как будто парализован… этим желанием провести со мной обряд. Прямо сейчас. Вот так. Внезапно.

Я и без того был рядом с ней, но она попросила приблизиться так, как только возможно. Я бы назвал это «расстоянием на одно дыхание».

- Надо спешить. У нас мало времени. Скоро сюда придут слуги Му, им нужно будет увести тебя. Очень может быть, что мы больше с тобой никогда не увидимся. Поэтому я так сильно и хочу увидеть твою душу. А ты заглянешь в мою.

Она легонько прикоснулась своим лбом к моему, мои глаза закрылись, и я увидел всё.

Я мог бы сказать, что испытал немыслимое удовольствие из всех возможных, мог бы сказать, что все беды и несчастья отступили… Но любые попытки как-то поведать о случившемся окажутся слишком бледными. Недостоверными. Рассказать о том, что я чувствовал во время любовного обряда эЭй, трудно, почти невозможно. Сначала я увидел огни, похожие на искры фейерферков и на стайки ночных светлячков. Потом услышал дивную тишину, ощутил самый ласковый, мягкий покой.

Я видел голубое небо, тот самый синий цвет, который искал, будучи худождевателем, пытаясь вычислить его и поймать, подсматривая на коже синих слепырей и в глазах чешуйников… Прикоснувшись к обряду эЭй, я узнал, какой синий цвет – настоящий.

Потом я проник в мысли Меццы. Это произошло так легко и естественно, что я только рассмеялся… Я стал Меццой, она стала мной. Я смотрел, как Мецца бегает по цветущим лугам леввестрольих нор, вокруг нее щебечут птицы и болтают стрекозы… Она мчалась, прыгая с кочки на кочку, прыгая и разбивая себе коленки, ее хватали за косы мудрые наставники, чтобы хлопнуть по лбу и отчитать за баловство. Она училась стрелять из лука и выращивать кристаллы.

Потом я увидел города и моря, они пульсировали, мерцали, они были полны трепета, они дышали жизнью.

Открыв глаза, я обнаружил прямо перед собой лицо Меццы, оно светилось от наслаждения и счастья… Ни следа боли, ни мысли о пережитых страданиях. Ни одного плохого воспоминания… Пока мы вместе, нам подвластно всё.

Она обнимала меня, обволакивала, прикасалась волосами, ресницами, поверхностью своей кожи…

А после это вдруг резко прекратилось, схлынуло, хотя мне больше всего хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось, а длилось столько времени, сколько я даже не мог себе представить. Если бы вечность состояла целиком и полностью из любовного обряда эЭй, то мне бы очень понравилась такая вечность…

Мецца отстранилась, отпустила мои руки. Оказывается, всё это время она обнимала меня, а мой хвост обвивался вокруг нее. От ее лица всё еще исходило довольно яркое свечение, но оно постепенно бледнело. А потом лицо и вовсе стало таким, как всегда. Я снова видел на ее щеке овальный синяк, вероятно, оставшийся после того, как ее побили из-за этой глупой оперы.

Она опять стала самым обыкновенным леввестрольном, если, конечно, к леввестрольнам применимо слово «обыкновенный». Она больше не была всесильным существом, управляющим дыханием ветра и жонглирующим вселенным, но она теперь была для меня тем, без кого я больше не мыслил собственной жизни. И я хотел теперь только быть рядом с ней, и я хотел только, чтобы она повторила обряд. Хотел чтобы она повторяла его снова и снова…

- Подожди… - я видел, каждая моя мысль для нее не секрет… - подожди, не жадничай. Ты только что пережил нечто чудесное, и вместо того, чтобы принять это переживание, хочешь урвать от чуда новый кусок. А это невозможно.

- Скажи, Мецца, что ты видела?

- Видела твое детство. Я не просто видела. Я была тобой. Ты разве не понял?

- Ну…я понял, понял… Ты когда-нибудь это повторишь?

Она сразу рассмеялась.

- Это не от меня зависит. Это обряд эЭй так захотел. Он сампожелал свершиться. Сила, которой трудно противостоять.

- Но разве не… разве это не ты захотела провести со мной этот обряд?

Она сказала:

- Подобными силами невозможно управлять. Они могущественны и прекрасны, в чем ты сам мог убедиться. Конечно же, я захотела, а разве можно не хотеть пережить это? Но прежде всего, это эЭй захотел, чтобы мы с тобой его провели.

Я молчал, стараясь прийти в себя. Возвращение в реальность проходило долго и тяжело, и меня спасало только ее лицо, которое было недалеко. Мне хотелось держать его в ладонях, и гладить, и петь, и покрыть поцелуями…

- Нам нужно подумать о побеге, - сказала она. – Когда мы были внутри эЭй, я увидела, что нам всё же суждено выбраться отсюда. Мы сможем выйти за пределы этого места. Хоть и без него…

И она кивнула на бывшего директора театра балета, о существовании которого я, признаться, совсем забыл.

- И без певицы Даи…. И без тех многих прочих, кто еще не успел стать слугами Му, - то есть стать ничем.

- И мы не увидим диктатора?

- Я не знаю, - ответила она. – эЭй лишь попутно отвечает на твои вопросы. Его предназначение – дарить счастье. Ты сам имел возможность в этом убедиться, разве не так? Я и без того сказала тебе слишком многое. И вообще, эЭй не любит, когда о нем говорят.

Ну хорошо, подумал я.

- Они скоро придут, - сказала Мецца. – О!!! Теперь они мне ненавистны… Знаешь, они били меня и приговаривали: «Бойся ледяных камер! Мы посадим тебя в ледяную камеру!» Всё твердили и твердили об этой ледяной камере. И о соленой воде. Знаешь, я действительно стала бояться… Самое плохое здесь – это страх. Я заново открыла для себя это чувство.

- Понимаю, - философски заметил я. – И всё же, не стоит так презирать собственный страх, ведь он дается нам не просто так.

Я ощутил явственный укол печали. И еще почувствовал нечто, что прежде не испытывал. Может быть, то была древняя ревность, о которой мне раньше доводилось лишь читать в книгах? Я снова вспомнил о великане, с ним она тоже проходила любовный ритуал эЭй. Мало того, что она последовала за ним в этот ужасный город, где мы застряли, где нам довелось испытать столько несчастий… Кто знает, с кем еще она проводила эЭй? Я готов был ревновать и к камню, если к нему прикасались с той же любовью, как и ко мне, ее руки…

Мои размышления оборвались - в нашу камеру нагрянули слуги Му. Они увели меня, Мецца осталась в камере.

Глава 35

29 сфумато. Якорь и появление птичьих людей

В тот знаменательный день я познакомился с ливитодом по имени Лимпецке.

Слуги Му отвели нас к статуе. Глядя на нее снизу вверх, я заметил: изменения, произведенные десятком-другим «разрушителей», хотя и видны, но всё же весьма незначительны. И это меня порадовало, потому что было почти физически больно думать о том, что подобная величественная красота может быть когда-нибудь разрушена.

Несмотря на то, что почти не спал ночью, я чувствовал себя полным сил. Конечно, эти силы было глупо, да и просто невозможно потратить на то, чтобы разрушать Короля.

К сожалению, надсмотрщик сегодня попался рьяный. Едва я начинал отлынивать от работы и размахивал своей киркой (сегодня выдали ее вместо топорика) не слишком интенсивно, он толкал меня в спину острой пикой. Если бы не толщина шкуры в этом месте, здесь скоро появилась бы рана, поскольку я часто нарывался на неприятности, и скорее имитировал разрушение, нежели по-настоящему разрушал. И все же порой я не мог не видеть, что сколовшиеся куски камня летят вниз… В масштабах огромной статуи был незаметен ущерб, но нельзя было отрицать его… У самых старых канцелярских работников есть поговорка: «Воздух точит камень, камень кормит воду, вода обнимает воздух». На место одних слуг Му придут другие. Диктатор Му не успокоится, пока статуя не будет разрушена до основания. Наверняка он убежден, он знает: она хранит в себе призрак радуги. Дожди в сером городе случаются нередко, и все как один они кажутся мне перламутровыми…

Я подумал - если мы с Меццей выберемся отсюда, если мы только сможем… Я подумал: отложу все свои цели относительно замороженного шапито и исполнения желаний. Я вернусь в город Игуаны и расскажу Великому Ывзирю обо всём.

О том, что совсем рядом с игуанами есть город, где методически, бездумно и зверски уничтожается красота.

Уверен, что Ывзирь не останется равнодушным, он что-нибудь придумает… Может быть, игуаны пойдут войной на серый город? Может, это и была та война, о которой твердила мне когда-то давно грибница?

Я разбивал статую и вспоминал недавние слова Меццы:

- Ты ведь даже представить себе не можешь, что такое настоящий холод, не правда ли? Тебе, игуане, это вряд ли знакомо. Так вот, они били меня и приговаривали: «Если ты еще раз попытаешься хоть что-то спасти от заслуженного уничтожения, тебя посадят в ледяную камеру. Заключат в глыбу льда. Там от тебя больше не будет вреда. Тебя заморозят в назидание грядущим поколениям. Тебя будут показывать слугам Му через сотни лет и говорить – смотрите, вот что стало с тем глупым леввестрольном, который хотел сберечь партитуру оперы «Ореллон»»… Я слушала этих сумасшедших фанатиков, слушала и слушала, поскольку просто не могла заткнуть себе уши, и я знала, что им достанет безмозглости выполнить угрозу…

Услужливое воображение тут же подсунуло мне картинку – я увидела себя замороженной в синей ледяной глыбе. Не то что бы я боялась, игуаний хроникер. Не то, что бы я боялась. И всё-таки это не та смерть для меня, которой я бы хотела. Мы должны выбраться из серого города и рассказать всем о том, что здесь происходит…

Как я уже говорил, в тот необычный день моим напарником стал ливитод по имени Лимпецке. Так, по крайней мере, он представился, если только я верно его понял.

- Царство остановившегося времени, - бурчал Лимпецке, размахивая своим топором.

Он был очень маленьким, этот ливитод, но меня всё же удивил его рост. Помнится, ливитоды ведь были совсем крошечными. Этот сравнялся ростом со среднестатистическими слугами Му. Безусловно, он уже не выглядел таким микроскопическим, был скорее похож на карлика, чем на жука. Возможно, эта зараза превращения в нечто серое, невнятное, средненькое. Эта заразная болезнь, эта дрянь коснулась даже ливитодов.

- Остановившееся время? – спросил я. – Ты о чем?

- Ты ведь игуана, так? – спросил в свою очередь, он. – Игуаны, насколько мне известно, кое-что понимают во времени. Они… то есть вы… хорошо его чувствуете. Неужели ты не сознаешь, что в этом городе со временем серьезные неполадки?

- Ну… - я задумался. – А что именно не так? Меня здесь печалит здесь столько всего, что о времени... о нем побеспокоиться я просто не успел. Разве что заметил вот что – когда нас отводят на «работу», время течет медленно. Невыносимо медленно. Вот и сегодня, честно сказать, мне хочется как можно скорее вернуться в камеру. Там осталась моя подруга – ее вчера подвергли пыткам. Я с ума схожу от беспокойства. Она украла оперу, знаешь ли. Говорит, опера была очень красивая. Но ведь тут очень трудно хоть что-то спасти.

- Я бы сказал – невозможно. Но не это самое страшное. Самое страшное то, что время здесь замедлилось… - уверенно заявил Лимпецке. – И чем дальше, тем медленнее оно будет течь. Если это не остановить, то серый город станет недоступен для остального мира. Город Запрещенного искусства будет сам по себе, а прочий мир – сам по себе. Сообщение между ними будет утрачено. Отсюда нельзя будет попасть извне, и наоборот. С одной стороны, это хорошо. Это значит, что после этого слуги Му не будут тащить всё искусство, что плохо лежит, из соседних городов и деревень. Но ужасно другое. То, что те из нас, кто еще не оскотинился и не превратился в слугу Му, например, как ты, - да, я вижу тебя, я, ливитод Лимпецке, и я вижу, что ты уже на грани твоих возможностей, - те из нас, кто не стал настоящим слугой Му, не смогут выбраться из города. У них не останется никакой надежды на спасение. И каждый из них будет методично и ежедневно жечь, кромсать, рушить. Предавать, наушничать, совершать подлости. В городе скопилось немало шедевров, и все они будут уничтожены. Если не остановить диктатора Му. Так вот, если время в сером городе окончательно встанет, если оно совсем омертвеет, то Му уже никто не остановит.

- Неужели ничего нельзя сделать? – спросил я. – То есть я хочу спросить тебя, как ливитода, знающего о времени многое: может, всё же можно повлиять на неправильность течения времени? Ведь вы, вроде, на это способны?

- Ливитоды могут направлять время в разные стороны. Назад. Вперед. И да, мы умеем немного регулировать время. Мы могли бы что-то сделать и здесь, хотя здесь ситуация стала слишком запущенной. Время настолько затормозилось, что потребуются усилия многих ливитодов.

- Ну что ж? Думаю, можно будет отыскать здесь твоих сородичей.

- Ты не понимаешь… Чтобы привести в порядок здешнее время, нужны даже не десятки… сотни ливитодов.

- Сотни?

- Да. Иначе никак…

- Но послушай… Если это так важно, может, хоть что-нибудь попытаешься сделать? Ты сам, пусть даже ты пока один? А мы с моим другом попытаемся найти других ливитодов? Лишь бы справиться. Выбраться отсюда.

- Не обещай того, чего не сможешь выполнить, - с грустью сказал он. – Как вы сможете найти в городе других ливитодов? Или других игуан, или других леввестрольнов? Как можно найти тут хоть что-то? Если днем мы все выполняем свой рабский участок работы, а по ночам сидим в камерах? Так что ничего у вас не выйдет. А один я не смогу. Я обладаю слишком незначительной силой, чтобы в одиночку проводить манипуляции со временем.

И он действительно ничего не успел, так же как и я, потому что оборвался сам наш разговор.

В тот день и в самом деле случилось важное событие. Из плена в городе запрещенного искусства нас спасли птичьи люди. Спустившиеся с небесного острова.

…Потом я рассказал нашим спасителям, что когда-то прежде был знаком с их королем. Поведал в вольной беседе… Было стыдно признаваться, что в городе Игуаны предводитель людей, которые сейчас спасли меня и Лимпецке, сидел пленником в птичьей клетке. И хоть я в этом нисколько не был виноват, всё равно почему-то чувствовал вину. За всех игуан. Но это - болтовня, чувство вины – это случилось позже… Потом.

А сначала произошло вот что… Сначала с туманного неба вдруг спустился мокрый якорь, сплошь покрытый ржавчиной.

Я глазам не поверил, когда увидел его. Подумал, что у меня галлюцинация. Но мой напарник, ливитод по имени Лимпецке, грубо пихнул меня в бок. И я понял, что он тоже заметил этот якорь, похожий в небесной дымке на фрагмент сновидения. И всё же, до этого сновидения вполне можно было дотянуться. Как ни странно, наш надзиратель не заметил якорь. Хотя, возможно, и не странно. Краем глаза я увидел, что он в это время как раз поглошал свой обед - маринованных светлячков из банки. Возможно, этот удивительный якорь обладал способностью показываться тому, кем он хотел быть замеченным. А поскольку королева рассказала, что наши спасители время наблюдали за нами в подзорную трубу, прежде чем опустить якорь, становится ясно: им было важно спасти нас, а не нашего надзирателя.

Якорь был великолепен – украшенный резьбой и инкрустацией из драгоценных камней. Позже, много позже, я спросил у птичьих людей, просто не мог не спросить – для чего на небесных островах нужны подобные якоря? Просто я узнал, что такие якоря есть почти на каждом острове… Понятно, что якоря могли быть использованы не только для таких несчастных пленников, как мы с Лимпецке, но для каких-то иных целей. Потому-то я и спросил.

- Мы пользуемся якорями, украденными со старых морских кораблей, - ответили мне птичьи люди.

- Но для чего? – спросил я.

- Всё просто – мы делаем это точно так же, как прежние мореплаватели, которые хотели бросить якорь, - объяснили птичьи люди. - Они бросали якорь, и судно останавливалось в гавани. Вот и мы со своего воздушного острова тоже бросаем якорь – и садимся на поверхность озера, или на реку. А можем зацепиться якорем за дерево. Можем зацепиться за флюгер или трубу на крыше приветственного, дружественного дома… Мы редко, крайне редко бросали якорь в городе Игуаны. Поэтому ты так и удивлен. А ведь между тем, наличие якоря в инвентаре воздушных островов дело самое обычное… Думаю, и так ясно, почему мы избегаем появляться в вашем небе? Потому что раньше мы пытались … и – не стану говорить, чем это закончилось. Вы сажаете представителей нашей расы в «птичьи» клетки!

Я тогда был так растерян, так сбит с толку всем происходящим, что просто не смог придумать, как ответить.

- С нашей точки зрения это просто варварство!!! – не унимался один из обитателей воздушного острова.

- Зачем же тогда вы нас спасаете, если уж считаете варварами? - вмешался Лимпецке, - делая это довольно мягко, но одновременно уверенно – такое сочетание было ему свойственно, я потом заметил, он всегда так себя вел в щекотливых ситуациях.

- Мы спасаем вас, потому что просто не можем иначе, - ответил птичий человек.

Всё это было потом – и светлые, тонкие, встревоженные лица небесных людей в необычной одежде и обуви… И сладкая вода в мерцающих стеклянных сосудах, которые нам поднесли, чтобы мы могли быстро успокоиться и утолить жажду. Всё было потом, и в том числе слова кого-то из птичьих людей: «Мы стараемся спасти из серого города всех, кого можем. Сегодня нам представилась столь удачная возможность, что мы просто не могли ее упустить. И Колосс, где вы находились, нам в этом помог.

- Колосс? – спросил Лимпецке.

- Статуя Шута, которую, как и всё красивое в сером городе, Му пытается разрушить, - ответил небесный человек. – Королева приказала нам спасать всех, кого мы только сумеем, но это довольно опасно. Поскольку многие из пленников диктатора уже безнадежны и встали на его сторону, они стреляют в нас и оказывают нам всяческое сопротивление…

Мне хотелось сказать им только одно – что там, внизу, осталась Мецца, за которой непременно нужно вернуться, которую надо спасти. И я сказал об этом, конечно…

Но всё это было после.

А сейчас – сейчас меня и Лимпецке с помощью якоря просто подняли на один из небесных островов. Я попал на небесный остров впервые в жизни, но даже не это было главным. Главным было то, что я вдруг погрузился в приятное и почти безграничное ощущение эйфории, которую омрачала лишь мысль о Мецце. Но меня-то они спасли, а значит, спасут и ее.

Тридцатое сфумато. Порядок времен года – зима, осень, лето, сфумато и снова весна, затем снова зима, и так далее

Здесь, прежде чем продолжить свою историю, я вынужден сделать паузу.

Я остановлю не только себя, но и читателя в ту минуту, когда меня, крепко вцепившегося в якорь, поднимают на небесный остров…

Мог ли я, покидая столь мирный и рутинный город Игуаны, предположить, что меня будут ждать все эти захватывающие и странные приключения? И не побоюсь этого громкого слова – все эти бедствия? Вряд ли, потому что я стремился только к замороженному шапито. Но вместо этого умудрился попасть вовсе не в шапито, а в самые различные переплеты и переделки, от подвала коллекционера рептилий и Приюта воображаемого моря – до подвластной диктатору Му территории.

И вот теперь меня поднимают на небесный остров… Настоящий небесный остров… Древние составители игуаньих хроник написали бы «из плоти и крови». Но я напишу иначе – «из земли и корней».

Потому что именно так он выглядел снизу, я смотрел на него, пока меня поднимали, и это было так естественно в моей ситуации, - не вниз же мне смотреть, в конце концов, ведь я же боюсь высоты…

Игуаны – неутомимые созерцатели. Созерцание как таковое, а также описание и отображение увиденного во всех его возможных ракурсах и полутонах – основа основ их жизненной философии.

Поэтому игуаны почти также часто как хамелеона меняют цвет своей шкуры, приспосабливаясь к увиденному… Переваривая впечатления… По той же самой причине игуаны склонны к худождеванию. Они любят фосфорную соль так сильно, что ради ее производства готовы работать на заводах, а это так скучно…

Что касается их любви к ярким краскам и худождеванию, здесь они вроде похожи на леввестрольнов, в чьих норах, увы, мне так и не довелось побывать из-за не слишком удачного стечения обстоятельств. И всё же, не могу не высказать одно наблюдение – по натуре своей игуаны более спокойны, нежели леввестрольны. Ведь они, как я понял во время пребывания в Приюте воображаемого моря и в процессе общения с Меццой, порой создают вокруг излишне много суеты… Так много действуют, словно стремятся и впрямь объять необъятное. Они с магическими кристаллами возятся, и из глины лепят, и глыбовидных улиток дрессируют – как бы Мецца не старалась это отрицать, один из леввестрольнов, с которым я познакомился в приюте, проговорился мне, по крайней мере, о четырнадцати способах дрессировки глыбовидок… Игуанам же больше по душе созерцание. Они даже в священный день возращения жабр отнюдь не спешат вернуться в море… В этом смысле я, конечно, не слишком типичная игуана, раз уж решил покинуть уютный город и отправиться в путь. Сейчас мне уже кажется, что это случилось так давно…

Туркиус тоже – нетипичная игуана. Впрочем, это не отменяет нашей с ним любви к такому занятию, как созерцание. Поэтому я и решил сделать паузу. Прямо сейчас, в этой части своей хроники.

Пусть внимательный читатель вообразит меня, крепко вцепившегося в якорь, которые небесные люди поднимают на свой воздушный остров… Я-то всегда думал и представлял себе, будто эти острова – некие ажурно-кружевные корабли,неспешно плывущие по небу. На деле выяснилось, что отчасти так оно и есть. Но сейчас, подняв голову, я видел лишь комья земли, застрявшие в огромной массе переплетенных корней. Каких только корней там не было. Толстые и тонкие, прямые и змеино извивающиеся.

В ноздри мне ударил сырой, сильный и холодный запах глины и гнилого дерева. Именно так выглядело дно острова – хаотическое переплетение корней. Это было похоже на зрелище, встречающее тебя, если вытащить из цветочного горшка ком земли вместе с разросшейся до предела корневой системой растения. Не слишком эстетичная картина, обнажающая неряшливую изнанку платья, которую обычно видеть не приходится. Впрочем, что это я… бывает одежда, изнанка которой обработана столь искусно, что такой плащ без ущерба для твоей аккуратности носить и наизнанку, и налицо…

Словом, я хочу сказать, что помню – нас поднимали на остров медленно… Дно острова казалось неприглядным. Куски глины и чернозема сыпались мне на голову.

Самое время сделать паузу в повествовании, подумал я. А поскольку случилось это в день «тридцатое сфумато» по игуаньему календарю, невольно подумал – что же всё-таки последует дальше?

Если учесть, что у леввестрольнов месяц сфумато называется – сонь, а у небесных людей, которые спасли меня и ливитода Лимпецке, сфумато почему-то назван аутодафе, то дальше по календарю обычно следует месяц перевертыш.

Это более спокойный месяц, нежели сфумато. Рыбы, хоть с колесиками, хоть без, с неба уже не падают. Можно сказать, что именно в этом месяца иногда начинается весна, хотя зачастую месяцы приходят в город Игуаны в той последовательности, в которой им вздумается. И тогда весна случается зимой, а зима летом. Иногда месяцы, наоборот, словно бы делают над собой усилие и являются в город в правильной последовательности, так, как это прописано в древних календарях. В принципе, никакой нужды в этом нет - в канцелярии Великого Ывзиря давно запротоколировано, что месяцы могут менять друг друга как им вздумается, и это никак не отражается на повседневной жизни города. Потому что каждый год календарь пишется заново. На то и нужен составитель игуаньей хроники, которым на данный момент был я…

Несмотря на то, что игуаньи месяцы всегда были склонны играть в чехарду и путать очередность своего появления на сцене, они всё же порой сохраняли для истории и являли миру свои исходные черты. Так, у сфумато оставалась его дымка и снег, его падающие с неба рыбы на колесиках и его непредсказуемость. Месяц враль почти всегда был таким жарким, что асфальт в городе плавился, а в январе неизменно приходил день выпрашивания у моря жабр. Поэтому про враль все знали – даже если в этом месяце случайно пойдет снег, враль всё равно будет самым горячим в году. Настолько горячим, что в особенно разогретые дни даже очень холодные игуаны, чтобы остаться в здравом уме и твердой памяти, вынуждены будут обрести внутри себя надлежащую огнеупорность.

Первый листвень и второй листвень обычно приходят друг за другом. Они заставляют многих игуан захлебываться от абсентной Ысти. Листвень неизбежно приводит к тому, что бары и маленькие притончики с ветряными мельницами на вывесках начинают заполняться игуанами-бездельниками. Бары заполняются игуанами, желающими абсента, примерно с такой же скоростью, с какой лужи заполняются водой в сильный дождь. Худождевателям особенно трудно, и они передвигаются по дням первого и второго лиственя со скоростью улитки. Месяц первой, второй либо одиннадцатой улитки приходит позже, поэтому о нём я вспомню и расскажу потом.

Сейчас же лучше вернуться мыслями в листвени…Эти многоцветные, тонкие и многоступенчатые месяцы похожи на пластинку для старых джуммафонов, тех, что так любят шлифовать своими замшевыми платочками коллекционеры из бывших работников трамвайного депо. Как ни крути, но стылые листвени похожи на такие пластинки, нежные и звонкие, словно кондитерские блинчики. Для того, чтобы распознать всю прелесть такого месяца как листвень, требуется вдохновение. Оно, как известно, всегда найдется в закромах у худождевателей, которые не случайно столь самозабвенно любят листвени, как первый, так и второй. Именно худождеватели пляшут и поют едва ли не каждый литвень, и именно их он разит наповал своей всепоглощающей тоской, своей густой и сладко-горькой эстетикой увядания. С каждого листа, который в это время года падает с деревьев, прямо-таки пахнет разрушением, окончанием, древностью, истлевшими веками, старыми салфетками, грязными кофейниками… Качели в парке ржавеют под дождем, мокнут куклы и секретные шифровки из канцелярий Великого Ывзиря, которые больше никто не сможет прочитать, да и не нужны они никому.

Листвень никогда не совпадает с весной, ну, во всяком случае, почти никогда… Если даже и случается подобное совпадение, то весна совсем не похожа на весну, ее цвета выходят сглаженными и тусклыми, а поступь, обычно такая гордая и веселая, становится похожа на недоразумение, словно по улице шагает уже не королева, а хромоногая нищенка…

Поэтому листвень обычно старается появиться в календаре осенью. Как я уже говорил, худождеватели очень любят первый листвень, собирая его краски с утра до поздней ночи. Ну а второй листвень и вовсе приводит к тому, что Слизнекрылая набережная кипит, словно переполненный котел. Худождеватели делятся друг с другом вновь обретенными красками, идеями, оттенками. Им не жаль. Им совершенно не ведома жадность, потому что они знают точно – красок, подаренных лиственем, хватит на всех…

Конечно, Ысть, которая посещает в листвене как худождевателей, порой по собачьи воющих прямо рядом со своими мольбертами, так и фабричных трудяг – эта Ысть имеет мало общего с Ыстью январской. В начале года, после праздников начала годового цикла, игуаны грустят совсем мало и довольно быстро возвращаются к нормальному жизненному ритму. Но листвени – дело другое. Они и на лунатик не похожи, поскольку лунатик заставляет вести себя странно лишь малую часть игуан.

Листвень же поражает всех без исключения, словно ржавчина... Пекари сидят возле своих печей и предаются тоске, вроде бы беспричинной… Трамваи дружно останавливаются, а кондукторы и водители, приплясывая, звеня бубенцами и хлопая хвостами о булыжные мостовые, идут в ближайшие трактиры. Там всегда наготове самый зеленый и самый крепкий абсент. В другие месяцы он вызревает на дне глубоких подвалов, хранимый абсентозаведывателями. Он мирно прячется там, в темноте, спрятанный, сцепленный, скукоженный внутри стеклянных банок, крынок, бутылей, двусторонних монет. Абсент мирно спит, как и положено яду, вызывающему как успокоение, так и злобные галлюцинации… Всякая игуана знает о том, что асбент лучше не пить, а уж если пьешь, то делай это из большой крайности и помни при этом о последствиях. Ты можешь забыть своё имя, бросить в пустом парке доверенный тебе трамвай, замучить на клетчатой трактирной скатерти ни в чем не повинного хамелеона.

Таков уж листвень, пробуждающий Ысть. И первый, и второй. Многие худождеватели и специалисты по часам-моноклям немало поломали голову над тем, почему именно листвени так действуют на игуан. Но, видно, голову ломать недостаточно, чтобы найти всему объяснение, чтобы отыскать ответ. Кое-кто даже утверждает, что есть и обратное воздействие – игуаны тоже действуют на листвени.

Теперь, оказавшись на небесном острове, я понимаю – грустить так сильно и так беспричинно не было нужды. Если бы другие игуаны могли видеть то же, что увидел я, они бы знали – их Ысть не стоит выеденного яйца. Легкость небесных островов, ветер, веющий вокруг, деревья, растущие на этой высоте, далеко от приземленных забот – всё это способно исцелить любую печаль. А уж если бы игуаны знали о диктаторе Му, они и вовсе поняли бы, что не стоит зря переживать из-за падающей с деревьев и кустов листвы.

Листвень действительно приносит много листопадности, что тут говорить. Но наличие города запрещенного искусства под боком у города Игуаны заставило меня задуматься о том, что предаваться Ысти по недостаточно серьезной причине по меньшей мере неразумно…

Но сейчас мне всё-таки нужно вернуться к лиственям. В листвени… Потому что когда-то и я был самой обыкновенной игуаной, живущей в своем родном городе. И если в первый листвень я просто чувствовал сильную беспричинную тревогу, то когда в город приходил второй, Ысть затапливала мою душу, словно волна. На грудную клетку словно давил великан, позвонки трещали, шкура зудела от электрических разрядов. Впрочем, скажу сразу, даже второй листвень не заставлял меня слететь с катушек… Ну разве что, я слегка замедлялся. Нет, я не шел на прогулку по городу, я не направлялся в бар за порцией абсента, я не шел в медитативные лаки за новыми синими кристаллами или порцией медитативной соли. Я просто сидел возле окна и смотрел, как листопадит огромный платан возле шестикрылого фонаря. Я называл этот фонарь шестикрылым, потому что в сумерки свет исходил от него таким образом, что его потоки и правда были похожи на птичьи крылья.

Листья падали, и с них стекали краски. В то время, когда я пытался худождевать, я начинал различать на них новые оттенки синего, серого и золотого. В этом листья помогали мне, однако они же заставляли сердце биться быстрее, именно они заставляли волноваться и тревожиться, они сгущали беспричинную Ысть… Позже, когда я стал составителем календаря, такие дни были для меня особенно непродуктивны. Но я знал, что в листвень вряд ли придет посыльный из канцелярии. Там ведь тоже всё приходило в упадок, никто серьезно не работал, а больше просто делали вид… Листья падали и падали с платана, потом начинался дождь, а потом некоторые из листьев возвращались назад, на ветки. Очень возможно, что это был просто обман зрения, галлюцинация, которую любят иногда насылать деревья. Как бы там ни было, возвращающиеся на ветки листья платана падали с них снова.

Опавшей листвы было очень много, и дворники не справлялись с работой. Однажды я заметил, что серокожая игуана в спецовке дворника восьмого разряда увязла в куче палой листвы почти по колено.

…Такими были листвени… И даже хорошо, что их иррациональность вскоре уступала место тишине и месяцу улитки. Любая игуана вам расскажет, что месяц улитки иногда приходит осенью, иногда весной, но очень редко бывает грустным.

В месяц улитки всё возвращается на круги своя. Игуаны возвращаются к обычным делам, бары пустеют, об Ысти никто и не вспоминает – слишком много дел, слишком много новых впечатлений. Никто и не думает больше об абсенте, река Соль снова темнеет от фабричных отходов, фосфорные кристаллы исправно вырастают на каждом конвейере, канцелярские крысы трудятся в канцеляриях, а Великий Ывзирь следит за тем, чтобы все в игуаньем городе чувствовали себя спокойно и уютно. Иногда месяц улитки приносит дожди, иногда – сильные тусклые ветры, но никогда – листопад. Месяц, как следует из его названия, уже не имеет, да и не может иметь, никакого отношения к листьям и листопадам. Он рассказывает лишь об улитках. Они в это время ползают целыми стадами и маленькими выводками не только на Слизнекрылой набережной, забираясь прямо на брошенные худождевателями палитры и заползая в их сумки, битком набитые картинами. Кроме того, месяц улитки связан с такими понятиями, как медлительность и беззащитность. В это время в дождевых лужах устраивают свои нелогичные танцы головастики и уже слегка набравшие жизненную силу лягушата. Именно в месяц улитки птицы предпочитают выводить птенцов. Разумеется, в леввестрольих норах или городе, например, Имаго, месяц улитки может проявлять себя совершенно иначе, но у нас было именно так.

Я задумался о том, что беззащитность месяца улитки способна говорить не только об улитках как таковых. Ведь слабыми и хрупкими могут быть не только улитки, но даже города, и небесные острова тоже. Мне внезапно пришла в голову мысль, что и серый город с его устоявшимися понятиями и ненавистью к любой красоте и искусству тоже может быть хрупким, как птичье крыло… Например, диктатор Му может заболеть или потерять память… Или просто умереть… Он же смертен, в конце-концов… Существует и такой, пусть и невероятный вариант: дикатор Му может изменить свои убеждения. А поскольку в городе Запрещенного искусства всё зависит от его убеждений, то вполне вероятно, красота там перестанет подвергаться гонениям… Вот к каким мыслям привели меня воспоминания об улиточьем месяце… Уж лучше бы я вспомнил о январе или пестром, словно крышка шапито, кшыштопе. Кшыштоп настолько разноцветен, что рождает много анархии, странностей и призраков всех мастей. Хорошо, что он аномально короткий и, вопреки здравому смыслу, длится всего одиннадцать дней…

Надо сказать, что хоть я и не мог забыть о Мецце, которая осталась в такой опасности там, внизу, в сером городе, я не утратил своей способности отвлекаться на отвлеченные размышления. Я всё еще мог помедитировать о сфумато, величественно снисходящим на игуаний город в промежутке между летом и весной, об этом необычном и дымчатом месяце, когда пожилые игуаны-пенсионеры либо теряют кожу, либо линяют, либо впадают в спячку.

А ведь были еще и другие месяцы – хлюпень, осенний глашатай прохлады и покровитель дождей, и весенний перевертыш с его необъяснимыми метаморфозами, и драгонгаст с ветрами и вызывающей аллергию пыльцой цветущих растений, и вертопрах, и март, когда удобней всего обновлять старую черепицу на крышах домов. Все эти месяцы, играющие в чехарду, танцующие, плачущие, тлеющие и смеющиеся внутри игуаньего года, были мне одинаково дороги. Но сейчас, когда меня спасли птичьи люди, я знал – едва ли не самым важным месяцем станет тот, когда я спасу Меццу из серого города. И еще я знал – наступил перевертыш.

Первый перевертыш. Аудиенция у королевы птичьих людей

Первый день этого въерошенного и низкочастотного месяца, промежуточного между весной и второй по счету зимой, начался с того, что спасители, которые подняли меня на один из воздушных островов, отвели «спасенного ящера» (что поделать, так уж они обо мне говорили) прямиком к королеве.

Вы можете спросить о том, что же стало с ливитодом Лимпецке? Произошло нечто необычное и одновременно обыкновенное: едва мы оказались на острове, к нему вернулись его нормальные размеры, то есть он стал очень маленьким, больше похожим на жука, нежели на человека. Его положили в коробочку и куда-то унесли. Я не стал сопротивляться этому, потому что был уверен – с Лимпецке, как и со мной, всё теперь будет благополучно. Всё плохое закончилось. Здесь, на острове, мы с полной безопасности.

Ну а меня, как я уже сказал, представили королеве.

То, что она королева, я понял сразу – увидел, как говорится, невооруженным глазом. Не было дворца. Но меня провели по мощеной булыжником дорожке между очень высокими причудливыми зданиями, каждое из которых вполне можно было бы назвать дворцом. Их величие и великолепие я смог в полной мере оценить после, а пока же был чересчур ошеломлен, сбит с толку.

И вот я увидел ее. Собственно, вначале я вообще не различил ее хрупкую фигурку среди обилия цветущих розовых кустов. Она сидела на самом обыкновенном стульчике, больше похожем на табуретку, а вовсе не на троне. Но в том, что передо мной королева, не было никаких сомнений.

Но сначала я увидел удивительное дерево за ее спиной. Видимо, это было то самое гигантское древо, на корневой системе которого держался весь небесный остров, точнее, его основа… Я присмотрелся к дереву – оно принадлежало неизвестному мне виду. Причем даже издалека я мог различить, что листья на нем росли самые разные – всех размеров и цветов, от царственного пурпура до глухих оттенков очень зимней и холодной зелени.

Листья были громадными и крошечными, с прожилками и без них, с прорезями и цельные, закрученные в искусные спирали и совсем плоские. Эти шелестящие, нежные и плотные листья самых различных форм и расцветок крепились к веткам, балующим взгляд избыточностью силуэта – одни ветви были похожи на прямые руки, взметнувшиеся к небесам, другие напоминали змей своей извилистостью, иные рассыпались в воздушном пространстве ожерельем и паутиной…

На этом дереве нашли прибежище многочисленные зверьки и существа, которые я не возьмусь отнести к царству животных, столь необычно, на мой взгляд, они выглядели… Я увидел на нижней ветке маленькую синюю обезьянку, - она с любопытством смотрела на меня, доедая металлического жука. На голове у нее было что-то вроде колпака – то ли шутовской колпак, то ли шапочка ручной вязки…

На ветках сидело множество птиц, но все они молчали. Других зверьков я вовсе затрудняюсь описать - они не только выглядели странно, но еще и прятались в листве. Снаружи торчали где хвост, где лапа, где коготь. И лишь глаза их всех, несмотря на различия, смотрели на меня одинаково – с изумлением и любопытством. Неужели я – первая игуана, которой довелось попасть на небесный остров?

У подножия древа пышно росли розовые кусты, о которых я уже упоминал, а среди них сидела королева.

Таких красивых роз мне прежде не доводилось видеть – приглядевшись, я увидел, что внутри раскрывшихся соцветий сидят крошечные существа. Их мудрые лица казались очень приветливыми и добрыми. Но вот королева окликнула меня, я наконец-то осмелился взглянуть и на неё.

Сначала она показалась мне очень хрупкой и маленькой, и лишь после я осознал, насколько она величественна – и словно по волшебству, плечи ее уже казались широкими, лицо – надменным.

Золотые волосы, уложенные великолепными струящимися локонами, струились до самой земли. Лицо было разделено надвое – левая половина была выкрашена каким-то растительным гримом и оставалась темной, печальной, правая олицетворяла свет. Глаза, огромные и глубокие, жадно впились в меня щупальцами расширенных зрачков – она просвечивала меня, словно канцелярский рентген.

Длинные руки с тонкими пальцами были буквально унизаны браслетами и перстнями. В волосы тоже были искусно вплетены цветы и драгоценности, как черные, так и белые, как переливающиеся, так и тусклые… Она источала благовония, - видно, каждый ее локон и каждый лоскут кружева или кусок меха в ее наряде был пропитан неким определенным ароматом. Когда она шевелилась, до меня долетали пленительные и мягкие запахи, среди которых я был способен определить далеко не все.

Я почувствовал ароматы болотных лилий и водяной топи, корицы и сандала, амбы и раненой пыли, которая появляется на крышах домов и шляпах трамвайных контролеров лишь в месяц лунатиков. В этой густой, пряной и опьяняющей смеси слышались ноты тмина и укропа, неких неизвестных, но очень пахучих цветов, чернослива и дыма. Из-за столь густого облака ароматов казалось, что королева одновременно и угрожает тебе, и приветствует, и отталкивает, и приглашает… словом, я был сбит с толку.

Мне также неясно было, сколько ей лет. Я не разглядел на ее лице морщин. Однако оно при этом не казалось юным, а взгляд был слишком умудренным жизнью, старушечьим… Если бы кто-то спросил у меня, маленькой игуаны, как я представляю себе королеву океана, наверное, я описал бы нечто похожее на то, что видел сейчас перед собой. В птичьей королеве было что-то от водной стихии – и хотя кожа ее не была голубой, как у Меццы, и вообще неизвестно, какого цвета она была, потому что лицо, как я уже говорил, было раскрашено темными и светлыми красками.И всё равно, хотя и одежде ее я не находил оттенков голубого и синего, в ней явно виделось мне что-то, напоминающее о поверхности воды в жаркий день. Воды, жадно отражающей солнечный свет. Однако, как ни крути, она всё же была властительницей воздушной стихией, птичьей королевой, жительницей небесного острова… Причем здесь вода? Я не мог пока понять…

Опустив глаза, я увидел торчащие из-под расшитого кружевами и бахромой подола ее королевского наряда ноги… Они ужасали – раздувшиеся, опухшие, серые, напоминающие слоновьи… Правда, слона я видел лишь в зоопарке… Но эти ноги, действительно, как будто принадлежали не ей. Они были обуты во что-то, похожее на деревянные подставки для передвижения по льду. Много позже, когда мы гуляли с королевой по острову, я замечал, что эти жуткие ноги как будто бы не мешали ей ходить и не доставляли никакого неудовольствия. Передвигалась она, конечно, не слишком быстро, но и не медленно. Словом, точно так же, как я и другие обитатели острова. А из-за тактичности я не стал спрашивать, что у неё происходит с ногами…

И всё-таки, несмотря на двойственность впечатления, она выглядела очень доброй, нежной и отнюдь не походила на воительницу. Видимо, на этом острове я нахожусь в относительной безопасности, подумал я тогда.

Здесь меня не будут пытаться съесть и не заставят уничтожать ни в чем не повинные произведения искусства.

- Я хочу тебя проверить, составитель календаря, - прищурившись, заявила королева.

- Проверить?

- Да. Должна тебе признаться… Являясь властительницей воздушных островов, я просто не могу смотреть спокойно на то, что происходит в городе Запрещенного искусства.

- Согласен с вами, - ответил я. - Там осталась моя подруга. Это леввестрольн, зовут её Мецца.

- К сожалению, когда мы тебя спасли, - продолжала королева, - кроме тебя и маленького ливитода, больше поблизости никого не было…Если подданные диктатора Му держат в плену твою подругу, ее будущее вызывает серьезные опасения. В городе запрещенного искусства очень плохо относятся к леввестрольнам. И немудрено – ведь, как тебе наверное известно, леввестрольны считаются покровителями искусства, среди них много худождевателей. Мне грустно говорить это тебе, составитель игуаньего календаря, но, скорее всего, твоя подруга уже не сможет видеть Луну. Если только исключить вариант, что внешним образом она совсем не похожа на леввестрольна. Если же у нее голубая или зеленая кожа и заостренные кончики ушей, искать ее, мне кажется, бесполезно…

Королева глубоко вздохнула, и на минуту почудилось, что на ее двуцветном лице, разделенном чертой, пошла мелкая рябь, словно на поверхности воды.

- У нее очень яркая голубая кожа, - сказал я. – Но уверен, она еще жива. Мне хочется в это верить.

- Что ж...

- К тому же, - поспешил я добавить, - она знает одного великана, который работает в городе Запрещенного искусства. Может быть, это ей как-то поможет.

- Не думаю, - сказала королева. – Мы, жители воздушных островов, не слишком любим великанов. По самым разным причинам – не время сейчас тебе объяснять…

Мне так и хотелось ей сказать – дескать, ну и зря, великаны вполне безопасны, один из них даже приснился мне однажды во сне, и мы с ним долго беседовали, так вот, оказалось, что он настоящий интеллектуал… Но я, конечно, промолчал, а она продолжала говорить:

- Так или иначе, великан вряд ли чем-то сможет помочь твоей подруге там… в городе Запрещенного искусства. Видишь ли, там не очень-то жалуют и великанов. Их просто используют как наемников, в местах, где нужна грубая рабочая сила. Вот и всё. Но я сразу хочу сказать тебе, составитель календаря – если ты хочешь, чтобы мы вернули тебя обратно, вниз… Хм… Туда, откуда мы тебя и спасли, то, поверь, препятствовать я не стану. Хочешь вернуться, чтобы поискать там свою подругу? И может быть, спасти ее?

- Отвечу честно – мне бы этого хотелось. Я понимаю: возвращаться туда очень опасно, и для меня это почти самоубийство, но не вернуться тоже не могу. Я должен найти Меццу и помочь ей. Вдруг она еще жива?

- Похвальное стремление, - сказала королева, но в голосе прозвучала явная грусть.

- Я очень благодарен вам и вашим людям за то, что вы меня спасли, - поспешно ответил я. – Это было просто чудесное избавление, но…

- Но ты хочешь, чтобы мы тебя отправили назад… спустили вниз? Я правильно поняла? Что ж, это возможно. И никаких обид и недоразумений. Скажу тебе больше, игуаний хроникер. Нам, небесным людям, даже выгодно, чтобы ты туда вернулся. Конечно, это жестоко – снова посылать тебя на бойню, где всё прекрасное и таинственное содрогается от невыносимого, всепоглощающего ужаса. Это жестоко, но ведь со злом надо бороться, разве не так? Согласен? У нас есть для тебя небольшое задание. Но сначала мы бы хотели, чтобы ты сполна отдохнул на нашем острове. Может быть, посетил другие воздушные острова? Тебе нужно отдохнуть и набраться сил, это видно невооруженным глазом.

Возникнув из ниоткуда, словно из воздуха, в ее руках появилась книга, которую она быстро открыла… С разворота, струясь и шелестя, поднялось и встало вертикально прямо передо мной изображение игуаны, довольно молодой и весьма сильной особи, с банкой для потерянных трамвайных ключей в одной руке, и утюгом в другой. Я так устал и к тому же так ошеломлен событиями последних дней, что уже ничему не удивлялся. Да и видел я прежде такие фокусы – леввестрольны-маги тоже умеют оживлять картинки из книг, так что они поднимаются со страниц и некоторое время плавают в воздухе, словно живые. Но зачем она показывает мне эту картинку? Стоило подумать об этом, и ответ тут же последовал:

- Примерно так должна выглядеть полноценная игуана, готовая физически и морально к разного рода испытаниям, разве не так? А ты явно выглядишь немного бледновато. Просто не игуана, а ее половинка. Правда, должна тебя сразу признаться, птичьи люди не очень-то любят вас. Ведь вы…

- Сажаем вас в птичьи клетки? – продолжил я. - Поверьте, прошу, мне никогда это не нравилось, я всегда был против. Я долго разговаривал с королем птичьих людей, и он…

- Ну ладно… - и она улыбнулась, что меня успокоило. – Он не настоящий король. Те птичьи люди, которых вы в городе Игуаны держите в клетках на площади… бм… не помню названия этой площади, - они преступники, так что в качестве наказания мы сбросили их вниз с острова Оллы. Олла – очень красивое место. Думаю, тебя проводят туда на дирижабле или переведут туда по воздушному мостику, чтобы ты насладился его очарованием, которое в месяц перевертыш бывает особенно великолепным… Так вот, о чем это я? В наказание за их преступление их сбросили вниз, а в это время Олла как раз проплывал над городом Игуаны. Мы не могли предположить, что у обитателей вашего города столь варварские нравы. Что вы посадите их в клетки… На мой вкус, это слишком жестокое наказание. Так что, само это действие отнюдь не раскрывает сущность с игуан с хорошей стороны. Но уж что случилось, то случилось. Видно, так решила судьба… И мы не стали вмешиваться. Пусть их наказанием станет заточение в клетках на твоей родине. Впрочем…

- Извините, королева, но я не имел отношения к их заточению. Наоборот, я сочувствовал им, разговаривал с ними, в частности, с этим вот… гм… птичьим королем… то есть, он называл себя именно так.

- Это, конечно, вас не извиняет, - продолжала она. – Отнюдь. Но мы, птичьи люди, не ставим своей целью вас наказать. Ваши игуаньи ошибки объясняются лишь вашей инфантильностью. Мы ведь видим, что вы в глубине своей крохотной души склонны тянуться ко всему необходимому, таинственному, необъяснимому…

Мне не очень понравились ее слова про «крохотную душу», но я слушал, не перебивая… А королева продолжала:

- Вот ты, к примеру… Да-да. Куда ты направлялся до того, как угодил в рабство к диктатору Му?

- Могу ли я говорить об этом?

- Да, ты можешь говорить об этом без стеснения.

- Я направлялся в город Имаго. Но мне не суждено было…

- Дай, я догадаюсь и назову твою цель. Ты хотел добраться до замороженного шапито и загадать свое заветное желание. Верно? Я угадала?

- Да, это так… Верней, не совсем. Я хотел найти своего исчезнувшего друга Туркиуса…

- Смотрите-ка, как много у нашей маленькой игуаны друзей. Не обижайся, я просто шучу. Значит, ты хотел найти друга… А я-то подумала, что ты, подобно многим, кто отправляется на поиск этой маленькой замороженной коробочки, хотел исполнения какого-нибудь желания. Ну что ж… Это только показывает, что ты благороден. Раз твоя цель – разыскать друга. Кстати, не думаешь ли, что теперь тебе лучше не возвращаться в город Запрещенного искусства, где ты сильно рискуешь жизнью, а направиться по своему прежнему маршруту, чтобы достигнуть-таки Имаго, найти Шапито, и загадать, чтобы тебе вернули друга Туркиуса и твоего леввестрольна… как там ее звали?

- Ее зовут Мецца.

- Потому что, как ты понимаешь, Шапито исполняет любое желание. Это действительно так. При условии, если тебе удастся его найти, что нелегко, и к тому же если ты всё сделаешь верно. Одна ошибка, и всё пропало… Шапито больше никогда не откроется тебе. Но это всё же безопасней, чем возвращаться в лапы к подопечным диктатора Му. Но всё равно… это всецело твой выбор.

- А вам многое известно о Шапито…

- Моё положение это подразумевает, - ответила королева. - Шапито – это не что-то сверхъестественное, это просто ступень. А сейчас мы закончим этот разговор. Я устала… Время подумать и решить, куда направиться, у тебя еще будет, составитель календаря. Теперь я отведу тебя к своему ритуальному шкафу, чтобы осуществить проверку. С этого и началась наша беседа, помнишь об этом?

- Проверку?

- Не бойся, это не страшно. Это необходимо для того, чтобы точно знать, что ты хроникер, а не, к примеру, подосланный шпион диктатора Му. Призванный разузнать, как у нас тут всё устроено. Чтобы потом подданные Му могли с помощью гигантских крючьев стащить наши острова с небес на землю и разрушить их, размолотить своими железными орудиями. Сжечь дотла…

Казалось, эта ужасающая картина виделась ей самой так явно, что даже доставляла удовольствие – бывает, что мы находим в зрелище своих невыносимых страданий нечто чарующее.

- Разве такое возможно? – спросил я.

Мне действительно трудно было поверить, чтобы с помощью каких-то крючьев можно было бы стащить на землю любой из воздушных островов.

Я подошел к краю – он был недалеко – шагах в двадцати, и посмотрел вниз. Землю почти не было видно, слой полупрозрачных рваных облаков скрывал ее, и кроме того, она действительно лежала очень далеко, далеко внизу… Если ты упадешь, ты, скорее всего, разобьешься насмерть. И как это сброшенным птичьим преступникам, которые оказались в городе Игуаны, вообще удалось уцелеть?

- Военная мощь диктатора Му сейчас очень возросла, - добавила королева. – Его технические машины и военные приспособления действительно вызывают у нас серьезные опасения. К тому же тот остров, на котором мы с тобой сейчас находимся, умеет летать над землей довольно высоко. Другие небесные острова редко достигают такого уровня. Иногда, пролетая над городами, они даже цепляются за шпили ратуш… Но вернемся к проверке. Когда я буду уверена, что ты не шпион – в чем я и без того почти не сомневаюсь, вот тогда-то… Но всё же, будет нелишним проверить, что ты всё-таки хронист, а не шпион Му. Идём.

Королева привела меня в небольшую комнату во дворце, находящемся справа от ее кресла среди розовых кустов.

- Этот дворец, - сказала она, - не отличается помпезностью, но это моё любимое место… Но если ты спросишь меня, почему так, я вряд ли смогу объяснить…И еще – здесь легче всего выращивать новорожденные небесные острова.

И она бросила короткий взгляд на стол возле окна, где стояли совершенно невзрачные на вид горшки с чахлыми, с трудом пробивающимися сквозь сухую растрескавшуюся землю ростками.

- Всему свое время, - продолжала королева, отвлекая моё внимание от этих горшков, где, как я заподозрил, и росли те самые новые острова. – Теперь сюда.

Она подвела меня к массивному дубовому шкафу в глубине комнаты.

- У тебя еще будет возможность всё осмотреть и на этом, и на других островах, - сказала она. – Мы не делаем секретов от гостей, что прибыли к нам с добрыми намерениями. А пока я хочу дать тебе задание. Сейчас я просто открою этот шкаф, а ты напишешь вот на этих листах бумаги обо всем, что там увидишь.

Прочитав написанное, я смогу убедиться, что ты достаточно хорошо управляешься со словами, чтобы и правда быть игуаньим хроникером.

Говоря это, она протянула мне стопку тонкой как паутина бумаги и ручку-самописку, с виду простую, но одновременно изящную, - ручка очень удобно легла между пальцев.

- И всё? – я лишь пожал плечами. – Мне нужно только описать содержимое шкафа? И после этого вы поверите, что я не являюсь шпионом диктатора Му?

- Скажем так… - королева опять как будто немного ушла в себя. – По этому шкафу я довольно часто проверяю наших гостей. Он всегда показывает разное содержание. То там обнаруживаются картографические инструменты, то горшочки с порошками, стимулирующими рост растений. Самое интересное, что я всегда нахожу там то, о чем говорят мои гости. Даже не знаю, как это всё там умещается! Так вот, по словам моих гостей, рассказывающих о том, что они видят в шкафу, я могу судить об их намерениях. Если они видят в шкафу меч, ржавые крючья и прочие металлические предметы неизвестного, но явно негативного предназначение, это говорит само за себя… Вам ясно? А теперь пишите, уважаемый составитель календаря. Знаю, что вы не станете лукавить и обо всём напишите честно. Я вас оставлю ненадолго… Ах да…

С этими словами она открыла ключом массивный украшенный резьбой замок из бронзы и распахнула створки шкафа. И ушла. Я остался перед шкафом один одинешенек.

Шкаф был довольно высоким, и мне пришлось высоко задрать голову, чтобы увидеть предметы, стоящие на верхней полке. Я расчехлил от колпачка ручку и стал записывать, как и велела мне сделать птичья королева: «В шкафу было пять полок, причем каждая из них была до отказа уставлена разного рода вещами. Львиную их долю составляли книги, и это меня очень приободрило, поскольку я люблю иметь дело с книгами не только наяву, но и во сне. Начать лучше было снизу. На самой нижней полке стояли пыльные, однако продолжающие светиться золотым покрытием кубки, колбы и баночки, наполненные, вероятно, волшебными снадобьями. Там хранились также коробочки со старыми письмами и талисманами и журналы по астрономии.

На второй полке тоже стояли стройными рядами книги, лишь у самой стены я заметил забавный тотем-игрушку в виде безобидной куклы, с волосами из разноцветной пряжи и в платье из лоскутков. Вместо глаз у нее, как это часто случается, были пришиты пуговицы, но почему-то мне показалось, что она глядела на меня уж слишком осмысленно. Крохотные фигурки из кости, изображающие драконов, лягушачьих слепырей, ливитодов и говорящих обезьян, стояли на полочке с самого края, и для того, чтобы взять книгу, понадобилось бы отодвинуть какую-нибудь из фигурок. Эти фигурки хоть и выглядели многозначительно, но не казались живыми, как тотем с пуговичными глазами. Я подумал – может быть, спросить потом птичью королеву, что это за кукла? Тут же я приметил рядом пирамиду из женских украшений, которую не заметил раньше – по большей части это были браслеты, но я разглядел и бусы, и серьги, переплетенные, спутанные, цепляющиеся друг за дружку. Совершенно точно, все эти украшения принадлежали королеве – я невольно подумал о том, как могли другие испытуемые увидеть в шкафу что-нибудь, кроме того, что там было на самом деле? Например, оружие, о котором она сказала? Я, во всяком случае, не видел ни мечей и щитов, ни металлических крючьев. И других орудий насилия и пыток не видел там… Зато обнаружил множество светильников, правда, не зажженных.

Еще выше – снова книги, талисман для роста растений, немало снадобий, на сей раз – в мелких пузатых пузырьках. Черная фигурка великана из глины. Зеленая дырявая свеча из воска. Магические кирпичи.

Клубок шерстяных ниток, лежащий в стеклянной сфере с пауками – позже я спросил у королевы: неужели такой утонченный народ, как птичьи люди, любит пауков? Мне казалось, на небесных островах скорей уж должен был процветать культ стрекоз или мотыльков. Королева ответила – нам милы любые насекомые. Да, именно так и сказала «милы», - и при этом слове у меня перед глазами словно сами собой возникли ядовитые кислые муравьи, стрецци с их башмачками на лапках, сфорцадусто, крошечные создания, скользящие по гладкой поверхности озер словно молнии и в развернутом виде способные сравняться ростом с маленькой игуаной, дракулы, питающиеся спелыми помидорами, арорситские гусеницы, голубые и очень древние, ну и прочие многоножки, пожиратели белладонны, водомерки, потерявшие свои сапоги-скороходы, блохи и двукрылые жуки.

Что еще я увидел в шкафу? Последней находкой оказалась фотография замороженного шапито, маленькая черно-белая фотография, которую мне далеко не сразу удалось разглядеть, потому что рядом с блеском стоящих с ней предметов она и не собиралась бросаться в глаза первому встречному-поперечному. И как я вообще умудрился заметить ее, тихонько прислонившуюся к стене, зажатую между приплюснутым светильником в форме тыквы и чернильным ловцом ветра?

А между тем, она там стояла. Я осмелился взять её самыми кончиками пальцев и какое-то время держал прямо перед глазами, чтобы лучше рассмотреть. Меня поразило, как буднично выглядит легендарное место, куда стремился мой исчезнувший друг Туркиус и куда хотел попасть я сам.

Полосатое полотнище, натянутое на каркас крыши, казалось застиранным, как поношенное платье. Один жонглер устало и явно без вдохновения тренировался прямо перед входом, рядом с крошечной кабинкой кассы, над которой темнела надпись «Билеты» с недостающей буквицей «е». Из-за этого надпись преобразилась в сомнительное слово билты, напоминающее то ли бинты, то ли болты, причем ни то, ни другое не вязалось с праздником и весельем, которые обычно сопровождают поход в цирк-шапито…Что еще я увидел на фотографии? Ключницу, которая сидела на табуретке перед огромной кастрюлей, больше похожей на ведро, и чистила картошку. Очистки падали на землю… Рядом прилегла худющая как смерть кошка, вычесывающая блох. На краю фотографии, как следует приглядевшись, я увидел угол старого вагончика, оклеенного афишами, и…кажется, хобот слона. Кажется, потому что я не уверен – не знаю, способны ли спрятаться в замороженном шапито замороженные слоны? Ведь я, конечно, не могу ответить на этот вопрос. Поскольку не могу ничего говорить о существовании самого шапито – что говорить о слонах… Возможно, это был отнюдь не слоновий хобот, а просто ветка дерева, которая склонилась так дружелюбно – словно рука, протянутая в приветствии?»

Так я закончил свое описание того, что я увидел в шкафу. Два птичьих человека, показавшихся мне слегка угрюмыми, хоть на них и были одежды, вышитые бабочками и цветами в разновидности «бестиатрикс», отнесли мои записи королеве. Ах да, я забыл вот о чём…

На обратной стороне этой черно-белой фотографии было написано: «Что ты хочешь обрести?» Очевидно, это был вопрос, с которым замороженное шапито обращалось к каждому, кто искал истину. То есть шапито спрашивало у тебя, а ты должен был ответить… Но эту фразу я в своём описании опустил.

Королева вернулась довольно быстро, пожала мне руку и сказала:

- Ты принят, составитель календаря, - сказала она.

- Теперь вы убеждены, что я не шпион диктатора Му?

- Да, - ответила королева.

Меня уже мало что удивляло, и я предпочел принять это как данность, тем более что и правда нуждался в отдыхе. А еще мне хотелось рассмотреть этот остров, так же как и другие… Королева ведь говорила о том, что они смогут устроить мне экскурсии на соседние острова.

- Там была фотография шапито, - сказал я.

- Я знаю. Я тебе верю, конечно, верю. Она и в самом деле стоит там, - ответила королева. – Там вообще-то много чего можно увидеть и найти. Меня немного удивило, что ты, составитель календаря, написал так мало. Возможно, тебя остановила фотография шапито, захватившее всё твоё внимание.

- Шапито действительно существует?

- А ты в этом сомневаешься? – спросила королева.

- Для меня это всего лишь легенда. Ну а вы? Вы там были? Это фотография… она сделана вами?

- Нет, не мной. Знаешь, мы здесь, на островах, недолюбливаем технические приспособления. Но это действительно фотография Шапито, настоящая, не фальшивка… Ее сделал робот, которых полным-полно в башне стальных мотыльков. Он сделал её, чтобы у меня осталось хоть что-нибудь на память об этом месте.

- Так вы и правда были там? Внутри Шапито?

- Об этом бесполезно говорить тому, кто пока еще там не был, - и она пожала плечами, словно сожалея о том, что не может сказать мне больше. – Если тебе, маленький составитель игуаньего календаря, доведется оказаться там, то после преображения ты тоже вряд ли будешь рассказывать всем и каждому о том, что тебе довелось пережить.

- Для меня уже то, что это место действительно существует, является достаточным утешением, - сказал я.

- Про замороженное существо нельзя сказать, что оно существует или не существует, - ответила королева. – Это совсем другое. Так просто не объяснить. Я сожалею, что не могу сказать тебе больше. В одном могу признаться – там я действительно исполнила все свои сокровенные желания. В частности, я овладела новым мастерством – научилась выращивать небесные острова.

- До попадания в Замороженное Шапито вы этого не умели? – спросил я.

- Конечно, умела! Но как, скажем, можно сравнить обычное почти для любого умение ходить и умение летать? После Шапито я стала выращивать новые острова целыми десятками, и они получались совсем другие. Честно тебе скажу – когда-то на выращивание нового острова у меня уходил целый год. Но после Шапито острова вырастали словно грибы после дождя. Только успевай готовить цветочные горшки или колбы для новых ростков. И скажу тебе, - она понизила голос, а потом слегка театрально взметнула руки ввысь, так что многочисленные браслеты на них зазвенели, словно целый оркестр, - скажу, что они стали получаться просто великолепно. Теперь это были огненные, танцующие, свистящие, роскошные острова!!!

И она умолкла, словно само воспоминание о том, как она творила эти чудесные земли для своего народа, эти куски кварца, сцепленного минеральными кристаллическими решетками и переплетенные корневищами растений, небесные глыбы, получившие возможность величественно парить в воздухе, - словно само воспоминание вдруг лишило ее сил… Она просто замолчала, и всё.

Так закончился мой разговор с королевой и мой первый день на небесном острове.

Не надо думать, что я был таким бесчувственным и совсем не вспоминал о Мецце. Еще бы, ведь именно она спасла меня из логова коллекционера рептилий. Именно она так много для меня значила. Я не мог, просто не мог забыть ни ее, ни проведенный ею обряд эЭй, ни вообще всё остальное, что мы с ней пережили в своем странствии и в сером городе. Но я волновался не только потому, что чувствовал себя обязанным ей за тогдашнее спасение. Меня съедало беспокойство. Что с ней? Где она? То есть, разумеется, я знал, что она в городе Запрещенного искусства. Но где именно она находится сейчас? В любом случае, чем более долгое время она вынуждена там оставаться, тем более необратимыми могут быть последствия…

Я это всё понимал, но понимал также и то, что мне нужно как следует подготовиться, прежде чем небесные люди отправят меня вниз. Иначе я не только не спасу Меццу, но и погибну сам.

Но как это сделать? Как подготовиться? Может, мне потребуется оружие? Однако я понимал, что вряд оно найдется в столь мирном месте, как небесные острова.

Нужно было подумать. И еще поговорить об этом с королевой.

Так потекли дни.

Глава 36

Восьмой перевертыш. Разговор с птичьей королевой о диктаторе Му

Почти каждый день я встречался с птичьей королевой. Обычно это происходило во второй половине дня. Утром же я был предоставлен самому себе. Я просто бродил по острову, впитывая увиденное вокруг (поверьте, на любом из небесных островов есть на что посмотреть) и заодно раздумывая о судьбе Меццы и Туркиуса…Увижу ли я их когда-нибудь снова?

По утрам никто не препятствовал тому, чтобы я делал короткие записи в своем календаре. А потом я выходил из маленького, но весьма уютного дворца, где меня поселили, и гулял по острову. Гулял один или в сопровождении кого-нибудь из птичьих людей.

Здесь росло много деревьев, повсюду журчала вода, искусственные водопады обрушивались с насыпей на груды драгоценных камней внизу, а ручьи весело прокладывали себе дорогу, набираясь в резервуары для сбора как проточной, так и дождевой воды…Поначалу, когда я обживался на небесном острове, меня привлекали не столько витиеватые архитектурные строения, которые здесь можно было увидеть в большом изобилии, сколько, как это ни странно может прозвучать, - края острова. И я торопливо проходил мимо всех этих изящнейших и ажурных башенок, беседок и дугообразных мостов, причудливо соединяющих двери и окна в зданиях, почти сплошь оплетенных ползучими растениями, чтобы добраться до того или иного края и посмотреть вниз.

Края небесного острова воистину завораживали, и хотя я всегда немного боялся высоты, на сей раз я не мог устоять перед странным искушением подойти к самому краю, чтобы посмотреть вниз. Очень скоро голова начинала кружиться. Казался просто немыслимым сам факт, что такое возможно… Небесный остров… Королева говорила, что ее владения включают сотни островов… Даже больше… Она призналась однажды, что не может их сосчитать. Дескать, на этот счет ведётся бухгалтерия, но она весьма путанная… Королева никогда не ладила с математикой, а вот астрономия ей всегда нравилась. Но речь не о том – просто, когда Замороженное шапито даровало королеве новый уровень в мастерстве выращивания небесных островов, она растила их без счета. И порой острова получались довольно капризными и уплывали вне зоны досягаемости ее дозорных… Словно непослушные дети, сетовала королева… Некоторые острова удалялись от остальных так далеко, что их создательница теряла с ними всякую связь, как магическую, так и реальную...

На такие вот потерявшиеся «куски неба», ворчала королева, время от времени забираются целые колонии захватчиков, например, синих чешуйников, и чувствуют там себя как дома… Просто безобразие.

Я тогда слушал ее, и мне не верилось, что такое вообще возможно… Не верилось, что небесных островов так много… Может быть, даже не сотня, а целая тысяча? Но тогда почему я никогда не видел их снизу? Может быть, потому, что был слишком озабочен тем, что у меня под носом, и редко смотрел на небо?

… А сейчас, когда я находился наверху, на этом острове, мне хотелось смотреть вниз… Возможно, виной тому – просто любопытство. Глубина завораживала. Ветер ласково обдувал лицо, играл моими чернеющими от свежего воздуха присосками. Ветер звенел колокольцами декоративной ограды, которая окаймляла край острова далеко не везде, да и толку в ней не было никакого. Чтобы не упасть, я порой ложился на камни, цеплялся хвостом за наиболее крупные из них и подползал к краю. И смотрел вниз. Так я мог лежать часами, время летело незаметно…

И я думал о Мецце. Часто мне не видно было ничего, кроме облаков, этих морщин, улыбок и ресниц неба… Но я продолжал жадно всматриваться в эти рваные клочья, мягкую вату, легкие птичьи перья. Дым, струящийся из крошечных ритуальных курильниц, спрятанных кое-где в ящеричных ячейках ненадежной ограды, смешивался с узорами облаков. Дым тихонько уплывал, когда вниз, а когда и влево, превращаясь в летающих рыб, полудохлых бабочек и ласковых дельфинов-альбиносов. Даже внезапный дождь не мешал моим длительным медитативным наблюдениям.

Я смотрел вниз, и скоро мне становилось очень трудно сосредоточиться на какой-то одной мысли… Я думал то о диктаторе Му, хмуром флегматичном толстяке, подчинившем себе целый город и превратившем жителей этого города в остолопов и тупиц. А как иначе их назвать, если они так издеваются над случайно угодившими к ним чужеземцами? Они не могут ничего созидать… Они способны лишь уничтожать… Пожалуй, не зря птичья королева опасается, что я могу быть их шпионом. От них, от этого города с тусклыми стенами, от фабрик, дымящих сожженной поэзией и уничтожающих красоту, исходит безысходная энергия холода.

Это не живительная, звонкая прохлада льда – холод серого города больше похож на серый тающий снег с ошметками грязи, или, может быть, на остывающий, сползающий каплями жир на старой сковородке.

Я смотрел вниз и, конечно, понимал, что остров королевы, скорее всего, давно уже отдалился от города Запрещенного искусства. Вероятно, мы уже пролетаем над каким-то другим местом…

Когда рассеивались облака, удавалось увидеть внизу что-то похожее на серебряные змеи рек, на вулканы, изгороди и поля, на вязы и обезьяньи питомники… Иногда мне почудилось, что я вижу давно забытое мрачное здание Паноптикума… Оказалось, оно не полностью стёрлось из памяти… Нет, оно не исчезло, потому что ничто и никогда не исчезает из памяти полностью. Полет на небесном острове и взгляд вниз с его края чем-то напомнил мне гипнотические сны, которые я видел в те далекие дни, когда мы с грибницей создавали свою карту… Да… это и правда было похоже на то время… То, что я чувствовал сейчас, когда смотрел вниз, лежа на краю острова, было похоже на то, что я видел тогда, рисуя карту. Тот же синий туман, дымка, в которой возникали города и дороги, рыцари и моря, крошечные ливитоды и громадные глыбовидные улитки. Вот только теперь я был куда больше осведомлен о том, что некоторые участки карты представляют собой на самом деле. В частности, о том, какую опасность таят в себе некоторые из них…

Хорошо, что отсюда, с такой высоты, можно увидеть так много… К примеру, я подумал об аэродромах дирижаблей, расположенных к северу от города Игуаны. И еще о районе Стеклянных Вокзалов. Всё это было очень интересно мне. Ну и конечно, Имаго, и башня стальных мотыльков. Может, она настолько высокая, что ее будет видно с небесного острова – протяни руку и дотронься? Ну что ж, в таком случае я вполне мог бы забросить на верхушку башни один из многочисленных крючков и якорей, которыми в изобилии оснащены почти все небесные острова. Спуститься и… прямиком к замороженному шапито. Узнать его тайны… Загадать желание. Найти Туркиуса, моего друга. Спасти Меццу, вытащить ее из серого города… Вернуть к жизни грибного ребенка. Вернуть к жизни ее маму, грибницу из оранжереи. Создать универсальный календарь игуаны, такой, который будет способен на многое – например, заставит читать самоё себя всех и каждого. Создать календарь, который заставит забыть о печали и будет говорить только о праздниках. Возможно, даже такие чрезмерно грустные и несуразные месяцы как листвень и сфумато, обретут другие, новые краски и ароматы. Может быть, календарь даже сумеет добиться, чтобы месяцы шли друг за другом в строго определенном порядке? Как знать… Ведь шапито должно испольнять любое желание. Любое. Так что… Но в первую очередь, разумеется, я хотел бы найти Меццу. Чтобы она снова была в безопасности. Рядом. Рядом со мной…

Мецца… Где же она? Что сейчас с ней происходит? Может, она уничтожает партитуры ошеломительных опер, таких прекрасных, что у слушателей прежде останавливалось дыхание? Эти трубы, эти звенящие декоративные мечи, громыхающие бусы, вода, стекающая на медь и создающая определенный печальный и одновременно страстный звук, эти люцерны и литавры, стрекодельфьи восковые трубочки и степенные арфы, – всё это исчезает под руками Меццы. Всё тает под настойчивым скребком, которым она сдирает музыку прочь со старинной нотной бумаги, твердой, как слоновья кожа.

Где же она?

Может быть, она сидит в огромном здании, прямо на бетонном полу, подобно многим другим пленникам города Запрещенного искусства. В здании, где темно и мрачно. И только слева, из высокого окошка, льется замороженный неловкий свет… Даже этому лучу света стыдно видеть происходящее…Надсмотрщики, слуги диктатора Му, рьяно наблюдают за пленниками – хотя и без того понятно, что отсюда не убежишь… Что, если они и вовсе заковали ей ноги? Заковали в цепи? При мысли об этом кровь горела у меня в жилах… Пока я здесь, на небесном острове, наслаждаюсь порывами ветерка, Мецца там, внизу, работает на диктатора Му… Если только она вообще жива… Но даже если она жива, для нее такая жизнь хуже смерти, и я об этом знал. С её почтительной и строгой страстью ко всему прекрасному – уничтожать картины, резать на кусочки старинные рисунки, разбивать молотком декоративные вазы, жечь книги? Да ее душа будет гореть вместе с этими книгами!

Может быть, она уничтожает партитуры опер. Или складывает башенки из скрипок и контрабасов, чтобы превратить их в костры? Я вдруг задумался – откуда в городе столько произведений искусства? Им там просто неоткуда взяться – ведь создание любого произведения, начиная поэмой и заканчивая оперным пением, каралось смертной казнью?

Ответ пришел сам собой. Когда я лежал на краю небесного острова, цепляясь хвостом за камни, чтобы не упасть, а остров летел и летел в бесцветной пустоте, ответы приходили ко мне, словно гости – скромно потупившись, они протягивали мне блюда пирожных и букеты цветов… Оставалось только принять их дары… Здесь, на острове, легко думалось и мечталось, но я не мог оставаться здесь долго… Я не мог успокоиться, тревога об остающейся внизу земле глодала меня изнутри.

Что касательно вопроса, откуда в городе Запрещенного искусства столько шедевров, то ответ лежал на поверхности… Я понимал: слуги и соратники Му просто воровали эти шедевры по всей округе. Они находили искусство за пределами города, а затем тащили награбленное к себе и уничтожали. В городе Имаго роботы, возможно, и могли дать им отпор. А вот насчет Стрекодельфии, о которой Мецца мне как-то рассказывала, что это область гигантских лабиринтов, населенных некими фатально беззащитными созданиями, - насчет Стрекодельфии я очень сильно сомневался. Посему, относительно «военного» отпора слугам Му, сделанного в тех краях, ничего не могу предположить. Скорее всего, эти многочисленные картины, акварели, пастели и фрагменты невероятных фресок, похищенных вместе с кусками стен, слуги Му тащили именно оттуда… Ну а больше даже Мецца ничего не могла сказать, слишком это далеко от леввестрольих нор… Очень далеко на востоке. Но поскольку Мецце было известно, что стрекодельфы – великолепные мастера в самых разных видах искусства, они всегда ее привлекали. Она старалась узнать о них как можно больше… Но они оставались на востоке…

Я подумал – да, далеко от леввестрольих нор. Но, видимо, не слишком далеко от города Запрещенного искусства. Вот соратники Му и воруют, и притаскивают себе всё, что плохо лежит. Они называют это нейтральным словом «конфискация». Как знать, насколько далеко на восток забрались эти сволочи с тусклыми лицами и высохшими, обесцвеченными душами… Хотя, вряд ли у них вообще есть душа.

Они тащили и присваивали себе всё, от красивых речных рыб до сломанных девичьих заколок.

Их интересовали не только состоявшиеся произведения искусства, но и никчемные на первый взгляд черновики. Всё, что только могло привлечь внимание. Например, старая рыбачья сеть, чьи ячейки похожи на старинную каллиграфию или искусное паучье плетение, или кулинарные рецепты средневековых пиратов, или вымоченные в травяном настое театральные костюмы… Странички из старушечьих дневников, рисунки на полях школьных тетрадей, расстроенные мандолины и контрабасы, а также их сломанные грифы и стершиеся от частого употребления струны, оборванные на взлеты фантастические поэмы и наброски, сделанные пьяными худождевателями в кафе прямо на пустых сигаретных пачках. Эти твари тащили всё, что казалось им хоть сколько-нибудь красивым. Волокли себе, в город Запрещенного искусства, лишь для того, чтобы там уничтожить.

Эти мысли посещали меня, когда я лежал на краю небесного острова и любовался безмятежностью пейзажа… Потом, почти до самого обеда, я бродил по острову, осматривая величественные храмы, пагоды для медитаций и веселые летние кафе, где птичьи люди продавали другим птичьим людям сахарный сироп и сладкую вату… Вся эта идиллия, сопровождаемая густыми ароматами корицы и ванили, не могла меня успокоить, - тревога съедала изнутри.

После обеда кто-нибудь из птичьих пажей с нарисованным на плаще громадным голубым глазом, который здесь являлся символом просветления, отводил меня к королеве.

Мы с ней говорили о самых разных вещах… Больше, конечно, говорила она, но если я о чем-то спрашивал, она всегда готова была ответить.

Прошло несколько дней, и я стал более настойчиво поговаривать о том, что меня надо бы вернуть в город Запрещенного искусства. Ведь Мецца там осталась совсем одна. Без чьей либо помощи, без надежды на спасение…

- Надежда умирает последней… - отвечала королева.

Она больше не повторяла каждый раз, когда я вспоминал о Мецце, - дескать, не стоит беспокоиться, ведь ее, скорей всего, нет в живых…

Нет, она больше не говорила так. Наверное, ей самой было выгодно, чтобы я рвался вниз… Скоро всё объяснилось.

- Мы вернем тебя вниз, в серый город, - заявила королева. – Но сначала тебе нужно отдохнуть, набраться сил,- я ведь уже об этом говорила…И вместо того, чтобы проводить целые часы на краю острова, глядя вниз, ты бы лучше наслаждался тем, что можно увидеть на острове. Как знать, когда ты вновь сможешь стать нашим гостем?

Она, безусловно, была права. Но я не мог сказать ей, что сейчас никакие прелести и красоты острова не способны отвлечь меня от мрачных мыслей.

- Через несколько дней мы переправим тебя на остров Нук, - сказала королева. – Это не далеко, не волнуйся. Там хранится магический шар птичьего народа, где ты сможешь восполнить все свои ресурсы. Ты сможешь полностью восстановить внутреннее равновесие. А пока, в своих черных, словно грозовые тучи, мечтах, ты от равновесия полностью далек…Тебе жизненно важно будет оставаться хладнокровным, когда мы вернем тебя в город. Об этом я и хочу поговорить. Ты готов? Разговор будет тяжелым.

- Безусловно, - ответил я, и королева, вздохнув, продолжила:

- Мы планируем подложить взрывательные капсулы во дворец диктатора Му и в здания серых канцелярий. Я рассчитываю на тебя. Очень рассчитываю, правда. Я уверена в твоих способностях. В твоей ненависти. В том, что ты очень сильно хочешь вернуть свою подругу. Конечно, ты должен понимать, что я не могу опираться только на тебя одного. Я делаю ставку еще на нескольких своих людей – они спустятся в город вместе с тобой – у них с Му свои счеты. Но есть один нюанс. Они никогда не были в городе Запрещенного искусства, а ты был там. Следовательно, немного знаком с местностью. Ты можешь существенно помочь моим людям.

- Взрывательные капсулы?

- В свое время я сама вручу тебе такую взрывательную капсулу – из рук в руки, - сказала королева. – Уж будь уверен…

- Но это смахивает на объявление войны диктатору Му, - заметил я. – А для объявления войны должны быть веские причины.

- У нас немало таких причин, поверь, - голос королевы глухим и таким грустным, что я почти испугался…- Видишь ли, птичьи люди очень любопытны… Мы любим странствовать… Любим путешествия. Очень часто кто-нибудь из птичьих людей просит, чтобы его спустили с острова вниз. Небесные люди порой очень любят погулять по лесу, например, или посмотреть достопримечательностикакого-либо величественного заброшенного города – их особенно много в районе Старых вокзалов…Ты не был там? Ну, если повезет, еще побываешь… Словом, птичьи люди на относительно долгое время остаются внизу. Когда они хотят вернуться домой, на небесные острова, они просто отправляют нам снизу соответствующий знак. Как правило, это специально обученный попугай-письмоносник или воробей. Бывает, что весточку приносит механический элль. Каждого подданного я знаю по имени и в лицо. Мне всегда становится первой известно, если кто-то из моих людей хочет подняться домой. Попугай-письмоносник или механический элль летит прямо ко мне, минуя стражу и придворных пажей. Чаще всего он приносит в клюве такую записку или словесное механическое послание: «Благая королева, я сполна насладился нижними странствиями и поиском новизны. Я всецело удовлетворил своё неуёмное любопытство. Покорнейше прошу вернуть меня домой». И вот, когда я получаю такое письмо, мне остается лишь отдать своим географам распоряжение вычислить точное местонахождение путешественника. Далее к этому месту направляют тот остров, который в данный момент ближе всего к «блудному сыну». И нашего небесного человека поднимают наверх с помощью брошенного якоря либо веревочной лестницы. Всё… Вроде бы всё так просто. Звучит так, будто это невероятно легко. Но, увы, иногда случается беда. В этом случае посланник, почерневший от тревоги, приносит такое сообщение: «Ваш подданный захвачен в плен диктатором Му». Либо, что еще хуже, ни посланник, ни птичий человек не возвращаются домой. За последний год больше ста птичьих людей пропали без вести... И у меня есть все основания полагать, что диктатор Му и его подданные причастны к этому исчезновению. Что это, как не объявление войны с его стороны? Что это, как не нападение?

- Но ведь город Запрещенного искусства никогда не нападал на небесные острова? Я хочу сказать – в прямом смысле этого слова? – спросил я.

Королева скривила губы:

- Хотела бы я посмотреть на такое нападение… Пока у диктатора Му просто недостает для этого военной мощи… Ведь все силы в городе тратятся на то, чтобы уничтожать картины и книги. Верней, нет, я неточно выразилась – силы уходят на то, чтобы украсть эти ценности в других местах, тащить в город Запрещенного искусства и превратить в прах. В ничто. В небытие. Вот так-то… Но тем не менее, от наших шпионов в городе я получаю сведения, что слуги Му ведут серьезные военные разработки.

- Военные разработки?

- Если у них получится придумать и создать по-настоящему мощное оружие, они нападут. Они непременно доберутся до нас. Ведь им известно, какие залежи красоты скрываются на небесных островах…

- Но откуда им может быть это известно?

- Пленники…

Королева произнесла это так, словно вместе с этим словом у нее вытянули из груди сердце.

- Пленники, - повторила она уже спокойнее. - Наши люди, которые сейчас у них в плену. Под пытками они могли рассказать всё, что угодно.

При слове «пытки» мне представилась Мецца, прикованная цепями к холодной каменной стене. Я видел всё это словно наяву. И то, как стекает вода с каменной кладки, и то, как голубая кровь выступает на ее коже… Тут королева подлила масло в огонь:

- Недавно случилось нечто совсем вопиющее… Слуги Му захватили в плен девять оперных певиц, когда те спустились с острова Авалон, чтобы медитировать в ритуальной древней роще… Это случилось близ Старых вокзалов. Это место само по себе, и без служителей диктатора Му, является достаточно опасным. По слухам, там промышляют вивисекторы, которые ищут новую добычу для своих экспериментов. В любом случае, тогда я пыталась отговорить певиц от столь опрометчивого шага. Я словно предчувствовала, что случится беда… Но певицы настояли на том, чтобы их отправили в эту рощу. Якобы, такой рощи больше нигде нет. И без медитации в этой роще им не настроить своё пение нужным образом… Что ж, теперь им это пение и не настроить… Теперь они будут петь лишь для диктатора Му… Если они вообще смогут петь…

И тут случилось нечто неожиданное – королева, которая являлась для меня воплощением величия, вдруг заплакала. И очень горько… Браслеты из яшмы и высохших желудей посыпались с упавших рук. Крупные и тяжелые, словно камни, слезы упали на землю возле ее слоновьих чудовищных ног, и там тут же с молниеносной быстротой выросли два голубых репейника.

- Мне так трудно об этом говорить… - продолжила она, слегка успокоившись, - я очень сожалею… Но что я могу сделать? Небесный народ всегда был противником войны. Однако сейчас я чувствую - мы обязаны что-то предпринять… Мы должны сделать хоть что-нибудь. Хотя бы подбросить эти взрывательные капсулы в канцелярии диктатора Му. Понятно, что до самого Му у нас вряд ли получится добраться… Я, конечно, понимаю, что у нас нет морального права просить тебя об этой услуге. Но поскольку ты, уважаемый хронист, всё равно хочешь спуститься туда, чтобы разыскать и спасти свою подругу, и к тому же, как и мы, имеешь зуб на диктатора Му…

- Ничего, ничего, всё в порядке, - поспешно сказал я, услышав в ее голосе почти неуловимую, но бесспорно присутствующую нотку сомнений, - ваши планы полностью совпадают с моими. Просто один в один. Я охотно возьму вашу взрывательную капсулу и подложу ее куда следует. Но ведь моя задача – еще и не попасться…

- Что ты, хронист… - и она нежно и благодарно сжала мой левый, позеленевший от напряжения плавник своей царственной рукой. – Может быть, уверен, твое задание будет самым легким. От тебя потребуется лишь принести капсулу и оставить ее либо в здании городского вокзала, либо в прихожей какого-нибудь правительственного учреждения. Их там полным-полно. Тебе нужно будет только осторожно сунуть капсулу в мусорную урну. Или в почтовый ящик, или, на худой конец, положить в камеру хранения. Это так называемые капсулы замедленного действия. Они взорвутся, если ты удалишься от них на расстояние одного дня. Так что ты просто оставишь капсулы в зданиях, после чего можешь спокойно уходить… А дальше всё будет зависеть только от тебя и твоей удачи… Кстати, как долго может выжить игуана в городе, который кишмя кишит прислужниками диктатора? Правда, мне говорили, что в городе Запрещенного искусства встречается довольно разношерстная публика – мои агенты видели там и ливитодов, и великанов… И даже, увы, как ни горько это говорить, и леввестрольнов, наших сокровенных братьев по духу, они там видели. Вероятно, слуги диктатора Му принимают в число законных горожан всех, кто готов на них работать. Всех, кто согласен жечь книги, обращать в пыль статуи и рвать в мелкие клочки партитуры опер. По всему видно, что городу очень нужна рабочая сила… Я допускаю мысль, что все эти иноземцы могли быть сломлены жестокими пытками. Они работают на диктатора, лишь бы выжить… В любом случае, мои агенты не докладывали о том, что видели в городе представителя другого твоего племени. Но это не значит, что там нет и не может быть ни одной игуаны…

- Сейчас это неважно, - сказал я.

- Важно абсолютно всё, - возразила королева. – Тебе лучше бы слушать меня как можно внимательнее, сосредоточиться на «здесь и сейчас». А не перебивать.

- Нет, я не хотел перебивать, - добавил я. – Просто хотел уточнить. Сказать, что сейчас это и правда неважно – есть там еще игуаны, или же их нет. Гораздо важнее, и для вас, и для меня – думать о том, как остановить диктатора Му.

- Согласна. Так о чем я говорила? Не припомню точно. Может, у тебя есть ко мне вопросы? Спрашивай, обо всём… Если смогу, я тебе отвечу.

Понятно, что у меня было много вопросов. Мне хотелось спросить ее о том, что именно я должен сделать; то есть, разумеется, я уже понял, что мое предназначение теперь – участие в военно-подрывной операции вместе с такими мирными на вид небесными людьми. Но мне так хотелось узнать и о чем-то другом. Например, подробности обо всех видах деревьев и зданий на острове, общественной системе небесных островов, о том, как именно им удается прятаться в небе так искусно, что снизу их совсем не видно? Но больше всего мне хотелось спросить ее о том, откуда птичьим людям так много известно о диктаторе Му.

- Я не встречался с диктатором Му лично, - сказал я.

- Это ничего… - ответила королева. – Твои личные, твои энергетические , твои цветные ресурсы, стало быть, еще не растрачены. И это просто прекрасно. Знаешь ли ты, какой опасности ты подвергался, находясь на службе у этого чудовища? Наши датчики показывают, что ты уже был близок к особой отметке, к так называемой невозвратной точке. После прохождения этой точки внутри у игуан умирает всё живое.

- Только у игуан?

- Мы неплохо вас изучили. Некоторым пленникам вашего города удалось подать весточку механическим элям, и они вернулись назад, на острова… И они рассказывали нам некоторые особенности душевного устройства игуан… Ничего особенного, ты не думай, пожалуйста, я очень не хочу, чтобы тебе казалось, будто мы изучали вас, да и представителей других наций тоже, словно неких подопытных зверьков… Мы очень уважаем вас, игуан. И точно также мы уважаем и ливитодов, и даже вивисекторов из района слепых вокзалов, и роботов Имаго. А пристальное наблюдение нужно нам для того, чтобы лучше отрегулировать изобретенный нами датчик жизни и смерти. Так вот, повторюсь, согласно показаниям одного из датчиков, ты был близок к полному душевному омертвению, когда мы тебя подняли оттуда…

Теперь мне, вдобавок ко всему прочему, хотелось еще расспросить ее и об этом датчике. И о том, есть ли на небесных островах свой календарь и свой хронист, существует ли у птичьих людей какая-то особая система отсчета времени? Эти незаданные вопросы висели в воздухе плотной дымкой, но я спросил о другом:

- Скажите, королева, вам доводилось видеть его? Может, даже, говорить с ним?

Мой вопрос явно не застал ее врасплох. Но отвечать она точно не хотела, я видел это по ее лицу, чье выражение вдруг сделалось текучим и похожим на жидкую серую ртуть.

- Знаешь, составитель календаря, именно на этот твой вопрос я сейчас отвечать не хотела бы… И вовсе не потому, будто что-то от тебя скрываю. Не думай так, пожалуйста. У меня нет от тебя никаких секретов, поверь… Раз уж ты стал гостем наших небесных островов, значит, ты – один из нас. Я не раскрываю тебе всех подробностей относительно диктатора Му, потому что хочу, чтобы у тебя в душе сохранялся твой собственный его образ. И пусть даже ты сам его ни разу не видел, что с того? Так даже лучше. Твоя ненависть позволит тебе в дальнейшем действовать куда эффективнее, чем в том случае, если я расскажу тебе подробности твоей собственной встречи с диктатором Му. Ведь это, в конце концов, моя встреча с ним. И во всём, что касается личности диктатора, его мотивов и побуждений, а также его характера, - во всём этом есть немало нюансов, причем неочевидных.

- Мне показалось, ваше величество и вправду хочет уверить меня, будто у властелина серого города сложный характер? Будто он – не самое что ни на есть обыкновенное чудовище, а некто, вызывающий сомнения?

- У каждого чудовища – сложный характер, - с неожиданной уверенностью заявила королева. – Именно по этой причине любое чудовище вызывает неизбежные и в каком-то смысле обязательные сомнения.

Десятый перевертыш. Королевский паж. Есть ли в календаре игуаны день пажей?

В тот раз она мне так и не рассказала почти ничего о диктаторе.

Королева выдавала сведения небольшими порциями, и это выглядело так, будто она наслаждается общением со мной. А может, я просто хотел так думать?

С приходом десятого перевертыша погода изменилась. Гуляя утром по острову, я заметил, что такие на первый взгляд спокойные и склонные к неторопливой ритуальности небесные люди охвачены суетой. Никто больше не медитировал среди благоухающих полян и жужжания пчел, никто не спал прямо на камнях, разморенный ласковым солнечным светом, и не любовался водой в ручьях. Все небесные люди, которых я увидел этим утром, бегали по острову, занятые делами.

Занятия эти со стороны выглядели осмысленно и серьезно, хотя и необычно. Мне не хочется сравнивать небесных людей с насекомыми, и всё же это было немного похоже на встревоженный термитник или перевернутую внезапной волной улиточью нору. Разумеется, на деле птичьи люди выполняли какие-то весьма сложные и пока непонятные для меня задания своей королевы. У них ведь была, как я успел понять, своя система руководства, каждый из них отвечал за что-то, за определенный кусок острова, к примеру, а на вершине иерархической пирамиды стояла королева. Но во всём этом не ощущалось никакого принуждения, почти также как и у нас, в городе Игуаны, где никто особенно не трепетал перед Великим Ывзирем, хотя все знали, что он главный в городе. Этим королева мне чем-то нашего Ывзиря и напомнила… И всё-таки здесь, на острове, витало больше любви и благоговения – может, такие эмоции объяснялись тем, что все они жили среди облаков?

Я понаблюдал за ними некоторое время, а потом решил, что их движения сегодня немного похожи на рубленые и точные действия моряков, которые готовят корабль к надвигающейся буре. Конечно, я никогда не был на корабле, но сто раз видел моряков в кино и читал о них в книгах. Птичьи люди привязывали все без исключения лёгкие, да и тяжелые предметы к острову, к земле, надежно закрепляя их с помощью тросов, канатов и проволоки. Самые тяжелые вещи привязывлись к неким специальным и с виду весьма устойчивым приспособлениям, замаскированным под живые камни или похожим на приплюснутые башенки.

- Слишком много суеты, не правда ли?

Я оглянулся и увидел, что этот голос принадлежал стоящему у меня за спиной небольшому птичьему человечку в богатой одежде, чей возраст с виду было довольно трудно определить. Зато по его виду я легко понял, что он занимает здесь довольно высокое положение. Круглые, угольно-черные глаза блестели на бледном лице, глядя на меня с интересом и иронией.

- Это всё потому, что поднялся ветер. Предвестник восточной бури. Семнадцатая буря – она всегда восточная, знаешь ли… Игуаны там, внизу, о ней, вероятно, и не слыхивали? Такая буря способна унести остров довольно далеко от запланированных королевой путей. Ты ведь еще не был в нашем географическом шнутре? Ну да, вы ведь были так заняты разговорами о сером городе… Жуткое место, говорят… Сам я, спаси меня все Берлоги, никогда туда не спускался. Но судя по тому, что рассказывают о нем, как по мне, так серый город лучше всего бы и вовсе стереть с лица земли. Проблема в том, что мы, небесные люди, убежденные противники насилия в любых его видах.

Берлоги? Он называл так здешних богов?

Я не успел спросить об этом, потому что человечек без лишних церемоний взял меня за лапу и добавил:

- Скоро ветер станет совсем безумным. Нам лучше спрятаться в укрытии, оттуда ты сможешь точно так же наблюдать за происходящим, как делаешь это здесь. К тому же там мы сможем поговорить спокойно, а я очень хочу рассказать тебе кое о чем, составитель игуаньего календаря. Наверно, ты хотел бы знать, кто я? Итак, представлюсь. Перед тобой – королевский паж Угго. Я являю собой нечто вроде канцелярского работника и одновременно – придворного шута. Думаю, тебе, игуаний хроникер, мало известно и деятельности придворных шутов. Ну, разве что, совсем в общих чертах. Насколько мне известно, у вас в городе совсем другая иерархическая структура – Великий Ывзирь, его посыльные, трамвайные кондукторы… Видишь, как я много знаю. Но сейчас речь не о том… Я просто хочу поговорить с тобой о нашей королеве. Ты ведь, надеюсь, понимаешь, что королева просто хочет использовать тебя в своих целях? Не всё так прекрасно здесь, наверху, как ты, может быть, предполагал. Ну что, пойдем, спрячемся от бури? Иначе не миновать несчастного случая. Ветер слишком сильный.

И я отправился вслед за Угго. Мы с ним вошли в небольшое здание с тремя флюгерами на крыше, которые дребезжали и стонали, вращаясь каждый вокруг своей оси.

- Ветроловы ныне совсем с утра посходили… - заметил королевский паж. – Хочешь чаю?

Внутри, там, где мы спрятались от бури, было тепло и довольно уютно. Этот уют очень констрастировал с той суматохой, что усиливалась снаружи. Я заметил, что птичьи люди уносят много вещей, которые нельзя закрепить при помощи веревок, в свои дома и дворцы. Они теперь двигались не просто быстро, а молниеносно. Деревья, которые, конечно, спрятать было нельзя, укутывались защитной пленкой с такой осторожностью и нежностью, что даже внутри моей непосвященной души поднялся трепет. На небесных островах процветает особый культ растений? Когда буря кончится, надо будет расспросить об этом королеву. Кстати, где она? Ее не было видно, но остров ведь был большой, и я понимал - раз ее паж так спокоен, то королева, скорее всего, в безопасности.

- Ну что, чаю? – повторил Угго.

Маленький пузатый чайничек стоял на плитке возле окна, похожего на иллюминатор корабля из-за своей круглой формы. Рядом примостилась тарелочка с аккуратным печеньем в форме маленьких домиков – на каждом глазурью нарисовано крыльцо с вензелями, палисадник с цветущими вьющимися розами, черепичная крыша и дым, плавно ползущий к небу из трубы. Но мне всё равно было грустно. Я сижу здесь, надежно укрытый от восточной бури, беседую с дружелюбно настроенным королевским пажом и собираюсь пить чай с печеньем, похожим на расписные безделушки из фарфора, а Меццу в это время, возможно, подвергают пыткам.

- Не переживай, составитель игуаньего календаря, - сказал Угго. – Они успеют спрятать всё ценное прежде, чем буря разыграется в полную силу. А я пока расскажу тебе о нашей королеве. Садись возле окна. Так ты сможешь наблюдать за тем, что происходит снаружи, а это довольно интересно. Неспешность – вот главное условие хороших наблюдений. Оставайся неподвижным, когда другие суетятся. К тому же сейчас в твоей помощи нет нужды, небесные люди справятся с подготовкой к буре сами. Так что, ты просто сиди у окна, наблюдай, наслаждайся чаем и копи силы. Я где-то слышал, будто вы, игуаны, знаете толк в созерцании. Если это правда, то самое время сейчас окунуться в созерцание…

- Не очень-то это удобно, такое поведение… - заметил я. – Предаваться удовольствиям, когда на острове бушует буря, а там, внизу, в сером городе, диктатор продолжает убивать красоту.

Угго в ответ на мои слова, как ни странно, и бровью не двинул. Он словно ждал, что я скажу именно это. И сказал:

- Тем более, самое время тренировать свое внутреннее чувство безмятежности. Да ты не волнуйся так сильно, составитель календаря, просто не волнуйся, и точка. Со временем ситуация внизу может исправиться. А здесь и вовсе ничего страшного – обыкновенная буря. Если повезет, увидишь еще парочку, пока будешь находиться у нас, наверху. Честно говоря, я просто не знаю, сколько именно часов она намерена посвятить твоей настройке и подготовке.

Слово «настройка» почему-то наводило на мысли о музыке. Он говорил о королеве, подумал я. Она собирается настраивать меня, как музыкальный инструмент?

- Ты хотел поговорить со мной о королеве? – спросил я.

- Можно и о королеве.

Он вдруг показался мне очень маленьким и хрупким – то ли старичок, то ли ребенок. Лицо, испещренное морщинами, но с наивными невинными глазами, было всегда чуть-чуть поднято вверх – мне так и хотелось погладить его по голове.

И он заявил мне, что их небесная королева не такая хорошая, какой выглядит на первый взгляд.

- Разве добрая насквозь королева станет играть в шахматы, используя вместо деревянных фигурок живых улиток и трупы жуков-клюволобов? – спросил он. – Скажи, что ты об этом думаешь?

- Клюво… извини, Угго, никогда не слышал о таких жуках? Ты не мог бы мне их показать, когда мы выйдем в сад? Потом, когда кончится буря?

- Разумеется, я покажу, если у нас еще останется время.

- Ты хочешь внушить мне мысль, будто ваша королева не всегда бывает доброй? Очень странно слышать это от придворного пажа. Скажи, они точно успеют спрятаться?

Я сидел у окна-иллюминатора, пил чай и всерьез беспокоился за тех, кто остался снаружи. Один из птичьих людей тащил в укрытие железный предмет, похожий на огромную суповую кастрюлю, оснащенную механическими крыльями и ножками. Этот недотёпа споткнулся о какой-то трос, растянутый низко над землей, и упал. Другие небесные собратья сразу подоспели на помощь, но даже всем вместе им удалось затащить искомую вещь в укрытие лишь с большим трудом… Порывы ветра становились всё сильнее. Всё неугомоннее.

- Ничего, - успокаивал меня Угго. – Ничего, это просто очередная буря. Допускаю, что такой страстный ветер может напугать сухопутную игуану, но обитатели небесных островов к этому привыкли. Все успеют спрятаться, не переживай. Скажи, существует ли у вас, в городе Игуаны, такой праздник, как день пажей? Если нет, то есть, в смысле, если нет ни праздника, ни самих пажей, ты вряд ли поймешь, сколь много для нас значит эта профессия. Быть пажом – это не просто прислуживать королеве и прислужникам королевы, то есть помогать ей выбирать одежду к завтраку и выращивать тошканские перцы (поверь, они очень вкусные!), помидоры и новые острова. Быть пажом – это значит еще и расшифровывать королевские сны, и угадывать в них знаки будущего. Птичьи люди, конечно, не ливитоды, умеющие управлять временем и свободно путешествовать «туда и обратно» - мы предпочитаем обходиться с течением мину и веков более осторожно, мы никогда не вмешиваемся так грубо, но будущее всё-таки иногда открывается и нам.

- Тогда не мог бы ты, Угго, заглянуть в будущее и сказать, удасться ли нам уничтожить директора Му? Особенно меня волнует судьба моей подруги, леввестрольна по имени Мецца. Если что-то знаешь, Угго, скажи, умоляю.

- Тебе повезло, что буря продолжится еще какое-то время. Когда всё кончится, я уже не смогу вести с тобой долгие беседы, мне придется уступить место королеве. А она, повторюсь, не такая добрая, какой кажется.

- Ты всё время об этом говоришь, Угго, - заметил я. – Что само по себе довольно странно. Лучше расскажи мне побольше о будущем, конечно, если видишь хоть что-то.

- Разумеется. Но сначала снова подчеркну – я говорю о ней так не потому, что хочу поссорить тебя с нашей королевой, вовсе нет. Просто она тебя использует. Как однажды использовала меня… Была у нас с ней в своё время одна сомнительная история. Правда, сейчас не место и не время вспомнить о ней. Но я хочу, чтобы ты, составитель игуаньего календаря, был предупрежден. И подготовлен.

- Подготовлен к чему?

- Да к собственному будущему, например… Этого тоже будет вполне достаточно. Ты печешься о судьбе серого города, ты хочешь убить диктатора, спасти своего знакомого леввестрольна, а в это время тебе стоило бы подумать о себе.

- Неужели всё так плохо?

Мне не хотелось принимать его слова всерьез, я тогда посчитал его обыкновенным, пусть и немножко чудаковатым персонажем, который из неведомых мне побуждений наговаривает на свою королеву. Но частично он всё же достиг своей цели и поселил во мне какие-то неопределенные сомнения.

- Не плохо, - ответил он.

- Мне всё здесь кажется красивым, а уж после города Запрещенного искусства это место и вовсе напоминает мифы о загробной жизни. Так сказать, место отдыха и умиротворения…

- Не преувеличивай, - заметил Угго. – Вот об этом-то я тебе и толкую. Наша империя небесных островов - она похожа на птицу, у которой сломано крыло.

- Прости, но я не понимаю…

- Ничего, ты скоро всё и сам поймешь. Просто… просто… не нужно идеализировать нас. И особенно королеву.

- Ну что ж... Ладно, я обещаю подумать о твоих словах. Несмотря на то, что мне твои слова о королеве кажутся очень… мммм… как бы это сказать поделикатнее?

- Неэтичными? Странными? Уже то, что она сначала приказала спасти тебя, поднять из серого города, а сейчас все разговоры только о том, чтобы вернуть тебя обратно и задействовать в операции со взрывательными капсулами – уже это как-то не очень этично, разве нет?

- Не знаю, - честно ответил я. – Мне это кажется нормальным.

Я сидел и смотрел в окно. Все птичьи люди давно спрятались по укрытиям, бушевала буря. Она бросала в стекло ветки розовых кустов, ощетиненных шипами, листья и обрывки упаковочной бумаги и пленки. Иногда мне удалось разглядеть в мутной мгле чей-то сбежавший с вешалки шарф, крышку от чайника или велосипедное колесо. Порывы ветра несли с собой немало мусора, - а ведь при обычных обстоятельствах небесный остров казался мне идеально чистым.

Не успел я выпить вторую чашку чая, как буря кончилась. Ветер стих, и небо полностью очистилось.

- Что же касательно будущего… - добавил Угго, - того будущего, о котором ты спросил… Могу сказать только одно… потому что, если честно, не вижу подробностей. Относительно твоей подруги Меццы… С ней всё в порядке.

Я немного успокоился.

Попрощавшись с Угго, я вышел побродить по острову. Когда мы наблюдали за бурей из окошка-иллюминатора, игра стихии выглядела очень серьезно. Но сейчас я не заметил разрушений, как ни удивительно. Ну, почти не заметил. Здания и дворцы взглянули на меня, не моргнув и глазом. Будто ничего и не случилось… На опушке возле здания географической обсерватории я заметил некий аппарат, очень похожий на летательный. Крыло, похожее на слюдяное крылышко стрекозы, было немного повреждено. Видно, его просто забыли убрать. Но даже несмотря на это, аппарат пострадал от бури очень незначительно. Вероятно, птичьи люди делают всё из весьма прочных материалов.

Одиннадцатый перевертыш. Наказание за «вещизм»

Чуть не забыл упомянуть - в те дни, помимо долгих разговоров о диктаторе Му, королева птичьих людей рассказывала мне о прошлом их королевства.

Возможно, она старалась отвлечь меня от предстоящей задачи, чтобы как-то пригасить мой страх, заметный этой хрупкой женщине со слоновьими ногами.

А может, она стремилась направить мои мысли в правильное русло? Заново перетрясти и проверить на прочность мои нравственные ценности? Представления о добре и зле, об искусстве и его отсутствии? Что было, разумеется, важно перед моим повторным «спуском» в империю зла, выстроенную Му в городе запрещенного искусства.

Одна из королевских историй мне особенно запомнилась. Птичьи люди не всегда были такими, как теперь, рассказывала королева. Когда-то, в далеком прошлом, ими владела почти безумная страсть к роскоши и красотам внешнего мира. То есть, проще говоря – к вещам. Духовный же мир их не интересовал.

В любви к вещам, по сути своей, нет ничего плохого…Ты и сейчас можешь видеть, сколь много на небесных островах драгоценных вещей, говорила мне королева…

Действительно, я это видел. Ювелирные украшения на завитках ее прически, на ее шее, груди и пальцах, гравировка на каждой пуговице ее наряда, диковинные узлы на шнурках ее громоздкой обуви, скрадывающей уродство раздувшихся стоп. Узоры на ткани, обилие музыкальных инструментов в любой комнате каждого дома на острове – всю эту красоту нельзя было не заметить… Только слепой бы этого не увидел.

Итак, повторила королева, предки небесных людей очень любили красивые вещи. Они и сегодня любят их. Но тогда эта любовь была поистине всепоглощающей – некоторые из обитателей воздушных островов на всё были готовы ради какой-нибудь новой великолепной вещи. В те стародавние времена небесные люди на своих летающих островах далеко не заслуживали эпитета «небесные». Они вели себя как типичные падальщики. По словам королевы, они спускались в древние города только для того, чтобы разграблять библиотеки, ювелирные магазины, антикварные лавки…Они забирали всё это, и тащили к себе наверх, без стыда и совести.

Немногим они тогда отличались от диктатора Му, заметила королева. Ну разве что тем, что не уничтожали прекрасные произведения искусства, а лишь собирали их, обожествляя. Но и в этом есть нечто нездоровое, если такое бездумное собирательство и коллекционирование (она сделала явный упор на слове «коллекционирование»…) становится целью целей и полностью закрывает дорогу к творчеству.

Такая вот страсть к красивым вещам и роскоши охватила, словно повальная эпидемия, население нескольких воздушных островов. Целые годы птичьи люди ничем не занимались. Они слушали музыку, льющуюся из граммофонов, похожих на широко раскрытые рты или распустившиеся лилии. Они рассматривали растекшиеся по тротуарам пятна бензина, сравнивая эти сияющие разводы с переливами в опалах, вправленных в их драгоценные трофеи, привезенные с особыми предосторожностями из городов Амботто или Перельоффьи.

Никто ничем не занимался, кроме бездумного созерцания. Разумеется, созерцание хорошо само по себе, но не в таких масштабах, как это случилось тогда. Сегодня, игуаний хронист, продолжала королева, небесные люди часто предаются созерцанию, это можно видеть, да этого никто и не скрывает… Но созерцание не отвлекает их от повседневных дел. Так, рулевые управляют штурвалом и следят, чтобы острова летели куда нужно, не сбиваясь с курса. Географы прилежно трудятся в своих академиях, вычерчивая для королевы и ее подданных траектории возможных полётов и карты звездного неба. Кулинары изобретают новые рецепты диковинных блюд, украшающих будни и праздники. Пуговичники вырезают на поверхности застежек и пуговиц из кости причудливые узоры, садовники выводят новые сорта роз и орхидей, а землемеры вымеряют поверхность каждого острова с такой тщательностью, что ошибкам при последующем строительстве просто нет места. Так что праздность у нас не в почете. Тогда было не так.

И вот что случилось – страсть к вещам достигла некой запредельной отметки. Хроники небесных островов говорят, что люди добровольно чахли над своими сокровищами как при лунном свете, так и при свете дня. В итоге на острова обрушилась неизбежная кара за этот «вещизм» - так, во всяком случае, называли поздние историки безмерную страсть к предметам роскоши. Ты спросишь меня, что это была за кара?

Сами птичьи люди, думаю, никогда не отказались бы от тогдашнего счастья обладания. И продолжали бы годы и столетия жадно цепляться за свои «сокровища» - смотреться в мутные черные зеркала, наряжаться в ласковый бархат и парчу, кататься на каруселях с оленями и лошадками из лилового стекла, выращивать хрупкие бонсаи и выдувать дымы в форме причудливых кораблей и деревьев из своих кальянов… Принцессы и оперные певицы млели над коллекциями одежды и бальных туфель, библиофилы до неприличия обожали свои книги, так что едва не умирали от голода на своими фолиантами, не в силах заставить себя отойти от них даже на полчаса, чтобы отлучиться из дома в ближайшее кафе и поесть хоть что-нибудь… Светские модники сходили с ума от плащей как нового, так и старого кроя… Старухи тряслись над пыльными флаконами духов, которыми были забиты их секретные шкафчики, заросшие паутиной. Художники, вооружившись лупой, ползали по старинным инкрустациям и живописным полотнам, словно мухи, прилипшие к куску сахара. Кулинары чистили до блеска свои волшебные кастрюли и сковороды. Они боялись готовить на них еду, чтобы не испортить посуду… Словом, культ вещей достиг своего апогея. И тут, говорят старинные хроники, случилось то, что, по всей вероятности, неизбежно должно было произойти. Кара. Наказание. При этом не очень понятно, откуда пришло это наказание, то есть – кто именно наказал небесных людей за такое непомерное увлечение вещами.

Может быть, это были те немногие маги, что чудом уцелели от пагубной заразы? Или неизвестные боги? В любом случае, кара не замедлила свершиться, ведь этому должен был прийти конец, рано или поздно…

Летописи говорят о случившемся так: кара за «вещизм» заключалась в том, что человек постепенно и поначалу незаметно для себя начинал врастать в предмет своего обожания… Хроники рассказывают, что впервые такое случилось с девушкой с острова Юм. Приятели, которые пришли к ней в дом, чтобы позвать ее на партию крикета, нашли бедолагу растворенной в задней стенке собственного шкафа. Опознали ее с трудом, но всё же это было возможно. Вот что королева прочитала в хронике: «…Мы зашли в комнату, позвали Эль. Она не откликалась. Мы внимательно всё осмотрели, один из нас даже заглянул под кровать, и это несмотря на то, что все мы знали – Эль никогда не любила глупую детскую игру в прятки и вряд ли стала бы скрываться там. Один из нас, уже отчаявшись найти ее, заглянул в шкаф и, отпрянув в непритворном ужасе, широко распахнул его створки, так что каждый из нас увидел то, что находилось там, внутри. Нам пришлось увидеть…

Наша любимая Эль вросла в стену. Она сама, всё ее тело, ее руки, ноги, живот и шея – всё это стало стеной гардеробного шкафа. Она больше не могла пошевелиться. Она уже никогда бы не сумела исполнить даже самого простого танцевального па – а ведь Эль так любила танцевать, надев какое-нибудь самое новое, самое модное платье… Разумеется, незадолго до ее «врастания» в шкаф она уже настолько прикипела к своей коллекции одежды, что редко выходила из дома в кафе или кино… Если она и выходила, то лишь в магазины готового платья, или салоны обуви, или ювелирные лавки… Так вот, мы увидели, как Эль практически растворилась в стене. Она сама стала шкафом… Справа и слева от ее лица, которое приобрело фактуру и цвет ее любимых платьев, но всё же осталось узнаваемым, аккуратно висели на плечиках плащи, манто, пиджаки и брюки мужского кроя. Здесь плавал запах плесени и высушенной сливы. Возможно, это какие-то духи, подумал кто-то из нас… Нам было очень жаль Эль, так, что это было просто невыносимо… Кто-то прошептал: «Интересно, ей больно? Может быть, ей можно как-то помочь? Ее тело исчезало в задней стене шкафа прямо на глазах. Осталось только ее скорбное лицо, исполненное раскаянья, причем кожа Эль, которая всегда была идеально гладкой, - эта кожа заметно огрубела и выглядела теперь как ткань ее любимых платьев. Глаза, пусть даже и полуживые, но всё еще страдающие, были похожи на две безжизненные пуговицы. Ее мысли витали далеко, но сама она не могла сдвинуться с места… Волосы вросли в стену… А всё из-за ее неистовой любви к одежде. Она обожала свои вечерние наряды, шелковые и тонкие как паутина или крыло мотылька. Она жить не могла без накидок, расшитых бисером и стеклярусом. Кто-то из нас пытался осторожно дотронуться до ее лица, ее рук… Мы хотели помочь, хотели вытащить ее, но нельзя вытащить существо, превратившееся в шкаф…» Королева сказала мне, что случай с девушкой с острова Юм, вросшей в стену шкафа, был лишь началом эпидемии, охватившей острова. Наказание коснулось каждого. Летописи описывали самые разные случаи – одна старуха превратилась в пузатый перламутровый флакон любимых духов – когда в гости к ней приехали внуки, они обнаружили внутри флакона на туалетном столике нечто, в чем опознали лишь бабушкин глаз, напряженно рассматривающий их из своей засекреченной пустоты… Больше ничего не осталось. Один художник обожал собственную картину – он врос прямо в полотно, став крошечным человечком на берегу пунцовой реки, застывшим в окружении истошно орущих ворон… Музыканты превращались в свои обожаемые скрипки и контрабасы, а один старик врос в собственный любимый дом – его руки стали ставнями окон, волосы обратились в печные трубы и черепицу на крыше, а ноги – в крыльцо и ступени, ведущие к входной двери…

Время беспощадно усугубляло метаморфозы. Наказание за «вещизм» не знало послаблений. Закоренелые обжоры с острова Бетта превращались в блюда из замшевой картошки и запеченных фруктов – птичьи люди съедали ароматные кушанья, зачастую не подозревая о том, что вместе с букетом специй поглощают и самого кулинара, превратившегося в собственный шедевр. Таким образом, наказание за «вещизм» привело к настоящему каннибализму…

Коллекционер старинного оружия становился щитом на своей стене. Часовщик – часами. Флорист – громадным букетом.

… Эпидемия любви к вещам, охватившая всю обширную империю небесных островов, стала истинным бедствием. Так же, как и наказание за «вещизм». Впрочем, летописи говорят, что всё это закончилось столь же внезапно, как и началось…

Те, кто не стал флаконом духов или картиной, кто не превратился в собственную шляпу или автомобиль, - все оставшиеся теми, кем они и были, осознали, к каким последствиям способна привести пагубная страсть к вещам. Вещи с той поры стали просто вещами, выполняющими свои рутинные функции, пусть даже и очень красивыми вещами… Всё вернулось на круги своя… Постепенно, медленно, но птичьи люди осознали свои ошибки.

Искусство до сих пор почитается на каждом небесном острове, сказала напоследок королева, но у нас оно никогда не становится самоцелью. И вместе с тем, защита искусства от варваров, которыми безусловно являются подданные диктатора Му, - важная для всех небесных людей задача…

Эта история о каре за любовь к вещам оставила у меня в душе странный осадок…Нелепо это всё, подумал я… Что, если хроники небесных островов попросту приврали?

Однако, несмотря на мое недоверие, история Эль, вросшей в собственной платяной шкаф, казалась правдивой. Я так и видел перед собой ее лицо, ставшее похожим на ткань, покрытую пятнами. Невозможность говорить, невозможность вырваться… После этого рассказа птичьей королевы одиннадцатый перевертыш стал ассоциироваться для меня с карой за «вещизм», хотя некоторые игуаны в своем городе при всей привязанности к неким любимым предметам обихода никогда не слышали не о вещизме, не о каре за него.

Двенадцатый перевертыш. Отдых в магическом шаре

- Перед тем, как спустить меня обратно вниз, в серый город, птичья королева разрешила мне восполнить магические и личные ресурсы.

На острове Нук есть волшебный шар, - заявила королева. - Он похож на гигантский мыльный пузырь, но «внутри каждый видит что-то своё», заверила меня королева. Сегодня тебя отправят туда, где ты сможешь полностью восстановить свою энергию.

- Мне нужно будет попасть на другой остров?

Честно говоря, я был немало удивлен таким поворотом событий. Я-то думал, что в ближайшее время меня будут готовить к операции, которую я про себя называл то «бомба», то «большой взрыв». Я предполагал, что мне хотя бы покажут эти пресловутые взрывательные капсулы, о которых говорила королева, а еще надеялся, что меня познакомят с теми небесными людьми, которые тоже планировали спуститься вниз… Я высказал это всё королеве, но она тут же оборвала нетерпеливый поток моих вопросов:

- Всему своё время. Не стоит так беспокоиться, наш тревожный игуаний хроникер. Твоя подруга Мецца и сам серый город за то время, пока ты восстановишь силы, никуда не денутся. Будучи слабым, ты мало чем сможешь помочь там, внизу. Так что просто доверься нам. Доверься мне.

Мне было интересно, каким образом они доставят меня на другой остров. Наверное, на дирижабле… Или на каком-то другом летательном аппарате.

- Не волнуйся, - продолжала королева. – Ты сможешь увидеть остров Нук, который и сам по себе придаст тебе сил – он великолепен. Главный же источник силы – это магический шар, который находится на острове. Он питает каждого обитателя нашей империи. Он может накормить своей энергией не только птичьего человека, но и гостя, потому что неизмеримо щедр. Ну что же, ты согласен на это маленькое путешествие, ты согласен помедлить еще немного?

Я, увы, не смогу тебя сопровождать, пока мои люди перевезут тебя на Нук, потому что больные ноги в последнее время сильно меня беспокоят.

Разумеется, я согласился – могло ли быть иначе? Мне хотелось увидеть не только Нук, но и другие острова. Хотя в глубине душе я и корил себя за подобную любознательность. Потому что не мог себе сейчас позволить мечтать и думать о чем-то интересном и красивом. А как же Мецца? И все остальные, кто остался мучиться внизу?

Мысли мои путались. Утром, когда я ждал, пока для меня и двух географов-церемонейместеров приготовят «летательную капсулу», мне пришлось помучиться, вспоминая, что именно делают в этот день игуаны. Я изрядно порылся в памяти, но при словах «двенадцатый перевертыш» не обнаруживалось ровным счетом ничего… Кажется, я стал основательно забывать родной город и его обычаи. Жаль, что у меня сейчас не было с собой старых записей… Наверняка двенадцатый перевертыш был связан с чем-то конкретным. Что же происходило? Это был перламутровый день? День клоунов или худождевателей? День служителей зоопарка? День защиты амфибий-инвалидов?

Не помню, ничего не помню.

От этих невоспоминаний меня отвлек Угго, тот самый паж, который говорил плохо о своей королеве.

- Добрый день, уважаемый игуаний хронист. Вижу, что вы немного не в духе. Так сильно не терпится спуститься вниз? Ничего, ничего… Сегодня я тебе даже завидую. Остров Нук – необыкновенное место. И магический шар… Тебе не захочется его покидать.

- Королева сказала мне приблизительно то же.

Угго проводил меня до той летательной капсулы, вокруг которой возились два географа в потертых фраках и в высоких башмаках с причудливой шнуровкой.

Три окна возле пассажирского сидения, крылья, похожие на мятую бумагу, торчащие из крыши приборчики на вывинчивающихся, причудливо закрученных шеях – всё это выглядело совсем хрупко. Казалось, такая конструкция лететь не способна. Однако движения пилотов-географов выглядели уверенно.

- Если ты, игуана, боишься высоты, просто не смотри вниз. Всё будет хорошо. Мы доставим тебя на Нук в целости и сохранности.

Итак, я без опасений ступил на борт этого хрупкого и столь ненадежного на вид летательного сооружения.

Вопреки моим опасениям, мы летели ровно, без качки. Мне совсем не было страшно, и я, минуя головокружение, бросал заинтересованные взгляды вниз.

- Захватывающе, правда? -спросил один из пилотов.

Второй находился в отсеке за ширмой, возле панели управления.

- Совсем иначе всё выглядит, когда смотришь на землю с такой высоты? – не унимался пилот, которому явно хотелось завязать со мной беседу.

- Мне уже доводилось смотреть вниз. Во время прогулок по самому краю острова.

- Но ведь ты не станешь спорить – в движении всё выглядит еще лучше. Правда?

Я молча кивнул.

Я смотрел вниз, почти не отрываясь, а зря – остров королевы, оставшийся позади, тоже заслуживал внимания. Он был похож на игрушку и весь словно светился изнутри. Но мы летели довольно быстро, несмотря на кажущуюся хлипкость и хрупкость капсулы, и поэтому он почти сразу скрылся из виду.

А внизу простирался лес. Мы явно пролетали над местностью, находящейся за пределами известной мне карты. Той самой карты, которую мы составили вместе с грибницей. Интересно, подумал я, что могла бы сказать грибница, если бы могла видеть такие деревья, видеть, насколько далеко я зашел. Как далеко мне удалось забраться… Что бы могла сказать грибница, если бы она могла видеть эти деревья? Что мог бы сказать грибной ребенок, если бы только его не убило уродство серого города?

Деревья и вправду выглядели очень необычно, простираясь внизу сплошным темно-зеленым ковром. Вкрапления угольных пятен попадались кое-где – видно, это были растения другого вида, потому что их листья выглядели совершенно иначе, другой была и форма крон. Никаких следов троп, дорог, никаких башен… Дикая земля… Там, наверное, никто не живет, подумал я… Хотя, может быть, какая-то цивилизация неведомых маленьких существ скрывается где-то в самом низу, под кронами.

А еще я понимал, что мы были очень далеко от серого города. И от Меццы. И от города Игуаны. И даже от нор глыбовидных улиток. Под нами простиралось неведомое, - я внезапно понял, что могу так написать в календаре, написать без всякого преувеличения…

Неведомое. Но пока я здесь любуюсь чудесами, Мецца остается там, внизу… Меня это мучило.

- Ты так не волнуйся, - заметил тот птичий человек, который любовался лесным морем вместе со мной. – Всему своё время. Мы доставим тебя на остров Нук так быстро, что оглянуться не успеешь. Королева объяснила, что времени для восстановления энергии у тебя мало. Ты пробудешь на острове Нук всего день или два, после мы тебя заберем. Потому что тебе, как нам сказали, предстоит важная миссия, ты вроде как будешь участвовать в уничтожении серого города. Мы все ненавидим диктатора Му. То, что он делает там, внизу, это просто недопустимо.

- Значит, вам всё известно? О том, что готовится нападение на город Запрещенного искусства?

- Видишь ли, игуана, у птичьих людей нет друг от друга секретов, и никогда не было. Хоть вы и сажаете нас в клетки в своем нелепом городе, где течет громкая река Соль, мы – вполне цивилизованный народец…

- Ну конечно, конечно, - поспешил зачем-то сказать я, словно была и правда нужда в каких-то оправданиях, - извините моих соотечественников. Теперь я знаю, я понимаю, какие вы все замечательные. Вы просто удивительные, и ваши небесные острова – настоящее чудо.

- Скажи, игуана, а куда ты держал путь? Я хочу сказать – куда ты шел, пока не угодил в серый город? Какой была твоя цель? – спросил он.

- Я искал друга.

Я не видел никакой причины врать либо утаивать что-то.

Мне хотелось просто лететь над этим чудесным лесом и говорить с этим птичьим человеком, спрашивать его о чем-то незначительном, и отвечать на его серьезные и не очень вопросы тоже хотелось… Видно, к этому располагал двенадцатый перевертыш.

- Жаль, что на острове Нук у тебя будет мало времени. Этот остров заслуживает большего… - и он мечтательно присвистнул. – Знаешь, я даже немного завидую тому, что ты попадешь туда впервые в жизни. Первый раз ступить на Нук, первый раз попасть в хрустальный шар – это нечто особенно. И вообще хочу сказать тебе, игуана, - жаль, что ты не осмотрел другие наши острова. Они великолепны.

- Я в этом нисколько не сомневаюсь. Действительно, жалко. Но я просто не могу наслаждаться тишиной и покоем здесь, наверху, когда там, внизу, в сером городе, творится такое безобразие.

- Понимаю. Скажу тебе больше, игуана. Многие из птичьих людей хотели бы оказаться на твоем месте. Ведь это большая честь – спуститься в город запрещенного искусства и подложить взрывательные капсулы в канцелярии… Мы искреннее верим, что это остановит диктатора Му и уничтожение искусства в городе. Хотя бы ненадолго, но остановит.

- Я тоже надеюсь на это, - заметил я.

А потом, немного помолчав и проглотив пару ведер свежего ветра, спросил:

- Мы летим над этим лесом уже долго. Ты не мог бы сказать мне, что это за место?

- А ты любопытен. Это и правда очень древний лес. Он находится за пределами известных тебе карт. Даже грибницы и глыбовидки ничего не знают о нем – он непролазен, тут нет привычных нам всем тропинок… И знаешь, даже стрекодельфы с их желанием совать нос в заповедные места не добирались сюда.

- Но ведь вы, птичьи люди, можете наблюдать лес сверху.

- Это так. Безусловно. И мы наблюдали. Но ведь и ты можешь сейчас. Ты видишь кого-нибудь, каких-то лесных обитателей?

- Нет. А разве там живет кто-нибудь?

- Безусловно.

После такого ответа во мне проснулся жгучий интерес. Я даже схватился за подзорную трубу, установленную на змеевидном штативе, и стал рассматривать лес еще более пристально. Но даже при таком увеличении не смог разглядеть следов хоть какой-нибудь цивилизованности… Напротив, лес выглядел еще более диким. Он завораживал. На какое-то время я даже забыл о том, что мы летим на остров Нук, забыл о цели нашего путешествия. Мне захотелось, чтобы мы сделали остановку, чтобы спустились вниз, побродили по этому загадочному лесу хотя бы недолго.

- Ну что, каков результат? – спросил птичий человек. – Ты что-нибудь увидел?

- Нет, ничего.

По-прежнему лишь деревья, высокие деревья, их кроны.

- Там кое-кто обитает, - с улыбкой заметил птичий человек. – Однажды у них случилась эпидемия муравьиной горячки, и они смогли подать нам знак. Мы называем их – Люди-Зубы, из-за того, что порой они бывают довольно опасны, и могут даже ранить как птичьего человека, так и тебя, игуана, с помощью одного лишь прикосновения. Когда в их поселении случилась беда, они разожгли в своем лесу причудливые голубые огни. Мы как раз пролетали сверху. Мы спустились и оказали помощь. Но они очень необычные. Они существуют как бы в ином слое реальности, который лишь случайно и в определенных обстоятельствах соприкасается с нашим привычным слоем. Отчасти потому-то, когда смотришь на лес, ты их и не видишь. У них есть красивые башни, они обожают террасы, мосты, лестницы и клетчатые рубашки. А ты ведь видишь только лес, правда?

- Они что, представляют собой нечто вроде невидимок? Они могут становиться невидимыми для нас, когда этого захотят?

- Можно и так сказать… - ответил птичий человек. – Уверен, в этих глухих местах еще и не такое встретишь… Не будь наша королева так занята выращиванием новых островов… Если бы ее больше интересовали земли, лежащие внизу, если бы она больше выделяла ресурсов для разного рода географических исследований…Тогда мы, возможно, побольше бы знали об этой глухомани.

- А что, если нам ненадолго спуститься? – спросил я, спросил неожиданно для самого себя. – Вдруг они позволят мне посмотреть на себя?

- Ну вот, - сказал небесный пилот, - теперь ты и думать забыл о сером городе. Такова сила леса. Я понимаю, в тебе вновь проснулся исследовательский интерес. Но, к сожалению, мы не можем сделать тут остановку. У нас мало времени, да и королева будет недовольна. А мы бы не хотели ее огорчать.

- Почему кое-кто из птичьих людей говорит о своей королеве плохо?

Сам не знаю, зачем я спросил его об этом.

Мой вопрос не вызвал у него никакого удивления.

- У нас нет обыкновения прятать свои чувства. Если кто-то высказал тебе свои мысли относительно нашей королевы, говорил он абсолютно искренне и от всего сердца. Будет лучше, если ты сможешь это принять. Вероятно, тебе интересно мое мнение?

- Ну, не то, чтобы… - я немного смутился. – Просто мне показалось это странным.

- Наша королева и правда хочет использовать тебя. Ну, есть за ней такой грешок – она иногда пользуется подданными в собственных целях, примерно так же, как опытный игрок пользуется шахматными фигурами. Но мы не в обиде. Ведь ее цели, как правило, благие. Например, она хочет, чтобы ты снова спустился вниз, в серый город. Безусловно, это будет опасное мероприятие. Она это понимает, ты это понимаешь… Но разве ее цель в этом случае не совпадает с твоей?

Я не успел ему ответить, потому что увидел остров. На нас, прямо на нас неотвратимо надвигалось раскидистое остролистое дерево и посадочная площадка с фонарями, в которых в свете дня, пускай и тусклого, не было нужды.

- Это и есть остров Нук? – спросил я. – Он что же, висит прямо над лесом с этими… невидимками…

- Ты всё думаешь о невидимках, - с легкой укоризной заметил пилот. – Существует предположение, будто они – дальние родственники стрекодельфов, но нам и правда известно о них очень и очень мало. Говорю же, королева сейчас сосредоточена на выращивании новых островов. А еще она думает о том, как бы остановить диктатора Му… Так что на какие-либо географические исследования у нас не выделяется никаких ресурсов. А жаль… Впрочем, мы уже почти прибыли в место твоего назначения. На острове Нук ты быстро забудешь о том, что он висит над лесом невидимок, и обо всём прочем тоже забудешь, поверь. На Нуке нет смотрителя. Так что скоро мы просто тебя высадим тут, и всё.

Он умолк. Мы просто стояли и смотрели на остров, который надвигался. Всё ближе и ближе.

Мне всё еще хотелось расспросить своего спутника о многом. Например, о том, выдел ли он, как именно их королева выращивает новые острова. Или о том, можно ли мне будет еще раз вернуться сюда, в это заколдованное место. Когда-нибудь позже, много позже, после того, как я спасу из серого города Меццу и найду своего исчезнувшего друга Туркиуса.

Однако остров Нук не дал мне время на вопросы. Летательная капсула приземлилась на посадочной площадке, но пилоты даже не покинули ее. Тот, который всю дорогу следил за приборной панелью, устало потирал руки в кожаных перчатках, а второй, который говорил со мной, заметил с удовлетворением в голосе:

- Что ж, мы сумели доставить тебя на Нук, и дело обошлось без осложнений. Это просто прекрасно, королева будет очень довольна. Через пару дней мы вернемся и заберем тебя. Ты хочешь спросить нас о чем-то еще?

Вопросы вертелись у меня на языке, но времени явно было мало, а вопросов слишком много, и он словно об этом догадался. Возможно, все птичьи люди владели даром чтения мыслей, так же как Мецца.

Я снова вспомнил о Мецце, вспомнил о Приюте воображаемого моря, и подумал – Приют чем-то похож на этот остров. Это ведь тоже место отдыха, восстановления сил после тяжелых испытаний.

Словом, я не успел о чем-то спросить, а они уже вернулись в свою капсулу и задраивали дверцы, собираясь улетать.

- На острове Нук нет смотрителя, - сказал напоследок пилот. – Но ты не волнуйся, этот остров сам подскажет тебе всё, что нужно… Просто побудь на острове, и всё. Это будет немного похоже на глубокое погружение в сон, а проснешься ты обновленным и чистым. До встречи!

И они улетели.

Я даже не стал наблюдать за тем, как капсула удаляется, а сразу отвернулся и двинулся прочь от островного края...

Остров Нук висел, на первый взгляд неподвижно, над тем самым бескрайним лесом, интерес к которому у меня пропал также быстро, как и появился. На острове росло всего одно дерево, и оно осталось там, где и положено, возле посадочной площадки с фонарями. Я лишь подобрал с земли маленькую шишку, упавшую явно с его веток, и теперь рассеянно перекладывал ее из левой лапы и в правую.

Больше здесь не было ни деревьев, ни какой-либо другой растительности, и этим Нук был не похож на остров королевы. Я подумал о том, что если все острова небесной империи такие разные, то я хочу увидеть их все.

Аккуратные дорожки, вымощенные кусочками бледного мрамора, покрывал довольно толстый слой пыли. Никаких следов. Здесь давно никого не было.

Довольно скоро, отойдя от островного края, я увидел магический шар.

Я понял, что это именно он, поскольку других столь же крупных сооружений на острове не было. К тому же по спине у меня пробежал холодок, а кожа стала лиловой. Этот дом, даже когда я еще к нему не приблизился, уже заставлял меня волноваться.

Это здание было похоже на оливковую скользкую ракушку, которая могла бы принадлежать какой-нибудь глыбовидной улитке, будь такая опустевшая раковина высотой с десятиэтажный дом. Словом, это была большая, просто огромная ракушка-дом, со всем, что положено иметь дому – окнами, дверьми, фонарями, крышей с башнями и трубами. И, разумеется, лестницей, ведущей к старинному крыльцу под нависающим козырьком. И я вошел внутрь. Я был один – королева ведь сказала, что подобную магию можно принять только в одиночестве. Действительно, сам вид этого дома-ракушки словно ласково говорил: он создан только для меня.

Сам не помню, как я попал внутрь. То есть, как именно это случилось. Это было похоже на погружение в воду, очень медленное, очень неспешное…

Но даже оказавшись внутри магического шара, я долго не мог успокоиться. Способен был думать лишь о Мецце. О том, что она осталась там, внизу, в сером городе.

Я понимал: королева птичьих людей просто хотела, чтобы я восстановил свою энергию. Она решила, что отправлять меня вниз именно сейчас – преждевременно. Дескать, сначала мне нужно было набраться сил в их культовом месте восстановления.

В магическом шаре царило невероятное спокойствие. Множество ритуальных колб и стеклянных банок с ароматами для медитаций аккуратно стояли на полочках вдоль зеркальных стен. Завораживающие четки, бусы и талисманы висели на крюках и многочисленных приспособлениях, звенящих и раскачивающихся от каждого дуновения ветра.

В склянках с ароматическими смесями поблескивали отражения неведомых растений и зверей. Здесь, что ни говори, было легко мечтать. Очень скоро, засмотревшись на талисманы и надышавшись благовоний, я стал чувствовать себя иначе, чем прежде.

Успокоение пришло от мысли, падающей откуда-то извне – не стоит торопиться… И друг мой Туркиус, и Мецца, и сгинувшая грибница, и безвременно усопший грибной ребенок, и все леввестрольны самых глубинных и самых заповедных леввестрольих нор, и пустые спинные скорлупки глыбовидных улиток, и песчаные бури, и дым, и башня железных бабочек в городе Имаго, куда я так и не добрался, и замороженное шапито, исполняющее желания – всё это может и подождать. Но тут возникал другой вопрос – а что же тогда важно?

Я не знал… Может быть, рост травы? Мне уже хотелось остаться в шаре надолго. Как можно дольше. Я подумал – вот бы птичьи люди и вовсе забыли обо мне… Я подумал – для полного счастья мне не хватает, может быть, лишь щепотки магической соли. Но, посидев в шаре еще несколько часов, осознал – соль здесь просто не нужна. Это место и без того было переполнено чрезмерной, зашкаливающей, превышающей все мыслимые и немыслимые нормы магии…

Над одной колбой поднимался поющий дым, который донес до меня, блуждающего по комнатам, закоулкам и помещениям внутри шара, густой аромат чернослива, смешанного с запахом срезанной травы.

Летели отовсюду и дуновения, похожие на запахи горячих сосновых опилок и старого кружева, которое в городе Запрещенного искусства безжалостно сжигается на кострах, также как и многое другое, хоть немного красивое… Почему так? Почему серое и уродливое одолевает всё, что хочет оставаться утонченным и прекрасным? Почему серая стена с такой ужасающей легкостью побеждает вьющийся изумрудный терновник, почему мертвые кирпичи способны закрасить даже самое живучее растение? Я не знал… Не мог этого понять… И тогда я стал разговаривать с дымом…

Я спросил у него о сером городе. Я заговорил с этим дымом на равных, я говорил с ним невнятными голосами – нежным голосом птичьей королевы и еле слышным голосом главного рыбьего писаря, собачьим лаем и пением колибри. И дым не оставался в долгу, он отвечал мне совершенно по-разному – он то чеканил слова, словно непомерно толстый, раздувшийся от водянки начальник игуаньей канцелярии, то тихонько шаманил, словно со мной говорил не он, а Мецца в ее лучшие вдохновенные минуты…

Так мы говорили долго – я понимал, что этот дым может ответить на каждый мой вопрос. Но почему-то не хотел сразу спрашивать его о самом важном для меня. Например, о Мецце или о Туркиусе. Но я спросил о диктаторе Му.

Не знаю, почему именно о нем.

Оказалось, дым знал о диктаторе довольно много… Так, когда я спросил о причине жестокости диктатора, дым ответил мне:

- Тебе не стоило бы сейчас задаваться такими праздными вопросами. Му лучше не осуждать. Он достоин жалости… Ах нет, даже не жалости – сострадания.

К тому же, подумай вот о чем. Не стоит кого-то идеализировать, а также делать из кого-то чудовище. Например, птичья королева…

- Королева? – переспросил я. – Знаешь, дым, а мне ведь уже говорили о небезупречности королевы. Просто я предпочел об этом не задумываться.

- Наверняка это был паж Угго. Он всегда любил глубоко копать. Однажды эти поиски привели к тому, что он выкопал из почти бездонного оврага настоящего убийцу радуги. Точнее, того, кто стал им впоследствии, - сказал мне дым.

- Я был знаком с убийцей радуги, - ответил я. – Жуткий тип. Он помогает диктатору Му. Так сказать, настраивает новичков на правильный лад. Тех несчастных, что случайно попадают в серый город.

- Больше не попадают, - сказал дым. – Больше нет.

- Тебе что-то известно о том, что сейчас проиходит в сером городе? Может быть, расскажешь мне? – спросил я.

Мой вопрос остался без ответа.

Потом дым всё же решил продолжить разговор:

- Магический шар на острове Нук – это место отдыха. Здесь восстанавливают утраченную силу, накапливают вдохновение. И явно не нужно рассуждать тут о подобных мелочах. Суета осталась снаружи. Успеешь еще туда вернуться.

- Ну хорошо.

- Вот-вот.

На секунду мне показалось, что никакого дыма просто нет, и что вместо разговора с дымом я сам говорю с собой.

- Но касательно убийцы радуги и королевского пажа Угго могу всё же добавить, - продолжал дым, которому было всё равно, что я о нем думаю, -если бы Угго не был столь любознателен и не пытался во всем докопаться до сути, он бы не стал лезть в глубь норы.

- Постой… но ведь ты же говорил про глубокий овраг.

- Нора, овраг, какая разница… Суть дела от этого не меняется. Угго услышал стоны или крики, и он не мог остаться равнодушным, и он раскопал того, кто впоследствии стал убийцей радуги. Вот так. А если бы он просто прошел мимо… Как знать. К тому же будущего убийцу радуги загнали в тот овраг слепыри вместе с синими чешуйниками. А уж эти мудрые существа никогда и ничего не делают зря. Тебе, как составителю игуаньего календаря, следовало бы это знать, также как и о том, почему синие чешуйники зовутся именно синими.

- Постараюсь выяснить это потом… - сказал я. – Потом, когда вернусь вниз.

- Нужно, чтобы ты понял кое-что именно сейчас. В каждом явлении есть обратная сторона. Например, то касается королевы… Птичьей королевы.

- Мне было сказано, что она хочет просто использовать меня в своих целях. Что ж, я не против. Я хочу вернуться вниз как можно скорее. Мне нужно…

Магический дым словно не слышал моих возражений.

- Ты просто не знаешь историю королевы. Наверняка ты обратил внимание на ее уродливые, распухшие ноги. Видел их, да? Но это не просто маленькое уродство, несуразная аномалия. Когда-то она вся была такой. Приземистое, покрытое толстой серой шкурой существо, питающееся редким видом лягушек и потому вечно голодное, будущая небесная королева тогда и не помышляла о небе. Облака были для нее столь же недосягаемы, как недоступны они для болотного ужа. Она так и пребывала, в тиши и во мраке, довольно долго… А потом, весьма внезапно, будущая королева покинула свой долгий летаргический сон. Она больше не хотела служить кормом для мелких болотных и речных сущностей. И тогда королева вырастила свой первый небесный остров… Она использовала первое попавшееся под руку болотное растение, первый случайный камень. Даже вырастив остров, поднявшийся к небу, она не перестала быть толстокожей полурептилией – не в обиду тебе, игуана, будь сказано… Ты когда-нибудь видел, как королева выращивает новые острова для своей империи? Завораживающее зрелище… Возможно, тебе выпадет впоследствии честь увидеть это. Сегодня она использует для этого самые обыкновенные цветочные горшки, землю и семена растений. Конечно, и без сильной магии дело не обходится. Но тогда всё выглядело топорно, неказисто… И всё же у нее получилось. Получилось тогда, когда она еще была страшилищем, запрятанным в слоновью кожу, получается и теперь. Впрочем, способ остался тем же самым, и я, остров Нук, был выращен точно также, как и тот первый маленький островок, черновой набросок, до сих пор плавающий где-то в небе. К чему я тебе всё это рассказываю, маленький составитель календаря? К тому, что любое чудовище способно перерасти собственное уродство. И я сейчас говорю не столько о внешнем облике, сколько о том, что прячется внутри…

- Но какое уродство скрывалось в душе будущей птичьей королевы?

Не знаю, зачем я спросил его. Я ведь понимал, что на этот вопрос вряд ли можно дать исчерпывающий внятный ответ.

- Только она может рассказать тебе, - ответил дым. – Но безусловно, что-то в ней было не так, если она несколько столетий провела в болоте, в столь уродливой оболочке. Не удивлюсь, если в прошлом она была вивисектором в Стеклянных Вокзалах, а потом раскаялась и сама себя наказала… Но знаешь, я не для того тебе всё это сейчас рассказываю, чтобы ты ломал голову о прошлом птичьей королевы. Она постепенно стала тем, кто она есть сегодня, но до сих пор ее ноги, как ты мог видеть, остаются толстыми и распухшими. Никто не застрахован от того, чтобы вернуться назад, вот что я хочу сказать… Королева может снова стать злой, скукожиться и покрыться своей морщинистой коркой, а вся ее летающая в небесах империя тогда вполне способна вновь обратиться грудой камней. Диктатор Му может вернуться к состоянию веселого садовника, вокруг которого распускаются спелые камелии и веселятся ливитоды. У всех есть темная сторона, поэтому я призываю не судить тебя о тех, кого ты знаешь, слишком поспешно. Для этого и нужен магический шар на острове Нук. Для того, чтобы ты понял.

- Диктатор Му когда-то мог быть добрым? Не могу в это поверить, - возмутился я.

- Ты судишь чересчур поспешно, а ведь ты его даже не видел. И никогда не говорил с ним.

- Но я сполна ощутил на себе его жестокость. И просто не могу поверить, что в этом существе есть что-либо еще, помимо его темной стороны.

- Ну хорошо, пусть так. А Мецца, твоя попутчица на дороге в поисках друга Туркиуса? Что ты знаешь о ее прошлом? Ну разумеется, кроме рассказа о ее дружбе с великаном?

Дым стал фиолетовым, я бы даже назвал этот оттенок цветом индиго. Ну а моя кожа полностью обесцветилась. Я чувствовал умиротворение, и одновременно потерянность.

- Уж не хочешь ли ты сказать, что и Мецца в прошлом была чудовищем? Этого просто не может быть. Леввестрольны и чудовище – понятия несовместимые. Я не знаю кого-то иного, кого можно привести в пример как самого лучшего леввестрольна. Даже в городе Запрещенного искусства она постоянно рисковала жизнью и думала не о собственном спасении, а о том, как спасти красоту. Однажды уберегла от огня ноты какой-то невероятной оперы, тем самым подвергая себя большой опасности. А ты говоришь мне, что и Мецца…

- И на солнце есть пятна, - настаивал дым.

- Я думал, что магический шар – это место отдыха и восстановления душевных сил, - не выдержал я. – А вместо этого ты пытаешься внушить мне какие-то грустные мысли.

- Поверь, ты захочешь сюда вернуться, - сказал. – Потому что магический шар на острове Нук – это действительно место отдыха. Но это также и то место, где многие из нас научились вникать в суть вещей глубже, чем прежде. Ты понимаешь, о чем я?

- Да.

- Так вот. То, что ты находишься здесь, гуляешь и наслаждаешься всей этой красотой, не должно мешать процессу осознания. И ты должен поверить, что даже у Меццы есть своя темная сторона, своя червоточина в душе, свой дым-близнец.

Я не очень понимал, о чем он говорит, но не чувствовал никакой злости и обиды. Напротив, мне хотелось слушать его и дальше.

- Тебе ведь знакомо перуанское таро? – спросил дым.

- Разумеется… Это особые карты, с помощью которых можно читать будущее и прошлое, а также познать себя. Мецца даже начала обучать меня их чтению, когда мы были в Приюте Воображаемого моря.

- Перуанцы запрещены в леввестрольих норах, поскольку относятся к древней темной магии. Мецца, конечно же, не удосужилась предупредить тебя и не сделала это маленькое пояснение.

Я пожал плечами и сказал:

- В этой колоде были карты, которые меня пугали. Например, карта Братьев-Карликов. Но Мецца объяснила мне, что это нужно для встречи с каждым моим страхом… С любым страхом, который живет у меня внутри.

- Поскольку ты – составитель игуаньего календаря, тебя завораживают слова. Ты способен черпать вдохновение из некоторых слов, нанизывая их на нить своих историй, как ювелиры нанизывают на нитку свои бусины. Тебе по вкусу такие слова, как василиск, трубадур и пепел? Ну разумеется, по вкусу, о чем это я… Тебя наверняка способны вдохновлять любые слова… А если уж они прячут под своим верхним, повседневным слоем какие-то древние секреты, тем более…

- Когда-то давно я был худождевателем… Рисовал картины и жил на Слизнекрылой набережной игуаньего города. И тогда меня вдохновлял синий цвет. Так что я способен искать двойное дно и новые смыслы не только в словах, но и в разновидностях цвета.

Я не знаю, зачем я сказал ему это… Может быть, мне просто хотелось, чтобы он перестал говорить о темной стороне в душе Мецце. От этих слов дыма оставался некий неприятный осадок.

- Что ж… - дым снова изменился, теперь он поднимался над колбой очень высоко, почти к самому потолку магического шара, и цвет его стал более глубоким, почти черным, тающим внутри багровые сполохи. – Знай, что худождеватель внутри тебя еще не умер, ты всегда можешь вернуться к краскам, а слова забросить… Здесь, на северном краю острова, стоит мольберт с приготовленным холстом. С той стороны обычно открывается особый вид на облака, лес и горы внизу. Ты мог бы взяться за пейзажи. Прямо здесь, пока у тебя есть время… Остров Нук ведь для того и создан, чтобы мы могли восстановить душевное равновесие, вернуться к тому, что покинули. Думаю, в будущем ты сможешь не только снова взяться за картины, но и научишься выращивать острова. Во всяком случае, я вижу тебя именно таким, составитель игуаньего календаря. Выращивающим остров…

- Не может быть, - невольно вырвалось у меня. – Я думал, что выращивать небесные острова способна лишь птичья королева.

- Всё течет, всё меняется, - прошипел дым. – Она может тебя научить, в обмен на одну услугу… Как-то так это всё произойдет в будущем. Но это будет нескоро.

- Научить меня? Выращивать острова?

Всё это не укладывалось в голове.

- Тебе трудно в это поверить? – спросил дым. – По-прежнему трудно? Несмотря на всё, что ты уже услышал, то, что успел понять?

- Да, сложно, - ответил я. – Чтобы я был на такое способен… Вырастить небесный остров… Это слишком грандиозная, слишком невероятная задача, даже если просто попробовать представить, просто вообразить себе это…

- Знаю, ты хотел лишь найти друга, Туркиуса. Но путь - это почти всегда дорога, полная сюрпризов. Леввестрольны, Приют воображаемого моря, квартал вивисекторов, великаны и огневики, город Имаго, легендарная башня стальных мотыльков… Слепыри и синие чешуйники с их многослойными, говорящими крыльями. Как видишь, я многое знаю. И маленький дербенфлюц тебе тоже встречался, кажется, в кафе. И про замороженное шапито мне многое известно… Оно действительно существует, это правда, но пока тебе лучше отложить мысли о нём. Пока что возможная наука выращивания островов к тебе гораздо ближе, нежели всё остальное. Что же касается твоих опасений, твоего страха, что ты недостоин… что ты не сможешь вырастить остров… Откуда ты знаешь? Почему так уверен в своем бессилии? Разумеется, не всё сразу. Я вижу, что ты вырастишь свой первый остров очень и очень нескоро. Но это всё-таки произойдёт. Ты научишься. Помни, что птичья королева ведь тоже далеко не сразу овладела хитрой наукой выращивания небесных островов. Я же рассказал тебе о том, как ей было трудно. Она выползала из своего болота постепенно, покидала своё слоноподобное состояние со всей возможной медлительностью. Но я об этом и говорю – нет ничего невозможного.

Мне не хотелось спорить. Да и с кем? С дымом магического шара? Здесь я готов был согласиться с чем угодно.

Однако время отдыха миновало быстро. Я даже не успел как следует поразмышлять над тем, что сказал мне дым. О черной тени внутри каждого существа, знакомого мне. Черная сущность Меццы? Что за бред… Мецца, колдующая над перуанским таро? Таро, которое, по словам дыма, имело самое прямое отношение к негативной магии, пробуждающей пауков отчаяния и сороконожек вечной осени? Мецца с ее голубым лицом, со шрамом на щеке, с длинными пальцами, выпачканными в кирпичной пыли и терракотовой глине… Главным для меня было ее спасение. А ее чернота и ее свет – это то, что касается только ее личных счетов с самой собой, думал я.

Времени оставалось совсем мало, но я успел-таки написать на острове Нук один пейзаж. Я действительно обнаружил тот мольберт у самой кромки, дым не обманул. Какое наслаждение я испытал, вновь выкладывая на большую палитру свежие краски… Время от времени я бросал свои кисти и мастихин и ловил бабочек, которых здесь было немало, несмотря на отсутствие растений. Прозрачный сачок из золотой сетки я нашел на одной из многочисленных полок вдоль стен внутри магического шара. Я ловил бабочек, а потом тут же выпускал их… Снова брался за краски. Пейзажи, которые открывались с этой стороны острова, отличались невероятным непостоянством, но кажется, мне удалось уловить кое-что. Никогда еще я не нырял в худождевание с таким вдохновением.

Глава 37

Четырнадцатый перевертыш. Мы спускаемся вниз

За мной прилетели те же пилоты, которые и привезли меня на Нук.

Удивительно… Несмотря на то, что на острове я привык к одиночеству и наслаждался им, откусывая по кусочку, словно какой-нибудь экзотический засахаренный фрукт, появление птичьих людей меня обрадовало. Я уже хотел расспросить их о королеве. А также о том, как продвигаются приготовления к операции со взрывательными капсулами. Хотел расспросить, но почувствовал, что их настроение ощутимо изменилось. Они были какие-то чересчур радостные и взбудораженные.

- С удовольствием оставили бы тебя здесь. Да и сами, вероятно, остались бы. Вот только на королевском острове сейчас такая шумиха поднялась, - сказал тот самый птичий человек, который по дороге сюда вел со мной беседы. – Словом, королева велела нам забрать тебя как можно скорее.

- Произошло что-то серьезное? Королева в опасности?

- Не переживай, с королевой всё в порядке. Но вам… то есть тебе и еще нескольким птичьим людям… королева велела передать, что вам нужно будет срочно спуститься в город Запрещенного искусства. Наши наблюдатели доложили – там происходит нечто весьма необычное.

- Выходит, надо спешить, - сказал я.

- Тебе не хочется покидать остров. И это понятно, - добавил пилот, в то время как его молчаливый друг неспешно заводил при помощи маленьких ключиков двигатель. Механизм с виду изрядно напоминал велосипедное колесо…

Мы полетели, а я все еще не мог привыкнуть к мысли, что покидаю столь спокойный, столь безмятежный Нук.

- Ничего-ничего, - сказал птичий человек. – Если захочешь, ты всегда сможешь вернуться на Нук позже, после всего… То есть, когда всё прояснится…Все возвращаются, если этого хотят.

Оставшуюся дорогу мы молчали. Я смотрел на лес, простирающийся внизу, но он больше не казался мне таким загадочным. И не только потому, что был уже знаком, хотя бы визуально. Если дым меня не обманул, если я действительно смогу в будущем выращивать небесные острова, значит, я смогу сюда вернуться. Почему нет? И тогда я не просто прилечу сюда на своем собственном острове. Еще и спущусь на якоре вниз и узнаю о невидимках всё, что мне потребуется… От раздумий меня отвлекло быстрое появление из облачной дымки острова королевы. Я узнал его по обилию дворцов, различимых издалека, и грузной массы спутанных древесных корней.

Сразу, как только мы добрались до королевского острова, меня отвели к ней.

Королева ждала меня, стоя у окна в маленькой наблюдательной каюте на краю острова. Отсюда открывался неплохой вид вниз, на столе лежали незнакомые приборы со шкалой и мелкими делениями, предназначенные, скорее всего, для измерения чего-либо…

Один прибор я все же опознал – это была подзорная труба на изящной резной подставке. Я подумал о том, что в сером городе такое красивое приспособление наверняка угодило бы либо в огонь, либо под удар кувалды.

Королева смотрела в окно – не в подзорную трубу, а просто так…

Казалось, ей не столь было важно то, что она могла бы увидеть там, внизу… Она словно наблюдала собственный внутренний мир. А может, она просто знала… Я ощутил неприятный холодок, как если бы увидел снова перуанскую карту Братьев-Карликов. Что, если Мецца погибла?

- Итак, ты побывал на острове Нук, - произнесла она наконец.- Ты ведь напишешь об этом в своём календаре, игуаний хроникер? Хочу, чтобы каждая игуана узнала о том, как прекрасно у нас, наверху.

Я подумал – написать то можно что угодно, вот только чтобы игуаны прочитали мои записи, нужно, чтобы их как минимум прочитал Великий Ывзирь. С учетом прошедших и предстоящих событий вероятность такого прочтения была ничтожно маленькой. Подумал, но говорить ей этого, конечно, не стал, просто молча кивнул в ответ на ее слова.

- Смею предположить, что ты набрался сил и отдохнул. Пришло время действий. Вы должны спуститься вниз завтра. Угго, Альфа и Омега покажут тебе карту… Впрочем, зачем полагаться на них? Я сама покажу тебе.

И она жестом поманила меня к другому столу, в полумрак, в глубину помещения. На столе лежала довольно подробная карта серого города. Даже бегло взглянув на нее, я увидел, что здесь очень мало ошибок. Удивительно, как птичьим людям удалось сделать это, учитывая то, что они не могли вечно висеть над серым городом на своем острове – ведь тогда диктатор Му и его слуги точно это заметили бы.

Разумеется, я и сам не знал серый город достаточно хорошо, и всё же… Я увидел, что на карте обозначена древняя статуя Шута, Колосса, благодаря которой я с помощью якоря был спасен небесными людьми. Также на карте были аккуратно и довольно искусно нарисованы восточные трущобы, столовая для прилежных слуг Му, Распределительный пункт, ассиметричный особняк, в котором, по слухам, обитал убийца радуги, фабрика смерти картин, канцелярии и дворец диктатора Му.

Честно сказать, я никогда не верил, что Му живет именно в этом здании. Я не раз видел дворец, мы с Меццей даже проходили мимо, когда нас водили на восьмую фабрику, предназначенную для уничтожения партитур. Здание напоминало симулякр-обманку, нежели на настоящий дворец. И даже не потому, что выглядело оно не как дворцы, привычные игуанам и небесным людям. Это был скучный серый куб без окон.

- Целенаправленно будет разложить взрывательные капсулы в канцеляриях. Они находятся недалеко от дворца Му, который…

- Смею предположить, что диктатор Му вряд ли обитает в этом дворце. Мне кажется, он скрывается где-то в подземном бункере, либо его резиденция вообще расположена в замаскированной развалюхе где-нибудь на городской окраине.

Я просто не мог ей этого не сказать. Но птичью королеву ничуть не удивили мои слова.

- Вероятно… - кивнула она. – Но нам ведь важно не столько убить диктатора Му с помощью этого взрыва, сколько произвести как можно больше шума. Хотя, если повезет, мы зацепим парочку убийц радуги, одного-другого надсмотрщика… Ненавижу этих типов…

Подобная ровожадность резанула слух. Я невольно опустил взгляд на опухшие ноги королевы, задумавшись о ее темной сущности, о которой говорил паж Угго и пилот, отвозивший меня на остров Нук. Действительно, это не вязалось с ее полудетским невинным обликом, но вот ноги… Что-то мне подсказывало: всё сказанное о ней – правда.

- Это не так важно, находится Му именно в этом дворце или нет, - подчеркнула королева. – Вам предстоит разложить взрывательные капсулы тут, тут и… пожалуй, здесь.

Она ткнула в предполагаемые объекты длинным тонким пальцем. Во всем этом таилось некое глубокое внутреннее противоречие – королева как будто изо всех сил хотела мне что-то сказать и одновременно сомневалась, стоит ли. Наконец она стала выдавливать фразы с неким, почти незаметным, но всё же напряжением, - словно худождевательные краски из жестяного тюбика.

- Я повторяюсь, возможно, но главное для вас – создать как можно больше беспорядка. Посеять хаос. Поэтому пока обойдемся лишь тремя капсулами. Вещества, которые в них содержатся – ядовиты. Они были обработаны и упакованы внутрь с большим трудом, дело не обошлось без жертв.

- Я постараюсь оправдать ваше доверие.

- Ничего особенного делать не придется. Итак, одна капсула приходится на канцелярии, вторая – на домик надзирателей. Третью мы планируем оставить на так называемой площади уничтожения. Там никогда не бывает новых слуг Му, которых мы, конечно, хотим спасти, а не убить. Также, конечно, никаких взрывов возле Распределительного пункта. Все птичьи люди хотят одного – чтобы наши враги, те, кто уничтожают красоту, поняли, что мы в силах оказать им достойное сопротивление. Но ненужные жертвы – это не нужно. Надеюсь, ты это понял, игуаний хронист?

- Разумеется. Вы действительно можете на меня положиться. Сделаю всё, что смогу. Оставлю взврывательные капсулы там, где надо, и…

- Тебе нужно будет оставить только одну взрывательную капсулу. Можно ли доверить тебе канцелярии?

- Думаю, да.

- Мы с моими стратегами думаем, что лучше всего занести эту капсулу во внутренний двор. Там есть две лавочки возле чудовищно уродливого фонтана, - она презрительно фыркнула. – Знаешь это место?

- Мне приходилось там бывать, - сказал я. – Думаю, я справлюсь.

- Ты мог бы просто зайти во двор канцелярии, присесть на лавочку, словно для отдыха. И всё это – не вызывая особенных подозрений. Оставишь под лавочкой свой заплечный рюкзак. В нем будет лежать взрывательная капсула. Она сработает через сутки. Ты же в это время сможешь вспоминать названия месяцев и то, как мелодично они звучат по игуаньи… Листвень, шарумман, метафора, январь, лунатик и муттаборх… Я разумеется, шучу, но всё равно должна тебе признаться, что одно время изучала вашу причудливую культуру, особенно то, что касается мистического игуаньего календаря. Названия ваших месяцев завораживают, и некоторые из них мы даже включили как названия-тени в свой собственный календарь. Теперь мы используем их как время птичьих людей… Ты не подумай, этими лирическими высказываниями я вовсе не хочу отвлечь тебя от предстоящей важной задачи. Итак, у тебя будет твой заплечный рюкзак, а еще мы вернем тебе ту серую одежду слуги Му, в которой ты был, когда тебя спасли…

Одно воспоминание об этой одежде заставило меня содрогнуться. Я так привык к небрежной элегантности костюмов птичьих людей, покрытых вышивкой и украшенных мягкой бахромой… И мне даже думать не хотелось о том, что придется снова нацепить это вонючее, пропитавшееся дымом и серой пылью тряпье. Кажется, моя кожа изменила цвет, потому что королева сказала:

- Ничего, это ведь ненадолго. Не стоит так волноваться. Такая одежда отлично подойдет для маскировки. Ну и потом, тебе нужно будет искать свою подругу, а для этого лучше не выделяться в сером городе.

Ну конечно, Мецца… Быть может, я увижу ее… Уже сегодня.

- Итак, ты согласен? Потому что если ты передумал, - после поездки на Нук и с ливитодами, и с паноптикцами такое иногда случается…

Я не стал расспрашивать ее о подробностях только что сказанного. И пусть это наводило на нехорошие мысли о том, что такие опасные вылазки вниз уже случались раньше, и при этом королева всегда использовала представителей других рас. Я ничего не спросил. Я просто кивнул в знак того, что нет, я не передумал. Да, я по-прежнему хочу спуститься вниз и спрятать под лавочку во дворе канцелярии взрывательную капсулу.

- Должна тебя предупредить о важном результате кое-каких наблюдений последних дней, - и вот здесь в голосе королевы возникла явная тревога, совсем ей несвойственная. – Мои наблюдатели заметили, что в городе творится нечто необычное.

- Что именно?

- Ну… Сначала перестали дымить две фабрики. Потом исчезли костры на площадях. То есть, в телескопы с большим увеличением было видно, что чудовищные пирамиды из книг никто не разобрал, но всё же, их перестали жечь. Вскоре другие фабрики серого города, судя по всему, тоже перестали работать.

Что ты можешь сказать на это, мой игуаний друг? Ты ведь был слугой Му, может, у тебя есть хоть какие-то предположения?

- Это всё очень странно, в самом деле. И всё же, такие события еще не говорят о том, что уничтожение красоты там остановилось. Может, жечь перестали лишь потому, что кто-то из приближенных Му придумал новый, более эффективный способ уничтожения книг и картин? Химические составы, пропитывающие бумагу и холсты и разъедающие их подобно кислоте? Сложное воздействие на молекулярном уровне? Я не знаю. Но думаю, нечто подобное вполне могло произойти…

Мысли мои лихорадочно метались. Я знал по опыту, что работа фабрик в городе Запрещенного искусства остановиться просто не может. Она же никогда не останавливалась. Когда я был внизу, картины, книги и оперные партитуры жгли. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

- Мы не можем узнать точно, что именно происходит в городе, - сказала королева. – Однако, посоветовавшись с самыми лучшими и самыми тонкими птичьими наблюдателями, я решила, что отменять операцию «Взрывы!» всё-же не стоит. Так что вам предстоит спуск. И двойная задача – оставить в стратегически важных местах взрывательные капсулы и заодно попробовать разобраться, что именно происходит в городе. Желаю вам удачи.

С этими словами королева приблизила свой лик и, совершенно неожиданно, подарила мне то, что на языке древних игуан называлось прощальным лобзанием.

Мы спустились вниз. На якоре. С Альфой и Омегой, у которых тоже висели за спинами заплечные рюкзаки с секретным оружием.

Оказавшись в сером городе, чувствуя под ногами твердую землю, я почувствовал – королева предупредила меня не напрасно. Что-то здесь явно было не так…

Я сразу почувствовал необычную для города Запрещенного искусства атмосферу – никакой тебе размеренности. Действительно, фабрики не работали. Костры на площадях не горели. Я не слышал запаха дыма, не ощущал даже слабых его отголосков.

Мы спустились со статуи Колосса вниз, медленно, даже слишком медленно, и нам не встретилось никого из слуг Му. Между тем, по моим расчетам, случился будний день, и обычно в это время работа по сжиганию картин и нотных партитур была в самом разгаре. Обычно, но не теперь…

Возле здания городской бани мы с птичьими людьми распрощались. Условились, что встретимся здесь поздно вечером, снова поднимемся по веревочным лесенкам как можно выше на статую Шута, откуда нас вернут на небесный остров с помощью того же пресловутого якоря. Мне только почему-то не верилось, что это произойдет.

- Всё будет хорошо, - сказал Альфа. Он явно беспокоился и потому старался хоть немного меня приободрить.

Я невольно подумал о том, как хорошо было бы сейчас оказаться где-нибудь в уютной библиотеке игуаньего города, сидя возле теплой круглой лампы над завораживающей старинной рукописью, в то время как за окнами льет дождь или шумит снежная буря. Да, это было бы гораздо лучше, нежели стоять сейчас посреди весьма опасного и негостеприимного города со взрывчаткой за плечами. Но мысли о безопасности пришли и ушли. Нужно было оставить рюкзак под лавочкой во дворе канцелярии и найти Меццу. Нужно было двигаться дальше… Я выбрал улицу, которую мы с певицей Даей прозвали дорогой плача, ибо она вела к трем самым большим городским площадям, где денно и нощно горели высокие книжные пирамиды. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что сегодня эти площади безлюдны...

И тут предо мной предстал… извиняюсь за слишком высокопарный слог перед возможным читателем игуаньего календаря, но иначе никак… предстал живой великан. Помимо того, что увидеть настоящего великана – большая удача, как мне кажется, сыграл свою роль еще и эффект неожиданности. И то, что я был взволнован из-за предстоящей операции со всеми этими взрывами… Ну и то, что я переживал за Меццу, это, безусловно, тоже…

На великане была одежда слуги Му, серая и скучная, испачканная в пыли и пепле. Каким-то необъяснимым образом я почувствовал – это тот самый «друг» Меццы, с которым она разгадывала тайны мироздания и вдыхала запах плесени вперемешку с ароматом полумрака великаньих камней. Именно он впоследствии бросил её, подавшись на сомнительного рода заработки в город Запрещенного искусства.

Я должен был удивляться? Что ж… Удивление, безусловно, присутствовало, я даже изменил цвет кожи с серого на тусклый голубой, но это не помешало мне подойти к нему совсем близко. Да, великан довольно высокий, но при этом не настолько, чтобы быть выше дома бывшего городского советника, а мы сейчас находимся рядом именно с этим домом. Правда, он сидел, опираясь на будку чистильщика обуви, но я подумал - даже если он встанет в полный рост, всё равно не будет выше окружающих нас домов.

Глядя на него, я невольно вспомнил всё, что мне рассказывали прежде о великанах. Об их кровожадности и… неотесанности.

Этот великан не был похож на образ, сформированный в моем воображении. Совсем не похож. Напротив, он напоминал библиотекаря или архивариуса. На носу плотно сидели очки. Из кармана серой куртки торчали какие-то бумаги… В остальном его вид ничем не поразил меня – он был похож на обычного человека, только сильно увеличенного в размерах. Ни лап, ни хвоста. Безусловное отсутствие крыльев. И он тоже разглядывал меня, что неудивительно – на улице, кроме нас двоих, никого не было. Возможно, я, будучи игуаной, был так же сильно интересен ему, как он мне, будучи великаном… Вот так мы и глядели друг на друга, если не ошибаюсь, пока я не подошел совсем близко и он не заговорил.

- Именно таким я тебя и представял, игуаний архивариус, - заявил великан с иронией в голосе, - Мецца о тебе кое-что рассказывала. Другие великаны хотят завоевать город Игуаны, ибо он очень удобен для нашего великаньего проживания, но я не имею к этому никакого отношения. Просто мне всегда были интересны игуаны.

Из того, что он сказал мне, я услышал только одно – Мецца жива, она здесь, она что-то ему говорила… Выходит, всё в порядке. Я готов был облегченно вздохнуть. И я понимал его язык, а он понимал мой. К тому же великан говорил совсем н варварски и не грубо, а скорее даже ветиевато.

- Мецца говорила обо мне? Когда это было? Где она сейчас? – спросил я.

- Полегче, игуана, успокойся…

Мне показалось, или он ухмыльнулся?

- Она где-то поблизости? – не унимался я. – С ней всё в порядке?

- Да, она придет очень скоро. Она и правда тут… э… хм… недалеко.

Я чувствую, как по моим венам, лапам и костям приятной волной растекается игуанье облегчение.

- Здесь что-то случилось? – спросил я. – Мецца свободна? Почему? И почему ты тут мотаешься без дела? Ведь ты бывший слуга Му, я прав? Ты из тех, кого в простонародье называют улиткоедами? И ты когда-то дружил с Меццей?

Слова обрадовано рвались из меня, вылетая словно помимо моей воли, похожие на бабочек, вырвавшихся из лопнувшего бумажного стакана для их ловли… Я подумал о том, сколь мало мне доводилось говорить на небесном острове королевы. Империя небесных островов… Я видел там далеко не всё, что и говорить. Но только сейчас я понял, насколько всё там – иное. И хотя я там, разумеется, разговаривал, и отвечал на вопросы, и даже пытался шутить, - все же я не мог там почему-то говорить так, как говорил здесь, стоя на твердой земле. Это наблюдение оказалось интересным, но я решил подумать об этом позже.

Тем более что великан с явным удовольствием отвечал на поток моих вопросов, стараясь ничего не упустить из виду.

- Да, здесь и правда кое-что случилось. Диктатор Му исчез, и кое-какие источники говорят нам о том, что своим избавлением город обязан очень слабым и необычным на первый взгляд существам, о которых трудно было даже предположить, что они способны на подвиги. Ты слышал что-нибудь о Стрекодельфии?

Я начинал вспоминать… Да, было что-то такое… Некие разговоры о существах, живущих внутри лабиринтов и умеющих изменять свой облик… Это умение меняться на первый взгляд свойственно и почти любым ящерицам тоже, однако о стрекодельфах я слышал, что они способны по своему желанию измениться полностью. Буквально с ног до головы. Может возникнуть справедливый вопрос – как же они в таком случае распознают друг друга и даже самое себя? Значит, стрекодельфы… Ну что ж… Пусть даже они… И тут только до меня дошла вся истошная невнятность самой этой новости. Диктатора Му здесь больше нет! Его больше нет в городе! Его похитили! Значит ли это, что диктатура любителя серого цвета рухнула? Вероятнее всего, да. Конечно же, этим и объясняется то, что на улицах никого нет. И дымы над фабриками не поднимаются. Хотя… Это всё в любом случае очень странно. Почему никого не видно на улицах? Они все должны быть здесь! Жители сумрачного серого города должны прыгать и кричать от восторга. Танцевать от счастья!

- Небесная королева хотела подложить взрывательные капсулы… В стратегические важные места в городе… Чтобы посеять хаос и панику… Напугать диктатора Му… - промямлил я. – Королева хотела показать ему… Что возможно такое вот сопротивление… Мы подготовили специальную операцию… У меня в заплечном рюкзаке одна такая бомба… Но теперь всё это, похоже, теряет смысл…

Почему никого нет на улицах?

Мне хотелось спросить об этом у великана, но он опередил все вопросы, он словно угадал все мои мысли. Точь и в точь как Мецца.

- Да, думаю, взрывы больше не нужны. Так что ты можешь смело выбросить этот рюкзак. Ну или… Бомбу ведь нужно как-то обезвредить?

Я сунул в рюкзак лапу и повернул в скважине соответствующий ключ, тем самым остановив и заморозив механизм. Захрустели ледяные самовырастающие кристаллы, покрывающие взрывательную коробочку. Что-то щелкнуло и навсегда замерло. И я подумал – всё же хорошо, что птичьи инструкторы меня этому научили.

Потом просто положил рюкзак у ног.

- Ты думаешь о том, почему никого не видно? Просто многие слуги Му еще не вышли из своих убежищ.

- Мне и правда это непонятно, - признался я. – Они же все уже должны быть здесь! Они должны танцевать от радости! Петь от счастья!

Я не находил причин, чтобы лукавить с ним. Пусть даже он захочет мне соврать, я хотел говорить, что думаю.

А он вдруг добавил:

- Выходит дело, игуаны порой не умеют распознать очевидных вещей? Понятно же, что бывшие слуги Му – и здесь ключевое слово: «бывшие» - растеряны. Эта растерянность – явление легко объяснимое. Убийца радуги и вовсе сбежал, узнав о похищении Му… По некоторым сведениям, он удалился в пустыню Эльбаско. Так ли это? Один из бывших слуг, который якобы видел его последним, говорил, что убийца радуги улепетывал по улице Кэйораччи, побросав все свои орудия пыток, всё крючья и все многохвостые ремни и цепи… Наверное, этот невероятный мерзавец испугался предполагаемой мести. Испугался всех тех, кого он прежде обижал.

Великан ненадолго замолчал. Он словно ждал моей ответной реакции. Он наблюдал за тем, как я воспринимаю информацию. Но мне не было особого дела до убийцы радуги. Сбежал? Ну и прекрасно! Уж мне на это и вовсе наплевать… Диктатор Му исчез? Что ж, это еще лучше, ведь это значит, что мы все снова свободны!

Какое-то время мы с великаном провели в молчании. А потом из-за тяжелого и одновременно рыхлого угла трёхступенчатого дома вдруг выглянула Мецца. И на голубом лице ее цвела улыбка. Широкая, как солнечный луч или свежеиспеченный блин. Хмурый фонарь в форме куба, висящий над окном, покачнулся от ее неловкого движения, и она со всех ног пустилась бежать ко мне…

Пятнадцатый перевертыш

Месяц враль – самый горячий месяц в году. Асфальт в городе Игуаны в это время обычно плавится от огнедышащего жара. Воздух горчит. В такие дни, особенно невыносимые и жаркие, даже очень холодные игуаны обретают повышенную огнеупорность.

Может показаться странным, что я пишу об этом месяце в самый разгар перевертыша. И не просто в разгар перевертыша, а в самый разгар стремительно разворачивающихся событий.Дело в том, что внутри игуаньего календаря враль глубоко переплетен с перевертышем. Эти месяцы похожи на два растения, чьи корни прочно и давно срослись между собой.

… Я не случайно вспомнил месяц враль. В это время, что можно было бы без труда понять из самого названия, игуаны довольно часто врут друг другу. Но в этом не было зла, потому что это больше смахивает на игру. И когда я почувствовал, что великан мне что-то недоговаривает, я словно погрузился в пятый или, скажем, пятнадцатый враль. Он словно рассказывал мне о недавних событиях в городе запрещенного искусства, но при этом еще и хотел меня немножко запутать…

В этом месте я вынужден сделать небольшое отступление. Да, мы побеседовали с великаном, да, я увидел Меццу… Живую и невредимую… И я узнал, что диктатура серого Му безвозвратно пала, ведь его больше не было в городе.

Но я тогда еще не знал, что нам с Меццой предстоит возвращение в город Игуаны. Что мне после всего пережитого не захочется сразу же продолжать поиски Туркиуса и что мечта о замороженном шапито также будет надолго отложена… И я забуду этот вкус. Вкус воплощения мечты.

На самом деле, нет ничего страшного в том, что некоторые чересчур сложносочиненные и трудновыполнимые мечты приходится откладывать в долгий ящик, как говорят у нас, игуан… Да, честно сказать, в тот день я совсем не вспоминал о Туркиусе, не думал о башне в городе Имаго, и о шапито тоже не думал. Всё это выглядело ничтожно и глупо на фоне свежеобретенной свободы.

Мецца повисла у меня на шее, радостно вереща, - я в жизни не слышал, чтобы леввестрольн издавал такие восторженно-поросячьи звуки.

- Ливитоды, великаны, глушынопли, топинамбуры, барбунцы, водяные червоточные эльфы, многоликие ненюфарцы, глыбовидки – все теперь свободны… Снова свободны! – бормотала она, уткнувшись сладкими влажными губами прямо в мою ушную перепонку. – Теперь каждый сможет вернуться домой. Думаю, желающих остаться в сером городе будет мало. Хотя, конечно, сегодня каждый сможет выбрать всё, что угодно. Ты только подумай, какое чудо! Это великолепно! Просто многие бывшие слуги Му пока этого не поняли… Они еще не осознали. Но они поймут, ты знаешь, хронист, они обязательно поймут! И тогда они расправят свои стреноженные крылья и плечи. Расправят и полетят!

Я слушал ее и млел, и менял цвет своей шкурки, потому что ее голос проникал внутрь моего сердца, словно несуществующая сновидческая музыка, слишком прекрасная, чтобы стать явью.

- Мецца… С нами столько всего произошло. Нас, будь мы в городе Игуаны, прямиком отправили бы в месяц враль. Потому что никто не поверил бы, что возможно испытать столько приключений на одну живую душу.

- Но ведь, кажется, сейчас происходит перевертыш… По вашему, по игуаньему календарю… - пискнула Мецца. – Да ведь сегодня это совсем неважно! Поверят нам или нет. Это просто невероятно, то, что с нами случилось!

Она немного от меня отодвинулась, а я всё пялился на нее, смотрел во все глаза и не мог насмотреться. Никак не мог поверить в то, что она цела и невредима…

- Всё обошлось, - сказала она.

Великан наблюдал за нами, улыбаясь. Возможно, в его глазах мы были маленькими детьми или в чем-то ущербными крохами, которым место в цирке. Достойными то ли жалости, то ли умиления… Мне хотелось спросить, давно ли они с Меццей встретились тут, о чем они говорили, как это всё произошло. В моей душе снова проснулось и поднялось смутное чувство недоумения по поводу того, что может быть общего у столь утонченной и хрупкой особы, как Мецца, и у неуклюжей на вид странной громадины, как великан… Но чувство это оказалось слишком маленьким, еле-еле различимым. Его почти полностью затопила безудержная радость.

- И что мы будем делать теперь? – спросил я. – Сейчас, когда мы снова свободны?

Конечно, это был глупый вопрос. Вернемся домой, что же еще? Мне захотелось снова увидеть городы Игуаны. Побродить по его залитым солнцем улицам. Разумеется, иногда там случается и лето, хмурое и холодное лето, но ведь всё это можно пережить. По моей коже начинал плыть мороз, едва лишь я вспоминал о том, сколько картин и книг мне пришлось уничтожить, пусть и не по своей воле. Безусловно, теперь только домой… Снова окунуться в такую дружелюбную, такую спокойную атмосферу игуаньего города… Древние платаны, щекочущие своими огромными, слегка подвядшими листьями черепицу соседних крыш. Грибная оранжерея. Фабрики. Настоящие фабрики, где делают фосфорную фоль, шьют плащи для праздничных шествий или прессуют бумагу для ывзирьих канцелярий, а вовсе не жгут нотные партитуры в печах и не размалывают в безликую крошку старинные фарфоровые сервизы. Мы думали, что в сером городе рано или поздно вспыхнет революция, потому что невозможно было это терпеть. Но всё закончилось само собой, без участия слуг Му, жаждущих освобождения… Стрекодельфы, которые вроде бы похитили нашего мучителя, вызывали у меня интерес. Нужно бы расспросить о них Меццу, наверняка ей что-то известно… Но сейчас мои мысли снова и снова возвращались к воспоминаниям о доме… Вкусные ароматы, завлекающими утренними змейками вытекающие из распахнутых дверей булочных… Звон трамвайных путей и писк потерявшихся ключей. Канцелярии Великого Ывзиря и спешащие в их распахнутые двери вечно озабоченный, такие смешные в своей озабоченности и напускной важности сотрудники… Слизнекрылая набережная, худождеватели возле своих мольбертов. Мирные воды реки Соль… Вернуться домой, просто вернуться домой, отпереть заржавевший замок на двери, сбросить с плеч надоевший до полусмерти рюкзак, наконец-то привести в порядок свои записи… Послушать музыку, может, какую-нибудь старую пластинку, разменять свои усталые вздохи на более умиротворенные, принять самый что ни на есть мирный оттенок шкуры, ртутно-серый, с еле уловимым серебристым свечением…

Вернуться домой.

Вот и Мецца в ответ на мой вопрос «что теперь?» сказала:

- Думаю, нам нет смысла здесь оставаться. Что делать? Конечно, вернуться домой. Мне кажется, путь будет достаточно безопасным.

- Ты так думаешь?

На самом-то деле, я хотел спросить не об этом. Она произнесла слово «домой». Неужели она собирается вернуться в леввестрольи норы?

- Нет же, я намереваюсь пойти с тобой в город Игуаны, - ответила она мне, как обычно, с легкостью читая мои мысли. – Для меня пока заказан путь в леввестрольи норы. Там ничего не изменилось за то время, пока мы находились здесь.

И она улыбнулась, почти без грусти, потом добавила, глядя на великана:

- Мой друг написал для меня сопроводительное письмо, в котором объясняет причину нашей дружбы и то, почему я провела столько времени среди великаньих камней. Но для моих сородичей этот документ, написанный рукой «извечного врага», мало что значит… Я, конечно, намеревалась еще посетить лабиринты стрекодельфов, но не думаю, что сейчас для этого лучшее время. Вот поэтому-то, повторюсь, я и пойду с тобой в город Игуаны. Поживу какое-то время у какого-нибудь леввестрольна со Слизнекрылой набережной. Ты говорил, что леввестрольнов там немало, может, кто-то меня и приютит.

- Ты можешь пожить в моем доме, - тут же сказал я.

- Спасибо. Это также представляется возможным.

Неожиданная высокопарность прозвучала на ее устах иронично.

- Что же касается дороги, думаю так – обычно там, где поработали стрекодельфы, просто не остается места чему-то плохому, - добавила она с уверенностью, которая не давала возможности усомниться в ее словах.

- Что именно ты подразумеваешь под словом «поработали»? То, что они якобы утащили диктатора Му в свои лабиринты? – спросил я. – Или что-нибудь еще?

- Стрекодельфы – они ведь настолько особенные… - ответила Мецца уклончиво. – Разумеется, они не станут сдирать с диктатора Му кожу, если ты об этом… Они очень добрые. Вероятнее всего, они уже расчистили атмосферу не только в городе, но и вокруг него, от того, что принято называть дыханием зла. Я бы рассказала тебе о них, но не сейчас. Может быть, позже. Может, ты что-то и понял бы в них. Хотя это знание, как, впрочем, и любое другое, не даётся легко. Правда же, Гробль?

Сейчас она явно обращалась к великану. Его новоявленное имя, ясное дело, сразу же навеяло мне мрачные ассоциации – невольные мысли о гробах, склепах и прочей кладбищенской атрибутике. Такие вещи и понятия чужды игунам – отчасти потому, что мы привыкли жить долго, отчасти из-за того, что мы просто гоним от себя мысли о смерти.

- Думаю, дорога на запад – чиста, - ответил великан. – Понятно, что точно я сказать не могу. Но мне кажется, после минувших событий в сером городе вся плохая энергия растворилась, испортилась, исчезла, смялась… Если вы собираетесь в город Игуаны, тогда идти – самое время. Опасаться нечего, кроме разве что… Осмелюсь предположить – кроме какой-нибудь заблудившейся глыбовидки. Вы больше никого не встретите.

- Глыбовидка нас не пугает, - хмыкнула Мецца.

Я был рад, что она пойдет со мной, но не мог это выразить. Я пребывал в таком восторге, купался в такой эйфории, что мне не хватало слов.

- Всем нам нужно прийти в себя… - сказал великан.

Я задумался – почему я ни разу не встретил его в сером городе? Интересно, что он делал здесь? Какую работу выполнял? Странно, что мы с Меццой не видели его раньше, ведь он такой заметный…

- Пойдем-ка выпьем чаю, - заметила Мецца. – Знаю тут одно уютное, незаконно красивое местечко. Там еще прятались старички из касты засекреченных революционеров… Потом их забрали убийцы радуги. Но не думаю, что они унесли и чашки тоже. У них, у этих милых стариков, был запрятан превосходный фарфоровый сервис… Да и запасы чая, сколько мне помнится, тоже там сохранились. Ведь не могли же убийцы радуги всё это растащить… У них нет нужного нюха относительно красоты, они способны быстро распознать только жестокость. Так что, пойдем туда? Может, нам повезет, и мы найдем чай. А потом можно и покинуть город.

- Хорошо, - с готовностью откликнулся я. – А как же твой друг великан? Он пойдет с нами? Но он же не сможет… гм… войти в дом?

- Правда, иногда ты меня просто поражаешь, составитель игуаньего календаря, - хмыкнула она. – Ну конечно, Гробль пойдет с нами. Так ведь, Гробль? Теперь, когда всё так счастливо разрешилось, ты же не откажешься добровольно от чашки сладкого, ароматного чая?

Великан кивнул.

- Мы откроем окна, и тогда Гробль спокойно сможет пить свой чай, оставаясь на улице, снаружи, - продолжала она. – Делов то! Если честно, мне очень хочется быстрее покинуть серый город. А вам?

Мы кивнули.

- Даже сейчас, когда диктатора Му тут явно нет, и дышать стало легче, я не хочу оставаться, - сказал я.

Город-тюрьма. Серый город. Уфф… Ох… Я мечтаю вновь оказаться на дороге. Пейзажи, пронизанные солнечным светом. Луна и Якорь в небе. Стрекозы над глиняными болотами… Трава. Глиняные черепки и пустые улиточьи раковины. Водяные кувшинки в укромных заводях. Может, встретим по дороге в город Игуаны кого-нибудь? Скажем, тушканчика, носорога или лису?

Мне хотелось сказать ей, что я всерьез предпочел бы никого не встретить до самого дома. Ни повозки, ни дирижабля в небе, ни громла, ни ливитода. Никого. Мне просто хотелось домой. Но вот относительно пейзажей я был с ней полностью согласен – и мне тоже, как и ей, захотелось увидеть поля и лужайки, насквозь пронзенные лунным блеском, заросшие мхом и репейником… И даже камни, к которым можно прислониться спиной, наверное, меня бы порадовали… Я устал от этого унылого города. Устал, несмотря на то, что совсем недавно вернулся сюда, спустившись с небесного острова…Я вспомнил о королеве. Должен ли я подать ей какой-то знак, как-то объяснить, что во взрывах больше нет нужды? Наверно, нет.

Ведь ее наблюдатели, скорее всего, уже всё увидели в свои телескопы. А значит, они успели оценить благие перемены, которые произошли в сером городе. Как знать, может, со временем в город Запрещенного искусства вернется цвет? И краски воспрянут из пепла, поначалу не слишком яркие, но постепенно заволакивающие своей радужностью поверхность этих сырых, безнадежных стен? Как знать…

Очень скоро мы уже пили тот самый чай, который обещала раздобыть Мецца. Мы сидели внутри довольно уютной комнаты, которая поразительным образом умела казаться обжитой и милой, несмотря на регламентированное отсутствие цвета. Гробль тоже пил чай из красивой чашки, - мы передали ему ее в открытое окно… Удивительные чашки… Из старинного фарфора, она вытащила их из тайника, хитро вмонтрованного внутрь шкафа, битком набитого не слишком чистой рабочей одеждой.

- А что будет делать Гробль? – спросил я, наслаждаясь ароматом горячего напитка и раздумывая о том, как долго жители серого города были лишены подобных маленьких, но столь милых удовольствий…

- Куда ты пойдешь, Гробль? – вдруг спросила Мецца. – Вернешься к себе на родину, будешь снова жить среди камней?

Ее слова неприятно напомнили мне о том времени, когда она жила в самой гуще этих вот камней вместе с великаном… О нем, о том времени, я так ничего и не знал. Она ведь так мне и не рассказала. А мне так хотелось знать о Мецце всё, всё до мельчайших подробностей. Обряд эЭй… Я снова об этом вспомнил. Мне очень трудно было представить Гробля и Меццу вместе. Несмотря на то, что великан оказался совсем иным, нежели я навоображал себе.

Он молчал, и она снова спросила:

- Так как же? Куда ты предпочтешь пойти? Может быть, тебе лучше будет отправиться в путь с нами? Как знать, возможно, в городе Игуаны найдется местечко и для великана?

Я только хотел открыть рот и сказать, что это вряд ли, но Гробль меня опередил:

- Нет, даже и думать об этом глупо. У меня другие планы.

- Ну ладно, - согласилась Мецца.

Она не стала его ни о чем расспрашивать. Казалось, она совершенно спокойно восприняла тот факт, что Гробль не хочет идти с нами.

- Мне нужно прийти в себя. Просто прийти в себя, - неожиданно сказал он. – Здесь, в этом городе, со мной случилось слишком много плохого. Это так… То есть, я хочу сказать, со всеми нами. Это так… Это настолько…ужасно…

Я вдруг подумал, что Гробль сейчас заплачет…

Но просто отвернулся от нас с Меццей, потёр глаза, а потом отхлебнул еще чая.

Мимо окна пробежал слуга Му, кажется, грентом с головой крысы. Я не знаю, откуда были родом эти существа, может, из колючей шерстяной земли, может, с крайнего юга. Кто-то говорил мне об этом, кто-то раньше… из прошлой жизни… когда я занимался тем, что сжигал книги в печке. И это было отвратительно. От таких воспоминаний так просто не избавишься, подумал я. Может, долгие часы и дни меня исцелят. Долгое время… Просто побыть дома… Возможно. Деревья и дома, и солнечные лучи, и блеск на речной воде. А может, талисманы на Слизнекрылой набережной?

- Еще один слуга Му свободен, - философски заметила Мецца. – Это трудно. Принять свою свободу. Осознать ее. Например, вот он, тот, что сейчас промчался мимо нас, даже не остановившись. Кажется, это грентом. Это ведь грентом, так, вроде бы, их называют, разве нет? Гробль, не подскажешь? Пока он еще не вспомнил… Не понял, кто он такой. Он не знает, что больше он не слуга. Трудно понять – ты свободен. Вот ты, игуана, что на это скажешь? Надеюсь, уже понял это? И то, что мы теперь вольны пойти на все четыре стороны?

Мне не слишком-то нравилось, когда она называла меня игуаной. Мне больше было по вкусу – хроникёр. Но, впрочем, какая разница?

- Где ты был всё это время? – внезапно спросила она.

Обращалась она явно ко мне.

- У меня есть сведения, что ты был… там? Наверху?

И она, словно играя, подняла палец, указывая на небо…

Откуда она знает? Гробль явно не успел ей сказать о том, как я обезвредил взрывательную капсулу.

- Расскажи о том, что ты видел на островах, - попросила Мецца. – Знаю, ты был на небесном острове. Видел птичью королеву? Расскажи, какая она. У нее что, правда есть зонтик, который умеет предсказывать дождь? Правда, что птичьи люди всё видят в черно-белом цвете? Правда, что они добрые, как маразматики-глыбовидки, правда, что умеют предсказывать будущее? Как думаешь, моё перуанское таро им понравилось бы?

- Откуда же ты столько знаешь о них? – поразился я, а сам подумал – наверное, прочитала. Уж точно, про Меццу смело можно было говорить, что она была ходячей энциклопедией.

Она не захотела отвечать, лишь игриво подмигнула, засасывая свой чай с щекочущим слух звуком, неожиданно напомнившим мне звук вакуумного насоса. С помощью таких насосов игуаны добывают со дна реки Соль целебные вещества, приемлемые для производства фосфорной соли.

- Честно говоря, я немножко тебе завидую. Я бы хотела побывать там, на небесных островах…

И она мечтательно присвистнула.

- А я всё время думал о тебе. Я никак не мог успокоиться, переживал… У меня ведь не было возможности ничего узнать о тебе, - признался я. – Я знал, что в сером городе ты в огромной опасности. Ужасающей, огромной опасности… Поэтому, как ты понимаешь, мне было не до красот… Ведь там, конечно, невероятно красиво… Удивляюсь

- Вот об этом-то я и говорю. Расскажи.

Ей явно хотелось слышать всё, и как можно больше, о том, что происходило наверху. А мне только хотелось сказать: «Подожди, Мецца, не спеши… У нас еще будет время… Много времени для рассказов…»

Но в глазах у нее я увидел такое напряжение и любопытство, что ответил:

- Там, наверху, случилось много всего. Королева ненавидит диктатора Му. Я удивляюсь тому факту, что представители небесных островов до сих пор не напали на серый город. Но они явно готовили такое нападение. Да, это точно, судя по моим наблюдениям…

- А ты ведь очень наблюдателен…

Она усмехнулась и добавила:

- То, что королева ненавидит Му и серый город… что ж, не сказать, чтобы это меня удивило. Так оно и должно быть. Ведь на островах, насколько мне известно, царит настоящий культ всего, что связано с искусством и красотой. Ясно, что диктатор Му должен быть их врагом. Злейшим врагом.

- Королева его не любит, - только и мог сказать я.

- Насколько мне известно, подобной силы ненависть они питают лишь к сараци.

- Сараци? Что это?

- Я потом тебе, может быть и расскажу, - уклончиво добавила Мецца. – Не стоит говорить об этом сегодня, в такой радостный для нас день. Очень скоро здесь всё изменится. В город снова вернутся краски. И даже если здесь никто не станет жить поначалу, даже если все бывшие слуги Му захотят его покинуть…

- На это уйдет немало времени, - перебил ее Гробль. – Мне кажется, многие из нас далеко не сразу вернут себе мало-мальски нормальное расположение духа.

- Не преувеличивай, - хмыкнула она. – Я знаю, в сером городе было немало сочувствующих красоте и переживающих за сожженные картины. Думаешь, я была единственной, кто пытался спрятать от огня нотную партитуру? Очень скоро из пыльных тайников снова вылезут на свет книги и старые рисунки, свернутые в неприметные тубы… Но, впрочем, мы отвлеклись… Что же птичья королева, хронист? Что ты вообще видел там, наверху? Почему молчишь, как рыба?

- Королева? Она вела со мной долгие беседы… - я честно пытался вспомнить и что-то рассказать, но воспоминания словно выветрились из головы.

Как будто всё это было во сне, в долгом упоительном сне, полном тревоги, скомканных листьев, заунывного звука гнилой воды, льющейся по склону холма. Чей-то далекий, очень далекий смех, колокольчики, висящие на коньке крыши, хруст языков костра, который кто-то развел во дворе… Что, если мне действительно всё это приснилось? Всё время, проведенное возле птичьей королевы, всё время, пока я наблюдал за землей с самого края, а ее иногда скрывали облака. И остров Нук – это тоже был лишь сон?

- О чем же вы беседовали? – спросила Мецца.

- О чем? Так сразу и не вспомнить… Много всего…

И я начал вспоминать, чай совсем остыл…

- Может, лучше найдем моих напарников, которые должны были взорвать капсулы в других частях города? Тогда ты, Мецца, сможешь подняться и поговорить с королевой.

Мысль показалась мне удачной, но Мецца только кивнула, словно, как обычно, заранее знала обо всём, что я скажу.

- Нет, думаю, с этим стоит подождать. Я говорю о том, что увидеть небесные острова у меня сейчас не получится. Печально, но твои друзья уже покинули серый город. И королева уже знает о случившемся здесь. Небесные люди обычно обо всём узнают быстро.

- У нее раздувшиеся, больные ноги – зачем-то сказал я. – И она очень любит сидеть под цветущими деревьями. Она рассказывала мне о наказание за вещизм, которое однажды постигло небесных людей.

- Вещизм? – удивилась Мецца. – Никогда об этом не слышала…

- Одно время небесные люди, ммм… - я немного замялся, я не знал, как рассказать об этом подробнее, - они стали слишком любить свои вещи. Эти вещи были красивыми и ценными. И вот… последовало наказание. Например, небесная королева рассказала мне, что одна дама буквально вросла в свой антикварный шкаф…

Совершенно неожиданно для меня, Мецца расхохоталась.

- Ты не поверишь, но однажды я слышала эту историю… гы… гы… вот от него, - и она показала пальцем на Гробль.

- Гробль когда-нибудь был там, наверху?

Мне очень трудно было в это поверить. Конечно, я провел на небесных островах слишком мало времени для того, чтобы узнать все «верхние» секреты, и даже для того, чтобы хотя бы к ним прикоснуться – тоже слишком мало. Но всё равно, великан… это было уж очень невероятно, это как-то слишком не вязалось с королевой и птичьими людьми. Я мог вообразить, что вижу там представителя иной расы, например, ливитода или даже огневика, но чтобы великан? Хотя, как говорят худождеватели на Слизнекрылой набережной, Повелитель Вселенной скрывается в деталях. Неожиданно мысли мои перескочили на иное… Я пожалел вдруг о том, что совсем не рисую… Нужно посмотреть, не осталось ли на фабрике Ю старинных полотен, предназначенных для сожжения, подумал я. В любом случае, хотя бы одну из картин, срезанную с рамы, можно взять с собой…

Эти мысли пронеслись у меня в голове за несколько секунд, а Гробль ответил на мой повисший в воздухе вопрос:

- Нет, я не был наверху. Только легенда о наказании за вещизм и превращении одной дамы в шкаф – это одна из самых известных птичьих легенд. Поэтому мы все об этом знаем.

Мне захотелось пошутить и спросить у Гробля, едят ли великаны глыбовидок. Я уже понимал, что ответ будет отрицательным, ну словно ждал – а вдруг он ответит что-то другое. Что-нибудь забавное? Может, он расскажет о квартале вивисекторов и башне стальных мотыльков? Что, если он знает и о замороженном шапито?

Маленькие клоуны, ключница с ее ключами, разбитые горшки с кормом для дрессированных рыбок. Сырые плавленые сырки на завтрак и травяной частой на завтрак - да, я мог с легкостью представить себе даже такие вот мелкие детали, примерно так, как если бы сам был крохотным существом, обитающим внутри коробочки шапито. Игуанью чешую покрывает толстый слой инея. Ведь в шапито очень холодно… Один клоун, кажется, вчера напился, вот он и валяется в беспамятстве возле давно угасшего костра… Там, в старой клетке, громко храпит плешивый лев… Акробаты уже проснулись, они начинают тренировку… Огнеглотатель подсушивает инструменты, готовит сподручные колбы и витые палочки, рождающие пламя… Фокусник пританцовывает, пережаривая яичницу на крошечной, встроенной прямо в стенку походного вагончика плитке… Слабый ветерок гонит по земле холодные, почерневшие листья…

Я так замечтался, что почти упустил из виду происходящее вокруг. Оказывается, Мецца давно поставила свою пустую чашку и вышла на улицу. А великан Гробль поднял ее на руки с такой легкостью, словно она была былинкой, и посадил себе на плечо. Она что-то ласково шептала ему на ухо, и ее голубое лицо светилось от удовольствия.

Счастье мое, что этот их, такой странный, интимный разговор продолжался недолго. Очень скоро он поставил ее на землю.

- Пришло время прощаться, - сказала Мецца. – Нам с игуаньим хронистом пора уходить. Лучше прямо сейчас покинуть место, где мы пережили столько бед. И тебе, Гробль, думаю, тоже лучше быстрее отсюда уйти.

Двадцатый перевертыш. То, что мы узнали чуть позже

Итак, мы с Меццей покинули серый город, где были столь несчастны. Мы оставили его без сожалений. Без особенного желания выяснить, как же именно всё произошло.

Действительно ли стрекодельфы украли диктатора? Зачем он им сдался?

Гробль проводил нас до самых последних домов западной городской окраины. По дороге я с отвращением бросал взгляды на давно остывшие костры – нечто громоздкое, хужлое, вонючее, навсегда мертвое, что совсем недавно было страницами древних книг, искусными рисунками, страницами великолепных ботанических энциклопедий… Прекрасно, что это прекратилось. Но вот воспоминания… даже покидая «бывший» серый город, я понимал, что забыть о случившемся здесь мне удастся еще очень и очень нескоро.

Гробль проводил нас, и мы попрощались возле здания, которое когда-то очень давно было кинотеатром, но Му превратил его в очередную фабрику для сожжения книг. Гробль пожелал нам удачи, и мы покинули город. Дальше простиралась неизвестность. И свобода…

Видимо, город не хотел отпускать нас так легко, потому что, даже когда мы вышли далеко за его пределы, Мецца вдруг завела разговор о зле.

- Зло бывает многообразным, - сказала она. – И тебе лучше написать об этом в своей летописи. Чтобы те, кто потом прочитают, может, лет через сто или двести, помнили о диктакторе Му и о том, что страшным может быть не только квартал вивисекторов…

- Ты встречала на своем пути много зла? – спросил я.

Откровенность за отровенность… Уж если ей захотелось пофилософствовать, почему ее не расспросить?

- Ну… Тот же коллекционер рептилий, помнишь? Так что уже и о тебе можно смело сказать, что и ты встречал на своем пути немало печали…

- Коллекционер рептилий – это было не так уж и страшно. Ведь ты спасла меня.

В первый же вечер в дороге на запад, когда мы сели ужинать у костра, а на окружающие кусты стреловинниц уселись крупные ночные мотыльки, завороженные огнем, прилетала механическая цапля от Великого Ывзиря. Я был этому так удивлен, что не сразу поверил своим глазам, решил, что я просто задремал, разморенный теплом… Как она меня нашла? С чего в канцелярии Великого Ывзиря вообще решили, что я жив? Впрочем, возможно, внутрь этой цапли игуаньими механиками было вмонтировано крошечное устройство, позволяющее обнаружить меня, где бы я ни был.

Я передал для Ывзиря свои календарные записи, рассказывающие о том, что происходило в сером городе… Я не знал, поверят ли мне работники канцелярии, поверит ли Ывзирь. Всё выглядело слишком уж неправдоподобно.

... Так, в неспешном пути на запад, прошло несколько дней.

По дороге Мецца расспрашивала меня о небесных островах. Видно было, что ей хочется попасть туда, но я всё говорил ей, что не видел там ничего такого уж особенного. Ну, там красиво, говорил я. Водопады и мостики, перебегающие через пруды с водяными кувшинками. Магический шар на острове Нук, восстанавливающий душевные силы… Но я сказал, что ей понравится и в городе Игуаны. На Слизнекрылой набережной столько бесшабашных художников, магов и гадателей, умеющих ворожить на кофейной гуще, на обломках старинных фотографий, на географических картах, - что, возможно, она найдет среди них и того, кто разбирается в перуанском таро так же хорошо, как она сама.

А потом, на второй или третий день пути мы обнаружили сараци…

Здесь я вынужден сделать небольшое отступление в своем календаре. Механическая цапля с моими записями улетела, с хрустом хлопая заостренными, слегка заржавевшими крыльями, и я продолжал вести свои игуаньи заметки с чистого листа.

Мецца в этом нашем с ней новом пути много смеялась, шутила… Она рассказывала о леввестрольнах, о том, как они порой бывают докучливы и чрезмерно педантичны, о том, они могут часами составлять гороскопы поиска нужной магической травы. И всё – ради ритуального приготовления небесно-голубой краски. Цвет ее лица – он не давал мне покоя, а воспоминания об обряде эЭй и вовсе порой лишали сна, особенно в яркие лунные ночи. Но я не смел заговорить с ней об этом.

Так вот, я о том, как мы обнаружили сараци… Это был первый сараци на свете, которого мне довелось увидеть, поэтому его поверженный, растерзанный вид немного меня напугал.

- Он похож на перуанскую карту русалки, - сказала Мецца, склонившись над этой поверженной птицей и разглядывая ее голову сквозь огромную стеклянную лупу, извлеченную из походной заплечной сумки. – Посмотри на него, он же словно из океана выполз – или напротив, с неба свалился…Кто-то в этих местах продолжает творить невероятное зло… Кто мог сделать такое с невинной, величественной птицей?

Она точно знала о сараци больше, чем я… Я не очень понимал, как вообще можно причинить какое-либо зло существу, которое с виду само казалось воплощением зла или уж, как минимум, угрозы…Эти торчащие из длинного, загнутого клюва клыки, эти острые как бритва когти (мне бы очень не хотелось проверять на себе степень их остроты).

- Сараци – они только на вид такие страшные, - заявила мне Мецца.

- Ты снова прочитала мои мысли?

- Нет. Просто по тебе стало видно, что ты боишься, - ответила она. – Когда ты чего-то сильно боишься, ты меняешь цвет.

И она прищелкнула языком, словно говоря – если я хочу что-то о тебе знать, игуана, вовсе не обязательно проникать в твои мысли…

- Много знаешь о них? Он такой не один? Где они живут? И скажи, он точно мертв?

Ну да, нет ничего странного в том, что я спросил об этом. Это существо выглядело мертвым.

- Поднеси зеркало. Но я почти уверена… что этот сараци мертв уже примерно пару дней…

И она вздохнула. Потом добавила:

- Мы вроде бы покинули плохое место. Я думала, неприятности позади. Хотя бы на какое-то время. А тут… я снова вижу прямо на дороге кусок разрушенной хрупкости и красоты, вижу мертвую птицу, павшего сараци… Думаю, что его убили. Во всяком случае, даже если я и ошибаюсь, его гибель точно несет в себе следы какого-то насилия.

Я промолчал, но не мог не думать о том, что мне это существо вовсе не кажется хрупким. Эти клыки, эта ржавчина на чешуе, даже с виду крепкой, будто выкованной из железа… Я бы не назвал животное, лежащее на дороге, птицей. Оно было больше похоже на змею, несмотря на наличие длинного изогнутого клюва и перепончатых крыльев. Я перестал бояться и просто рассматривал этот труп сараци, и само это созерцание засасывало меня в мир галлюцинаций, словно воронка...Параллельно моему утопанию в процессе разглядывания сараци, который, как мне думалось, скорее способен был убить кого-то, чем быть убиенным, - так вот, параллельно длился реальный мир: Мецца всё-таки разыскала где-то среди своих вещичек круглое зеркало и поднесла к его жабрам. Да, кажется, это были всё-таки жабры. Я совсем не разбираюсь в морфологии таких вот чудовищ… И хорошо, что глаза его сейчас закрыты, веки не вздрагивают, вены не пульсируют, чешуя не топорщится.

Мецца всё возилась с ним, шевелясь, шелестя где-то справа от меня, ближе к птичьей голове сараци, которая так меня пугала своим клювом и клыками. Она убедилась – зеркало безответно, дыхания нет.

- Что же с ним всё-таки произошло?

Она явно не ждала от меня ответа, говорила сама с собой…

А я всматривался в чешуйки, видел схватку этих полуптиц-полузмей в высоких небесах, среди прозрачных напластований света, переходящего в ту материю, из которой рождаются звезды. Вот они бьются друг с другом, вот они роняют перья, копья, осколки стекла, острые, треугольные – от одного взгляда можно обрезать руки, потерять пальцы и лоскуты от своего наряда… Мысли мои перескочили куда-то в другую сторону, пока я в зловещем, наркотическом упоении разглядывал это длинное змеиное тело сараци, с его непонятными ответвлениями, напоминающими ручейки зловонной болотистой жижи, в которой извечно цветут ненюфары-мухоеды. Эти сараци наверняка чувствуют себя уютно в обществе самых разных сумасшедших, подумал я. Им должны быть по душе чудаки всех мастей, гадатели и спившиеся дрессировщики. «Русалка в сочетании со стекольщиком дает или стеклянное наводнение, или запотевшее стекло…» - бормотала себе под нос Мецца, выудившая откуда-то из своих карманов небольшой блокнот для зарисовок. Уже потом, засидевшись как-то в одной из библиотек в городе Имаго, я вычитал в одном исследовании – услышав шаги духов и привидений иного мира, появляющихся из ущелья мира вашего, не стоит бояться. Однако осторожность соблюдать тоже не мешает. Но самое важное – сараци выделяют трупный яд, невидимый глазу и вызывающий галлюцинации черного толка. Поэтому неудивительно, что Мецца тоже начала вести себя странно и что-то бормотать о картах таро. Но она держалась всё же лучше, нежели я. Например, попыталась сделать зарисовку – нарисовать портрет сараци.

Я же просто рассматривал труп, погрузившись в свои видения. В них я видел то ли войну, то ли танец этих существ высоко в небесах. Это было, как я уже упоминал, выше, много выше уровня небесных островов… И чешуя танцующих сараци ярко блестела в звездном свете.

- Он говорит мне, что великаны замыслили какую-то мерзость, - сказала она, старательно зарисовывая складку за ухом сараци.

- Сараци тебе это сказал? – спросил я.

- Ясно слышу его мысли… То, что он думал перед смертью… но там много чего, много слов, а я плохо понимаю язык сараци. Верхневитийский… такой ломаный… скомканный. Он испытывал сильную боль, падая с большой высоты…

- Но почему великаны? Почему он говорит тебе о великанах? – перебил ее я. – Причем здесь они? Ведь, насколько я понял, они довольно миролюбивы…

Слушая меня, она готова была расхохотаться:

- Не суди о всех по Гроблю. Он довольно нетипичный великан. Не знаю, как он стал таким. Скажем так, путь его интеллектуального развития – для меня загадка… Гробль почти никогда не думал о прошлом, поэтому я…

Меньше всего мне сейчас хотелось слушать о Гробле, и я перебил ее вопросом:

- Так что там с великанами? Что говорит тебе сараци?

- Тише… Тише… Твои мысли слишком громкие, я слушаю вас обоих… Теперь немного лучше.

- Ну так что?

- Это такой долгий звук, почти шепот… Но в его рассказе точно есть великаны. Он не говорит, что именно они его убили, нет… О своей гибели этот сараци ничего не говорит… Такое впечатление… ну, это если судить по его мыслям... он даже не понимает, что разбился… и погиб… Но он говорит, что великаны напали на их нижнее гнездо. Якобы, они сумели туда пробраться… Зачем? Великаны забрали какие-то невидимые зеркала, необходимые, чтобы захватить город Игуаны.

При упоминании о своем городе я снова вздрогнул.

- Какой-то бред, тебе не кажется? Причем тут город Игуаны? С какой стати великанам нападать на игуан? Зачем?

Мецца только пожала плечами, а потом спрятала среди вещичек записную книжку с довольно реалистичной зарисовкой профиля сараци.

- Думаю, нам пора…

- И всё? – спросил я. – Мы просто уйдем и оставим его вот так… валяться на дороге?

Она присвистнула:

- Хронист, ты что же, предлагаешь нам похоронить его? Знаешь, сколько на это уйдет времени? К тому же у нас нет для этого необходимых инструментов, нет даже лопатки. Ты предлагаешь вручную копать яму?

- Ну…

- Не думай, что эта птица-змея будет просто лежать здесь и гнить. Ее заберут свои, скорее всего…

- Ты полагаешь, что другие сараци вернутся сюда, чтобы его забрать? Может, тогда посидим в засаде и дождемся их? Так хочется на них посмотреть? – спросил я.

В ответ Мецца детским жестом покрутила пальцем у виска.

- Ты что?

Но я сам уже понимал, насколько это опасно и не ко времени. Ведь нам нужно было продолжать путь.

- Они же могут и не прилететь за ним. Да и сколько нужно ждать, мы тоже не знаем. К тому же я не думаю, что нам следует искать хоть какой-то встречи, даже из засады, с живыми сараци. И еще… - добавила она. – Я слышала о том, что они после смерти каменеют.

Мне хотелось сказать: «В таком случае… давай останемся и подождем. И посмотрим».

Я представлял себе, что эта нелепая змея с птичьими крыльями и враждебными клыками превращается в камень. Черный камень. Мне почему-то воображался исключительно черный цвет.

Но я не стал спорить с Меццей. Мы продолжили путь. Острые, как бритва, осколки зеркал, великаны, нападающие на город Игуаны, черные сараци, знающие о предстоящей беде и пытающиеся предупредить о ней – всё это крутилось в голове, но постепенно, пока мы отходили от сараци дальше и дальше, я остывал и успокаивался. Даже цвет моей шкуры приобрел умиротворенный оливковый цвет, схожий с цветок самого спокойного, безмятежного и древнего песка… Видимо, по мере того, как мы уходили всё дальше, действие трупного яда сараци постепенно ослабело. И вскоре мы думали лишь о том, чтобы быстрее добраться до города.

Вечером, когда мы сидели и пили чай у костра, Мецца снова достала свои перуанские карты. На мой вкус, она разбросала их слишком просто, небрежно. Вряд ли она хотела узнать что-то о будущем. Скорее, просто развлекалась…

Вампир, Оружейник, Ловец снов, затем – Рыба… Затем – часы с двумя ровными часовыми стрелками и полным отсутствием минутной и секундной. О чем мог рассказать ей Говорящий плющ и Два арлекина в синих треуголках?

Рыбак появился чуть позже. Она выловила из его колоды, потом улыбнулась мне.

И начала рассказывать… В ее рассказе присутствовало и настоящее, и кусочек будущего. Сразу скажу Великому Ывзирю, работникам канцелярии и всем игуанам, которые будут читать мой календарь на досуге, сидя в кафешке за стаканом абсентной Ысти (такое ведь тоже возможно), - здесь мне придется немного забежать вперед. Так скажем, пролистать календарь, на несколько, а может быть, даже на много страниц… Оказывается, и такое бывает…

Мецца поведала мне, о том, что сейчас происходит с диктатором Му. А также о том, что произойдет с ним в ближайшем будущем.

Сначала мне совсем не хотелось слушать о Му. Мне вообще не улыбалось вспоминать ни о нем, ни о сером городе. Во всяком случае, пока… Но то, о чем она говорила, становилось всё интереснее, так что мое любопытство проснулось и разинуло жадный рот.

Итак, сначала она просто повторила то, о чем мы и без того уже знали: диктатора Му похитили. Птичью королеву с ее жаждой всё исправить - опередили. Теперь об этом говорили карты-перуанцы.

Карты знали о том, что должно было произойти дальше. Тычник, Синий Чешуйник и Пуговичный хмарь (в скобках замечу, что об этих картах я раньше не знал, и когда сейчас увидел их краем глаза, они показались мне очень странными – они шевелились, танцевали и тлели), - так вот, именно эти перуанские персонажи якобы видели трансформацию диктатора Му. Да, именно трансформацию, ни больше, ни меньше. Заодно они могли сообщить все подробности случившегося с Му.

После того, как диктатора похитили стрекодельфы, в структуре его личности произошли глобальные изменения. Да, стрекодельфы утащили его в свои восточные лабиринты с помощью мудреной магии. Да, они громко смеялись при этом, они хохотали и размахивали руками. Их смех, похожий на карканье взбесившихся воронят, звучал у него в ушах, словно отголоски ночного кошмара. Диктатор Му думал – сейчас они приволокут меня в какой-нибудь темный угол и подвергнут вивисекции, кровавой и неизбежной… Он очень боялся, настолько, что страх его парализовал, и он даже не мог пошевелиться.

Однако спустя какое-то время ему удалось вспомнить, что район Стеклянных Вокзалов с его страшным кварталом вивисекторов находится далеко на западе. А диктатора, судя по его встроенному в запястье архаичному компасу, волокли на восток…

Мысли путались… Потом они сказали, что бояться его нечего. Дескать, они и забрали-то его лишь ради изменений. Нет-нет, не физиологической переделки. Ни в коем случае. У них и в мыслях нет как-то тронуть его «физическое тело». Им есть дело только до его души. Они, стрекодельфы, никогда не рискуют вмешиваться в развитие живой материи, - поэтому они, дескать, забрали его исключительно ради внутренних изменений.

Какое-то время после этого Му просто сидел в лабиринте Скромного дня. Здесь не было насекомых. Здесь не было вообще ничего пугающего – только, на вкус диктатора, слишком много цвета. Но с этим он готов был смириться. Он лишь хотел, чтобы стрекодельфы вернули его назад, в серый город. Но ни Лу, ни Офли – так звали двух из них, - такого не обещали. У Офли по всему лицу растекались вязкие, прозрачные глаза с пульсирующими зрачками – они пропускали свет приблизительно с такой же интенсивностью, с какой пропускает его морская вода. Диктатор Му всегда ненавидел морскую воду. Как, впрочем, ненавидел он почти всё, обладающее ярким светом. У Лу за спиной трепетали крылья, а на спине покачивался, тихо звеня, фиолетовый ветролов. Этот ветролов, покрытый глянцевой мерцающей сеткой, предохраняющей маленькое существо от побега, был для Му словно контрольный выстрел в голову.

Стрекодельфы, всякий день разные, приходили к нему в камеру (так он про себя называл лабиринт, в который эти существа его посадили) снова и снова. Они мучили его яркими цветами своих непререрывно меняющихся образов и станными вопросами. Они говорили с ним о его детстве и его прошлом. Они спрашивали, почему ему так нравилось уничтожать произведения искусства. Поздно ли, рано ли, но он рассказал, что ненавидит любое проявление цвета.

Они не рассердились. Стрекодельфы говорили с ним так много и так мягко, что вскоре он поймал себя на мысли – он начинает привыкать к этим существам. Они перестали вызывать у него чувство раздражения. Однажды – и это были уже не Офли и Лу, а другие – они повели его в другой лабиринт, потом еще один, - и вот бывший диктатор Му вдруг обнаружил, открыл для самого себя, что яркие цвета больше не пугают его так сильно. Он стал различать оттенки голубого, и эти оттенки теперь не казались злобной птичкой, клюющей его мозг. А в то время, когда он делал для себя это открытие, стекодельфы танцевали вокруг него, хихикали, ставили друг другу подножки и играли в чехарду.

- Ты склонен к тому, чтобы наблюдать за любым проявлением насилия, - шептали они ему в уши, - тебя всегда радовало зрелище разрушения, разве не так?

Диктатор Му подумал, что эти слова, которые прежде могли бы его расстроить и даже напугать – сейчас только проскальзывают мимо, лишь слегка касаясь, почти не трогая, задевая края, примерно так, как задевают падающие листья нижние ветки и ствол дерева… Случайно… И совсем не драматично.

Слова стрекодельфов больше не были страшными. И уж тем более, они не звучали как обвинение.

И он поверил… Со временем он становился всё спокойнее. Однажды стрекодельфы торжественно вручили ему зеркало и сачок для бабочек. Ему пока еще был понятен смысл повседневных вещей, хотя он не мог не начать свое медленно-верное превращение в стрекодельфа. Всё потому, что он находился в лабиринтах уже довольно долго, а это ни для кого не может пройти бесследно. Он ловил себя на том, что начал слышать хрупкую музыку предрассветных часов. Однажды его смог убаюкать появившийся словно неоткуда дождь. Ему понравилось спать в разных закутках, коих в лабиринтах нашлось предостаточно – под балдахинами или в стеклянных коробках, внутри аккуратных, закрученных улиточьей спиралью лестниц или посреди макетов городов, давно исчезнувших с земной поверхности. Чего здесь только не было, в этих лабиринтах… И громадные стеклянные банки, внутрь которых тоже можно вполне было забраться по веревочным лесенкам. И небольшие «скрытни» - так называли эти места сами стрекодельфы, - в них были спрятаны магические талисманы, испорченные ветроловы, старые телефоны с оборванными проводами и западающими бесциферными кнопками, букеты засохших цветов и листьев, всевозможные определители наоборотного времени. И прочие штуковины, которые могут послужить скорее для чего-то легкомысленного, для каких-то потусторонних фантазий и невнятных философских размышлений, нежели для серьезных дел. До подобных штучек стрекодельфы были большими охотниками. Вот и сейчас – зачем они принесли диктатору Му зеркало? Зачем принесли сачок для ловли бабочек?

Итак, диктатор Му посмотрел в зеркало. Он не узнал себя. Где та жаба, на которую он всегда казался себе похожим? Где усталость, где потускневшая лень в глазах? Сейчас на него смотрел отнюдь не диктатор, держащий в страхе целый город. На него смотрел легкомысленный голубоглазый мальчишка…

Стрекодельф с зелеными волосами… как бишь, его звали? Онофри? Или Дафна? Или Лорелль? Впрочем, разве это теперь важно? Безымянный стрекодельф с зелеными глазами, заметив, насколько пристально Му разглядывает себя в зеркале, сказал ему: «Что смотришь? Да, ты теперь один из нас!»

Один из нас… Му, как ни странно, почему-то совсем не испугали его слова. Мог ли он стать стрекодельфом за столь короткое время? Можно ли вообще стать кем-то иным, нежели ты есть?

Чем занимаются стрекодельфы?

Когда он наблюдал за ними, то видел, что они ловят прямо в воздухе заблудившуюся как следует рыбу, пользуясь сложной системой взаимозацепившихся друг за друга крючков. Ловят рыбу только лишь затем, чтобы сразу отпустить ее. При этом, занимаясь такой вот рыбной ловлей, они насаживали на крючки вовсе не традиционных червей или хотя бы гусениц. О нет, у Му сложилось впечатление, что они использовали для своей игры первые попавшиеся в их феерическом хозяйстве вещички…

Они ловили небесную рыбу, применяя в качестве наживки кусочки засахаренных апельсиновых корок, или просто блестящие камушки. Иногда - старинные монеты… Попавшись на крючок стрекодельфа, даже самая глупая рыба в негодовании фыркала. Что же касается бабочек, то сачки для их ловли стрекодельфы готовили с особой тщательностью. По неведомой причине эти сачки, сплетенные собственноручно Офли или Тофли, содержали немалое количество крупных дыр. Сквозь эти дыры легко могла бы сбежать на свободу не только бабочка, но даже не слишком крупная птица. При этом, что удивительно, во время такой вот бессмысленной ловли стрекодельфам удавалось поймать в сачки довольно большое количество бабочек. Но бывший диктатор Му быстро понял, что это не заслуга ловцов, скорее уж, пойманные бабочки просто не хотели улетать.

Так вот, Му неспешно наблюдал за всеми этими делами стрекодельфов и невольно думал – ну неужели можно вести себя столь глупо? Крылся ли за этим их вязанием, бренчанием, ловлей бабочек и озорными догонялками «Догони – не догонишь?» какой-то смысл? Зачем ловить бабочек и рыб, если ты всё равно потом их отпускаешь? Ради развлечения. Стрекодельфы играли, и в этой игре проходила их жизнь… Диктатор Му стал думать о том, что и во всей его прошлой бурной деятельности смысла было немного… Да, он уничтожал цвета, а потом сжигал картины. Он создал серый город и нашел в этом город для гордости. Но ведь всё это было продиктовано просто страхом, паническим страхом, медленно заполнившим всю его душу изнутри и постепенно просочившимся наружу… Теперь же этот страх исчез. Когда-то он уничтожал любые проявления красоты, ему этого очень хотелось. Он вел себя хуже чем вивисекторы из района Стеклянных вокзалов, которых пьяные клоуны изображали в его детстве. Ибо вивисекторы всё же что-то созидали – к примеру, онибрали ящерицу, птицу, фрагмент механического телескопа. Брали, преобразовывали, безжалостно и грубо кромсали, но и в итоге созидали новое существо… А он, диктатор Му, бывший диктатор Му, умел лишь разрушать. Но теперь он избавился от чувства вины, потому что внезапно увидел, что между его приказом закрашивать голубые и зеленые стены домов в серый цвет и желанием стрекодельфов ловить бабочек с помощью дырявых сачков нет особой разницы. Это как сефоделический плюс и иронический минус, необходимые друг другу… Впрочем, он не был силен в математике…

Довольно скоро он заметил, что бабочкам нравится попадаться в сачки стрекодельфов. В этом не было для них никакой опасности. Бабочки просто играли… Вот и сейчас, когда диктатору Му преподнесли сачок и зеркало, несколько бабочек с готовностью сели ему на плечи, словно говоря – поймай нас!!! Он поддался, охота выдалась удачная.

В тот день, отсвечивающий драгоценным агатом, почти все стрекодельфы занимались тем, что они называли наращиванием крайнего лабиринта. Они скопились там, в туманной дымке, на самом краю их маленького, наполовину иллюзорного мира. Это было самое восточное место стрекодельфьих лабиринтов, самое дальнее от всего того света, который помнил – он еще помнил!!! – диктатор Му. Он поймал себя на мысли, что стал забывать серый город. Завороженный строительством нового куска лабиринта, он остановился вместе со своим сачком, полный напросившихся туда бабочек, которые не спешили улетать. Бывший диктатор Му, обращенный в стрекодельфа, стоял и наблюдал… Они вязали к высоким лесенкам, вживую врастающим в стены, тряпичных кукол, искусно сплетенных из сброшенных перьев. Они смеялись, пели и бренчали закрепленными на их спинах связками пуговиц, колокольчиков, банок из-под рыбных консервов, добытых неведомо где… В этом было столько возни, что порой ему хотелось выйти на открытое пространство… И отдышаться… Но в их стрекодельфной болтовне и глупой суете прятался уют, в котором Му вяз, словно пчелка в меду…

«Ты был склонен к наблюдению насилия, - шептал диктатору Му стрекодельф Талли, с ног до головы увязанный шелковыми бантами и гаечными ключами на ржавых цепочках, - тебя радовало зрелище разрушения. Но теперь ты – один из нас. Слушай музыку… И помни – время всё съест. Мертвые птицы, живые бабочки, кусочки старых газет, вдохновение и печаль… Аптечные киоски со сладостями… Потерянные оперные дивами перчатки и кружевные шарфы, в которых моль проела изрядные, ржавые дыры…»

Му узнал, что стрекодельфы умеют говорить на разных языках. От Морлунни, чей ветролов насквозь пропах корицей и сладкими булочками, Му перенял язык можжевельника и лиственницы. В стрекодельих лабиринтах росло несколько священных деревьев, и Морлуни быстро научил бывшего диктатора Му понимать язык каждого из них, различать шуршащие, щебечущие, шершавые и бархатные, на первый взгляд и звук такие однотонные диалекты…

Но не сейчас… Сейчас, когда они наращивали новый лабиринт, Му просто наблюдал за их возней, за их разноцветным шепотом.

Из медитативного состояния диктатора вывел стрекодельф Дитфецц, зеленокожий, словно свежая пиявка, заросший волосами и одетый в костюм со множеством пуговиц, обтянутых паутиной. Эту паутину соткал говорящий паук Дитфецца, Дитоникс. Он заменял этому стрекодельфу ветролов. Паук этот превосходно умел предсказывать, как меняется ветер. Это было особенно важно в те дни, когда стрекодельфы устраивали полеты на воздушном шаре, вероломно похищенном то ли с аэродрома дирижаблей, то ли из Паноптикума…

- Ты находишься у нас уже довольно давно, - сказал Дитфецц. – Так давно, что пора бы тебе уже принять на себя крылья. А также – принять ветролов и новое имя. Но для этого всё же необходимо, чтобы все твои страхи и печали полностью остались в прошлом… И поэтому я всё-таки должен рассказать тебе о сером городе.

- Но я уже забыл о нем, - неожиданно для самого себя ответил бывший диктатор Му. – Я совсем о нем не вспоминаю. И не жалею о том, что эти картины сгорели. Хоть это, конечно, очень плохо. Я просто хочу остаться здесь, с вами…

- Но сначала я должен сказать, всё-таки должен, - не унимался Дитфецц. – Тебе нужно узнать о том, что там происходит… И что произошло, пока тебя не было… Кстати, есть ли у тебя самого какие-то идеи на сей счет?

- Ну… я как-то не задумывался об этом… - замялся Му. – Полагаю, все убийцы радуги разбежались после того, как вы меня похитили и забрали сюда… Ну то есть… я предполагаю… что это было именно так… Убийцы радуги разбежались, слуги Му – думаю, тоже… Ну то есть… это, наверно, уже не слуги Му, а просто те, кто был в плену… в моем городе. Теперь уже не моем… просто… в городе.

- Он никогда и не был твоим! - сердито прошипел паук Дитоникс, оплетающий левый ботинок стрекодельфа Дитфецца. – Ты бы лучше избавился от подобных иллюзий. Давно пора…И лучше бы ты мечтал не о серых городах, а о полях и долинах, овеянных спелым солнечным светом. Полях, пронизанных мягкими закатными лучами.

«Дожили… - со странной иронической интонацией подумал диктатор, - меня поучает паук… Нет, лучше вот как сказать – “паук пытается читать мне нотации”». Но вслух он произнёс:

- Я вовсе не мечтаю о серых городах. Я начинаю забывать обо всём, что происходило в том городе, где…

- Откровенно. Прилично. Хорошо, - вдруг перебил его стрекодельф (паук теперь умолк и просто продолжал свои заплетательные работы). – И всё равно, прежде чем получить имя, тебе лучше узнать о том, что там произошло. Мы посовещались между собой и решили, что мы тебе расскажем. Мы расскажем. Действительно, те, кто были твоими так называемыми слугами, ушли. Точнее, сначала они очень обрадовались твоему исчезновению. Они успокоились. Они посовещались между собой. А потом, спустя какое-то время, покинули город… Ну, во всяком случае, это сделали почти все.

- Убийцы радуги? – спросил вдруг Му.

- Тоже разбежались, - ответил Дитфецц. – Предвидя прочие твои вопросы, отвечу сразу. Довольно быстро в этих серых катакомбах (язык не поворачивается назвать это место городом) почти никого не осталось. Игуаны, которых было немного, решили вернуться домой. Ливитоды двинулись на северо-запад, паноптикцы – на северо-восток… Представляешь, бывший диктатор Му, ты умудрился заставить работать на уничтожение красоты даже одну очень старую глыбовидку… Ну, словом, дабы не разглагольствовать долго, скажу – остались лишь парии, которые не могли вспомнить, где их дом, и те, кого искалечили твои жестокие убийцы радуги. Не стоит оправдываться, говорить, что убийцы радуги – сами по себе, а ты – сам по себе. Они ведь действовали согласно твоему распоряжению. Так вот, я не об этом хотел сказать, ты не волнуйся… никто тебя не обвиняет… Просто слепой Берминген, владеющий азбукой листьев, с помощью деревьев сумел передать нам кое-какое послание о том, что происходит в сером городе… Бывшем сером городе.

- Ну и что там происходит? – Му почувствовал, как в нем вновь зашевелилось любопытство. – Наверное, сейчас город стоит совсем пустой?

- В брошенный город спустилась птичья королева… - сказал Дитфецц.

- Небесная королева? – бывший диктатор Му был сильно удивлен.

- Ты ведь наверняка слышал о небесных островах? Не мог не слышать. Признаюсь, они ведь хотели организовать на тебя покушение. Так-то.

- Покушение?

- Ты ведь понимаешь, - терпеливо объяснял Дитфецц, - что ты насолил многим, живущим в окрестностях серого города. Твои слуги похищали всех без разбора, да к тому же тащили из деревень, трактиров и амфитеатров всё, что плохо лежало. Вы не думали, что кому-то эти вещички могут быть дороги? Но нет, помимо того, что вы забирали в своё полное пользование живых ливитодов и дербенфлюцев, которые всегда и во все времена представляли для стрекодельфов огромную ценность. Знаешь, это не то цедить абсент с ложечки… Впрочем, что ты знаешь об абсенте? Ты ведь никогда не был в городе Игуаны, а теперь уж вряд ли попадешь… Хотя, впрочем, как знать, как знать… Но сейчас речь не о том. Ысть не для того, чтобы ей питаться. Её нужно понимать. Постараться вникнуть. Это приблизительно тоже самое, что сходить в столовую маленького захолустного городка в осенний холодный день. Ты об этом не знаешь. Но что это я? Мы, стрекодельфы, бывает, сильно увлекаемся. Мы склонны к длинным философским отступлениям. Может быть, игуаний хроникер тоже имеет стрекодельфьи корни? Может, его предки были стрекодельфами? Впрочем, тебе ещё предстоит это узнать, бывший диктатор Му…

- Ты остановился на покушении, - не выдержал Му. – Жители небесных островов хотели меня убить?

- Можно и так сказать, - ответил стрекодельф. – Знаешь, я не стал бы говорить об этом так категорично… Возможно… может быть, королева и птичьи люди вдохновились очень странной идеей. Решили не убить тебя, а украсть. Как это сделали впоследствии мы. Не знаю, что они хотели сделать с тобой. Это уж, как говорится, тайна, покрытая мраком. Может, они собирались тебя исследовать, может, хотели перевоспитать. Разные варианты имеют место быть. Но королева небесных островов не кровожадна, если ты об этом… Правда, если пыткой для тебя являются разноцветные цвета и утонченные вещи, тогда, конечно… Если для тебя крыло бабочки, прильнувшей к твоему лицу, - всё равно что удар ножом в самое сердце… Но ведь ты же переболел собственное отношение к красоте, разве нет?

- Так хотели они меня убить или не хотели?

- Тебе стоит заняться пением, - вдруг философски заметил Дитфецц. – А то ты слишком напряжён. Знаешь, некоторые песни напоминают сразу о чертополохе, крылечке, где сидит в кресле старушка, непременно в очках и, понимаешь, с этими хитрыми приспособлениями в волосах. А ветер приносит из пустыни густой и горячий запах пыли… Можешь ты себе такое представить? И звук пустых жестянок в кукурузном поле, скребущих по этому горячему воздуху, звенящих, словно жабры раненой рыбы, и честно отгоняющих птиц.

- Ну, что всё-таки с королевой? Ты хотел что-то мне сказать о сером городе.

- Рад, что пробудил твой интерес. Мы посчитали, что ты должен знать. Итак, до нас дошли устойчивые слухи, что небесная королева спустилась в твой… хм… уже не твой, конечно, а просто – серый город… будем так его называть.

- Королева спустилась в серый город… - повторил бывший диктатор Му. – Но зачем?

- Говорят… да-да, у нас есть свои осведомители… Говорят, она спустилась туда, чтобы посмотреть, что уцелело. Что осталось после всех беспредельничаний слуг радуги и остальных твоих прежних подопечных. Королеву, как и еще нескольких птичьих людей, спустили вниз на якоре. Это было уже совершенно безопасно. Ведь прошло довольно много времени, после того, как пал твой, извини, чудовищный режим.

- Не хочу сейчас об этом, - вдруг вырвалось у Му. – Вы ведь знаете, как долго я чувствовал себя виноватым из-за всего… Того, что случилось там.

- Они спустились, чтобы оценить масштабы нанесенного тобой ущерба. Затем, согласно данным наших разведчиков, королева зачем-то решила задержаться в городе. Возможно, сама атмосфера города настолько отличалась от того, к чему она привыкла, что ей там даже понравилось… Знаешь, серый город, с его унылостью, прямыми линиями, запустениями и черными ранами костров на площадях, - он ведь может показаться очень необычным для тех, кто всю жизнь провел в красивом месте. Место вроде небесного острова. Или вроде наших лабиринтов. Для таких как мы… Иногда до дрожи хочется попасть в тюрьму…

- Странное желание для стрекодельфа, - ответствовал Му.

- Да, и теперь ты это понимаешь. Потому что ты больше не диктатор, ты становишься одним из нас. Словом, иногда и нам мечтается попасть куда-то в сырое, страшное, бызысходное место, лишенное всех талисманов, песен и красот. Видимо, с королевой так и случилось. Сначала, когда она увидела ваш угрюмый распределительный пункт, ее, по слухам, буквально одолел приступ истерического смеха. Отсмеявшись, она велела проводить ее до любого бывшего костра (вот видишь, бывают еще и «бывшие костры», а не только бывшие диктаторы), и вот там, на первом же пепелище, она начала, наоборот, рыдать… Повторюсь, у нас нет причины не верить своим источникам, поэтому мы верим. Королева говорила, что слышит крик всех тех бесчисленных книг, которые были здесь сожжены. И что, якобы, перед тем как впасть в вечный сон, они рассказывали все свои истории. И что, вроде как, от этой жуткой какофонии она едва не оглохла… Чтобы хоть как-то восстановить слух, королева попросила принести ей граммофон.

- Ну а потом? – снова не выдержал диктатор Му. – Ради чего ты мне всё это рассказываешь? О чем таком важном я должен знать? Мне неприятно слушать о сером городе… я понял это только сейчас.

- Ладно, - согласился стрекодельф, - если тебе больно об этом слушать, тогда постараюсь рассказать тебе покороче. Перейду к самому главному. Хотя, безусловно, к некоторым сведениям стоит подходить издалека. Но если ты хочешь… словом, нам доложили, что небесная королева стала злой.

***

Здесь я вынужен ненадолго прервать рассказ Меццы. В то, что о небесной королеве поведали перуанцы, очень трудно было поверить. Хорошо, я готов был выслушать о диктаторе Му, но уж о том, что злой стала небесная королева? Просто нелепо. Дальнейшее будущее – или настоящее? – о котором сказали карты, и вовсе норовило скатиться в какую-то абсурдность.

Мецца говорила мне о том, что на королеву якобы повлияет негативная атмосфера в бывшем сером городе. Я ее слушал, и мне очень хотелось как-то предупредить королеву о том, что ей не стоит спускаться в серый город. Но как это сделать? А главное, всё это звучало как бред. Аура места?

- В чем проявится новая злобность небесной королевы? – спросил я.

- Ну, Синий Чешуйник говорит, что она постепенно будет замыкаться к себе. Сначала она начнет всё меньше разговаривать с теми, кого раньше считала очень близкими. Затем она окончательно уйдет в угрюмое одиночество. Полностью осмотрит каждое здание в сером городе. Обнаружит всё, что не успел уничтожить Му. Там осталось довольно много картин и книг. И других произведений искусства. Ну а дальше… Что случилось дальше? Или что может случиться? Карты советуют рассказывать об этом в прошедшем времени. Так, словно это всё уже было… Королева решила сделать полноценную опись всех этих красивых вещей… Она поручила своим подданным осмотреть каждую вещицу и провести, как она выразилась, глобальную инвентаризацию. Есть также сведения, что ей помогал новоприобретенный подданный, то ли бывший вивисектор, то ли ливитод Амбруцций, и якобы именно он убедил ее присвоить себе остающиеся в городе эстетические сокровища. После инвентаризации стало ясно, что поднять все эти картины и статуи на небесные острова не представляется возможным. Их было слишком много. Королева приняла довольно странное в глазах подданных решение собрать все произведения искусства в одном месте, в здании, которое было раньше главной тюрьмой. Оно, выкованное из стекла и хмурого бетона, и вправду оказалось, пожалуй, самым большим.

- Но зачем? – не выдержав подобных, столь тщательно рисуемых картами нелепиц, спросил я. – Зачем ей всё это понадобилось? Для чего? Ты еще расскажи, что она в этом здании занялась дрессировкой русалок или блох…

- Это не я говорю, - обиделась Мецца. – Это говорят карты.

- Просто я довольно хорошо знаю королеву, - объяснил я. – Не забудь, я гостил на небесном острове достаточно долго. И мы с ней часто вели неспешные беседы. И прости, но я никак не могу поверить, будто она могла поддасться – в прошлом или будущем, - какому-либо злу. Что бы там не говорили твои карты.

- Не сердись, я же просто рассказываю.

Она разложила еще несколько карт, а потом продолжила:

- Словом, с королевой в сером городе произошла неприятная метаморфоза. Она, то ли под влиянием тлетворной атмосферы города, то ли из-за магической болтовни вивисектора Амбруцция, якобы напевшего ей вивисекторские сказки о возможном мировом могуществе. Вероятно, он говорил ей что-то вроде: «Подумай сама, ты сможешь управлять всем западом. А возможно, и севером. Стоит только захотеть. Теперь, когда ты спустилась вниз, всё может пойти по другому пути. Ты соберешь все шедевры города Имаго и квартала Вивисекторов. Поверь, их там немало. И всё это будет твоим…» И постепенно она решила – пусть так оно и будет. Она всё грубее и бесцеремоннее стала разговаривать со своими подданными. Поскольку в рядах небесных людей, спустившихся с ней в серый город, возникло недовольство и роптанье, королева придумала хитрую многоступенчатую систему наказаний. Как-то очень незаметно, само собой, в городе возобновилось уничтожение не всех, но некоторых произведений искусства. Королева почему-то посчитала фигурки глыбовидных южных богов уродливыми и решила «убрать» из своей новой коллекции всё, что ей не понравилось. Тех, кого это шокировало, королева отправила в клетки.

- Невероятно, - я просто не мог больше молчать. – Такого просто не может быть. Этого не может случится…Чтобы королева могла настолько спятить. Уничтожать произведения искусства? Нет и еще раз нет. Она не способна на это, ни в прошлом, ни в настоящем. Ни в будущем!

- Карты говорят иначе, - снова возразила Мецца. – Больше того, карты говорят, что в серый город вернулсядиктатор Му.

- Какая карта намекает на это?

- Белый Ветер.

- Сначала они говорили, что Му просто сообщили о том, что творится в городе, который он покинул. А сейчас вот ты говоришь, что он вернулся. Вернется. Должен вернуться в будущем. Не знаю, какое время нужно употребить. А ведь до этого ты рассказала, что он вроде как уже начал становиться стрекодельфом. То есть, говоря игуаньим языком, сбросил свою диктаторскую кожу. А теперь… зачем ему возвращаться!

- Ну, это очевидно и без карт! – Мецца, кажется, начала раздражаться. – Чтобы увидеть и понять, что же там происходит. Думаю, его отправили туда стрекодельфы.

- Ну хорошо, ладно, я не спорю.

- Дальше мне выпали две парные карты, Стекольщик и Старая Дама. Они говорят о взаимодействии, о союзе, и в то же время о полном непонимании. Я не очень понимаю, что это значит, если применять эти карты к небесной королеве и бывшему диктатору Му, но кажется, он будует пытаться заключить с ней союз. Но дело всё в том, что роли поменялись, потому что теперь она – злая бестия, а он – безобидный добряк. И вот что будет дальше… Он пытается убедить ее не уничтожать произведения искусства, говорит, что прошел этот путь, что он – тупиковый. Он советует ей посетить Стрекодельфию, лабиринты дают возможность всё исправить.

- Интересно, Мецца, ты видишь это всё так подробно. Словно смотришь на то, что происходит, на то, что… гм… еще должно произойти, под воздействием фосфорной соли или галлюцинаций.

- Ну… в этом нет ничего удивительного… Основные карты дают канву, а те, которые выпадают рядом, способны рассказать о подробностях и нюансах. Они раскрывают настроение происходящего. Так вот, сначала диктатор Му будет убеждать небесную королеву вернуться домой, на острова. Говорит, что серый город вреден, лучше оставить его пустым. Пустота пойдет этому городу на пользу. Но королева, конечно, не слушает. Она ведет с ним долгие беседы, но совершенно не прислушивается к его словам. Для нее он – странное подопытное чудище, которое под влиянием стрекодельфов спятило и неожиданно стало добрым. Так, обнаруживается, что теперь он любит бабочек. Она с непритворным интересом наблюдает, как он ловит их с помощью дырявого сачка. Ловит, а затем отпускает… По серому городу вьется и стрекочет сухая листва, которая вновь и в большой спешке опадает с деревьев. Неужели скоро вновь запламенеют эти жуткие, горькие книжные костры? Даже окна пустых домов, даже камни, кажется, вот-вот заговорят. Протест, вина, возмущение – все эти чувства, кажется, висят в воздухе. Удивительно, что здесь еще водятся бабочки, на которых может охотиться бывший диктатор Му. Итак, карты говорят, что она, дабы Му не мешал ей и не путался у нее под ногами, отправила его на один из своих островов. Кажется, это был привязанный к земле остров Илла. Да, именно так – это был прикрепленный с помощью троса довольно неуклюжий Илла, где обитают тысячи бабочек. Му легко было заманить туда и устранить, а стрекодельфы не решились или не захотели сунуться в серый город, где небесная королева, как выражаются карты, совсем распоясалась. В конце концов дело дойдет до того…

Мецца охнула и замолчала, но я просил ее договорить, раскрыть пророчество карт до конца. И она, собирая карты, всё-таки продолжила:

- Королева дойдет до того, что небесные острова потеряют свою магию.

- Неужели ты думаешь, что такое возможно? – изумился я. – Поверь мне. Я был на островах. Они удивительны, я когда-нибудь расскажу тебе о них… когда мы вернемся в город Игуаны. Когда мы придем в себя… после всего, что случилось. Если честно, я с трудом верю в то, что говорят сегодня карты. Она была такой необыкновенной, я хочу тебе сказать… это нелепо, просто нелепо. Один ее слуга, конечно, мне признался, что ее слоновьи ноги – это неспроста. И якобы, они что-то рассказывают о ее прошлом, нечто такое, злое, постыдное, нечто, что она хотела бы скрыть. Ну не знаю, не знаю… И вот теперь ты мне говоришь, что она станет злой, и что острова потеряют магию. Как это понимать? Ведь это же просто бред. Поверь, там столько магии, что ее хватит на сто лет вперед. Один остров… Они отправили меня на один из островов, который находится довольно далеко, - так вот, он буквально пропитан магией!

- Я слышала о нем, - она вздохнула. – Честно говоря, я тебе немного завидую. Этот остров называется Нук.Да, кажется так. Хотела бы я оказаться на твоем месте…

- Ну ладно, как-нибудь тебе расскажу… Возможно, мы еще с тобой когда-нибудь попадем на небесные острова, и Нук ты тоже увидишь…Но сейчас… объясни, что они там говорят, твои карты… о потере магии.

- Чешуйник явно говорит о том, что острова полностью потеряют магию. Ведь когда-то давно они были выращены королевой. Разумеется, не все острова империи. У некоторых островов – иное авторство. Но большинство рождены ее магией. У когда она станет злой, когда она окончательно утратит свою светлую медитативную силу, острова упадут на землю. Об этом чешуйник и твердит мне, хочешь верь, хочешь – нет. Я понимаю, насколько чудовищно это звучит – «небесные острова рухнут на землю».

- Чешуйник ведь может и ошибаться, - сказал я.

А сам подумал – это просто невозможно представить. Чернильные каракатицы, падающие с неба, заблудившиеся во льду рыбы, смирительные рубашки из старинных лечебниц, ненужная концентрация энергии, вся эта мешанина чувств и снова, и то, как к тебе кто-то бежит на помощь, чтобы вытащить тебя из стеклянной банки.

- Это как предчувствие осени, - сказала Мецца. – С этим сложно ошибаться. Как черный цвет или запах корицы. Чешуйник всегда, особенно если он синий, предвещает падение. Если тебе не нравится слово «падение», используй слово «упадок». Так вот, карта серого чешуйника, да еще в таком окружении, то есть вместе с Двойником Ключницы и Отражением Изумрудного Зеркальника, предвещает только… подчеркну… только… исключительно… падение оземь чего-то большого… Знаешь, это не тот случай, когда вываливается, например, стекло из рамы. Вываливается и падает, с громким, просто оглушительно хрустящим звоном, - падает на булыжники мостовой. Нет же, это падение чего-то живого и по-великаньи громадного… Ну, скажем, если ты только можешь представить себе гигантскую птицу. Которая падает с неба. Ну или вот вообрази себе сараци, только пусть он будет крупнее, намного крупнее, нежели тот, которого мы видели. Вот так падают острова, и об этом говорит карта серого чешуйника в окружении нескольких плохих карт. Я не могу прочитать никак иначе, чем падение небесных островов.

- Всегда полагал, что чешуйники могут быть только синими. И что они приходят в связке с лягушачьими слепырями…

Я не мог этого не сказать. Мне так хотелось возражать ей. Почему-то хотелось, потому что картина падающих с неба островов никак не вязалась с тем, что я хотел знать о мире. Я просто хотел смотреть в будущее с надеждой. Видеть, что мы с Меццой просто возвращаемся в город Игуаны, просто приходим в себя после всего, что пришлось пережить в сером городе. Мне рисовались очень мирные, почти идиллические картинки. А вовсе не то, как огромные куски магической почвы и магических камней, перевитых древесными корнями и увенчанных ритуальными беседками и мостами, падают нам на голову…

- Дальше – хуже… - продолжала своё бесконечное гадание Мецца. - Относительно же слепырей хочу только одно заметить – они бывают разные. Но если тебе привычней думать, что существуют только синие слепыри, тогда ладно. А вообще, если ты когда-нибудь попадешь в город Имаго, куда так стремишься, непременно загляни в Захребетную часовню возле Дымного болота. Мало того, что там найдется немало сведений о квартале вивисекторов и пытках, которым подвергается всяких, кому неповезло случайно туда забрести – а это всегда полезно, узнать что-то новое, нечто такое, что может пригодиться. Роботы, которые ухаживают за механизмами в этой часовне, расскажут тебе многое о квартале вивисекторов, которым они имели глупость прислуживать когда-то очень давно. Но главное – они проводят тебя в богатейшую библиотеку. Там, если, конечно, захочешь, ты найдешь бестиарий, снабженный гравюрами и цветными иллюстрациями. И вот тогда-то, и только тогда, ты увидишь, что слепыри способны быть не только синими.

Я подумал – вот и Мецца поддалась невесомой магии бесконечных отступлений. Поэтому я прервал ее спонтанный рассказ о слепырях:

- Так что же там дальше? Что может быть хуже, чем падение небесных островов?

- Карты говорят, что бывший диктатор Му, которого королева отправила на остров Иллу, а затем вернула в серый город, должен будет окончательно потерять разум. Спятить. Сойти с ума. Вконец очудачиться… А потом они с бывшей небесной королевой, утратившей свою островную империю, объединятся в единый союз. После чего нападут на город Игуаны.

В этом месте толкования я не выдержал и расхохотался. Слышать такое было очень странно. Просто арофеоз нелепости. Необычности. Невероятности.

- В случае чего, упомяну об этом в своем календаре, - сказал я.

Что делать? Я просто попытался обратить всё это в шутку.

- Карты говорят, что небесная королева захочет поработить всех игуан, чтобы вернуть себе собственную магическую мощь.

- Ну знаешь, я просто не могу поверить. Небесная королева не может стать такой злой.

Я старался восстановить в памяти ее раздувшиеся ноги, похожие на слоновьи ступни, старался вспомнить слова Угго о том, что она не так проста, какой кажется… Время сдвинулось с места и тихонько покачнулось… Может быть… Но всё равно она не может утратить всю свою доброту и всю свою магию, снова сказал я себе. А уж тем более – напасть на игуаний город.

- Отнять магию? – сказал я. – У игуан? Должен тебе сказать, Мецца, город Игуаны, конечно, великолепен. И скоро ты сама в этом убедишься. Но я сомневаюсь, что в его переулках найдется достаточное количество магии, нужной для создания новых или восстановления прежних небесных островов.

* * *

Мецца наконец замолчала и аккуратно сложила карты. Всем своим видом она давала мне понять, что перуанцы больше ничего не скажут. И не объяснят. Это прозвучало просто нелепо, при всём уважении к перуанцам.

Разумеется, было любопытно послушать о том, что случилось с диктатором Му у стрекодельфов.

Но мои душевные раны, связанные с пребыванием в сером городе, были еще слишком свежи… Я не мог так просто забыть обо всём, что там происходило. Я отлично помнил, как избили Меццу. И всё только из-за ее страстного желания спасти нотную партитуру. Я отчетливо помнил вопли горящих в кострах книг. Треск рвущейся бумаги. Печальное шуршание дерева, не желающего сдаваться и умирать. Не мог забыть я и о том, как нас заставляли разбить огромную статую древнего Короля. Тут мои мысли переключились на небесную королеву. Представить, чтобы она превратилась в злодейку? Даже само слово «злодейка», примененное к ней, звучало как полный бред.

- Отнять магию? – снова спросил я. – Тебе не кажется, что это более чем странно, Мецца? Зачем отнимать магию у игуан? Ведь это нелепо. Повторю – наш игуаний город обладает очень небольшими запасами магии. Уж если верить твоим картам-перуанцам, которые, по-моему, врут, - тогда напасть следует на ваши леввестрольи норы. И еще – где в этой истории потерялись великаны, которые тоже должны напасть на город Игуаны, те, которых ты встречала в мыслях погибшего сараци?

И я усмехнулся.

- Я не знаю, - честно ответила Мецца. – Правда, не знаю. Я просто поделилась с тобой тем, что сказали карты. Ясно, что всё это может быть ложью. Придумкой. Ну, такое возможно. Карты иногда врут, знаешь ли… Любые карты таро, а уж перуанцы, которые порой ведут себя как птицеголовые жители квартала вивисекторов, и подавно. Мне казалось, тебе будет интересно. Если бы я знала, что ты можешь так рассердиться, я бы не стала тебе рассказывать. А так… я взяла и рассказала то, что увидела.

- Ну ладно, - ответил я.

- Ладно?

- Да.

- И всё же мне кажется, что ты очень переживаешь за свой город. Я ведь права? Успокойся, пожалуйста, я совсем не хотела так тебя расстроить. Карты же говорят о будущем. А кто его знает, когда именно это будущее случится? Я просто хотела рассказать тебе о метаморфозе диктатора Му, уж о ней-то карты точно не наврали…

- Да, о диктаторе любопытно было послушать…

- Диктатор Му, да уж… Как знать, может быть, мы еще встретим его.

И она убрала карты, словно подчеркивая, что не хочет продолжать этот разговор.

А мне и правда совсем не хотелось думать о чем-то плохом… И уж тем более, ни о каком нападении небесной королевы, объединившейся с бывшим диктатором Му, на мой родной город. Я не хотел думать о каких-то там новых предсказаниях, я просто выслушал все разглагольствования Меццы так, как канцелярские работники слушают длинную сказку – с интересом, но и достаточно равнодушно.

Всё, чего я хотел – это чтобы мы с Меццой как можно скорее добрались до города Игуаны. Я просто хотел домой.

Глава 38

Двадцать шестой перевертыш. День захворавшего синего чешуйника. И еще - я наконец вернулся домой!

Утро началось с предчувствия радостных событий. Что говорить, я всей кожей, всем хребом ощущал – игуаний город очень близко! Вчерашние рассказы Меццы о предстоящем в далеком будущем нападении меня мало волновали. Они скользнули мимо моего сознания и упали, разбившись крошечными каплями о холодную гладь воды. Нет-нет! Здесь и сейчас – вот что заботило меня. Поэтому я выслушал повествование перуанских карт как не слишком веселую, но изрядно запутанную сказку.

Всё вокруг говорило о том, что мы уже совсем рядом. Возможно, мы уже вечером сможем вернуться, думал я. Сможем войти в город через восточные ворота. Я жадно вылавливал глазами слегка увядшие от дневного зноя, чуть скомканные окхи и грумки. Я распознавал также некоторые другие виды трав, уже довольно прочно забытые мной и растущие, как я теперь понимал, только в городе Игуаны и его окрестностях. Видимо, они питались минеральными кристаллами и отложениями на дне, которые присутствуют исключительно в реке Соль. Ее скорое появление тоже давало о себе знать, воздух стал более влажным и горячим. Ветерок доносил аромат лакрицы и ласточкиных перьев. Я знал, что ласточки любят вить гнезда на берегах Соли.

Дыхание близкого моря тоже давало о себе знать – еще бы, Слизнекрылая набережная, мольба о том, чтобы трехянварь вернул нам жабры… Почему-то я был уверен, что Мецце на Слизнекрылой набережной очень понравится. Познакомлю ее со своими друзьями-худождевателями. Попьем вместе кофе с лакрицей. Полюбуемся пейзажами, вдохнём рост деревьев. Посмотрим, как ползают всюду крошечные улитки, дальние родственницы глыбовидок.

Возможно, Мецца встретит кого-то из своих… Какого-нибудь леввестрольна-эмигранта. Их ведь на набережной всегда бывает предостаточно… Им нравится здешняя творческая атмосфера. Такая уютная, свободная и чистая атмосфера… «Здесь чудесная энергетика, - бывало, говорят они друг другу, попыхивая своими атристическими трубками и прихлебывая кофе из расписанных вручную старых чашек с отколотыми краями, - просто великолепная, и я буквально нутром начинаю чувствовать, как во мне рождаются новые идеи…».

- В этот день, насколько я знаю, синие чушуйники обычно болеют, а некоторые из них даже умирают от усталости и истощения, - грустно произнесла Мецца, когда на горизонте наконец показался город Игуаны.

- Мы почти дошли!!! – сейчас я не хотел говорить ни о чешуйниках, ни об улитках, ни тем более о перуанских картах или смерти. – Мы дома! Наконец-то…

- Знаешь, от твоей радости мне немного неловко… - ответила Мецца.

Мы вошли в город через старые восточные ворота.

Меня охватила буря эмоций. Разумеется, возвращение оказалось совсем иным, чем я планировал… Всё было не так, как можно было представить прежде. Например, вместо моего так и не найденного друга Туркиуса рядом со мной была Мецца.

Кстати, она действительно чувствовала себя несколько неловко. Почему это происходило с ней, я не знал. Она споткнулась о камень, когда мы подходили к притоку реки Соль, и едва не упала. Всё это выглядело так, словно город не принимает ее, словно она вновь чувствует себя виноватой за что-то… Но за что? Если она опять переживала, вспоминая, как мы жгли книги и картины в сером городе, то это ведь напрасные переживания, подумал я… Всё равно это в прошлом, и ничего не исправить. Лучше уж в это совсем не лезть.

- Когда-то я была наездником Синего Чешуйника, - сказала она.

- Если ты хочешь поведать мне о своем прошлом, у нас будет на это достаточно времени, - заметил я.

Мне хотелось развеять ее внезапно нахлынувшую грусть. Я бы многим пожертвовал, я бы очень старался. Но тут уж ничего не поделать… Видимо, она пока не чувствовала себя здесь дома.

- Ты скучаешь по леввестрольим норам? – спросил я.

Мецца не хотела говорить на эту тему, это было ясно по ее недовольному хмыканью.

- Ты меня перебиваешь, - сказала она. – Я просто хотела тебе объяснить. Сейчас, когда мы вошли, я вспомнила о том, что когда-то была наездником Синего Чешуйника. Не знаю, должно быть, твой город навеял на меня эти воспоминания, мысли о тех временах, очень давних и весьма бесшабашных. Я была тогда подростком, я обожала авантюры и дурацкие приключения. На коленках цвели синяки, а уж ссадины – им не было счета…

- Я мало знаю о Синих Чешуйниках, - и всё же я решил с ней не спорить. Хочет говорит о них – пусть говорит.

- Просто мне кажется…

- Если ты хочешь, чтобы я упомянул о них в своем игуаньем календаре, я упомяну.

- Да, именно об этом я и говорю.

Мы как раз проходили мимо трамвайного депо. Наступил вечер, поэтому трамваи уже надежно и крепко спали.

- Вряд ли стоит идти сейчас на набережную, где найти какого-нибудь леввестрольна не составит труда, - сказал я. – Думаю, что сейчас тебе будет лучше посмотреть на игуан и на ручных хамелеонов в каком-нибудь уличном кафе. Но для этого нужно пройти в центр города, ближе к канцеляриям и резиденциям Великого Ывзиря. Ты очень устала? Если хочешь, мы можем просто пойти ко мне домой самым коротким путем и лечь спать. А уж показать тебе город всегда успею.

- Я не устала, - откликнулась Мецца. – Так что можно пойти и в кафе.

Еще одно трамвайное депо.

Кондуктор, увидев нас, приветливо помахал рукой.

- В вашем городе все такие добродушные? – с легкой иронией спросила она.

Пожилой дворник с темно-синим цветом верхней шкуры и длинным хвостом с зацепившимися за него репейниками методично подметал угол Восьмой Скукоженной улицы. Было еще не очень поздно. Но в воздухе уже повисло нежное предчувствие ночи.

Я с чувством усталого упоения узнавал город, в котором ничего – ну или, почти ничего не изменилось за время моего отсутствия. Если свернуть налево, миновать ратушу Древесных маятников, завод по производству сахарной ваты и магазин канцелярских принадлежностей, вашему взору откроется аккуратная аллея, а затем выход на мост через реку Соль…

Мы с Меццей немного постояли на этом выгнутом дугой мосту, вдыхая крепкие ароматы речной воды.

- Что это за необычное здание? – спросила она. – У вас тут много красоты. Диктатору Му было бы здесь чем поживиться.

На противоположной стороне Соли чуть кривилось и щетинилось в небо трубами одно из канцелярских Возможностей.

- Это Возможность, - откликнулся я. – В этом доме обитают многочисленные канцелярские крысы. Когда-то я воспринимал их как неизбежное бюрократическое зло, мне казалось, все эти многоэтажные груды бумаг и документы просто душат мой город. Трудно поверить, Мецца, но в моей голове даже застряло четкое противопоставление: канцелярские работники и худождеватели, примерно как черное и белое. Это теперь я понимаю, что любовь канцелярских игуан к своим бумагам и документам вполне безобидна. Сейчас я понимаю, что им просто нравится всё записывать, фиксировать то, что происходит, аккуратно складывать бумаги в стопочки, убирать их в папки и ставить на полки. У нас нет системы наказаний, потому что в городе нет серьезных проступков и нарушений законов. Что ужасного в том, чтобы просто записывать? Это даже в чем-то сродни худождеванию. Канцелярские работники «рисуют» свою реальность с помощью слов, дат и цифр, худождеватели – посредством красок. Короче говоря, теперь я не вижу причин презирать канцелярских служащих. Я ведь и сам люблю всё записывать, в чем ты, наверное, уже убедилась.

- После нашего путешествия у тебя изменилось восприятие, - сказала она. – Так значит, это канцелярская Возможность… В этих круглых окошках горит свет. Канцелярские сотрудники до сих пор на работе? Экие энтузиасты… Все игуаны столь фанатичны? Хотя, о чем это я? Ведь если судить по тебе… Ты так хотел попасть город Имаго, так хотел найти своего друга… Остановить тебя мог лишь серый город. Но ведь серый город – это слишком серьезное препятствие.

- Все ли игуаны – энтузиасты? Да нет же, конечно же, не все. Мы очень разные. Есть среди нас и лентяи. Они способны сидеть в барах целыми сутками. Они жалуются на свою неискоренимую Ысть, пить абсент и издеваться над своими ручными хамелеонами.

- О чем ты?

- Например, можно посадить хамелеона на клетчатую разноцветную скатерть. И тогда его шея, уши и гребень попадают, например, на синюю клетку, лапки – на розовую, а хвост и вовсе ложится в область оливкового цвета. Я не знаю, как объяснить… Игуаны меняют цвет в зависимости от настроения и эмоций, которые они переживают. Хамелеоны отзываются на окружающую реальность точно также, правда, они чуть-чуть более примитивны… Посади его на зеленый лист, и он позеленеет. Посади на синию тарелку – он станет синим. Потому-то я и говорю – нехорошо так издеваться над своими ручными хамелеонами. Сажая их на клетчатые скатерти. Знаешь, это… это как проявление снега в каждом из нас. Многое объясняется, конечно, употреблением абсента… Он порой склонен пробуждать самое худшее. В том числе и склонность к не слишком гуманным забавам.

- Ну, я бы не стала называть это таким уж издевательством, - хмыкнула Мецца, пожимая плечами. – Это ведь не сжигание книг под руководством бывшего диктатора Му, понимаешь ли. Совсем другой уровень зла… Итак, ты хочешь сказать мне, что игуаны бывают разные… Дескать, среди вас есть и неутомимые энтузиасты, которые и поздно вечером предпочитают жечь электричество в государственных конторах вместо того, чтобы идти себе умиротворенно домой. А кто-то, наоборот, ленится и убивает драгоценное время в и убивает драгоценное время в барах. Ну, знаешь… На это я могу тебе ответить, что и у нас, в леввестрольих норах – такая же история. Кто-то из леввестрольнов день и ночь ищут в каменоломнях новые магические кристаллы, а кто-то просто наблюдает за луной, лежа на спине. Это же совершенно нормально…

- Здание, которое тебе понравилось…

- Канцлярская Возможность?

- Когда-то давно Возможность была планетарием, астрономической обсерваторией. Это, правда, было очень давно, еще до моего рождения. Игуаны-астрономы неспешно наблюдали оттуда за движением небесных светил.

- Тогда вы должны были видеть и созвездие Наездника. Наездник Синего Чешуйника – это одно из самых необычных созвездий, которые я когда-либо видела, - сказала она.

Я понял, что она стала чувствовать себя в нашем городе более уверенно и спокойно.

- На внутреннем куполе Возможности кое-где сохранились изображения созвездий и отверстия для самовосстанавливающихся телескопов, - сказал я. – Но знаешь, я не видел там ни Наездника, ни Синего Чешуйника…

- Говорю же, это созвездие называется – Наездник Синего Чешуйника. И не путайся в этом, пожалуйста. Это всё равно что сказать, будто перуанские карты являются атрибутом черной магии…

- Между прочим, мне говорили об этом, - перебил я ее.

- Это не так. Говорить так – грубая ошибка, и заявить это тебе могли только существа, которые совершенно не разбираются ни в перуанцах, ни в магии.

- Может быть, пойдем? – спросил ее я. – Мы уже постояли на мосту, отдохнули немного. Кафе совсем рядом, мы сможем перекусить. А потом отправимся ко мне домой, там ты сможешь отдохнуть. Уверен, тебе понравится наш город. Что касается Синих Чешуйников, то думаю, у нас будет достаточно времени, чтобы ты успела мне рассказать, если захочешь.

- Быть наездником Синего Чешуйника – это большая ошибка, - философски заметила Мецца. – Они должны быть свободны. Обязательно упомяни в своем календаре, напиши, что это их день.

- Хорошо. Я напишу. И еще я напишу, что это день возвращения домой.

- Ладно. Мне нравится эта река, - сказала Мецца. – Ты говорил, ее имя – Соль?

- Это один из притоков Соли. Мы добываем магическую соль из этой воды, так что получается, название говорящее… - ответил я.

- От воды очень странно пахнет, - сказала она.

- Существует магическая соль для медитаций, - терпеливо объяснил я. – Но есть также соль и для веселья, для безудержного смеха.

- И правда, мне от одного этого аромата стало весело. У нас, в леввестрольих норах, иногда такой веселый дым поднимается над котелками, в которых архивариусы варят худождевательные краски, чайную траву или целебные зелья. Знаешь, бывает уморительно смешно. Или хочется танцевать… Или кататься по цветочной поляне, испачкаться в соке растений, и чтобы ноги обязательно были босые и мокрые от росы…

И тут она заплакала, и это было так неожиданно для меня…

- Ты очень скучаешь по дому? Не переживай, Мецца, тебе здесь понравится, я уверен. В городе немало библиотек, ты сможешь читать…

Я обнял ее, мне снова стало страшно просто потому, что она плачет…

- Не надо, Мецца, ну пожалуйста…

От ее столь слабого, столь хрупкого тела к моему летели слабые искры, напомнившие мне отголоски любовного обряда эЭй, вот только сейчас они были острые и холодные.

- И густой ночной туман… и ядоника… Ты когда-нибудь пробовал эту ягоду?

- Судя по названию, она ядовита… Но наши героические ботаники изгнали из нее весь яд. Она очень сладкая. Когда я была наездником Синего Чешуйника, я иногда кормила его ядоникой. Это, конечно, не умаляет мою ошибку – никогда не стоит брать в плен Синего Чешуйника, никогда… Тем более, просто для развлечения.

Мецца перестала плакать, я отстранился и сказал:

- Ну что, пойдем? Кафе совсем близко. Там мы сможем подкрепиться и послушать новости.

Еще один мост, еще один переулок… Знакомое дерево доки, похожее на скрипку, приветливо помахало нам своими разноцветными, лапчатыми листьями, чем-то похожими на человеческие пальцы, бегающие по клавишам рояля.

- Какое кафе выберем? – спросил я. – Слева от нас «Горячий бублик», справа – «Шип».

Не знаю, какой игуане пришло в голову назвать кафе так экстравагантно, но тем не менее, Мецца выбрала именно Шип, чей фасад был столь густо увит колючим терновником, что почти скрывал камни, из которых было выстроено здание.

- Мне нравится, - сказала она, и мы вошли внутрь, и сели за столик. Пожилая гербера с увядшими лепестками стояла в не слишком чистом стакане, но и она нас не смутила.

Подошел официант с кожей цвета крепкого чая. Такое недвусмысленное состояние его шкуры явно говорило о его тревоге и волнении. Но мне не хотелось сразу расспрашивать незнакомца о причинах его состояния. Сначала нужно было поесть.

Мы заказали кофе, две яичницы, мясное рагу, по куску пирога с корицей, креветками и спелыми сливами. Первая половина заказа скорее напоминала завтрак, вторая – ужин, но нам было плевать – мы оба накинулись на еду, словно две голодные гиены…

Многие игуаны отличаются повышенной тактичностью. Никто не спрашивал нас, откуда мы пришли (хотя по нашей одежде и вообще по всему было видно, что мы проделали долгий, очень долгий путь) и почему мы такие голодные.

Не выразить, как мне приятно было видеть вокруг столько живых игуан. Не ливитодов, не паноптикцев, не птичьих людей, а своих, таких знакомых, таких неуклюжих, веселых и грустно-трогательных игуан.

Мы уже доедали пирог, когда к нам за столик подсела игуана в зеленой шляпе. Разумеется, нет нужды говорить, что прежде она осведомилась у нас, можно ли сделать это.

- Вижу в каждом из вас настроение полной безмятежности. Сдобренное некоторой долей усталости, - сказала она. – Вы явно вернулись откуда-то… очень издалека. И ничего не знаете, так?

Неужели и здесь, в моем родном городе, случилось что-то плохое, подумал я? Даже просто подумать об этом было неприятно.

И всё-таки я спросил ее:

- В городе что-то произошло? – спросил я. – Я вижу, что ты нервничаешь. И официант, который принес нам еду, тоже явно переживает о чем-то. Ведь его кожа стала совсем коричневой…

Она сняла свою зеленую шляпу, положила ее на стол, потом закурила длинную толстую сигару.

- Ты ведь, кажется, когда-то вел игуаний календарь? – осведомилась она. – А потом ты куда-то исчез. Многие это заметили. Ты покинул город по поручению Великого Ывзиря? Ну, теперь, когда ты вернулся, ты сам сможешь заметить изменения. И не только заметить их, но и написать о них.

- Это серьезно? – спросила Мецца.

- В городе сейчас много чужаков, - ответила игуана. – Вот и ты… Ты ведь, кажется, леввестрольн? Если меня не обманывает голубой цвет твоей кожи и заостренная форма твоих ушей, конечно. Отсюда от леввестрольих нор довольно далеко. Как же ты сюда попала?

- А вот ваш хронист говорил мне, что в городе Игуаны обитает довольно много моих сородичей, - перебила ее Мецца. – И вроде бы, для вас наше присутствие здесь не должно бы казаться необычным? Или это не так? Кстати говоря, далеко не у всех леввестрольнов голубая кожа…

- Мы всегда рады леввестрольнам, - заметила наша собеседница. - Я, кажется, забыла представиться, так вот, меня зовут Имбарчибальдой. Теперь вы, возможно, не сильно удивитесь тому факту, что мои родители были худождевателями со Слизнекрылой набережной. Ведь только худождеватели могут придумать для своей наследной игуаны такое сложное, длинное и необычное имя. В детстве я играла в снежные кубики с мальчиком леввестрольны, мы просто сидели на небережные и играли в кубики, складывая из них дома и даже дворцы. Мы от всей души старались заворожить снег. А это, разумеется, никак не могло получиться… В это время наши родители пытали продать свои картины… Так вот, могу сказать точно, что и у этого мальчика, и у его родителей-леввестрольнов была ярко-голубая кожа. В точности как у тебя.

- Итак, Имбарчибальда, - начала Мецца, и мне оставалось лишь диву даваться, что она так быстро запомнила такое дурацкое и труднопроизносимое имя. – Итак, отвечаю на твой вопрос. О том, как и почему меня из леввестрольих нор занесло к вам в город. Просто как личность я принадлежу к разряду странников. Я – странница. Я покинула леввестрольи норы довольно давно, скиталась по окрестностям, посетила город Имаго и пещеры глыбовидных улиток, Приют воображаемого моря и Паноптикум. А потом я случайно встретила еще одного представителя категории странников. Это был ваш хронист…

- Ваш покорный слуга, - вставил я свою реплику, доедая яичницу, которая порядком подостыла, но всё равно была очень вкусной.

Мне не хотелось думать о чем-то плохом. Я размышлял о весьма земных вещах. Например, о том, найдутся ли у меня дома запасы грецких и макадамских орешков, есть ли там в коробке с темным и серым чаем хоть немного волшебной травы? Я надеялся на лучшее… Мы доберемся наконец до моего дома, мы сядем у окна, вооружившись двумя чашками ароматного, очень горячего чая, мы будем просто сидеть вот так, тихо-тихо. Молча. Вспоминая пережитое. Я даже не смел сейчас мечтать, что Мецца захочет снова провести свой обряд эЭй, магический обряд единения. Нет, я не мечтал об этом. К чему? Мне хватало и того, что она просто рядом. Рядом со мной.

- Хронист не может принадлежать к разряду странников, - возразила Имбарчибальда. - Его работа – не путешествовать, а описывать. Я вообще удивляюсь, как Великий Ывзирь его отпустил… Впрочем, ему виднее. Ну ладно, ты только не обижайся, голубокожая… Действительно, хроникер не обманул тебя, мы обычно рады леввестрольнам. Да и любым чужакам. Просто в последнее время в городе появилось немало личностей, которые выглядят очень странно. Они также говорят странные вещи.

- Ты могла бы объяснить конкретнее?- спросил я.

Мне надоела эта глупая игра в загадки.

- Чужаки говорят о том, что хотели бы остаться у нас жить. И это, как ты понимаешь, наверное, само по себе необычно, - сказала Имбарчибальда.

- То есть… они скорее беженцы, чем просто чужаки?

- Можно и так сказать. Служащие ывзирьих канцелярий, которые выдают документы всякого рода сомнительным личностям, пока не решили, как с ними поступить… Разумеется, их никто не выгоняет. Наоборот, всякая игуана готова их выслушать… Лично я видела в парке двух вивисекторов, которые стали лучше – они, вроде как, отреклись от своих пагубных разрушительных убеждений. Да, вы можете спросить, откуда я знаю об этом? Ну, мы просто поболтали, сыграв предварительно в партию бадминтона. Понимаете, если искать потерявшийся воланчик в сырой траве, это очень расслабляет и сближает… В общем, они рассказали мне, что в какой-то момент пришивание к туловищу птицы рыбьей головы стало казаться им отвратительным занятием... И тогда они решили бросить это дело и покинуть свою исследовательскую лабораторию. Они близнецы, кстати говоря… И вот один из них вспомнил, что когда-то давно читал о городе Игуаны, дескать, что там очень охотно принимают всех тех, кто хочет изменить свою жизнь. Они решили пойти пешком сюда, к нам в город, и они так и сделали, но тут случилось вот еще что… Упал один из небесных островов.

Мы с Меццей невольно переглянулись.

- Выходит дело, это правда, - только и смог выдохнуть я. – Значит, твои перуанцы всё-таки не наврали нам? Что скажешь на это, Мецца?

- Вы что же, знали о падении острова? – спросила Имбарчибальда.

- Нет, мы ничего не знаем, - ответила Мецца. – Нам сказали карты, но они ошибаются.

- Интересно, - откликнулась Имбарчибальда. – Слышала, что леввестрольны склонны играть в карты и проигрывать друг другу всё своё состояние, но чтобы карты о чем-то говорили…

- Это магические карты, а не игральные. От них я узнала о падении острова, - у Меццы, видно, совсем не было настроения секретничать. – Они говорили нам еще и о бывшем диктаторе Му, и о королеве небесных островов, и о великанах. И о том, что вашему городу вскоре будет угрожать немалая опасность.

- Ну… - Имбарцибальда помялась. – Если вы хотите, можете через канцелярских работников передать эти сведения Великому Ывзирю. Мы же, в любом случае, пока можем только наблюдать. За тем, как город наполнили чужаки. Я видела не только вивисекторов, но и роботов из города Имаго тоже. И паноптикцев. И даже несколько глыбовидок. Их было необычно много для этого времени года. Дербенфлюц тоже попадался. Ну а еще мы слышали, что чуть севернее и другие небесные острова упали на землю. Правда, вот этого уже никто не видел.

- Возможно, это легко проверить, - сказала Мецца. – Достаточно лишь исследовать окрестности. И посмотреть, насколько правдивы эти слухи, принесенные в игуаньи места чужаками ну или, как ты их называешь – беженцами. Мы с хронистом могли бы это сделать, вот только отдохнем немного. Мы ведь пришли издалека, так что… Думаю, время терпит. Но всё-таки да, это очень странно. Падение островов…

- Сотрудники трамвайного депо так и сделали. Да, они обследовали окрестности к востоку от города. Далеко, правда, они не уходили. Потому что игуаны обычно не уходят далеко, это у них не в привычках. Вот разве что море… Трехянварная просьба о том, чтобы море вернула игуанам жабры… Игуаны всегда смогут уйти в море, если произойдёт что-то по-настоящему ужасное. А вот что касается сухопутных путешествий, тут дело другое.

Сказав это, Имбарчибальда покосилась на меня и продолжила:

- Вот разве что хронист… Он вроде как способен на весьм долгие сухопутные прогулки. Но он… - он, скорее, исключение из правила. Так вот, пока вы доедаете свой ужин, я хотела только рассказать про тех сотрудников трамвайного депо… Видите ли, они пошли посмотреть… они хотели посмотреть на упавший остров. С ними были и актеры из театра марионеток. Если хотите, спросите у них о том, что мы увидели, - конечно, в том случае, если вы мне не верите. А театр марионеток… он ведь находится поблизости от дома хрониста.

- Вот как? – заинтересовалась Мецца. – Я хочу посмотреть на марионеток, очень хочу!

- Это неудивительно для леввестрольна, - сказала игуана. – Я просто хотела сказать, что актеры-марионеточники могут подтвердить мои слова, если вы мне не верите. А то же вы можете сказать, просто сказать – ну что же это, в конце концов, за болтушка… Да, я знаю, про меня многие говорят, что я много, слишком много болтаю.

- Ну что ты, мы тебе верим, - поспешил заметить я. – Так что вы увидели, когда исследовали окрестности? Упавший небесный остров?

- Вовсе нет. Но мы обнаружили нечто, по моему мнению, еще более интересное. Мы нашли короля сараци. Нашли совсем недалеко от города.

Я взглянул на Меццу, потому что едва не выдал себя. Мне хотелось сказать, что и мы тоже видели упавшего с неба сараци, и это было тоже совсем недалеко от игуаньего города. Мне удалось проглотить эти слова, это признание, чуть не слетевшее с губ. Ведь тот, кого мы с Меццей видели, не был королем сараци. Или был?

Нет, Мецца аккуратным движением ресниц дала мне понять – нет, тот, кого мы видели, совсем не является королем сараци… Вслух же она произнесла:

- Сараци произошли от древних василисков, поэтому у них нет короля. И не может быть короля. Но если вы так решили… Почему, кстати?

- Многие из нас прежде видели сараци только на рисунках древних энциклопедий. Однако двое из нас наблюдали за сараци во время своих медитативных путешествий. Поэтому они смогли его опознать. Это оказалось не так уж сложно.

Ну, конечно, полеты под воздействием фосфорной соли… Каждая игуана может увидеть во время такого полета сараци, да и не только… Кого угодно.

- Сараци, которого вы обнаружили, был мертв? – спросила Мецца.

- Почему ты так решила? – удивилась в свою очередь Имбарцибальда. – Нет, король сараци крепко спал. Видно, это был даже не король, а королева. Если судить по множеству татуировок, покрывающих кожу и чешую, а также украшений, вплетенных в перья. Один кусок ожерелья, вероятно, отвалился. Лежал неподалеку. Я взяла его себе. Вот он.

- Он выглядит так радостно, - вырвалось у меня. – Кажется, что в нем заключены живые лучи солнечного света. Смотрите, как он светит в полумраке.

- Не диво, - откликнулась Мецца, ласково и с необъяснимым сочувствием глядя на меня. – Сараци ведь живут очень высоко. Их гнезда, говорят, расположены где-то на таком слое, который нам не понять. Вот тебе, хронист, доводилось бывать на небесных островах. Этот слой неба – куда выше нас, он обитает у нас над головами. Даже там ты почувствовал нечто принципиально иное, правда же? Что уж говорить о том слое небес, где обитает племя сараци… Этот слой расположен настолько высоко, что любые медитативные путешествия даже самых умелых существ не могут с достоверностью передать об увиденном там. То, что сараци всё чаще стали возникать в нашем мире, то есть внизу, - не слишком хороший знак… Хотя этот кусочек ожерелья, безусловно, превосходная вещь. Я бы тоже ее сохранила.

- Почему сараци – это плохой знак? – спросила Имбарцибальда. – Мне это существо вовсе не показалось угрожающим.

- Ммм… - Мецца явно не хотела говорить лишнего. Но потом всё-таки решилась и произнесла:

- Их появление говорит о том, что у нас здесь не всё в порядке. Я хочу сказать, тут, внизу… Трудно объяснить… Этот сараци был жив?

- Она спала.

- Ты думаешь, это была королева? Можешь рассказать, на что она была похожа? - спросила Мецца. – Нам очень любопытно. Верно ведь, хронист? Знаешь, Имбарцибальда, он ведь может упомянуть об этом в игуаньем календаре, сославшись на твой рассказ. И пусть даже сам он не был свидетелем этого события…

- Мы не могли смотреть на нее долго. Мы не хотели ее беспокоить… Если пытаться описать, как она выглядела… Знаете, это довольно трудная задача. Торчащие во все стороны перья, руки, когти, многочисленные клыки, несколько хвостов, наросты, покрытые толстым слоем мерцающей чешуи… Каждая чешуйка размером с тарелку. Ее татуировки словно о чем-то рассказывали…

- Возможно, предупреждали? – перебила ее Мецца.

- Когда ее грудная клетка – если, конечно, можно это так назвать, вздымалась от дыхания, - рисунки шевелились, их очертания менялись, они казались живыми. Они были похожи на карту, да, вот-вот, именно карту. Я не знаю. Если бы даже я и была отличным худождевателем, не уверена, что смогла бы передать всю красоту ее шкуры.

- Ты говоришь, татуировски на ее чешуе были очень похожи на карту. Ты что же, могла различить на ней, этой карте, страны и города? – не оставала от нее Мецца.

...Ей словно было необходимо всё больше и больше подробностей о сараци… Зачем, подумал я? Чем дольше я знал этого леввестрольна, тем больше она меня удивляла. Быть может, когда-то я смогу попасть в леввестрольи норы, в те местности, где выросло это необыкновенное существо. Туда, где она мешала в горшках, висящих над ритуальными кострами, варево из магических трав, туда, где Мецца провела свою юность… Как знать.Может, когда-нибудь в будущем моя подруга сможет успокоиться, отдохнуть, и тогда мы с ней сможем вновь путешествовать. Мы с ней точно поднимемся на небесные острова. Потому что я просто не мог поверить всем этим байкам о том, что птичья королева стала злой, что острова, дескать, один за другим попадают на землю. Итак, небесные острова… Я увлекся мыслями о предстоящем новом странствии. Я был готов намечать подробный маршрут. После небесных островов… ну что? Можно спуститься где-нибудь возле великаньих камней. Теперь, после встречи с Гроблем, я не боюсь великанов, кто бы что не говорил. А потом можно двинуться дальше на запад. Разумеется, с определенными предосторожностями, потому что я всё же опасаюсь вивисекторов, после того, что слышал о них. Да и других опасностей, мы помним, на дороге предостаточно… И всёравно, на запад, всё время – на запад. И тогда, рано ли, поздно ли, но мы придем в норы леввестрольнов, доберемся туда. Всё же это ее родина, даже если сейчас Мецца думает иначе, считает себя «гражданином мира», и прочее. Думаю, ей тоже будет приятно вернуться домой, также как и мне сейчас. Надеюсь, ее сородичи примут ее теперь, когда прошло столько времени. После ее так называемого «предательства». Странно… А потом можно будет зайти еще дальше на запад. Город Имаго, замороженное Шапито. Мечты рисовали мне, что мы найдем и моего исчезнувшего друга Туркиуса – да, я не забывал о нем, как же я мог? Несмотря на то, что в этом странствии я обрел новых друзей и врагов, я не был способен забыть, как это всё начиналось. Ведь моей целью было даже не столько Замороженное шапито. Мне важно было найти Туркиуса. Напасть на какой-то его след. Почему-то, несмотря на то, что прошло столько времени, и невзирая на огромное число опасностей вокруг, я верил, что Туркиус всё еще жив… Я так глубоко ушел в свои мысли, что почти выпал из реальности. Меня вернул голос Меццы, которая, как видно, снова и снова повторяла свой вопрос, адресованный Имбарчибальде.

- Почему эти узоры показались тебе похожими на карту? Что еще ты видела?

- Как бы нелепо это не звучало, - откликнулась та, - но мне показалось, будто я вижу нечто похожее на город Игуаны. Но возможно, мое воображение и обмануло меня. Знаете ведь, есть такие знаменитые психотопические тесты с радужным пятном. Показывают тебе это неопределенного размера пятно, кляксу на бумаги, и тут уж каждый видит свое: кто-то говорит про кляксу, а кто-то – про знаменитую тысячелетнуюю битву при Гричимбальдихе – кровь, мечи, сломанные крылья, распиленные ветви древних деревьев.

- Ну да, тест Рофиликса, - перебила ее Мецца. – Каждый видит своё, и на этом основании можно уяснить, психотопически болен либо здоров смотрящий. И всё-таки… Кроме круга, похожего на город Игуаны, что еще ты видела на шкуре того сараци?

- Я не видела там горных хребтов, не видела рек, не видела равнин, - откликнулась Имбарчибальда. – Кажется, однажды я разглядела очень далеко к востоку от того, что приняла за наш город, нечто похожее на громадные руины. Они выглядели величественно, даже несмотря на то, что это же был просто рисунок, татуировка поверх чешуи. Я еще подумала – вот бы оказаться в подобном виде, чтобы увидеть это воочию – крепостной ров вокруг средневековой стены, зубцы и высокие башни… Потом, чуть южнее, я разглядела (клянусь, это было так, я правда видела это, в тот день у меня во рту не было ни крошки магической соли, мой разум был чист)… разглядела ползущую к северу огромную глыбовидку, а на ней – всадника с копьем. Судя по голубому цвету его кожи, это был представитель твоей расы.

И она кивнула Мецце.

- Когда-то в прошлом, - откликнулась та, - некоторые мои собратья-леввестрольны были склонны к разного рода наездничеству. Они использовали глыбовидок не столько как средство для передвижения, сколько для кое-чего более глубокого. Леввестрольны умеют вступать с глыбовидными улитками в симбиоз. Вообще-то, одна из внутренних духовных целей любого леввестрольна - эт желание вступить во взаимный союз с каждым развитым существом. Это делается, разумеется, не для того, чтобы своровать энергию или еще какие-нибудь ресурсы. Это делается ради обоюдного роста. Именно этим объясняется то, что лишь леввестрольны владеют обрядом эЭй. Я пыталась научить этому и других… Пока – безуспешно. А жаль. Ведь эЭй – это уникальный и одновременно очень простой обряд, он мог бы многим помочь. Ибо он исцеляет и обогащает… Ну так вот… Кажется, я отвлекалась. Итак, ты видела на карте рисунок наездника?

- Леввестрольна, верхом на глыбовидке, - повторила Имбарчибальда.

- Вероятнее всего, это древнее изображение, - сказала Мецца задумчиво, словно беседуя сама с собой. – И сразу вам скажу, увиденное не имеет никакой связи к эксплуатации одного существа другим. Это взаимовыгодное сотрудничество между друзьями. Леввестрольны откачивают из глыбовидок свет, а сами отдают им свою способность к худождеванию.

- Худождеванию! – невольно рассмеялся я. – Вот уж никогда не слышал о том, чтобы глыбовидки умели рисовать!

- Ты просто очень мало знаешь о глыбовидках, об их пещерах. Да, ты вел разговоры с грибницей, носил в кармане плаща грибного ребенка. Но ты его не сберег, - парировала Мецца. – Ты не виноват, вокруг скопилось чересчур много энергии. И всё же… Если бы ты посетил глыбовидные пещеры, ты мог бы узнать больше о гигантских улитках и понял, что эти существа умеют накапливать огромное количество внутреннего света. Они в буквальном смысле слова способны выращивать свет. Так что такая улитка легко спасла бы грибного ребенка. Просто положив ее в один из своих глубинных карманов-завитков…

- У глыбовидок есть карманы?

Мецца не переставала меня удивлять.

- У них есть впадины на скорлупе. И да, они говорят, что это карманы. По аналогии с твоей и моей одеждой. Когда глыбовидные улитки начинают разговаривать с кем-то, например, с леввестрольном или дербенфлюцем, они стараются говорить на языке собеседника, используя его понятия… Так что… о чем я… Глыбовидка спасла бы грибного ребенка с легкостью, ей бы это спасение не составило никакого труда. Она бы напитала его внутренним светом. И он смог бы с легкостью забыть про окружающее зло. Хронист, я не хочу, конечно, сказать, будто ты не обладаешь внутренним светом. Просто у некоторых глыбовидок, несмотря на их грубую и неказистую внешность, его переизбыток. Напрасно многие считают гигантских улиток примитивными.Так что, составитель календаря, непременно напиши о них в своем дневнике… Что касается их умения худождевать… Да, они и правда рисуют. Я это видела. Они рисуют, оставляя причудливые следы светящейся слизи на камнях. Эти следы потом «собираются» в рисунки.

- Напишу, - откликнулся я. – Непременно. Мне так хочется о многом написать. Добраться бы до дома. Впрочем, мы уже совсем рядом. Нам, наверное, пора, да, Мецца? Ты доела свой ужин?

- Правда, уже можно идти. Имбарчибальда, до свиданья… - сказала Мецца. - Было очень приятно побеседовать с тобой. Ты такая милая, столько всего нам рассказала...

- Но как же? – игуана, к болтовне которой мы уже начали привыкать, словно не могла допустить мысли – да, мы можем вот прямо сейчас встать и уйти. – Ведь я еще не рассказала вам о том, что еще видела на шкуре сараци. Там было много всего… Столько всего. И вы могли бы объяснить мне, что значит тот или иной символ…

Говоря так, она, безусловно, подразумевала всезнающую Меццу, но почему-то меня это совсем не задело, наоборот, было приятно, что я привел в город существо, к которому все и сразу готовы обращаться за разъяснениями и ответами на свои сокровенные вопросы.

- Ты можешь прийти к нам домой, - сказал я и написал адрес ей на салфетке. – И продолжим беседу. А сейчас нам правда нужно идти. Ты, Имбарчибальда, не представляешь, насколько длинным был наш путь сюда.

- Каждая игуана знает, где живет составитель календаря, - внезапно заявила она. – Несколько месяцев твой дом был явно нежилым: отсутствие дыма из трубы, заколоченные ставни. Но теперь ты вернулся, и всё будет как прежде. Так что ты зря дал мне эту бумажку. Мне и без того известно, где ты живешь. Но я всё равно ее сохраню. Не у каждой игуаны имеется автограф хрониста…

Я не ожидал, что настолько известен в родном городе. Оказывается, мое отсутствие было замечено… Странно, очень странно. Сейчас не было времени подумать о том, почему так… Потом, решил я. А вслух сказал:

- Это, конечно, замечательно, что ты заметила моё отстутствие. Это всё так ново для меня. Но сейчас нам пора. Официант, счет!

- Еще только об одном! – не унималась Имбарчибальда. – Я точно видела на этой карте Паноптикум. Еще там было изображение воздушного шара. Такой круглый, перетянутый веревками, с миниатюрной плетеной корзиной под ним… Но в эту корзинку, я полагаю, могли бы запросто залезть несколько игуан и птичьих людей, и еще бы место осталось там…

-Знаешь, - перебила вдруг ее Мецца, как видно, неожиданно не только для нас с Имбарчибальдой, но и для самой себя. – Я очень хорошо тебе понимаю. Ты что-то увидела на шкуре сараци. И тебе очень хочется об этом поведать, рассказать, этим поделиться. Но иногда нужно всё как следует всё осмыслить. Как следует, понимаешь. Если ты хочешь что-то понять и почувствовать по-настоящему, лучше не суетиться. Суета в этом случае лишь помешает тебе. Особенно, когда нужно идти в глубину.

- В глубину?

- Чтобы поймать идею или же с истинной страстью предаться худождеванию, надо идти в глубину. Ты разве не знала об этом, Имбарчибальда?

- Наверное, я просто никогда не занималась худождеванием… Поэтому я не… Но сейчас, увидев карту на шкуре сараци, мне…

- Тебе захотелось ее нарисовать, не так ли? – подхватила Мецца.

- Да.

Я подумал, что ж, будет еще одна карта. В городе Игуаны и без того существует немало карт окрестностей, всего того, что мы считаем миром. Так, у меня тоже есть карта, составленная вместе с грибницей. И я уже знаю о том, сколько в ней неточностей… Всё равно что магический камушек подбрасывать – не знаешь, куда он упадет и какой новой гранью повернется, - так, чтобы ты смог прочесть надпись, которая всё объяснит, либо, напротив, столкнуться с молчанием… Словом, существует немало прежних карт. И вот теперь выясняется, что будут и новые. Почему бы и нет, в конце-концов… Что, если карта Имбарчибальды в чем-то повторит мою? Такое возможно. А может, то, что она увидела на шкуре сараци, вовсе не карта того, что есть на земле, как показалось Имбарчибальде. Что, если это - небесная карта? которую сараци, летающие исключительно высоко, делают лишь для себя? Думая об этом, я снова погрузился на свою собственную внутреннюю глубину, может быть, ту самую, о которой говорила Мецца. Конечно, это было еще не так глубоко, и образы, которые кружились и танцевали передо мной, еще не обрели не то что плоти, но даже и скелетов. И всё же их дыхание уже проснулось.

- Ну так вот, ты нарисуешь карту, а потом придешь в гости к хронисту, чтобы нам ее показать, ведь так? – спросила Мецца, а потом добавила, явно обращаясь ко мне. – Ты же не против?

- Конечно, Имбарчибальда, приходи, если захочешь. А сейчас мы, пожалуй, пойдём.

- Я видела на карте Паноптикум, рядом с ним сновали люди и цыгане. Они выглядели такими голодными. Столь несчастными… - сказала та.

- Обманчивое впечатление, - возразила Мецца. – Вы, игуаны, всё-таки слишком мало знаете об окружающем вас мире. Паноптикцы на самом деле – нарциссичные отщепенцы, они не помогут в случае войны. Они заняты лишь собой. Любой из них часами может смотреться в зеркало либо созерцать воду в окрестных болотах. Вода ловит их красоту, задерживая их в себе, и как видно, им совершенно не мешают лохмотья.

Я вспомнил об одном паноптикце из города Запрещенного искусства, с которым нам доводилось работать бок о бок. Конечно, все «слуги Му» спустя какое-то время становились похожими друг на друга – и внешностью, и поведением. И всё равно я не заметил в том паноптикце особенного самолюбования… Впрочем, раз уж Мецца так сказала, значит, в этом был какой-то скрытый смысл.

- Будем прощаться, - добавила моя подруга, делая решительный жест, показывающий – нам пора. – И пока – никаких карликов!

Я уже привык, что Мецца порой (и даже очень часто) говорит загадками, а вот Имбарчибальда выглядела завороженной. И только спросила:

- Так что же, я могу придти к вам в гости?

Мы оба кивнули и вышли наконец на улицу. И совсем скоро оказались возле моего дома.

Она изучила выражение моего лица, увидела, что творится с перепонками на шее и рассмеялась:

- Вот уж не думала, что игуаны так сентиментальны!

…Мы сидели возле одного из круглых окон, кое-где декорированных витражными вставками из цветного стекла, и пили чай. Всё как я мечтал – тишина и покой. И к чему пустые грезы о поисках замороженного шапито? Только моего друга Туркиуса не хватает… Я сейчас хотел лишь, чтобы всё оставалось, как есть, чтобы остановилось время.

- Ты действительно думаешь, что паноптикцы похожи на влюбленных в себя нарциссов? – спросил я ее.

- Хочешь продолжить тему, начатую в кафе? А может, просто подумаем, что будем делать завтра? – хмыкнула Мецца.

- Думаю, я отведу тебя на Слизнекрылую набережную.

- И еще, непременно покажи мне свои старые худождевательные эксперименты.

- Ну знаешь… Мои старые картины… Их придётся поискать…

- Хорошо, - ответила она. – Что же касается паноптикцев… Сейчас они, действительно, не представляют для города Игуаны никакой важности.

- Сейчас?

- Сейчас, когда грядет война. Поверь мне, перуанцы не обманули. Перемены придут в ваш город, и возможно, это произойдет очень скоро.

- Можно тебя попросить, Мецца? Давай не будем сейчас говорить о чем-то плохом.

- Ладно.

- Неужели тебе плохо здесь? Тебе здесь не нравится? – спросил я.

- Конечно, нравится, - успокоила она меня. – Я пока видела очень мало. Но мне уже нравится твой город. И мне правда жаль, что надвигается беда… Если ты не хочешь…. Если тебе неприятно слушать мои предсказания, я больше не скажу ни слова. Пусть всё будет как будет. Пусть случится то, чему суждено случится.

Только напоследок… раз ты сам спросил о паноптикцах. Паноптикцы – нет. А вот глыбовидки – да.

- Ты о чем? Я не понимаю.

- Я хочу сказать о том, что глыбовидки могли бы реально вам помочь в случае нападения на город Игуаны. Когда она нападет… когда обезумевшая небесная королева заявится сюда… Ни слова больше, но глыбовидки могли бы оказать вам всем содействие, когда нужно будет сопротивляться.

- Вот как…

- Ты не хочешь об этом слушать, да и к тому же… Южные пещеры, где живут глыбовидные улитки, расположены очень далеко отсюда, да и ползают улитки медленно.

Мецца широко и устало зевнула, а я только улыбнулся:

- Надо же, наконец-то ты захотела спать.

Она сама выбрала комнату, впрочем, дверь за собой затворять не велела, и какое-то время я просто сидел рядом с ней. Сначала я накрыл ее своим любимым лоскутным одеялом, пятнистым и сумрачно-ярким. Когда-то давно, в юности, я выиграл его в лотерею. А потом присел рядом и долго гладил ее по голове, по спутанным, взъерошенным и даже немного колючим волосам…

- Нам многое пришлось пережить, правда? – зевнув, промямлила она. – И многое еще предстоит… Завтра будет новый день… Хочу увидеть Слизнекрылую набережную… Очень хочу… Посмотреть…

И она уснула.

День первой улитки

Итак, перевертыш закончился. Словно небесный остров, внезапно обратившийся плавучим (возможно ли такое?), перевертыш медленно уплыл в небытие. Уплыл, оставив по себе привкус событий, которые в здравом уме и твердой памяти вряд ли кому-то захочется вспоминать.

Тот перевертыш, почти весь, я провел в сером городе. Да, конечно, был я и на небесных островах, но то время тоже казалось омраченным. Оно было испорченным. Несмотря на гармонию, царившую наверху, несмотря на отдых в магическом шаре на острове Нук. Ведь я постоянно думал о диктаторе Му. И уж конечно, о том, что Мецце угрожает смертельная опасность.

Но теперь это ушло в прошлое. Вместо перевертыша – месяц улитки.

Как составитель календаря не могу не отметить – месяц улитки всегда отличается изрядной снулостью. И на этот раз день тоже начался как-то пасмурно и уныло…Он был похож на перуанскую карту, которая называется Шляпой трубочиста. По словам Меццы, карта эта никогда не предвещала особых неприятностей. Но и ни о чем хорошем тоже не говорила. Скажем, в день, когда тебе выпадает Шпяпа трубочиста, можно потерять ключ, магический кристалл или важный документ для отправки в канцелярию. Но в тот же вечер ты непременно найдешь потерянный предмет. Разумеется, это бывает нелегко. Но потеря обязательно найдется. Это уж точно…

Нельзя не рассказать о том, что происходило в окрестностях города Игуаны, пока мы с Меццей обустраивались на новом месте. Да-да, именно так, ведь даже у меня после возвращения домой несколько дней было ощущение, что я попал в новый город. Всё казалось небывалым. Слишком цветным. Исполненным трепета и грохота.

Да, это может показаться ужасным, но иногда я даже скучал по серому цвету… И вздрагивал, чувствуя запах дыма и курительных палочек в кофейнях. Мне вспоминались костры, в них горели книги…

Мецца согласилась временно пожить у меня в доме, чему я был только рад. Конечно, я понимал - долго это затишье не продлится, что-нибудь непременно произойдет, и тогда…

Итак, слухи о нехороших событиях, которые якобы творятся в окрестностях города, просочились и в мой дом. Буквально – в первый день после нашего возвращения. Мецца еще спала, когда я, решив последить за своим капризным кофейником и наслаждаясь ароматом крепкого кофе, случайно услышал разговор дворника и соседки по кварталу, аптекарши Хембергольды, - этот разговор с легкостью долетел до меня в распахнутое кухонное окно.

- Знаете ли, в этом году улиток чрезвычайно много…

- Да, немало. Что есть, того не отнять. Обычно такие мелкие улитки обитают в плюще. Или на Слизнекрылой набережной – ну еще бы, ведь худождеватели подкармливают их спелым виноградом. В тех кругах даже существует заклинание под названием время улиток.

- А я вот слышала, что это не заклинание, а философский трактат.

- Разве это так уж важно? На Слизнекрылой набережной всё течет так неспешно, они ведь не торопятся, эти пресловутые худождеватели, они такие неспешники, да и куда им торопиться, кстати говоря?

- Вот уж точно.

- Да и не о них мы сейчас говорим. А об улитках. Которых в городе развелось неестественно, несуразно много.

- Да, и это ощущение «расправленных крыльев», которое иногда приходит ко мне по утрам, сейчас как-то стихло. Думаю, из-за странных событий в городе.

- У нас в городе часто происходит что-нибудь из ряда вон, - с неожиданной горячностью возразила дворнику аптекарша Хембергольда. - Например, ходят разные слухи.

- Какие?

- О возвращении составителя иугуаньего календаря.

- Он что же, уезжал из города? – изумился дворник. – А я и не знал. И кстати, вчера вечером я видел в окнах на первом этаже свет. Ведь там он как раз и живет, насколько мне известно?

- Ну ты и тупица! Не обижайся только. Там горел свет, потому что только вчера составитель нашего календаря вернулся домой. Честное слово, стыдно не знать о таких событиях, как по мне.

- Хорошо. То, что кругом полным-полно улиток, вот что по-настоящему необычно.

- Правда, не спорю. Столько я еще не видела. Знаешь, одну я даже в своем тесте для булочек обнаружила. А уж какое теперь сдобное тесто для булочек, если в нем улитка спряталась…

- Вот тебе и на…

- Вот именно. Я о чем и говорю… Очень странно.

- Но не это самое странное.

- Безусловно, не это. Что творится в последние дни, что происходит… Ох…

- Говорят, на востоке падают с неба острова птичьих людей.

- Да, это и вовсе звучит как полный бред.

- Бессмыслица. Глупая бессмыслица.

- Да уж. А разве бывает умная бессмыслица? Но точно – в такое невозможно поверить.

- Возможно, это просто слухи.

Пока эти двое вот так болтали, я захотел поискать в кухонных шкафах какой-нибудь еды. Что-нибудь вроде сладких сухарей или печенья. Но нашел только очень сухие, покрытые коркой пыли конфеты и засахарившийся мармелад в пузатой стеклянной банке. Я открыл банку, вдохнул заблудившийся крепкий аромат и невольно вспомнил многочисленные банки и колбы, которые стояли на полках зачарованного шара, далеко-далеко, на острове Нук… Место, где можно залечить душевные раны… Место, которое вдохновляет… Я не мог поверить, что с империей небесных островов случилось что-то плохое.

Мне хотелось отвлечься от мрачных мыслей. Однако образ острова Нук, упавшего с неба и лежавшего теперь на земле, разбившегося на куски, не давал переключиться. Надо сходить в булочную, купить пирожных, подумал я.

Однако в булочной меня поджидали те же самые разговоры, способные лишь нагнать еще больше тревоги, а никак не успокоить ее.

- Говорят, небесные острова стали падать…

- Вы что же, верите любым слухам?

- А вы хотите сами это увидеть? Скажу тебе честно, Бертольд, я бы не хотел, чтобы мне на голову свалился остров. В один прекрасный день. Например, такой, как сегодня. Ведь сегодня первая улитка, кажется?

- Вы двигаетесь или стоите? Вы стоите или двигатесь? Побыстрее, а то нам ведь некогда! Мы хотим уже наконец получить свои пирожные!

Обстановка накалялась, явно и неотвратимо. Кожа подавальщицы пирожных приобрела предельно взволнованный, слегка лиловый оттенок спелой лаванды. Еще это напоминало цвет молочного крема с добавлением черной смородины. Ее плечевые чешуйки встали дыбом, тонкие щупальца на предплечьях топорщились, словно перед грозой.

- Один мой сосед видел упавший небесный остров.

- Да бросьте вы! Сосед? Уж не Иврунния ли, трамвайный кондуктор? Вот уж никогда не поверю, будто он способен покинуть пределы города. Это не каждому дано. Вот, например, составитель календаря – он, кстати, сейчас здесь, доброе утро, составитель календаря, - он его покидал. Вот он и должен был видеть пресловутый остров. Что скажете? Что вы на этого скажете, уважаемый наш хронист? Вы видели упавший остров?

Я понял, они обращались ко мне.

Я не ожидал такого внимания к своей персоне, больше того - я был совершенно к этому не подготовлен.

- Обо всём, что видел, уважаемые, я написал и еще напишу в игуаньем календаре. Настоятельно рекомендую к прочтению.

И немного паясничая, я витиевато раскланялся перед ними…

Не знаю, зачем сделал это. Может, просто хотелось разрядить обстановку?

- Мы читаем, читаем, - немного почтительно, немного робко закивали они. – Просто некоторые страницы доходят до нас с опозданием… Заметным опозданием.

Позже я узнал, что отпечатанные на тонком типографской копиисте зеркальные варианты календаря снова входят в общую почтовую рассылку. Как и сто лет назад. Пока меня не было, какие-то дремучие правила в канцеляриях успели измениться. И теперь каждые сумерки (непременно, каждый день, без исключений!) почтальон приносит ко всем игуаньим домам, на которых висят почтовые ящики, не только письма и журналы, но и страницы моего календаря. Так было принято в городе, только очень, очень давно. Все игуаны успели об этом забыть, и я в том числе. Забегая вперед, скажу, что и позже, во временном изгнании, игуаны продолжали издавать свой календарь, а почтальон разносил желающим копии его страниц. Это происходило даже под водой…

Но пока опасность еще только надвигалась, и я лишь хотел купить сладостей к завтраку, и я лишь стоял в окружении своих соседей, слегка опешивший от того, что они, оказывается, читали мои откровения. Может, многие из них уже знают о том, как я сидел в плену, в банку у коллекционера рептилий?И о том, что происходило в городе Запрещенного искусства? Я же не знал, насколько далеко «вперед» зашли те работники Ывзирьих канцелярий, которые распоряжались копиями календаря. Впрочем, вряд ли они успели распечатать так уж много, если рассуждать о хронологии, думал я. Наверное, игуанам пока доступно лишь самое начало, январь, лунатик, ну, может быть, елень…

- Какие пирожные предложить уважаемому составителю календаря?

Голос подавальщицы пирожных, которая, кстати, успела успокоиться и приобрела нормальный цвет кожи, выдернул меня из глубоких раздумий. Оказывается, подошла моя очередь.

Какие пирожные могут понравится Мецце? Я выбрал пару самых простых булочек с корицей, закрученных в виде улитки (видимо, дань календарю?), зная, что моя подруга по-настоящему всеядна, в хорошем смысле этого слова… Однажды в дороге мы с ней несколько дней продержались на старых сухарях, поджаренных на костре. Пили воду из ручьев. Но сейчас мне хотелось ее порадовать, мне хотелось, чтобы это утро ей запомнилось, и поэтому я стал выбирать нечто более изысканное и интересное. Тем более, все эти странные события, все эти разговоры о падающих островах… Мне хотелось отвлечь от этого Меццу, которая, как я, конечно, понимал, всё равно об этом узнает, стоит нам об этом узнать, раз уж тревожные слухи бродили на каждом шагу. Мне хотелось отвлечь от этого и себя самого тоже. Итак, что же может ей понравится, думал я, вглядываясь в дымчатые, сверкающие, ароматные башенки, ямки и кратеры из кондитерских изделий, витиевато выложенных на витрине? Может, вот эти голубые эклеры в виде парусных кораблей? Или ракушки с взбитым кремом и орешками? Или лиловые дикобразы, или вот эти, похожие на взбесившихся гусениц шнуропряда? Я решил взять голубые корабли – ведь я всегда помнил о ее голубой коже. Мецце это точно понравится, ведь она любит красоту во всех ее проявлениях.

Потом я несколько увлекся, и подавальщица пирожных уложила (разумеется, по моей просьбе) в коробку целую гору кораблей, и вишен, и снегирей, и ватрушек, и печений в форме часов со стрелками. Коробка не закрывалась, то был явный перебор, вот что значит наконец-то почувствовать себя дома, попасть домой, подумал я.

- Похоже, ты встретил в дороге немало чудовищ. Повидал много странного, раз сейчас так набросился на пирожные, - сказал водитель трамвая.

Неожиданно за меня ответила другая игуана, чья кожа отливала спелым дружелюбием – надо сказать, изумрудный оттенок очень хорошо смотрится в это время года.

- Он многое видел. И саламандру в том числе. И еще большее он хотел повидать. Но в какое-то мгновение его путь осложнился, - и тут незнакомка мне подмигнула, - вот почему нашему хронисту пришлось вернуться домой, чтобы взять паузу, сделать передышку. Ведь так? А то, что сейчас происходит, это просто музыка, порождающая тревогу… Разве можно сказать иначе?

- Он купил так много пирожных просто потому, что у него дома гости. Это леввестрольн с голубым лицом.

Откуда им известно так много? Я был обескуражен. И, быстро расплатившись за свою коробку, отправился домой.

Моя подруга, леввестрольн с голубым лицом, оказывается, давно проснулась. Мецца сидела за столом и допивала кофе, закутанная, впрочем, по самые плечи в то самое лоскутное одеяло, которым я ее укрывал. Снаружи торчала только голова, ну и еще рука высовывалась из разноцветных складок – рука, держащая кофейную чашку. Мецца выглядела отдохнувшей, а еще от нее веяло домашним теплом и уютом – она выглядела так, словно провела в этой кухне сто лет…

- Ты почему так долго?- спросила она. – Я подглядела твои записи, прости… Я только краешком глаза. Сегодня ведь первая улитка, так? Месяц улитки обещает много интересного. Это любопытно. Я хочу всё увидеть, как можно скорее, хочу посмотреть Слизнекрылую набережную, ведь ты обещал? Что это ты принес?

Я поставил коробку с пирожными на стол.

- Мне хотелось принести тебе что-нибудь вкусное.

- Ну и ну!!!

Она захлопала в ладоши. Мне показалось, что в каждом окне появилось по радуге. Такого быть, разумеется, не могло, но так уж я себя чувствовал…

- Столько за всю жизнь не съесть, - философски заметила Мецца, запихивая в рот голубой корабль. – Давай возьмем это всё с собой, в следующий поход.

- С походами придется повременить, - откликнулся я. – Кажется, в городе и его окрестностях и правда творится нечто невообразимое. Поговаривают о том, что с небес падают летающие острова.

- Вот видишь, всё случилось быстро, - погрустнела она. – Небесная королева и вправду стала злой, а бывший диктатор Му поглупел. Мои карты не врали. О, мои перуанцы…Скоро здесь изменится абсолютно всё. И очень скоро. Но я не хочу сейчас говорить об этом. Сейчас я хочу увидеть ваш город! Так что пойдем!

- Тревожные слухи, Мецца… - не унимался я. – Ты будешь слышать это вокруг.

- Ничего, не волнуйся, - ответила она. – Я не буду обращаться на это никакого внимания. Пока еще не время.

И мы наконец вышли на улицу. Несмотря на то, что в воздухе висело ощущение тревоги, Мецца как-то сумела не только создать, но и удержать праздничное настроение. Она склонялась к каждому заинтересовавшему ее камню, заглядывала в каждое окно, вызывающее ее любопытство. Любой кактус, любая скатерть на столике уличного кафе – ей было интересно всё.

Поскольку больше всего Мецца хотела попасть на Слизнекрылую набережную и в Музей картографии, я повел ее именно на набережную, выбрав, как мне казалось, самый выигрышный с точки зрения красот маршрут. Мне нужно было, чтобы она забыла о своих перуанских картах и дурных предзнаменованиях. Может быть, чтобы у нее от красоты закружилась голова. Конечно, она не могла полюбить город Игуаны с первого же дня, так, как любил его я. Но ведь влюбиться она могла…

Мы нашли на аккуратной черепице подоконников и крылечек ровно восемнадцать маленьких улиток, и это было так много, что показалось мне нетипичным для наступившего месяца. Но улитки так радовали Меццу, что я не стал говорить – их слишком много, чересчур много, и это точно является предзнаменованием, и недобрым!!!

День первой улитки в обычном течении игуаньего календаря, в общем-то, ничем не примечателен. И в тот раз было также. Лишь для меня он оказался необычным, совсем непохожим на другие дни, ведь со мной была Мецца. Но другие игуаны, несмотря на тревогу, разговоры и слухи, отнюдь не бросили свои повседневные дела.

Вот мимо нас, трезвоня всеми позвонками, промчался по сверкающим рельсам трамвай. Вот трое стариков в кафе раскурили послеобеденные трубки с вишневым табаком. А потом высадили на клетчатую скатерть хамелеона. Ну что же, ну и пусть, подумал я, они очень старые, а ведут себя словно дети… Хамелеон тем временем начал неспешно нервничать и пошел цветными танцующими пятнами, принимая оттенки ткани, на которую был усажен. Синие пятна наплывали на пятно цвета кофе, затем на них набрасывались более мелкие пятнышки свежей сосновой стружки.

Снова трамвай... Вскоре мы миновали остановку. Внутри павильона на специальном крючке висела стеклянная банка с потерянными ключами. Еще одна дань традиции. Две игуаны – наиболее вероятно, они были близнецами, - красили лиловой краской старый деревянный забор вокруг фабрики по производству фосфорной соли. Их действия выглядели работой слаженного, дружного механизма. Фабрика исправно дымила…

- У нас много подобных фабрик, - пояснил я. – У игуан большая потребность в такой соли.

- Ясно-понятно. Левестрольны тоже ценят ее, - откликнулась Мецца. – Если эту соль правильно использовать, она позволяет многое увидеть… Мы добываем ее, перемалывая в мелкую крошку горные кристаллы. Довольно редкие… Их бывает очень трудно достать с глубины. Иногда дело не обходится без жертв, хотя, как правило, леввестрольны очень осторожны.

Она вздохнула. И добавила:

- Впрочем, оно того стоит… Как видно, стоит… Галлюцинации, которые способна подарить соль, ни с чем не сравнимы. Видимо, вам, игуанам, соль достается легче, чем нам. Уж если вы умеете просто смастерить ее на фабрике…

- На нашем производстве тоже есть свои сложности. Мы ведь добываем исходное магическое сырье из реки Соль…

- Я ее видела вчера. Мы стояли на мосту. Эта река мне понравилась. Видно, что она очень свежая, такая юная…

- Да. Не думал, что буду скучать по ней в дороге… Но я скучал, оказывается. Так вот, чтобы достать с речного дна необходимую глину и песок, в котором и содержатся мельчайшие крупицы соли, игуанам тоже приходится повозиться. И у нас также, как и у вас, случаются жертвы. Бывает, что рабочие тонут.

- Не могу поверить, что игуана может утонуть, - возразила Мецца. - Да, летать вы не умеете - ввиду отсутствия крыльев. Зато у вас есть жабры.

- Наши жабры давным-давно закрылись, - ответил я. – Поэтому мы не способны выжить на большой глубине. Так что утопленники, уж поверь, у нас случаются…

- И всё же это… это даже звучит как-то необычно. То, что игуаны не умеют плавать.

- Мы умеем! – кажется, я даже немного рассердился. – Чтобы долго пребывать на глубине, необходимы отличные жабры. Ты же не будешь с этим спорить? Рабочие, добывающие соль, длительные время должны проводить на речном дне. Речная вода не слишком хорошо действует на координацию движений и вестибулярный аппарат игуан. Морская вода нам точно подходит больше. Уж точно.

- То есть… теоретически вы все могли бы вернуться в море? – вдруг спросила она.

- Это возможно, - ответил я. – В принципе, любая игуана, которая попросит трёхянварный дождь вернуть ей жабры, способна это сделать. Вы просто встаете в ритуальную позу и просите. Долго. Нужно держать лапы, позвоночные отростки и хвост правильно. Важно также выдерживать паузы, когда произносишь слова просьбы. Трёхянварный дождь бывает достаточно капризным, но в итоге всегда возвращает жабры той игуане, которая как следует попросит. И дело в шляпе, как говорят ливитоды. И можно смело прыгать со Слизнекрылой набережной прямо в море.

- Между прочим, как называется это море?- спросила Мецца. – У леввестрольнов оно обозначено на некоторых картах. И, хоть это и совсем уж необъяснимо, не на всех из них обозначен сам ваш игуаний город. Что довольно странно, согласись…

- Ну… Возможно, прежде леввестрольны плохо относились к игуанам. Либо, может, игнорировали нас? Умалчивали о самом факте нашего существования?

- предположил я. – Потому что, как ни крути, игуаний город – это древний город. Его история теряется в глубине тысячелетий. Впрочем, как и загадочная история леввестрольих нор.

- Думаю, сложности с этим морем не в этом, - заявила Мецца. – Мы всегда знали о существовании вашего города. И всегда старались так или иначе его обозначить на любой карте. Уж поверь мне. Просто это море, кажется, принадлежит к разряду бегающих.

- Бегающее море? – я был изумлен. – Никогда не слышал о таком. Это просто поразительно. Странно. Что же касается названия… Обычно игуаны называют его просто – море.

- Когда-нибудь я расскажу тебе об этом подробнее, - сказала Мецца. – У меня нет уверенности относительно вашего моря. Вот когда я увижу его сама, возможно, скажу тебе… о том, к какой категории оно относится. Я не моревед. Я – обычный леввестрольн. Я могу только завидовать тебе, дорогой хронист – тебе известно о вселенной гораздо больше, чем мне. Ты обещал рассказать о небесных островах. Правда, лучше сделать это в более спокойные времена. Они еще наступят, я в это верю. Мы скоро придем на Слизнекрылую набережную?

- Да, - ответил я. – Мы уже близко. Очень близко.

- Ну ладно, тогда расскажи мне о игуанах, которые добывают сырье для магической соли, плавая в вашей реке… Вот только… объясни мне, если вы не умеете плавать, если вы не можете нырять… тогда как такое возможно?

- Есть специальные приспособления, позволяющие хорошо передвигаться в речном потоке. Мы также используем скафандры для тех рабочих, которые добывают соль на самом речном дне. Они довольно громозки, в них неудобно передвигаться, но они превосходно защищают кожу игуан от вредоносного воздействия глубинной речной воды. Они сделаны из вещества, которое является чем-то средним между корой дерева и шкуркой омниотической лягушки. Эта лягушка, по слухам, умеет жить вечно и знает о прошлом и будущем больше, чем все наши мудрецы и все наши канцелярские крысы вместе взятые.

- Да, - откликнулась Мецца. – Я тоже слышала об этих лягушках. Это очень редкие создания. Даже ливитоды используют их. Они слышают их дыхание, прилежно подсчитывая вдохи и выдохи. Это как-то используется для науки о времени, ведь известно, что ливитоды в этом деле непревзойденные мастера. Так что же? Вы просто берете шкурку этих земноводных и используете ее для скафандров?

- Ну конечно же, нет! – я возмутился до глубины души. – Наши искусные специалисты создают лишь подобие, имитацию, чисто химическим путем.

- Думаю, скафандры получаются просто отличные.

- Когда-нибудь я устрою тебе экскурсию, Мецца. Мы облачимся в скафандры и спустимся на речное дно. Там удивительно. В юности, когда-то очень давно, я подрабатывал на добыче сырья для магической соли… Скафандры абсолютно безопасны, да к тому же близко к дну можно увидеть редкие по красоте создания…

- Это всё прекрасно, - хмыкнула Мецца. – Но для начала отведи меня на Слизнекрылую набережную, пожалуйста. Как и обещал. Я хочу увидеть своих соплеменников. Хотя бы одного леввестрольна для начала. Думаю, это меня подбодрит. Перед лицом надвигающихся событий, столь суровых…

- Мецца, я умоляю, не надо сейчас о плохом. Давай сегодня просто развлекаться, ладно? А потом мы во всем разберемся, всё выясним. И эти странные слухи… Всё станет ясно.

- Согласна.

Тут наша болтовня прекратилась сама собой. Потому что мы оказались на Слизнекрылой набережной. Мецца охнула и с преувеличенным визгом споткнулась о вереницу крошечных слизнекрылок, важно двигающихся по мокрым булыжникам ей наперекор, по каким-то своим улиточьим делам.

- Все говорят, улиток много, слишком много в этом году, - сказал я.

- Ну и пусть! – возразила Мецца. – Они такие симпатичные. И к тому же ты говорил, что здесь, на набережной, их и должно быть много. Они очень похожи на глыбовидок! Только маленькие.

Море с грохотом плескалось внизу, разбиваясь о камни. Уж не знаю, действительно ли оно было бегающим, как сказала Мецца, но в определенном величии ему точно было нельзя отказать. Оно словно говорило, отзываясь в глубине души каждой игуаны глухим рокотом своих волн: «Даже не думай соваться ко мне, если у тебя еще не открылись жабры».

- Их лица похожи на пуговицы или на камешки с дырочками, - продолжала умиляться Мецца, которая рассматривала ползающих по влажным камням улиток, как ни в чем не бывало плюхнувшись на колени прямо на мостовую.

Уж кто-кто, а она никогда не боялась запачкаться.

- А у этой лицо похоже на драконью морду, только очень сильно уменьшенную в размерах, - сказала она.

- Ты не можешь в точности знать, как выглядит дракон, - подразнил ее я. – Их не существует. А множество изображений в книгах и рукописях отличаются друг от друга, как солнце и луна.

- Это ты, хронист, ничегошеньки не знаешь, - обиделась Мецца. – А я уверена, что драконы были твои предки. Древние игуаны. Они были огромными, и у них, в отличие от вас, были крылья, так что они умели летать.

- Удивительно, сколько нелепостей можно услышать от леввестрольна, особенно если ему вздумается как следует тебя запутать, - пошутил я, подводя ее к защитному барьеру-галерее. – Ты лучше на наше море посмотри.

Она взглянула направо вслед за мной, и зрелище всецело захватило ее внимание. Показалось, она даже дышать на время перестала. Такое для Меццы было весьма характерно, поэтому я терпеливо ждал, пока она любовалась раскинувшимся перед нами пейзажем.

- Значит, когда вы просите у моря трёхъянварные жабры, вы уходите туда? – спросила она. – И никто еще не вернулся?

- Это бывает не так часто, - ответил я. – Я имею ввиду, не так часто мои собратья уходят в море. В нашем городе почти нет несчастных игуан. Несчастье – это не наша стихия. Поэтому такие уходы, порожденные неудовлетворенностью – скорее единичные случаи, чем правило. Такое случается редко. И да, отвечу на твой вопрос: те, кто ушли, не возвращаются. По крайней мере, мне о таких возвращениях неизвестно.

- Но это же не приравнивается к самоубийству? – спросила она.

- Разумеется! Почему ты так решила? Даже странно…

- Просто эти волны… они выглядят немного зловеще. Эти гребни, эта пена на воде.

- Совсем не похоже на то, что мы видели в Приюте воображаемого моря, правда? – спросил я.

- Да. И не просто потому, что то море было искусственным, а это – настоящее. Нет, не поэтому. Это море очень живое. Я не видела еще никого, в ком было бы столько жизни, - задумчиво сказала она.

Надо же, она говорит о море словно о живом существе, подумал я… Любопытно, что именно она сказала бы о небесном острове.

- Это волны похожи на драконью чешую. На спинной гребень. И на раскрытые драконьи пасти…

Она сегодня так много говорит о драконах, которых, возможно, никогда и не существовало.

Воздух здесь, на набережной, был очень сырым, терпким, отгоняющим любую тревогу. Казалось, он вот-вот зазвенит. Но вместо него зазвенели браслеты и наплечные украшения художника, который подкрался к нам сзади и фамильярно хлопнул меня по плечу. Я не слишком любил подобные проявления симпатии, поэтому резко отпрянул, уже притоговившись осадить наглеца, но тут..

Оказалось, это леввестрольн.

- Доброго вам денёчка, - и он раскланялся, одновременно шутливо и церемонно.

Я посмотрел на Меццу – мне было любопытно, как она воспримет эту клоунаду.

За спиной этого «сородича» моей подруги стояли еще двое голубокожих жителей леввестрольих нор. Здесь они были просто обитателями города Игуаны. Они были худождевателями. Я решил, что это так, не только потому, что мы сейчас стояли на Слизнекрылой набережной, а тут, как известно, водятся исключительно худождеватели. Ну и любопытствующие, коими сейчас были мы с Меццой.

Мне было немного жаль, что Мецца сейчас так сильно обрадовалась. На ее лице прямо-таки сияло счастье и по-детски чистое восхищение.

Я подумал о том, что она никогда так не радовалась встрече со мной. Даже когда мы вновь находили друг друга после длительных расставаний во время всех наших приключений в дороге. Неужели леввестрольны так сильно привязаны друг к другу? У меня не было точного ответа на этот вопрос. Но я всё равно был рад за Меццу, раз уж она выглядела такой счастливой… Мне оставалось только отступить на шаг и наблюдать за тем, как Мецца и первый леввестрольн-худождеватель, который нас заметил, исполняют нечто вроде ритуального танца: они кланялись друг другу, витиевато разводя свои длинные и очень красивые руки с вытянутыми и дрожащими кончиками пальцев, подпрыгивали, склоняли головы и выгибали спины.

- Рады встрече с вами, ведь вы явно прибыли издалека. От вас еще пахнет дорогой, - заметил леввестрольн, когда они с Меццей наконец закончили свою приветственную, весьма странную на мой взгляд пляску.

- Да, мы здесь недавно, - с готовностью ответила Мецца. – Неужто вы не узнаете своего городского хрониста? Или не читаете календарь? Он же держал путь в город Имаго, а потом…

Она словно приготовилась рассказывать нашим новым знакомым всю историю наших странствий, а мне почему-то было это неприятно, и я перебил ее, со всей возможной тактичностью:

- Не думаю, Мецца, что это будет интересно. Лучше… Не будете ли вы так любезны проводить нас в нашей экскурсии по набережной и показать нашей гостье, как тут всё устроено?

И мы двинулись дальше по набережной, а три леввестрольна увязались за нами, что-то лепеча и пританцовывая. Правда, почти сразу двое от нас отстали, поскольку остановились каждый у своего мольберта. Мольберты эти буквально прогибались под тяжестью картин. Один леввестрольн оказался портретистом с уклоном в весьма недружеский шарж и в злоупотребление лиловым цветом, а второй, судя по всему, рисовал исключительно спелые весенние тыквы.

Мецца щебетала, оценивая тени и блики, восхищаясь переходами цвета… Я не видел в этой мазне ничего особенно восхитительного, но понимал, что моя подруга рада встретить своих, потому и отвешивает комплименты налево и направо. Здесь толпилось немало худождеваталей всех мастей. Я заметил нескольких игуан в столь почтенном возрасте, что они уже почти не могли менять цвет своей шкуры. Мастодонты худождевательного искусства, корифеи графических лабиринтов, они величественно опирались на стены выходящих на набережную лавочек, библиотек и крепкопахнущих кафе. Они были похожи на вросшие в стены скульптурные украшения.

Кроме игуан, я увидел как минимум одного ливитода и птичьего человека. Теперь я мог лучше их распознать. Возле крошечного ливитода лежали часы с треснушим циферблатом и крошечный, но весьма аккуратный мольберт. Здесь, на этой набережной, охотно принимали всех, кто хоть что-нибудь понимал в красках, искусстве постановки точного блика и верной цветопередаче. Я почти хрящами позвоночниками почувствовал, как здесь хорошо. Проходя мимо одного из худождевателей, испачканного в царственном масляном пурпуре с макушки до пят, я снова захотел взять в руки краски. Может, подумал я, пора уже выбросить из головы мысли о дороге, городе Имаго, замороженном шапито? О поиске Туркиуса? Выбросить эти мысли? И начать рисовать...

Мецца и тот самый леввестрольн с ярко-голубой кожей, который первый к нам пристал, ушли довольно далеко вперед.

Она даже не оглядывалась, чтобы посмотреть, где там я…Так была увлечена. Хорошо, что ей здесь нравится.

До меня долетали лишь обрывки их разговора. Вот они остановились возле картины под названием «Весенняя меланхолия», и я смог их догнать. Худождевателем оказался один мой знакомый, бывший водитель трамвая. Он узнал меня и кивнул, цветом своей кожи выражая искреннюю радость, хотя было видно, что он, как впрочем, и многие другие здешние худождеватели, переживает трудные времена. Его засаленный плюшевый берет совсем сполз с головы, свисая на левое плечо, а он и не думал его поправлять…

Мецца и ее сородич, который знай себе не догадывался, что ее изгнали из леввестрольих нор за дружбу с великаном, обсуждали особенности картины. Меланхолия и в самом деле словно стекала с этого полотна. Но я почему-то всё никак не мог отвлечься на картину, предпочитая рассматривать леввестрольна. Я сравил его с Меццой – цвет его кожи явно уходил в более зеленую сторону, это было что-то похожее на морскую воду. Видимо, у леввестрольнов цвет кожи тоже бывает разным. Они, конечно, не меняют цвет, как игуаны, но могут различать друг друга не только из-за особенностей характера, но и благодаря оттенкам голубого цвета.

Картина, которую Мецца и леввестрольн с любопытством разглядывали, на первый взгляд выглядела как пейзаж, однако для пейзажа в ней было слишком много деталей. Потому-то я скорее, определил бы это полотно как жанровую сценку или, может быть, даже натюмортаж – средневековую смесь пейзажа и натюрморта, которая сегодня практически исчезла из повседневного творческого обихода худождевателей. Примостившийся на переднем плане старец с клюкой нянчил обезьянку болезненного вида, чью шкурку покрывали частые проплешины. Кто был изображен на картине? Может, шарманщик? Еще ближе к зрителю худождеваль расположил горку спелых яблок, кое-где тронутых весенней гнилью… Еще здесь лежали грибы, но без намека на грибницу, понимающую сложные секреты света и тени, - нет, то были обыкновенные, съедобные грибы, из которых можно испечь отличную шарлотку, если потрудиться добавить хоть немного спелых яблок и вишен… Но всё же, хоть это и были совсем простые грибы, к тому же нарисованные довольно недурно, они напомнили мне о грибнице и ее ребенке, который не смог долго выносить зло. И погиб.

- Вот такое оно, искусство игуан, - услышал я разглагольствование леввестрольна, проникающее сквозь дымку моей сгустившейся грусти. – Они пытаются перенести ощущение собственного календаря в своё худождевание.

- Не все они хорошо знают свой календарь, - заметила вдруг Мецца. – Получается, что такое искусство неизбежно будет содержать в себе налет элитарности.

- Не согласен, - сказал я. – Не нужно недооценивать игуан. Мы прекрасно чувствуем искусство. И совершенно не важно, что многие не читают календарь, Мецца… Некоторым просто не до того, чтобы его читать – игуаны ведь водят трамваи, трудятся на фабриках фосфорной соли, старательно полируют черепичные крыши и разводят паутинных пауков, которые потом плетут паутину на вывесках. Обычно такие пауки любят жить в булочных. Затянутые светящейся паутиной вывески выглядят так, словно в магазинах продают по меньшей мере ювелирные шедевры, но никак не булочки с корицей. Именно по этой причине булочники прикармливают этих пауков, разбрасывая в секретных местах сладкий изюм, до которого падки маленькие стрекозы и мошки – их то с удовольствием съедают пауки… Вот видите… Многим игуанам просто некогда прочитать календарь.

Я, конечно, немного заблудился в собственных словесных дебрях, но мне было приятно заметить, что теперь Мецца и леввестрольн отвлеклись от натюрмортажа и смотрят на меня.

Все вместе мы заглянули в кафе, в котором два клоуна-мима кувыркались и слоняли из угла в угол свои па, развлекая художников-кофеманов… В разноцветных стеклышках играли солнечные лучи, превращая скатери и стены кафе в нечто неприлично яркое и почти съедобное. Внутри плясали, кроме мимов, не менее нарядные и крепкие ароматы: кофе, словки, корица, ваниль, жженный сахар, жареные каштаны, а кроме того, еще и нечто весьма специфическое – запах вымоченных в скипидаре птичьих кистей, ацетона, масляной ляпис-лазури и воска, который используется для полировки рам… Взбодрившись дивным кофейным напитком, наша компания продолжила прогулку по Слизнекрылой набережной. Как я заметил, зачастую Меццу интересовали не столько картины, сколько сами худождеватели. Она рассматривала, приглядывалась, созерцала… Она не стеснялась задавать самые глупые и каверзные вопросы. Кто-то из мастеров отмахивался от нее, словно от назойливой осы, кто-то терпеливо и услужливо отвечал на все вопросы по пунктам, серьезно, без жеманства. Что-то о смешивании красок, потом, кажется, я расслышал чуть ли не лекцию о разновидностях меланхолии… Лучше добавлять капельку величия, болтали они, всегда добавлять капельку величия, ее иногда очень не хватает, и тогда можно запросто погрязнуть в повседневной рутине. Нечто трагичное никогда не повредит, разглагольствовала юная пифия в хламиде цвета битого кирпича. Мецца внимательно слушала и не перебивала. Потом она стала спрашивать, насколько худождевателям помогает или мешает абсентная Ысть. Ей отвечали, что абсентая Ысть – это явление, которое помешать никогда не может. Всё сгодится, болтали худождеватели, размахивая кисточками и мастихинами, всё сгорит в пламени вдохновения… Кто стал ей объяснять, что меланхолия и абсентная Ысть – настроения априори очень разные, что нужно уметь их различать, ни в коем случае не стоит путать, иначе какой ты после этого худождеватель? Мецца серьезно кивала, но я видел в глубине ее глаз хитрые иронические огоньки.

Они вдавались в описания разновидностей меланхолии, кто-то при этом прыгал на одной лапе, кто-то вертелся волчком. Я знал, что на Слизнекрылой набережной всегда рады любому леввестрольну. А Меццу здесь пока еще не знали. Все худождеватели видели, что она тут – новичок. Ей готовы были все показать, обо всём поведать. Одна игуана с ненормально длинным носом, похожим на тоненький носик дрессированного муравьеда, позвенев медными бубенчиками на своей мятой, будто во рту многократно изжеванной шляпе, едва ли не влезла этим носом в огромную банку с лаком «вишневое дерево». Она затащила внутрь банки и Меццу, желая рассказать, что верхнее покрытие именно этого лака дает так называемую кубическую меланхолию. Якобы, если покрыть вишневым лаком натюрморт или жанровую сценку с кофейником, шахматами, мотыльками и прочими домашними животными, всю вашу картину будет пронизывать умеренное золотистое свечение.О нет, это вовсе не вульгарный яркий блеск – это чистое умиротворение, луковая подсохшая шелуха, прозрачный жидкий мёд…

- Они такие фанатики, эти ваши худождеватели, - шепнула мне Мецца, когда у нее выдалась свободная минутка.

- Это так. Иногда они выглядят просто безумцами. Прежде чем стать составителем календаря, я был худождевателем. Так что знаю, о чем говорю. Быть худождевателем – это значит быть немножко не в себе.

- Вот как…

- Главное – то, что получается в итоге. А итог – это картины.

- Ну да, это понятно. Леввестрольны всё же немного разбираются в искусстве, ты не забудь, - пошутила она. – У нас тоже есть свои шаманы. И свои шарлатаны, и безумцы, и гении. Это как с твоим календарем, да? Самое важное – даже не те бедствия и приключения, которые мы с тобой пережили, а то, что ты в результате напишешь в игуаньем календаре? Это – главное?

- Можно и так сказать…

Мне почему-то не хотелось сейчас углубляться в столь непростую тему.

Хорошо еще, что Мецца никогда не нужно было уводить от неприятных мне разговоров, она всегда успешно отвлекалась сама собой. Сейчас мы остановились перед зданием Музея Картографии. С виду музей походил то ли на громадную пуговицу, то ли на спинку майского жука.

- Ух ты! – восхищённо воскликнула Мецца. – Думаю, это здание очень понравилось бы ливитодам. И не понравилось бы диктатору Му… Ну, такому, каким он был прежде… До исправления его стрекодельфами… Ну, ты понимаешь, хронист… Ведь ты понимаешь?

- Для того, чтобы оно понравилось ливитодам, здесь не хватает часов, - заметил я. - То, что диктатор Му «исправился», как ты говоришь, это вилами по воде написано… Но вообще-то я в любом случае с тобой согласен. Этот домик слишком яркий. Рядом с ним диктатор точно мог сойти в ума!

- Посмотри! – мы подошли совсем близко, и она буквально запищала от восторга. – Это ведь гербарий, настоящий гербарий?

Между двух восточных окон вился удивительно утонченный рельеф, непонятно как сделанный – сотканный словно из воздуха, из радуги, из снов, из живых растений. Это выглядело так, словно тень единорога уснула на венке из лилий, перевязанных фестончатым плющом. Словно здесь совсем недавно танцевал бархат, который пришел следовал за резными листьями, будто сотканными из вельветовых весенних сумерек…

- Что это за здание? – спрашивала Мецца, хлопая в ладоши. – Что находится внутри? Наверное, ботанический музей? Или может, академия естествознания?

- Это Музей Картографии.

Стены, помимо украшавших их многочисленных барельефов и скульптур, буквально сияли от ярких красок, на которые местные худождеватели, расписавшие здание, явно не скупились. Тут были и совсем грубые граффити, но были и утонченные росписи с крошечными фигурками и мельчайшими деталями вроде флюгера на крыше и дымка, поднимающегося над тарелкой с кашей.

- Когда-то давно, почти в мифологическом прошлом, игуаны были неутомимыми мореплавателями и неистовыми странниками. Они имели мужество и способность удаляться от города на большие расстояния.

- Верится с трудом… - хмыкнула Мецца. – Я знаю только одну игуану, которая любит странстовать. Но даже она предпочла вернуться домой. Это игуаний хронист…

- Во время своих путешествий они составили множество карт. Все эти карты сейчас хранятся в этом Музее. Но скажу тебе сразу, Мецца, для нас этот Музей – скорее башня слоновой кости, искусство ради искусства, чем нечто такое, что можно использовать в практическом смысле… Карты обладают немалой эстетической ценностью, поэтому…

- А это что за зверь? – спросила она, тыча пальцем в фигурку на крыше.

- Олоферн, - воскликнул я, неожиданно для самого себя поддавшись ее восторгу. – Великий картограф прошлого…

- Так это была не игуана? Внешне ведь он не похож на вас. Смотри – у него есть рога, чешуя и перламутровых крылья! И хвост, рыжий, похожий на лисий…

- По легенде, его нашли в рыболовных сетях на морском берегу. Так что, невзирая на лисий хвост, замеченный тобою, олоферн – морское существо.

- То, что он найден на берегу, ни о чем не говорит. Он вполне мог бы свалиться с неба, - философски заметила она. – Например, с небесного острова. С чего вы, кстати, взяли, что он был картографом? Красивая скульптура, кстати говоря… Очень гармоничная. И самый лучший из леввестрольнов не мог бы изваять лучше… В твоем городе действительно обитают неплохие худождеватели, составитель игуаньего календаря.

- Согласно той самой легенде… при нем нашли котомку с картами.

- Там были морские карты карты?

- И сухопутные тоже. А также карты так называемой империи небесных островов.

- Вот видишь! – и она торжествующе воздела к небу свой указательный палец, чей длинный заостренный ноготь соперничал оттенком с самой яркой бирюзой. – Говорю тебе, этот ваш мифологический олоферн вполне мог бы свалиться с неба.

Я не стал говорить ей о том, что во время своего пребывания на небесных островах я не слышал никаких упоминаний о странствующих картографах, так же как не видел изображений зверя, хотя бы отделено похожего на того, что украшал крышу Музея Картографии.

- Дава йте зайдем внутрь! – заявила моя впечатлительная подруга. – Мы должны сделать это немедленно! К тому же…

Тут она склонилась к самому моему уху и добавила очень тихо, чтобы никто, кроме меня, этого не услышал:

- К тому же эти географические карты смогут помочь сейчас, когда вот-вот грядет нападение небесных людей.

- Пожалуйста, не надо сейчас об этом, Мецца, - перебил я ее. – Давай я лучше расскажу тебе об этом легендарном картографе… Говорят, он питался слизнекрылыми улитками, умел читать мысли глыбовидок и сворачивал время в спираль.

- Вот уж точно… бабушка надвое сказала… - заметила Мецца, и мы вошли в Музей.

…Я не был здесь давно, со времен своей юности, времен, когда увлекался худождеванием… Нужно ли торопиться сейчас, думал я? Надо ли вообще спешить хоть когда-нибудь? Особенно если ты погружаешься в свои воспоминания настолько глубоко, что рискуешь в них заблудиться. Это как лабиринт… Возможно, это похоже на лабиринты стрекодельфов… О которых говорила мне Мецца. Лабиринты, которые оказались способными на многое – и даже на исцеление диктатора Му… Так и мои воспоминания… Когда это было… Сколько лет назад? Может быть, тысячу? А может, две? Мы рисовали вместе, я и друг мой Туркиус, мы брали этюдники и вместе ходили на этюды. У Туркиуса был старый этюдник, которым он очень гордился… Он говорил: «Это этюдник с историей… Это тебе, дятел, не шырь-шавырь... Знаешь, сколько я выложил за него антиквару? Эх, да я и сам не помню уже… Но поверь, на эти деньги я мог припевающи прожить пару месяцев… Или купить дорогие лаки, которые так необходимы любому живописному полотну для защиты от дождя, листопада и кракелюрного растрескивания… Или скажем, можно было приобрести на эти деньги тюбик-другой ляпис-лазури. Купить опаловую ляпис… знаешь, она еще по-особенному горит и бросает в лунном свете потрясающие блики… Но я всё-таки предпочел купить его, это антикварное чудовище». Туркиусу было не важно даже то, что этюдник был давним и безнадежным инвалидом, прихрамывающим на одну, самую третью и самую важную в стратегическом смысле ногу… Я просто провалился в эти воспоминания, Туркиус предстал передо мной, как живой. Словно и правда был здесь, с нами. Мне даже захотелось представить его Мецце и второму леввестрольну, которые сейчас стояли рядом с гардеробной и таращили глаза на древние фрески на музейном потолке… Сегодня здесь царило запустение. Тогда, в тот давний день моей юности, всё было иначе. В кассу стояла очередь из студентов и старушек… Мебель вокруг сияла чистотой, нигде не пылинки, стеллажи, отполированные до нереального блеска чистящими средствами, лжадно ловили лунный свет – но подождите, разве была ночь? Нет, вроде нет… Был день, солнце вовсю било в окна. Мы с Туркиусом сбежали с этюдов тогда, мы зашли в Музей Картографии, мы смеялись, дурачились… Сдали этюдники в камеру хранения. Хранительница не хотела принимать инвалида, которым, безусловно, являлся туркицов этюдник. Такой ведь запросто может привидеться в кошмаре – трехногое, по-клоунски прихрамывающее чудище, грозящее всем и каждому своей трясущейся, навсегда сломанной ногой… Словно корабль, навеки потерпевший кораблекрушение…Словно крыса, заблудившаяся в лабиринте… Снова эти лабиринты, снова они… Не шли они у меня из головы. Будто это месяц лабиринтов, а не слизнекрылых улиток, о которых сегодня говорили чуть ли не все горожане… Я глубоко погрузился в воспоминания, потоки влекли меня на восток, затем в зимнюю сторону, где так сильно пахло спелой вишней, и еще дымком… И водоросли невероятной глубины щекотали мои плавники, и перепонки на лапах, и я забрел так низко, что придонные паучки и рыбы-ловушки заставляли меня снова и снова менять цвет кожи – из игуаны я рисковал превратиться в хамелеона… Но главное, я вспомнил, что хранительница не хотела брать этюдник Туркиуса. Они долго препирались, ругались, ссорились, но это выглядело скорее как флирт. В конце-концов, договорились на том, что она возьмет это воплощение уродство и рахлябанности, но потом, после того, как мы посмотрим картографическую экспозицию, Туркиус отведет ее в соседнее кафе. И угостит шоколадным мороженым…

Я погрузился так глубоко, что из воспоминаний меня вытащил лишь до неприличия громкий смех Меццы… Прозрачный призрак Туркиуса исчез. Где же ты теперь, друг мой? Обрел ли ты ответы на свои вопросы? Нашел ли своё замороженное шапито?

Я не мог не отметить, что сегодня, спустя много лет, которые миновали после той нашей экскурсии (очень много лет!), здесь всё изменилось... Никакого блеска, никакой отполированности. Видимо, канцелярии Великого Ывзиря совершенно перестали выделять на Музей Картографии хоть какие-то денежные средства, предпочитая пустить всё на производство фосфорной магической соли – спрос на на неё, разумеется, был больше, нежели спрос на карты, запросто способные привести неведомо куда. Неудивительно, что игуаны потеряли всякий интерес к путешествиям. Ведь любой интерес рождается где-то рядом с мечтами… А какие могут быть мечты, когда у тебя под носом нет ни одной старинной карты дальних, таинственных, неведомых земель?

Билетная касса пустовала. Ни смотрительницы, ни экскурсовода. Я сам проведу экскурсию, сказал я. На всех витринах с экспонатами лежал толстый… нет, толстенный… слой пыли. Мецца со своим новым приятелем-леввестрольном убежали далеко вперед, как видно, совершенно не нуждаясь в моих услугах экскурсовода. Они вели себя так, словно находились в зоопарке или на арене цирка, а вовсе не в музее…Ни в одном зале мне не встретился смотритель. Полное запустение, подумал я. В восточном крыле протекал потолок, и на полу прекрасно себя чувствовала преотличня лужа… Видимо, вчера был дождь… Но я о том не помнил. Ведь мы вчера только вернулись. Возможно, дождь прошел с утра… По краю ползали те самые улитки. Вызывающие споры… и разговоры… Предвещающие беду? Я склонился и погладил одну из них по торщачим рожкам, которые слизнекрылка тут же робко спрятала... Я неожиданно вспомнил довольно странные слова библиотекарей-астрологов. О том, что зрачок глыбовидки способен помочь в предсказаниях будущего. А посколько огромные глыбовидки и маленькие слизнекрылки всё-таки дальние родственницы, я решил проверить это глупое утверждение на прочность. Постарался заглянуть маленькой слизнекрылке в глаза… которые она сразу испуганно втянула внутрь панциря, вместе с рогами. Нет, эта улитка ничего не скажет мне о Туркиусе. Ни она сама не скажет, ни уж тем более ее зрачки, крошечные, как и моя тающая надежда на то, что предсказания Меццы о нападении птичьих людей не сбудутся. Потому что я почему-то, несмотря на всю радость дня, всё время слышал где-то внутри едва уловимую, но всё-таки тревогу.

Лучше посмотреть на карты, взглянуть на старинные приборы для картографии, для измерения межпланетных расстояний (вот уж точно, искусство для искусства, подумал я), землемерной деятельности… На одной из карт я прочитал заглавие, написанное на разновидности языка ливитодов, которую я знал с тех пор, как плотно пообщался с одним из представителей этого народца на разрушении Колосса. В городе Му. Нужно спешить, подумал я. День истает, прежде чем успеешь что-то понять… С карты топорщились горные хребты, выполненные при помощи рельефных напластований, приклеенных к картонной поверхности то ли жучиной слюной, то ли съедобным мармеладом, то ли неъедобным клеем… Неизвестные мне реки причудливыми змейками овивали овал какого-то огромного города… Или это был замок? Я почти видел зубцы на сторожевых башнях, ржавый от мороза плющ на стенах… Это место называлось, согласно карте, «Перевертыш Времени»… Ливитоды были безумными фанатиками во всем, что касается времени. Я представлял себе их город немного иным. Я знал - он расположен где-то на северо-западе. Поскольку ливитоды были часовиками, логично было представить себе нечто вроде часового механизма…. Много часовых механизмов, тесно сросшихся, переплетенных друг с другом… Но здесь, на этой карте, озаглавленной «Разновидности меланхолии по ливитодьи», я не видел ни одного изображения часов. Зато тут были зачем-то нарисованы направления каждого осеннего ветра – нарисованы изящными пунктирными линиями, и любая такая линия заканчивалась многообещающей стрелкой… Одна такая стрелка упиралась в дом, с виду похожий на амбар, забитый сеном, - возле амбара примостилось длинношее животное, сильно напоминающее жирафа из зоопарка… Ливитоды используют жирафов примерно так, как вьючных животных в домашнем хозяйстве, подумал я? Да нет, нет, этого просто не может быть… Может, жирафы нужны им для опытов, связанных с временем, точнее, с перемещением во времени? В голове у меня из-за этой карты началось нечто вроде переполоха… Я почему-то не хотел думать о ливитодах плохо, это ведь не вивисекторы какие-нибудь, пришивающие к телам трипичных кукол птичьи головы - в магических и весьма сомнительных целях? Разумеется, нет. Ливитоды на подобные злодейства попросту не способны… Но зачем тогда жираф сиротливо и жалко стоит возле амбара? Я допускал, что эта ливитодья карта просто очень старая… сказочная, нечто из разряда чистого вымысла. Каждое дерево было тщательно отрисовано, каждой ветки коснулось когда-то тончайшее перо с каплей индиговых чернил. В левом углу карты, к счастью, не слишком значимом, картограф поставил кляксу, несмотря на всё своё усердие… Удивляло огромное количество мелких деталей, множество крохотных вещей на этой карте – малюсеньких вещичек и нюансов было столько, что им позавидовала бы и та давняя, почившая грибница из светящейся оранжереи, вместе с которой мы придумали ту самую, мою карту. Точнее сказать, такое количество подробностей почившей грибнице и не снилось. Я всё могу понять, ведь не зря же карта так озаглавлена - «Разновидности меланхолии». Меланхолия требует подробностей, вплоть до ползущей по краю запотевшего винного бокала мошки, вплоть до прожилок и годовых колец на черепашьих спинах, вплоть до сколов на переносице той колоссальной статуи Шута (или это был древний Король?), которого мы пытались разрушить по приказу диктатора Му… бывшего диктатора Му… Но всё равно, то, что я пытался разглядеть на ливитодьей карте, было как-то… чрезмерно. Барочная избыточность окутывала карту с угрожающе загнутыми, столь хрупкими и ветхими на вид углами, придавая ей совершенно особенное настроение… Я видел, как сражались василиск и вивисектор, сидящий верхом на петухе-альбиносе, и всё это возле огромного граненного камня, поросшего сизым мхом, камня-указателя, установленного на развился семи дорог. Зачем картограф изобразил две эти фигурки, столь ничтожные, такие маленькие? Они несли в пространстве этой не только географической, но явно и символической карты какую-то дополнительную смысловую нагрузку? У меня не было ответа на эти вопросы. Я мог просто созерцать, без вмешательства.

Мецца со своим новым приятелем из леввестрольих нор убежали далеко вперед, звеня бубунцами от ветроловов, кое-где украшающих стены, мне хотелось бы многое поведать им о найденной ливитодьей карте. Мне хотелось бы ее скопировать, так она была хороша… Я порылся в карманах в поисках бумаги, но обнаружил лишь кое-какие листы календаря, исписанные убористо, но чистые с обратной стороны. Здесь можно сделать рисунок. Моя копия, разумеется, окажется примитивной и грубой. Но всё равно, я попытался срисовать извилистые линии рек, города, направления ветра, дороги и лесные тропы. Делая свои зарисовки, я вновь прошел мимо места, обозначенного как грибное поселение, «Меланхолия забытой клоунады, номер семь с половиной». Прорастающее грибы были похожи на колонию морских коньков-горбунов, чьи носы были гордо задраны к луне, а горбы зловеще топорщились из-под складок кожаных плащей… Затем я вновь остановился возле камня-развилки, зачарованный изображенной древним кртографом схваткой василиска и вивисектора, которому помогал ливитод-альбинос. Что они не поделили, почему ссорились? Вивисектор хотел утащить в свой город, дремлющий у подножия стеклянных вокзалов, какой-то кусок василиска? Например, ножку? Крыло? Или просто одну лишь чешуйку? Потом я разглядел, что они тащат друг к другу, каждый в свою сторону, нечто вроде декоративного циферблата часов. И как я прежде не заметил. К обратной стороне этого кружка, покрытого густой сетью рваных трещин и следами от выпавших когда-то давно минутных стрелок, был плотно прикреплен с помощью проржавевших скоб и шестеренок какой-то предмет. Маленькая яркая шкатулка с инкрустацией из блестящих камешков, покрытая к тому же довольно густым слоем инея. Под этими холодными узорами почти спряталась вся нарочитая яркость этой вещицы. Что это? Уж не замороженное ли шапито?

Или может быть, это просто какой-то предмет, позволяющий ливитодам управлять временем, двигать прошлое, настоящее и будущее туда и сюда, то витиевато, то небрежно, примерно так, как тасуются карты-перуанцы в колоде Меццы? Я не мог рассмотреть, предметы были нарисованы слишком мелко, и даже круглая лупа с довольно качественным стеклом не могла мне помочь.

Что еще я увидел на этой ливитодьей карте? Местность, названную так – Дальгофелия, с подзаголовком «Место исчезающих радуг». Был город Имаго, который я сразу опознал, хоть мне и не довелось туда попасть – опознал по множеству роботов, разъезжающих по улицам и вооруженных механическими метлами и швабрами. Были там, впрочем, и роботы-демоны, и роботы-любители правильных чисел... Западнее города Имаго располагались Старые Стеклянные Вокзалы, обозначенные как «Меланхолия странности, прозрачности и неотвратимости. Номер девять». Я немножко подумал о происхождении такого заглавия. Ну да, судя по сплетням, которые я слышал, вивисекторы, обитающие на птичьих улицах недалеко от Старых Вокзалов, должны были представлять немалую угрозу для любого живого существа. И это, разумеется, странно… Ведь воронью голову можно пересадить как игуане, так и ливитоду, и леввестрольну, и небесному человеку. Никто от этого не застрахован. И разве это не странно – заснуть в наручниках и с эфирной маской на лице, а проснуться с головой оленя и зашмевыми перчатками вместо рук? Вот потому-то меланхолия, которая имела на карте некое отношение к вивисекторам, и была имела подзаголовок «странная и прозрачная». Еще западнее я без удивления увидел на карте Картонные углы – что ж, для обиталища громлов и огневиков нашлось место и на моем скромном вкладе в географическую картографию… Но ливитодья карта отнюдь не заканчиваась на знакомом мне западе. У меня уж коленки зачесались, так сильно мне захотелось вновь отправиься в дорогу. Потому что еще западнее я увидел искусно нарисованное плоскогорье, а еще западнее – остывший кратер вулкана. Прежде я никогда не видел на карте вулканов, тем более – никогда не видел их вживую. Мне захотелось расспросить об этом Меццу, но та явно потерялась в пыльных лабиринтах музея. Где они бегают, в конце концов?

Вулканный кратер окружала цепь символических точек, похожих на мушиные следы. Приглядевшись как следует (мне пришлось включать изрядную долю магического зрения, чтобы увидеть подробности), я понял – это монгольфьеры, воздушные шары, в которых расселись какие-то оборванцы, цыгане, карлики в обнимку с дрессированными медведями, профессиональные нищие-инвалиды, раскинувшие обрубки своих конечностей, пострадавшие в неизвестной мне войне… Кто эти люди? По всем признакам, они были похожи на паноптикцев, но ведь Паноптикум, согласно моей собственной карте, пускал свои корявые корни на северо востоке. Каким же образом паноптикцев занесло так далеко на запад? И зачем они встали лагерем возле вулканного кратера? Ведь здесь, согласно логике, этим нищим не приходилось рассчитывать на какую-то особенную поживу. Что можно стянуть или выпросить у вулканного кратера,тем более потухшего? Ржавый флюгер для ловли срединного ветра? Дырявый башмак? Стоило мне только подумать об этом пресловутом башмаке, как я увидел цыганку, сидящую на старой треноге, установленной на самом краю вулканного жезла. Ниже ее цветастых и пышных, хоть и грязно-рваных юбок, простиралась только серая неприветливая пустота. Я невольно подумал о том, что эта бездна вулканного дна наверняка понравилась бы диктатору Му, такому, каким он был прежде. Золотые серьги цыганки звенели над этой пустотой, струящиеся кудри словно норовили утянуть ее вниз… Но она оставалась совершенно спокойной и полностью сосредоточенной. Вглядевшись в карту, я не поверил своим глазам – цыганка сидела у вулкана с рыбацкой удочкой в руках?

Я так увлекся, что вздрогнув, услышав прямо под ухом голос вернувшейся Меццы:

- Дивный мир… Что эта цыганка может нам поведать? Странная сценка… Она ловит там рыбу? И что это за уключина? Яма ведь, насколько я понимаю, чрезмерно глубокая?

- Уключина? Мецца, это место называется вулканом… У вас, леввестрольнов, нет вулканов, только норы, насколько мне известо…

- Ну, может, мы и не имеем в своей коллекции ни одного, даже самого захудалого вулкана, - Мецца обиженно поджала губы, - зато на леввестрольной территории существует невероятное количество нор, переполненных драгоценными либо магическими камнями. И да будет тебе известно, высокомерный дуралей, что самые глубокие из подобных нор и каменоломен мы называем уключинами… Этот котлован в земле, в котором цыганка рыбачит, похож на наши самые глубокие уключины, поэтому я так и сказала. И как только можно было нарисовать всё это настолько искусно?

- Хорошо, не сердись, Мецца, я вовсе не хотел обидеть тебя. Знаешь, думаю, нам пора. Мы и так уже здесь задержались, а это место стало слишком странным… Правда, раньше этот музей был совсем не таким. Теперь здесь царит запустение, которое, разумеется, и создает эту необычную атмосферу. А меня и без того озадачивает всеобщее настроение в игуаньем городе… Все эти разговоры о невнятном поведении улиток. Болтовня об упавшем поблизости небесном острове… Или даже нескольких рухнувших островах. Так что… лучше нам вернуться домой. Видишь, я попытался срисовать эту ливитодью карту.

- У тебя получилось довольно близко к оригиналу. Только, конечно, ты не смог передать детали… Все эти крошечные детали... Которых тут невероятно много.

- Это не просто карта, это какой-то шедевр живописи, - заметил я. – Только вот, кажется, она вызывает у меня нечто вроде галлюцинаций… И теперь я вижу то, что в принципе на карте увидеть никак нельзя. Например, эту цыганку, которая сидит на краю уключины… То есть вулкана…

- Как думаешь, она ловит рыбу?

- Почему ты так решила? Потому что у нее в руках рыболовная с виду удочка? А может, удочка предназначена для ловли чего-то иного?

- Например, канцелярских скрепок? Или столовых приборов? Не отказалась бы сейчас от хорошей вилки.

Я не стал спрашивать ее, зачем ей вдруг понадобилась вилка. Может быть, она проголодалась? Просто сказал:

- Так вот, я тебе говорю, мне кажется, будто я галлюцинирую… из-за этой ливитодьей карты. И потому… нам лучше выйти на воздух.

Ее веселье быстро и необъяснимо сменилось задумчивостью, она пробормотала:

- Разновидности меланхолии…. Что картограф хотел этим сказать? Ведь это наверняка неспроста. Вот уж не думала, что ливитоды такие сложные натуры, склонные к нарочитой, первостепенной и левосторонней глубине… Видимо, на них слишком влияют эти ливитодьи постоянные заигрывания с временем. Да, видимо, так… Что касается галлюцинаций – я вижу то же самое, что и ты, составитель календаря. Я вижу уключину… кратер вулкана, я вижу цыганку, занятую рыбной ловлей, вижу монгольфьеры, установленные красивым полукругом. Ты ведь видишь именно это? Ну да, ну да, разумеется. Еще я вижу погасшие костры с остатками еды на дней котелков, обглоданные до бела птичьи косточки…А может, это кости птичьих людей? Ведь паноптикцам доступно небо, разве нет? Они умеют читать направление звездных путей, я слышала, и запросто угоняют отовсюду как самые маленькие монгольфьеры, так и дирижабли побольше. Аэродром дирижаблей последние годы очень страдал от их постоянных набегов. Слышал о таком?

- Ну да…

- Может, они забираются на острова, крадут там зазевавшихся небесных людей, стаскивают их вниз и… съедают?

- Никогда не слышал о том, чтобы паноптикцы занимались каннибализмом, Мецца… Так же как не слышал и о том, чтобы от них страдали птичьи люди. Теперь вот ты говоришь об беззащитности обитателей небесных островов… Кстати да, насколько я могу судить, они именно такие. Вся империя небесных островов переполнена людьми искусства и чудаками. Не от мира сего. Возможно, на них влияет то, что живут они очень высоко над землей… К тому же острова постоянно находятся в движении… Отсутствие точки опоры… Неустойчивость…

- На всех нас влияет место, в котором мы живем, - выдохнула она.

- Мне и правда странно, что теперь ты выставляешь небесных людей такими… хрупкими, Мецца. А ведь совсем недавно ты говорила об их вероятном нападении..

- Увы, я пока не могу…не отказываюсь от своих слов. Просто… мы ведь сейчас говорим не о об этом. Косточки на дне котлов паноптикцев… Как думаешь, чьи они?

- Мне кажется, это обычные хрящи и ребра… ммм… каких-то мелких животных. Вроде зайца. Или меллопандра… Не вижу ничего преступного в том, чтобы съесть зайца.

- Или меллопандра? Ведь это, вроде бы, маленькие ящерки, умеющие бегать по вертикальным по стенам? А любая ящерка – дальняя родственница игуаны, разве нет? И ты не видишь ничего плохого в том, чтобы вот так спокойно поедать меллопандр?

- Мецца, тебе не кажется, что ты зашла в своих рассуждениях чересчур далеко?

- Просто паноптикцы всегда казались мне подозрительными. То, что я о них знаю… Хмм… Мерзкие воришки… Возможно, каннибалы… Брр… Но если ты не хочешь, чтобы я говорила об этом, я не буду, - спокойно ответила она.

- В любом случае, может быть, здесь изображены вовсе не паноптикцы, - сказал я. – Мы видишь потухший вулкан, видим стоптанную траву, видим стоянку брошенных воздушных шаров. Залатанного и словно не летательного вида монгольфьеров. Ну и еще кучку каких-то сомнительных оборванцев, населяющих этот пейзаж. Ну и что? На этой карте я вообще видел много всего. Чуть правее, например… нет, намного правее… василиска.

- Подробная карта, - добавила Мецца, продолжая шарить глазами по ливитодьему творенью. – Даже трещинки на стекле Старых вокзалов изображены…

- Ты видишь тоже самое, что и я? – всё-таки спросил я.

Мне нужно было убедиться.

- Мы не можем видеть одну и ту же галлюцинацию одновременно. Это всё действительно изображено на карте, - терпеливо сказала она.

- Что, если это какая-то неизвестная тебе и сильная магия? Очень сильная? Ведь ты же, надеюсь, допускаешь, что даже искушенным леввестрольнам неизвестны все магические дисциплины? – спросил я.

- Возможно. Леввестрольны вовсе не страдают от гордыни, на которую ты сейчас так бестактно намекаешь. Да, нам известно отнюдь не всё. Одних галлюцинаций на свете существует столько, что на их изучение могут уйти тысячелетия. Но в данном случае… скорее всего, мы видим то, что мы видим. Ведь… тебе… бросаются в глаза те же детали, что и мне?

- Я вижу удочку, вижу даже застарелую грязь на шее цыганки. Вижу пятна на лице, возле рта. Это ягодный сок? А ты, Мецца? Ты видишь то же самое? Я хочу сказать – настолько?

- Да. И пятна тоже. Как думаешь, что именно она пытается вытащить оттуда?

- Я не думаю, что рыбу. Вряд ли рыба… водится на дне…

- Давно потухших уключин? – и Мецца радостно хмыкнула.

- Двойная эта галлюцинация или нет, - не унимался я. – Но мне всё-таки кажется, нам лучше выйти на воздух. Мы и без того надолго здесь застряли… Где твой новый приятель?

- Он ушел. Сказал, что ему пора.

- Вот видишь, значит, пора и нам.

- Ну хорошо. Я только покажу тебе одну странную карту, которую я нашла. Ты же не думаешь, что все необычности достаются только тебе одному?

- Да нет, конечно, Мецца. Уверен, здесь немало карт, достойных всяческого внимания. И разновидностей меланхолии тут тоже хватает. И всё же нам пора…

- Ладно, не будь таким занудой. Она, эта карта, всё равно висит по дороге к выходу.

Мецца повела меня немного другим путем. И тут тоже самое. Ни одного смотрителя, ни одного экскурсовода, ни единого хранителя ключей. Еще большее запустение, чем в противоположном крыле. Электрические лампочки кое-где жалобно мигали, светили очень слабо, а где-то перегорели вовсе. В углах клочьями свисала паутина. Толстый слой пыли покрывал витринные стекла.

- Смотри, это здесь.

Она подвела меня к достаточно хорошо освещенной стене, целиком и полностью посвященной океанологии. В основном здесь были расположены старинные (слишком старинные) карты, которые не говорили мне ровным счетом ничего. Неизвестные местности. Течения и острова. Самые глубокие и самые мелкие места, океаны и моря, о которых я прежде и слыхом не слыхивал.

- Смотри, вот тут… тоже указано – Дальгофелия. Местность, где живут исключительно привидения. Призраки, - заявила Мецца. – Я раньше думала, что Дальгофелия расположена на суше…

- Стало быть, есть она и на море, - сказал я.

У меня не было желанияспорить, ни уж, тем более, обсуждать расположение местностей и стран, в реальном существовании которых я был далеко не уверен…

Мецца ткнула своим изящным пальцем в круглую карту, испещренную извилистыми линиями, похожими на кружевное плетение древних игумений неизвестных мне аббатств, приучающих игуан к бесконечности терпения.

- Вот, - заявила она. – Ее бы я взяла с собой. Ибо даже ты, с твоими способностями к копированию, вряд ли сможешь ее срисовать.

Ну да. Мне только и оставалось кивнуть.

- Мне кажется, она нарисована синими чешуйниками, - сказала Мецца. Правда, в ее голосе явно прозвучало сомнение.

- Почему ты так решила? Они что же, оставили автограф.

- Синие чешуйники – это не повод для смеха, - погрустнела она. – Это чудесные, крайне необычные существа. Когда-то в юности, из чистого озорства, я на недолгое время стала наездником синего чешуйника. Кажется, я уже начинала тебе рассказывать.

- Да, но…

- Так вот, ты не представляешь, как я об этом жалею. Управлять синим чешуйником просто ради баловства, выведывать его мысли, подпитываться его сумрачной древней магией, настоенной на тоске и на боли – это низко. Подло. Недостойно не только леввестрольна, но и кого бы то ни было. Но… все мы совершаем ошибки.

- Ты так об этом говоришь… - заметил я. – Видно, это и правда было… плохое… не очень хорошее… занятие.

- Я объясню тебе… расскажу… потом.

- Ну так и что ты видишь тут особенного? В этой карте, составленной, как ты говоришь, синими чешуйниками?

- Многое, - отозвалась она. – Это как неверно взятая музыкальная нота. Звенит, трепещет, но звук неправильный. Хорошо еще, у меня хорошая память. И некоторые фрагменты этой карты я точно запомню. Например, вот это…

Она взяла лежащую у стенда изрядно запылившуюся указку, влезла на табурет и дотянулась до пятна, напоминающего дерево.

- Это похоже на дерево, - сказал я. – Ну и что?

- На первый взгляд мне понятно, что значит это пятно… Эта закорючка… Это дерево, из которого они, согласно их мифологии, рождаются слепыри. Дающие жизнь синим чешуйникам.

- Всё это слишком сложно. Не думаю, что сейчас об этом стоит…

- Нет, я, разумеется, не буду тебе об этом говорить. Скажу только, что от соотношения количества слепырей и чешуйников зависит соотношение добра и зла в мире. Леввестрольны всегда это понимали. То, что их должно быть… поровну. Очень точно. Допустим, если в мире в данную секунду проживает восемьдесят шесть чешуйников, то и слепырей должно быть ровно восемьдесят…

- Шесть?

- Понимаешь? Теперь ты понимаешь?

- Если честно, Мецца, я думаю, что ты несешь какой-то бред. Не обижайся только.

И еще… Я не пойму, какое отношение имеет… гмм… количество слепырей и чешуйников к тому, что ты мне сейчас показываешь на этой карте.

- Да в том то и дело, что карта говорит о нарушении равновесия добра и зла.

- Ну и что?

- Ну и что? И это говоришь мне ты? Ты, который столько времени провел в плену у спятившего диктатора?

- Ну ладно, ладно, Мецца, не кипятись… Просто, пойми… Эти твои рассуждения о количестве бабочек, о дереве, из которого они якобы рождаются, о том, что их должно быть поровну, тогда как я то всегда наивно полагал, что они принадлежат к одному и тому же виду…

- Как гусеницы и бабочки?

- Да, именно так…

- Знаешь, хронист, ты немного неправильно представляешь себе внутреннюю сущность слепырей и чешуйников. И для тебя, так глубоко во всё вникающего, это не слишком-то простительно…

- Просто, Мецца, твои рассуждения о добре и зле… звучат немного отвлеченно. Видишь, мы уже начинаем ссориться, находясь в этом затхлом месте. Объясни, что тут не так с этой чешуйниковой картой, и пошли скорее отсюда…

- Смотри… тут на карте изображена аллея арлекинов. Видишь… вот здесь. Узкая дорожка.

- Вижу. Что это? Город чешуйников?

- Ну а что это, по-твоему? На что это похоже?

- Это скорее город, чем местность. Я не вижу здесь ни гор, ни рек. Ни лесов. Ни крепостей, ни лабиринтов. Я не вижу ни одной пустыни, ни одного маяка. И всё же я не уверен, что здесь изображен именно город. Эта карта, на мой вкус, слишком переполнена символами.

- Она круглая, - значительно произнесла Мецца.

- Ну и что? Я видел здесь немало круглых карт. Это ни о чем не говорит. Кроме того, что город, да, вполне способен быть очень круглым. Вот город Игуаны, он да, круглый, особенно если смотреть на него с большой высоты. Жаль, я не видел его сверху, когда находился на небесном острове. Мы не пролетали…

- Она круглая, - бесцеремонно перебила она меня, - и внутри нее тьма и свет свободно перетекают друг в друга. Она словно капля воды, в которой всё смешивается. Не может не смешаться.

- Я вижу знаки-символы, которые у игуан традиционно обозначают внутреннее видение, память, сон. Это широко раскрытый глаз, звезда с девятью лучами и скелет хамелеона. Но ведь у чешуйников эти же самые символы могут означать нечто совсем иное, разве нет?

- Да, - устало ответила она. – Я не уверена, что это знаменитый город чешуйников, который, по леввестрольим слухам, находится всегда в разных местах, то в небе, то глубоко под водой, а то и вовсе за пределами нашего ограниченного восприятия. И шутка ведь еще и в том, хронист, что этот город расположен во всех этих местах не по очереди. Он не перемещается в пространстве. Он просто есть там одновременно. И еще – я уверена: именно там чешуйники наладили производство замороженного шапито.

Я вздрогнул.

- Шапито – дело рук чешуйников? Мецца… Ох… Прости, конечно, но это похоже на бред... Ведь тогда получается, что синие чешуйники обладают поистине завидным всемогуществом. Ведь если они способны создать шкатулку, внутри которой исполняются наши самые заветные желания, значит, они способны буквально на всё.

- Ну хорошо. Ты не веришь мне. Леввестрольнам давно известно, что шкатулки создают синие чешуйники.

- Всегда предполагал, что замороженное шапито сделали роботы города Имаго, с помощью магии.

- Ты и правда в это верил? Тебе это Туркиус сказал? Знаешь, хронист, я очень уважаю товарищество как таковое, и вашу дружбу с Туркиусом в частности. И всё-таки, неужели ты всерьез мог поверить, что такую шкатулку способны создать механизмы?

- Мецца, я очень мало знаю о роботах. Еще меньше – о чешуйниках…

- Брось, хронист. Какими бы не были механические существа, обитающие в Имаго, они просто не способны создать нечто столь чудесное…

- Я заметил, что ты вообще склонна называть их не роботами, а механизмами.

- У созданий, которые живут в Имаго, возможно, есть не только ум, но и душа. Правда, это, конечно, не доказано. Поэтому, конечно, такая гипотеза имеет право на существование. Но сейчас речь не о них.

- Речь о чешуйниках.

- Город, который изображен на этой карте…

- Ты всё же уверена, что это город?

- Вероятность большая.

- Ну ладно.

- Так вот, этот город, со всеми его проспектами и памятниками, аллеями и парками, секретными лабораториями и гнездами, где они выращивают своё потомство…

- Ты хочешь сказать – выращивают блуждающих по свету слепырей?

- Будешь постоянно перебивать или позволишь мне закончить?

- Извини, Мецца.

Она вздохнула и добавила:

- Это города стал сползать в Тень. То есть – в область так называемого зла.

- Я не очень тебя понимаю…

- Да это и не требует понимания. Просто вглядись в эту карту и поверь.

- Мецца, знаешь, я хочу сказать, что серый город, тот, каким он был прежде, при диктаторстве Му, тоже был накрыт этим так называемым злом.

- Ну да, - согласилась она. – Но в случае города чешуйников, судя по этой карте, дело обстоит еще хуже…

Куда уж хуже, подумал я…

- Ты говоришь, что видишь эти необратимые изменения на карте. Но в чем это проявляется? Я вижу только карту. Почти такую же странную, как и карта ливитодов, но всё же - карту… Например, эти чешуйчатые значки, эти круги, словно ощетинившиеся то ли волосками, то ли ресницами, то ли иглами – они символизируют колодцы? Или путеводные маяки? А может быть, башни?

Мецца неопределенное хмыкнула, выслушав мои малоубедительные фантазии. Потом соизволила рассказать, что именно видит она:

- Понимаешь, чешуйники тоже умеют строить лабиринты, как и стрекодельфы. Но чешуйники, в отличие от легкомысленных «детей радуги», всегда любили действовать как можно более обстоятельно. Если они создавали лабиринты, то вовсе не для баловства и прогулок под луной, не уж точно не для того, чтобы порадоваться открытию нового оттенка лазурного цвета или духовному воспитанию спятивших диктаторов.

- А для чего еще нужны лабиринты?

Я не мог удержаться от того, чтобы ее не поддеть.

- Не скажу, - отрезала она. – Не сейчас, во всяком случае… Но тут, на этой чешуйниковой карте(разумеется, если это она и есть), точно изображено несколько лабиринтов, с указанием входа и выхода из каждого. Кое-какие… в частности, вот этот… самый восточный… ты тоже видишь, что его накрыла Тень?

Честно признаться, я не видел никакой мистической Тени, о которой она говорила, но мне не хотелось это демонстрировать, поэтому я просто кивнул.

- Вот здесь – чучельная мастерская. Видишь значок – маленькое чучело… то ли тапира, то ли кривоносца? Видишь его?

- Ну… это действительно похоже на маленького зверька. Но почему ты так уверена, что значок приводит именно к дому таксидермиста? Может, этот значок – эмблема зоопарка? Или ветеринарной клиники?

- Можешь мне верить. Чешуйник, наездником которого я была… недолгое время… показал мне свой сон. Я видела город, изображенный на этой карте. Понимаешь, видела… Так что это точно – мастерская таксидермиста. А вот здесь – улица, на которой, согласно древним слухам, живут только трубочисты. Говорят, в воскресные дни они баловались любительской клоунадой и кулинарными конкурсами с большим количеством копченой петрушки. А вот тут – знаменитое здание университета.

- И чем же оно знаменито? – спросил я.

- В первую очередь, конечно же, архитектурой. Видишь, даже по карте это заметно…

- Да, это и правда видно. Необычный символ, расходящиеся как лучи улицы вокруг него… Это он? Университет? Многоступенчатая пирамиды.

- Да, это нечто вроде пирамиды, составленной, по слухам, из носорожьих костей.

- Довольно странно.

- Да, но чешуйникам можно доверять. Они не такие неисправимые выдумщики, как, например, стрекодельфы или призраки Дальгофелии.

- И тем более, паноптикцы.

- Ну да. Уж они-то точно, соврут – не дорого возьмут.

- Так вот, ты хотела рассказать об университете…

- Университет, помимо своей архитектуры, известен еще и тем, что там обучались азам искусства как самые виртуозные канатаходцы, так и самые жестокие вивисекторы из района Стеклянных вокзалов.

- Кажется, более правильное название – Старые вокзалы.

- Ну конечно, так тоже можно говорить. Тебе не кажется, что из-за этих уточнений от тебя ускользает суть?

- Жестокие канатаходцы… Виртуозные вивисекторы. Проделки Тени. Город, который может перемещаться во времени и пространстве… Тебе не кажется, что всего этого слишком много для одного дня? Пора отвлечься от географических карт, иначе мы с тобой рискуем превратиться в карточных червей.

- Карточных?

- Слышала, наверное, про книжных червей? А мы с тобой будем карточными.

Она рассмеялась. Ее смех звенел в этих пустых музейных залах, как неуместный и почти фантастический колокольчик, который могли смастерить только такие легкомысленные существа, как стрекодельфы.

- Напоследок покажу тебе кое-что… Тебя это точно заинтересует. Вот это пятно, похожее то ли на крыло птицы, то ли на свежеспиленное дерево…

- Как по мне, оно похоже на обычную кляксу.

- Так вот, именно здесь расположена фабрика, где чешуйники штампуют эти замороженные шкатулки. Так называмое шапито.

- Мецца, почему ты говоришь об этом с таким пренебрежением?

- Потому что… если честно, в твоем увлечении шапито есть нечто вульгарное. Ты и твой друг. Туркиус… Как видишь, я успела запомнить его имя… Неужели вы не понимаете, что для исполнения всех своих желаний не обязательно прибегать к магии замороженного шапито?

- Мецца, а сама ты не хотела бы…

- Конечно, хотела, - перебила она. – Когда была маленькой.

Глава 39

***

Вечером, когда мы наконец-то вернулись домой и выпили чая, Мецца тут же изъявила срочное желание лечь спать…

- Всё остальное – завтра… - буркнула она. – Сегодня я просто без задних ног. Значит, все предстоящие необъяснимые сложности обсудим завтра, ладно? Я сегодня узнала столько нового. Просто удивительно! Вот уж не предполагала, что день улитки принесет с собой столько суеты. Всегда думала, что улитки – создания весьма медлительные…

- Даже черепахи иногда преподносят сюрпризы, - сказал я. – Ты будешь удивлена тем, как непредсказуемо порой себя ведут месяцы в нашем игуаньем календаре.

- А еще сегодня я узнала о существовании Дальгофелии, которая находится, якобы, на обратной стороне города Игуаны. И попасть туда можно то ли пройдя сквозь подземелье, то ли спустившись в глубокую нору. Ты мне об этом можешь что-то сказать?

- Дальгофелия? Что это такое? Слово странное… Словно камешек во рту катаешь… Какая-то неизвестная далекая страна? Честно говоря, впервые слышу. Но допускаю, разумеется, что она действительно существует. Ведь совсем недавно я и в существовании Стрекодельфии тоже сомневался. А теперь сомневаюсь уже куда как меньше. Так что… Не знаю, что тебе и сказать на это, Мецца… Сколь многое еще остается совершенно неизвестным для нас, - философски заключил я. – Возможно, то, что тебе поведали, просто одна из многочисленных игуаньих легенд.

- Говорят, в этой Дальгофелии живут почти одни только привидения. Вроде бы, там больше девяноста процентов населения составляют призраки. Странно, правда?

Я задумался, кто и когда мог успеть ей об этом рассказать. Кто-то из худождевателей? Или, может, официант в кафе, пока мы пили кофе с корицей, а я отвлекся на чтение свежей газеты?

- Это всё любопытно… - бормотала она, зевая, - но не отменяет надвигающейся опасности. Птичьи люди… Обезумевшая небесная королева… Они скоро нападут на твой город. Мои маленькие карты никогда не врут…

Я не стал с ней снова спорить. Накрыл ее одеялом, и она мгновенно уснула.

Сам же я, как не старался, не мог заснуть. Выпил чая, решил почитать, порыться в своих старых записях, сделанных еще до того, как я отправился в дорогу на запад, на поиски Туркиуса. Как же давно это было, с ума сойти…

В старых тетрадях обнаружились, к примеру, подробные описания переездов с одного небесного города на другой… Я уже и забыл, что когда-то пристально интересовался этим. Еще до своего выхода на «большую дорогу», до того, как сам угодил на небесный остров. Раньше, много раньше… Я тогда делал выписки из старых хроник, потому что птичьи люди, обитающие на островах, весьма интересовали меня. Многое я тогда узнал от старика в клетке, с которым беседовал на площади и который в безумии своём именовал себя птичьим королем. Это потом я был осведомлен, что они, эти несчастные, были просто пленниками, сброшенными вниз. Ибо для птичьего человека оказаться внизу – немалое испытание… Особенно много слов было уделено переездам с острова на остров, упаковке всех вещей, книг, предметов искусства, бытовых приспособлений. Вообще, во всем, что касается быта, птичьи люди всегда действовали… как бы это сказать… витиевато. Я убедился в этом и позже… увидел собственными глазами. Итак, переезды… Порой какой-то из островов приходил в негодность… Не очень понимаю, как они это определяли… Возможно, у них были (и есть) свои инженеры и маги, которые следили за состоянием островов, где обитало особенно много людей. И вот они начинали долго и методично собирать свой скарб. В рассказах мнимого птичьего короля этому уделялось немало внимания… Видимо, у птичьих людей имелся психологический пунктик, связанный с переездами. В каком-то смысле их, разумеется, можно понять… Иногда бывает жаль расстаться с полюбившейся вещью… Понятно, что в случае с птичьими людьми, зашкаливающим и крайним, всё это вылилось в болезнь, в тот вещизм, о котором мне рассказывала королева. И вот уже всё проваливается в дымку, невесомый, но очень густой туман… Кто-то превратился в шкаф, кто-то – в картину. Но вернемся к переездам. Итак, они терпеливо складывали стопками свои книги, связывая их бечевой. Укладывали в коробки хрупкие сервизы из фарфора, украшенные знаками зодиака и как следует окуренные ежевичным дымом, отлично помогающих от всякого рода жучков… Эти жучки, конечно, не способны грызть фарфор, а вот их экскременты, оставленные здесь и там, вполне могут испортить настроение… Мецца бы посмеялась над столь трепетным отношением к посуде. Их леввестрольны то, сказала бы она, бьют свои тарелки, когда им заблагорассудится…

То ли дело – небесные люди. Они старались не дышать на свои вещи, они в буквальном смысле слова задерживали дыхание, перекладывая страницы книг лощеной бумагой, чтобы не повредились во время тряски. Собирали лепестки цветов и лопухи, и каждый артефакт, каждая бусина, каждый магический шар был бережно завернут, запакован, уложен в невесомое гнездо из трав, листьев и цветов, завязан, помечен соотвествующей биркой… Возле каждого небесного дома любого такого острова, откуда полностью съезжали жильцы, громоздились неказистыми пирамидами чемоданы, сумки и колченогая мебель… Цветочные горшки, упаковки со специями, древние кулинарные рецепты и рецепты для изготовления известки. Магические заклинания, нацарапанные на крышах черепашьих домиков и сломанных паучьих клеток… Люстры из несметного полчища хрустальных кристаллов, купленных когда-то в древности, кажется, в леввестрольих норах. Фонари из фольги, стекла и раскрашенного несгораемого картона – такой только в доме громлов можно найти, ведь им нужно как-то защищать своё имущество от огневиков, склонных жечь всё подряд. Веревки для белья, канатные лесенки для быстрого перехода с острова на остров в том случае, если они почти прислоняются друг к другу. Конечно, подобная удача случайной «пришвартовки» выпадала редко – судя по хроникам, было очень трудно рассчитать аэрографические траектории движения этих небесных комков земли, опутанных корнями. Направления ветра, погода, магнитные потоки – всё влияло. Вот почему… гораздо чаще небесные люди вынуждены были готовить эти громоздкие, неудобные, утомительные перемещения. Обычно это происходило только тогда, когда исходный остров становился непоправимо старым или аварийным.

Во время переездов с острова на остров случались как небольшие, так и большие казусы. Что было самым неприятным? Неизбежные потери вещей? Ведь случалось, что и людей забывали, не нарочно, разумеется, не нарочно. Хорошо, если у такого человека были родственники и друзья, за ним возвращались. Но порой так случалось, что не возвращался никто, и тогда такие брошенки превращались в отшельников, небесных пустынников поневоле… И вот, они сидели там, на краю, каждый в своей собственной забытости, питаясь заблудшими мотыльками и травой. Созерцая пейзажи.

Иногда забывали вещи. Хроники говорят, что за вещами переезжающие возвращались чаще, чем за людьми. Они всё же вели себя странно – способны были повернуть назад, вспомнив о красивом кофейнике, но вполне могли забыть о престарелом дядюшке, задремавшем на чердаке среди декоративных улиток и сгоревших свечей…

Быт небесных людей – он тоже был необычен во многом, он вызывал у меня вопросы и тогда, когда я гостил там, и сейчас, когда перечитывал эти старые записи. Например, их привычка всюду делать маленькие магические алтари для гадания на ветер и на кофейные зерна, или их обыкновение различать восемнадцать видов радуги и устраивать по этому поводу ритуальные чаепития.

Да что говорить – они даже падшие листья собирали, и не просто собирали, но и давали им имена, и хранили, согласно подразделению на касты. Лучшие листья, самые красивые по мнению птичьих людей, те, чей резной силуэт напоминал им о детстве и подсказывал ответы на важные вопросы, они складывали в шкатулки, украшенные резьбой и ценными кристаллами. Листья ржавые, слегка подгнившие, те, что им казались испорченными, они порой оставляли без имен, шкатулки для их хранения не отличались от великолепием, были сделаны из самого обыкновенного дерева, обычно из липы.

И это еще не все странности, не все причуды быта небесных людей… Кажется, я упоминал, что они осуществляли свои переезды с помощью дирижаблей. У каждого дирижабля, также как и у опавших в зимние и весенние месяцы листьев, было имя. Рядом с каждый дирижаблем, независимо от того, нужен ли он был для крупномасштабного переезда, для легкомысленной прогулки ради любования пейзажами, для аэрографических наблюдений за воздушными потоками, или же он был сейчас совсем не нужен, а просто стоял на «приколе», крепко пришвартованный и привязанный – рядом с каждым дирижаблем небесные люди совершали ежедневные и сложные магические ритуалы. Делали ли они это для того, чтобы их небесные суда служили им исправно и длительно? Или же с помощью своих окуриваний и распевания псалмов они хотели уберечь дирижабли от кражи (нахальные паноптикцы на краденых монгольфьерах давно положили глаз на имущество небесных людей, но пока им не удавалось захапать не больше одного-двух)? Или же вся эта магия настолько вошла у них в привычку, что они готовы были совершать ритуалы не только с дирижаблями, но и с чайниками, и со швейными машинками?

Я так долго размышлял над этими безответными вопросами, что чуть не уснул прямо над рукописями. Мецца же давно спала столь сладко, что давно воздух вокруг нее, казалось, стал разноцветным. Что ей снится, подумал я?

День второй улитки

Наступил второй день после нашего возвращения домой. Я отлично запомнил его.

День классификации светящихся сновидений. Прекрасная возможность для визуализации.

В этот день многие игуаны игнорируют выход на свою рутинную работу. Как правило, руководители относятся к этому очень спокойно. Они знают – в такой день уважающие себя игуаны старательно вспоминают сны минувшей ночи и по возможности раскладывают их по полочкам.

Я увидел сразу несколько снов и по привычке сделал записи. Они, также как и сны, были обрывчаты и невнятны. «Абсолютно, совершенно, до тошноты некрасивые существа, - записал я. – И еще я вижу башню. Это как будто бы - башня Имаго, потому что никогда не видел ее в реальности, кроме как в гипнотическом трансе. Сейчас я вижу перекрытия, комнаты, где нет мебели, но есть немало сломанных, частично полусгнивших лестниц. Гиены, баюкающие кого-то в гамаке, древние картины по стенам, рамы, съеденные червями. Кто прячется там, в этом сплетенном из бельевых веревок гамаке, кого стерегут и кормят цветочными лепестками неожиданно подобревшие гиены? Может быть, всё это случилось позже, после того, как из страны быстрой заморозки появился некто, сумеющий объяснить всё? Тот, кто призван высшими силами, а возможно, даже высокими сараци защищать вход в замороженное шапито? Я не знал. Но глыбовидок и механических роботов то ли не пускали в те комнаты, что вели наверх башни Имаго, те, что указывали путь. Тут явно требовался фонарик».

Я едва успел закончить беглую запись, когда услышал, что проснулась Мецца.

- Еще один хороший день? – спросила она.

Я не распознал в ее голосе ни иронии, ни какого-либо скрытого подтекста.

- Ты знаешь нечто такое, о чем не знаю я?

Мне ведь ничего не оставалось, кроме как спросить ее напрямую. И я уточнил свой предыдущий вопрос:

- Это, что же, произойдет сегодня?

- Если ты про нападение птичьих людей – у меня нет четкого ответа. Я не знаю. Нет точных указаний. Нет каких-то явных признаков.

- Ты же видела ночью светящиеся сны, Мецца? Сегодня в городе Игуаны наступил день, который мы посвятили их классификации.

- А можно не привязывать меня всё время к своему календарю? – притворно возмутилась она, и поспешно добавила: - Да не обижайся ты! Мне нравится ваш календарь. И ничего, что в нем нет никаких указаний на возможные несчастья. Зато в нем присутствует столько ритуалов! Когда я вернусь в леввестрольи норы… я ведь вернусь туда когда-нибудь, разве нет?

Я невольно вдрогнул от этого вопроса. Я так привык к тому, что она всегда рядом со мной. Ну, почти всегда… И теперь, когда мы наконец-то миновали все опасности, когда мы – дома…Она хочет уйти? Вернуться в норы? Туда где ей, возможно, никто и не обрадуется?

- Ты… хочешь вернуться? В норы?

- Если честно, нет, - ответила она, и на меня холодной волной упало облегчение.- Ты сменил цвет шкурки. Для тебя это так важно? Тогда тем более не стану тебя мучить и повторю – нет, пока нет… Они ведь не примут меня. Мои соплеменники. Здесь, в городе Игуаны – дело другое. Те леввестрольны, с которыми я познакомилась, ничего не слышали о той давней истории… ну, про ту дружбу с великаном. А вот в норах еще об этом помнят. Скорее всего…

- Ты говоришь сейчас про Гробля? Да он же мухи не обидят! Как они вообще могут продолжать сердиться на тебя… за дружбу с ним?

Я невольно вспомнил свою первую встречу с великаном. Да, она случилась в неудачных обстоятельствах, но всё же… его очки… его спокойствие, сдержанная аристократичность… всё это никак не вязалось ни с людоедством, ни с глыбоедством… И, уж тем более, с поеданием игуан.

- Не все великаны такие… - задумчиво протянула Мецца, возможно, снова прочитав мои мысли.- Просто я хочу сказать – мои сородичи из нор весьма злопамятны. Даже один печальный случай, который, наверное, произошел с каким-то изрядно диким великаном-бродягой, и то мог им запомнится. Леввестрольны стали передавать рассказ о случившемся из поколения в поколения. Вероятно, какой-то великан съел леввестрольна… Знаешь, как говорят… На заре времен… Обглодал косточки… Вот почему я думаю, что пока мне рано туда возвращаться…Но когда я всё же вернусь… я непременно скажу нашим почтенным магам о твоем календаре. Мне очень хочется, чтобы и у леввестрольнов был свой календарь. Чтобы каждый день что-то значил… Всегда ведь происходит нечто… У нас тоже существует немало ритуалов. Знаешь, хронист, они очень красивы… Иногда они кажутся чудовищными… Скажем, есть ритуал «Поедание старой кожи». Что думаешь по поводу такого названия, хронист?

- Не отвлекайся. У нас – светящиеся сны. Ты смотрела сон? Постарайся вспомнить.

- Я видела во сне воду. Не уверена только, что можно причислить увиденное мной к тому, что вы называете светящимися снами…

- Расскажи…

- Я находилась внутри воды… Прямо в водяной толще. Было очень больно, но я могла дышать… Каждый вдох давался мучительно. Помню ощущение тошноты. Что-то по бокам моей собственной шеи двигалось… трепетало… мерцало…

- Ты не думаешь, что это были жабры?

- У меня во сне отросли жабры? Возможно.

- Внутри светящихся снов допустимо всё, - сказал я.

- Думаю, я видела собственное будущее, - ответила Мецца. – Не уверена, что этот сон можно отнести к категории светящихся. Потому что там ничего не светилось… Скорее уж, там, в этой водной толще, было мутно и темно. Да, моё зрение меня там тоже подводило… Не только дыхание. Каким-то образом я могла видеть, но это давалось с трудом, предметы и существа вокруг то выглядели четко – вот так, как ты сейчас передо мной, то расплывались, словно отражение в старом магическом зеркале. Знаешь, бывают такие зеркала… Не любое зеркало годится для чудачества, для магии уж тем более… Они обычно хранятся на чердаках или в подвалах… А потом появились фонарики. Прямо под водой.

- Фонарики?

- Да, много, и все они разные… Они окружали какое-то место, где и собрались все эти существа… Подводные создания… Кажется, я начинаю вспоминать… Я почти вижу их сейчас. Это были игуаны, немного не такие, как ты. Но всё же…

- Мецца, ты говоришь о фонариках? Значит, твой сон точно можно отнести к категории светящихся. Ведь фонарики для того и предназначены, чтобы дарить свет, разве нет?

- Свет от фонариков… да, хронист, он был, но темный.

- Свет… темный?

- Ну что ты… меня допрашиваешь? – Мецца даже всплеснула руками. – Я же просто пытаюсь рассказать свой сон. С подробностями…

- Ладно, ладно… Просто я хочу сказать – твой сон точно относится к светящимся. Рассказывай дальше.

- О фонариках? Или об игуанах?

- О чем хочешь, Мецца, и о ком хочешь… Только не затягивай с рассказом, а то ведь, помнишь, мы собирались сегодня выйти прогуляться… Ты хотела посмотреть библиотеку, кажется…

- Да… Но думаю, что сначала нам стоит выйти из города. В сторону запада... Я в городе Игуаны совсем недолго, но вчера уже успела наслушаться об упавшем небесном острове. Может, конечно, это просто слухи. Но если нет? Думаю, нам стоит на это посмотреть. Я никогда не видела небесный остров вблизи. Тебе, хронист, повезло, ты бывал на острове в небе. А мне бы очень хотелось увидеть остров, пусть даже уже и разбитый на куски. Сходим?

Я не стал говорить ей о том, что тоже хочу увидеть остров, который упал. Ведь одно дело – летать на таком острове по небу, и совсем другое – увидеть подобный остров, упавший на земле. Честно сказать, я не мог представить себе, чтобы остров мог упасть. Любой из этих островов. Когда я был там, наверху, они казались такими прочными… Невозможно было даже допустить мысль, что такая громадина может свалиться вниз… Невероятно.

Так что я не стал говорить Мецце ничего о своем желании посмотреть на обломки. Просто кивнул. И подумал, что стоит приготовить бутерброды с лавровым листом и сладкой вишней - на тот случай, если прогулка за город затянется…

Мецца таинственно умолкла, прихлебывая свежий кофе. Но потом всё же не удержалась от вопроса.

- Ну что, сходим за город? Поищем остров? А потом и в библиотеку можно будет заглянуть. Пока идем, я могу тебе дальше говорить про сон. Который ты назвал светящимся.

Мы так и поступили, я не видел причин с ней спорить. Пока добирались до западной окраины города, я успел наслушаться ахов и охов восторженного представителя леввестрольнов со шрамом на голубом лице. Мецце явно нравилось здесь, и я был, конечно, этому рад. С улыбкой ребенка или стрекодельфа, закопавшегося в горке разноцветных стекляшек, она показывала мне то на причудливое здание Института Ветра, то на трамвайное депо, то на обычное кафе. «Смотри, какой драконий хвост вместо крылечка! А вот и фонарь – надо же, он больше похож на мясорубку! Кстати, о фонарях…» Она споткнулась, наклонилась и завязала шнурок на ботинке.

Я забыл упомянуть, что отдал ей кое-что из своей одежды, причем она приняла эти «обновки» с радостью и всевозможными шуточными реверансами. Ее собственная одежда и обувь совершенно истрепались. И тем не менее, она наотрез отказалась выбросить свои совсем окончательно изорванные сапоги. Сказала, что они напоминают ей о приключениях, которые мы вместе пережили. Мы договорились на том, что разрезали у этих сапог вконец измочаленные голенища и превратили куски кожи в веселую декоративную бахрому. А потом насыпали в каждый сапог магической почвы и посадили в нее самые обыкновенные, отнюдь не магические настурции вперемешку с асфоделями. Таким вот прозаическим образом сапоги присоединились к маленькой оранжерее неувядающих растений на моем подоконнике, и Мецца осталась довольна их новой жизнью… Сейчас она была одета в один из плащей, оставшихся от времен моей худождевательной юности. Пятна голубой несмываемой краски, налипшей на рукава, хорошо сочетались с оттенком ее кожи. «Я не в обиде, - заявила она по поводу этой краски. – Это ведь не грязь, так что мне даже нравится». Она сама выбрала себе в моем шкафу с вещами штаны, башмаки и вязаный свитер с высоким воротником, а еще этот старый плащ. Радостно нацепила всё это и сразу же стала похожа на мое зеркальное отражение времен дружбы с Туркиусом.

… Когда мы вышли к одному из заброшенных оврагов на западной городской окраине, где густо росли репейники и терракоттово-черные от сырости и запоздалой гнили васильки, Мецца снова заговорила о собственном сне. «Фонарики увенчивали своими головами на длинных шеях-столбиках каждую плоскую поверхность… Жаль, что свет их, как я уже тебе сказала, был темным, поэтому детали я видела плохо… совсем нечетко, понимаешь? Были фонарики крапчатые и позолоченные, покрытые усиками и волосками, украшенные маленькими скульптурными фигурками грифов и крокодилов с пегой, пупырчатой кожей и строгими зубами в задремавшей пасти… Существа вокруг меня, казалось, проявляли признаки беспокойства из-за моего состояния. Ведь, повторюсь, дышала я с большим трудом, несмотря на то, что на моей шее выросло нечто вроде… Вы называете это жабрами? Оно шевелилось и трепетало, с меланхолическим хлюпаньем всасывая воду».

У нее выросли жабры…Я не мог поверить - неужели игуанам действительно придется уйти в море? Ведь в своем сне, изрядно смахивающим на вещий, она был явно окружена игуанами. Это были они?

- Они склонились надо мной, над моим лицом, - говорила Мецца, когда мы прошли мимо водонапорной башни и покинули город через знакомые мне западные ворота.

Я не мог удержаться от воспоминаний… Отсюда я отправился в путь. В город Имаго. Когда-то очень давно… Это должно быть указано в календаре… Я ушел из города на поиски Туркиуса, даже не подозревая о том, какие опасности поджидают на этом пути. Я подумал – зная обо всем, что случится впоследствии, повторил бы я это снова? И ответил сам себе – да, потому что познал удивительные вещи. Встретил столько необычного на пути. И прежде всего, встретил Меццу.

- Сегодня наш путь не лежит так далеко, - ласково копаясь в моих мыслях, заметила она. – Мы только посмотрим на упавшие с неба руины, и сразу назад, в город. Твоему городу сейчас как никогда нужен тот, кто опишет в календаре всё происходящее. То есть – нужен ты. А сейчас ответь, ты перестанешь отвлекаться и будешь слушать дальше про мой сон с фонариками?

- Разумеется. Рассказывай.

- Фонарики сползали с каждого подводного столба, оплетали и двери, и дверные косяки, и ступеньки, и кораллы, похожие здесь на обычный наземный плющ, вездесущий и неизменно цепкий. Всюду были эти фонарики, а свет от них по запаху напоминал мне густой яблочный мармелад…

- Видишь, всё-таки твой сон явно относится к категории светящихся.

- Да. Пусть так. Если ты, хронист, решил настаивать на том, что свет бывает темным, пусть. Только вот существа вокруг меня явно выглядели неспокойными… Очень… Тревога висела в воздухе, так обычно говорится… А тут… Тревогу словно растворили в морской воде вокруг меня, ее было избыточно много, словно в крошечную чашечку какой-то задремавший на ходу лунатик-маг, страдающий вдобавок крепкой зубной болью, насыпал восемь ложек горелого сахара, соль и перец впридачу…

- Может, эти существа… эти игуаны… они просто переживали из-за того, что твои жабры работают как-то не так? – спросил я.

- Потом, кажется, я упала… Меня подняли на руки, уложили на нечто, похожее на гамак. Очень бережно, словно я была драгоценностью. Затем подле меня началось нечто вроде ритуального танца. Это было похоже на карту под названием Арлекин. Я тебе говорила об этой карте, когда мы обучались перуанцам?

- Нет, кажется…

Я вспомнил Приют Воображаемого моря, сразу накрыло чувство покоя. Тревога ушла. Что плохое может случится?

- Тогда я тебе расскажу. Арлекин обычно говорит о том, что ты находишься где-то совсем в ином месте, нежели сам предполагаешь…Например, тебе кажется, что ты передвигаешься на поезде, тогда как на самом деле ты находишься в пассажирском кресле дирижабля. Никогда не думал о том, что реальность может обмануть твои чувства? Твой разум? Разумеется, мы с тобой не можем сказать, каково это – ехать на поезде. Ведь все поезда, которые только можно найти в районе Старых вокзалов, либо сошли с рельсов, либо стоят на запасных путях. В городке, которые леввестрольны привыкли называть Старым Вокзалом, либо, иногда, Стеклянным вокзалом, не найдешь ни одного машиниста. Именно поэтому поездку на поезде мы с тобой можем только воображать…Так вот, я говорю о перуанце по имени Арлекин. Когда надо мной склонились в ритуальном танце твои подводные собратья, в моем воображении отчетливо всплыла эта карта. Что Старые вокзалы, что стеклянные глаза арлекина – они пугают одинаково… Старые вокзалы чреваты тем, что тебя в любую минуту могут поймать искусники-вивисекторы. И ты уже не проснешься таким, каким был прежде… Представь меня с крыльями нетопыря, хронист, с хвостом камышовой кошки, а вместо лица знакомой тебе Меццы – швейная машинка? Ну как? Кровь захолодела в жилах? Ты уже изменил цвет? Карта Арлекина вызывает такой же иррациональный ужас, как и мысль о вивисекторах. Ее руки тянутся к тебе, словно кислые морские водоросли… Его пальцы впиваются в твою шею, высасывают магию из твоих снов…

- Не понимаю, почему ты раньше не сказала мне о такой страшной карте, Мецца? А вообще, думаю, ты преувеличиваешь… Если ты видела в своем светящемся сне игуан, это еще не значит, что нужно тревожиться… Они просто хотели помочь тебе, возможно, научить дышать под водой…

- Я просто рассказываю, что чувствовала… Что видела… Да, может, эта тревога захватила меня только лишь потому, что я не могла нормально дышать. Вот и пришел Арлекин, с его длинными острыми ногтями, с его разрисованным вишневыми чернилами ртом…Его лицо было словно изъедено ржавчиной, несмотря на толстый слой театрального грима… Возможно, карта Арлекина ведет своё происхождение из прошлого, она вполне может быть как-то связана с башней железных мотыльков и замороженным шапито.

- Почему ты так решила, Мецца?

Я невольно вздрогнул, снова услышав о шапито, о котором уже начинал забывать… Мы отошли уже довольно далеко от города, но двигались не по той тропе… Это было нечто иное, явно нечто иное, потому что я не узнавал пройденного раньше пути. Изменилась дорога? Изменился я? Или мы просто шли по другой тропинке? В любом случае, пока я не видел ничего даже и близко похожего на упавший небесный остров. Может, уже пора вернуться обратно? И всё это были просто слухи, продиктованные улитками? То, что маленьких улиток в городе появилось ненормально много, с этим я был согласен. Но ведь это же не повод множить еще и небылицы, в конце концов!

- Почему ты решила, что карта Арлекина как-то указывает на шапито?

Мне нужно было повторить свой вопрос, потому что она совсем ушла в себя. Рассеянно жевала травинку и бормотала себе под нос нечто совсем уж невнятное…

- Арлекин всегда покрыт инеем, кое-где… Понимаешь, о чем я? Его одежда, его лицо… - задумчиво произнесла Мецца. – Всё это говорит о том, что он как-то связан с… Он словно вышел оттуда. Я мало знаю о всей этой театральности, связанной с шапито, с твоей призрачной целью. Нет, ты не подумай, хронист, я очень уважаю твое давнее желание добраться до башни, подняться наверх, и… Просто пойми, леввестрольны к самой идее исполнения заветных желаний относятся весьма и весьма скептически. Они и так живут в гармонии. Ни одному леввестрольну не нужно исполнять заветное желание – у них просто не успевает накопиться не то что заветных, а и самых мимолетных желаний. Любой свой, даже самый крошечный, дисбаланс со вселенной мы налаживаем с помощью домашней невинной магии.

- Это нечто вроде приделывания бабочке случайно поврежденного крыла?

- Вроде того… Именно поэтому карты вроде Арлекина пробуждают в нас такую тревогу.

- Ты хотела сказать – «пробуждают во мне такую тревогу».

- Пусть так. Его ромбы на одежде были изрядно полинявшими. Лицо испещряли глубокие морщины и татуировки. Он успел посеять в мире немало печали, и теперь ждал, когда луковицы и семена этих депрессивных цветов прорастут… Потом – не забудь, я ведь рассказываю тебе свой светящийся сон… - арлекин превратился в одного из представителей твоего народа. Надо мной склонилась игуана, которая, как видно, была среди них главной… У нее – нет, у него, это явно был он, - на голове был тюрбан, а лицо полностью было скрыто татуировками, еще более густыми, чем у моего арлекина с перуанской карты. И он смотрел на меня так, словно собирался гадать по моим внутренностям. Я не в том смысле говорю, будто подумала, что он собирается читать мои мысли. Нет, он не смог бы он этого сделать, скорее уж я пыталась даже во сне влезть в его голову, а не он в мою. И всё же его внимательный взгляд был неприятный, он как будто пытался проникнуть в мои секреты... Он думал о каком-то нелепом куске металла, синем ультрамарине, синем лазурите, не пойму… Нечто, предназначенное для ловли то ли синих птиц, то ли рыб, то ли слепырей, которые всё никак не могут превратиться в синих чешуйников… Ему очень нужен был этот магический камень, этот граненый и цепкий магнит, и через свои мысли и взгляд он пытался хоть что-нибудь о его местанохождении. Я мысленно ответила, что ничего не знаю, потом попросила помочь с жабрами. У меня что-то не так с дыханием, я не могу дышать водой, сказала я. Он ответил – это всё временно, ты научишься. Постепенно. Я спросила, держат ли меня под водой против моей воли? Я нахожусь в плену? Я – пленница? Нет, ответил он мне. У него было три ноздри в носу, кажется, он снова думал о кристалле, об этом магните, который был ему так нужен… А потом он вдруг подумал о тебе, да, о тебе, хронист…

Я слушал болтовню Меццы очень внимательно, и внезапно меня охватила очевидная догадка – это был Туркиус? Мой друг Туркиус каким-то неведомым образом оказался там, в ее светящемся сне? Но – тюрбан, три ноздри, злобность, наложенная на карту таро Арлекин… Это не укладывалось в голове. Они ушли под воду, действительно? И зачем-то утащили под воду и Меццу, нарастили ей жабры?

- Я чувствую, остров близко, - сказала она.

- А я уже хотел тебе предложить вернуться назад. Подумал, что это бестолку.

- Что ты думаешь о моем сне? Только скажи честно…

Ее слова застали меня врасплох. Я не знал, что ответить. Всё это выглядело незаконченно, как та самая башня железных мотыльков, только без верхушки. Украшения в виде металлических бабочек, пронзенных велосипедными спицами, гайки и винтики, неизбежные в городе, где даже на почтамте служат исключительно механизмы, микросхемы и барочного вида микоскопы с пузатыми увеличительными стеклами и вращающимися ручками – я словно видел эту башню воочию, хотя мне так и не удалось добраться до города Имаго. Но живая, настоящая, металлическая – она ведь и в моем воображении выглядела полностью завершенной. А у сна Меццы была словно… отломлена верхушка.

И я сказал:

- У твоего сна как будто не хватает одного измерения. То ли это время, то ли пространство, то ли какие-то половинчатые хвосты и куски, не пойму пока… Только в том, что сон светящийся, у меня нет сомнений. А в остальном… Темный свет фонарей. Мои собратья, которые ушли под воду и почему-то вызывают у тебя сильную тревогу… Всё это более чем… Не знаю…

- Штука в том, что тебе плохо известны разновидности меланхолии, уважаемый хронист, - серьезно заметила она. – Вот если бы ты провел несколько месяцев у нас, в самом сердце леввестрольих нор…

- Вот уж не думал, что леввестрольны обучают премудростям меланхолии… Когда мы с тобой были в Приюте воображаемого моря, я не заметил в характере представителей твоего народа какой-то особой меланхоличности.

- Арлекин порой поворачивается к нам неожиданной стороной… - сказала Мецца. - Леввестрольны тоже изучают грусть, ведь она - непременная часть бытия. Без нее никак… Кажется, у вас, игуан, это называется Ыстью. Разве нет? И вы тоже не очень умеете с этим бороться. Разве пить с утра до вечера яркую зеленую жидкость, вызывающую бесцветные галлюцинации – это достойный вариант борьбы? Остается только переживать… Только длить это, точно также, как опытные маги порой продлевают состояние природы. Например, зиму или отолунь…

- Ваши маги умеют и это? – изумился я. – Продлевать зиму?

- Умеют. И отолунь тоже.

- Умеют продлевать его?

- Ну да… Точно, я это и хотела сказать. В этом времени, промежуточном весной и зимой, особенно удачно добываются самые ценные кристаллы.

- Я не знаю, что такое отолунь… В игуаньем календаре нет ни такого месяца, ни времени года с похожим названием. Если ты мне о нем расскажешь, может быть, я смогу добывить отолунь в наш календарь.

- Это нечто вроде оттепели, - сказала она. – Еще совсем прохладно, кое-где в каменоломнях лежит синий снег. Всегда можно оступиться и упасть, поэтому охотники за кристаллами и ценными камнями должны смотреть в оба глаза. Если сравнивать сам отолунь с камнем, это будет нечто шершавое и очень молчаливое…

- Думаю, у нас есть нечто похожее на ваш отолунь в календаре. Если хорошо поискать, - заметил я. – Отчасти на это похож месяц сфумато, отчасти на лунатик. В игуаньем календаре найдется немало месяцев, когда случаются оттепели, и уж точно немало таких дней, когда хочется только одного – молчать…

Она поняла меня превратно, она вдруг устало произнесла:

- Если тебе надоела моя болтовня, так и скажи. И мы пройдем остаток пути до упавшего острова в молчании. Ведь он уже близко, я точно знаю. Обостренное чувство защищенности и покоя, которое поглотило меня в вашем городе, ушло. Сейчас мы увидим неприятное зрелище, к нему лучше бы подготовиться. В тишине.

Какое-то время мы с ней и правда продолжали своё маленькое путешествие молча, потому что я видел, что Мецца, словно остров, захлестанный насмерть волнами, погружается в неожиданно плохое настроение.

Пейзаж вокруг, словно по мановению волшебной палочки, тоже стал унылым. Деревья, иногда возникающие в сгущающемся влажном воздухе, выглядели враждебно. Их ветки щетинились, словно ежовые иглы… Вот, под музыку начинающегося дождя, на тропу выползли новые улитки, оправдывающие название месяца. Любопытно, пришелся бы им по вкусу месяц отолунь, о котором говорила Мецца. Минут двадцать мы шли дальше в полной тишине, дышать становилось всё труднее. Если что-то и произойдет, то это точно случится очень скоро. Мецца накинула капюшон, но дождь всё усиливался, и скоро наши ноги стали утопать в грязи. Слова о том, что пора бы вернуться, так и завертелись на моем языке, но тут вдруг я, впервые за время нашего знакомства, услышал ее мысли. Она думала о значении карты Арлекин, всё еще об этом, иногда ее мысли очень осторожно и даже робко возвращались к подробностям сна. Она явно изо всех сил старалась вспомнить, как именно всё было устроено там, под водой… Туркиус в тюрбане (ведь это был он?), склонившийся над ней с тревогой, такой беспокойный и бледный… Кроме того, Мецца думала о разновидностях меланхолии, о том, что меланхолия может быть глиняной, деревянной и долгой, стеклянной и утомительной. От разновидностей меланхолии ее мысли пепепрыгнули к тому, что и арлекины бывают разными: арлекины-воришки и арлекины-посудомойщики, арлекины-стряпухи и те, кто пробует на вкус каждую пуговицу, даже если она прочно пришита к чужой одежде. За такие проделки перуанская карта под названием арлекин часто бывает бита, если, конечно, колода используется для игры, а не для ритуального гадания. Дождь усилился, и Мецца с тоской подумала о том, что в колоде существует по крайней мере четыре различных арлекина, чьи волосы всегда новой длины, а психические увечья – свежей степени тяжести. Эти создания отличались друг от друга и тем, что даже полинявшие ромбы на их трико выглядели по-разному. Рыцарь воздуха, арлекин Треклятый, просвечивал в особенно солнечную погоду. Его умение подпрыгивать на высоту самых высоких башен с часами весьма помогало ему на цирковых представлениях, так же как арлекину, рожденному под знаком воды, помогала способность нырять на невероятную глубину. Потом она стала вспоминать с подробностями лицо именно этого последнего арлекина, водного… Она вспоминала холодные и скользкие украшения на его запястьях, колесницу, на которой он обычно привозит в город снег свой ритуальный дождь… Эта колесница обычно шествовала по улицам с подобающим величием, и жители охотно выглядывали из окон булочных и кондитерских, бросая свой кофе и пирожные с корицей, и махали ей вслед яркими флажками… Но в четные дни и особенно по пятницам, когда в любом городе Дальгофелии идет сильный ливень, колесница водного арлекина больше похожа на старую несмазанную телегу. Почему она вспомнила о Дальгофелии? Может, потому что именно там придумали перуанское таро? Точнее, не придумали – оно возникло, само, постепенно, как времена года, как месяц отолунь, морозная паучья гроза и прочие явления природы. Есть ведь еще арлекин огня и арлекин глины – этих и вовсе в магии лучше не использовать без крайней нужды. Ибо эти арлекины так суетливы, что способны притащить с собой целый цирк-шапито сопутствующих карт – особенно неприятна ключница и дрессировщик такс и голубей, избивающий своих собак и съедающий голубей на ужин, если они невнятно выполняют номер. Арлекины могут притащить клоунов Юши и Уши и факирщика-заклинателя аспидов. Когда-то в шапито служил и великан, но ему приходилось всегда спать снаружи, под открытым небом, поскольку он не умещался ни в одном цирковом вагончике, дождь и мокрый снег день и ночь его умасливал, но подобная изоляция и дискомфорт привели лишь к тому, что в один прекрасный день съел на завтрак продавца билетов и сделал из его обглоданных косточек алтарь, посвященный то ли лабиринтам Стрекодельфии, то ли призракам Дальгофелии, никто там и не понял до конца, потому что алтарь был скорее похож на собачью конуру или вешалку для оперных платьев – никто из обитателей шапито не понял до конца, что именно великан хотел сказать самим актом поедания билитера, нито не понял, но все дружно ужаснулись…

Мысли Меццы приобрели и вовсе сюрреалистичный характер, когда дождь немного стих, и мы наконец увидели то, что искали – упавший неподалеку от города Игуаны небесный остров.

Мецца торжествующе взглянула на меня, хотя зримое нами не содержало в себе повода для радости.

- Видишь, я всё-таки была права. Перуанцы не врали. Да мои карты никогда и не врут, честно говоря. Уж лучше выбросить все куски фосфорной соли и декоративные мышиные хвостики. Всё напрочь выбросить, всё в утиль. Где-то там, в норах, осталась упряжь, с помощью которой я направляла полет синего чешуйника, будучи наездником. О чем крайне сожалею… Так и этот остров… Видишь, он упал! Он всё-таки упал и разбился насмерть.

Разбился насмерть… Меня глубоко тронуло, что она говорит об упавшем острове, словно о живом существе. Но другие ее слова – о чем она? Она что, бредит?

Увиденное вызывало у меня желание рыдать. Но я оцепенел, я просто замер…

- Небесная королева каким-то образом оказалась в городе Запрещенного искусства… - продолжала бормотать Мецца. - И нечто плохое, владеющее диктатором Му, перенеслось на нее. Я не знаю подробностей, но это произошло. Это так… И постепенно светлая магия покинула империю небесных островов. Магия, которая держала эти глыбы камня в воздухе, исчезла. Она ушла. И острова стали падать на землю. ни чернеют… И падают, падают до сих пор.

На земле перед нами уныло и совершенно неподвижно лежали разбитые куски острова. Их было три – нет, четыре? Черные, словно обуглившиеся. Это выглядело так, словно он обгорел. Я задумался – остров распался на куски еще в воздухе, или же он рассыпался от удара? Внезапно, видимо под влиянием этого печального зрелища, меня охватила такая сильная усталость, что я едва устоял на ногах. Мне стало почти физически жаль погибший остров – как будто это не он, а я сам упал с большой высоты и разбился. В висках стучало, голова раскалывалась. Всё моё тело заволокло слабостью. Мне захотелось лечь на землю и уснуть прямо тут, без слов и объяснений.

От Меццы, несмотря на ее собственное явное потрясение, не укрылось мое состояние.

- Посмотрите-ка на него, - молвила она, обращаясь неизвестно к кому. – Он еле на ногах стоит. Сейчас свалится. Ничего-ничего… На вот, немедленно съешь уголек. Она наклонилась, подняла с земли черный камешек, явно отлетевший от небесного острова, и протянула мне. И сама подняла второй, почти такой же, только слегка голубоватый, чуть больше в длину. Подняла и без колебаний сунула его в рот. Оторопело разглядывая, как она усердно жует кусок того, что совсем недавно было домом небесных людей, я покрылся холодной испариной.

- Это необходимо, - сказала она. – Это нужно сделать, чтобы мы смогли осмотреть место падения. Иначе несчастье, которое здесь случилось, может нас поглотить… А так, вместо этого, мы сами проглотим по кусочку острова.

И я проглотил. Сначала, когда кусок угля попал мне на язык, показалось, что я сейчас, окончательно и бесповоротно, сгорю заживо. Я услышал крики деревьев, которые прежде росли на этом острове. Им было больно и очень страшно, когда остров утратил свою магию и начал падать. Еще я услышал о том, что они заранее знали будущее. Деревья, трава и живые изгороди небесных островов не умели читать перуанское таро, но будущее было им известно… Они понимали: магия, которая держит эти несуразные каменные пуговицы в небе, стремительно и неотвратимо тает, превращаясь в горящую газету, плюющуюся пеплом.

Предже чем проглотить, я всё-таки раскусил уголек. Безмолвные крики деревьев были густо политы слезами, но уголь оказался невыносимо, невероятно сладким.

Я подумал – куда делись птичьи люди? Бывших хозяев острова нигде не было видно. Ни живых, ни мертвых.

Только предметы, только вещи, осколки быта, кусочки счастья, уюта, размеренной спокойной жизни. Подойдя ближе, я увидел осколки фарфорового чайника для заварки. Еще были лестницы, оконные рамы, обгоревшие дверные проемы, куски стен.

- Значит, это правда, - сказал я. – Как думаешь, когда птичьи люди нападут на город Игуаны?

- Непременно нападут, - протянула Мецца. – Это просто вопрос времени. Ты не видишь трупов, потому что почти все спустились вниз, прежде чем воздушная магия наконец иссякла… Насколько я могу судить, они спустились в бывший серый город.

- Злое место никогда не останется пустым.

Я оглянулся, за спиной стояло существо с бесцветным и безносым лицом, одетое в сюртук, застегнутый на все пуговицы. Не леввестрольн, не ливитод… Не игуана, разумеется. Вивисектор? Я прежде никогда не видел вивисектора.

- Здесь есть и другие, кто наблюдает, - произнес незнакомец. – Зрелище всё же не рядовое. Не будничное, отнюдь… Не каждый день с неба падает остров, согласитесь…

…Позже Мецца рассказала мне – это был пожилой машинист, представитель очень древнего народа и весьма старинной профессии. Как его занесло в непосредственную близость к городу Игуаны, неизвестно… Может, тоже прослышал о падении островов?

Существа, умеющие управлять поездами, когда-то жили в области неподалеку от Стеклянных вокзалов, рассказала Мецца. Это, разумеется, ожидаемо. Где еще жить управителю паровоза, как не поблизости от этих самых паровозов? Потом машинисты постепенно исчезли. Говорят, их извели вивисекторы. Не знаю, какими они стали после переделки, но и до нее они были чудными, питались медными и стальными гайками, варили гвозди в котелках над кострами, добавляя туда лишь дубовый мох и крапиву, и запивали это несъедобное варево серой водой из реки, а то и прямо из дождевой лужи.

Кроме машиниста, другие существа тоже наблюдали за обгорелыми кусками острова вместе с нами.

- Здесь ведь нет никого, живых, я думаю? – спросил кто-то еще, приблизившийся к нам со спины.

- Думаю, все они спустились раньше, - повторила свою догадку Мецца. – Поэтому небесных людей тут нет. В том смысле, что мы вряд ли увидим тут свидетеля трагедии. И уж тем более, вряд ли встретим мертвеца.

И в самом деле, мертвеца мы не встретили. Зато к нам подошел еще и худождеватель, бросив на время свой мольберт. Даже на расстоянии я увидел, что этюд на мольберте почти закончен – дымящиеся обломки черного величия под равнодушно ликующим солнцем.

- Я решил сделать погоду солнечной, - сказал худождеватель. – Для большего контраста. Знаете ведь, в радостный день печаль ощущается гораздо острее.

- Вы пришли сюда, чтобы нахудождевать как можно более грустную картину? – ядовито спросила Мецца. Он ей почему-то не понравился.

-Ыстную картину, если быть точной, милочка, - ответил худождеватель. – Это ведь никем не запрещено, верно ведь? Тем временем, на некоторых улицах игуаньего города ыстные пейзажи пользуются немалым спросом. Также как и натюрморты, впрочем.

- А это у вас будет… пейзаж или натюрморт? – продолжала ехидничать Мецца.

Я снова взглянул на полотно. Если смотреть на него с изрядной долей рассеянности, было и правда похоже на картину, которые по непонятным причинам принято называть «мертвой материей»: разломанные куски изрядно черствого хлеба с подгоревшими краями меланхолично лежат на холодной земле. Кто их оставил?

- Непомунций и Клотильда, - представился худождеватель.

Видимо,он был гермафродитом, существом мужского и женского пола в одном лице.

Но важнее то, что я вгляделся в его лицо, и вспомнил его… Я знал его по юности. Тогда, очень давно, он похвалил мою работу. Кажется, ему особенно приглянулся синий цвет на полотне с синими чешуйниками. Да, я нечто такое припоминал… Итак, его этюд явно не страдал склонностью к реализму. Я еще раз присмотрелся к деталям. И заметил кое-что, а точнее – кое-кого. На его картине была изображена саламандра. Маленькая, усталая, изрядно полинявшая, как не до конца проявленная фотографическая пленка. Или кинематографический фильм двухсотлетней давности… Я снова обратил внимание на искомый пейзаж…

Саламандра, именно она, и никто другой, сидела у подножия покосившейся сломанной лестницы… Портик, балюстрада… Мостик через озеро… Искусственного озера, разумеется, уже не было… Остался только мостик, и то разбитый-перебитый. Глядя на выцветшие пятна на шкуре саламандры, меланхолично созерцающей упавший остров, мне поневоле вспомнилось, что когда-то я имел дело с саламандрами. Где же это было? И когда?Память услужливо предоставило плен, стеклянную банку в подвале коллекционера рептилий… Не самое приятное воспоминание…

Мецца почти грубо ткнула меня рукой в плечо.

- Ты совсем нас покинул. Где ты витаешь? Ну, увидел ты остров… Зрелище неприглядное, что и говорить. Может, тебя удивляет, что, кроме нас, здесь есть и другие существа? Так чему ж тут удивляться! На любую катастрофу всегда, словно грифы на падаль, слетаются соглядатаи.

- Но что здесь делает саламандра?

- А с чего ты решил, что саламандре не может быть любопытно посмотреть на упавший остров? К тому же, если ты не знал, саламандры чувствуют такие вещи задолго до того, как они происходят… Они предвидят катастрофы с помощью своего… позвоночника. И еще – с помощью хвоста. Хвост вытягивается, обрастает колючками, может и вовсе обледенеть.

Я заметил, что саламандра прислушивается к нашему разговору, и спросил:

- Думаю, нам лучше вернуться назад, Мецца, разве нет? Мы всё увидели, что хотели…Этот пейзаж слишком мрачный, помочь ничем нельзя.

Саламандра покинула «картину» и медленно двинулась к нам.

- Подожди-ка, - заметила Мецца. – Она явно хочет нам что-то сказать.

- Странный денек выдался, - поддакнул Непомунций и Клотильда, который явно хотел произвести на Меццу хорошее впечатление. – Не припомню такого…Чтобы маленькие улитки так себя вели, да еще и острова с неба падали…

- Когда я жила дома, в леввестрольих норах, порой улитки чудили. Правда, у нас были другие маленькие улитки. Синие. Цвет, похожий на цвет синего чешуйника. Но немного иной. Без переливов. Когда учишь себя различать подобные нюансы в оттенках синего, то начинаешь понимать…

И тут ее перебила саламандра, которая подползла так близко и незаметно, что я чуть на нее не наступил. Нечаянно, разумеется… Я бы никогда себе не простил… Но речь о том, что… Саламандра сказала:

- Иногда это неважно. Оттенки синего? Мы, саламандры, понимаем в оттенках коричневого. Вы можете знать, вы можете видеть это во сне… Не в магическом, а в самом обыкновенном сне. Коричневый номер один – это сладкий вкус шоколада, весенние, как следует обжаренные и скукожившиеся хлебные корки и засохшие листья каштана. Коричневый номер два – это кирпичная стена в теплый осенний день – солнце попадает туда раз в сутки, ровно в 14.32 пополудни… Наконец, коричневый номер три – это карие глаза главного вивисектора, которого две саламандры-сиамские близнецы однажды сумели изловить с помощью паутинной магии, сварили в котелке, удобрив листиком петрушки, и съели. Коричневый номер пятнадцать – это корабль с парусами, на котором саламандры под предводительством Цыгана, выходца из Паноптикума, однажды доплыли до самой глубокой Пустоши. Коричневый Ноль Восьмой – цвет черного ветра…

Ее поток сознания неожиданно для всех перебила Мецца.

- Все укромные углы, где саламандры привыкли прятаться от дождя, ветра, листопада и всего плохого, сегодня буквально гудят от предчувствий? Разве нет? – спросила она.

Я подумал – возможно, она сумела прочитать мысли саламандры. Так же спокойно и невозмутимо, как всегда, Мецца разрушила ее поток сознания, посвященных оттенкам коричневого цвета. Сквозь эту бессвязную болтовню протекли более важные для всех нас сведения.

- Гудят, - согласилась саламандра. – Я бы даже сказала так – если бы мы могли сейчас кричать, то кричали бы, все вместе, а не пили чай в своих кружевных норках и не теряли время попусту.

- И о чем же гудят саламандры? – не унималась Мецца, которые явно необходимы были четкие ответы от этой тихо, но всё же помешанной.

- О предосторожностях, - ответила та. – О том, что надо бы подготовиться к длинным и трудным временам. Запастись фонарями. Солью. Причем солью самой обыкновенной, не фосфорной. Если вы понимаете, о чем я… Сплести паутину на манер паучьей, чтобы хоть как-то себя защитить. С другой стороны – как можно защититься от плохого времени? Ведь оно станет плохим для всех… Особенно для города Игуаны. Все его обитатели уйдут в море. Нет, я неверно говорю, не все. Кто-то погибнет от рук птичьих людей. От их зачарованных стрел. От их печальных песен. На улицах будет лежать немало горок пепла и сброшенных шкурок… Саламандры испокон веку умели предчувствовать беду. Также, как плести корабельных канаты, предназначенные для древних парусных судов, также, как обжигать кирпичи. Но сейчас надо бежать…

- Бежать? Ты уверена?

- Как и в том, что ты не любишь молоко, - философски заметила саламандра. – Мы предчувствуем землетрясения заранее, ибо не любим ходить на костылях.

Я невольно закатил глаза. Я не мог, я просто не мог представить это существо с трубкой во рту (о да, она сунула в рот деревянную трубку и вроде как пыталась выпускать тревожной формы дымные колечки)... – я не мог представить ее на костылях. Но ведь она говорила такую чепуху… У нее точно «не все дома», как говорят работники фосфорных фабрик… Между тем, Мецца слушала ее довольно терпеливо. И даже как будто немного подзуживала, чтобы та выговорилась:

- Да, уж, костыли довольно плохо сочетаются с рептилиями. Змею на костылах я тоже вообразить не могу. Так что ты там говорила о землетрясениях?

- Будет, - послушно откликнулась саламандра. – Будет и оно, то самое, вторничное, будет и покорный листопад… Много листьев, много еды, готовьте только сахар, чтобы было с чем поджарить цукаты. Также ждите еще упоительного наводнения, особенно в городе Игуаны (оно придёт с моря), извержения вулканов, возможно, будет еще и вязкое торнадо… Знаете, это такая воронка, засасывающая в себя всё, что попадется… Но всё это нескоро… А сейчас – сейчас упадет остров. Еще один остров. Я это позвоночником чую.

Худождеватель, стоящий рядом с нами, сменил цвет шкурки с лилового на угольно-черный. Я посмотрел на свои лапы – выступающие позвонки и крошечные щупальца для определения влажности тоже стали серыми, почти черными.

- Прямо сейчас? – спросила Мецца.

Она сбросила с головы капюшон, и в пасмурном свете ее лицо засветилось особенно бледным, каким-то неземным блеском.

Не сговариваясь, мы посмотрели на юг. Видно, мы сами почувствовали это… Сначала задрожала земля, потом всё заволокло дымкой необъяснимого происхождения и смрадом. Раздался звук, похожий на шипение масла на раскаленной сковородке. Я увидел вьющихся бабочек с опаленными огнем крыльями, шмелей, жужжажих, словно целый сомн безумных паноптикцев, медный таз, который упал недопалеку от нас, под дерево, и с десяток ножниц.

Ненадолго шипение стихло, я оглянулся на своих спутников, в тщетной надежде, что всё это кончилось, – Мецца взирала на происходящее с поистине олимпийским спокойствием, Непомунций и Клотильда бросил свой этюд и смотрел совсем в другую сторону, нежели та, откуда доносился самый громкий шум, а саламадра и вовсе зажмурилась.

И вот он упал. Еще один остров, к юго-востоку от нас, приблизительно в семи глыбометрах или, говоря иным исчислением, более древним, двух с половиной кровельных милях… Достаточно, чтобы не раздавить нас, но более чем близко, чтобы мы могли увидеть все подробности этого падения. Клотильда и Непомунций хотел бы бежать туда, я видел его движение, порывистое и громкое, как взмах большого крыла, но Мецца остановила худождевателя, схватив его за руку.

- Нам там нечего делать, - сказала она. – Мы всё увидим и отсюда. Там всё равно нет никого… живого… Мы ничем не можем помочь. Просто посмотрим отсюда. Просто посмотрим, и всё.

Ее голос долетал до меня так, как доносятся до нас голоса существ, разговаривающих внутри наших снов – словно сквозь слои плотной ваты. Грифоны, обеласттры, гомункулы, иккрахвосты – внутри игуаньих сновидений они вполне способны на разговоры, вот только голоса у них очень тихие и тусклые…

Саламандра крепко зажмурилась. Она не хотела смотреть на то, как падает еще один остров? Или она просто видела это каким-то иным, неизвестным мне способом? Я не знал. Мне оставалось лишь смотреть.

Всё произошло очень быстро… Просто стремительно… Мне хотелось бы рассказать здесь, что событие это было зрелищным и выдающимся, чем-то похожим величием на статую того Колосса, которого меня заставил разрушать диктатор Му. Хотелось бы, чтобы падение острова предстало в игуаньем календаре чем-то удивительным… Чем-то страшным… Словно пылающий перстень в оправе из хамелеоньих и цыганских костей… Но всё было не так… Никакого величия в этом не было… Это выглядело скорее буднично, рутинно…

- Они будут падать и падать, - сказала Мецца. – Вижу, нам всем здесь грустно.

- Часто? – спросил Непомунций и Клотильда. – Тогда нам всем угрожает опасность. Правда, угрождает…

- Пойдем домой, - сказала Мецца, обращаясь ко мне. – Здесь больше нечего делать.

Мы вернулись в город, мы даже не подошли к «новому» погорельцу ближе… Просто не стали… Мецца настаивала, что это совсем не нужно. И всё самое важное всё равно произойдет в городе Игуаны, говорила она.

Мы вернулись, и всю дорогу обратно Мецца несла какую-то чушь, а я ее почти не слушал, едва ли не впервые за всё время, пока мы с ней были знакомы. Мне не хотелось слушать ее, ибо то, что произошло… Те острова, что мы видели… Всё это рождало великую тревогу. Никакие улитки не способны тут помочь, думал я… Мысли хаотично метались в голове, эти мысли рождали сюрреалистичные, нелепые картины. Горящая парикмахерская, падающие с неба острова, корабли и черные камни. Я словно заранее ощущал, как возле нас начинает всё дымиться, чувствовал запах горелой пластмассы… Может, это горит завод по производству фосфорной соли? А может быть, кипит вода в реке Соль? Мне всё это мерещилось, конечно же, просто мерещилось… Когда мы вернулись в город, всё было тихо и спокойно. То моя тревога никуда не ушла. Я знал – это было мнимое затишье. Следовало как-то подготовиться к внезапным переменам, которые точно произойдут, думал я, но как это сделать? Как?

Глава 40

День четвертой улитки

Перламутровый день. Нападение птичьих людей

Незаметно пролетел еще один день. Не помню, чем мы с Меццей занимались. Кажется, какими-то пустяками... Может, еще раз сходили в библиотеку, чтобы взглянуть на заинтересовавший Меццу альбом репродукций?

Не помню. Совершенно не помню.

Нападение птичьих людей оказалось стремительным.

Совсем непохожим на всё то, что я только мог себе вообразить…

Поначалу весь город заволокла медленная, смутная дымка, чем-то напоминающая весенние туманы. Многие игуаны и приняли дым за туман, но далеко не все. Я заметил, что у булочника, обычно такого размеренно-несуетливого, этот дым вызвал явное беспокойство. Я также наблюдал, как наш дворник задумчиво вертит носом – ему тоже совсем не нравился запах. Действительно, пахло вроде бы корицей… И немного – магической солью. Но что в этом необычного? Я вышел на крыльцо, чтобы разобраться, и понял – ароматы, вплетенные в дым, действительно завораживали. Очаровывал в плохом, пагубном смысле этого слова. Это волшебство? Но для чего? Кто-то направил этот необычный дым на город?

Очень быстро я понял – вопрос уже содержал в себе ответ. Да, это было нападение. Этот дым – не туман. Это точно был не обычный сырой туман осени или весны, это оказался дым, нужный, чтобы сбить всех игуан с толку. Первым упал тот самый дворник, странное поведение которого я увидел из окна. Потом печально повалилась на бок еще одна игуана – предварительно она изменила свой оранжевый цвет на угрюмый уголь, чья чернота будто кричала – «Тревога! Тревога!!!» Прочих игуан, которых я видел вокруг себя, уже после того, как вышел из дома на улицу, охватила паника. Кто-то падал без сознания, наглотавшись дыма, на кого-то дым не действовал. Но волны тревоги распространялись вокруг с оглушительной, вопящей быстротой… Оказалось, что птичьи люди вооружились – они принесли с собой в наш город не только свое желание стать тут хозяином, но также еще и вполне прозаические вещи - длинные и весьма острые даже на вид пики и острые щиты. У них были также луки со стрелами, но совсем не такие, как у Меццы, например… Не леввестрольего пошиба. Птичьи люди принесли с собой нечто совершенно иное, безнадежное и враждебное.

День был перламутровым. Ну, то есть таким должен был быть этот день, согласно нашему игуаньему календарю. Теперь же он всегда из перламутрового превратился в бесцветный и страшный. Таким он и остался во всех игуаньих хрониках, и в моем календаре в том числе - днем нападения птичьих людей. Днем нападения птичьих людей, которые решили захватить наш город. По приказу своей ополоумевшей королевы. Действительно ли она ополоумела? Или то было трезвое, обдуманное решение? Я словно видел всю ту свалку, всё, что творилось у нее в голове. И толстые, раздувшиеся ноги, похожие на слоновьи. Я словно увидел ее в то время, когда находилась в бывшем сером городе. И вот ее империя вдруг почернела, острова стали падать… Им пришлось спуститься…После того, как стало ясно, что все острова упадут, птичьи люди, все, кто уцелел, оказались в сером городе. Сначала им казалось, что они привыкли. Но королева захотела, чтобы ее острова снова поднялись в небо. Она хотела выращивать их, создавать новые клубни, новые стебли, новые куски камня, заросшие репейником, колючками… Ей мерещилась новая империя, нечто очень меланхоличное, нечто со знаком «Мизантропия» на узком, двуязыком, нервно змеящемся флаге…

Я видел тоску королевы, черную, бессловесную. Возможно, она просто не видела иного выхода, кроме как проглотить спелый, еще горячий, только что взятый из недра ритуального костра уголек. И стать еще злее… Да что там говорить. Ее мучила бессонница, да такая, чтохотелось рвать волосы на голове.

Однако, несмотря на то, что я теперь видел эмоции королевы столь отчетливо, словно на время сам ею стал, это моё понимание никак не могло понять городу. Что можно было сделать? Бежать? Спрятаться?

Каким-то непостижимым образом я обнаружил себя самого стоящим на улице довольно далеко возле собственного дома, где, как я помнил, оставалась Мецца (я почему-то точно знал, что она не вышла тем утром на улицу вместе со мной). Что она делала тем утром в день четвертой улитки? Пила кофе с имбирной стружкой и карамельной бледно-розовой пенкой, щедро посыпанной шоколадным пеплом? История умалчивает. Но ее точно не было рядом со мной в момент нападения на город. Забегая вперед, скажу, что в следующий раз я увидел свою подругу лишь под водой, где она мучительно и болезненно отращивала себе жабры с помощью нешуточной магии… Туркиуса. Обо всём этом, впрочем, позже, в своё время.

А пока у меня в голове вертелась только одна мысль – зачем, почему, с какой гнусной целью они нападают? Ведь у нас, в городе Игуаны, попросту нет такой магии, которая была бы способна вернуть упавшие острова обратно, в небо… Королева заблуждается… Очень сильно заблуждается… Где она? Ее я, конечно, не видел… Наверное, она где-то в незопасном месте, наблюдает из паланкина или, может быть, даже кареты, украденной из музея старинных средств для передвижения. Мелькнула также мысль – теперь все карты придется переделывать. Это война, настоящая война. Это предсказывала грибница? Я спрашивал самого себя и не находил ответа, разумеется, не находил. Это то самое зло, о котором говорила мне моя давняя грибница в оранжерее, или должно произойти нечто еще более ужасное?

Я обнаружил себя возле здания почты. Потом, кажется, забежал внутрь… Нужен был щит, чтобы уберечься от стрел птичьих людей. Нечто вроде щита, так что мне больше подошел бы магазин кухонной утвари и принадлежности для стирки. Может, противень для пирогов и не смог бы защитить от стрелы, но уж точно в данном случае мне не помогли бы почтовые конверты и поздравительные открытки, которые только и можно было найти тут, на почте. Думаю, сработал инстинкт самосохранения. Кроме меня, на почте спряталась еще игуана с красным, как вареный рак, лицом. Судя по одежде, она была кондуктором трамвая. Возможно, этим утром она вышла из дома, собираясь на работу… И вот ее застигло нападение. Она смотрела на меня, слегка разинув рот и выпятив тревожно плечевые щупальцы-присоски, а во взгляде ее сквозило явное облегчение. Как будто я мог чем-то ей помочь… Я ведь не мог помочь даже себе…

- Они стреляют в нас, - задыхаясь, буркнула она.

Она сообщала мне об этом очевидном событии с такой торжественной интонацией, словно преподносила подарок. А может, она просто опознала во мне составителя игуаньего календаря и считала своим долгом рассказать о том, чему была свидетелем сегодняшним утром?

- Что происходит?

Ее вопросы падали в мое сознание, словно камни в воду.

- Ничего нельзя сделать? – снова спросила она.

На сей раз я смог выдавить из себя предсказание Меццы:

- Можно… Только бежать. Всякое сопротивление будет бесполезно. Сейчас… Только бежать. Если сможете, бегите по направлению к Слизнекрылой набережной. И прыгайте. Знаете, это ведь переломный момент нашей истории. Вероятно…

Я понимал – мои слова звучат для нее откровенным бредом. Но знал – так всё и будет. Они все побегут к набережной и прыгнут с нее в море. Они начнут погружение в пучину, не успев даже нарастить жабры. Времени попросить о них просто не будет… Да, они прыгнут, не вспомнив о том, что сегодня – отнюдь не январь, и отнюдь не тот день, чтобы просить трехянварный дождь о его всегдашнем подарке. Сегодня ведь пришла четвертая улитка…

- Неужели всё так серьезно? – спросила кондукторша. – Мы все погибнем?

- Говорю же, предсказание гласит, что те, кто не погибнет, уйдет под воду…

- Я совсем не умею плавать, - еле слышно прошептала она. – Совсем. Знаете, уважаемый составитель календаря, я отношусь к тем, кто никогда не мечтал вернуться в море.

Надо же… Меня удивляло, что теперь я стал так известен в городе. Вот ведь, даже незнакомая мне кондукторша и та почему-то узнала меня… Но сейчас было не время думать об этом.

…Небесные люди налетели на квартал Восьминогой Ратуши, словно стая саранчи. Наблюдая за ними из окна почты, я как мог, старался утихомирить волны паники. Нужно было понять, что сейчас стало главным: бежать, спасаться, искать Меццу? Уходить в море? Прыгать с набережной? Может быть, дальновиднее будет остаться?

Остаться здесь, использовать уникальный опыт… Описать всё в календаре? Однако то, что мы с кондукторшей видели из окна, выглядело безнадежно. Птичьи люди стреляли, а игуаны, сраженные стрелами, падали замертво. Они меняли цвет, и предсказать сейчас, насколько смертоносны были эти выстрелы, я не мог. Кровь не текла из ранок… Возможно, это было какое-то неизвестное нам парализующее оружие… Этим ярко-зеленым веществом были смазаны наконечники стрел?

При всей кошмарности происходящего я не мог не заметить, как сильно изменились знакомые мне птичьи люди… Их звали Птах и Рэу – да, несмотря на то, что они были теперь на вражеской стороне, я их узнал. Они пробежали мимо почты, размахивая руками…

Узнал я также и Угго, королевского пажа. Мимо почты пробежали как мои давние знакомые, так и незнакомцы…

…Я вспомнил, как беседовал с пажом о недостатках королевы. Давно же это было! Так давно, что беседа о ее душе, вся эта болтовня о том, что она не так проста, как это могло бы показаться, почти сгладилась из моей памяти… Это всё случилось слишком давно… И всё же я не мог не вспомнить. Тогда его слова казались мне невероятной дикостью… Теперь же , когда с королевой птичьих людей случилась метаморфоза, теперь я оценивал всё иначе. Возможно, отчасти это было предупреждением… Важным нюансом, на которое я не обратил должного внимания.

Позже мне рассказали, что она нашла книгу. Ну не знаю, не знаю… Чтобы книга могла так повлиять на королеву? Верится с трудом. Да и как теперь установишь истину? Определишь, что там именно на нее так пагубно повлияло… Настолько, что все острова обрушились вниз? Может ли столь необратимо подействовать книга, пусть даже и потрясающая? Или это дала о себе знать внезапно проснувшаяся жабья сторона королевы? О которой мне когда-то? – уже довольно давно, - рассказывал королевский паж Угго?

А сейчас мы просто смотрели в окно и наблюдали за этим диким нашествием… Мы видели бегущих по улице птичьих людей. Мы видели колючие цветы репейника, застрявшие у них в волосах… Обрывки одежды, упавшие на мостовую стрелы, которые не достигли цели…Репьи. Латы. У птичьих людей – доспехи и латы? Броня? И где они это взяли только? Говорят, королева прочитала книгу, рассказывающую о том, каким должен быть настоящий средневековый замок. И якобы, это так ее потрясло, что она... словом, далее произошло то, что произошло. Вокруг каждого уважающего себя замка, прочитала королева, должен быть крепостной ров. И вот она постепенно придумала для птичьих людей всю сопутствующую атрибутику. Латы и броню. Рыцарские щиты, украшенные старинными гербами…

Жабья сторона королевы… терракотовая, мутная, глухая, медная сторона. Что ж, пусть так… И всё же, я не понимал, просто не мог понять, почему птичьи люди, которых я считал такими миролюбивыми, подчинились ей. Сейчас они убивали. И это никак, ну никак не вязалось с моим прежним о них представлением. Таким устоявшимся.

- Думаю, нам угрожает очень большая опасность, - сказал я кондукторше. - Я постараюсь, сделаю что смогу. Нужно добраться до Слизнекрылой набережной. Это будет сложно. Но мы сумеем. Как ты? Что скажешь?

- У меня нет другого выхода, - ответила она. – Но как мы это сделаем?

Я подумал о Мецце. О том, что стоило бы вернуться за ней, забрать ее. Однако, стоило мне подумать об этом, как мне пришел, словно с неба упал, ее мысленный ответ. Это было весьма причудливо, но я почему-то сразу понял ее слова и поверил, что говорит со мной именно она, а не кто-то другой. Прозвучало нечто вроде: «Не торопись, сосредоточься. Это как лепестки цветов, громко и страстно летящие на ветру в тот самый месяц, который в леввестрольих норах называется стеклянным, а у вас, кажется, он зовётся «дымчатый опал»??? Достоверно не помню, но в любом случае тебе, хронист, не нужно торопиться. Домой тоже возращаться не стоит. Я уже нахожусь на Слизнекрылой набережной, сообщаю тебе это, потому что знаю – ты волнуешься. Я понимаю: выход у меня только один, как и у всех вас. Придется уйти под воду. Ты спросишь – а жабры? Даже у игуан шанс нарастить их довольно невелик, что говорить обо мне? Ведь я – чистокровный леввестрольн, а леввестрольны даже к обыкновенному нырянию относятся отрицательно, что уж говорить о длительном погружении в море? Надолго? Возможно, навсегда? И всё же, думаю, выбора у меня не остается. Раз это предсказало перуанское таро, значит, шансов уцелеть, находясь в этом городе во время нашествия птичьих людей, у нас просто нет. Так что, любезный друг, мы с тобой встретимся на Слизнекрылой набережной. Постарайся добраться до нее целым, будь осторожен, в городе сейчас очень опасно. Обещаю не начинать свое погружение в море до тех пор, пока не дождусь тебя…»

Конечно, мысли Меццы долетели до меня немного расплывчатыми, одетыми в более неясную форму, но смысл был именно таков…

Я посмотрел на кондукторшу трамвая – она явно ждала от меня решительных действий.

- Мы это преодолеем, - сказал я. – Мы сможем добраться до Слизнекрылой набережной целыми и невредимыми. Просто держите меня за руку.

Она взяла меня за руку - панический страх заставлял ее непрерывно менять цвет: пунцовый, травянистый, серебристо-серый, угольно-черный, индиго…

Индиго ее шкуры привел к тому, что внезапно я увидел себя внутри шара. Я сидел на земле, прямо на камнях, кое-где поросших остроконечными кактусами и алоэ. Что это за место? Я понимал, что в это иное место перенесла меня моя собственная магия, которая явно была недоступна мне прежде. Шар, который мне удалось создать, оказался очень прочным, и на вид, и на ощупь, и на вкус (который каким-то невообразимым образом был мне известен). Кажется, именно цвет индиго послужил нехитрым, но весьма эффективным материалом для этой невероятной материи. Я как-то оттолкнулся от глубины, от самой сути индиго, от его пронзительной синевы, чуть приправленной не то черным перцем, не то вкусом последнего зимнего дождя, не то корицей, не то всеми акварельными переливами пурпурного и потухшего голубого цвета. Но даже не это сейчас было самым важным. Важнее было понять, зачем я оказался внутри шара? На плече у меня маячила присевшая на манер пиратского попугая трамвайная кондукторша, которую, мы помним, я обещал в целости и сохранности перенести на Слизнекрылую набережную. Где нас ждала Мецца… Вроде бы так? Кондукторша сейчас стала чем-то вроде призрака?

Потом картинка внутри шара вроде бы прояснилась чуть больше. Я начинал понимать – я вижу собственное будущее. Словно существо, гораздо более мудрое, нежели я, засело внутри моей головы, и говорило, повторяло, бубнило, потрескивая искрами и чешуей, причмокивая и шкворча: «Это произойдет еще очень нескоро. Но это непременно случится»… Один из кактусов, растущих в этой сухой местности, готовился вот-вот зацвести. Его бутон, молочно-белый, распространял вокруг себя холодный ванильный аромат. Но самым прекрасным событием магического видения был не кактус и даже не его бутон. А рука Меццы, которая держалась за мою чешуйчатую на ту минуту руколапу, и втора рука, принадлежащая моему другу Туркиусу. Он нашелся? Точнее, он найдется… в будущем? И вот они со мной заговорили.

- Это всё случится позже, намного позже, - сказала Мецца, у которой, кажется, вошло в привычку всегда меня успокаивать. – Этот магический пузырь создала твоя магия. Он нужен тебе, чтобы увидеть нас, и одновременно перебраться на Слизнекрылую набережную. Эти птичьи люди - такие мерзавцы.

- Да уж... Даже их птицы стали такими злыми. Я никогда не видел столь злых птиц. И почему только небесная королева это допустила, не пойму? – спросил Туркиус.

Звук его голоса, такого знакомого и одновременно забытого, погрузил меня в столь давние слои нашего худождевательного прошлого, что я почти ощутил в носу терпкий запах муравьиного скипидара и красок, замешанных с явным привкусом фосфорной соли.

- Откуда ты здесь? – удивился я. – Неужели это ты?

Мне хотелось сказать ему совсем иное... Например, о том, как сильно я рад его видеть… О том, как хотел найти его в городе Имаго. Спросить, нашел ли он свое замороженное шапито.

- Ты сейчас на меня злишься, - неожиданно ответил мой вновь обретенный друг Туркиус. – Потому что мы уже всё решили, и в эту самую минуту пытаемся вырастить из этого уголька новый небесный остров. Втроем. Но всё это в будущем случится. Тебе об этом и Мецца говорит…

Прислушиваясь к нему, я увидел – мы действительно сидели, взявшись за руки, а по центру лежал камень, похожий на обуглившийся кусок вулканического пепла. Была ли магия, не знаю… Но только этот камень стал медленно подниматься над землей. Каждый из нас видел нечто свое: Мецца вообразила, как она, будучи наездником синего чешуйника, летает над бескрайними полями, Туркиус видел себя на верхней смотровой площадке башни Стальных мотыльков с замороженных шапито в руках. А я увидел некую неоспоримую истину – это камень поднимал с земли именно я. Не Туркиус, не Мецца.

- Здесь, в этой степи, когда-то можно было встретить белых носорогов, - говорил Туркиус.

- Но мы их никогда не видели, - невозмутимо отвечала Мецца. – И это очень странно, ведь леввестрольи норы, вроде бы, расположены совсем неподалеку отсюда. И хочу сказать, что в таких местах поневоле привыкнешь ко всему – например, к тени единорога, твердо впечатавшейся в зеркальное стекло, или к пролетающим мимо изрядно облезлым и охромевшим вернеллюдам – жертвам вечерних вивисекторов. Много всего…Но носороги… Не видела.

Вот так они сидели, мирно болтая друг с другом, держась за руки и только что не перемигиваясь… А я выращивал остров. Из камня, опаленного огнем, из куска пепла, покрытого толстым слоем сажи. Поначалу меня больше интересовал вопрос, каким он станет, мой остров… Я увидел, что созданный именно моей, а не совместной магией остров получится таким же черным, как исходный кусок камня. Я увидел мрачный остров, грузно парящий в небе.

Центральное дерево, чьи корни аккуратно, но при этом как-то по особому меланхолично свисали с изнаночной островной стороны, выросло ровно в середине острова. Оно выглядело подозрительно правильным, даже ветки его росли слишком симметрично. Словно старательный, но очень грустный ребенок вырезал это дерево из черной бархатной бумаги. Предварительно сложив лист пополам, чтобы правая и левая половинки растения в итоги зеркально отражали друг друга и были совершенно одинаковыми. Мне стало еще интереснее. Неужто это я стал создателем сего весьма сомнительного шедевра? Неужели нельзя хоть что-то исправить? Я достал из заплечного рюкзака саморазвинчивающуюся подзорную трубу с перламутровым седьмым окуляром. Почему-то зная, что в такую трубу можно не только собственное неказистое творение разглядеть, но и далекое прошлое с гигансткими изорванцами-драконами в небе преспокойно увидеть… И тогда такие уж пуговицы и запонки с камзолов посыплются… Меня тревожило даже не это. Меня всерьез беспокоило собственное душевное состояние. Почему я стал таким печальным? С чего бы это? Тревожным, меланхоличным? Да попросту злым, в конце концов? Что такое страшное и необратимое могло там, в этом будущем, случиться? Ведь, судя по всему, Туркиус и Мецца, целые и невредимые, были рядом со мной? Чего же еще мне было нужно для счастья? Да, мы втроем вовсе не сидели в уютном кафе где-нибудь на берегу реки Соль, мы не пили горячий какао с теплыми хрустящими рогаликами и не обсуждали радостно, какое же именно следующее наше желание исполнит замороженное шапито… Да, вместо этого мы расположились посреди какой-то пыльной местности с сомнительными и враждебно настроенными кактусами, нервно застыли, держась за руки, и пытались поднять в небо неподвижный кусок камня… Но ведь это еще не повод для такой загустевшей меланхолии, разве нет?

Туркиус сказал, что я на него злюсь… Непонятно… Более того, необъяснимо. По какой причине мы могли вдруг утратить общий язык, потерять свою настоящую радость, то, что всегда солнечными зайчиками теплого луньского дня всегда плясало между нами?

Голос Меццы заструился мне в самое ухо. Успокаивая меня согласно своей устоявшейся привычке, она говорила:

- Не стоит тебе сейчас думать об этом. Лучше уж постарайся, чтобы остров получился не таким неказистым.

- Но что происходит? Мы с тобой сейчас говорим друг с другом напрямую? И Туркиус нас не слышит?

- Ты можешь думать, что это так. Ну, скорее всего, это так и есть.

- Мецца, почему он на меня злится? Вернее, почему… как бы, получается, что я злюсь на него?

- Тебя снова волнуют не те вопросы. Было бы лучше, если бы ты задумался об острове, который создаешь… Ты заметил?

- Да, заметил.

- Почему я должна тянуть из тебя каждое слово, так, словно мы с тобой едва знакомы? Невероятно! Просто удивительно!

- Что я должен рассказать тебе? Не верю… Мы что же, ссоримся? Если честно, Мецца, сейчас мне вроде как нужно перенестись в этом шаре к тебе, на набережную. Ты же сказала, что будешь ждать меня там, разве нет?

- Да, конечно. Только ведь это не отменяет сгустившегося вокруг тебя времени. Ты видишь будущее, а это важно.

- Да, я кое-что вижу.

- Ты даже повлиять на это можешь. Рассказывай.

- Повлиять?

- Ну да, ты вполне способен сейчас изменить своё настроение. Если сосредоточишься.

- И тогда остров, который я выращиваю из камня, станет чуть менее мрачным?

- Стоит хотя бы предпринять такую попытку…

Я почти услышал ее вздох, хоть наш мысленный разговор и напоминал игру в лонли-локли – мы словно перебрасывали друг другу лонкиефф-шарик, невесомый, словно попугаячье перышко… Я услышал этот ее вздох, словно она была совсем рядом, словно это не трамвайная кондукторша, которую я должен был сейчас спасти от неминуемой гибели, а сама Мецца сейчас сидела у меня на плече… И я наконец-то хотя бы отчасти стал понимать, на что она намекает…

- Хорошо, постараюсь…

Мне стоило труда выдавить из себя это сомнительное обещание.

- Чувствую, тебе трудно, - отправила мне свою иронию Мецца. – Я могу чуть-чуть помочь. Но только так, мысленно, потому что, как ты понимаешь, в этом реальном будущем мы с Туркиусом не в силах сделать так, чтобы камень хоть немного поднялся над землей. Вот ведь… Мы пытаемся… Но тщетно…И только у тебя получится в будуещем вырастить настоящий остров, пусть и не совсем так, как это нужно делать согласно Древесному Уставу, а по своему…

Я понимал. Более того, несмотря на относительную мутность наблюдаемого в магическом шаре, я видел, что Мецца и Туркиуса ушли из моего будущего… Они покинули пределы стеклянного пузыря, но я их видел. Ничего особенного, они просто отправились гулять, блуждали где-то тут, неподалеку, среди камней и сухой травы, хихикали, подпрыгивали, и даже, кажется, изобразили нечто вроде глупого старинного танца… А магическое выращивание острова – точнее, то, что камень увеличился в размерах и поднялся в воздух на довольно большую высоту, - это явно было моей заслугой. Это сделали не мы трое, как планировалось, - это сделал я. Один.

- Ну да, - снова отправила мне свою мысль Мецца. – Что тут такого? Мы с Туркиусом старались, но у нас ничего не вышло. И мы пошли гулять. Это разве преступление? А ты сейчас не о том думаешь. Вернись к своей подзорной трубе, посмотри, что у тебя за бяка-закоряка получилась… И сосредоточься.

- Бяка… Закоряка???

У меня язык еле-еле ворочался во рту. Я не мог повторять за ней. Что за нелепости она бормочет? Сейчас, когда город Игуаны в такой опасности? Сейчас, когда кругом война?

Мне показалось, словно кто-то хлопнул меня по лбу… Да, это было похоже на сердитый хлопок узкой голубой ладони, такой знакомой мне, такой прохладной…Она явно сердилась, хотя у меня был тоже был повод для того, чтобы как следует рассердиться. Да и для паники тоже…

В реальном мире обезумевшие птичьи люди убивают игуан, стреляют в них… А мы в это время занимаемся тут какой-то весьма сомнительной магией… В некотором роде искусство для искусства получается…

- То, чем так любят иногда творить игуаны… И то, что раньше любили небесные люди, - сказала она, и задумчиво добавила: - Разве я не права?

- Но теперь небесные люди, видно, от искусства далеки, как никогда прежде? Будут ли они когда-нибудь прежними?

- Думаю, да, - ответила Мецца. – Только вот сейчас точно не время говорить об этом. Но да, всё равно, да. Может быть, империя летящих по небу островов сможет возродиться вновь. Но это будет очень нескоро. И уж точно не с этой королевой. Это, знаешь, как с бывшими слугами диктатора Му. Они просто стали тем, кем были прежде. Разумеется, это случилось далеко не сразу. Но я слышала, что паноптикцы вернулись в свой Паноптикум и превратились в оптимистов, пускающих мыльные пузыри и солнечные зайчики. А Пентабль, согласно слухам, теперь вяжет крючком разноцветные шарфы из уллюканской шерсти – говорят, в подобном шарфе любой, даже самый необученный магии леввестрольн, обретет такое вдохновение, что сможет без труда найти свой потайной кристалл. А это ведь очень трудно, ты знал?

- Мецца, ты говорила, что сейчас мне лучше заняться этим островом. И что ты можешь подсказать.

- Ладно, у нас и правда, мало времени, поэтому… Слушай. Глобально его изменить, разумеется, не получится, и всё же…

- Может, вспомнить о чем-то радостном? – спросил я.

- Вызвать веселье насильственным образом у тебя всё равно не выйдет. Пока лучше не наводи порядок своих мыслях. Думай хаотично… Произвольно…

И постепенно всё проявится само.

Я снова стал вглядываться в придуманный мною же остров… Появились новые детали. Кроме дерева, я увидел у его подножия статуэтку клоуна, чье белое лицо с шаром ярко-красного носа выглядело зловеще…

- Боюсь, клоун не добавляет радости… - сказал я.

- Да, - откликнулась она. – Но ты хоть постарайся… От этого многое зависит, правда. Просто этот твой остров, как ни крути, станет как бы… хе-хе… образцом…

Я увидел, что башмак у клоуна – рваный и зубастый, что тоже не вдохновляло. И всё же клоун наводил на мысль о шапито, так что я продолжал смотреть. На дереве, прямо на его многочисленных тонких ветвях и разномастных листьях, сидели бабочки с металлическими иглами вместо усиков. Башня стальных мотыльков… Нет же…

- Сосредоточься, - настаивала Мецца.

Я увидел шахматную доску, фигуры на ее поверхности были довольно забавны – крохотная пародия на меня, крохотную Меццу и Туркиуса. Там был еще маленький василиск, вивисектор с зеркалом вместо ожерелья на шее, диктатор Му и небесная королева. Фигуры, несмотря на свой весьма нетрадиционный вид, делились на белую и черную масть, и двигались по доске сами по себе, как это и положено уважающим себя шахматным фигурам.

- Ну вот, теперь хоть чуть-чуть повеселее. Уже лучше. Тебе нужно чуть-чуть постараться, и будет совсем хорошо. Сделай маяк. Музей-табакерку, где можно было бы изучать старинные чайники и кофеварки, сделай библиотеку, мост через пруд с крылатой щукой и ветролов на крыше…

- Крыше чего?

- Ну, допустим, пусть это будет крыша на доме… гм… главного смотрителя острова.

- Пусть так.

- Ну ладно…

И я вдруг досконально представил себе этот дом, представил все подробности, так, словно я был очень голоден до уюта, спокойствия, остановившегося времени… В каком-то смысле, так оно и было, ведь у нас снова украли наш дом. Город Игуаны атаковали враги… Меня убаюкало искусство для искусства, игры воображения… Пусть даже я был уверен в том, что это – действительно живое будущее, однако… не лучше ли было сейчас позаботиться о настоящем?

Она снова услышала мои мысли. И сказала мне:

- Поверь, лучшее, что ты сейчас можешь сделать, это сделать свой небесный остров чуть более приемлемым для жизни, чем та черная головешка, которая у тебя получилась первоначально. Игуанам всё равно не победить небесных людей. Это правда. Просто поверь мне, поверь и всё. Ведь ты видишь собственное будущее. Сегодня четвертая улитка, верно? Но ты смотришь внутрь другого дня. Поэтому поверь в эту грустную правду – игуанам придется уйти под воду. И они уйдут, нарастив себе жабры… Птичьи люди займут город Игуаны, это продлится некоторое время. Не вечно, тут ты можешь быть спокоен… Это всё преходяще… Но сейчас – вот так… Четвертая улитка, попробуй подумать о ней… Что именно для игуан было связано с этим днем? Нечто хорошее? Вспоминай подробности. Тебе это полезно, составитель календаря, ведь тебе и под водой нужно будет продолжать хронику…Ты можешь рассказывать мне, я тебя услышу.

- Четвертая улитка… Ну, я постараюсь. Это день, связанный с театром. Это был очень спокойный день. После работы игуаны шли в кафе есть пирожки с вареньем из лепестков фиалки. А потом – в оперу. Обычно там исполняется что-то совсем прозрачное, акварельное, в духе барокко. Минимальное число актеров. То есть, я хочу сказать, певцов… Ведь это опера.

- Я понимаю, о чем ты. У нас, в леввестрольих норах, тоже устраивают спектакли, только под открытым небом. Среди камней и трав, под звездами. А если учесть, как сильно леввестрольны любят петь… Ну хорошо, опера так опера… Чем еще интересен день четвертой улитки? Вспоминай.

- День назывался перламутровым…

- Потому что…

- Потому что был очень спокойным.

- Да. Что ж… А теперь всё испорчено, так? Теперь перламутровый день будет связан с нападением птичьих людей, думаешь ты? Но ведь если ты хочешь, ты сможешь не связывать этот день с чем-то плохим. Вспомни прежние перламутровые дни, которые успели остаться хорошими. Навсегда хорошими, такими как и должны они были быть… Думай об этом, и при этом вспоминай свой остров.

Я сделал так, как она сказала, и посмотрел в подзорную трубу. Снова увидел придуманный остров, довольно ответливо: бабочек на дереве, рассыпанные канцелярские скрепки на скамейке в парке, маленького клоуна, флюгер на крыше. Мозаика, которой была инкрустирована дорожка, змеящаяся вокруг домика смотрителя, засверкала бледно-зелеными оттенками.

- Ну вот, появился хоть какой-то цвет, - одобрила Мецца. – Теперь бы еще убрать чертополох и сажу в дымовой трубе. Попробуй.

Перламутровые дни часто несли в себе вкус и запах корицы. Ну да, вот теперь-то я точно вспомнил: эти дни начальной улитки еще называются днями «междумирья», ибо расположены они действительно, как бы, немного «между», в промежутке, и стоят, словно неказистая цапля-альбинос, одной ногой в холодных месяцах года, а другой – там, где тепло. Игуаны во время таких вот улиточьих дней чувствовали себя чуть-чуть потерянными, возможно, отсюда и возникло это витиеватое пристрастие к опере. Для каждой игуаны, а не только для худождевателей, арфистов и церемонийместеров при дворе Великого Ывзиря, было важно помнить о своей причастности к чему-то большему, чем ежедневная рутина в виде работы печатника утренней газеты, фасовщика фосфорной соли и тому подобного, утомительного и очень скучного труда. Поэтому вечером четвертой улитки они старательно отмывали свои лапы и хвосты от соленой пыли и пылной сажи. Они повязывали галстуки и бабочки, они наглаживали парадные манишки, шли в кафе есть булочки с корицей, а затем направлялись в оперу. Они делали это почти автоматически, почти против своей воли, потому что усталость сильно мешало, но они продолжали это делать, даже если река Соль сильно разливалась и выходила из берегов, плюясь разноцветной пеной и камешками, выдавливая сонных речных улиток из их заповедных нор.

Я очень старался вспоминать самые яркие,из всех дней улитки, которые только способны найтись в игуаньем календаре.

И всё же чертополох вдоль тропинок и вокруг крошечных лабиринтов из обожженных на огне кристаллов Аддля и маленьких камушков, тот самый чертополох с острыми листьями и мохнатыми цветками-венчиками на толстых стеблях - он как был, так и остался на острове. Он давал много дополнительной мрачности и его было никак не убрать. Мне захотелось добавить еще парочку маленьких призраков, и они сразу возникли - две чепуховины, две седые букли-дукли, два представителя непонятной народности, не то паноптикцы, не то управители дирижаблей сидели у камней, возле ручья. Один из них, увенчанный высокой, но стоптанной шляпой (это выглядело так, словно на шляпу нечаянно наступил какой-нибудь колосс, вроде того, чью статую мы разрушали в сером городе…) курил призрачную трубку. Даже дым, который из нее полуобморочно и лениво струился, и выглядел, и дышал как призрак. Он был прозрачным и одновременно угольно-черным, он имел кисловатый привкус плесени, которая появляется на поверхности старого, давно засахарившегося или прокисшего варенья… Трубка, торчащая изо рта другого призрака, давным-давно погасла, и он сосредоточенно мастерил что-то из деталек, похожих на разобранный гибрид часового механизма и измерителя длины морской волны.

- Ну вот, стало чуть-чуть помягче. Получше. Но только думаю, что дальше колдовать бестолку, - откликнулась Мецца. – Теперь тебе надо вернуться обратно… Ты нужен здесь и сейчас.

Образ созданного мною острова истончился и обмяк, словно мягкие часы, свисающие с деревьев на древних картинах. Помнится, их еще любил Туркиус… Они так ему нравились, что во времена своего худождевательного ученичества он частенько копировал именно эти мягкие часы, а не пейзажи с взрослыми тысячелетними дубами, разрушенными башнями и колоннами, которые наставники обычно рекомендуют копировать всем новичкам.

Я все еще увидел себя внутри магического шара, там была и та кондукторша… Мы летели над городом, довольно низко. Мы перемещались на самыми крышами, едва не задевая печные трубы и антенны для радиосвязи с Великим Чеширским Ывзирем…

День пятой улитки. Встреча тех, кому пришлось уйти под воду. Прощание на Слизнекрылой набережной.

Всё это случилось еще в четвертую улитку, но мне легче было вспомнить об этом уже после..

…Мы смотрели, как птичьи люди убивали игуан.

Птичьи люди действовали так стремительно, так безжалостно, что у игуан просто не было шансов оказать мало-мальски достойное сопротивление.Те, кто успел спрятаться, потихоньку старались добраться до Слизнекрылой набережной.

Кто-то пытался оказать сопротивление, вот только… игуаны не умеют драться…

Я видел, как пятерых игуан захватили в плен… разумеется, если допустимо в данном случае сказать именно так. Я читал, о том, как в древности воины захватывали своих противников в плен. Говорилось там также что-то о кандалах, темных и скользих подвалах. В городе Игуаны нет ни одного такого подвала… У нас нет правила кого-то наказывать. Мы просто не видим в наказаниях смысла. Врагов тоже нет.

Не знаю, почему я вспомнил о том, как древние солдаты берут своих врагов в плен. Но мы точно видели, как птичьи люди связали четырем руки и увели в здание библиотеки.

Я видел это, и трамвайная кондукторша видела тоже, - она сидела вместе со мной внутри магического защитного шара. Она сжалась в комок и горько плакала, уткнувшись подбородком в колени. Птичьи люди увели игуан и скрылись в парадном входе библиотеки… Почему именно там? У меня не было ответа… Откуда я мог знать их мотивы? В городе Игуаны не было тюрьмы, потому что преступников у нас не было тоже… Может, теперь птичьи люди решили сделать тюрьму в библиотеке на Опаловой улице?

...Обычно день пятой улитки связан с тем, что представители разных народностей приходят на ярмарку фосфорной соли. Она проводится у реки Соль. Каждый раз в новом месте – то возле ратуши, то возле Музея Часов, то рядом с Третьесортным мостом. Леввестрольны, грокги, одноухие мукхи, дымные и озерные химеры, простуженные и обогнавшие время ливитоды, грязные паноптикцы – вот разве что великанов я там прежде никогда не видел. Синяя фосфорная соль, фосфорная соль безыдейная, так называемая соль «гримуччи», соль слепого сна - чего там только не предлагалось на выбор почтенной публике… В день пятой улитки драгоценная соль продавалась за большие деньги, предлагалась на обмен и приносилась в дар. Случалось по-разному, но это всегда было обставлено на карнавальный манер – игуаны словно бы хотели сами для себя снизить ценность фосфорной соли…Потому что фосфорная соль – это не товар. Это не абсент, не булочки с корицей… Не бумага для заметок…Грогхи с наплечниками из чистого серебра особенно ее ценили. Они обнюхивали каждый кусок соли с таким самозабвенным видом, что продавцы начинали над ними ухахатываться до витийных колик.

Теперь всё иначе. Пятая улитка – это уже не прежний устоявшийся мир, а нечто совсем новое, то, что происходит с игуанами под водой…

Птичьи люди убивали игуан. Мы, надежно магическим шаром, летели над городом, но мы не могли просто отстраниться от этого и не видеть. Одна игуана, судя по официальной одежде, обыкновенная чистильщица кофейников, попыталась сбросить кожу и уползти в канализационный люк подобно змее. Однако стрела птичьего человека в шлеме, имеющем форму расправленного крыла летучьей мыши, сразила ее прежде, чем игуана сумела это сделать. Стрела пронзила хвост, торчащий из люка. Дворник спрятался в куче старых картонных коробок, но двое птичьих людей ее подожгли… Горели дома и магазины. Спасся ли хоть кто-то? «Многие успели убежать. Ывзирь и почти вся канцелярия уже ушли под воду, - услышал я голос Меццы, которая снова говорила со мной. – Много жертв, но лучшее, что ты сейчас можешь сделать – это поспешить на Слизнекрылую набережную. Я жду. Поторопитесь. Если ты можешь заставить магический шар передвигаться быстрее, просто сделай это...»

Площадь возле башни с часами была залита кровью игуан. Почему я нигде не вижу небесной королевы? Она закована в броню? И стала неузнаваемой? Просто подумать о ней, вспомнить? Может быть, тогда я смогу ее увидеть… Это была странная идея, как многие другие идеи, которые приходят в голову под воздействием фосфорной соли… Вот только сегодня я не ел фосфорную соль. Даже крошки, даже кусочка, который можно увидеть только под микроскопом, каким обычно пользуются вивисекторы, чтобы работать с дербенфлюцами. Что за чушь лезет сейчас мне в голову? Эта чепуховина перебивала даже голос Меццы, голос, убеждающий меня не смотреть вниз и поспешить. Но я почему-то не мог заставить шар лететь быстрее, несмотря на то что авторство этой летающей

конструкции именно мне и принадлежало…Видимо, так пока работала моя магия – есть к чему стремиться… Всё это некстати, совсем некстати… Почувствовать, что я что-то могу в такой неподходящий момент, теперь, когда город атаковали птичьи люди… Смотреть на то, что происходило внизу, под крышами домов, на площадях и узких, уютнозамощенных улочках, было слишком больно… Вот потому-то в голову и лезли иллюзорные мысли о вивисекторах, которые шьют свои поделки в лабораториях… обычно это происходит в безлунные ночи. Не знаю, почему так, но я почти услышал их мысли. Каждый вивисектор старается создать нечто небывалое…Нечто невероятное, то, что поможет замороженному шапито исполнять любые желания… Собственные прозрения удивляли меня, поскольку звучали как полный бред. Но я слушал, шар летел по направлению к набережной, а я слушал, удивляясь – выходил дело, вивисекторы каким-то образом связаны с замороженным шапито? Что ж, это возможно. Я представлял, как вивисектор шьет на своем столе в лаборатории, неспешно кромсает и снова соединяет несоединимое – мертвую птицу, бабочку, змеиную шкуру, глаза совы и сердце дербенлюца… В результате на свет появляется новое существо, гомункул, подходящий экспонат для зверинца шапито. Но подождите, разве в замороженном шапито есть зверинец? Он там нужен? Да, безусловно, также как нужна там ключница со всеми ее заповедными ключами, клоуны Юши и Уши, акробаты и дрессировщики. В зверинце замороженного шапито много диковинок, однако добавить лишнюю никогда не повредит. Поэтому чудесные создания, которые выходят из под «пера» творчески разносторонних вивисекторов, всегда востребованы в шапито. Но подождите, разве там всё не покрыто густым слоем инея? Всё так, но кроме инея и замороженных стен там есть и пудель Инно, и карликовая пума с лисьим хвостом, ушами закоренелого паноптикца-неудачника и пуговицами вместо глаз. Я почти перестал осуждать вивисекторов, я думал - они старались не причинять боли своим пациентам… Они старались, они делали всё, что могли, они, правда, очень старались. Видно, у меня сейчас не в порядке с головой… Точно, я помешался от боли. Я не хочу видеть то, что происходит внизу, я не хочу уходить под воду вместе с другими игуанами, не хочу покидать город. Так не хочу, что додумался до совсем уж потустороннего бреда, до сочувствия вивисекторам… Эти исследователи сидят в своих лабораториях, вертуозно используя пуговицы, ножницы-кусачки и свет синих ламп, чтобы создать всё новые и новые диковинки. Они питают слабость к конфетам-леденцам, использованию ржавых болтов, винтиков и шестеренок, а также к птичьих головам. Да, поверьте на слово, они очень часто используют в своей работе головы мертвых птиц…В это время в лабораториях обычно стоит густой аромат увядающих фиалок, вдобавок еще словно покрытых толстым слоем пыли… Трудно не чихнуть в такой оглушительной духоте… Но чихнуть – это значит безусловно и безоговорочно выдать себя. И тогда вивисекторы и тебя разрежут на части, чтобы использовать в своей работе… Они снимут с тебя ботинки, они срежут с одежды каждую пуговицу, они отрежут твой хвост, они отпилят лапы. Затем они весьма аккуратно и так бережно, что это становится почти трогательным, отпилят твою голову. Правда, об этом ты уже не будешь знать… «Как бы ты не пытался отвлечься, - услышал я голос Меццы, - а уходить под воду всё равно придётся. Это неизбежно. Во всяком случае, пока неизбежно. Это не выбор между да и нет, это просто необходимость. Мне жаль,составитель календаря. Может, тебя утешит, если я скажу, что уйду под воду вместе с вами?» Безусловно, утешит. Шар пролетал над одним из витков реки Соль. О чем ты задумался, спросила кондукторша, дергая меня за рукав плаща?

Ни о чем, ответил я… Мецца уйдет под воду вместе с нами. Это будет трудно, возможно, вообще ничего не выйдет. Как жить под водой? Мы построим там новый город? Или будем прятаться среди камней, голодать, заламывать локти, наносить себе намеренные увечья? Или может, мы будем стараться, помимо вновь выросших жабр, отращивать себе еще и подводные крылья-перепонки на спинах, чтобы можно было плавать как «одноглазая одноногая рыба в воде», согласно простонародной поговорке? А что еще с нами случится под водой? Мы буем шнырять среди водорослей, словно жалкие бесплотные тени, словно дети дождя, и ни у кого из нас больше не будет своего угла? Мы станем бесконечно неприкаянными, небратимо бездомными…

Я содрогнулся от сдавленного внутреннего ужаса… Это ведь еще хуже, чем быть паноптикцем, нищим бродягой, оборванцем. Ведь даже у паноптикцев есть дом, где можно пожарить сворованных на соседнем поле трюфелей и связать шарфик из старой пакли, перекинуться в картишки и шахматы… Я содрогнулс и подумал – вряд ли я смогу продолжать свою хронику в этом чудовищном подводном изгнании. Несмотря на то, что вести календарь – мой долг, я просто не мог вообразить себя сидящим на морском дне и выцарапывать что-то на замшелом, поросшем горькими кораллами камне. Ведь бумага там попросту сгниет, разве нет? А музыка ветра – она невозможна там, на большом глубине…А фосфорная соль? Как игуаны смогут ее используют – она же раствориться в воде, и всё? Может быть, мы всё же не должны уходить, может, игуанам стоит лучше принять бой? Может, раздобыть оружие? Отступить за пределы города и придумать что-то иное?

Столько вопросов, откликнулась Мецца. Вам лучше поспешить, сказала она, и вам с кондукторшей не стоит смотреть вниз, ведь тогда день пятый улитки, который прежде был окрашен в столь уютные тона, всегда будет напоминать вамо смерти… Воспоминание зацепится своими когтями, особенно это касается тебя, хронист, оно будет безжалостным, ты можешь даже сойти с ума, и тогда какой от тебя толк?

Как она может шутить в такую минуту? Она продолжала слушать мою панику, чувствовала ее даже на расстоянии, и на одно короткое мгновение мне даже показалось, что это она силой своей леввестрольей магии, или философией, или прочей внутренней хваткой, подсмотренной то ли у синих чешуйников, то ли у слепырей, то ли у глыбовидок, - мне показалось, что это она силой магии двигает шар, внутри которого мы прятались от резни и летели над город. Она, а вовсе не я. Она снова отправила мне свои мысли: «Хронист, ну какие же дурацкие черно-зеленые нелепости, какие чепуховины приходят тебе в голову! Бумага, которая будет якобы гнить в морской воде, и ты из-за этого не сможешь вести свой календарь? Открою маленький секрет – под водой всё будет не так страшно, как это кажется тебе теперь. Кое-где там будут возведены дома.. Потом игуаны смогут раскопать подводные пещеры, в которых сохранились воздушные пузыри. Затем ваш Великий Ывзирь наколдует еще несколько таких пузырей для тех игуан, кто совсем уж не захочет пользоваться вновь обретенными жабрами… Всё образуется, поверь… И ты сможешь вести свой календарь, также, как делал это на поверхности…»

Мне хотелось сказать ей – какой ужас, мы превратимся в червей? Мы никогда не вернемся домой? Да нет же, вовсе нет, она твердила мне, что постепенно всё наладится, что это изгнание окажется временным. У тебя тоже вырастут жабры, спросил я?

Мецца ответила: да, вырастут. Просто это произойдет не так быстро, как происходит у игуан… Ведь, как ни крути, леввестрольны совершенно не приспособлены к подводной жизни, так уж исторически сложилось. Вот в каменоломнях и даже в пещерах глыбовидок любой леввестрольн на своем месте Но речь сейчас не о том. Всем нам порой приходится порой отказываться от прежней жизни, кому как не тебе, хронист, стоило бы об этом помнить…

Так она бормотала и бормотала в моей голове, а шар всё летел и летел над городом. По моим расчетам, мы давно уже должны были оказаться в месте назначения. То есть, на Слизнекрылой набережной. Вот только…

Что-то произошло с течением времени… Оно застыло как кисель. Засахарилось, словно старое варенье, минуты и секунды прогоркли, а часы приобрели вкус подгоревшей до черноты хлебной корки… Порой я начинал задыхаться от дыма, кондукторша тоже кашляла… Вот внизу мелькнула еще одна петля реки Соль, вот горел мозаичный Дом Канатаходца, из его окон вырывались черные дымные петли, летели обожженные стулья и рамы от фотографий. Вот выпрыгнула из окна поддавшаяся закономерной панике игуана. Никто не мог ее спасти, чего ей было ждать?

А потом я наконец увидел набережную. Десяток леввестрольнов почему-то стояли у выхода в кафе Ом, канцелярские работники (судя по одежде, то были именно они) толпились у парапетов. Потом я разглядел в мешанине игуаньих лиц самого разного цвета, потому что в такой панике каждая игуана меняла цвет кожи по нескольку раз, - я наконец разглядел Меццу. Правее от нее, с печалью вглядываясь в мутные морские волны, стоял сам… Великий Ывзирь? Неужели это был и он, в самом деле он? Я уставился на него, хоть это было и неприлично, я пялился на его долгополые ритуальные одежды, на его бледность, отмечая некоторую церемонность каждого движения, примечая, думая, как бы мне это всё потом в календаре использовать. Неужели он тоже прыгнет вниз? В морскую воду? Этот старик?

Я заметил, как сильно он постарел. Лицо испещряли морщины столь глубокие, что они были больше похожи на трещины в камне, нежели на бороздки в коже. Раньше Великий Ывзирь прятался от подданных где-то на самом глубоком подвальном этаже канцелярий. Что он там делал, никому не ведомо. Читал мой календарь? Я невольно улыбнулся собственным мыслям. Не то чтобы подданные особенно жаждали его видеть… И всё-таки… Сейчас игуаны явно были рады его присутствию. Сколько времени это существо не появлялось на публике? Сто лет? Пятьсот? Две тысячи? У меня не было ответа на эти вопросы…

Сейчас то он появился, и пусть даже он всегда был у нас в городе чем-то вроде игрушки… формальным королем… все же сейчас я поймал себя на слабом чувстве радости. Конечно, это не слишком весомое утешение, то, что Ывзирь спустится в воду вместе с нами, но это немного меня успокоило…

Мы не могли дать бой… Значит, это и правда было решено. Я увидел на набережной, кроме множества игуан, еще и опрокинутые назвничь картины, и раскуроченные мольберты, и коробки с красками. На столиках в летних кафе, брошенных в панике разбежавшимися завсегдатаями, еще стояли чашечки с кофе и полынным чаем, вазочки с цукатами, фужеры с недопитым брусничным вином… Мозаика жизни, которую вот-вот предстоит бросить, рассыпать коробкой пуговиц, раскатившихся по паркету… Я заметил, что несколько игуан как будто охраняют поворот на улицу Горячего Наплыва.

- Здесь установлена довольно слабая, но всё же действенная защитная магия, - сказала Мецца.

Я обнаружил вдруг, что мы с кондукторшей больше не прячемся внутри шара. И что мы больше не смотрим на всё сверху вниз.

Кондукторшу кто-то дружески хлопал по плечу и пытался успокоить.

- Мы на месте, - сказал я. – Мы здесь. И что теперь? Что дальше?

- Вы здесь, и не только вы, - философски заметила Мецца. - Я успела поговорить с…. Кажется, вы называете его Великим Ывзирем, я не ошиблась?

- Он говорил с тобой? – удивился я. – Ты о чем-то его спросила?

- Ну… мы разговаривали… Но сейчас не время для таких вот твоих изумлений. Нам пора, ты здесь… Ты готов?

Мне очень трудно было смириться с тем, что нечто столь эпохальное и странное произойдет именно сейчас. Мы будем прыгать с парапета набережной вниз? Прямо в воду?

Я увидел, что некоторые игуаны уже делают это. Уже прыгают. Даже не попросив о том, чтобы трехъянварский дождь даровал им жабры… Но ведь сегодня и не третье января… В голове клубился сор, обрывки мыслей толпились и мялись, толкая друг друга предплечьями, отдавливая друг другу скукоженные нижние лапы… Почему эта беда случилась именно с нашим городом? Почему почерневшая от злобы небесная королева не напала, например, на город Имаго, думал я? Или на район Стеклянных вокзалов? Вот вивисекторы, размышлял я, наверное, оказали бы более достойное сопротивление захватчикам… Неужели никогда и ничего не будет так, как прежде? И никогда не будет хорошо? Больше никогда? А как же погибшие? Что будет с ними? Как же раненые?

Мы оставим их умирать? Мы просто бросим их?

Следом в моей пылающей от нестерпимой боли голове возникла еще одна мысль: почему здесь, на набережной, нет ни одного врага?

- Доступ сюда им закрыт, - ответила мне Мецца. – Врагам сюда не прорваться. Их стрелы и другое оружие здесь также бессильны. Но знай, это ненадолго. Несколько ваших… ммм… как бы выразиться поточнее… Наши леввестрольны-старейшины назвали бы это магией. Защитной магии. Там, у выхода на улицу Горячего наплыва, ваши маги выстроили невидимую стену. Ну, что-то вроде того. Лучше объяснить не получится. Скажу лишь, что строительство этой стены ушло немало фосфорной соли. Целый стратегический запас. По указанию вашего руководителя… то есть, я хотела сказать… Великого Ывзиря… они забрали всю соль, спрятанную в подвале Музея Картографии. Вот тебе и призраки Дальгофелии, ффф… там говорят обескураженные леввестрольны, когда понимают и видят, что какой-то чрезвычайно важных ресурс, вроде голубых кристаллов либо василисковых волос, расходуется в огромных количествах и в рекордно короткие сроки… Так и было… Я не преувеличиваю. Ваши маги… Ну, или назови их, как хочешь, умудрились за пять минут выкурить несколько филлофернов соли… А это, как тебе, может быть, известно, очень много! Правда, они использовали для этого старинные курительные трубки с длинной шеей, которые были, как я поняла, обнаружены в подвале возле запасов соли, и предназначены прямиком для…

- Подожди, - перебил ее я. – Но если так, то может быть, они смогут и защитить нас от птичьих людей не только тут? И нам теперь нет нужды нырять в море? И что будет с теми, кто погиб? Их ведь нужно похоронить? И с теми, кто ранен? Неужели мы их бросим?

- Ты уже спрашивал об этом, хронист, - устало вздохнула Мецца. – Тут ничего нельзя поделать… Насколько мне известно, трупы твоих сородичей просто как следуют высохнут под жарким улиточьим солнцем. Вскоре они станут лишь летящей по ветру шелухой, сотканной из соцветий истлевшей чешуи… И всё. Я могла бы тебя сейчас успокоить, сказав, что птичьи люди похоронят убитых. Но я не знаю, что будет. Возможно, они сделают это. Чтобы избежать гниения на улицах, возможного распространения заразы, гипотетической эпидемии… А может быть, они ничего не станут предпринимать. Планы птичьих людей мне неизвестны. Может, когда мы освоимся на морском дне, я смогу спросить об этом свои перуанские карты. И тогда… Сейчас – не знаю. Королева решила занять ваш город. Ее небесные острова стали падать на землю, и она подумала, что нужно переместить столицу своей империи в город Игуаны. В дальнейшие ее мысли я проникнуть не могу. Ее мысли словно бы защищает от моего проникновения скользкая черная пленка, воняющая гнилью. Она стала очень злой. Кто знает, что там случилось… Что произошло в ее голове…

Время разговоров ушло. Я видел, как мои сородичи-игуаны один за другим забираются на парапет. Шепчут себе под нос просьбы о трехъянварском дожде, хотя, как по мне, в этом было не больше смысла, чем в заговорах против дыма или холодного ветра, предпринятых горячей зимой. Мы не утонем? Мы не станем призраками?

Я в последний раз оглянулся на город. Здесь почти ничего не было видно - только вереница кафе, магазинчики красок и блинной муки над ними, Музей Картографии, брошенные этюдники. И дым над крышами – но только, увы, не тот дым, который поднимается от кондитерских печей или уютных каминов, пропитанный не гарью, а запахом вкусной выпечки и домашнего тепла. И даже не тот дым, который рождается во время ритуального сожжения павшей листвы. Это был дым от пожаров, который устроили птичьи люди, разгромившие здание канцелярии, булочных и многочисленных библиотек…

Вот и всё, вот и все кусочки мозаики, все частички любимого города, которые были видны отсюда, - а этого слишком мало, чтобы попрощаться.

Несколько игуан уже прыгнули вниз. Они сразу погрузились в мутную морскую воду. Мне показалась, что они ушли на дно… как это говорится в старинных книгах о пиратских приключениях – «камнем ушли на дно».

Потом в воду прыгнул Великий Ывзирь.Следом за ним – еще двое… Одна игуана повязала себе на шею, словно шарф, связку сушеных грибов и четыре пары ботинок на шнурках. Ботинки смогут пригодится там, на морском дне? А грибы? Другая игуана, вся в пятнах масляной краски, что слишком явно выдавало в ней принадлежность к классу худождевателей, сначала столкнула с обрыва трехколесную тележку с тщательно упакованными, привязанными и пристегнутыми к ней беретками, виолончелями, альбомами гербариев, этюдниками и мольбертами, - сначала столкнула тележку, и только потом уже спрыгнула сама. А что еще нужно художнику в море, подумал я? Как знать, а может, он будет рисовать там блеклые закаты, просвечивающие сквозь неумолимую водяную толщу? И откроет новое направление в искусстве?

Какая-то дама в широкополой шляпе со стекянными ягодами на тулье вынырныла из тьмы театрального ателье, прикорнувшего возле башни с часами (часы кто-то остановил, видимо, из неких аллегорических соображений: «Раз мы вынуждены покинуть свой город, нужно, чтобы и время напрочь остановилось…»). Она прыгнула в воду в обнимку со своей любимой швейной машинкой без механического привода…

Кондукторша, вместе с которой мы сюда прилетели, слетела в воду, словно лист с дерева. Мне показалось, что перед этим ее не мучили никакие раздумья.

Пора. Мецца схватила меня за руку и властно потянула… Все смерти, которые мне сегодня довелось увидеть, заново пронеслись перед глазами… Великий Ывзирь уже там, на дне, подумал я. Работники канцелярии, которые будут приходить ко мне за новой порцией игуаньего календаря, тоже… Значит, там теперь и мое место.

- Я должен попросить трехъянварный дождь о жабрах? – спросил я у Меццы. - А ты что будешь делать? Ведь тебе под водой тоже понадобятся жабры, как ни крути?

- Мы что-нибудь придумаем, - откликнулась она. – Но позже. К тому же, сейчас то всё равно нет дождя. Ни январского, ни какого-либо иного. А жаль. Дождь бы погасил пожары… Мне очень не по душе видеть, как горит твой город, хронист.

Я в последний раз оглянулся по сторонам. Слева от нас три игуаны, бормоча себе под нос нечто, смахивающее на заклинания и мольбу о помощи, держались за руки и готовились прыгать с парапета. Справа высокий канцелярский работник с лицом, измазанным чернилами, с размаху зашвырнул в море кожаную папку с документами. Меланхолически хлюпнув, она пошла ко дну, что меня удивило, впрочем, не слишком.

- Сейчас! – сказала Мецца.

И тогда, крепко держась за руки, мы прыгнули…

Глава 41

Шестая улитка, прилипшая к седьмой. Открытая рана. Новые воспоминания и прежние знания

Долгие дни под водой шел дождь… Что же касается игуаньего календаря, то я упорно продолжал объединять всё это время в шестую улитку. Ну, возможно, еще прибавляя к ней седьмую… Мне не хотелось делить пустое, предельно безрадостное время на дни…

В памяти зиял аккуратный и при это совсем непреодолимый провал. Что случилось после того, как мы с Меццей безоглядно прыгнули с парапета? Этого я не помнил, но помнил о нападении птичьих людей. Отлично помнил о том, сколько игуан погибло от их стрел. Пришлось покинуть город… А сейчас… Павшие… Лежат там под дождем – сама мысль об этом была словно зияющая рана.

Я очнулся далеко не сразу… Я лежал в темноте, стараясь постепенно ощупывать лапами то, что меня окружало. Тихо позвал Меццу. Она не ответила, но рядом со мной явно находился кто-то… Было очень трудно дышать, и лишь через несколько часов я понял, что теперь я дышу… водой?

Шестая улитка…последнее время и мне, и всем моим собратьям, пришлось пережить немало горестей, и всё же мне никогда не забыть тебя… Шестая улитка, с ее селедочной безрогой головой, змеиной чешуей поверх традиционной скорлупки, лисьим хвостом и угрюмым выражением лица, навсегда замерла такой, бесконечно и невероятно медленно ползущей по склону моего воображения. Шестая улитка оплакивает погибших…

Несколько дней подряд шел дождь. Это звучит абсурдно, скажете вы. Как так? Как под водой возможен дождь? Но тем не менее, так всё и было. Я потихоньку начинал вставать с постели, потому что мог дышать – видимо, жабры всё-таки заработали как надо, стали пропускать воду, несмотря на постоянную боль, которую я ощущал. Нужно было понять, где мы все оказались, как-то освоить окружающее пространство…

Некоторое время я мог оставаться один – блуждал в чем-то, что, вероятно, было комнатой… Возможны ли комнаты на дне океана? Я слышал некий звон, похожий на миловидную, неяркую, весьма корректную музыку. На лицо опускались медузы, но это воспринималось спокойно – как если бы я был на поверхности, и на меня садились ночные мотыльки и кровососущие этры, которые так любят грызть шерстяную одежду. Постепенно я научился различать предметы вокруг себя… Одеяло – оно было мокрым, насквозь, и это казалось ожидаемым в толще воды… Какая-то неведомая сила прижимало его к кровати – моей кровати? Я никак не мог забыть трупы игуан на улицах города. Что там сейчас происходит? Может быть, там идет дождь? Прибил ли он пыль?

…Почему-то, представляя игуаний город, я сейчас видел проспекты, совершенно пустые, огороды и палисадники, сплошь заросшие сорной травой. Я с легкостью мог вообразить себе на таком фоне изголодавшийся призрак кошки, потом - призрак дворника. Окна домов были заколочены, ставни плотно закрыты. Кое-где – разбитые витрины. Где-то – следы пожарищ… Я знал, что всё не так, что это – лишь плоды моего воображения. Небесная королева не для того захватила город, чтобы оставить его полностью пустым… Скорее всего, она создавала новую империю. Вместе со своими приспешниками. Теперь там всё совсем иное, непривычное… А главное – там всё чужое.

Одеяло было мокрым, я уже говорил… Среди водорослей и стояли, и плавали, и просто висели в воде различные вещи. Призрак маленькой печатной машинки, старый маскарадный костюм, набор прищепок для белья, противождевой зонтик, рыбий скелет, замурованный в стеклянной банке. Кто оставил всё это здесь? Я не мог вспомнить… Мне было трудно даже дышать, не то что думать… А ведь мне необходимо было перерабатывать воду своими вновь обретенными жабрами… Кто бросил здесь все эти вещи?

В конце концов, когда я понял, что всё-таки могу дышать – пусть даже дышать водой – мне помогла простая логика. Это игуаны, мои собратья по несчастью... Например, я вспомнил эту коробку с красками. Совсем недавно я видел такую же на Слизнекрылой набережной. Видимо, кто-то бросил ее вниз.

Однако… У нас больше нет набережной. Эта мысль причиняла сильную боль. Страдание, несопоставимое с трудностями, которые были связаны с добычей из воды полезных веществ. «Твоя душевная тоска постепенно утихнет», услышал я чей-то мысленный голос. Увы, это был кто-то из моих сородичей, а не Мецца. Где же она? Ведь мы прыгнули в воду вместе?

Я отправился ее искать. Печать об утраченном городе зияла в сердце открытой раной. И я понимал – на этом месте, столь обильно политой игуаньей кровью, будет возведен храм, исполненный множества сложных и мрачных ритуалов… Отныне моя душа станет чем-то похожа на безногую калеку… Наш добрый и такой уютный город. Его нужно вернуть. Но сначала я найду Меццу…

Меня удивило, что я могу как плыть довольно близко от морского дна, усеянного камнями и сброшенными в эту бездну вещами, так и ходить здесь, точно также, как мог ходить на поверхности. Но удивление это было слабым, как шепот, оно никак не задело мои эмоции. Разгуливая тут, в нашем вновь обретенном игуаньем море, я замечал подобия жилищ-хижин со множеством отверствий, надо понимать, служившим окнами и дверьми. Кто может жить среди такого бессмысленного нагромождения предметов? Мои собратья? Которые как раз и бросили их в море?

Скоро я увидел одного из своих. Он сидел на камне и задумчиво вертел в руках нечто, похожее на геометрический градусник, которым на суше можно измерять силу и направление ветра.

- Где мы? – спросил я его. – Что с нами произошло?

Но, как я не старался узнать хоть что-то, изо рта вырывалось лишь невнятное бульканье. Наконец он указал руками, на которых за время пребывания под водой отросли очень длинные ногти и еще какие-то непонятные, незнакомые мне отростки – он указал в сторону, где над грудой камней возвышалось нечто, похожее на здание со множеством круглых отверстий и наружных винтовых лестниц, на вид довольно изящных… Кто и когда построил здесь всё это? Древние игуаны? Та община допотопных гигантских игуан, которая приняла решение остаться в море, в то время как прочие выбрались на сушу?

Я видел, как из круглых отверстий подводного сооружения вырываются жадные потоки морской воды. Каким-то не до конца ясным образом мне удалось почувствовать, что Мецца где-то там, внутри. И это несмотря на то, что мне никак не удавалось проникнуть в ее мысли, а она отсутствовала в моих. Мне нужно попасть туда. Нужно подняться по лестнице – и тут, не успев подумать об этом, я осознал, что лестницы мне не нужны. Они носили скорее декоративный характер, потому что теперь я мог не только ходить, но и плавать... Плыть было гораздо удобней, чем подниматься по лестницам привычным мне прежде способом.

Я знал, что именно там, в том здании, находится и Великий Ывзирь, и еще кто-то, кто был мне очень дорог. Кто это был? Мне лишь предстояло узнать… Жабры болели уже не так сильно, теперь я мог дышать водой, в прямом смысле этого слова. Я подумал – после таких метаморфоз я не удивлюсь, даже если у меня за спиной вдруг вырастут крылья. Ведь древние игуаны, огромные ящеры величиной с башню Стальных мотыльков в городе Имаго, кажется, умели не только плавать, но и летать?

Я искал нужное окно, плавая рядом с подводным зданием, заглядывая то туда, то сюда.

И наконец понял, что снова способен понимать разговоры. В одной из комнат сидели две игуаны. Одна из них – в кресле-качалке, вторая - на плоском камне. Внутри комнаты свободно плавали колючие на вид длинноствольные водоросли, и я заметил также по меньшей мере трех рыб и одного морского конька, тощего и весьма голодного на вид. Но главным было то, что я услышал, о чем они говорят:

- Важно освоиться здесь как можно скорее.

- Производство фосфорной соли не ждет.

- Это точно.

- Знаешь, сегодня я побывал в настоящей кондитерской! Ты не поверишь… Ее открыл Тумнуссит. Болтают, будто он быстрее прочих нарастил себе крепкие жабры. Уж не знаю, с помощью каких заклинаний и подручных способов он сделал это. Но осуществил, это факт! И в результате очень скоро он почувствовал себя как дома. То есть, как рыба в воде.

- И что ты видел в кондитерской?

- Настоящие ватрушки с цукатами! Ты можешь в это поверить?

- Разве их можно печь под водой? Куда же в таком случае исчезнет дым?

- Меня волнует другой вопрос – куда исчез наш составитель календаря?

Я был изумлен – они что же, говорят обо мне?

Течение уже несло меня дальше. И вот, сквозь другое отвестие в стене, которое язык просто не поворачивался назвать окном, я увидел еще более сюрреалистическую картину.

Сначала в глаза бросилось нечто вроде плаката на стене, если только эту неровную поверхность, обросшую кораллами и прочими щетинистыми растениями, можно было назвать стеной. Мерцающие краски всего этого природного декора сияли ярко, но в то же время расплывчато – ничего подобного я прежде не видел. Но плакат… Он выделялся на этом прекрасном фоне своей выдающейся, фантасмагоричной жестокостью. Это было нечто… ну, что-то вроде анатомической таблицы, изображающей синего чешуйника в разрезе. Каждая деталь тела чешуйника была открыта миру в своей вопиющей, ужасающей наготе, а также надписана, снабжена сносками и примечаниями. Я видел почки и печень, сердце, сжимающееся в неспешном биении и истекающее кровью. У ног чешуйника, с их тонкими до прозрачными щиколотками, стояла тарелка с супом, а под ней надпись – «пятничный украденный бульон с клецками». Мрачный плакат вызвал у меня приступ тошноты, я громко закашлялся и выдал тем самым своё присутствие.

Одна из игуан меня заметила. И заявила буднично, словно ничего и не случилось:

- А вот и составитель календаря. Гляди-ка, Гонц, он очнулся! И он уже может плавать! Не пугайтесь, уважаемый! Смотрю, вы рассматриваете наши скромные декорации. Это просто анатомический атлас, который притащил в город Игуаны один из паноптикцев. Никогда не понимал их страсти к воровству… Но

это ведь обыкновенный атлас, а не алмаз или рубин. Ничего особенного. Сегодня шестая улитка. Как скоро вы… ммм… снова возьметесь за дело? То есть, - будете ли вы опять… вести игуаний календарь?

Я не сразу осознал, что он обращается ко мне…

- Календарь? – мой собственный голос показался бородатым, хмурым незнакомцем, словно явился откуда-то очень издалека. – Да, смогу возобновить. Думаю, да. Но сейчас мне нужно найти…Очень нужно найти

- Великого Ывзиря? – перебил меня тот, кого, видимо, звали Гонц. – Говорят, он пребывает внутри изрядной дозы Ысти. Буквально плавает в ней… Приближенные рассказывали мне, что он в ней – словно оса в круглой банке. Плавает и светится, а душа его плачет. Предлагаются разные способы, как это можно исправить. Приближенные Ывзиря ломают свои мудрые головы, уж ты мне поверь… Неизвестно, что с нами будет дальше. Как именно будет развиваться цивилизация игуан? Будем ли мы просто жить в этих давних подводных постройках? Будем ли мы строить здесь лабиринты? А может, построим нечто вроде железной дороги, которая будет соединять пункты А и Б?Достоверно я тебе сказать не могу, но ты вполне можешь использовать эту информацию в своем календаре. Только вот относительно чернил… У тебя есть водостойкие чернила, хронист? Такие сильные и настолько подгоревшие, что их не растворяет даже едкая вода морского придонья. Что ты говоришь, извини?

- Я ищу свою подругу, - сказал я.

- Если ты говоришь о леввестрольне, то… ммм… она точно находится там, наверху. Тебе просто нужно плыть. Нужно подняться чуть выше, и тогда ты непременно ее обнаружишь. Ей сейчас не очень нужны посетители, ну, впрочем…

И он замолчал.

Нужно было плыть наверх, но этот плакат с синим чешуйником, ужасный до дрожи и до такой запредельной степени, что я снова, впервые за долгое время, изменил цвет. Моя шкура приобрела тот дёрганый и нервный оттенок ржавчины на железе, меди и старых кирпичей, который многие игуаны принимают лишь в сложнейшие периоды жизни. Такой терракотовый оттенок бывает у игуан, страдающих от хронической бессонницы и ночных кошмаров. И я спросил у того, кто сказал мне о Мецце:

- Ты вел речь о том, что мы, игуаны, навсегда останемся тут. Под водой… Раз уж разговор о железной дороге зашел?

- Я советую тебе сначала придти в себя, хронист. Тогда от тебя будет больше проку.

- Я уже пришел в себя, - ответил я. – Железная дорога под водой… Это звучит очень необычно. Почти нелепо. Слово «лабиринт» мне нравится больше.

Я представил себе нечто похожее на лабиринты Стрекодельфии… Я почти видел это – каждый из них был уникален. Почему я о них знаю? Откуда? Неужели открывшиеся жабры открыли во мне новые способности? Пробудили давно забытые воспоминания? Не может быть…Откуда это? Ведь я никогда не был в Стрекодельфии… Я слышал о ней, это правда, но не мог знать никаких подробностей. А сейчас, только закрыв глаза, я увидел лабиринт с часами – увидел площадь и башню с витиеватым часовым механизмом, керосиновые лампы и ветки лаванды в узких окнах часовых мастерских. Я помнил такие подробности, которые просто нельзя придумать – видел пылинки, висящие в ласковых солнечных лучах, слышал, как кто-то (да нет, я по какой-то необъяснимой причине знал, что это не просто кто-то, а чудаковатый стрекодельф по имени Офли, любитель катания на одноклесном велосипеде и починки старых ветроловов) играет на лютне. Звуки сложной мелодии струились в воздухе, растекались и млели, смешиваясь с ароматами ванили и карамели из соседней пекарни. А вон там, в том маленьком киоске с симпатичным круглым окошком, похожим на иллюминатор старинного корабля, продавались бумажные схемы-ориентиры. По которым легко можно было добраться из лабиринта часов в лабиринт насекомых. Их продавал не стрекодельф, потому что ни одному стрекодельфу не усидеть на месте больше пяти минут. Продажей занимался робот с имитацией стрекозьих крыльев на плечах и крабьими клешнями вместо рук. Я помнил столько подробностей об этом самом лабиринте часов, я помнил, что робот-крабьеклешник изрядно заржавел и скрипел, как столетний старичок, особенно при юго-восточном ветре. Скрип клешней, протягивающий мятый и пахнущий мятой и машинным мылом свиток со схемой. Как пройти в лабиринт насекомых, спрашиваю я? Но зачем мне туда? Я ведь отлично помню, что мне там делать нечего, там кругом печенье, слишком много рыболовных крючков для ловли ночных бражников, пылесос, швейная машинка с ножным приводом, сито для сцеживания воды от спагетти… Словом, всякая всячина. Лыжи, потерявшиеся дверные ручки из вишневого дерева и меди, и главное, невероятное число живых и опочивших насекомых – пчелы, дутлли, дербенфлюцы, пауки, бабочки, личинки моли, стрекозы и бреттифл. Они часто залетают в рот тому, кого угораздит заблудится в этом лабиринте. Насекомые не выбирают вас в качестве жертвы или приманки, они просто хотят поиграть, вот и всё. Конечно, это касается лишь живых лабиринтных насекомых, мертвые лежат себе спокойненько… Я вспоминал всё это и думал – откуда я знаю столько всего о Стрекодельфии? Неужели это всё, потому что у меня отрасли жабры? Мецца бы всё прояснила, думаю. Мои мысли опять вернулись к ней. Сейчас главное – найти её…

- Если тебе нужно, просто иди дальше… Мы не знаем пока, надолго ли игуаны застряли тут, под водой. Может, мы и вернемся в свой город… ну, когда-нибудь. Но пока нужно налаживать жизнь тут, уважаемый хронист, нравится тебе это или нет, - сказал тот самый, назвавшийся Гонцем. И добавил:

– Можешь взять эту страницу из атласа с собой. Нам она не нужна. А тебе, может быть, пригодится. Мы видим, как ты на нее смотришь. Тебя явно привлекает это изображение… чешуйника в разрезе.

- Хорошо, возьму. Мне нужно двигаться дальше, - сказал я, удивляясь тому, что говорю словно сумасшедший робот. – Так что я вынужден вас покинуть, спасибо, что объяснили мне хоть что-то.

И он сунул мне в руку плакат, сорвав его со стены. Изображение сидело на поверхности плаката очень крепко, так, словно и не провело время в воде. Краски были яркими до истошности. Придется к этому привыкнуть, подумал я.

- Так у тебя есть необходимые чернила? – неожиданно добавил Гонц. – Мы можем сказать, где их достать. Спроси русалку-плывунца, ты сможешь увидеть ее, если поднимешься чуть выше. Если дать ей немного смородины, то она с удовольствием поделится с тобой своим чернильным запасом. Он хранится в круглом пузырьке у нее на шее, этот запас, я сам видел. Уж можешь мне поверить, незабываемое зрелище. Правда, сейчас они зашивают ей рот… Что, Дейтс? Не говорить ему пока? Он сам это увидит? Ну хорошо. Ладно. А вот относительно чернил ты всё же подумай, хронист. Они должны быть синими. Ты понимаешь, «как следует» синими. И главное, чувствуй раскрепощение. Пусть оно присутствует, хронист. Просто плыви по течению…

- До свиданья… - только и мог сказать я. – Теперь я чувствую себя гораздо увереннее. Но мне нужно…

Они оба только махнули мне на прощанье, давая понять, что больше меня не задерживают.

Я смог двигаться дальше… Это было трудно, и не знаю, как это было лучше назвать – плыл я или летел? Он сказал о русалке-плывунце, но я не имел не малейшего представления, что это… Кто он, этот плывунец? Он? Или она? Не важно… Главное, что где-то там, наверху, прячется Мецца… Нужно торопиться… Чернила… Я это запомнил… хотя, если судить по плакату с синим чешуйником в разрезе, многие краски и надписи отлично сохраняют свои свойства в этом нашем новом, подводном, мире. Зачем мне какие-то особенные чернила? Разве я не смогу вести свой календарь с помощью самых обыкновенных? Но потом я вспомнил, что пока у меня нет никаких…

Я двигался вверх, пока не встретил еще пару окон. Те комнаты оказались пустыми. Еще выше, в третьей комнате, кто-то сложил неуклюжую на мой вкус пирамиду из камней. Какое уж тут производство фосфорной соли, подумал я… Мы возвращаемся назад, в давно забытые времена, к первобытному варварству…

И тут, поднявшись еще выше, я наконец увидел свою подругу. Она лежала по матрасе, прямо на камнях, вокруг нее стояли несколько игуан, - кто-то молчал, печально склонив голову, кто-то плакал…

- Мецца, ты в порядке?

Я приблизился, я не слышал ее мыслей, но она дышала. Она могла дышать. Она больна?

Восьмая улитка. Русалка-плывунец, призраки и синий чешуйник

В тот день она так со мной и не заговорила. Ей было слишком плохо.

Игуана в костюме ловца рыбы не стала держать меня в неведении относительно происходящего. Она сказала:

- Леввестрольну - не место под водой, ты же понимаешь…

- Что с ней?

- А сам не видишь?

Я молчал.

- Она не может дышать. Ей очень трудно, - сказала игуана.

Из полуоткрытого рта Меццы торчала уродливого вида трубка, приделанная к какому-то гудящему аппарату. В свою очередь прикрепленному к большому серому камню.

Самой плохой новостью было то, что я совсем не слышал ее мыслей. А она не присутствовала в моих.

- Нам некуда торопиться. Мы здесь надолго. Поэтому есть время, чтобы что-то исправить и заодно придумать, как лучше поступить. Ты хочешь спросить, выживет ли она? Она ведь тебе очень дорога, так? – спросил ловец рыбы.

- Выживет? Всё настолько серьезно? Здесь есть врач? Кто вы? Вы способны ей помочь?

Волны паники накрыли меня подобно неудобному плащу с шершавой коркой грязи поверх ткани. Я скукожился. Я почернел, словно дотла сгоревшая шкварка.

- Не беспокойтесь, - сказал второй, высокий, словно до предела вытянутый в длину гвоздь с плоской шляпкой. – Мы о ней заботимся. Ее жизни ничего не угрожает. Как говорится, это если рассуждать всерьез. Но для того, чтобы у нее выросли жабры или их подобие… нужно, скажем так, чтобы… правильно сошлись звезды. Правильная температура воды, необходимый расклад карт, которые она любила. Да, мы говорим о перуанцах. Мы знаем о картах. Старенькая, потрепанная колода спокойно лежит у нее в кармане, не беспокойся. В этом смысле всё в порядке. Но что касается процесса вырастания жабр. Тут нужен порядок. Необходимо пошаговое развитие. Взвесить все «за» и «против». Для леввестрольна вода здесь слишком соленая, возможно… Полностью я в этом не уверен… Надо пробовать различные сочетания в лечении. Видишь? Вот, посмотри…

Маленьким острым предметом, похожим одновременно на школьную указку и градусник с частыми делениями, он показал на кожу Меццы. А именно - на нежное местечко у основания шеи. Слева, там, где ее всегда такая ярко-голубая кожа, выдающая чистую леввестролью породу, становилась по необъяснимой причине чуть темнее, я увидел уродливое отверстие. Оно было похоже на ржавую, колючую розу с обгоревшими до прозрачности лепестками. Что ж, выходит дело, жабры у нее отрастают именно так. Так болезненно, так уродливо?

- Мецца, - тихо позвал я.

Ее бархатные веки, покрытые тончайшими татуировками, слегка дрогнули. Мне хотелось прильнуть к ней, обнять ее, прижаться, даже встряхнуть, такой невыносимой для меня оказалась ее неподвижность. Но глаза Меццы так и не открылись.

- Кажется, она слышит тебя, хронист, - сказал тот, что был похож на ловца рыбы, с ног до головы увешанный крючками, кусочками битых зеркал, мармышками и лесками. – Ей явно лучше… Не волнуйся так сильно. В других комнатах ты увидишь немало интересного… И ты сможешь описать увиденное в своих хрониках. А она пока… пусть она отдохнёт. Эти жабры, которые ты видел – они отрастут, будь уверен.

- Это жабры? – уточнил я. – Это и впрямь жабры?

- Мы предполагаем, что это жабры. Они должны были стать двусторонними, но у Меццы они прорезались, как ты видишь, только с одной стороны. Но это ничего.

- Это не страшно? Она выживет? Здесь, под водой, есть другие леввестрольны? Они выжили? Кто-нибудь из них еще прыгнул?

- Слишком много вопросов, составитель календаря. Чересчур. Успокойся. Могу сказать одно – здесь нет других леввестрольнов. Здесь, поблизости, во всяком случае… Возможно, на верхних этажах, там, где скрываются приближенные Великого Ывзиря. И прочие канцелярские работники. Там, может, и есть другие леввестрольны. Но мне об этом не известно. Мы вот спасаем ее, ту, которая есть здесь. Вижу, ты еще не вполне освоился. Чем выше к морской поверхности, тем светлее. Поэтому многие игуаны стремятся, фигурально выражаясь, свить своё новое гнездо как можно выше. Здесь не слишком много скал… Но ты спросил о леввестрольнах. Я не видел. А ты видел, Грэтт? Тоже нет. Конечно, может, многие из них прыгнули, спасаясь от обезумевших птичьих людей. Допускаю, ведь леввестрольны любили проводить время на Слизнекрылой набережной. Болтать с худождевателями, и чобы время при этом текло неспешно и аккуратно, как струйка глазури, стекающая на правильный пирог. Так что, куда им было деваться? Выбор-то был невелик – либо вместе с игуанами прыгнуть с парапета, либо погибнуть от стрел птичьих людей… И тем не менее, пока нам не встретились другие. Допускаю, они могли утонуть. Но ведь и тел тоже нет. Впрочем, не стану тебя пугать. Пока… пока мы нашли только ее. И мы помогаем ей. С жабрами есть проблема, но мы надеемся, что всё наладится. Да, наладится.

Не удивительно, что после такоих слов я продолжал беспокоиться.

- Прогноз хороший. Просто времени на это уйдет чуть дольше… Многое нужно будет исправить. Ты еще можешь как следует рассмотреть свои карты, поверь.

- Как вас зовут? – спросил я у него. – Кто вы? Я могу вам доверять?

- Меня зовут Улна, я сын одного из лучших врачей города Игуаны. Не волнуйся, хронист. Я присмотрю за ней… Это ведь Мецца, так? Ее зовут Мецца, я прав?

- Откуда вам известно ее имя?

- Когда она оказалась под водой, с ней был кондуктор трамвая, который назвал ее по имени. Ну а то, что она – леввестрольн, это и так видно невооруженным глазом. Итак, что будешь делать теперь? Ведь ты не станешь сидеть тут и ждать, пока у твоей подруги отрастут новенькие жабры? Это лишнее. Можешь пока пойти и осмотреться…

- Осмотреться? Где осмотреться?

- Здесь, вокруг. Она останется тут. Она никуда не убежит, если ты волнуешься об этом…

- Значит, осмотреться…

- Да, это необходимо, если ты хочешь вести календарь и дальше. Тебе нужно многое тут увидеть. Считай, что это распоряжение Великого ЫВзиря. Здесь, под толщей океанской воды, одна игуана лучше чувствует другую игуану, чем это было на поверхности. Ты и сам это поймешь, составитель календаря, когда проведешь здесь побольше времени и привыкнешь. Хотя в этом плюс нашего пребывания тут, хотя бы в этом.

Мне хотелось возразить, хотелось сказать – какие еще плюсы? Какие могут быть плюсы в том, что мы потеряли своей город? Возможно, навсегда. Но вслух я сказал только:

- Мы потеряли город Игуаны…

- Сейчас тебе лучше найти чернила. Если ты хочешь помочь своей подруге, постарайся найти чернила, чтобы возобновить свои календарные записи, это важно. А еще – попробуй найти немного черники. Нам кажется, что ее запах поможет Мецце прийти в себя. Вновь обрести сознательное положение в новом хрупком мире. Конечно, чернику здесь, внизу, в этом новом подводном мире, достать достаточно сложно. Но ты всё же – не кто-нибудь, а составитель Календаря, у тебя есть шанс встретить канцелярских работников, у которых для Великого Ывзиря припасено много такого, чего нет пока у обыкновенных игуан – абсент в бутылках для гашения всей и всяческой Ывсти. Может, у них и черника есть, ты спроси тогда – скажи, что она нужна тем больным, кто никак не придет в себя. Ну и еще – мы считаем, что тебе неплохо будет прогуляться.

- Прогуляться? – спросил я. – Чтобы найти чернику?

- Не только. Прогуляться можно и просто ради самой прогулки. Почему бы и нет? Чтобы осмотреться. Увидишь много интересного, если повезет. Например, в соседней комнате сидит русалка-плывунец. Держу пари, ты еще не видел ничего подобного. Тебе это пригодится впоследствии, уж ты поверь.

- Плывунец?

Я совсем растерялся.

- Сходи, прогуляйся, - продолжал настаивать врач. – Твоя подруга под надежным присмотром, поверь. Она всё равно будет ощущать твоё присутствие, знать, что ты неподалеку. Мы тебя позовем. Мы тебя обязательно пригласим, когда она придет в себя.

- Придёт в себя?

Я осознавал, что повторял за ним, как механический робот города Имаго. Но не мог ничего поделать, чувствовал себя потерянным. Он ответил, очень спокойно, так, словно его совсем не удивляла моя заторможенная тупость:

- Разумеется. Конечно, она придет в себя. Наши приборы говорят, что это случится довольно скоро…А ты пока найди плывунца…. И если тебе повезет, ты увидишь еще и призраков.

- Кого? – изумился я.

- Ты увидишь тех игуан, которые последовали за нами в воду. Не самих игуан - их призраков. Вот только не стоит бояться…

И вот тогда я решил ненадолго покинуть Меццу. Почему-то, по какой-то необъяснимой причине я обрел уверенность, что с ней всё будет в порядке. А на призраков мне хотелось взглянуть. Хотя бы ради календаря. В конце концов, это ведь мой долг....На круглой пятиногой табуретке возле окна сидела русалка-плывунец.

Ничего подобного я прежде не видел даже в книгах, хотя зачастую и попадались иллюстрации с изображением весьма необычных существ.

С виду плывунец была похожа на нас, игуан. Те же широкие плечи, удлиненные черты лица. Та же чешуя и жабры. Впрочем, я не думаю, что ее кожа и чешуя обладали игуаньей способностью изменять цвет. Нужно было подождать, чтобы это проверить.

Чешуя и жабры – это было не всё. Ее естественность пребывания в подводной среде необычным образом сочеталась с ее хрупкостью, ну и хвост плывунца тоже зацепился за остатки моего измученного воображения – длинный, изогнутый, словно стеклянный на вид, он жил отдельной собственной жизнью.

Однако, меня удивил даже не столько сам вид этого подводного создания, сколько его неподражаемое спокойствие. Особенно если учесть то, что проделывали с этой русалкой.

Ее руки слегка дрожали. И всё же, нельзя не отметить, что связаны они не были, - ни веревкой, ни цепью. Они оставались свободными. Увидев меня, русалка вытаращила глаза, словно хотела сказать мне что-то. Ее радужки были искрящиися и холодными, казалось, о них можно уколоться.

Сказать она ничего не могла — две игуаны торопливо зашивали ей рот с помощью большой штопальной иглы и катушки толстых серых ниток. Когда я это увидел, то невольно себя ущипнул, чтобы проверить — не уснул ли я снова? Не потерял ли сознание?

- Зачем вы это делаете? – возмущенно спросил я. – Зачем вы ее мучаете?

- Мы всё угли, мы произвели анестезию, всё по-осеннему, всё с чистым использованием листьев и тумана, всё как нужно, - ответил один из мучителей. – Вы, пожалуйста, так не волнуйтесь. Это делаетсяс важной целью - надо, чтобы она перестала петь. Ее пение привлекает призраков, а их тут итак достаточно,

- Кажется, ей очень больно, - не унимался я.

- Там есть еще одна, - ответил тот, который уже почти закончил зашивать ей рот. – Можно поговорить с ней, и она точно объяснит: они сами нас об этом попросили.

И он кивнул на угол, где мерцало крепкой старинной вышивкой нечто вроде ширмы. Я отодвинул в сторону это шаткое сооружение и увидел, в самом деле, еще одного плывунца.

У этой рот еще не успел подвергнуться насильственному зашиванию. Поэтому она не выглядела такой страдающей, как предыдущая. И она, действительно, могла говорить. И она заговорила:

- Не думай, это и правда так. Они тебе не соврали. Мы в самом деле попросили твоих родичей о помощи. Мы в самом деле слишком много поем. И наши песни приносят вред. Нужно было зашить некоторым из нас рты. Не думай, что вы превратились в вивисекторов. Это вовсе не так… Совсем не так. Мы согласились на это добровольно, потому что призраков тут порой собирается больше, чем морской соли… И время начинает рассыпаться, когда всё происходящее настолько неправильно. Вы думаете, мы, плывунцы, не чувствуем, как падают небесные острова? Нет, мы всё чувствуем. Мы знаем. И нас это очень огорчает. Да, мы живем под водой, но это не значит, что мы находимся в изоляции. Всё взаимосвязано. Всё пребывает в согласии либо в войне друг с другом. Вы, игуаны, зависите от птичьих людей и паноптикев, паноптикцы не мыслят своего интеллектуального развития без глыбовидок в их осторожных скорлупках, а история плывунцов накрепко приклеена к истории слепырей и синих чешуйников. И это не взирая на то, что мы способны жить лишь под водой, а синие чешуйники – сплошь на поверхости…

- Ты красиво говоришь, - перебил ее я. – Как же ты можешь всерьез желать, чтобы тебе зашили рот? Ведь после этого ты говорить будешь уже не способна?

- Пусть твои сородичи зашьют рот, я не против, - сказала русалка. – Посмотри сюда.

И она махнула своей коротенькой, но изящной шестипалой ручкой куда-то в сторону, где я увидел подобие то ли шкафа, то ли серванта для хранения посуды. Только ни чайничков, ни тарелок там не обнаружилось.

- Как раз тут они и прячутся, - заявила она. – Прячутся и вьют свои энергетические веревки.

- Веревки?

И я увидел их. Поначалу было сложно осознать бесспорный факт их реальности, потому что они выглядели как что-то слишком прозрачное. Словно сгустки дыма в воздухе или блеклые разводы краски, растворенной в воде.

- Именно наше пение привлекло сюда ваших друзей, - сказала она. – А это не дело. Призракам – место в Дальгофелии. Эта страна (или, возможно, этот город с крепкими чешуйчатыми стенами, мы не знаем точно) предназначена для призраков. Исключительно. Другие – глыбовидки, леввестрольны, огневики и громлы – в Дальгофелии просто не выживут. Это территория призраков, и только призраков. Им там не просто место, им там – самое место. И если призраки и привидения не попадают туда сразу, то потом им очень трудно помочь. Их нужно провожать. Для того требуется запеченная кровь и лимфа свежего синего чешуйника. Атлас, изображающий синего чешуйника в разрезе – зрелище само по себе довольно жуткое, тут уж не надобно никакое, даже самое быстрое, чиханье, никакие видения из прошлого и никакие инструкции. Уж ты бы, хронист, должен это знать. Посколько держишь это анатомический атлас в своей руке, пусть даже свернутый в трубочку. Все ингредиенты, связанные с синими чешуйниками, чрезвычайно трудно достать. Не стоит и договариваться с поставщиками, которыми почти всегда бывают спятившие осьминоги, придонные капитаны пиратских подводных лодок (о, у вас, новоявленное поселение игуан, еще будет возможность с ними встретиться, уж ты мне поверь) и прочие многочисленные многочисленные мошенники, нечистые и на руки, и на ноги.

Мне захотелось сказать, что Мецца была наездником синего чешуйника когда-то давно, а значит, располагала какими-то камерно-театральными сведениями об этих существах. Но Мецца лежала без сознания, хрупкая и беззащитная как овощ, лежала и отращивала жабры. Сейчас явно было не время для бесед о Мецце, не время для бесед о синих чешуйниках. Может, когда-то время придет, и мы сможем посвятить изучению вопроса о чешуйниках день, а то и два. Но не сейчас. Поэтому вместо того чтобы говорить о Меццуе, я задал совсем другой вопрос.

- Плывунец, что ты несешь? Это игуаны? – спросил я, хотя никакой нужды в этом вопросе не было.

- Это те, что погибли. Будут и другие.

За спиной у меня кто-то тихо, деликатно кашлянул. Я оглянулся, вздрогнув, всерьез полагая, что кашляет это новый призрак, но нет. Это оказался еще один «зашиватель», я определил род его «занятий» по катушке крепких ниток в руках.

- Мы пострадали, - сказал я. – Но мне кажется, это не оправдывает подобных действий. Мы не должны проявлять жестокость.

- Говоришь, жестокость? Это не так, - возвразил он. – Мы тут делом занимаемся. – Если плывунец тебе сказал, что для них так будет лучше, так оно и есть. Пусть даже это и выглядит необычно. Но ведь ты и прежде видел немало необычного, разве нет? Вот и сейчас, просто смотри и записывай об этом в свой календарь. А потом зачитаешь леввестрольну, который сейчас лежит там без сознания, подобно дохлой макаронине.

И я стал вглядываться в призраков. На одном была надета длинная рубашка в бледную-коричневую клетку, во рту при этом небрежно торчала курительная трубка, из которой поднимался витеватый дымок, как это и положено приличным беглецам из курительных трубок. Другой, облаченный в плащ и высокие охотничьи сапоги, выглядел не так бледно, но при этом лишился части своего перепончатого хвоста, вероятно, отрубленного с помощью вражеского меча.

По этим призракам было отчетливо видно, как именно каждый из них был убит. Кисть руки у того, кто сидел верхом на шляпной коробке, была пробита стрелой, а у второго, того, что с виду походил на охотника, из-под левой лопатки торчал целый пучок разнокалиберных стрел.

Они давали себя рассмотреть, с достоинством, словно ощущали себя музейным экспонатом. Они делали это охотно, однако и они тоже зеркально вглядывались в меня, что оказалось почему-то довольно неприятно. Как будто они знали больше, намного больше, чем я или кто-либо еще из тех, кому удалось спастись. И знания эти были неприятными.

Когда я понял, что смог рассмотреть их с дотошностью новоявленного классификатора, достаточного, чтобы вставить подробное описание новых призрачных игуан в любой из будущих дней календаря, я осознал и еще кое-что.

У меня открылось второе дыхание. Что будет, то пусть и произойдет, решил я. Пусть случится, что должно. Недостаток вдохновения мне точно здесь не грозит. Если мы сейчас под водой, значит, это необходимо. Плывунцы останутся плывунцами, а что делать с атласом синего чешуйника в разрезе, я, возможно, смогу понять позже. Мецца рано или поздно придет в себя. У нее отрастут жабры... И тогда мы с ней поговорим о случившемся. Вряд ли игуаны останутся здесь на вечно... Когда-нибудь все мы захотим снова выйти на берег. Как знать, может, к тому времени обезумевшие птичьи люди вместе со своей злой королевой покинут город? Ведь такое возможно? Почему нет?

Мне удастся рано или поздно распутать этот клубок непонятных событий. У меня получится. Нужно только не спешить, быть внимательней и чуть больше стараться.

Я спросил у русалки-плывунца, чей рот еще зашить не успели:

- Ты сказала, что они вьют энергетические веревки. Что это значит?

- Сейчас это не так важно, - ответила она. – Как я уже тебе сказала, им не нужно здесь находится. А наше пение их привлекает. Поэтому некоторым плывунцам лучше какое-то время походить с зашитыми ртами. С запечатанной памятью. С запакованной во внутреннюю коробочку душой.

- Подожди… Но я не понимаю…

- Понимаешь, они поют, и сами же от этого с ума сходят. Это, совершенно точно, разрушает их собственный мир, - сказал зашиватель.

Он почти закончил свою нелепую работу, в то время как русалка, которой зашивали рот, покорно ждала, а призраки наблюдали.

- Здесь ведь всё было мирно. Ну, во всяком случае, до того, как мы спустились. Ты спросишь, что произошло? Произошло то, что мы нарушили покой плывунцов и многих других существ, обитающих тут, внизу… Вот мы с тобой говорим о карте слепырей, точней, речь не о карте, а о той вырванной странице из атласа, где был изображен синий чешуйник в разрезе.

- Разве мы говорим об этом?

- Но ведь тебя это тоже интересует?

- Да, мне любопытно. Но сейчас я больше думаю вот о чем – зашивать рты вот так – это же какое-то вивисекторское зверство, разве нет?

- Ты привыкнешь, - настаивал зашиватель. – Так нужно. Это необходимо.

- Почему они на нас смотрят? – спросил я. – Я говорю о призраках. Они испытывают к нам вражбедность?

Зашиватель пожал плечами в ответ, потом сказал:

- Плывунцы считают, что призракам игуан здесь не место. Кое-кто из канцелярских приближенных Великого Ывзиря тоже открыл такие сведения. О Дальгофелии. О том, что призракам лучше уйти туда. Говорят, страна призраков преисполнена красоты. Поэтому, думаю, что нашим павшим сородичам там будет хорошо. Присмотрись к ним, внимательнее них столько материи покоя. В них есть это прохладное, завораживающее бестревожие, а это весьма хрупкая субстанция. Нам же сейчас нужно совсем другое.

Я снова посмотрел в шкаф. Удивительно, но теперь их стало больше.

Сейчас я видел уже целых пять, или даже шесть мертвых игуан, - шестой мерцал, то исчезая, то появляясь вновь. И откуда они взялись только? Как я пропустил? Только что был один, и вот их уже много.

Их вид не хранил в себе не следа плоти. Подобное можно увидеть в очень старых зеркалах – пятна грязи и сырости, отпечатки пальцев самых разных существ, следы дыхания, завораживающая тусклость, отражения отражений, тени теней, и так до бесконечности. У них уже не было лиц. Не было даже хоть сколько-нибудь отчетливых выражений на лицах - были только эти вот зеленые пиджаки, полосатые шарфы, истошно синие куртки. Ну и еще – призраки пахли. От них буквально несло сложным ароматом пригоревших, словно блинчики на сковородке, книжных страниц, разбавителя для красок, пыльного фарфора и засохших листьев.

- Этих призраков нужно отправить в Дальгофелию, и точка, - сказал зашиватель.

- Это правда, - заметил еще один, явно кто-то из лекарей, одетый, однако, в старую форму канцелярского работника. – Они смотрятся здесь очень неуместно. Призракам место среди существ, которые им подобны, разве нет?

И тут я услышал что-то похожее на их мысли.Призраки утратили воспоминания, но не утратили способность думать, а я их слышал.

«Изменения вершатся медленно, очень медленно, неимоверно… - тихо шуршали их мысли. – Но изменения неизбежны. Мы погибли. Но, может быть, наша гибель была не напрасной? Мы не знаем, не ведаем… Здесь, внизу, под водой, всё подчиняется сложным законам, в которых мы мало что понимаем… Есть посказки, куда идти… Всё вокруг нас заткано паутиной, плотной, местами скользкой, местами влажной, в ней застряли крохотные игрушки-автомобильчики на паровом ходу, старые зонты, пуговицы и острые ракушки. Для чего нужны, здесь, в подводном мире, зонты, спрашиваем мы? Нас позвала своим пением русалка-плывунец, может, она знает ответы? Она отвечает, она может говорить, пока ей не зашили рот, при этом ей совсем не больно. Пока мы, новоявленные призраки, выбираемся из липкой паутинной бахромы и учимся заново смотреть, дышать и слышать в своем новом безвременьи, плывунец старается нас успокоить, примирить с тоской по отнятой жизни и одновременно направить, указать дорогу. Откуда эта паутина, спрашиваем мы у плывунца? Нам интересно. Нам не интересны обстоятельства нашей смерти, мы хотим забыть. Это было слишко болезненно – кому-то из нас стрела птичьего человека попала в глаз, кому-то срезали голову, кому-то отсекли хвост. Но нам не любопытно это вспоминать. Это было, и это в прошлом. Мы видим, как суетятся вокруг наши бывшие собратья, которые покинули город Игуаны. Те, кто уцелел. Мы видим, как они восстанавливают силы, учатся дышать под водой, разрабатывать жабры. Они строят кристаллическую решетку, структуру новой жизни вне стен своего тысячелетнего города. Больше не своего. Теперь уже чужого. Мы видим, как они лечат своих больных, прилежно латают раны уцелевших, а потом разбирают документы, раскладывают по коробочкам канцелярские скрепки… Всё идет положенны чередом, игуаны временно обживутся на дне, в этом вынужденном изгнании. Ко всему можно привыкнуть, и к этому тоже, канцелярские работники постепенно наладят работу, а от тоски по городу могут спасти важные дела. Меланхолия – это тебе не маятник на часах, ей можно любоваться, но она не поможет при варке спагетти. Но мы, призраки, - мы существуем параллельно. У нас своя игра, своя работа. С нами говорит русалка-плывунец. Вернее, она не говорит - она поет. Она стремится поведать нам, что не властна над собственным пением. Можно только зашить ей рот, чтобы она прекратила. Мы говорим ей – это отвратительно. Не нужно, пусть говорит. Пусть она объяснит, откуда здесь липкая паутина, которая способна длиться и течь внутри воды? И вот русалка-плывунец заговорила, стала рассказывать, как всё это было с ней, как произошло нечто, объясняющее и пуговицы, и необычное поведение синих чешуйников, и пение, и наличие здесь, под водой, механического паука. Однажды ее поймал цыган из Паноптикума, который рыбачил, забрасывая в грязную реку сеть. Подожди, спросили плывунца призраки, но как ты-то сама умудрилась попасть в грязную речку? Случайно, ответила плывунец. Болезнь, бред, что-то вроде горячки, отравленный грязный чертополох попал ей в рот, и вот она внезапно очнулась, оказавшись в необычном для себя настроении и не на качелях из терпких ярких водорослей и прозрачной зыби, а внутри серого, гнилого, пресного облака. Почему в реке была такая горькая мертвая вода? Она не знала. И как ее вообще занесло в реку? Она попалась в сеть, вместе с двумя хилыми, полуслепыми, медлительными от старости щуками. Она поранила руку об острый край гнилой коряги и еще, пытаясь выбраться из сети, порезала лицо ее металлическими ячейками и сочленениями. Видите этот шрам? Этот зигзаг на щеке?».

Я подумал – я могу слышать мысли призраков, слышать мысли плывунца, но тогда почему я не вижу на щеке плывунца зизгагообразного шрама? Может быть, потому, что такой шрам есть на лице Меццы, и я не могу об этом забыть? И возможно ли, чтобы и у плывунца, и у Меццы были на лицах одинаковые шрамы? Возможно, но маловероятно, и я вслушивался в мысли дальше:

«Итак, цыган из Паноптикума вытащил ее из реки. Он посадил ее в большую стеклянную банку с мутной жидностью, которую назвать водой можно было лишь с очень большой натяжкой. Он стал использовать плывунца как способ заработка, скудного, однако вполне достаточного, чтобы ему хватало на завтраки и обеды. Этот грубиян и грязнуля очень любил копченую сельдь и нарочно ел рыбу на глазах плывунца. Он возил банку с русалкой по городам и весям, показывая ее на ярмарках досужей публике. Во время вынужденных в пути остановок он насмехался над своей подопечной, пил горький эль и сине-зеленый абсент. Однако Ысть его почему-то никогда не настигала.Также цыган разработал сложную систему наказаний за каждую ее попытку сбежать (а она их предпринимала). Но даже если ей удавалось вырваться из банки и проползти с привеликими мучениями по острым камням и холодной земле, он всегда возвращал ее обратно. Цыган любил крючья, они врезались в тело плывунцу. Боль пронзала ее тело, вгрызалась очень глубоко, но русалка-плывунец терпела, стараясь не показывать свои мучения. Ибо ее страдания его только радовали, она это видела…

…Цыган оказался настоящим непоседой. Ни одна деревня, даже очень цветущая и радостная, с домиками, увитыми плющом по самую макушку, с пузатыми бочками для целебной дождевой воды, качелями и солнечными часами на каждом перекрестке, - ни одна деревня, звенящая старушечьим и детским смехом, пляшущая и свистящая, не казалась ему достойной того, чтобы остаться там дольше одних суток. Днем он давал свои представления, обычно на рыночной площади или у колодца, перед кучкой зевак. Именно тогда, даже находясь внутри банки с грязной водой, русалка научилась различать грубые и яркие запахи, атакже слышать особо громкие разговры и понимать чужие наречья. Так она узнала и о Дальгофелии, и о том, как строить лабиринты, и о том, как правильно читать перуанское таро. Праздные зеваки болтали много ерунды, но было и много ценного. Казалось бы, среди них были по большей части бедняки и бездельники, например, стоял стекольщик в ржавых перчатках, повар, увешенный ожерельями из сушеного перца и чеснока, но вот стояли там и ученые, и зоолог с черепахами, прикованными золотыми цепями к ее левой ноге, обутой в сермяжный сапог с медными дверными замками вместо застежек, и алхимик к длинной высокой шляпе, и книгочей, и землемер, и читальщик перуанского таро, и мастер механических птиц. Последние умники-ученые говорили самые интересные вещи. От них она услышала о замороженном шапито, о том, что слепыри и синие чешуйники тесно связаны, и конечно, о том, что место каждого уважающего себя призрака – в Дальгофелии. Ну а пока она слушала болтовню и сплетни, проникающие сквозь стены банки, цыган развлекал публику – глотал пламя свечи и затем извергал его назад, густым, рассыпающим искры и горячие угли. Убирал в карман яркую тряпицу и доставал из другого кармана живую сову. Ну и прочее в таком роде. Эти штуки производили впечатление, но гвоздем программы всегда становилась плывунец. Цыган театральным движением срывал лоскутное одеяло с банки, в которой сидела русала. Праздничный эффект усиливали рыбы-светлячки, способные жить в такой грязной воде лишь пару часов. Мучитель предварительно запускал их в банку, они облепляли чешую, освещали русалочье лицо… И хотя русалка не делала ничего особенного, только пела, успех был феноменальным. Всегда. Ее хотели вытащить из банки, а когда цыган запрещал это делать с «его лучшим экспонатом», старались прильнуть к стеклу, чтобы рассмотреть невиданное существо как можно ближе. Кто-то хотел измерить линейкой длину ее хвоста. Кто-то ничего не хотел прикоснуться к плывунцу, - они просто бросали в банку с русалкой монеты. Другой улов монет собирал цыган – он обходил публику со шляпой. Медяков набиралось достаточно, чтобы купить яиц, сало и мелких улиток, которыми цыган кормил русалку, не по доброте, а просто чтобы она не умерла от истощения. Обработав одну деревню, они всегда двигались дальше, в новые деревни и маленькие городки.

Цыган никогда не спал по ночам, играл в кости сам с собой при лунном свете. Плывунец как-то спросила у своего мучителя : «С кем ты разговариваешь всё время? Я слышу, что ты будто бы читаешь математические заклинания, цитируешь старые формулы выгонки льда из резиновых шпал, рассказываешь о значении перуанской карты Старуха-корнеплод и другой, которая известна под именем Девы-бабочки». Но он в ответ упорно всё отрицал, говорил, что лучше бы ей поспать. Так цыган ездил туда и сюда, вот почему русалка-плывунец видела весь мир, говорила она. Но это было вынужденное путешествие, а не плаванье свободной воли, как у Составителя Календаря, например, который просто странствовал в своё удовольствие и смотрел на всё вокруг.

Именно потому, что русалка много где была, она могла ответить на некоторые вопросы игуаньих призраков. Откуда здесь столько паутины, спрашивали они?

Это как раз легко объяснить, отвечала плывунец. Хозяин паутины – механический паук, которого создали сумасшедшие ученые. Они сделали его из старых ржавых гаек, смешных пружинок, лески, шурупов и металлических волос в заброшенной мастерской по ремонту часов, расположенной то ли в городе Имаго, то ли вообще внутри замороженного шапито. Он – дальний родственник металлических бабочек, тех самых, в честь которых и названа Башня Стальных Мотыльков. Его не стоит бояться, это понятно, но всё-таки говорит плывунец, призракам тут не нужно быть. Им – в Дальгофелию, там будет хорошо».

Что ж, я понял, что Дальгофелия – лучшее место для тех игуан, которым не повезло, и они погибли. Но плывунец говорила не только об этом, но еще и о музыке. Якобы, обитая в банке, она стала лучше понимать музыку. Она узнала, как умеет растекаться по поверхности ее чешуи время. Плен внутри банки оставил на ней неизгладимые следы.

Мне хотелось сказать ей, что это пройдет, потому что знаю о таком на собственном опыте — я ведь был когда-то пленником коллекционера рептилий, а затем мы с Меццей были пленниками диктатора Му. Репейник, сумрачные небесные острова... Падающие на землю... Разбивающиеся на куски, словно старые фарфоровые чашки, свалившиеся со стола... Весь чай пролился, больше ничего не осталось. Неужели ничего нельзя исправить, подумал я? Вернуть всё назад? Что всё-таки случилось с королевой небесных островов? Неужели нам придется сражаться, чтобы вернуть свой город? И мирным путем сделать ничего нельзя?

Плывунец опять заговорила о музыке, и я не понимал только, как может это быть связано: то, что вороватый и грязный цыган возил ее по городам и весям и показывал на потеху публике, и то, что она многое повидала, с более глубоким пониманием музыки. Русалка-плывунец говорила — я видела шторы на задыхающихся от влажной жары окнах, и огни, и моря, и сломанные тени старого поезда (все часы остановились, все механизмы заржавели...). Она говорила: «Я видела город Громлов и Огневиков, ведущих между собой бесконечную войну». Она говорила: «Я поняла, как происходит зарождение лабиринтов, и я знаю, как именно начинают дышать и улыбаться первые зачатки новой мелодии, например, арии, или пьесцеллы, или точной и округлой, словно капля воды, сонатины». Музыка стала ее убежищем, сказала плывунец, а всё потому, что цыган отдал ей свою скрипку и велел научиться играть на ней, чтобы привлечь больше публики и собрать побольше монет. Скрипка была водоустойчивой, особой, не способной гнить в воде. Здесь тоже сгодились бы такие скрипки, на время, которое вы проведете в море, лишенные возможности вернуться в город Игуаны, сказала русалка. Скрипка сочетала в себе элементы контакта с электричеством, металлические усы, растущие прямо из ее верхней крышки. Они почему-то не мешали двигаться смычку. Там же, на верхней крышке, она видела и необычные застежки, и гравировки, и остроконечные указатели, похожие на стрелки часов. И всё это густо было залито лаком, источающим аромат вишневого варенья. Именно скрипка рассказала ей, - не сразу, а лишь через несколько месяцев, когда стала получаться более-менее внятная мелодия, - рассказала о том, что центром паутины, в которой вскоре предстоит запутаться новоявленные игуаньи призраки, станет старая сахарница. «Вот она, стоит на столе, видите? – твердила русалка-плывунец. - Именно она поможет призракам найти путь в Дальгофелию. Здесь же, повторюсь, им не место. Что они будут делать там? Они станут строить ветряные мельницы, варить сладкое варенье и вязать на спицах варежки. Кто-то из игуаньих призраков, возможно, окажется способным на изумительные изобретения.Он придумает новый цвет. Возможно, это будет нечто похожее на синюю терракотту. Скажешь, не бывает такого цвета? Но в Дальгофелии это возможно, и синяя терракота будет превосходно сочетаться с карминным индиго».

Глава 42

Десятая улитка. Встреча с Туркиусом

Ночь прошла спокойно, без снов. Я начал привыкать к жизни под водой, смиряться, сливаться с происходящим по-настоящему. С наступением десятой улитки я вернулся в ту комнату, где лежала без сознания Мецца. За ней по-прежнему присматривали. Ее новые жабры отрастали, однако никаких изменений в ее состоянии не было. Меня это огорчило, конечно…

Здесь дежурили две игуаны, уже не те, что вчера. Но, видимо, их предупредили о том, что придет составитель игуаньего календаря.

Им явно что-то сказали обо мне, потому что они спросили - что я думаю об увиденном. Они явно знали: вчера я бродил по окрестностям.

Десятая улитка не предвещала ничего примечательного, если бы не…

Сначала мы немного поговорили о состоянии Меццы и о том, что я видел недавно. Казалось, этих игуан ничего не удивляло.

- Такая неопределенность может продлиться еще некоторое время,- сказал один из них. – Тебе лучше к этому привыкнуть.

Сегодня я видел лучше, куда более отчетливо. Я начинал привыкать к этой новой, подводной жизни.

- Думаю, в канцелярии смогут придумать наиболее выгодную стратегию дл всех нас.

- Стратегию? О чем ты?

- Ну, мы же не смирились в потерей города. Никто из нас не согласен.

- Есть такое мнение, что самым лучшим действием сейчас станет ожидание, - подключился второй, который дышал очень ровно, так, словно провел под водой целые столетия. – Рано или поздно они ведь уйдут.

- Птичьи люди? – спросил я. – Ты говоришь о них?

- Да, о них.

- Почему ты решил, что они захотят уйти? Наш город удобен во всех смыслах, и…

- Ты уверен, что знаешь так много о птичьих людях? Твоя железобетонная уверенность основана лишь на том, что ты провел на их островах некоторое время? И ты теперь ты решил, что можешь делать о них какие-то безусловные выводы?

- Да нет, я вовсе не претендую на превосходные знания, - возразил я, искренне удивленный его негодованием. – Но они точно мутировали. Они сильно изменились…

- Хмм… - он погладил Меццу по щеке, словно ожидая, что она вот-вот откроет глаза. – Давление у нее стабильное. И следует понимать, что это черный цветок, который стал ее больными и крайне слабыми жабрами, поможет ей приспособиться к жизни тут…

И он поднес к ее запястью стеклянный измерительный прибор, невольно покачал головой:

- Кое-какие показатели пока… что ж… они весьма низкие. Ей нужна энергетическая встряска. Может быть, чтобы рядом с ней случилось нечто очень яркое… вдохновляющее… нечто, вызывающее любопытство леввострольна. Шкала показывает, кстати, - она ощущает твоё присутствие. Также она размышляет о норах… тех, что остались на поверхности… О том, что неплохо было бы изучить язык жестов глыбовидок… Думает, что теперь она могла бы объяснить им хоть что-то своим сородичам… тем, кто ее изгнал. Она бы сказала, что в дружбе с великаном нет на самом деле ничего плохого… Точней, не было ничего плохого… То приятельство с великаном – дело прошлое, да? Она думает, теперь ей поверили бы, точно поверили… Что еще? Точно можно сказать - твое присутствие ее успокаивает… Ведь ты ее друг. Вы многое пережили вместе. Это так?

- Это так, безусловно, - сказал я. – Неужели вы всё это поняли по показаниям прибора? Просто я… совсем не слышу сейчас ее мыслей, и моё беспокойство…

- Хронист, тебе придется смириться с тем, что она придет в себя тогда, когда сама сможет. Тогда и очнется.

- Мне остается только ждать?

- Да. Ждать. Как и всем нам. Ждать, когда мы привыкнем к жизни здесь. Ждать, что птичьи люди покинут наш город. Ведь запасы магии там иссякнут, рано или поздно… Предполагается, что небесная королева надеялась и надеется до сих пор… хмм… обрести там некийисточник. Магию, способную помочь ей сотворить новый остров и поднять его в небо. Но когда она поймет, что это невозможно… То есть, нет, не так… Когда она поймет, что в нашем городе и не пахло подобного рода магией, ее разочарование будет весьма велико…

- Откуда вам всё это известно? Да еще и настолько точно? Неужели наверх отправлены разведчики? – спросил я.

- Вовсе нет. Но есть кое-какие сведения. В канцелярии знают, и не спрашивай, откуда… Королева поймет, что магии нет, и небесные люди уйдут оттуда.

- Тогда можно будет вернуться? И когда же это произойдет?

- Ты же понимаешь, что нам неизвестны сроки. Скажу сразу… - и он вдруг опустил руку мне на плечо, словно пытаясь приободрить. – Это точно будет нескоро. Думаю, даже призраки наших погибших быстрее вернутся в свою Дальгофелию, нежели мы…

- Вернемся в город?

- Да, это так.

- Поэтому твоей подруге… - и он поправил на Мецце плотное одеяло, - лучше будет отрастить жизнеспособные жабры. Ничего, что при этом она утратит часть своих худождевательных талантов. Ничего фатального, но… она не сможет больше рисовать и читать свои перуанские таро…

Последние его слова буквально подбросили меня на месте.

Вот только я не успел узнать подробностей, потому что в эту минуту в нашу подводную комнату, превращенную в больничную палату, вошел мой исчезнувший друг Туркиус.

***

Я просто не поверил глазам своим.

И далеко не сразу опознал в этой высокой игуане, одетой в строгие бледные одежды, собственного друга. Этот восточного вида тюрбан на голове, застиранный и словно всё еще немного грязный, эти почти старческие морщины на лбу, морщины возле носа, - это всё выглядело так чужеродно, так необычно…

Туркиус слишком сильно изменился. Несколько минут я просто стоял, разинув рот. Забыв о Мецце, забыв о небесной злобной королеве, забыв, кто я и где. Я просто смотрел на него. Даже взгляд его изменился - вместо озорного и завораживающего стал цепким. Словно наглухо запертая дверь, которую так и хочется открыть.

- Это и в самом деле я, - наконец произнес мой исчезнувший друг. – Можешь считать, что ты меня нашел.

- Да, - выдохнул я.

- Мне сказали, что ты искал...

***

Я рассказал ему всё. А он терпеливо слушал. И еще слушали две игуаны, которые в тот день подвернулись «под ногу». Вероятно, внимала и Мецца, продолжающая купаться в своем медлительном жаброотращивании…

Он не перебивал. Туркиус слушал, застыв в предельной степени концентрации, склонив голову, такую постаревшую и странную, в таком непривычном тюрбане…

Я говорил ему о том, как сильно скучал по нему, по нашим разговорам и прогулкам… О том, что уже не надеялся найти его. О том, как в процессе поисков забрался очень далеко от дома – и самому теперь трудно в это поверить.

Хорошо еще, что есть календарь, где зафиксированы все вехи моих странствий. Я рассказал ему о Мецце. Поведал, как мы с ней хотели попасть в город Имаго и найти башню. Но вместо этого угодили в рабство к серому диктатору.

Он слушал. Казалось, ничего его сильно не удивляло. Как будто многое ему уже было известно.

- Я знаю о небесной королеве, - вдруг сказал он, когда возникла пауза, ибо я слишком устал говорить… - Мне известно, что ты какое-то время жил там, наверху. Тогда птичьи люди спасли тебя из серого города, верно? Подняли на якоре, затащили на один из своих островов? Всё так и было?

- Да, но откуда ты…

- О тебе много говорили в своё время… в определённых кругах.

Его ответ звучал уклончиво, но я не стал допрашивать Туркиуса. Знал, он сам всё расскажет.

- У тебя жабры? – вдруг спросил я.

Я заметил, что жабры на его шее движутся ритмично и грациозно. И они выглядели совершенно здоровыми. Так, словно Туркиус находится здесь, под водой, очень давно…

- У каждой игуаны есть жабры, - усмехнулся он.

- Нет, я не о том, - сказал я. – Просто твои жабры, они…

- Я здесь давно, - ответил он, не дав мне закончить вопрос. – Почти сразу попал сюда, как только вернулся из замороженного шапито.

Я невольно вздрогнул.

- Ты всё же это сделал? Ты обрел шапито? Тебе удалось?

- Я расскажу, - успокоил меня Туркиус. – Правда, я не думаю, что тебе будет это очень уж понятно. И также не представляю, как это может быть полезно. Это ведь не одно и то же – побывать в шапито самому, и услышать об этом от меня.

- И всё равно расскажи, - попросил я.

- Тебе, например, довелось пожить наверху, на небесном острове, - говорил Туркиус. - И если ты расскажешь об этом мне, я буду иметь некое представление. Вот только… Совершенно иное мнение у меня сложилось бы, если бы я жил на небе сам. Ну так ты не ответил? Они и правда спасли тебя тогда?

- Птичьи люди? Да, правда, спасли… - ответил я. – Более того, они показались мне миролюбивой нацией. Они были… хм… творческими и радостными. Счастливыми, если можно это состояние так назвать. Я очень вдохновенно себя там чувствовал, и вновь вернулся к худождеванию, представляешь? Рисовал пейзажи… Вот только птичьи люди не любили великанов. Вот и вся их «злоба» - честное слово, такое трудно злостью назвать. Пожалуй, и всё на этом. Их враждебность заканчивалась на этих вот весьма абстрактных антипатиях. Ну и всё… А так – они растили деревья, слушали музыку… Что-то мастерили всё время…Однажды они отвезли меня на остров Нук… У этой поездки было своё предназначение - я мог долго на Нуке долго медитировать, чтобы подготовиться к спуску вниз… Понимаешь… Видишь ли, королева попросила меня участвовать в одной «военной» операции – было запланировано что-то вроде покушения. На диктатора Му…

- Но что потом случилось с птичьими людьми? Почему плюс сменился на минус? – спросил Туркиус. – Нет, ты не думай, я не требую от тебя ответа. Ты ведь не можешь знать, почему небесные острова внезапно утратили свою магию. Почему они стали падать вниз. Возможно, серый город оказал на небесную королеву влияние, которое по каким-то причинам стало тлетворным. Об этом сейчас трудно судить. Вероятно, вивисекторы, поработав с ней, сумели бы пролить свет… Или громлы, или огневики, которые в ходе своей уникальной горячей препарации смогли бы рассказать об истинных мыслях и чувствах королевы. Она была злой изначально? Еще тогда, когда она сама и все птичьи люди представлялись тебе такими хорошими? Переполненными гармонией до самых краев? Или чернота выросла внутри нее постепенно? Очень медленно?

- Но разве это…

- Важно сейчас? – Туркиус закончил мою фразу, так часто бывало и раньше. – Ну, может быть, это и важно, но теперь нам приходится нам иметь дело с тем, что есть. Игуаны вынуждены были спуститься под воду, а птичьи люди заняли город. А небесные острова упали. Почти все острова, за редким исключением. Насколько мне известно, остались один или два, но это из тех, что географически отделились уже давно. И не только отделились, но и отказались подчиняться королеве.

- Вот как? – я представил себе эту картину.

Два островка отделились от общей армады и предпочли удрать. Сбежали, чтобы продолжить свой небесный путь. Ну… может, они просто не захотели падать? Верилось в это с трудом, и поэтому я спросил:

- Значит, ты здесь уже давно?

- Достаточно давно, - ответил он. – Но думаю, друг мой, тебя интересует не то, насколько я здесь давно, и уж тем более не то, как я попал сюда. Ты ведь хочешь, чтобы я в первую очередь рассказал тебе о Шапито? И о своем желании, которое может исполнить Шапито? Об этом?

- Да. О башне. И Шапито.

И Туркиус не стал тянуть. Он начал рассказывать, как ему удалось обрести замороженное шапито.

Одиннадцатая улитка. То, как Туркиус встретил свое шапито

Многие мои предположения подтвердились. Что-то оказалось совсем иным. Это было не столь важно, потому что одиннадцатая улитка в любом случае принесла мне ответы на поверхности своей гладкой и отполированной, словно зеркало, скорлупы.

Он говорил, бормотал, шептал, разглагольствовал. Он коверкал слова, либо, напротив, чеканил их, словно парадные шаги, которые по утренним тротуарам обычно печатают канцелярские работники. Он говорил, и те картины, те пейзажи и существа, нарисованные такими акварельными и полупрозрачными, появились перед мной.

Эти живые картины текли, словно горная речка. Туркиус всегда умел вдохновлять игуан. Он не только сам был всецело захвачен худождеванием, но невольно заражал других. Например, ему отлично давался цвет индиго. Но и другие худождеватели и даже маляры, находясь рядом с ним, начинали понимать индиго особенно хорошо. Отдельная тема – третий снежный оттенок, который он также знал во всех нюансах, хотя снег в городе Игуаны выпадал всегда редко и всегда – очень ненадолго. Снежным оттенком можно было изображать на картинах лабиринты, спящие деревья. Кроме того, Туркиус хорошо знал цвет «Уххфанло». Это я придумал название такого завораживающе сложного оттенка, втягивающего зрителя внутрь себя, словно воронка, придумал во время нашей худождевательной юности. Это был цвет старой черепицы на спине дома-черепахи. Когда мы жили в мастерских на Слизнекрылой набережной, нам с Туркиусом часто снились сдвоенные сны, - нам снились дома, способные передвигаться. Эти гигантские дома умели ползать на черепашьих лапах, преодолевая значительные расстояния за весьма краткий срок.

Помню, тогда мы так и не смогли выяснить, почему нам снилось одно и то же. Но нас не очень-то и заботило это. Помню, куда больше нас волновал вопрос, каким образом черепахам-дворцам (о да, это были не обычные дома-библиотеки или дома-пекарни, а были настоящие дворцы!) удается извлекать при помощи своих длинных носов такие упоительные-трубные звуки. Звуки, весьма на музыку, мы оба признавали это. Я подумал - здесь, на дне, пригодились бы такие черепахи. Забравшись на черепичную крышу подобного живого дворца, можно было бы в считанные часы исследовать новое место обитания игуан. Я ведь еще не знал о подробностях того, как всё здесь устроено. А Туркиус явно знал больше. Туркиус, умеющий точно воспроизвести цвет черепашьей крыши, густо-песочный, теплый и уютный, почти съедобный на вид. Он и сейчас так отчетливо воспроизводил мне свои оттенки пребывания в городе Имаго, потому что понимал толк в худождевании.

- Я вошел в город в сопровождении дербенфлюца и раненой глыбовидки, - рассказал Туркиус. - Не буду сейчас воспроизводить тебе скелеты всех своих приключений, может быть, потом. А сейчас - о Шапито. Слушай. Глыбовидка и ее друг, дербенфлюц, обещали помочь мне при входе в Башню. Они мне сообщили заранее, что с этим могут возникнуть сложности.

- Ты быстро нашел ее? Башню?

- Если ты о времени, то да. Довольно быстро… - ответил он. – Она же стоит в центре города. Ее видно издалека. Ты тоже увидишь ее, как только войдешь в Имаго.

Туркиус продолжил, и говорил он очень долго, так что я успел запутаться в деталях этого повествования, а мне нужно было услышать главное. Довольно скоро они подошли к башне. Пока они шли, два механических прохожих заметили трудности в передвижении глыбовидки – не заметить эти неказистости, по словам Туркиуса, было сложно, ибо ее сильно «качало» в процессе передвижения, и она едва не свалила довольно крепкий с виду уличный фонарь.

Дербенфлюц весь затрясся, думал: всё, их сейчас арестуют, потому как механические существа, населяющие город, выглядели довольно враждебно. Иглы и шипы на панцырях, наросты на колесах, гвозди, торчащие из приборных панелей… Такие внушительные предосторожности нужны для защиты? В таком случае возникает новый вопрос: кто управляет этими механизмами? От кого их требуется защищать?

Туркиус мог бы с утра и до обеда ломать голову над этими вопросами, вот только его влекла Башня. Впрочем, он всё равно неустанно подмечал каждую мелочь. Тем более, что на пути в Башню пришлось сделать остановку, ту самую, когда с ними случилась неприятность, и два злобных с виду, а на деле весьма расторопных механизма помогли улитке.

Можно было лишь делать предположения, как они узнали, что ей требуется помощь. Однако… Из отверстия в правом боку одного из них выдвинулся на пружине то ли сосуд, то ли прибор, похожий на чайник с длинным носиком. После чего механизм посредством своих медных рук, более похожих на тюленьи ласты, нежели на нечто традиционно пятипалое, направил льющееся из чайничка масло прямо в трещину на панцире раненой глыбовидки.

Что происходило еще? Туркиус помнит, что глыбовидке после этого вмешательства стало легче. И вот она поползла по направлению к центру города гораздо бодрее. Да и дербенфлюц неожиданно стал вести себя как настоящий маленький клоун, размахивая хаотично своими крошечными ручками, которые на фоне довольно пасмурного и металлического окружения выглядели яркими, словно стрекозьи крылья.

Еще Туркиус помнит – ему казалось, за ними кто-то наблюдает. Да нет, не казалось, за ними точно следил кто-то, на них смотрели из окон домов… Почему-то мой друг вообразил, что на него глядят в подзорную трубу и непременно – в бинокли… Да в позолоченные театральные бинокли… Туркиус даже не знал, есть ли в городе Имаго театр. Но в том, что есть бинокли, с выпуклыми круглыми стеклышками, он даже не сомневался… Но вот вопрос – где создатели этих хитроумных механизмов? Или они так мудры, что создают себя сами? Однако… Туркиус просто не мог в такое поверить.

Возле лавки с надписью «Горячие пряности» гости города увидели громла, который неторопливо красил фонарный столб. Есть старинная поговорка: «Где громл, там и огневик». Вот только откуда здесь огневики и громлы? Ведь не может быть, чтобы они управляли здешними механизмами?

Туркиус так и не нашел ответа на свои вопросы. Очень скоро он, вместе с провожатыми, стоял у подножия Башни стальных мотыльков. Богато украшенное тяжелыми барельефами, сооружение умудрилось не утратить при этом своего изящества. Маленький дербенфлюц, задрав голову и выполняя роль эксурсовода, рассказывал: дескать, есть разные версии по поводу того, кто именно возвел Башню. Это могли быть леввестрольны… Услышав об этом, Туркиус тут же возразил. Дескать, не способны леввестрольны на такое. С их утонченностью, с их медленной аристократической магией – нет и еще раз нет. На вкус Туркиуса, в образе Башни было чересчур много эклектики: каменные остролепестковые цветы переплетались с металлическими ржавыми канатами, на которых висели декоративные велосипедные колеса, разводные гаечные ключи, бусы старых дверных замков, надежно закрытых и почему-то навевающих на моего друга изрядную печаль. Дербенфлюц же в ответ на сомнения Туркиуса продолжал гнуть свою историческую линию – дескать, начали стройку именно леввестрольны, и было это очень давно. Они создавали Башню частично рукотворным образом, частично – с помощью своей широко известной магии, нагнав на остров, каким был тогда город Имаго, туманных испарений из своих нор. То есть, согласно этой легенде, рассказанной дербенфлюцем, костяк Башни, ее скелет, возник из сгустков зеленого тумана. Внутри Башни, на стенах, есть росписи, рассказывающие о тех стародавних делах. Что, так и было? Правда? Дербенфлюц не мог дать Туркиусу гарантий, конечно же.

Но что видел Туркиус? То, что Башня очень далека от тех худождевательных леввестрольих принципов, о которых он знал. Во-первых, она была кривовата. Во-вторых, она вызывала невнятное чувство угрозы, совсем не свойственное ни одному произведению леввестрольнов. В-третьих, вышеупомянутая эклектичность.

Дербенфлюц объяснил это тем, что леввестрольны, дескать, лишь стояли у истоков. Якобы, достраивали Башню все, кому не лень: секта радикальных астрономов, громлы, вивисекторы… Говорят, даже великаны руку приложили. И бродячие цыгане из паноптикума, и стрекодельфы, рисующие в укромных секретных нишах схемы своих диковинных лабиринтов… Последние наслоения декора, понятно и без лишних объяснений, приходятся на эпоху механизмов. Отсюда все эти гайки, болтики, маховики, шестеренки, цепочки и цепи – всё, что отчасти даже способно остановить ход времени, пока это рассматриваешь.

Я слышал и другую историческую версию, сказал Туркиус. Якобы, в очень глубокой древности, такой, что и не вспомнить, в городе было очень много башен… Более четырехсот. И столько же шапито, спросил дербенфлюц?

…Дербенфлюца явно развеселило сказанное. Да ну? В самом деле? Четыреста башен? И в каждой - своё Шапито? Даже глыбовидка, на усах которой появился иней, казалось, стала куда более остро воспринимать окружающее – в блеске ее панциря возникло нечто похожее улыбку. Из чего всё это строилось, спросил дербенфлюц, как ты думаешь?

Из слез падающих с высоты канатоходцев? Ты только представь, канаходец, изрыгающий синий огонь и звенящий рваными бубенцами, вдруг роняет свою корону и скипетр, роняет свои факелы, роняет, в конце-концов, ритуальный шест, при помощи которого только и можно удержать равновесие, - и падает, падает прямо в разинутую пасть сидящему на площади льву! Туркиус знал, что некоторые представители дербенфлюцей, несмотря на их крошечные размеры, бывают порой ужасно и по делу болтливыми. Например, этот вот дербенфлюц, который обещал провести в башню, болтал и никак не мог остановиться. «Неужели ты, Туркиус, веришь в подобные легенды, ведь это чушь, пусть даже она и написана в летописях? Из чего, по твоему, древние механизмы строили эти башни? Которых было четыреста? Зачем столько? В таком небольшом городе, как Имаго? Нет ответов… Да еще если представить, что в каждой башне было своё замороженное шапито, исполняющее желания? Одни летописцы будут говорить тебе об идее множественности вселенных, другие скажут, что башни эти строились из слез, тумана, плесени, камней, пустых и изъеденных ржавчиной угловых лабиринтых камней, булавок, ниток, кружев, соли. Они тебе скажут, что в основании каждой башни лежит окаменевший труп-уроборос с непременными драконьими крыльями. Будет ли это правдой? Сомневаюсь. А также сразу возникает вопрос – куда исчезли остальные башни? Почему осталась только эта, Стальных Мотыльков? Не знаешь? Вот и летописи тебе не ответят. Потому что сказки о том, что когда-то башен было много – это просто сказки, такие же невнятные, как и нелепые утверждения, будто вивисекторы района Стеклянных вокзалов закоренелые злыдни, громлы бесконечно воюют с огневиками (что неправда, иногда у них случаются и перемирия), и что синие чешуйники никогда в глаза не видели своих подопечных слепырей, как невозможно увидеть обратную сторону зеркала…»

Главное, дербенфлюц не мог поверить, что в каждой башне есть свое шапито. Все ли они были замороженными? В каждом ли жили клоуны-близнецы Юши и Уши? Какие желания исполняло шапито самой северной в городе башни и самой южной? Какие шакалы с лисьми ушами и рыбьими хвостами охраняли входы и околачивались возле выходов, какие булавки, торчащие ощетинившися остриями, какие ржавые гвозди преграждали путь незнакомцам? Да и не только тем, кто хотел войти, но и тем, кто, возможно, хотел бы покинуть башни изнутри. Арлекинам в потрепанном трико, ключницам, львиному дрессировщику – никому нельзя было выходить из башен…

В потоке болтовни многое терялось, но Туркиусу было ясно, что этот конкретный дербенфлюц не верил в теорию множества башен. Моему другу с трудом удалось переключить своего провожатого на ту безусловную башню, у подножия которой они стояли. Хорошо, говорил Туркиус, расскажи лучше о ней. Ведь в ее существование ты веришь? Посмотри, как в ее окнах отражается свет. Послушай, как играет волна ветра ее цепочками, подвешенные к балконам, вдохни, как звучит музыка звезд, связанная по рукам и ногам в окулярах телескопов. Ты же не можешь спорить с тем, что эта башня есть, и что она стоит сейчас перед нами. Сначала ее построили, а потом в ней возникло шапито.

И снова дербенфлюц углубился в свой собственные рассказы – так съезжают вниз с ледяной горки, и так бросаются в холодную воду. Сначала построили башню, заявил он. Точно выверили все расчеты, чтобы она не могла наклониться. Учесть нужно было слишком многое: и чтобы этажи не переворачивались вверх дном, и лестницы не разрастались, как новые ветки старых деревьев, и не убегали с предназначенных мест. И вот башня уже стояла довольно прочно – то ли на спине окаменевшего уробороса, то ли на своих древесных корнях, не так важно. И поскольку она стояла, и внутри нее уже можно было обитать и делать что угодно, например, наблюдать за леввестрольнами, живущими за холмом, или производить астрономические рассчеты, танцевать или играть в замбористу, чьи камешки и фишки постоянно меняли оттенки и переползали на соседние клетки противника, - в это самое время строители, вероятно, и задумались, чем бы таким свою башню наполнить.

…И всё-таки, говорил дербенфлюц, даже тогда, на конечном этапе строительства, о замороженном шапито никто и не помышлял, и не мечтал, и не говорил…

Оно зародилось внутри башни само собой, на исходе одного особенно холодного лета, когда всё вокруг неприлично замерзло, покрытое к тому же толстым, сухим и крепким слоем прессованного синего снега. И почему снег тогда был синим, кто знает? Говорят, синие чешуйники как-то приложили к этому руку. В любом случае, во время того невероятного заснежья всё живое покинуло город.

Остались только механизмы. Но и они со временем ощутили себя полностью обездвиженными, ибо то, что ими двигало, пришло в хроническую замороженную негодность. И вот, что же примечательного случилось в то необычно ледяное лето, повторил дербенфлюц?

Появилось замороженное шапито, повторил сам за собой дербенфлюц, - оно выросло внутри башни. Предположительно, на достаточном от подножия расстрояния, как можно ближе к вершине.

- Мы можем войти? – спросил Туркиус.

У него больше не было желания слушать исторические комментарии дербенфлюца. Глыбовидке явно стало лучше от машинного масла, залитого в трещину ее панциря. Мало того, что она стала двигаться быстрее; Туркиус почувствовал, что облако уныния, незримо окружающее ее, совсем развеялось. Боль ее уже не мучает?

- Сможем, - ответил дербенфлюц. – Но тебе совершенно точно потребуется наша помощь. Предоставь всё нам.

Они с улиткой недолго посовещались. Разумеется, глыбовидка не могла говорить, но она явно подавала дербенфлюцу некие сигналы, которые он понимал. Она шевелила усами, она бросала неуловимо бледные блики от своей скорлупы, падающие ему прямо в радужку. И он мог расшифровать эти сигналы, Туркиус ясно видел это, ибо к чему притворяться, по-настоящему понимая?

- Нам нужно будет пройти несколько преград, - сказал дербенфлюц. – Предстоят разговоры с механизмами. Знаешь, роботы, несмотря на полное равнодушие к шапито и другим сокровищам, спрятанным в Башне, весьма неохотно пускают странников внутрь…

Туркиус тогда подумал: сокровища? Кроме шапито, внутри есть нечто более ценное?

Сейчас они стояли у самого подножия. Башня возвышалась над ними, подавляя угрюмой грациозностью, одинокая и немая. И весь город тоже притих. Слышно было только жужжание шестеренок всех этих подметальщиков улиц, грустных мойщиков стекол, работнков, привинчивающих между булыжников мостовой канализационные люки. Казалось, город Имаго живет сам по себе, Башня – отдельно. В ней паслась тишина. Возле окон и бесчисленных, явно функциональных, отверстий в стенах вились бабочки. Среди них Туркиус разглядел как живых насекомых, привлеченных ароматом пряностей и меда, который явственно ощущал мой друг, так и их металлические копии.

Башня явно не случайно обрела своё имя. Мотыльков, сделанных из алюминия, меди и стали, возле башни мельтешило великое множество. Искусственные мотыльки не мешали живым бабочкам. То, что почившие чешуекрылые густо, подобно павшим листьям, устилали траву у подножия Башни, не удивлялоТуркиуса. Бабочки живут всего несколько часов. Но то ведь были явно очень естественные смерти, каждая из смертей… Наблюдая за стайками насекомых, Туркиус видел, что стальные собратья не трогают живых. Мотыльки-роботы просто тихонько жужжали возле Башни, выполняя, вроде бы, исключтельно декоративную роль.

- Почему из окон пахнет медом? – спросил Туркиус. – Внутри кто-то есть?

- Механизмы. Они вынуждены готовить для живых насекомых вкусные приманки. Давняя традиция – здесь всегда должно быть много чешуекрылок.

Туркиус задумался: откуда маленькому дербенфлюцу известно так много? Но его вопрос проглотил сам себя, потому что перед ними возник вход. Это было довольно обычное на вид крыльцо с перилами и ступеньками.

- Позвони в колокольчик, - сказал дербенфлюц.

Туркиус дернул за изящный шнур, больше смахивающий на пружину или спираль Амбисвенна-Патцилля. И предмет, который было уместнее назвать колоколом, нежели колокольчиком, громко выплюнул в здешний холодный воздух столь же неприятный на ощупь, шероховатый звук…

Пока они ждали ответа, - а ждать пришлось долго, - Туркиус успел обойти вокруг Башни несколько раз и заметил то, чего не видел раньше.

Черепа животных. Например,довольно крупные черепа глыбовидок. Они висели на внешних металлических подпорках и конструкциях, украшающих стены Башни. Белые от солнца, они были отполированы ветром и дождями до нереальной, почти зеркальной гладкости.

Видимо, услышав шуршание колокольчика, продолжающего издавать совсем неживые и неприятные, но всё-таки жадно цепляющиеся за восприятие мелодии, глыбовидка высунула из под панциря свои усы-антенны. Она вдруг тоже выплюнула в окрестный воздух мерный, утробный звук.

Туркиус заметил, что черепа собратьев совсем не пугают ее. Напротив, казалось, что она приободрилась…

Тут были и птичьи черепа, вместе со связками хрупких мелких косточек – кажется, дотронься только, и всё сразу рассыплется, и полетит вниз, обращаясь в пепел и в требуху… Позвоночники и лапки тоже висели в изобилии, подчиняясь мёбиусному закону тяготения и цепляясь за стебли растений.

- Говорят, голова великана закопана тут? – спросил Туркиус у дербенфлюца. – Сколько нам еще ждать?

- Чего только не болтают о Башне… - скептически заметил тот. – И надо сказать, это в основном непроверенные слухи. Так же как и прочая болтовня. Это пустые домыслы. Например, говорят, что там, внизу, есть колодец. И кроме того, река, ручей, источник, подземное озеро.

- Черствые коврижки…

Туркиус едва не подскочил от неприятно-резкого звука. Оказывается, в ответ на колокольчик наконец-то произошло искривление окружающего пространства – открылся вход в Башню. Створки лениво разъехались в стороны, и навстречу пришельцам выполз на гусеничных колесах… кто? Вероятно, страж, который и произнес-выплюнул нелепую фразу про коврижки. Возможно, это был некий секретный пароль. Но больше это напоминало ворчание, фырканье, ругань.

Внешний облик стража являл собой причудливую смесь механической мясорубки и чучела для устрашения птиц. Из открытой головы торчал вентиль, длинная шея, которая заканчивалась глазом, похожим на кошачий. Голос же, немилосердно шурша, вытекал откуда-то из области «живота», бронированного, со всех сторон защищенного. Туркиус еще подумал: может быть, внутри есть сейф? А в нем лежит связка ключей?

Они начали переговоры. Поскольку Туркиус не особенно хорошо понимал дербенфлюццкий, половина слов в котором являло собой классификацию названий архитектурных стилей, диалог робота и дербенфлюцца в его восприятии выглядел приблизительно так:

- Этот представитель семейства игуаньих хочет войти в башню. Его цель – замороженное шапито.

Голос дербенфлюца звучал низко. Однако - назойливо, словно старая трещотка…

- Ему очень нужно, ыбхыфлллецвилл…

- ШРДЖ номер три? – вопрошал робот.

- Нет, не номер три, скорее уже сорок восемь, к тому же он хорошо знает цвет индиго, а значит, способен помочь…

- Помочь в расшифровке?

- А ветер глотать?

Туркиус подумал – это напрочь лишено смысла? Неужели его не пустят? Да, он не умеет глотать ветер, что бы это не значило. Неужели всё, что он пережил, все тяготы пути, опасности, лишения, музыка цыган-паноптикцев – всё зря?

Дербенфлюц и страж продолжали беседу, звучало это примерно так. Дербенфлюц говорил:

- Его не смогли остановить даже носороги – а уж они, как вы знаете, весьма настойчивы, если хотят встать кому-то поперек дороги… Их серебряные латы, их яркие медные нарукавники, их тяга к бесконечным танцам на равнине близ леввестрольих нор (сказ о том, как один глупый носорог провалился в яму, до сих пор охотно используют леввестрольи искатели кристаллов, поскольку он почему-то очень их вдохновляет и подключает верный поток вдохновения) – всё это остановит любого, кто прет напролом. И всё-таки, несмотря на свою порочную связь с убийцами радуги, носороги бывают весьма обаятельными – они и байки о синих чешуйниках расскажут, и легенду о том, как небесная королева стала то плохой, то хорошей… Так приблизительно и останавливает стадо носорогов незадачливого путника. Но моего приятеля они остановить не смогли. Ему очень нужно попасть в Башню. Он очень хочет увидеть Шапито?

- Много ли у него желаний? – спросил страж.

- Немало, как и у каждого, кто согласен уменьшится до размера швейной булавки и премного подморозится, - отвечал дербенфлюц. – Поскольку ваш новый претендент на посещение Башни владеет языком лнцейцев, но не помнит об этом и считает себя игуаной, у вас все основания, чтобы его впустить…

- Он не заберет рыболовные крючки? Не украдет карту лабиринта- близнеца? Нужно ли говорить, что ни те механизмы, которые понимают язык зеркальных лнейцев, ыылнужжж пегас демоньиццеллье, ни те, кто знают слова плохо и умеют лишь шуршать, - ни те, ни другие, ни третьи не захотят, чтобы хоть какая-то мелочь была вынесена из Башни. Это, надеюсь, ясно? Это ведь также верно, как то, что любое судно с черепичной крышей и пробоиной непременно пойдет ко дну…

Туркиус слушал хитросплетения этого диалога, почти ничего не понимаю, но он очень хотел попасть внутрь. Ему казалось, что глыбовидка усмехается за его спиной. Это было невозможно, потому что у нее не было не только рта, способного состряпать мало-мальски съедобную усмешку, но даже и лица, на котором по-домашнему разместиться такой рот. Ему очень хотелось сказать, что он ничего не возьмет из Башни. Что он просто загадает желание, возможно даже, всего одно. После чего покинет город Имаго.

- Он не заберет крючки. Не возьмет карту лабиринта. Он не сможет обнаружить ни лунную карту, ни левую. Он просто хочет посмотреть на жителей шапито, он только хочет спросить... – продолжал настаивать на своем дербенфлюц.

- Хочет спросить? – шуршал механизм. – Последовательность нот оперы «Варценгейц» ему всё равно никто не раскроет, поверьте. У кого спросить?

Чтобы спросить, не обязательно подниматься на верхний этаж. Можно спросить у нас. И любой механизм ответит. Но там, наверху? Спросить? У старухи? Юши и Уши в полнолунье отличаются иррациональной злобностью, бросают повсюду предметы, швыряют вещи…

- Уши и Юши его не пугают, он хочет войти.

- Хочет войти?

- Да, ему нужно. И мы готовы за него поручиться, глыбовидка и я.

- Ваше поручительство стоит немного. Да, глыбовидки в своё время помогли механизмам составить лунный календарь. Без них мы вряд ли справились бы, и график дежурства тоже… Впрочем… Вы уверены, что игуана по имени Туркиус не явилась сюда, чтобы бороться с Ыстью, которой известны представители его разновидности?

- Разновидности? – и дербенфлюц рассмеялся, при этом его смех звучал как музыка, и даже его чопорный собеседник стал вдруг пускать вокруг себя новые металлические искры – от наслаждения.

«И почему дербенфлюцы так редко смеются? - подумал Туркиус.- Ничего не делать, просто сидеть на осеннем солнцепеке и слушать их смех, часами, может быть даже, целыми днями, и тогда никакая партитура оперы «Варценгейц» вам будет не нужна».

- Именно. Разновидности, - настаивал механизм. – Я вижу перед собой игуану. Я не знаю, почему вы помогаете игуане попасть в башню. Башня – для механизмов. Если бы каждый мог войти и проникнуть в Шапито, башня бы не выдержала. Гости растащили бы по кусочкам.

- Всё не так! – возразил дербенфлюц. – Он же точно ничего не возьмет. Ему не нужны карты, не нужны старые театральные костюмы. Ничего из вашего полуистлевшего хлама. Никаких мелочей, циферблатов, норбенфллюцфернов, никакой ручной воды или моделей лабиринтов. Весь ваш священный механический реквизит не представляет для него интереса.

- А шапито? – спросил механизм.

- И шапито – тем более. Ему интересно лишь задать свои вопросы. И получить на них ответы.

- Шапито – не пифия. Поэтому каждый механизм думает, что эту крохотную шкатулку хотят украсть.

- Да, все мы понимаем, что шапито – не пифия и не оракул. Именно поэтому любой из нас думает, что шапито мечтают вынести отсюда, как сувенир. Это извечный ночной кошмар каждого механизма – представлять себе, как ночной тать под покровом темноты выносит отсюда то, что движет всем нашим городом.И возможно, не только нашим.

- Вы же прекрасно знаете, что шапито вынести невозможно, - дербенфлюц театрально всплеснул руками, и с кончиков его пальцев, словно с лепестков цветка, вдруг посыпались капельки невесть откуда взявшейся росы…

Чего только не увидишь вокруг, если смотреть внимательно, подумал Туркиус. Вроде бы достаточно пригляделся к такому небольшому и беззащитному на вид существу, какими кажутся все как один дербенфлюцы… Однако вот он… стоит перед ним и ведет переговоры с механизмом, да еще с таким жаром, словно от исхода диалога зависит его собственная биография.

- Если бы это было можно сделать, его бы давно вынесли леввестрольны, вынесли и бросили в глубь одной из своих каменоломен, предназначенных для добычи магических кристаллов. Известно ведь: леввестрольнам кажется, будто шапито самим фактом своего существования нарушает мировое равновесие.

Либо – отдали глыбовидкам. Ведь глыбовидки давно хотят исполнить заветное желание: стать маленькими, чтобы вновь обрести некий утраченный город, крошечный, способный, по слухам, уместиться в наперстке, - столицу глыбовидок. Правда, никто и никогда этот город не видел… Так что мы отнюдь не уверены в то, что он существует на самом деле. Но глыбовидки сами решают, чего им желать… А поскольку войти в Башню они не могут из-за своих размеров… Кажется, должно быть понятно – шапито им нужно снаружи. Но мы пришли сюда не ради глыбовидки. Любой механизм знает, что глыбовидки для шапито и для города Имаго безопасны. Мы просим разрешения на вход для одной игуаны. Только для него. Для Туркиуса.

Туркиус, который продолжал стоять как столб и слушать, невольно подумал: похоже, дербенфлюц знает столько, что ему впору энциклопедии писать.

- Сколь много противоречивых желаний, стрелки которых направлены в противоположные стороны… Вам, живокровным, угодить трудно, - философски заметил механизм. – Но ыбферрлицца холодная вода… дипровицц… водоросли…нужно сосредоточиться на чем-то одном… булавки… снова водоросли…

И вот так они говорили друг с другом довольно долго…

Переговоры окончательно затуманили Туркиусу голову, он покинул переговорщиков и отправился бродить вокруг башни, справедливо решив, что повлиять на исход никак не может, а стоять и слушать бессвязный механически-дербенфлюццный бред больше нет сил.

Заблудиться здесь было сложно. Спустя некоторое время мой друг заметил под обломками различных механизмов и слоем мертвых мотыльков, устилающих подножие башни, словно павшая листва, нечто, что прежде ускользало от его внимания.

В основании башни лежал уроборос – крылатая древняя игуана, кусающая собственный хвост. Большой, хоть и весьма усохший от старости змей, вдоль спины уложены крылья… Странно, и как я только не заметил, что башню увивает змей?

Туркиус вспоминает – ему стало не по себе… Настолько, что он даже решил не спрашивать об этом дербенфлюцца. Был ли этот змей когда-то живым? Либо это просто очень старая статуя, а вместо чешуи у нее – остатки керамической черепицы, поросшей густой черной плесенью и мхом.

Другими важными элементами, на которые обратил внимание Туркиус, стали танцующие окна и бойницы, из которых торчали узкие стволы старинных ружей и подзорные трубы. Избыточность всех этих деталей завораживала.. Он выделил для себя самую длинную трубу, состоящую из неисчеслимого множества сочленений… Что это было? Телескоп? И еще, и еще… Прочие астрономические приборы, назначение которых Туркиус так и не смог определить по внешнему виду, как ни старался. Для чего они были нужны? Кто был их автором? Их создали механизмы? Для того ли, чтобы ли наблюдать за звездами? Либо чтобы исследовать неведомую водную гладь, неизвестное море, несущее свои волны вслед за тамошними светилами, черной луной и восьмиглазым сатурном?

Ответов не было.

Наконец, обойдя Башню вокруг раз восемь и заработав головную боль, Туркиус заметил, что дербенфлюц приветливо подзывает его к крыльцу. Они могли войти.

Глава 43

Тринадцатая улитка. Внутри шапито. Воспоминания, достоверные и не очень…

Чем ближе Туркиус подбирался к рассказу о непосредственной встрече с шапито, тем меньше я его понимал. Допускаю, что он о многом умалчивал, потому что правило шапито не позволяли рассказать все подробности.

Глыбовидка осталась ждать внизу, да она и не могла забраться в Башню - слишком узкие и крутые лестницы. Дербенфлюц также отлепился от Туркиуса. Верный провожатый намеренно остал. Заявил, что ему нечего делать там, наверху. Дескать, будет лучше, если он посидит тут, на третьем этаже Башни, тем более что отсюда открывается отличный вид как на запад, так и на восток.

И особенно на леввестрольи холмы, а дербенфлюц, дескать, давно хотел посмотреть на них с высоты. Но Туркиус не хотел слушать про леввестрольи холмы, и про сломанные часовые механизмы тоже не хотел.

Он спешил. По его словам – я мог ему доверять, поэтому записывал его рассказ по возможности точно – чем выше он поднимался, тем холоднее становилось в башне. По дороге Туркиусу встретилось несколько механизмов, но на этом этапе пути уже никто не препятствовал ему, и они не задавали вопросов…

Туркиус сказал – из узких окон и правда была самая дальняя даль… Он говорил – вероятно, Башня Стальных мотыльков как-то обострила его зрение… Он якобы видел на горизонте даже город Игуаны. И как такое возможно, думал я?

Он сказал, что видел крыши родного города, причем не просто черепицу, лакированное дерево и листовое железо, а даже флюгер на Доме Философа, глянец Ывзирьной канцелярии и флажки на мастерских Слизнекрылой набережной. Не верится как-то, отвечал я. Правда, видел, настаивал Туркиус. Он видел некое безымянное море, маяк и башню, видел железную дорогу и чопорные здания стеклянных вокзалов, одинокого вивисектора, важно вышагивающего по улицу, постукивающего грозной клюкой. Он видел леввестрольной, которые водили ритуальные хороводы в своих норах. Но то было близко, и посему увиденное не слишком его удивило, хотя и обрадовало. А вот пещеры, в которых живут глыбовидки, расположенные довольно далеко на юге – вот что было совсем странно. Как поверить, что отсюда можно было разглядеть такие дальние земли – он видел вход в пещеры, украшенный сталактитами, словно старинным балдахином. Чтобы успокоиться, он говорил сам с собой, повторяя одну весеннюю щиталку, нечто вроде: «Плюм, бум, мысли флум, вот, счет, нас возьмет…».

Ступеньки вели и вели вверх, у него больше не было провожатого, механизм, который поднялся с ним на несколько лестничных пролетов, давно отстал. Никто за ним не следил, кроме портретов и карт, обрамленных рамами красного дерева, что висели на стенах. Рамы, впрочем, встречались и металлические, но рамы, также как и то, что они обрамляли, волновали его сейчас очень мало, несмотря на то, что они были безусловно достойны пристального внимания. Зато он почти всегда делал остановку и замирал возле внезапно появляющихся на пути узких окон. Он не сворачивал в открывающие коридоры, не открывал возникающие на стенах двери, не отвечал на зов даже таких доступных и манящих на первый взгляд дверных проемов. Он неудоумевал, как в такой узкой башне умещается столько коридоров и боковых ответвлений в разные стороны, ведущих неизвестно куда… Явно не близко. В нише стоял скелет с надписью на черной ленте, висящей на шее. Надпись гласила: «Цыган, родом из Паноптикума». Нелепо, странно… Туркиусу многое здесь захотелось нарисовать, сфотографировать, скопировать, но… Он сказал мне: «Как это мое желание унести хоть что-нибудь из башни восприняли бы механизмы? Вряд ли им это понравится, при их то щепетильности. Да и дербенфлюц поручился, что я ничего в Башне не трону…» Скелет-цыган стоял, слегка покачиваясь, подвешенный на хитроумных лесках, и выглядел как живой. Видимо, механизмы постарались…Туркиус подмигнул скелету, дружески, почти с сочувствием, дескать, скучно, наверное, здесь стоять целыми днями, - никого, кроме холодных глупых роботов. И поговорить не с кем. Скелет вытянул левый палец правой руки, указывая: посмотри в окно. Туркиус выглянул. Даже без телескопа можно было увидеть аэродром дирижаблей. Один дирижабль, полусдувшийся, латанный-перелатанный, весь покрытый серебристыми заплатками и пятнами плесени, лениво шевелился на цепи, чуть выше забора.

Туркиус, помечтав немного о том, что было бы весело подняться в небо на таком вот дирижабле, достаточно лишь чуть-чуть починить его, вздохнул и продолжил свой подъем по винтовой лестнице. Выше. Еще выше.

Когда же наконец появится она, комната, в которой спрятано шапито, исполняющее любое желание?

Туркиус рассказал, что за всё время, пока он находился в башне, он лишь раз уклонился от пути наверх. Он сказал – я просто не мог не свернуть в ту галерею, как будто что-то подзывало, говорило: зайди, взгляни… Хотя за то время, пока он поднимался наверх, новые коридоры непостижимым образом возникало и справа и слева, свернул он только в ту галерею. Стены сплошь закрывали картины и географические карты в витиеватых и тяжелых деревянных рамах. Нечто среднее между худождевательной галереей и Музеем Картографии в городе Игуаны. Но это его не слишком удивило, он только спрашивал себя: кто создал все эти картины? Леввестрольны были лучшими худождевателями в округе, вот только… Довольно быстро он понял, что авторами этих картины были… Кто угодно, но уж точно не леввестрольны.

Нежные создания с голубыми лицами, хрупкие и изящные, гуляли среди зеленых холмов. Ты скажешь, это леввестрольны, нарисованные леввестрольнами, ведь так, спрашивал меня Туркиус? Но почему тогда такими зловеще странными выглядели детали? Некто, похожий на сказочного эльфа, разглядывал сквозь лупу, в центре которой зубастился рот из ржавого металла, маленькую белку. Было непохоже, чтобы он собирался причинить зверьку добро. В другом произведении несколько существ с умильными и отрешенными лицами собрались в кружок, в руках у них мерцали в лунном свете кусачки, пилы и длинноручные щипцы, а в круге сидело два носорога. Очень необычные картины, сказал Туркиус. Механизмы нарисовали леввестрольнов, пытающих животных, словно бы… Но зачем? С какой целью возводить такую напраслину? Словно это не сообщество неутомимых звездочетов, магов и кристаллоделов, а кучка презренных вивисекторов?

Дальше – больше. Он увидел другие картины, где героями стали уже не леввестольны, а небесные люди во главе с их небесной королевой. Толстые, словноподобные ноги предводительницы островных небесножителей обычно занимали едва ли не половину композиции. Туркиус насчитал примерно дюжину полотен, где героями были птичьи люди. Почти на каждой картине они творили какую-то немыслимую гадость – то они пытали, подвесив его над огнем, водяного зайца, то распиливали на крошечные кусочки труп… Кого? Это явно был великан, о чем свидетельствовал огромный башмак, который валялся на ближнем к зрителю крае одного из островов. Из башмака валил дым, сбоку задубевшая кожа была аккуратно прорезана, появилось окно. Они что же, сделали из старого ботинка дом? Туркиус поймал себя на мысли, что старается смотреть на наименее неприятные детали картин, ибо в целом подобная немелочная жестокость и явное маньячество вызывали у него тошноту. Что такое? Сколько он слышал и знал всего о жителях небесных островов, но нигде не говорилось – ни в летописях, ни в устных байках, - что они способны не бросто убивать великанов, но еще и фанатично крошить их на мелкие кусочки… Он, конечно, знал о давней вражде великанов и обитателей небесных островов, но вроде бы, наоборот, от этой вражды страдали птичьи люди – ходили слухи, что великаны однажды изловили небесного человека и съели его. Здесь же, на этих картинах, всё выглядело так, словно, наоборот, опасаться стоило «птичников», а вовсе не великанов. Ну и дела…

Всё в этих картинах выглядело вывернутым наизнанку: вивисекторы, вместо того чтобы расчленять исследуемые образцы и пришивать головы к коленкам, а хвосты – к лопаткам, сидели на лавочках вдоль центральной улицы, ведущей к зданию Стеклянных вокзалов. Сидели на лавочках и вязали на спицах. Что это было? Туркиус подошел к полотну, стараясь разглядеть детали. Вивисекторы вязали шарфики, яркие шарфы в малиновую, бирюзовую и лимонную полоску. И еще… Что-то маленькое… Кажется, нечто вроде перчаток. Или это были варежки? Полная идиллия. Как сверкали блики на вокзальном стекле! А старые рельсы! Всё это было изображено с огромным мастерством, так не каждый худождеватель-леввестрольн нарисует… Туркиус даже не мог понять, какими красками и вообще каким образом это сделано. Может, механизмы добавляли в свои краски крупицы фосфорной соли? Может, колотые морские раковины и драгоценные камни? На одной картине с вивисекторами в небе сверкала радуга, на другой – светила и переливалась, словно прозрачный опал, спелая луна… Справа великаны, которые вроде бы должны быть злобными и кровожадными, пускали в своих холмах громадные воздушные пузыри, играя, как беззаботные зайчата в чистом поле. И напротив, крохотный дербенфлюц, который должен быть образцом смиренной кроткости, на одном из панно сидел в алхимической лаборатории, скрючившись над рецептом с красноречивой надписью «Необратимый яд».

Я спросил его – а что же игуаны? Они были изображены? Туркиус ответил, что видел на одной картине игуан, это верно, только вот… Ну что, поторопил его я?

На камнях сидели две игуаны и один чистокровный леввестрольн, и они пытались вырастить небесный остров. Пока, несмотря на их магически сцепленные руки и прочие конечности, у них получился лишь небольшой черный камень. Худождеватель изобразил лица «растителей» предельно мрачными, что вряд ли говорило о дружелюбном характере,а волосы леввестрольно торчали дыбом от усилий, но до того, чтобы небольшой камень, похожий на уголек от костра, явно было еще далеко… Ах да… Сидя на длинном облаке, похожем на скамейку, за ними лениво наблюдал синий чешуйник, временно сложив ненужные ему сейчас крылья, которые выглядели почти прозрачными и очень хрупкими.

Что еще ты видел в той галерее? Туркиус только вздохнул. Картин было очень много, но довольно скоро ему наскучило разгадывать ребусы механизмов. Да, теперь он еще больше уверился в том, что полотна созданы именно роботами, до мелочей скопировавших и в чем то даже улучшивших худождевательную манеру леввестрольнов. Но они, то есть картины, показались ему очень злыми, и он решил: зачем копаться в витиеватых порождениях разума тех, у кого и разума-то нет, одни железки в голове и сердце.

Наконец он поднялся на самый верх. Последнее окно, из которого было видно настолько далеко, что Туркиус предпочел трусливо зажмуриться, лишь бы этого не видеть.

Он сказал, что увидел целую вереницу летящих среди облаков небесных остовов. Были там не только эти удивительные камни, способные парить в воздухе, но и дирижбли, и прочие вспомогательные аппараты для полетов и экстренной перепаравки вещей с острова на остров. Для чего вся эта суета, подумал он? К чему всё это? Хорошо, что он сейчас здесь, вдали от этого. И пусть птичьи люди там, далеко на западе, плетут свои странные интериги, строят козни против великанов или сочиняют свою музыку. И пусть над острова вьются непонятно зачем целые сомны синих чешуйников. Он сейчас здесь, вне этой возни. Он далеко от тех мест, где вивисекторыпроводят эксперименты, игуаны тащат документы в канцелярии Великого Ывзиря, а глыбовидки в своих пещерах медитируют на грибной свет, отнюдь не грубый, а нежный и ласковый.

Слушая Туркиуса, я неожиданно вспомнил о грибнице и о своем грибном ребенке. Он погиб уже очень давно, однако мне по-прежнему его не хватало. Теперь, когда птичьи люди захватили город Игуаны, что стало с грибной оранжереей? Наверняка всё живое, что было там, погибло. От этой мысли я задрожал, по всему моему телу пронеслись судороги, сквозь жабры, всё еще плохо приспособленные к жизни тут, внизу, хлынула вода…

Но Туркиус крепко взял меня за руку.

- Это сейчас пройдет... Ты успокоишься.

Что же было с ним дальше, на верхнем этаже башни?

Дверь в кабинет легко подалась и открылась сразу, словно ждала только его.

Он увидел письменный стол у окна, шкафы, плотно набитые старинными книгами.

Это было похоже на роскошный кабинет канцелярского работника. Вероятно, хозяином кабинета вполне мог быть игуаний Ывзирь, распоряжающийся судьбами целого города, или, может доктор-вивисектор? Наверняка ведь и у них там, в Стеклянных Старых вокзалах, есть подобные кабинеты. Кресло с львиными лапами. Письменный прибор с ручками, чьи рукоятки были украшены узорами в виде лабиринтов и мебиусных лент. Огромный напольный глобус, изображающий поверхность Луны, карта Стрекодельфии на стене. Возле письменного стола – огромное окно, от полотка в пол, отрывающее вид на юг. Местность просматривалась так далеко и отчетливо, что Туркиус увидел улитку, заползающую внутрь одного из самых заметных вдоход в глыбовидные пещеры. Но он был уже так близко от шапито, что у него, конечно, пропало всякое желание разглядывать заоконные пейзажи.

- Сколько времени ты провел там? Ведь ты рассказываешь о своем пребывании в Башне уже так долго? – спросил я.

- Это ничего… - Туркиус устало вздохнул. – Я рассказал уже почти всё, несмотря на то, что уже прикоснулся почти к самому главному. Я мог попросить у Шапито мудрости, или твоему умению вести игуанью хронику. Или способность стать невидимым. Или вечную жизнь. Или дар правильного просматривания, верного смешивания худождевательных красок. Но почему-то… Знаешь, в тот миг я как-то растерялся… Я словно опять стал очень юным или, наоборот, очень старым, я словно начал обо всём забывать, кто я и что я такое… Та комната, она словно забирала память, понемногу и очень нежно, но всё-таки это происходило. Нужно было торопиться. И я повернулся к окну спиной и заставил себя искать то, ради чего сюда пришел – искать шкатулку-шапито.

Найти оказалось несложно. Как только Туркиус подумал о своем желании… О чем он подумал? О том, что больше всего ему хочется понимать язык всего живого и неживого, знать, о чем говорят улитки и львы, и камни, и полынные кактусы. Ему хотелось познать язык речной воды и падающих листьев, понимать, о чем поет речное стекло… Но почему именно такое желание, спросил я... Не знаю, отозвался Туркиус, не знаю, почему именно оно... Но только что-то внутри словно говорило, что исполнение такого желания объяснит ему всё. И после этого он всё сможет – и передать своим картинам тайны синего и серого цвета, и понимать течение времени лучше любого ливитода, и даже поймёт, почему игуаны страдают от Ысти. Хотелось, чтобы весь мир вокруг заговорил, но так, чтобы он, Туркиус, наконец-то понял все взаимосвязи, все тонкости, тропинки, ведущие в центр лабиринта. Сам для себя он называл это так – «секрет паутины». И вот, продолжал свой рассказ Туркиус, как только он подумал о желании, он увидел шапито.

Шкатулка, покрытая слоем инея, стояла в шкафу рядом с фотографией в рамке. Черно-белая, явно очень старая фотография изображала перевернутый конус, полосатое полотнище, накрывающее арену традиционного передвижного цирка. У входа в пыли играл с мячиком прикованный на цепь лев. Совсем рядом, тут же, видимо, совершенно не опасаясь когтей, спал прямо на голой земле дрессировщик. Из окошка кассы высовывалась голова кассира - это был миловидный подросток мечтального вида, в карикатурно-двурогом колпаке шута (мой друг отметил про себя, что такие колпачки обычно носят дербенфлюцы, но то явно не был дербенфлюц, а обычный человек… либо, может, обитатель цыганского паноптикума). Руки с длинными пальцами, унизанные перстями с крупным цветным стеклом и яшмой, кассир зачем- высунул в окошко. Как следует приглядевшись, Туркиус понял, что кассир пытается ловить рыбу в ручье, который протекал совсем рядом, удочка у него была довольно интересная, с таким длинным удилищем, что казалось, крючок с наживкой для глупой рыбы вот-вот потеряется за рамкой фотографии.

Что еще он видел? Ветер играл треугольными флажками, развешанными у входа и по всему периметру, чуть поодаль затаились вагончики акробатов и фокусников, чей убитый внешний вид говорил сам за себя: это шапито уж точно пережило немало странствий. Тот же ветер тащил по площади колючку… Что это за место такое, подумал мой друг? Явно задворки какого-то маленького и ничем не примечательного городка… Неужели здесь и происходят чудеса? Скорее он был готов поверить в то, что магия всерьез и надолго задержалась в леввестрольих норах. Но леввестрольнов он всё-таки знал, часто сталкиваясь с ними в жарких спорах относительно худождевательных тонкостей, а про обитателей шапито только слышал. И всё же… В чудеса было трудно поверить, слишком уж обыденно всё это выглядело. Просто старая парусина, заново покрашенная и натянутая на проржавевший от дождей каркас, просто маленькая труппа измученных долгой дорогой и вечно голодных артистов, надеющихся сегодня вечером заработать несколько монет…Там, у входа в шапито и возле вагончиков, валялось множество брошенных, но неплохих на вид вещей, - ему это покзалось странным. Например, оловянный половник с дырками, сломанная удочка, искусственная елка для празднования начала нового года, зонт, чайник.

Мой друг сказал: «Я стоял как столб и смотрел на это черно-белое фото, и ничего не было для меня интересней, а потом…»

Туркиус сам не понял, как стал маленьким. Очень маленьким. Но это его не беспокоило. Совсем.

Ему хотелось попасть внутрь этой крошечной деревянной шкатулки – черное дерево, резьба на крышке, изображающая двух сцепившихся друг с другом мартышек и слона, и всё покрыто прозрачныими узорами инея, похожими то ли на птичьи перья, то ли на еловые ветки. И Туркиус смотрел на игрушку, пристально вглядываясь в изгибы крыльев, в стебли резных растений, - смотрел, и вот он внезапно оказался внутри…. Он не понимал, как именно это произошло, да и не хотелось рефлексировать и разбираться. Он просто сказал мне - это было очень легко.

Он стоял у входа в шапито, и никто не мешал ему войти внутрь. Эйфория – вот то, что он чувствовал.

- Ты вошел? – спросил я. – И что ты увидел внутри?

- Я понял, что сам стал маленьким, потому что, подняв голову, увидел потолок кабинета… вместо неба. И… что еще? Я услышал звуки лютни… или это была скрипка…

- Неужели это важно, - нетерпеливо перебил его я. – Дальше, рассказывай дальше, говори…

- Ну, возле входа – это было уже внутри, но центр арены пока терялся в полумраке, - возле входа я увидел напольные часы, высокий такой столбушок из дерева, но их странность заключалась в том, что с виду они напоминали… ну… они были похожи на человечка-карлика, а вместо лица – циферблат часов со змеино изогнутыми золотыми стрелками. Кроме того, с каждого бока этих настенных часов были приделаны крылья, имитирующие крылья бабочки.

- Отлично, странные часы? Но ведь в целом, ничего необычного, - не унимался я. – Возможно, это были не часы, а механический робот. Ну, например, обитатели шапито использовали его для разогрева публики… Но ведь ты видел что-то еще, так ведь?

- Это часы шевелились, размахивая крыльями. Знаешь, сейчас вспоминая об этом, я думаю – может, всё это только казалось мне необыкновенным, а на деле – ну было в башне, и в самом этом кабинете, какое-то искривление пространства, какое-то сильное замедление времени, пусть так. Но это же можно объяснить физическими либо энтозографичными законами, нам, игуанами, неизвестными. Ведь так? И вот это всё так на меня подействовало в совокупности, что я почувствовал себя маленьким, и увидел вереницу необычных созданий с еще более необычными способностями, - а в реальности я, может, просто стоял там, в верхней комнате башне, и таращился в пустой пыльный угол? Я ведь ничего не вынес оттуда, никакого цветка Кольриджа, никаких доказательств, - ничего, кроме своего желания, которое всё-таки исполнилось.

- Пусть так, - перебил его я. – Рассказывай дальше. Часы с крыльями. Не так уж это и странно. Я видел немало куда более необычных вещей… во время своих скитаний. Но знаешь, Туркиус, если я начну рассказывать, остановиться будет трудно…

- Как-нибудь ты расскажешь. Теперь у нас много времени.

- Безусловно.

- Я бы мог рассказать тебе о пейзажах, которые видел там…

- Там, внутри, ты видел пейзажи?

- Там многое можно было увидеть, - сказал Туркиус. – Траву и горы, например, колонны, подпирающие потолок .

- Горы? Внутри шапито.

- Да всё было внутри этой замороженной коробочки. Ты не поверишь, но всё.

- Когда-то я мечтал найти тебя… И еще, не буду скрывать…

- Тебе хотелось найти шапито и загадать желание. И посмотреть, исполнится л и оно. Не думаю, что ты сейчас должен скромничать… Ведь ты же хронист, так что это естественно.

- Просто с тех пор слишком многое изменилось. Для игуан.

- Изменилось. Это правда. Но ведь так не будет всегда…

- Ты хочешь сказать, что получил в шапито какую-то дополнительную силу? И можешь теперь всё исправить?

Туркиус рассмеялся.

Невероятно. Его смех здесь, под водой, звучал еще лучше, чем прежде. Я вспомнил, как мы любили посмеяться, когда гуляли по Слизнекрылой набережной.

Набережная… Что там происходит теперь? Вернемся ли мы когда-нибудь туда?

- Исправить? – уточнил мой друг, подавившись собственным смехом. – Ты перепутал меня с Повелителем лабиринта? Кто это, кстати? Ну в общем, кем бы он не был… Или с Великим Ывзирем? Или может, даже с этой ополоумевшей небесной королевой? Конечно, шапито не дает таких невероятных возможностей. Там нет волшебной палочки, чтобы все и вся исправить. Но там есть многое другое.

И он продолжил свой рассказ о шапито.

Четырнадцатая улитка. Замороженные жители

Земляной пол был покрыт слоем изморози, но почему-то холода Туркиус не ощущал. Персонажи? Кто был там?

Почти сразу после встречи с крылами часам-бабочкой друг увидел ключницу. Несложно было поверить, что это именно она, потому что у нее на шее висело ожерелье из ключей. Ключи квадратные и деревянные, вытянутые и танцующие, робкие и спящие. Туркиус сказал мне – там совершенно точно были ключи на любой вкус. От любой двери. А за каждой такой дверью – желание путника, который оказался в шапито.

Лицо у нее напоминало с виду текущую воду, несмотря на морщины. Когда я сказал: «Ты уверен? Может, оно было больше похоже на засохшую поверхность какой-нибудь далекой пустыни, чем на воду?». Нет, то была именно вода. Туркиус настаивал.

- Помнишь порошок Агостинелли, вызывающий видения? – спросил он. - Ты помнишь, как мы с тобой пользовались им во время медитаций?

- Да, помню. Как же давно это было… Мы ели этот порошок, чтобы видеть галлюцинации и находить новые оттенки синего цвета. Мы спорили о том, что снится придорожным камням? Кто знает… А что видят во сне глубинные минералы? Ответом стала твоя картина Сон минерала № 3. Точно помню, на ней были изображены оконные шторы, стеклянный куб, цепи и непременные синие крылья.

- Меня тогда одолевали мысли о синем цвете.Трофеи с небесного острова Перельоффьи – помнишь, хронист, их продавали на рынке? В одной из лавок города Игуаны?

Я помнил. Но слово «Перельоффьи» пробудило во мне другие воспоминания. Я вспомнил о вещизме, о наказании за вещизм, - об этом когда-то давно рассказывала небесная королева. Трудно было сейчас даже вообразить, что когда-то мы сидели с ней рядом и беседовали. А теперь она спятила и завоевала мой родной город. А мы с Туркиусом, вернувшимся из замороженного шапито, сидим тут, на дне моря, и обсуждаем какой-то далекий небесный остров и его трофеи. Всё это было, несомненно, как-то связано, помимо прочего, с синими чешуйниками и слепырями, но я пока не мог понять, как именно.

- Рассказывай дальше, - попросил я. – Ты остановился на том, что у ключницы было много ключей и лицо, похожее на текущую воду. Когда ты проник внутрь шапито, она пыталась тебя остановить? Тебе было холодно?

- Нет, не было. Почему-то – нет. Я не ощущал холода, хотя видел на нескольких поверхностях внутри тонкий слой льда. Почему я заговорил сейчас о порошке Агостинелли? Потому что там, внутри Шапито, обитали персонажи видений, неизбежно возникающие перед глазами, если переусердствуешь с порошком.

- Это было настолько... необычно?

- Да, - ответил он. – Например, из щеки ключницы росло маленькое дерево, усыпанное колючими плодами, похожими на ежиков. Листья были синими. Снова – синий цвет.

- Дерево? Из лица?

- Оно было небольшим, но клянусь, это было дерево.

- Ты думаешь, она стала жертвой вивисекции?

- Возможно.

- Я думал, они только птичьи головы пришивают…

- Ну… это всё байки, непроверенные в основном. Пока не проверенные… О том, что они пришивают. Нет достоверных сведений. И я, хоть и был в городе Стеклянных вокзалов, не могу сказать точно. Мокрое… Мокрые слова, грязные листья, может быть, это похоже на осень, которая оказалась вывернута на изнанку и, наоборот, напоминает весну.

- Подожди-ка, Туркиус. Мы ведь сейчас говорим не о вивисекторах…

- Да, точно, - согласился он. – О них я узнал потом, когда уже покинул шапито. Потому что обрел дар попадать туда, куда хочу – этого помимо того, о чем я просил. Кроме способности понимать язык всего, что только существует… Шапито, оно ведь очень щедрое.

- Щедрое? То есть, ты хочешь сказать, оно способно исполнить любое желание. Любое? Каждое?

- Не совсем так. Это твоё заблуждение, хронист. Шапито следовало бы рассматривать под микроскопом. Оно бывает симпатичным, друг мой. Оно – как трофеи из Перельоффьи, все эти переливающиеся перламутром и яркими красками вещи. Оно – как морская вода. Может, оно похоже на холод в жару или на железные цепи, приковавшие вас к месту, откуда и не думаешь бежать. Иногда – на косточки маленькой косули. Время, в любом случае, обмирает. Застывает, как желе. . Так что, попав туда, не стоит спешить с желаниями. Шапито – оно то гостеприимное, то тревожное. Но одно могу сказать сразу - ысти там места нет. Ты можешь поверить, друг? Я стал понимать язык морских водорослей, и могу пересказать тебе всё, что говорит каждая из них. Могу говорить на языке глыбовидок. И всё это я получл в шапито.

- Ну так рассказывай. Я хочу знать всё. Все подробности. Что было дальше? Что ты видел еще?

- Ключница с деревом на лице сказала, что мне нечего боятся. Дескать, я могу пройти и посмотреть. Вроде бы, всё для гостя. Вроде как, могу пройти в любой вагончик, заглянуть в любую клетку, хоть птичью, хоть львиную, сказала она. Не забудь только покормить льва, ему очень нравятся сухие кузнечики. И холодная вода – целое ведро.

- Так и сказала?

Ну, уж здесь я просто не мог сдержать смешок. Очень уж галлюценногенно это звучало.

- Итак, у меня появились варианты, куда пойти, друг мой, - Туркиус почему-то даже не улыбнулся мне в ответ. – Но сначала я решил освоиться, поэтому просто сел на одно из зрительных мест. Там было прохладно, но не так, чтоб совсе замерзнуть… Постепенно арена заполнилась причудливыми персонажами. Тут я попрошу тебя внимательней отнестись к моим словам. Да, они были живые, но в то же время напоминали тени на стене. На щеках иней. На пуговицах, украшающих одежду, слой снега. Как это возможно? Я не знаю. Не задавался этими вопросами. Мне просто было интересно, поэтому я мирно сидел в кресле и смотрел на арену. Первым пришел, зевая, канатоходец. Затем, изрядно прихрамывая, появился дрессировщик мартышек - горбун с бородой чуть ли не до колен. На них обоих, и на канатаходце, и на дрессировщике, была очень грязная и старая одежда – заплатка на заплатке.

- Говорят еще: «Дыра на дыре».

- Ну, можно и так сказать… Ну вот… Не обращая на меня никакого внимания, они продолжили свои рутинные тренировки. Канатоходец забрался на изрядную высоту. Он двинулся, грациозно пританцовывая, по своей проволоке. Вокруг дрессировщика внизу послушно прыгали две мартышки, белоухая и рыжая, и движения их выглядели такими точными и срежессированными, словно они были механизмами, а не животными, я даже на миг засомневался… Казалось, они вот-вот заговорят. А потом пришли Юши и Уши и стали поливать себя водицей из ведерка - может быть, то была вода, предназначенная для львов? Неизвестно. Эти были одеты в сценические костюмы, хотя, конечно, эти клетчатые, узкие в плечах пиджачки лилипутов вовсе не были нарядными. Одежду словно покрывал толстый слой то ли мокрой пыли, то ли плесени.

- Плесени? – спросил я.

- Думаю, эта влажность на их одежде объясняется особой температурой замороженного шапито. Может, это была не плесень, может, это была изморозь?

- Ты познакомился с ними более близко? – спросил я. – Ты спросил их о том, почему они живут в шапито, и даже не пытаются уйти?

- Конечно, - ответил мой друг. – Я спрашивал о многом. Но сначала мне нужно было присмотреться. Заметить детали. То, что я хотел бы унести с собой. В качестве воспоминаний, прозрачных и тонких, словно кусочки старинной леввестрольной мозаики. Разве левестрольны умели складывать мозаики? Да, разумеется. Они складывают упоительные мозаики в своих норах, разве твоя подруга Мецца тебе не рассказывала? Нет? Это происходит в ночи полнолуния седьмых лун, зеленой и крапчатой. Может быть, однажды она тебе расскажет. Леввестрольны умеют многое. Они не только любят путешествовать. Если у них случается нужное лабиринтное настроение, они объедаются фиалками и уходят каждый в свой личный транс и в свое пророчество – выкладывание черепичных тропинок между домами в норах, шлифовку инструментов для добычи магических кристаллов, может, еще в наезничанье. Хотя, между прочим, последнее отчасти порицалось – быть наздником глыбовидки еще так себе, а вот наездничать на синих чешуйниках могли себе позволить лишь те леввестрольны, что совсем не думали о последствиях для своей внутренней чистоты. Весело, захватывающее должно быть, летать на синем чешуйнике над холмами, высоко над ыстными днями, над всеми печалями и ошибками, над дымчатыми ручьями и снежными шапками. Чешуйники, и это чистая правда, могут подниматься высоко. Однако эксплуатировать их, наездничая – совсем не то, что странствовать, сидя на глыбовидке. Наездничать на чешуйниках – это что-то вроде хищничества, но большего я не знаю, но Мецца могла бы… Впрочем, сейчас не об этом. Сейчас – речь о шапито. Детали. Нюансы. Подробности.

…Мой друг сидел там, в зрительном зале, так долго, что почти задремал, но потом на арене сменилась подсветка. Значит, пришел тот, кто занимался всеми этими световыми эффектами. Туркиус проследил за потоками света и почти сразу разглядел возле светильного аппарата цыганку с торчащими в разные стороны клочьями рыжих волос. Он подумал – и как только все они стали здесь маленькими? Как он сам стал маленьким? Достаточно было лишь желания войти? И разрешения механизмов на посещение шапито? И всё? Выходит, это не так уж и сложно… На носу цыганки торчало пенсне, один кругляш – зеленое стекло, другой – фиолетовое.

- Это повелительница теней, - заявил акробат, поднявшийся на почти невидимые крепления и зависший как раз на уровне того ряда кресел, где сидел Туркиус. – Она прекрасно может видеть такими разными глазами. Она умеет работать с чернотой, она любит, чтобы наши выступления выходили… как бы это сказать поточней… непременно вдохновляющими… И она отлично калибрует желания. Это особенно важно, когда у нас бывает много народу…

- А такое случается? – спросил у него Туркиус. – Осторожней, вы можете упасть!

- Не переживайте, у меня отличная страховка. Позволяющая болтать до самозабвения с таким интересным гостем.

И он закрутился волчком, повиснув на своем невидимом тросе, болтаясь, словно паук на крепкой паутине. Черный паук, разбрасывающий вокруг себя блики.

Цыганка направила луч света в прямо в лицу моему другу, и он на минутку зажмурился, но голос акробата продолжал звучать у него в ушах:

- Скажи ей свое желание, и оно исполнится быстрей, чем ты ждешь. Это будет… это будет… так, словно кто-то на тебя мешок спелых листьев. Неожиданно, однако…

- Серый Тумби, хватит лить ему сироп в уши. Он и сам разберется. Эй, ты можешь спуститься к нам! – крикнул дрессировщик питона. – Тут на арене, вполне безопасно. Также как и в твоем кресле. Не беспокойся. И возьми лупу.Она лежит на соседнем сиденье.

И правда, там лежала лупа… С резьбой на рукоятке из серой кости, изображающей ряд аккуратных круглых пуговиц, какими любили пользоваться странствующие мимы древности, путешествующие в повозках на колесах – такими вот пуговицами актеры декорировали свои лохмотья, отвлекая от их ветхости.

Туркиусу захотелось спустится на арену. Ему никто не препятствовал, никто не удивлялся, а вот ему, наоборот, многое казалось странным – почему нет других зрителей.

- Я вижу, у вас сейчас репетиция, - сказал он, обращаясь к жонглеру в ярких лохмотьях и с фальшивыми сапфирами на бутафорской короне и длинном ожерелье. – Но вечером придут зрители?

- Это не исключено, - уклончиво ответил тот. – Вот только механизмы не пустят сюда всех и каждого. Да и к тому же… Ты ведь уже пришел.

- Вы что же… не отмените представление? Даже если будет только один зритель?

- Больше тебе скажу, - признался жонглер. – Мы проводим представление, даже если никого нет. Совсем. Таков негласный закон Шапито. Каждый вечер у нас выступление. Мы – на арене. При полном параде. Точка.

- Хочешь взглянуть? – спросили у Туркиуса Юши и Уши.

…Он задумался – откуда он узнал их имена? Просто знал, и всё. И чем дольше он там находился, тем больше ему казалось всё здесь знакомым. Так, словно он провел здесь уже год, а может, и два…

У них была коробка, полная ламп, гипсовых ящериц, старых зонтов со сломанными спицами. И еще Туркиус разглядел там часы, компас и обломки музыкальных инструментов. К чему весь этот хлам?

- Что это? – спросил Туркиус у клоуна Юши.

- Ну, вообще-то, я не могу тебе сказать. Скажу, если только ты пообещаешь, что останешься среди нас.

- И без того ясно, что он останется, - перебил его Уши. – Чтоб меня пустынные собаки съели! Посмотри, у него же нос синий от холода. Он чувствует наш мороз, да так, словно тут родился! А другие чужаки…

- Тебе не кажется, что ты болтаешь лишнее?

- Да пусть слушает! – настаивал Уши. – Я думаю, он останется. Ведь другие чужаки что-то требовали, причем сразу. А этот наблюдает, просто сидит и смотрит, видишь, Юши, и вид у него такой, словно он вернулся домой.

Их перепалка закончилась так же внезапно, как и началась, и Юши спросил у Туркиуса:

- Ну что, чувствуешь ли ты себя здесь… хм… как дома?

- Да. Мне тут… уютно.

- Тогда ты точно сможешь угадать, что в этой коробке.

Вокруг шипели дрессированные, но от этого отнюдь не подобревшие змеи, звенели блестки и колокольчики, а еще почему-то плескалась вода. Слуховые иллюзии? Вовсю шла подготовка к вечернему представлению. Фокусник устанавливал свой ящик на колесиках, похожий с виду на гардеробный шкаф с зеркальными стенами. Длинноволосый дрессировщик в полосатых брюках, похожий больше на матроса, чем на шапитошника, расчесывал гривы своим кудрявым львам, потутно отхлебывая черничное вино из бутылки. Жонглеры подбрасывали высоко-высоко серебряные и золотые шары, скрипки и куски копченой курицы. Ну так что в коробке? Туркиусу хотелось сказать – бесполезный мусор, ненужный хлам.

- Может, это реквизит для ваших выступлений? - предположил он. – Вы как-то используете все эти…

- Старые предметы? Эту рухлядь, ты хотел сказать? – продолжил за него Юши.

- Глупый, ничтожный мусор? – встрял Уши.

- Ну… - Туркиусу вовсе не хотелось признавать, что они угадали его мысли.

- На самом деле это трофеи из Перельоффьи, - сказала цыганка-осветительница, подкравшись к ним со спины. – Это не мусор, как может показаться, а очень ценные предметы.

- Ты бросила свой пост! – и Уши дернул ее за вихры.

- Ничего, там всё на автоматической тяге. Механизмы бывают очень надежными, если, конечно, это рычаги, ане роботы. Они же не имеют отношения к осени? - заявила она, высунув язык. – Ну вот, а сейчас я расскажу про Перельоффьи. Это небесный остров. Твой друг, хронист, возможно, бывал там. Или хотя бы видел его издалека… Ну, не важно. Так вот, это вещи немалой ценности. Просто, советую, приглядись к ним получше.

Ну, после таких слов,Туркиус просто не мог не присмотреться к вещичкам в коробке как следует. Странно…

Плоский черепаший панцырь напомнил ему о булыжной мостовой какого-то определенно очень знакомого, но давно забытого города.

Почти неуловимое, но тем не менее явное чувство внутренней щекотки охватило его эмоции – это было похоже на обретение чего-то, что ты полагал давно утраченным. Это было тревожно, но упоительно.

- Возможно, вы держите здесь эти предметы, потому что они что-то напоминают. Это нечто вроде… хранителей воспоминаний? Примерно как хронист города Игуаны хранит игуанью историю, так и эти вещички… - предположил мой друг.

- Ну, можно и так сказать. Присмотрись еще, - добавила осветительница. – Перельоффьи был одним из лучших островов – его обитатели умели прессовать время, а не только гонять его туда-сюда, как ливитоды. Мы не знаем, насколько это точно… Но наш дрессировщик гусениц уверен, что многие безделки родом с Перельоффьи звенят как олло.

Туркиус не мог почему-то уточнить, то это за «олло», поэтому представил себе музыкальный инструмент, нечто вроде миниатюрного клавесина, сплавленного с пчелиным ульем.

- Когда-нибудь я представлю тебя дрессировщику гусениц, - сказала осветительница. – Просто он скромный, сидит, чихает сейчас где-нибудь в углу, прячется. Постепенно, если останешься в шапито, узнаешь тут все. Это как проснуться в незнакомом месте и исследовать пространство… которое никогда не знал, но по которому соскучился. А олло ты правильно вообразил. У нас тут есть одно олло – возле пустой слоновьей клетки валяется, сломанное. Нет нужных для правильного звучания струн, нет оловянных пчел… Словом, проблемы…

- Ну…так… Перельоффьи…

- Ты прав, эти вещички – повторю, мы не уверены, потому что просто не можем быть уверены на сто процентов, - но многим из нас кажется, - так ведь? Многим кажется, что это прессованное время.

- Эти вещи? – переспросил Туркиус. – Прессованное время? Эти трофеи?

- Ну да, - ответила она. – Посмотри на них еще, если хочешь. И можешь взять то, что понравилось, если хочешь.

- Правда? – удивился он.

- Да… Можешь взять, положить в карман.

- И вот этот веер – тоже прессованное время? Смотри, у него лопасть сломана?

- Да, и веер тоже. Говорю же, мы не уверены.

- Ладно, - встрял в их беседу с осветительницей клоун Уши. – Ты так его совсем его запутаешь. Иди лучше наверх, настраивай свой свет. Червленый никуда не годится.

- А по-моему, вполне себе… - и она дернула Юши за бубенчик на его растянутом балахоне. – Ладно…

Она мгновенно исчезла, словно лоскуток дыма или листок, слетевший с дерева, а Туркиус присмотрелся к этому прессованному времени. Была тут фигурка для игры в треввауггььи-шахматы, потертый деревянный ферзь. Была вязаная перчатка. Стеклянный флакон с притертой пробкой, в котором дремала какая-то неопознанная темная жидкость – духи? Яд? Лекарство от ушибов? Сноворное? Он сунул в карман цветок из коричневого фетра, который явно когда-то был украшением для шляпы или, может быть, костюма. Потому что с обратной стороны торчали нитки, выбранные не под цвет, - кажется, черные.

Это легко проверить.

Цветок и сейчас у него в кармане.

- Сейчас? – спросил я. – Цветок из Перельоффьи. Прессованное время? Ты забрал его?

- Да, несмотря на то, что из башни Имаго, согласно правилам, навязанным механизмами, ничего нельзя вынести. Ну, кроме своего исполненного желания. Однако, как говорится, и на старуху бывает проруха. И я вынес не только обретенную способность понимать язык как всех живых существ, от насекомых до гигантских глыбовидок, так и камней вкупе с соляными кристаллами, - но еще и маленький кусочек прессованного времени. Почему-то механизмы не удосужились проверить мне карманы, когда я выходил из башни, и хорошо. А это прессованное время, думаю, может нам пригодится. Твоей подруге Мецце, в первую очередь. Как ты думаешь?

- Но ты знаешь, как его использовать, этот цветок? – спросил я.

- Это можно выяснить. В своё время…

Туркиус рассказал о замороженном шапито еще много всякого…

Уже после того, как он освоил нечто, названное им «азбукой Перельоффьи», Туркиус перестал замечать течение дней.

Он влился в труппу. Он просто почувствовал себя одним из обитателей шапито. Ему не было тепло там, но он также и не замерзал, несмотря на то, что при дыхании изо рта у него каждый раз вылетало облачко пара... Спектакли случались каждый вечер, независимо от количества зрителей.

Иногда артисты прилежно выступали, даже если в креслах никого не было. Иногда на зрительских местах сидела стая птиц с чернильно-серым опереньем – ключница рассказала Туркиусу, что они, якобы, способны жить на свете столетиями, дольше игуан, дольше глыбовидок. Птицы сидели неподвижно, только выпуклые и такие мудрые глаза мерцали в полумраке. Иногда в качестве зрителей выступали сами шапитошные жильцы – одни прыгали через обручи и кривлялись на сцене, другие аплодировали… Но не раз и не два все безропотно выступали, хотя не явилось ни единого желающего узреть выступление. В чем смысл? Но скоро мой друг перестал задавать себе подобные вопросы. Им просто нравилось. Они наслаждались своими точными, до миллиметра отработанными движениями, своим озорством и грацией. Гимнастки прыгали на тонких металлических снастях, летая под самым куполом с проворством ласточек. Канатаходцы жонглировали золотыми мячиками, пританцовывая еще выше, чем вырисовывали свои мёбиусные кольца акробатки. На арене, синхронно двигаясь в такт музыке, качали своими забавными тупоносыми мордочками сухопутные тюлени. За кулисами усатый дрессировщик готовил к выходу двух сонных львов.

И так изо дня в день, и вечера в вечер… Чем больше проходило времени, тем больше замечал Туркиус. Он видел новые и новые нюансы в программе, замечая взаимосвязи и любопытные детали. Почему фокусник Ольдондогс распиливает свою подопытную Шпицци именно так, а не иначе, и почему он делает именно пять разрезов, а не в два или три, например? Почему перед представлением он всякий раз надевает изумрудного цвета пиджак с ромбовидной заплаткой над левой лопаткой? Почему он съедает перед выходом на арену половину лимона, а не спелую грушу, например?

Да-да, вот еще, отдельная повесть – о том, как и что все они ели…

Артисты шапито имели очень необычные привычки в еде. Помимо обыкновенных пирогов с брусникой, яблок и печенья, которые на верх башни исправно доставляли механизмы, они ели кружева и ножницы, лестницы, бельевые прищепки из дерева, ножницы и веера.

Они ели стеклянные бутылки и коренья, засушенные между страниц старых гербариев. В один прекрасный день шпагоглотательница проглотила не только все свои шпаги, но и все перьевые ручки, и несколько афиш. Затем – упаковку канцелярских стрепок, банку зеленой краски, банку кефира и кусок лимонного мыла. А потом, скорбно глотнув, распустила искусственные крылья за спиной, ошеломляюще синие, - конечно, это была всего лишь имитация синего чешуйника, к которым, здесь, в шапито, почему-то относились трепетно.

…Они все… Они странно ели… Странно спали. Например, клоуны спали стоя, прислонившись к стене одного из фургончиков. А две акробатки, вдоволь нажевавшись дневной холодной травы, спали вниз головами, обнявшись, видимо, для лучшего сохранения тепла, и повиснув на тонких стальных креплениях. Дрессировщик льва спал рядом со своим львом в его клетке. Продавец билетов на вечерние представления спал в тесной билетной будке, скрючившись, словно зародыш морского конька… Кое-кто из них вообще никогда не спал, и Туркиус знал это – всегда находился тот, кто сидел ночью у небольшого костерка, горящего посреди круга цирковых фургончиков, оклеенных драными старыми афишами, флажками и конфетными фантиками. Кто-нибудь сидел там и бодрствовал, словно охраняя хрупкий сон остальных. Костер не согревал. Пламя имело слабый серебристый оттенок, - ни следа красного цвета, обычного для костра… Казалось, окружающий холод пытался съесть это пламя и свести весь его согревающий эффект на нет.

…Чем больше ночей он провел в шапито, тем сильнее привыкал. К температуре воздуха и распорядку дня. К механизмам, которые приходили на спектакли, к рутине репетиций и ко всем чудакам и чудищам, обитающим в своих вагончикам, чуланах и подвалах.

Он узнал, что фокусы, которыми артисты балуются исключительно для собственного удовольствия, называют тут нарциссическими фокусами. Нарциссические фокусы-перевертыши, в которых обычно использовалось льняное масло, чешуйки старого чертоплоха, зонтики, проволока, лоскутки ткани, а также старая черепица. Он понял, что Юши и Уши каким-то непостижимым образом умеют беседовать с трофеями из Перельоффьи, заговаривая прессованное время, так что старые шляпы для них – это не просто шляпы. Туркиус познакомился и с безымянной девушкой. Да, в шапито жила девушка с четырьмя руками, две из которых были искусно сделаны из железа, и весьма вероятно, что их вживили в ее тело вивисекторы. А еще в одном из вагончиков жил неисправимый нюхач, способный найти потерянную вещь по запаху, даже если она находится на другом конце города Имаго. Но обычно он ищет спрятанные вещи на территории шапито. Цена аттракциона – всего два пентакля. Здесь даже у ключницы был свой номер – дрессировка изумрудного пуделя. Его шерсть была такого яркого цвета – в точности цвет драгоценного камня или свежей, мокрой от росы вечерней травы. В шапито случалось всякое – и драки, и любовные истории, и пьянство. Скоро Туркиус, слушая странный местный дождь, холодный и почти всегда превращающийся в снег, мог сказать себе – он был здесь достаточно долго, наблюдая за этими ссорами, уродствами и чудаками. Он проникся атмосферой шапито. Он привык, хоть и не раскрыл все тайны, разумеется, но полюбил это место.

- Было время, когда я думал, что они заморозят меня и сделают одним из них. Однажды я даже участвовал в представлении, и мне понравилось, - закончил свой рассказ Туркиус.

- Что именно ты делал? – спросил я.

- Ассистировал одному из фокусников. Ключницу сажали в чугунный шкаф, потозапирали дверь на прочные засовы. Да, ключница тоже любила принимать в этом участие. Вот так…Спустя две минуты ключница превращалась в связку воздушных шаров

- Ты помогал им проделывать эти фокусы, но…

- Но как только мое желание было выполнено, они в один голос стали меня выгонять. Особенно старались дрессировщики, уж не знаю, почему…

- А как они поняли, что шапито исполнило твое желание?

- Ну… это было очевидно… Им всем. Это понимали даже механизмы-роботы, которые пришли в шапито посмотреть на вечернее представление. Ну и… мне пришлось покинуть шапито, а затем и сам Имаго.

Пятнадцатая улитка. Мецца приходит в себя

Возможно, мы еще очень долго продолжали бы эту беседу, но нас сморило. Давно уже наступила ночь. И мы улеглись спать в одной из моих комнат.

Утром, как только пятнадцатая улитка немного изменила течение морской воды, едва в нашем подводном обиталище повеяло ароматом горячего баночного кофе, какое можно пить через трубочку, как нас с Туркиусом разбудили. Один из тех, кто присматривал за Меццей.

- Она очнулась, и вы просили…

Мы сразу отправились туда.

Пока шли, я никак не мог отстать от своего друга с театральными предупреждениями:

- Сейчас ты ее увидишь, она удивительна! Это леввестрольн, и конечно, ты был знаком с ними. Но даже не в том дело. Позже, если найдешь время поблуждать по лабиринтам моих хроник… Ты поймешь, сколько мы с ней пережили бок о бок.

- Ну, я полагаю, здесь у меня будет время на вдумивое чтение игуаньих хроник, - широко улыбаясь, объявил мой друг.

- Если ты прочитаешь хроники, поймешь, сколько всего мы пережили вместе.

- Что с ней произошло?

- Она успешно спустилась под воду, когда нам пришлось покинуть город из-за нападения птичьих людей. Вот только…

- Ну да, - снова перебил он меня. – Понимаю. Здешняя среда мало подходит для леввестрольна, каким бы удивительным он не был. Она начала отращивать жабры, подобно игуанам, но, поскольку она – не игуана, то…

- Жабры отрастают плохо.

- Это ничего, - сказал Туркиус. – Всё это может изменится, и довольно скоро.

- Тебе там, в Шапито, и будущее предсказывать научили? – пошутил я.

- Не надо смеяться над этим. Не забудь, я утащил оттуда прессованное время. В количестве одной штуки.

Глава 44

Шестнадцатая улитка. Она говорит: «Черные времена»

Когда Мецца пришла в себя, она сразу попросила познакомить ее с Туркиусом.

- Мой лучший друг, - сказал я.

Я был так рад, что она очнулась… Поэтому был в тот момент познакомить ее с кем угодно. А уж с Туркиусом – тем более…

- Ты его обрел вновь, - прошептала Мецца. – Это хорошо. Ведь ты искал его. И вот – он нашелся. Ты так хотел его найти. И вот – это случилось. Тем лучше… ведь… от суеты не впадают в транс.

«Странные слова, - подумал я. – Что она хочет сказать?»

Но вслух спросил только о том, что меня волновало больше всего:

- Как ты? Как себя чувствуешь? Тебе больно?

Она ничего не ответила, а врач, пускающий вокруг нас многозначительные воздушные пузыри, которые появлялись у него откуда-то из-под лопаток, всем своим видом словно хотел показать мне, что спрашивать об этом не стоит.

Может, она тоже думает, что в моих действиях слишком много суеты?

- Твой друг Туркиус обрел Шапито, - сказала она без вопросительной интонации. – Я чувствую, как он бесцеремонно лезет в мои мысли, просто потому, что теперь он понимает язык всех животных. И способен прочитать всё, что угодно. А поскольку любой леввестрольн на одну свою треть – растение, то…

- Ты мне этого не говорила…

- Так вот, поскольку он теперь умеет читать мысли растений, он и в мои мысли проник. Но я не в обиде, - продолжала она. – Он хороший, твой друг Туркиус. Приятно познакомиться.

- Ты долго спала, - сказал я. – Очень хорошо, что сейчас ты наконец проснулась. Думаю, теперь всё будет в порядке…

- Пока продолжался тот временной отрезок, на протяжении которого я валялась тут бревном, - сказала Мецца. – Я начала понимать, что очень сильно скучаю по прошлому, в том числе даже по нелегким временам, которые бывают в жизни всякого… И я вспоминала о них с нежностью… Я вспоминала о Дворкине. Это был исследователь, живущий в городе громлов и огневиков, и случайно угодив туда…

- Ты лежала в забытьи, - перебил ее Туркиус, - у тебя отрастали жабры, но ты могла при этом вспоминать прошлое?

- Именно так. И я думала – значит ли это, что любое время можно вспоминать с нежностью? Об этом, наверное, мог бы лучше поведать ливитод.

- Когда ты сможешь вставать, мы с Туркиусом покажем, как тут всё устроено, - сказал я.

- Очень возможно, ей придется ходить с маленькими гирьками на ногах, - вмешался вдруг врач. -Видите ли, они слишком летучи, эти легкомысленные леввестрольны, это вам не игуаны…

- Ты хочешь сказать, она не сможет здесь плавать? – изумился я.

- Сможет, - ответил врач. – Постепенно научится. Не всё сразу. Сначала ее жабры в полной мере приспособятся к подводной жизни, и только потом… Она привыкнет. Но я должен сразу заметить, что леввестрольны, даже если они и приживаются под водой, бывают слишком легкими и часто всплывают на поверхность. Так что первое время гирьки будут необходимы.

- Пока я лежала тут и спала, - снова заговорила Мецца. – Думала о прошлом, вот о чем я думала, хронист. О том времени, когда мы с тобой не были знакомы.

Она болтает так, словно Туркиуса и врача нет рядом, так, словно она обращается только ко мне…

- Ты вспоминала время, проведенное среди камней, когда дружила с великаном?

- Нет.

- То, что было раньше? Когда ты была подростком и летала верхом на синем чешуйнике?

- Не хочу сейчас об этом говорить, мне трудно, - отрезала она. – Я об этом очень сожалею.

- Тогда о каком ты времени?

Туркиус слушал нас с явным интересом, а она добавила:

- Нет, другое время.Другое… Хотя… каждое наше время по своему ценно.

- Знаете, вам лучше сейчас уйти, - влез в разговор врач. – Приходите вечером. Она отдохнет и, возможно, сможет встать. Вам останется только привязать ей к ногам маленькие свинцовые гирьки, и тогда вы сможете прогуляться…

…Вечером мы с Туркиусом пришли к Мецце снова, но она не хотела вставать с постели. Она не хотела есть. И она снова начала говорить про этого неизвестного ни по летописям, ни по уникальным деяниям персонажа Дворкина. Говорить, громко кашляя и вспоминая свое прошлое:

- Мы с Дворкиным тогда бродили по городу громлов и огневиков… И вот тогда я впервые начала осознавать, что всё, абсолютно всё, имеет огромную ценность. Дворикин объяснил мне… Кругом горели стихийные костры. Потому что, ведь вы знаете это, огневики не ладят с громлами, и вместе они никак не могут ужиться в одном городе, но ни те, ни другие не собирались уступать. Я думаю, там и сейчас происходит же самое. Бумажные громлы поют в парках среди куч палой листвы, а по вечерам бережно начищают наждачной бумагой чугунные и медные детали фонарей на площадях. Иногда в поисках вдохновения в эти кварталы заглядывают вивисекторы. Им нравится тамошняя атмосфера, она и правда иногда способна вдохновить, как на творчество-худождевание, как и на холодное рассудочное зверство, которым заслуженно славятся вивисекторы… Мы с Дворкиным бродили по закоулкам, подолгу стояли на площадях возле костров, грея руки, а обрывки афиш в это время загибались ржавыми краями и изгибались на ветру. Дворкин говорил: «Я не хочу покидать это место, цепляюсь за него каждым крючком своего дневника». Да, он вел дневник, этот мой тогдашний собеседник Дворкин… Точно также, как ты ведешь игуаний календарь…

Она закашлялась, жабры на шее зашевелились, словно лепестки цветка на сильном ветру.

Врачи в ту самую минуту привязывали к ее ногам две небольшие серебряные гири.

- С ними она научится передвигаться тут, внизу, - пробурчал врач. – Можете погулять немного, так ее жабры быстрей приспособятся к среде. Только не позволяйте ей много болтать.

Мы последовали его совету, но запретить ей говорить было сложно, несмотря на то, что Туркиус часто ее перебивал, расспрашивая о том, как леввестрольны относятся к синему цвету и о ее дружбе с великаном. Но почему-то ее было сложно свернуть с выбранной теме. Ей хотелось говорить о громлах и огневиках, о том, как ветер гоняет газеты в их городе и о том, что никто из них не хочет уходить. Огневики обожают свои чердаки, где всегда пахнет сухой травой и немного – гарью, и в мирные свои дни сидят там, перебирая глупые коллекции цветных стеклышек, рисуя графические узоры на толстом слое пыли и баюкая тощих серых кошек. И всё бы хорошо, но потом у любого огневика начинается сезонное обострение, и тогда – берегитесь афишные тумбы…

Она всё время кашляла, ее жабры периодически выплевывали в морскую воду черные узоры, похожие на струйки дыма, вырывающиеся из ноздрей мифических драконов. А еще эти узоры напоминали секрет каракатиц. Я вспомнил шутку: «Игуана – это древний дракон, потерявший крылья и впавший в маразм». Мецца кашляла, снова и снова, а потом опять начинала рассыпать перед нами бусины своих воспоминаний.

- Пока я прохлаждалась в мокрой постели и вроде как спала, мне снились сны. И Дворкин, и вивисекторы, которые, несмотря на свои птичьи головы, очень любили пить кофе в кофейнях. И еще они любили мороженое, они знали в нем толк. Вот из-за этих снов я и думаю: нам всем стоит вернуться. Возможно, сначала отправить на берег разведчиков, чтобы посмотреть, что происходит в городе Игуаны. Потому что я точно помню – и громлы, и огневики – и те, и другие, - не хотели покидать свои дома. Огневики жгли громлов, и их магазины, и даже изразцовые кафе с сотней сортов шоколадного мороженного, но ни те, ни другие не хотели уступать. Они не уходили из города, несмотря на потери каждой стороны.

- Скажи, Мецца… Я понимаю, что огневики могли поджигать громлов, они ведь на восемьдесят процентов состоят из бумаги, но вот наоборот… - заметил Туркиус, выдавая удивительное знание огневиково-громловых обычаев и физиологии. – Наоборот… Как громлы могли вредить огневикам? Опытывая их паутиной из картонных полосок?

- Дворкин мне рассказывал, что громлы, несмотря на всю свою бумажную картонность, тоже умели строить козни. Они подмачивали хворост, они храбро залезали высоко на крыши и поливали водой стены домов, - всё для того, чтобы огонь если и мог бы повредить зданиям, но далеко не сразу…

- Ты говоришь всё это… - я с трудом подбирал слова. – Чтобы указать нам… на нашу трусость? Но ведь ты была там со мной! Просто не было другого выхода, кроме бегства! Иначе игуаны могли погибнуть как вид.

- Но теперь вы должны всё вернуть. Вам надо вернуться…

- Ты говоришь так, потому что тебе сейчас плохо, Мецца. Твои жабры… они… всё будет в порядке. Со временем они приживутся, и тогда…

- Ты хочешь сказать, мне тут понравится? Я даже передвигаться могу только с гирями… на ногах. Да и не в этом дело даже. Не во мне.

- Ты привыкнешь…

- Я не хочу привыкать…

Туркиус молча наблюдал за нашей перепалкой, потом протянул Мецце клочковатую нить соленых водорослей, напоминая:

- Врач сказал, чтобы ты жевала это время от времени, и тогда тебе станет легче.

Она осторожно, но уверенно оттолкнула его руку.

- Дело не во мне, - упрямо повторила она. – Не в том, что мне плохо. Вам всем тут плохо. Вам здесь не место. Вы должны вернуть себе свой город.

- А тебе нужно просто пожевать вот это…- настаивал мой друг. – Ты очень хорошо нам всё рассказала. Ты донесла мысль. Мы понимаем. А теперь успокойся, и давай просто погуляем…

Она наконец вроде бы немного стихла, на голубом лице возникло умиротворенное выражение, по которому я успел соскучиться.

Мы двинулись дальше по пространству, которое игуаны уже немного успели обжить… Тут были колонны, увитые водорослями, столики, чтобы пить кофе, чуть дальше, теряясь в голубой водной толще, возвышались постройки, где разместились канцелярии Великого Ывзиря. Это выглядело довольно красиво, особенно если прищуриться – все эти узкие окна, кофейники и чайники на подоконниках, прикованные к свои подставкам цепями, чтобы не унесло течением. Все эти внешние лестницы, декоративные трубы и дымоходы. Всё это игуаны соорудили при помощи камней, костей морских ежей и фосфорной соли. Конечно, во всех конструкциях видна была отчаянная поспешность и небрежность исполнения, однако в соленой дымчатости постройки казались похожими на вышивку или акварельные рисунки.

Иногда Мецца останавливалась возле какого-нибудь здания, хватаясь за дверную ручку. Гири на ногах уродовали ее хрупкую фигурку, но я заметил, что ее движения стали более уверенными. И вроде бы, дышать при помощи новых жабр, пусть и черных, ей тоже стало легче.

- Ты знаешь, - прошипел мне на ухо Туркиус. – Мне неспокойно от того, что приходится говорить тебе это. Но кажется, она права. Мы должны попытаться.

Я понимал – он говорил о возвращении…

Немыслимо. Глупо. Очень опасно. Возможно, смертельно.

И всё-таки он повторил:

- Хотя бы разок выйти наверх. На разведку. Разве не прошло уже достаточно времени? Так ведь? Нужно, чтобы наши лазутчики проникли в город и посмотрели, что там происходит. Может, захватчики уже покинули Имаго?

- Ты в это веришь? – изумился я.

- Почему бы и нет? Ведь игуаны забрали магию и все свои способности вниз, под воду. А без такой начинки город небесным людям не нужен. Это как пустая лампа, без огня. Она не может светить. Как только они это поймут… Как только небесная королева поймет… Они уйдут. Им просто нечего будет там делать.

- Но в городе Игуаны они могут почерпнуть много чисто практических знаний. Например, проникнуть в хранилища астрономических и георграфических карт. Или заняться изготовлением фосфорной соли для своих мистических полетов.

- Ты думаешь, небесные люди способны заняться таким приземленным делом? После того, как исследовали всё бесконечное небо, плавая там на островах?

- Ну, я не настолько хорошо знаю небесных людей. Я был убежден, что они мирные интеллектуалы. Но потом они напали. Так что всё может быть. Тем более такая вещь, как фосфорная соль, должна представлять для них ценностью

- Не думаю, что они способны трудится, производя кусочки соли только ради сомнительного качества галлюцинаций…

- Туркиус, как ты можешь говорить такое! – возмутился я. – Вспомни, ведь мы с тобой частенько баловались фосфорной солью и порошком Агостинелли, приготовленном на ее основе. Как мы летали, как плавали в чистых озерах своего воображения… Мы забывали, что находимся при этом в чердачной мастерской на Слизнекрылой набережной.

- Фосфорная соль не может сравниться с ощущениями счастья, которое дарит замороженное шапито в городе Имаго, поверь, - снова возразил он. – Когда ты попадешь туда сам, ты поймешь.

- Ну хорошо, - согласился я, потому что не видел смысла спорить.

Мецце не становилось лучше. Скорее, наоборот. Какое уж тут возвращение… О чём говорить? А без Меццы я не сдвинусь с места.

Я, конечно, заговорил с ней об этом.

- Мецца, слушай… Туркиус, как и ты, считает, что игуанам лучше вернуться в город. Не думай, что я не хочу этого. Если хочешь, я выскажу эту идею в своем календаре. Таким образом, мысль о возвращении доползет до канцелярских сотрудников, а затем, и до Великого Ывзиря. Хочешь, чтобы я это сделал?

- Да, - ответила Мецца. – Только этого мало. Я хочу участвовать в деле. Хочу распланировать, как нам выбраться в город. Хочу участвовать в первой вылазке.

- Мецца, Мецца, подожди! – остановил я ее. – Речь не идет пока… не о каких вылазках. Уж не говоря о том, что ты… еще… слишком слаба.

- Ничего… я скоро обвыкнусь, и эти гири мне больше не понадобятся. Они будут не нужны.

- Неужели ты не понимаешь? Я уверен, многие из нас хотели бы вернуться. Но не так всё просто… Не сейчас… Нужно переждать. Со временем ты поймешь, что и здесь, внизу, неплохо. И здесь вырастут свои подводные фонари, пусть немного непохожие на те, что остались там, наверху, но вс ё же…

- Это всё декорации, - ответила она. – Скоро всё станет очень плохо, и даже самые миленькие декорации вашего подводного обустройства, сделанные из костей, птичьих снов и граммофонов, из снастей утонувших кораблей и осьминожьих шкурок не помогут разрешить проблемы. Ритуалы – дело хорошее, в леввестрольих норах их любят, их знали и в городе Игуаны, и на бывших небесных островах. Но во что теперь превратились небесные острова? Где они теперь? Скоро станет совсем плохо. Грядут черные времена… Поверь. Лучше уже сейчас отправить в разведку кого-то… И я тоже пойду. Думаю, и твой друг Туркиус не откажется пойти со мной…

Она говорила и говорила об этом… Об одном и том же.

Глава 45

Семнадцатая, двадцатая и двадцать первая улитки… Ничего не происходит

Игуаны постепенно стали обрастать подводным бытом. Но дни шли за днями, и всё

стало происходить именно так, как предсказывала Мецца.

Те канцелярские работники, что имели доступ к Великому Ывзирю, болтали, что даже в

приближенных к Высокочтимому кругах бродят хмурые настроения. Несмотря на то, что

жабры игуан отросли, как и положено, жизнь под водой имела больше минусов, чем

плюсов.

Здесь, внизу, у игуан было очень мало стимулов, чтобы делать что-либо…

Всепоглощающая лень овладела нами…

Почему это происходило? Я не находил внятного ответа…

Вроде бы нужно было добывать фосфорную соль, и вот, несмотря на то, что запасы

соли, которые мы успели захватить с собой, иссякли, никто этим не озаботился. Все

просто сидели дальше

без фосфорной соли. В основном, по моим наблюдениям, игуаны занимались

собирательством…

То есть, разумеется, да, новые подводные канцелярии Великого Ывзиря работали,

официанты в кафе варили неплохой, вот только, всегда холодный кофе, ну, и на этом

всё… Жизнь тут, внизу, текла неспешно, без проблеска энтузиазма…

Несмотря на обилие пейзажей и достаток еды (мы могли есть водоросли, рыбу, морских

ежей, запасы консервов, которые почти всегда находили в трюмах затонувших

кораблей), чего-то нам не хватало. Чего-то очень важного. Почти не чувствовалось, как

меняется погода, и это тоже было для игуан плохо.

Здесь, под водой, не шел снег, не лил дождь. Не дул ветер. Повышенная ветреность и

похолодание ощущались только, если наверху был ураган. Тогда здесь, внизу, иногда

срывались со своих мест и уплывали прочь некоторые вещи.

Что значит «игуаны занимались собирательством»? Ну, все мы просто бродили там и

сям, искали всякие любопытные и вроде бы нужные в новомхозяйствепредметыи

тащили

их в свои «дома». В те закутки, которые здесь, под водой, назывались «домом». Это

могла быть пещера, могло быть нагромождение скользких от водорослей камней, это

мог быть также трюм потерпевшего крушение корабля…

Тут, на дне моря, оказалось довольно много мест, где любая из даже самых

привередливых игуан могла бы поселиться. И всё-таки здесь было ужасно скучно.

Вскоре среди нас распространилась какая-то новая Ысть, по своему проявляющая свои

симптомы, чем-то похожая на привычно январскую, абсентную, но в чем-то совсем иная.

Примерно утром двадцать первой улитки я понял, что эта новая Ысть действует сильнее

той, которой некоторые из нас болели снаружи. Я осознал это, когда увидел одного из

врачей Меццы – рано утром он просто сидел на камне и бездельничал, раскачиваясь, как болванчик, из

стороны всторону.

В самые последние улитки я просто выходил прогуляться и видел приблизительно одну

и ту же картину. Я набдлюдал, как игуаны болтаются по своему подводному царству,

собирая камни, обрывая водоросли, чтобы использовать их потом для декорирования

жилищ. Другие собрались в кружок и пели, но так тихо, что их голоса почти сливались со

звуком морских течений. Третьи пили кофе, неспешно подливая жидкость из

кофейников, прикованных к столикам цепями, чтобы не уплыли ненароком.

Одна игуана просто сидела возле камня и плакала.

Я подошел к ней, представился, назвался хронистом…

Спросил, почему она плачет так горько.

- Всё лучшее для нас осталось наверху, - сказала она.

- Но ведь и здесь нам неплохо. Сколько пространства для исследований, сама подумай

– возразил я. –

Нет причин, чтобы так горевать. Мы должны смотреть вперед, двигаться дальше.

- Мы остались без дома, - повторила она. – Это - не наш дом. Наш дом –

наверху. А тут, сколько не исследуй, всё проплывает мимо…

Всё съедят рыбы. Даже улитки тут какие-то неправильные. Ысть здесь другая, гнилая...

И нет абсента, чтобы ее заглушить. И даже фосфорная соль не помогает.

Представляешь? Даже такое мощное средство не действует? Мои галлюцинации от нее

стали какими-то выхолощенными, мокрыми, в них присутствуют корабли…

- Это старинные корабли, под парусами? –

спросил ее я, не без хитрого умысла, потому что знал, что внимание к фосфорно-

соленым галлюцинациям помогает разговорить любую, даже самую неразговорчивую

игуану.

- Не помню, да и не важно, какие именно корабли, только вот паруса на них висят как

заплесневелые тряпки, как бесполезная ветошь.

- Значит, ты поэтому плачешь?

- Я вспоминаю своего брата, который остался наверху и погиб. Вспоминаю одного

библиотекаря, который доставал для меня с секретных полок самые ценные книги. Их

не вернуть. Даже не знаю, что стало с их…телами. Возможно, птичьи люди просто

сожгли их, ведь в их одежде и костях не было ни капли магии. Разве не за магией они

явились к нам в город? Ты должен это знать, хронист. Ведь ты провел на небесных

островах какое-то время, значит, должен понимать их мотивы.

Откуда она знает?

Впрочем, важно ли это?

Игуана говорила со мной, а Ысть ее в это время становилась только крепче, словно

настойка, которая с течением лет в темном прохладном углу меняет цвет, и плотность,

и аромат, и прочие свои свойства…

- Из-за этой Ысти я совсем не могу спать, а если удается заснуть, то просыпаюсь,

наглотавшись воды. Жабры почти выходят из строя, я вижу булыжные мостовые, вижу

свою родную улицу, черную бархатную тень, которая падает в полдень на фонтан,

который расположен ровно по центру площади Оллум…

- Знаю такую площадь, - перебил ее я. –

Там еще рядом есть маленькая мастерская по производству воздушных шариков и

запчастей для дирижаблей.

- Да.

- Библиотекарь тоже заболел бы Ыстью, я уверена.

- Библиотекарь?

- Тот, который погиб там, наверху.

Конечно, не все плакали, кто-то продолжал бездельничать или таскать туда-сюда

нужные и ненужные вещи. Но проведя свои наблюдения, я понял, что мне не нравится,

как проявляет себя эта новая подводная Ысть. Она заставляла их болтать без умолку о

какой-то чепухе, и при этом никто не слушал друг друга. Кто-то мог еще плавать

свободно, но кто-то еле двигался, а всё –

из-за явного недостатка сна. Я и сам спал плохо.

Если даже у игуан жабры из-за бессонницы по утрам плохо работали, то каково было

Мецце?

Ей стало хуже.

В одну из последних улиток врач, который осмотрел ее, уверенно заявил, что она

умирает. Просто из-за того, что она не хотела вставать с постели, и еще –

она говорить не хотела ни с кем, ни со мной, ни с Туркиусом! Я списал это на

собственную Ысть врача, на то, что он изрядно всё преувеличивает и искажает факты.

Двое суток я сидел у ее постели. Она и правда производила удручающее впечатление.

Пару раз мне хотелось схватить ее за плечи, крепко встряхнуть и закричать: «Зачем ты

притворяешься! Прекрати!»

Было темно, когда она открыла глаза и, конечно, заметила, что я сижу над ней, словно

какой-то темный дух.

- Ты здесь…

- Как ты себя чувствуешь?

- Это не Ысть, это снова проблемы с моими жабрами.

- Это пройдет, Мецца, я уверен. Ты же стала одной из нас. Ты уже наполовину игуана… и лишь наполовину - леввестрольн.

Она пыталась улыбнуться, но было видно, что ее мучает сильная боль.

- Вот именно поэтому…

- Поэтому?

- Потому что я стала одной из вас, я и считаю себя вправе просить тебя… вот о чем…

- Всё, что угодно, - поспешил ответить я. – Постараюсь.

- Пообещай, что сделаешь.

- Обещаю.

Честно сказать, я готов был обещать ей что угодно. Ведь мы вместе с ней прошли обряд

единения эЭй, и это нельзя было забыть.

- Если не удастся убедить никого другого, то мы втроем осуществим вылазку на берег.

- Мы? Втроем?

- С Туркиусом я уже говорила. Он согласен.

Конечно, я ей пообещал. После этого она, как видно, немного успокоилась, потому что

закрыла глаза. Дыхание стало ровней. Кажется, она заснула.

Я решил поговорить с Туркиусом и нашел его, хоть и не без труда.

- Как твоя подруга? – спросил он.

- Ей снова стало хуже. Врач говорит…

- Чепуху… просто не слушай.

- Туркиус… я бы рассказал тебе все свои приключения, но сейчас…

- Сейчас для этого слишком неподходящее время.

- Верно.

- Так…ты хотел мне что-то сказать?

- Мецца говорит, что обсуждала со мной возможную вылазку наверх.

- Да, это так.

- Но ты же понимаешь, как она слаба, и речи быть не может…

- И это так.

- Туркиус, ты со всем готов согласиться. Это выглядит странно…

- После шапито я стал другим. Я вовсе не готов соглашаться со всем подряд. Просто я

не вижу необходимости спорить.

- Я ей пообещал…

- И ты тоже ей пообещал… - у меня не было времени, чтобы осмыслить происходящее, мне оставалось только

удивляться.

- Мецца – поразительное создание, - сказал Туркиус.

Меня почему-то неприятно зацепили его слова.

-Она очень смелая. Очень. И еще, она не согласна на те крохи покоя, которые

предлагает игуанам это место. Поэтому я уверен: как только ей станет лучше, она

попытается уговорить на вылазку других. Она будет действовать со всем присущим ей

фанатизмом, уж поверь. Лучше будет тебе первому согласиться с ней, иначе ты просто

предашь ее доверие.

- Идея о возращении…

что ты о ней думаешь, Туркиус? Если, конечно, говорить всерьез? И кстати, ты мне так и

не объяснил, почему оказался здесь, под водой.

- Как оказался здесь? Ты меня удивляешь, честно. Где еще, по-твоему, я должен быть?

Я вернулся, но город Игуаны заняли враги. Деревья и птицы поведали мне, что

уцелевшие ушли под воду. И вот… я здесь.

- Так просто, Туркиус, так просто?

- Подробности потом. Сейчас отвечу на другой твой вопрос. Что я думаю о возвращении

на берег. Вот мой ответ - вернуться обязательно нужно. Хотя бы попробовать…

Я не знал, что на это сказать. Я не был с ними согласен.

Мне казалось, раз мы ушли вниз, нужно привыкать. А если не получается быть

счастливыми тут, внизу, со всеми своими прикованными к столикам кофейниками, с

голубой плесенью в углах и карточными играми –

то хотя бы выращивать в себе новые привычки. Почему бы и нет? Мне непонятно было

их навязчивое желание вернуться обратно.

Ну что ж, я написал Ывзирю отдельное письмо и вложил его в конверт с надписью

«Двадцать девятая улитка. Ничего не происходит». Я передал его в канцелярию,

используя врача в качестве такого вот нечаянного посыльного, мне показалось,

поступить так будет правильно. Этот врач всё равно мотался в канцелярию и обратно

почти ежедневно, потому что только там можно было достать хоть какие-то лекарства –

для Меццы, чтобы облегчить ее боль, но и не только для нее. Одна игуана из-за Ысти от

кусила себе ухо.

Всё это было нелепо и начинало казаться страшным. Ответ пришел в тот же день.

Какая-то мелкая канцелярская сошка принесла смятый конверт, завернутый в якобы

непромокаемую фольгу, вскрыть его удалось без труда, и я уверен, что до меня письмо

уже читали. Конечно, вряд ли сам Ывзирь ответил собственноручно. Скорей всего,

писал кто-то другой. Я добросовестно постарался вообразить писавшего –

перед закрытыми глазами возникла почему-то скособоченная фигурка с грибницей на

плече. Да, точно, грибница, моя старинная подруга из оранжереи, сидела у писаря на

плече и сияла во всю свою мощь, как будто указывая дорогу. Но почему? Некоторые

буквы размокли и расплылись, однако суть ответа нельзя было не уловить:

«Мы заметили своим зорким Ывзирьим зрением, что многие игуаны недовольны

существующим положением дел. Мы видим, что повсеместная Ысть, которая накрыла

наше подводное поселение, словно крыло огромной бабочки, злой и колючей. Но что мы

можем поделать сейчас? Именно сейчас? Многие предпочитают ждать и привыкать к

новой жизни. Однако в рассуждениях о возможном возвращении Ывзирь видит смысл.

Мы будем готовить разведчиков-добровольцев и известим вас в нужное время».

Я подумал – что ж, неплохо. Если среди игуан найдутся те, кто захочет выйти на берег и посмотреть,

что происходит в городе. Но это явно случится не завтра и не послезавтра. А значит,

когда Мецце станет лучше, мы к ним сможем присоединиться, тем более, что и Туркиус

этого хочет.

Тридцатая улитка. Праздник высохших крыльев

Пока я мучился сомнениями, Мецце становилось всё хуже.

Между игуанами начались странные, необъяснимые драки. Они всё время придирались

друг к другу.

…Я бродил между кладбищами старых кораблей и башнями из больших каменных

блоков, поставленных друг на друга. Я плавал там, или просто сидел, прислонившись

спиной к выступам и многолетним наслоениям соли. Я думал –

неужели никому здесь не нравится? Почему?

Как-то я пришел к Мецце, которая выглядела так плохо, что казалось, будто она вошла

внутрь смерти и вернулась с той стороны.

- Аэродром дирижаблей… - шептала она. –

Вот куда нам нужно было бежать в то время, когда напали птичьи люди…

Мы бы улетели…

Мы бы улетели в другом направление, возможно, нам удалось достать тех земель, за

которые отвечают леввестрольны…

- Но ведь тебе нельзя туда, - возразил я. – Ты же не хотела туда возвращаться.

- Да я и сейчас не хочу… - бормотала Мецца. – Но мы всё-таки могли спастись…

иначе. Всё лучше, чем здесь, под водой. Что случилось, пока я спала? Можешь

рассказать?

- Ысть вокруг. Многие игуаны начали терять память.

- А ведь я тебя предупреждала, что всё будет именно так.

- Они сначала дерутся, и были даже случаи, когда одна игуана мертвой хваткой

цеплялась другой в лицо или спину…

- В лицо? Зубами? – Меццу передернуло от явного отвращения. - Какое варварство…

- Сегодня проводилась кракелюрная церемония, неподалеку, возле одной из новых

подводных башен, которые возвели неизвестные нам древние гиганты, а мы их просто

самовольно заселили.

- Да, я знаю, где это… Что за церемония?

- В этот день все игуаны бросают дела (ну или безделье) и выходят из своих домов,

чтобы танцевать и устраивать длинные ритуальные шествия.

- Это делают с помощью масок.

- Ты слышала о таком?

- Да, именно. Подозреваю, что здесь, на дне, сложно найти такие маски.

- Сложно, но судя по тому, что я видел, нет ничего невозможного. В ход пошло всё –

старые замшевые перчатки, заячьи головы из плюша, шляпы и зонтики. Всякие

старинные и любопытные на вид вещички.

- И всё же шествие прошло не так, как надо.

- Ну да. Откуда тебе известно это? Впрочем, я не сильно удивлен. Игуаны очень

старались, добросовестно нацепив на себя кракелюрные маски, но легкую атмосферу

безмятежности воспроизвести так и не удалось. Насколько я могу судить, разумеется…

- Кракелюрные трещины на некоторых масках, насколько мне известно, представляют

собой нечто вроде карты, карты игуаньих настроений и фобий. Я кое-что читала, и

думаю, что подобный обычай гулять и танцевать, надев на лицо маску, покрытую

трещинами, мог бы очень легко прижиться в леввестрольих норах. Там любят такие вот

красивые и с виду бессмысленные ритуалы.

- Это было… знаешь… словно праздник высохших крыльев. Выглядело так, словно все бабочки, и белые и

черные, давно погибли.

- И белые, и черные... Это твоя новая обязанность – говорить загадками?

- Я уверен, ты меня понимаешь, а сейчас просто нарочно говоришь так, чтобы меня

подразнить.

- Вовсе нет. Ну если ты настаиваешь, то да, могу сознаться, кое-что понятно. Ты хотел

сказать – несмотря на всю их разряженность, на их старание, невзирая на то, что они нацепили на

себя все эти ритуальные вещички, ничего не вышло. Всё смотрелось как скомканное

бабочкино крыло. А может, словно крыло птицы, которое лежит на дороге.

Малоприятное зрелище. Ты об этом?

- Да, приблизительно.

- Ты словно снова увидел перед собой лицо диктатора Му. Или лицо небесной королевы

в момент, когда она спятила.

- Но я не видел ее в минуту, когда она сбрендила.

- Ясное дело, ты общался с ней «до».

- В общем, несмотря на то, что игуаны провели ритуал, беспечной золотистой

безмятежности им это не добавило.

- Ну да.

Я заметил: несмотря на ее плохое самочувствие, которое должно бы отнимать все силы,

она, наоборот, стало до ненормальности язвительна. И мне это не нравилось. Мецце же

было явно плевать, что мне нравится, а что нет, она продолжала странно реагировать

на мой рассказ о церемонии:

- Всё потому, что непонятно – там, наверху, идет дождь? Или снег? Или может, светит солнце?

- После церемонии пять игуан передрались между собой. Двое потом не могли

вспомнить, кто они такие. Память – словно чистый белый лист.

- Ясно. Уходи, я хочу поспать…

В ее голосе мне почудилась злоба. Что вообще с ней происходит?

- Мецца, знаешь, всё хотел сказать тебе, что Великий Ывзирь одобрил твою идею.

- Какую идею?

- Ну…

как какую? Неужели ты не помнишь? Ты ведь хочешь, чтобы мы вернулись на берег,

выбрались посмотреть? На то, что происходит в городе.

На ее голубом лице застыло унылое коровье выражение. Казалось, мысли возращаются

к ней в голову откуда-то издалека, преодолевая препятствия в виде куч носорожьих

костей, свалок из ненужных и грубых инструментов, водопадов и горных хребтов.

Словом, всего, что сможет помешать мысли в пути. Неужели и ее коснулась эта зараза?

Что, если она тоже потеряет память?

Видимо, в ответ на ужас на моем лице она скривила скорбную гримасу:

- Начинаю припоминать. Это хорошо. Да, я хочу в разведку. Наверх. Я хочу посмотреть,

что происходит в городе. Думаю, птичьи люди его уже покинули.

- Почему ты так думаешь?

- Интуиция.

- Ну хорошо. Как только тебе станет лучше.

- Обещаешь?

- Конечно. Тем более, что на подготовку разведывательной операции тоже уйдет время.

- Ты так смешно это назвал… - она хмыкнула. – Обычная вылазка на берег.

Она уснула, я вышел прогуляться.

Что-то мне подсказывало, что долго гулять не стоит. Это вполне может обернуться

неприятностями. Это даже может быть опасным. Ведь из-за усугубившейся Ысти и

запаха тлена и заболоченности, реющего вокруг, игуаны стали агрессивны. Провалы в

памяти не способствуют хорошему настроению.

Я увидел, как один из моих собратьев от нечего делать сломал фонарь, согнув его

тонкий столбик уродливой петлей, отчего стеклянный шар свалился со своего прочнего

насеста и разбился о камни. Толща воды не помешал ему разбиться, осколки

напомнили мне кусочки зеркала, которые больше не могут отразить полноты картины.

Никакие кракелюрные церемонии высохших крыльев тут не помогут. Нужно и правда

что-то менять.

Я нашел Туркиуса возле нагромождения из дохлых морских ежей.

- Что с ними?

- Думаю, здесь происходят нехорошие вещи с водой, - откликнулся он после минутного

раздумья. – И

подозреваю, что это из-за новой игуаньей Ысти. Она плохо влияет на морское дно, и

даже здешняя вода от нее портится.

Он стоял перед этюдником и, как ни в чем не бывало, работал над натюрмортом –

нечто вроде морской лилии, стоящей в вазе, сделанной из черепа ламантина. Одна из

звезд у его ног небрежно шевелила своими заостренными лапками, и во всем этом было

столько умиротворенного спокойствия, что мне захотелось остаться тут, рядом с

Туркиусом, подольше. И всё-таки я решил оставаться вежливым и спросил:

- Не помешаю?

- Нет, - откликнулся он, накладывая краску на холст толстым, небрежным шлепком. –

Как прошел твой день? Хронист – ведь ты хронист, так? Сколько времени прошло, ты знаешь? Ты можешь сказать об этом

точно?

- Ты что, Туркиус? Не помнишь, кто я?

- Да нет, порядок… - его явно развеселило моё замешательство. –

Я просто пошутил. Так как прошел день? Ты сам то память не потерял?

- Обстановка не очень… - заметил я. –

Да ты и сам, наверное, заметил, что многие игуаны сейчас неадекватны.

- Заметил… А как здоровье Меццы?

- Ей плохо, но как только станет лучше, она собирается участвовать в вылазке на берег.

- Да. Я знаю. Скажи, ты не страдаешь от этой новой Ысти? Уж очень у тебя кислая

физиономия.

- Нет. Мне, если честно, даже не нравится эта ваша идея с разведкой. Мне кажется, всё

это пройдет, и у игуан изменится настроение. На всё нужно время.

- Это, безусловно, так, - согласился он. –

Я бы тоже здесь задержался. Мне здесь нравится. Я задумал цикл натюрмортов, и

думаю, что со временем даже продать его с выгодой для себя… ну и для тебя, и для Меццы.

- День высохших крыльев прошел очень скомканно, церемония не удалась, и Мецца

говорит, что дальше будет только хуже.

- Что довольно странно, особенно если учесть: это место –

вроде как историческая игуанья родина. Мы же вышли из воды, разве нет?

- Не знаю, - ответил я. –

Мы не можем знать это точно. Мы не можем быть уверены. Зато я уверен, что тебя эта

Ысть не коснулась. Ты, Туркиус… хм… ты выглядишь очень устойчиво.

- Это обманчивое впечатление. Не хотел говорить тебе, но…

- Но?

- Ысть и меня мучает по ночам. Я не могу спать. А если вдруг заснуть всё-таки удается,

то снится, будто я лечу, оседлав удивительное существо. Его крючковатые ноги и

длинные изящные руки прижаты к телу, одетому в странную хламиду, расшитую

металлическими пайетками и плоскими кусочками дерева разных размеров и форм. На

шее у него висит фонарь, крупный, какие обычно крепят к стенам зданий. Он летит,

вздыхая немного устало, но я чувствую, что он точно знаю направление. И еще я

чувствую стыд.

- Почему стыд?

- Я понимаю, что летать с помощью этого… этого…

- Это был чешуйник.

- Чешуйник?

- Мне рассказывала о таком Мецца. Когда-то, будучи подростком, она была наездником синего чешуйника, и как я понял, это само по себе плохо.

- Вот и я в своем сне чувствовал то же самое. Будто, прижимаясь к его спине, пока он летит над горами, морем и длинной, изогнутой в петлю вереницей скал, я совершаю нечто вроде святотатства?

- Как будто разбиваешь по злобе хрупкую фарфоровую чашку.

- Да.

- Или закрашиваешь серой краской картину.

Меня будто кто-то ударил – я вспомнил плен и рабство в городе запрещенного искусство.

- Может, Мецца когда-ибудь расскажет, почему не следует путешествовать по воздуху у чешуйника на спине, - заметил я. – Она обещала и не раз говорила, что жалеет о содеянном. Обещала, но не рассказывает. Сейчас не до этого ей. Она только о вылазке на берег говорит.

И добавил:

- У него были синие крылья, у того, кто тебе снился?

- Да, - ответил Туркиус.

- Значит, точно чешуйник.

Я еще немного постоял рядом с ним, наблюдая, как рисует мой друг. Подводные течения размывали краски, но основная их масса каким-то чудом держалась на холсте. Череп выходил из под кисти худождевателя фотографически точным, со всеми его изъянами и трещинками.

Глава 46

Первый пуговичник

Мне сложно рассказать про этот месяц. Трудно это признать, но здесь, глубоко под водой, я стал постепенно утрачивать навыки хрониста. Мне тяжело вести календарь, не скрою, даже сложнее, чем в те далеко непростые времена, когда мы странствовали вместе с Меццей и попадали в опасные для жизни переделки.

Здесь я часто ловил себя на том, что бродил туда-сюда без дела, но без удовольствия… Наоборот, испытывал из-за этих блужданий необъяснимое чувство вины, словно мог потратить это время с пользой, но вместо этого терял его зря…

Если я приходил к Мецце, то заставал ее обычно в состоянии тусклой неподвижности. Почти всегда она просто лежала у себя в комнате, а вокруг нее свободно сквозили морские течения, аккуратно, словно она была уже мертвой… Неприятная картина… Черные жабры на ее шее так и не обрели нормально вида и выглядели болезненными язвами. Наверно, если бы они умели говорить, то сказали бы гневно: леввестрольну не место под водой!

Каждое утро я пытался заставить себя сделать хотя бы коротенькую запись в календаре. При этом никто с меня не требовал отчета. Я делал это, получается, больше для себя, по привычке, из чувства долга. От Великого Ывзиря и канцелярских работников давным-давно не приходили ко мне официальные посыльные. Ведение календаря оставалось всецело на моей совести. Но при этом я отчетливо как никогда понимал – календарь Игуаны сейчас никому не нужен.

Он не нужен был игуанам, он не нужен был Туркиусу, с которым я хоть и часто виделся, но почти не разговаривал, - мне казалось, Туркиус был всецело поглощен какими-то потаенными мыслями. Я никак не мог его разговорить. Хотя, надо признать, что не очень то и старался.

Я знал, что Туркиус иногда навещает Меццу, и что они о чем-то подолгу болтали. Не знаю, может, он рассказывал ей о Шапито. А она ему, возможно, говорила что-то о своих прежних переживаниях – например, о тех временах, когда еще не покинула леввестрольи норы. Вряд ли они говорили о настоящем – ничего не происходило.

Как бы там ни было, наблуждавшись по окрестностям того нагромождения камней, кораллов и костей морских звезд, какое я привык считать своим новым подводным домом, наглотавшись чужой воды, насмотревшись на игры плывущих водорослей, я все же сел за письменный стол. И написал: «Первый пуговичник». Почему-то я был уверен, что наступил именно месяц пуговичника. И пусть даже я пропустил начало, и был уже не первый, а третий день, написал я всё равно «Первый пуговичник».

Какая разница, лениво думал я? Всё равно этого никто не прочитает. Даже Мецце теперь плевать на мой календарь. Да и на меня самого. Ее даже перестало заботить возможное возвращение игуан на сушу. Она больше не говорила об этом. Кажется, она утратила интерес ко всему на свете.

Разумеется, это невесело. Так что, первый пуговичник – значит, первый пуговичник.

Чем был знаменит этот месяц? Я не помнил. Поднимать старые хроники, запрашивать доступ в канцелярии? Даже если меня допустят в одну из библиотек, ниоткуда не следует, что там найдутся старые календари. Ведь мы уходили в спешке. Скорее всего, почти все прежние календари остались наверху, в городе, и их давно сожгли птичьи люди. Ну, если только бывшая небесная королева ими заинтересовалась? В поисках магии? Ответов на эти вопросы всё равно не было, поэтому, раз уж первый пуговичник всё равно наступил, мне пришлось записать о том, чем был ознаменован этот месяц.

Игуаны продолжали строить подводные дома. Кто-то из них разрисовывал стены, кто-то декорировал жилища с помощью разных подручных средств, не всегда подходящих.

Так и проявился пуговичник.

Они срывали пуговицы со своей одежды, они плавали повсюду в развевающихся плащах и куртках в поисках кораллов, ножниц, цепей и прочего мусора. В качестве клея использовалась осьминожья слюна, сваренная в равных пропорциях с мукой и чернилами смирной каракатицы. На слой этого прочного клея, размыть которой морская вода даже и не пыталась, можно было лепить створки мидий, скелеты рыб и черепа дельфинов. Я видел и мрачные инсталляции: над одним из окон, похожим на бойницу вражеского корабля, из которой вот-вот готова высунуться пушка, стоял скелет. Скелет игуаны был заботливо одет в безупречный костюм и шляпу, в руке он держал трость, а под мышкой топорщилась канцелярская папка.

Второй пуговичник. Нужные краски

Мецце стало лучше.

Я понял это, как только увидел, что они вместе с Туркиусом пытаются рисовать. У нее был свой холст, у него - свой.

И где только они достали новые краски, да еще в таком широком ассортименте? Здесь был и оттенок львиной гривы, и черный индиго, и сиена, и больгацци, и бакоббильо, и ржавый красный, и сумасшедшая терракотта. Правда, я невооруженным взглядом видел, что не хватает зеленого. Сюда бы добавить оттенок травы… Вот тогда было бы совсем неплохо. Очень даже хорошо.

Но даже в этом случае оттенков было предостаточно.

Однако не прошло и нескольких дней, как стало ясно – Мецца напрочь утратила все свои худождевательные способности. Неважно, что именно она рисовала – клоунов, крылатых кошек, черепицу крыш на Слизнекрылой набережной. Всё, о чем она старалась забыть и что хотела вспомнить. В любом случае результат выходил таким, что хотелось то ли смеяться, то ли плакать…

Это было очень плохо. Это было не то чтобы меланхолично, и не то, чтобы мало прорисовано. Нет, дело не в этом. Внимание к деталям она удерживала на должном уровне. Каждый изгиб и завиток водяной лилии был тщательно прорисован, каждая, даже самая мелкая вещичка в натюрморте была облизана ее кистью, купалась в ее худождевательном внимании. Но во всей этой живописной избыточности сквозила явственная безнадежность. Я не знаю, почему. И всё же это был провал. Никогда прежде я не видел, чтобы рисовали так плохо и бездарно.

И тут она, видя, что я так внимательно приглядываюсь к ее новым работам, спросила, - не могла не спросить - что я о них думаю?

Пришлось врать и говорить: всё великолепно.

Мецца с легкостью проникла в мои мысли и скривилась.

- Ну зачем ты врешь? Знаешь ведь, что я все твои мысли прочитаю?

- У тебя великолепно получился этот завиток лилии.

- Правда в том, что остальное получилось плохо.

- Ну нет, Мецца, нет…

- Может, если что-то добавить… будет лучше. Но в целом я, конечно, вижу, что всё это никуда не годится. Всё – не годится.

- А что, если… попробовать использовать другие краски? Или новую музыку для вдохновения? Возможно также, тебе стоит заняться пейзажами вместо натюрмортов?

- Знаешь… Иди как ты отсюда со своими советами!

Ее лицо побледнело от гнева. Это выглядело так, словно на вашем любимом овальном блюдце выцвела голубая краска… Угрожающе, но и смешно одновременно.

- Не злись, пожалуйста, я вовсе…

Она прямо подскочила на месте, как будто ее василиск укусил за пятку.

… Кстати, Мецца уже вполне могла ходить и даже бегать без серебряных гирек на ногах. Я видел, что жабры на ее шее трепещут и работают как надо. Она полностью адаптировалась к жизни здесь. Вот только…

- Да…- она так разозлилась, что буквально шипела на меня, словно гремучая змея, и влезла в мои мысли с нахрапистостью и бесцеремонностью сыщика, которая была ей несвойственна. – Да, жабры отросли, но взамен я лишилась своего худождевательного дара! Целиком! Как удод языком слизнул. Я больше не чувствую мир красок, я теперь постоянно думаю о прошлом, а это очень сильно мешает! Остается только кусать себе локти, наблюдая, как рисует твой друг! Знаешь, как это ужасно? Нет, откуда тебе это знать! Вот только представь, что больше не сможешь вести календарь? А? Как тебе? Примерно тоже и я сейчас чувствую.

- Может, попробуешь погадать на своих перуанцах, - спросил я. – Может, они тебе как-то помогут?

- Перуанцы не помогут, - уверенно заявила она. – Они тут не причем.

- Ну хоть попытаться то ты можешь… Заодно ты могла бы спросить у карт насчет разведки. Что они знают о нашем ближайшем будущем?

- Я и без того знаю, что другого выхода, кроме как отправится в разведку на берег, просто нет.

Она злилась на меня еще несколько дней. Больше того, она умудрилась поссориться и с Туркиусом.

- Швырнула в меня кисточку, потом – палитру, - сказал тот, подобравшись ко мне незаметно, как будто был бесплотной тенью и обладал необходимыми навыками бесшумности и кристаллической прозрачности.

- Где она сейчас? Продолжает злиться?

- Пытается рисовать, но у нее снова ничего не выходит. Пуговичник проходит вслед за пуговичником, а на ее холстах по-прежнему ерунда. Думаю, нам пора сделать вылазку на берег. Она уже достаточно окрепла, и ее жабры работают как часы. Да ты, наверно, и сам видел?

- Я видел, да.

- Из канцелярии кто-нибудь приходил? Насчет разведки…

Мне не хотелось говорить Туркиусу об этом, но вчера ко мне действительно приплыл, спустившись с верхних этажей канцелярской башни, канцелярский посланец.

- Ну да, ко мне заходил один из канцеляристов, - неохотно сказал я. - Забрать листы календаря.

- Неожиданно.

- Да. Я сам удивился.

- Ты до сих пор ведешь его, несмотря на все? – спросил Туркиус. – Удивительно.

- Это помогает мне не утратить нить, - сказал я. – Ну и в конце концов, я ведь должен.

- Ну да… - ответил он, а затем, к моему неудовольствию, вернулся к теме вылазки на берег. – Так что, канцелярист только забрал календарь, и всё?

- Ну…

- Говори уже… Неохота лезть в твои мысли, - усмехнулся он, - да и бестактно это. А вот Мецца влезет, уж не сомневайся. И сразу обовсем догадается.

- Они планируют выйти послезавтра.

Было такое впечатление, что она подслушивала. Потому что появилась внезапно, так что сердце у меня заколотилось как бешеное.

- И мы пойдем тоже! Я сейчас спросила у своих перуанцев…

- Всё-таки спросила? Вот видишь, магия к тебе возвращается! – обрадовался я.

- Причем здесь магия? – кажется, она продолжала злиться. – Я просто разложила перуанцев на камнях. Даже под водой, на грустных соленых камнях, они продолжают работать. Это просто удивительно, но к магии не имеет отношения.

- И что сказали перуанцы?

И зачем только я спросил?

Ответ и так был заранее ясен.

- Нужно выходить.

- Хорошо. Как я понял, ты уже слышала, так что мы можем присоединиться.

- Это может быть опасно, - сказал Туркиус.- Мецца, может, тебе лучше остаться в этот раз? А когда мы с хронистом вернется, мы обо всем расскажем…

- Нет!

Она даже подпрыгнула, волосы взметнулись вверх, шрам на лице сверкал белой молнией.

- Конечно, я пойду с вами. Нужно подумать, что из оружия следует взять. Посмотрю, в каком состоянии мои стрелы, подготовлю новый яд для наконечников.

- Ты думаешь, нам придется стрелять? – спросил Туркиус. – Я бы не спешил брать с собой все запасы оружия, которые, не сомневаюсь, у тебя есть. Как у всякого уважающего себя леввестрольна, впрочем.

- Смеешься?

- Нет, и не думал. Но лучше, Мецца, взять с собой хороший бинокль. Мне кажется, он пригодится нам больше. Такие вещички, как бинокль, подзорная труба…

Мне хотелось их отвлечь. И я спросил:

- Мецца, и всё-таки, какие карты выпали? И что ты спросила у перуанцев? Что именно?

- Ну… я спросила о том, можно ли нам уже выбираться отсюда. Спросила о том, что сейчас происходит в городе. Там ли еще королева? Может, он уже пуст?

- И?

- Карты сказали.

- Королева еще там? Если она там, то может, нам не стоит и соваться?

- Карты не говорят так прямолинейно. Но они дали ответ конечно. Мне выпали Русалка, Пепельный заяц и Табу.

- Табу? Мне кажется, это плохой знак. Табу – ведь это, вроде, что-то запретное? То, чего следует сторониться, разве нет?

- Длинные волосы фигуры, называемой в перуанской системе координат «Табу», в целом, не предвещают ничего плохого, - серьезно объясняла она, а Туркиус в это время зачем-то делал пометки в своем худождевательном блокноте, причем с таким видом, словно Мецца разглагольствовала о чем-то предельно важном для нашего предстоящего «похода».

Я не удержался и заглянул в этот блокнот. К моему изумлению, Туркиус записывал ее слова, а вовсе не рисовал что-то там своё, вроде танцующих фракталов. Он издевается?

Тут он посмотрел на меня, подмигнул, и мне полегчало: ну точно, просто шутит, чтобы подыграть Мецце. Правда, его такое внимание к ней меня тоже беспокоило. Не знаю, почему.

- Другие карты тоже не предвещают ничего плохого? – с самым серьезным видом спросил ее Туркиус. – Значит, никакого оружия с собой брать точно не стоит. Лучше нам постараться добыть себе лишние бинокли.

Вечером ко мне в дом (ну, точнее, в то место, что я привык считать своим новым домом) пришли две игуаны. Спросили, готов ли я к вылазке, и еще о том, кто пойдет со мной. Я рассказал о Туркиусе и Мецце.

- Допустимо, - сухо заметил один из разведчиков. – Мы только попросим вас вести себя предельно аккуратно. Великий Ывзирь не хочет больше жертв и согласился на эту авантюру только лишь потому, что до него дошли слухи о нехороших настроениях… Вот так.

- Хорошо, - просто ответил я. – Мы даже оружие с собой брать не хотим.

- Возможно, минимальный запас оружия стоит взять… Встречаемся завтра, рано утром. У нас есть свой план действий, и вам, если пойдете с нами, не стоит сильно от него отклоняться. Выходим на берег в районе Семнадцатой бухты.

- Не на Слизнекрылой набережной? Выйдем не там, где спустились?

- «Где бежали», ты хотел сказать, «где мы позорно бежали»… Приближенные Великого Ывзиря долго думали, где будет наиболее безопасно. Высчитывали эту точку. В любом случае, риск остается риском. Другие варианты – возле аэродрома дирижаблей. Но это слишком далеко от города.

- Да, так и есть.

- Поэтому – Семнадцатая бухта.

Я отчетливо помнил это место. Иногда мы с Туркиусом худождевали там пейзажи, расставив рядом свои этюдники, бок о бок. Я уже тогда мечтал о странствиях… Я рисовал горизонт, камни, ущелья, и всё же это казалось мне таким скучным… Вот бы увидеть то, чему названья нет. То, что еще не придумано… Не нарисованные никем деревья, которые умеют ходить и говорить. Танцующие камни. Плачущие светлячки. Я рисовал тогда, и одновременно грезил наяву. С тех пор прошло немало дней, и сейчас я поймал себя на мысли, что очень хочу увидеть именно ту самую Семнадцатую бухту, с ее унылой линией побережья, с ее жухлой травой, с ее скромным ветром. Ничего особенного. Но я хотел сейчас увидеть не неведомые дали, а просто то место, ничем не примечательное, такое знакомое до последнего камушка. Именно тот пейзаж.

Восьмой пуговичник. Выходим на берег

Самое большое воодушевление испытывала Мецца, Туркиус вел себя довольно спокойно, а оба разведчика, Йоитт и Тойт, выглядели хмурыми, но сосредоточенными.

Туркиус где-то раздобыл два старинных бинокля. Подозреваю, что в каютах одного из затопленных кораблей – эти корабли он находил без труда в наших новых подводных окрестностях. С биноклями, висящими у него на шее наподобие ожерелья, мой друг выглядел так, словно был не игуаной, а музейным экспонатом.

Наше «выползание» на берег случилось буднично: вдох-выдох, и вот мы уже лежим на теплой гальке. Сквозь густой кашель Мецца спросила:

- Что теперь?

Город Игуаны лежал слева, в десяти минутах ходьбы. Я даже не хотел пока смотреть туда, меня, несмотря на всю нашу предварительную подготовку, охватили очень дурные предчувствия…

Какие последствия разграбления города мы сейчас увидим? Несмотря на то, что пришел восьмой пуговичник, один из самых благоприятных дней игуаньего года?

- Подождем немного, - прошептал один из разведчиков. - Нам нужно хотя бы полчаса, чтобы прийти к себя. Приготовьте свои бинокли.

Я видел, что Мецце просто не терпится побыстрее отправиться в город. Выбравшись наконец на воздух, она явно чувствовала себя лучше, чем в воде.

«Она не захочет возвращаться, - подумал я. - Придется ее уговаривать»...

Я заметил, что черные жабры на ее шее закрылись, теперь они выглядели тихо и скромно, словно глаза, прикрытые веками. А мои собственные жабры чесались, примерно так, как зудит кожа, укушенная насекомыми.

Ну а что Туркиус?

У меня складывалось впечатление, что после шапито он стал чувствовать себя словно рыба в воде. Независимо от того, где находился. Казалось, сейчас он слушает траву. Он протер окуляры бинокля и без особого интереса стал рассматривать городскую окраину.

Мецца, наоборот, буквально прилипла к своему биноклю.

Разведчики тоже разглядывали местность.

Я и без бинокля видел постигшие город Игуаны изменения.

Над городом висела ощутимая аура запустения.

- Там великан! - вдруг воскликнула Мецца, да так громко, что я от неожиданности подскочил на месте.

Я подумал о том, как мы вернемся под воду, и я напишу в календаре примерно следующее: «Сегодня, в день восьмого пуговичника, который должен был оказаться таким удачным, мы совершили печальную вылазку на берег. Мы не смогли войти в город, так как его заняли великаны. Куда делись птичьи люди? Неизвестно. Как бы то ни было, нам пришлось снова вернуться на дно моря...»

- Чего замечтался? - пнул меня в бок один из разведчиков. - Доставай свой бинокль и смотри. А ты не ори.

Последние слова он говорил уже не мне, а Мецце, и прозвучало это всё очень грубо.

Неужели там и правда великаны?

Я посмотрел в свой бинокль.

Стекла немного запотели, но городскую окраину было видно довольно неплохо.

- Скоро будет туман, - недовольно пробурчал разведчик. - Нам лучше поторопиться и добежать вот до тех камней.

Ну, я и без бинокля видел те камни, о которых он говорил. Три или четыре больших валуна. Рядом с ними тянули к небу руки остролист и чахлый клен.

Валуны были густо покрыты палой листвой и зарослями плюща.

Мецца рванула туда первой. Я видел, как развиваются ее волосы, в которых запутались куски водорослей и ракушки... Потом она оглянулась и махнула нам рукой — дескать, чего ждете? Давайте за мной! Ее лицо показалось мне даже не голубым, но синим.

- Пошли, - сказал Туркиус. - Я не вижу никаких великанов. Должно быть, ей почудилось.

Мы вместе с разведчиками притаились возле валунов, а Мецца подобралась еще ближе к городской окраине...

Несмотря на наползающий туман, я видел, что город находится в ужасном состоянии. Здание фосфорной лаборатории и жилые кварталы были изрядно разрушены, - казалось, тут долго развились какие-то злые озорники, которые любили от нечего делать швыряться камнями, бить стекло и поджигать всё подряд. Кое-где сохранились лестницы на крышу, витражи на входных дверях и даже балконы. Где-то бывшие здания превратились в самые настоящие руины. Неужели птичьи люди смогли сделать такое? Сколько мы отсутствовали? Сколько времени мы провели в море? Долго? Очень долго? Может быть, слишком долго...

Я видел клочья тумана, обнимающие густые заросли черного чертополоха, который особенно хорошо растет на почве, где много золы.

- Итак, - пробурчал Туркиус, - вот тебе и восьмой пуговичник... Город разрушен.

- Ты думаешь, он весь в таком состоянии?

- Надеюсь, нет. Однако... сам понимаешь, одних наших надежд тут мало... Надо смотреть на вещи реально. По крайней мере, то, что мы видим перед собой, лежит в руинах. Неизвестно, как обстоит дело в центральных кварталах, конечно... Ты веришь, что такое могли сделать птичьи люди? Они ведь, сколько я помню, всегда были такими мирными... Если с ними произошли необратимые перемены, то даже тогда они не могли наворочать столько. Когда приходит восьмой пуговичник, нужно сортировать пуговицы в своих осенних, летних и зимних коробках. А еще можно заняться медитацией. Да-да, не удивляйся, я читал старые календари, бывало... А не только тот, который пишешь ты.

- Сегодняшний восьмой пуговичник — совсем другой. Нам сейчас не до перебирания старых вещичек и музейных экспонатов. Некогда сортировать пуговицы. Даже самые красивые.

- Всегда любил пуговицы. Помнишь, я иногда использовал их в натюрмортах?

- Конечно, помню, Туркиус. Одна пуговица мне особенно нравилась, я даже хотел ее стащить у тебя, признаюсь честно... Перламутровая, с резьбой в форме листьев падочника. У него еще такие длиннохвостые, хищные на вид листья.

- И у падочника вкусные фиолетовые ягоды.

- Вот уж никогда их не любил. Слишком кислые.

- А мне всегда нравились. Помню, они вызревали в конце января.

- Хватит болтать! - гаркнул один из разведчиков. - Это может быть опасно. Наблюдайте молча. А мы пойдем вслед за вашей подругой... Она зря так быстро передвигается... Зря... Может...

И он убежал вслед за Меццей, второй тоже, а мы с Туркиусом остались возле зеленых валунов и смотрели в свои бинокли.

И тут я увидел великана.

На голове у него была шляпа, похожая на большой стоптанный башмак, а на плече сидела птица в громадном гнезде, свитом из старых кожаных курток и неприглядной на вид ветоши. И как только я раньше его не заметил? Откуда, дракон его возьми, он взялся???

- Ты это видишь? - спросил Туркиус. - Упоительный зеленый свет!

Я не сразу понял, что он говорит о платке на великаньей шее.

- Ты спятил? - прошипел я. - А если он схватит Меццу? Или кого-то из разведчиков? Он выглядит довольно грозно, разве нет?

- Мне интересно другое, - ответил Туркиус. - Куда он идет? Откуда он здесь взялся? И что нам теперь делать? Как думаешь, он здесь один?

- Кажется... город захватили великаны...

- Ты правда так думаешь? Но ведь... мы видим пока только одного, - неуверенно сказал он.

Мы не подозревали, что очень скоро события начнут развиваться стремительно. И упустили время для того, чтобы благополучно сбежать.

- Куда он идет? - повторил Туркиус.

Я видел, что двигается по улице в сторону грибных оранжерей. Что он там забыл? Но куда больше меня беспокоило, что Мецца и оба разведчика притаились за куском стены совсем рядом с великаном. Что, если он их заметит?

Я вспомнил Гробля. Может, и этот великан — добрый?

Однако, обострившееся внутреннее чутьё настойчиво подсказывало мне, что от этого персонажа в грязной шляпе стоит держаться подальше. И еще — что он тут такой не один.

- Думаешь, город захватили великаны? - спросил мой друг. - А куда в таком случае делись птичьи люди?

- Может, ушли?

- Просто взяли и ушли?

- А почему ты думаешь, что они не могли просто уйти? Скажем, им скомандовала их небесная королева... И они ушли, просто потому, что не обнаружили тут никакой нужной им магии.

- Почему не верю, - откликнулся я. - Верю... Такое вполне могло произойти. А потом в наш опустевший город пришел этот великан.

- Пришли великаны, ты хотел сказать... Надо смотреть правде в глаза. Их тут много. Я слышу птиц, они об этом говорят. И улитки тоже... Улитки в городе невероятно расплодились.

В эту самую минуту я опустил глаза и увидел, как слизнекрылка неспешно карабкается по моей ноге. Кажется, они не были такими большими. Правда, они выглядели откромленными и довольными жизнью.

- Они тоже хорошо растут, если приходится ползать по золе. А поскольку в городе в последнее время было много пожаров, неудивительно... Эй, взляни-как на его ноги!

- Ноги?

- Да, взгляни! Скорей!

Великан как раз снова показался в проеме между двумя домами, которые довольно хорошо сохранились.

И я заметил, что к его левой ноге был цепью прикован вивисектор.

Раньше я видел вивисектора только на иллюстрациях книг и старых календарей. Но думаю, что распознал его — на шее висело круглое зеркало, оправленное в серебро. Его птичья голова, с виду очень похожая на голову старого умного ворона, - черные перья, мудрый взгляд, - бесстрашно смотрела вперед, но двигаться ему было нелегко. Хотя великан шел медленно, вивисектор за ним едва успевал, и ему приходилось почти бежать.

- Эй!

Это кричала Мецца, которая зачем-то решила привлечь внимание великана.

И тут великан схватил одного из разведчиков, подбросил его в воздухе, и сожрал!

- Ты это видел?

Я видел, конечно, но не мог поверить своим глазам, потому что ледяной страх сковал мне нервную систему и охватил железными скобами мозг. Это и правда происходит? А вдруг он сожрет и Меццу?

Я ее больше не видел.

- Она спряталась?

- Ты о Мецце? - спросил Туркиус. - Она побежала туда, к оранжерее, кажется.

- Ну так, ты это видел? - повторил я. - Он и правда съел игуану?

- Да, мы с тобой видели одно и тоже. Он сожрал разведчика. Второй убежал, вроде.... Надеюсь, что он жив. Вот уж не думал, что великаны и правда... настролько всеядны.

- Тот великан, которого я знал... когда- то давно... во время нашего путешествия... Знаешь, Туркиус, там, под водой, я не рассказал тебе подробности, ну, было не до того... Так вот, тот великан... он ведь был очень скромным. Тактичным. Он умел читать. Он любил искусство. Поэтому...

- Ну, я, конечно, склонен тебе верить, но мы наблюдаем здесь совершенно противоположное явление. Потому что сожравший нашего собрата вряд ли умеет читать. Здесь становится опасно, надо отсюда убираться.

- Ты хочешь сказать, бросить Меццу?

- Нет, конечно! - возмутился он. - Как ты мог подумать? Мы найдем ее, и уберемся отсюда вместе...

Я не дослушал, он говорил что-то еще, но я уже побежал вперед.

Больше всего мне хотелось сейчас рвануть назад, к морскому берегу, нырнуть и спрятаться под водой. Но я бежал вперед.

Тут начинались оранжереи. Я отлично помнил это место, и я узнал его, хотя здесь всё изменилось до неузнаваемости. Вот, на застекленном стенде, висит изображение глыбовидки в разрезе. Не слишком красиво, но наши ученые пытались найти тот «источник», где происходит переработка тьмы в свет. Всерьез! Нет, конечно, ничего глупее... Если хотите узнать хоть что-то о глыбовидках, отправляйтесь в их пещеры. Об этом скажет любая грибница, если вы удосужитесь ее спросить.

Сейчас я не видел в оранжерее, по крайней мере, расположенной с краю, ни одной живой грибницы. Куда они все исчезли?

Они погибли, не справившись с окружающим гневом и насилием?

Они погибли, потому что некому было их кормить?

Их уничтожили птичьи люди?

Их съели великаны?

Стекла оранжерей были разбиты, разноцветных и целых, когда-то составляющих красивые композиции и витражи, почти не осталось. Внутри я видел ряды ровных зеркальных полок, лавки для сна, где раньше ночевал обслуживающих персонал, светильники с лампочками, которые давно перегорели. Еще там были шкафчики с посудой и инструментами для садовых работ, лейками и сухариками в платяных мешочках... Я впервые почувствовал что-то вроде нежности и начал понимать, что хотела сказать Мецца, когда настойчиво твердила о возращении игуан в город. Всё-таки здесь был наш дом. Пусть даже сейчас он выглядит таким разрушенным...

И тут я увидел ее.

Она пряталась в одном из шкафов.

Створка была приоткрыта, и в щель струился голубой свет. Так могло светиться только ее лицо.

Глава 47

Девятый пуговичник. Праздник очищения, исполненный без помощи воды. Мы прячемся и думаем, что делать дальше.

- Что нам предпринять? - спросил Туркиус, когда мы втиснулись в шкаф, где спряталась Мецца.

- Вы это видели? - спросила она.

- Что именно?

- Один из разведчиков погиб смертью храбрых.

- Мецца, это не смешно.

Она фыркнула:

- А я и не смеюсь. Какой уж тут смех... На самом деле они вполне могут сожрать и нас.

- Всё это ужасно, - сказал я. - И неожиданно.

- Ты думал, что все великаны похожи на моего друга и любят книжки читать?

- Ну... я плохо знаю великанов... я просто думал, что многие из них похожи на Гробля. А оказалось...

- По всему видно, - заметил Туркиус, - что великаны бывают разные. Вероятно, те, которые обитают здесь, отнюдь не запускают фейерверки.

- Да уж... фейерверками тут и не пахнет, - заметил я. - Нам нужно убираться из города. Оставаться здесь опасно. Все согласны?

Туркиус кивнул, но Мецца пожала плечами:

- Не думаю, что сейчас лучшее время, чтобы уходить. Они настроены агрессивно, это понятно. Они не все такие... Но здесь сейчас, как я понимаю, собрались совсем уж аморальные негодяи. Вот.

- И что? - спросил я. - Они съедят нас, если обнаружат? Просто съедят... как рыбок или птичек?

- Точно сказать не могу, - заметила Мецца. - Но он тут точно не один. Птичьих людей тут нет. Зато здесь теперь есть великаны. Но уходить... Мы ведь даже не вошли в город. Нам надо проверить...

- Подожди, ты серьезно? -зашипел я. - Ты собираешься войти в город для того, чтобы нас там сожрали? Не лучше ли потихоньку... убраться отсюда?

- Мы дождемся, пока стемнеет, - ответила она. - Это в любом случае, так будет разумнее, и потом...

- Пройдем по окраине и посмотрим, что там, как обстоят дела, - закончил ее предложение Туркиус. - Может, нам повезет, и мы увидим великанов, спящих на какой-нибудь площади. Как думаешь, Мецца, они спят по ночам? Ты ведь явно знаешь о великанах больше нас.

- Ну... сколько бы я не знала, великаны слишком непредсказуемы. Бывают месяцы в году, когда они бодрствуют по ночам и воют на луну. А бывает, что спят, как и все нормальные существа. Так что... Тут есть риск. Они могут спать, а могут и...

- Нам всё-таки нужно проверить, есть ли в городе другие. Один великан, пусть даже сожравший разведчика — согласитесь, совсем не то, что целая стая, - заявил Туркиус. - Предчувствия — предчувствиями, но мы обязаны проверить.

- Вы оба сошли с ума, - сказал я. - Мы не сможем.

- Если так боишься, - съязвила Мецца, - мы с Туркиусом пойдем без тебя. Правда, Туркиус? А ты жди нас здесь...

- Вот уж, не собираюсь. Если идти, то всем вместе.

Мы дождались, пока сгустилась тьма.

Я думал — вот, наступил девятый пуговичник, день очищения. Обычно в этот день многие игуаны проводили обряд очищения, делая это без помощи воды. Такое возможно, ведь игуаны умеют купаться в лунном свете, а еще иногда они чистят свою чешую при помощи сухих листьев каштана. Но написать об этом в календаре я сейчас не могу. Я не знал, что сейчас делают игуаны, которые остались под водой. Но вряд ли они проводили обряд «безводного» очищения. Просто потому, что вода там повсюду. Без нее никак не обойтись. Скорее всего, они занимаются своими обычными делами.

Чистят обувь, варят кофе, перекладывают с места на место скрепки в ывзирьих канцеляриях.

А в это время мы застряли здесь, в смертельной опасности.

- Я смогу почувствовать их запах, - сказала Мецца. - В случае, если увиденный нами великан в городе не один. А я в этом уже сейчас абсолютно уверена.

- Как думаете, мы найдем второго разведчика? - спросил я.

Туркиус пожал плечами, а Мецца небрежно заметила:

- Я бы на это не рассчитывала. Сами видите - город сильно изменился. Он для нас сейчас — как лабиринт. Когда пойдем, держитесь поближе ко мне. Может, хоть так уцелеете. Вы оба мне дороги, честное слово.

Я удивлялся, слушая ее — и как это она, в таких обстоятельствах, умудряется шутить.

Ее слова мне совсем не нравились. И всё-таки пора было покинуть оранжерею, где мы прятались.

***

Мы выбрались из оранжереи. Луна то пряталась за тучами, то показывала своё лицо, и нам приходилось прижиматься к зданиям, маскируясь в тени. Мецца как будто совсем не боялась, она быстро бежала вперед, по направлению к кварталу Лапчатых фонарей. Когда-то давно, гуляя там, я насчитал там восемнадцать видов разных фонарей — фонари на деревянных ножках и на медных, фонари с усами и цветными стеклышками, фонари, закрученные в спираль и круглые, как самый скучный шар.

Сейчас фонарей осталось очень мало, ножки некоторых обгорели, другие были вырваны из земли с корнем, третьи — невообразимо перекорежены. Кругом валялось стекло — не только стекло разбитых фонарей, но и воспоминания о том, что когда-то было окнами. Только один фонарик, чья шляпа была покрыта инкрустацией, имитирующей рыбью чешую, уцелел, и я почувствовал, как меня захлестнула грусть, которая почти сбивала с ног. Мы прошли мимо здания, которое показалось знакомым. Точно! Здесь когда-то проходили выставки худождевателей с набережной. Мне нравилось, что даже самые хронические затворники вылезали из своих мастерских, чтобы показать свое творчество другим. Да-да, они доставали из закромов фраки, лучшие шарфики и перчатки, они приходили в просторный выставочный зал и развешивали по стенам свои холсты и инсталляции. А по вечерам было весело. Приходили гости, киношники и повара, дворники и даже канцелярские крысы... Кто же откажется посмотреть на живопись, выпить вкусный чай или бокал инжирного вина, поспорить о том, что изображено на картине? Глаз или хвост? Голубой цвет или лоскутное одеяло?

- Помнишь этот дом? - спросил я у Туркиуса.

- Вроде припоминаю... Тут проходили выставки.

- Уцелели только две стены... Крыши больше нет.

- Жалко. Красивое было здание, - заметил Туркиус. - Но здесь повсюду так... Только вот... надо спешить. Сейчас явно не время для воспоминаний. Посмотри, как далеко убежала Мецца.

- Эй! - прошипела та. - Вы чего там застряли? Идите сюда...

Мне было жаль покидать это место, и я немножко постоял возле стены, на которой под пятнами черной копоти еще просматривалась роспись: жаба верхом на велосипеде, огромное колесо и маленький изящный руль, сафьяновые сапожки на жабьих лапах, плащ с деревянными пуговицами... Занятная настенная живопись... Краска кое-где осыпалась неряшливыми хлопьями и почти везде пошла трещинами.

Можно ли это восстановить?

Пока мы брели по ночному городу, я заметил, что многие дома разрушены почти до основания, от других остались только пара этажей. Впрочем, у выхода на улицу Хлюпеня стояла башня с пришитыми по бокам искусственными крыльями из парусины. Этих крыльев тут раньше точно не было, потому что саму башню я явно узнавал - тут были деревянные горгульи в виде белок и куниц, и водостоки, в которых от избытка дождевой воды прорастали лилии и охотно лазили крысы. Не знаю, может, им нравилась ржавчина, вкус воды и особенная атмосфера уединенности? Но откуда взялись крылья? Проделки птичьих людей?

Да, меня и в самом волновал вопрос: кто-нибудь из них здесь остался?

Под ногами возле выхода на улицу Хлюпеня я увидел труп кошки с оторванной задней лапой. Там же лежала картонная коробка с печеньями на дне...

Откуда здесь печенье? Старые запасы из кондитерской?

- Смотрите... - прошипела Мецца. - Он здесь.

Мы с Туркиусом подошли, и сразу увидели второго разведчика. Он был явно и непреложно мертв, к тому же лишился левой руки и ноги.

- Почему он не съел его целиком? - спросил Туркиус.

- Тише вы!!! - цыкнула Мецца. - Он где-то рядом. Великан и бросил нашего друга только потому, что потом собирается вернуться и забрать останки. Ясно?

- Более чем, - ответил Туркиус, склонившись над изуродованным трупом.

- Возьми что-нибудь для отчета, - прошептала Мецца. - Нам ведь нужны будут доказательства для канцелярии. Чтобы объяснить то, что здесь произошло.

«Зачем? - подумал я. - Какие еще доказательства? Кому они нужны? Я просто расскажу всё в Календаре. Опишу как есть. Примерно так — у нас случились потери, потому что город оказался занят великанами».

- Я возьму эти часы.

- Еще оторви его пуговицу, - посоветовала моя подруга. - У него могли быть друзья. Им будет не так больно узнать, что их друга съели великаны.

- Хорошо, - согласился Туркиус, оторвал пуговицу и положил ее в карман. - Идем дальше?

- Только, пожалуйста, двигайтесь как можно тише. Это для вашей же безопасности. И еще... Давайте сразу договоримся. Если одного из нас поймают, остальные двое должны сразу покинуть город. Кто-то должен вернуться в море и рассказать остальным игуанам, что в городе сейчас очень опасно. Нельзя допустить, чтобы погиб кто-то еще.

- Конечно, - кивнул Туркиус. - Мы идем? Туда?

- Побежим в сторону той арки. Видите?

Она показывала в сторону арки, открывающей вход на одну из многочисленных площадей города. Название я не помнил. Я вдруг осознал, что многое не могу вспомнить. Я забыл названия улиц, забыл направления... К тому же город сильно изменился. Сейчас, наверно, я бы мог здесь заблудиться. Да, пожалуй, даже так...

Дальше события развивались так быстро, что на рефлексию не осталось времени.

На площади мы увидели сразу трех великанов. Двое из них крепко спали возле большого, но уже прогоревшего костра. Я с ужасом подумал: что, если на этом самом костре только что поджаривали руку или ногу нашего разведчика? Что за мысли!

Третий великан, видимо, не спал — он сидел, прислонившись своей громадной сутулой спиной к дому, где раньше была почта.

- Клаустрофобичность... выйти на свет... - пробормотала Мецца, - сделать дорожные разметки... выкопать колодцы для несоленой воды... Поставить силки для птиц и повсюду... капканы для собак и зверей, которые могут случайно сюда зайти из леса... или со стороны Паноптикума, например...

Она читает его мысли, догадался я.

Он думает о еде.

Значит, им здесь довольно голодно? Им тут нечего есть? Но тогда почему они здесь остались?

Потом зашевелился... проснулся?... еще один.

- Гоблих... - пробурчал он. - Есть чего-нибудь пожрать?

- Ты же только что ел! - возмутился тот, который сидел у стены. - Только что слопал игуану, разве нет? Или, может, мне это приснилось?

- Ну вот уж нет, ты не вызовешь во мне чувство вины. Тем более что я всё равно голодный.

- У тебя совсем нет совести! Представь, как сильно голоден я, ведь я с утра съел только те ягоды, которые удалось собрать на рябиновом кусте, ну и еще то печенье, что мы нашли в подвале.

- Да. Печенье. Оно было очень жесткое и совсем сухое.

- Кого?

- Ну их? Этих маленьких зверенышей, меняющих цвет — с пурпурного на синий, с синего на золотой?

- Это игуаны. Ты разве не знал? Только и делаешь, что думаешь о своей бабе... Если так, зачем ты вообще приперся сюда, в этот пустой город?

- Когда мы пришли сюда, он не был пустым.

- Да-да...

- Я не о том. Я думаю, есть ли тут еще такие же, как те двое?

- Ммм...

- Ты думаешь, их было больше? Этих игуан?

- Раз они тебе так понравились, чего же ты не доел второго?

- Он был горький. И от него пахло солью.

- Это потому, что они вылезли из моря.

- Думаешь?

- Я не думаю. Я уверен. Мне об этом сказали те персонажи, которые тут были, когда мы только пришли в город.

- Персонажи?

- Ты вообще хоть что-нибудь соображаешь? Или здешние грибы полностью замутили тебе разум? Вот тупица!

- Сейчас как двину тебе! Чего обзываешься?

- Да я просто хочу сказать о птичьих людях, которые тут были, когда мы пришли...

- Между прочим, я их прекрасно помню.

- Ну и хорошо.

- Да уж. Хорошо...

- Именно они отбили этот город у коренных жителей. То есть, у игуан. Двух из них ты только что сожрал, дубина. Одну и половинку, если быть точным.

Проснулся третий.

- Думаю, игуаны вылезли из моря и вернулись в свой город на разведку, - сказал он. - Чего вам неймется? Чего не спите?

- Не спится...

… Я слышал ровное дыхание Меццы, а Туркиус прижался к моему уху и прошептал:

- Они говорят, как нормальные. И не подумаешь, что эти существа способны сожрать всё, что движется.

- Это всё бывает очень обманчивым, - сказал я. - Они могут рассуждать совершенно нормально, но при этом быть не в себе. То есть — абсолютно спятившими. А сейчас они проснулись, и кажется, собираются...

- Тише вы!!! - шикнула Мецца.

- Раньше мы могли есть камни, - сказал третий великан.

- Это было давно, - отозвался первый. - Теперь мы этого не можем, и поэтому пришли сюда, помнишь?

- Да. Тогда мы могли есть песок, куски слюды и кварца, гранит и даже старые речные коряги.

- Тогда — могли. Но сейчас — не можем.

- Потом было вкусное мясо глыбовидок.

- И правда, оно было очень вкусное. Но тогда мы умели разгрызать скорлупу. Она очень прочная. А внутри — свет.

- Мы могли есть чистый свет.

- И тогда наши сны были полны долгих путешествий.

- Я по ним скучаю.

- У всего в жизни есть плюсы и минусы. Тогда мы могли путешествовать только во сне, а сейчас мы странствуем в реальности.

- Я бы сейчас съел горячей яичницы... - мечтательно протянул третий великан. - Мне сейчас не нужны никакие путешествия... Я бы все их променял на хороший омлет.

- Так за чем же дело стало? Пойдем найдем деревья с птичьими гнездами. Ты же знаешь, в этом городе много парков. Сейчас у местных птиц как раз то самое время, когда они выводят птенцов, разве нет?

- Ну, может быть...

- Надо просто уже наконец подняться и найти эти чертовы птичьи гнезда... И хорошую чугунную сковородку. И тогда можно будет пожарить на огне...

- Вы можете думать о чем-то другом, кроме еды?

- Пошли уже...

- Пошли. Заодно посмотрим, не шляется ли тут кто еще.

- Еще?

- Говорю же, тут могут быть и другие. Так что пошли. Мне надоела эта площадь...

И вот они ушли.

- Какой теперь план? - спросил Туркиус. - Пойдем за ними? По крайней мере, сейчас нам ясно, что здесь не оди великан, а трое. Может, на этом всё? Может, пора вернуться в море?

- Нет, мы потихоньку пойдем за ними...

- Серьезно? - возмутился я. - Да что с тобой такое, Мецца? Ты теперь считаешь себя бессмертной? Или всерьез надеешься с ними договориться?

- Мы проверим, есть ли другие...

- Да какая разница! Почему-то мне и так кажется, что другие есть. Ведь если они теперь не могут есть свои камни, вполне логично, что они пытались раздобыть еду в самых неподходящих для этого местах... вплоть до гнилых серпентариев.

- Серпентарии — не самое плохое место, Мецца...

Мне не хотелось с ней спорить. Мы пошли дальше. Хотя, не скрою, я думал о том, что куда умнее было бы повернуть назад, к морскому берегу, и нырнуть в спасительные глубины...

- У нас мало времени, - заметил Туркиус, пока мы потихоньку двигались следом за Меццей вглубь Лоннийского квартала, где не насчитывалось ни одного целого окна и ни одного фонаря. - Скоро рассвет. Нас могут заметить...

Тут мы заметили еще одного.

Он спал, прислонившись спиной к беседке у входа в парк Восьмого позвонка, а подножие беседки устилал густой зеленый мох, распространяющий вокруг умопомрачительный запах. Никогда не видел прежде, чтобы в городе было столько мха... Вспомнил: именно такой мох я видел на одном небесном острове. На острове Нук? Может быть...

Этот великан спал, а вокруг него стопками лежали книги, многие из них были раскрыты и походили на птиц, раскинувших белые и черные крылья.

- Ну надо же... - шепнул Туркиус, - а этот, похоже, книгочей. Будем надеяться, что он, если проснется, не захочет нас сожрать...

В эту самую минуту великан вскочил, и мы поняли, что он сразу нас заметил и только притворялся спящим. В нас полетели камни. Дальше плохо помню, только Мецца кричала: «Бегите! Спасайтесь, остолопы!»

Глава 48

Десятый пуговичник. Поражение

Я очнулся уже под водой. Куда исчез целый пласт времени?

Я попытался вспомнить.

И вспомнил, хоть и не сразу.

На самом деле меня плавно вывела из временной амнезии окружающая обстановка. Тут, в моем новом подводном доме, на кровати из камней, покрытых водорослями и морской капустой, было так спокойно, так уютно, что я снова подумал: зачем, ну зачем игуанам покидать морское дно?

А потом я вспомнил — великан, возле которого лежала куча книг, швырнул в нас камни, а потом погнался за нами. Мы долго убегали, задыхаясь и петляя в переулках, и только потом, возле той самой скалы, в месте, где выбрались на свою разведку, встретили Меццу, которая выбиралась из переделки другим путем.

Да, мы покинули город, но не без потерь: оказалось, Туркиус серьезно ранен — камень великана угодил ему в плечо, левая рука была сломана, его заливала запекшаяся кровь.

… Ничего, мы всё поправим, говорила Мецца... Мы всё поправим...

Где они? Где они оба?

Мне хотелось найти их как можно быстрей, но сначала я составил коротенькое послание для канцелярии Великого Ывзиря о том, что наша разведка закончилась плачевно и мы потеряли двух разведчиков. Вряд ли теперь в канцелярии примут новое решение это повторить, подумал я...

Туркиус лежал в доме Меццы, Мецца стояла возле его постели.

Рана на плече моего друга выглядела жутко. Из нее выползали тусклые черви с прижатыми к горбатым спинкам крыльями...

Я потер лицо ладонями — может, мне это почудилось? Нет, это реально происходило. Вместо головы у одной из гусениц был глаз, широко распахнутый, с блестящим черным зрачком, окруженный густыми синими ресницами... Какая бабочка вырастет из этой гусеницы? Я точно это вижу?

● Ывщирббынтро цах иврат? - спросила гусеница?

● Что с ним? - спросил я у Меццы. - Что это за твари?

● Ты же видишь, они выползают из раны. В него попал один из камней,

брошенных великаном...

● Но... разве камень может... сделать такое?

● Может, если он пропитан магией.

● Великаны способны к магии?

● Насколько я знаю, нет... Но всё меняется. На них могло повлиять это место.

● Город Игуаны? Но ведь эти существа... ползущие из раны... они явно злые, разве нет? У нас в городе никогда не было такого рода магии, ты же знаешь, Мецца!

- Ты можешь сейчас помолчать? - вдруг спросила она с неожиданной злостью. - Я не больше твоего понимаю, что происходит. Только вижу, что нашему другу очень плохо. Не уверена, что смогу помочь, но врачей я точно к нему не подпущу. Они и мне то не смогли помочь толком, а у меня всего лишь плохо работали жабры. Это мелочь по сравнению с тем, что сейчас происходит с Туркиусом. Он может умереть.

- Ты ему поможешь?

- Если ты заткнешься.

Ее грубость меня неприятно уязвила, но я очень беспокоился за друга и не придал этому должному значения.

Я молча смотрел, как из раны продолжают выползать черви-гусеницы. Потом появились еще и медузы, черные, покрытые чешуей. И первые, и вторые издавали звуки, и вскоре я понял, что Мецца им отвечает. Их диалог звучал примерно так:

- Ых дву мертацц фо шим?

- Цхыц фо солль...

- Антоцци дербеитт лоссс?

- Леррта...

Туркиус уже почти не дышал.

- Они говорят, что камень был заражен магией, очень грязной, - сказала Мецца.

- А кто виноват? Великаны?

- Нет. Эта магия осталась от бывшей небесной королевы. И от птичьих людей. Точнее сказать, это даже не совсем магия. Она не может называться магией... Эта субстанция... Это сгустки злобы и отчаянья, которые осели на камнях города после того, как все они поняли, что потеряли свою небесную империю навсегда. Гусеницы говорят, что королева отчаянно пыталась вырастить новый остров, пробуя сделать это в разных местах города.

- Правда?

- Да, - ответила Мецца. - Она пыталась вырастить остров в канцелярии Великого Ывзиря. В его спальне.

Я хмыкнул.

- Да, - согласилась Мецца. - Глупее не придумаешь. Насколько я знаю, в вашем Великом Ывзире нет ни грамма романтичности. Он не верит в магию и очень редко использует фосфорную соль для галлюцинаций. Он любит то, что у него под носом. Ему нравится смотреть на пуговицы и сортировать галстуки. Здесь, под водой, ему неплохо. Но иногда ваш Ывзирь скучает по городу, потому что там остались его любимые вещички: книги, трубки для табака, коллекции раковин и прочая чепуха... Представляешь, он всерьез в это верит.

- Это понятно... Так что же небесная королева? У нее ничего не вышло? С выращиванием острова?

- Ничего не вышло, говорю же... - ответила она. - Ничего. Отсюда и злость. Разговаривая с этими животными, что лезут из раны, я пытаюсь немного почистить его состояние, но помогает это не очень... Кстати, они сказали мне, что великанов в городе много, больше, чем мы видели. Но я тебе об этом сразу... хм... говорила. Так что...

- Много?

- У них есть пленники. Птичьи люди, которые не успели покинуть город, когда заявились великаны.

Не рой другому яму, сам в нее попадешь, подумал я.

…Какое-то время Мецца продолжала свою беседу с выползающими из раны Туркиуса тварями... Их не становилось меньше, и они постепенно расползлись вокруг, а кто-то из них, шипя и отплевываясь, покинул комнату.

- Они опасны? - спросил я.

- В том и дело, нет, - ответила она. - Вся опасность, которая в них была, досталась Туркиусу. А они... заползут внутрь утонувших кораблей... Или будут жить внутри коралловых рифов. Постепенно они превратятся в маленьких рыбок... или в морских коньков.

И тут она заплакала.

- Я ничего не могу сделать... Ничего... Он умирает... Подожди... возможно... может быть... ему поможет эЭй.

Обряд эЭй...

Разумеется, я хотел, чтобы моему другу стало лучше.

Чтобы его рана зажила.

Вот только...

Почему меня так огорчило упоминание об этом обряде? Может быть, я не хотел, чтобы Мецца проводила обряд с кем-то еще? Мне хотелось, чтобы это был только наш с ней обряд, наша с ней тайна.

Более того, заметив, что теперь она перестала плакать, я признался себе: мне бы очень хотелось, чтобы она провела этот обряд... со мной. Еще раз. Но я не мог... не смел об этом попросить. Тем более сейчас. Когда помощь нужна была моему другу.

Однако...

После того, как она упомянула о том, что хочет провести обряд с ним, в моем сердце словно завелась крохотная тень. Холодная и черная, она стала постепенно расти, и я не мог об этом не думать.

Двенадцатый пуговичник. Почему?

Мецца провела с ним обряд, и ему сразу стало лучше.

Но на следующий день, а именно в двенадцатый пуговичник, она провела с ним еще три обряда.

Я мучился одним вопросом: почему?

Почему он? Почему не я?

Да, я знал, что помощь нужна сейчас Туркиусу, а не мне. Но я увидел, что с ними происходит что-то, неподвластное моему разумению.

В первый раз она попросила меня уйти, и я не присутствовал при обряде.

Потом мне разрешили войти внутрь комнаты, где лежал больной Туркиус, и я увидел, что он почти сразу пришел в себя, да и рана стала затягиваться словно по волшебству, и уже не выглядела так страшно.

Мецца сидела на его постели, и я заметил, она едва ли не обнимает его одной рукой. Гладит по спине. Ее голубое лицо светилось от счастья.

Пятнышко внутри меня стало увеличиваться в размерах. Я чувствовал себя странно — одновременно радовался, что Туркиусу стало лучше, и злился, что они с Меццей так сблизились.

Я стал чувствовать себя лишним рядом с ними, словно им было известно теперь нечто новое, словно они вместе пережили то, что мне никогда не понять. Да, я знал, как происходит обряд слияния эЭй, я помнил, как мое мировоззрение объединилось со всеми ее чувствами, грезами — со всем тем, что она пережила. И при этом я понимал, что у нее и Туркиуса всё было иначе. Я каким-то непостижимым образом знал, что ни один мерцающий обряд эЭй не похож на другой. Как не похожи друг на друга разные листья на дереве, как не похожа одна звезда на другую.

Поэтому я злился.

Теперь, после обряда, они знали то что-то, чего не знал я. Их сблизило общее переживание, а мне — мне... Словно никогда нельзя было войти в эту дверь.

- Как ты себя чувствуешь? - спросил я у него.

- Ему лучше, - ответила за него Мецца. - Ты разве сам не видишь?-

- Мецца мне очень помогла, - сказал Туркиус. - Я в порядке. Лечение было похоже на полет...

Мне совсем не хотелось говорить о «лечении». Как только я представлял себе, что они сливались в обряде эЭй, я испытывал злость.

- И что теперь? - спросил я. - Твоя рана, судя по всему, скоро заживет. И хорошо. Но что-то подсказывает мне, что вы не успокоитесь на этом. И захотите снова выбраться на берег. Опять. Я прав?

- Сделать это необходимо, - заявила Мецца. - Вы же не собираетесь оставить всё как есть? Оставить город Игуаны великанам?

- Что же делать? - спросил я. - Я отправил отчет в канцелярию. Там знают, что погибли два наших разведчика. Более того, не просто погибли — они были съедены... Неужели вы всерьез думаете, что Великий Ывзирь позволит состояться еще одной разведке? Он больше не допустит гибели своих подданных.

- Всё так. Нам придется делать всё самим. Мы сделаем это ради того, чтобы вернуть город, и когда Ывзирь узнает о наших достижениях, то...

- Мецца, скажи, ты просто хочешь, чтобы нас сожрали, и всё? Ведь так и произойдет, если мы туда сунемся.

- Всё будет не так. У меня есть план... У нас есть план.

- У нас?

- Мы с Туркиусом тут кое-что придумали...

Я представил себе — вот они сидят, крепко обнявшись, и обмениваются воспоминаниями и надеждами. Воображаемая картина была невыносима. Потому что мне там не было места.

И тогда я заставил себя спросить:

- Что именно вы придумали?

- Когда Туркиус окончательно поправится, мы снова выйдем на берег. Но мы не пойдем в город сразу.

- Не пойдем? Но... зачем тогда?

- Мы выйдем на берег на некотором расстоянии... от города. Мы спрячемся среди скал и камней. Также кое-где там, насколько мне известно, растут сосны и горемыки.

- Горемыки?

- Так леввестрольны называют деревья, сок которых обычно помогает лучше танцевать. Фонарик в твоей руке и сок горемыки во рту — вот секрет отличного танца... На вкус сок горемыки соленый, а листья на этих деревьях похожи на волосы, настолько они тонкие...

- Ясно, деревья...

- Деревья и камни станут нам неплохим укрытием.

- Зачем там прятаться?

- Великаны нас не заметят, а пока мы будем там, мы сможем...

- Сможем вырастить остров, - сказал Туркиус.

Здесь я окончательно понял, что ничего не понимаю... Остров? Настоящий небесный остров? Но зачем? И снова этот вопрос: почему?Почему Туркиус всё понимает, а я — блуждаю в дымке ревности и непонимания?

Распознав моё состояние, объяснять взялась Мецца.

- Если у нас получится вырастить небольшой остров и поднять его, мы сможем наблюдать за городом Игуаны сверху.

Хм... Даже если у нас получится «создать остров», рассуждал я, какой смысл?

- Ты думаешь совершенно не о том! - возмутилась Мецца (снова вломившаяся в мои мысли!) - Ты должен представить себе этот остров. Как можно подробнее. Знаешь, примерно так, как представляют картонную коробочку, такую гладкую и одновременно ребристую. Или как представляют мелодию, исполненную на огромном чихающем органе или маленькой лакированной баттистерри... Ты должен спрашивать себя: каким будет мох на нашем острове — зеленым или серым? Ты должен в подробностях представить, какими будут корни деревьев. Каким будет ручей? Может, там будет стоять древняя мраморная колонна? Или целая беседка с круглой скамейкой внутри? Многое будет зависеть от тебя, хронист, слишком многое. Поэтому тебе нужно сосредоточиться. Краски... Крючки, ветки терновника, переплетение древесных корней. Также не могу не сказать о том, что тебе будет потребуются все твои воспоминания и разговоры, плохие и хорошие. Вспомни свой худождевательный опыт, он тебе пригодится... Интерьеры, крючки... Я уже говорила про крючки? И про ноты? Только будь осторожен с синим цветом. Знаю, ты его любишь. Но не стоит им злоупотреблять. Это может привлечь к новому острову синих чешуйников, а они пока нам не нужны. Не то чтобы я имела что-то против этих упоительных существ, так же как и против громлов и огневиков, да и дербенфлюцев, да и паноптикцев... Просто сейчас к этому новому острову не нужно подпускать никого... лишнего... Никого... постороннего.

- Но Мецца, - перебил ее я, - даже если у нас получится создать этот остров, в чем я сильно сомневаюсь...

- У нас получится, - заявил Туркиус. - Я хочу, чтобы на этом острове была вода.

- Не преступно, - ответила она. - Я же сказала, воду можно создать... Пусть на острове будет ручей. А может, там будет гора или водопад. Маленький, но всё же - водопад. Но это всё потом, на этапе окончательной отделки... А сначала...

- Вот-вот, Мецца, - я снова попытался влезть в разговор. - Я не понимаю, как с этим связана наша задача: выгнать из города великанов?

- Как? Ты что, правда не понимаешь? Напрямую. Задача связана напрямую. Напрямую! Так паук связан с паутиной. Дождь — с радугой. Невинность — с улыбкой. Понимаешь?

Мне очень не хотелось злить её, поэтому я просто молча кивнул.

- Киваешь, как монохромный клюкоролл!!! - вскрикнула она. - Как фарфоровый болванчик. Всецело механический. Словно так и не понимаешь. Мы вырастим остров. Пусть это будет и трудно. А потом нужно будет его поднять, и при этом успеть запрыгнуть.

- Ну, это как раз будет несложно. Можно сбросить с острова закрепленные веревочные лесенки, - заметил Туркиус. - И вот, когда остров начнет подниматься, мы успеем забраться по ним наверх.

Хорошая идея, - сказала она. - А сверху мы сможем наблюдать за великанами. Остров должен получится достаточно мощным, чтобы подняться на ту высоту, которая будет нам необходима.

- А что даст такое наблюдение? - отважился спросить я. - Как это поможет нам вернуться в город.

- Ты это серьезно? - возмутился теперь и Туркиус. - Ты что? Конечно, наблюдение будет важно для возвращения. Мы сможем изучить их распорядок дня. Мы поймем, зачем великаны торчат в нашем городе. Тебе нужно расти над собой и побольше думать, мой друг. Ты должен уделять время для раздумий... хм... например, перед закатом... Иначе ты просто деградируешь, извини за грубость.

Да уж... Его слова привели меня в остолбенение. Ему прежде не свойственна была такая бестактность.

- Просто вести хронику недостаточно, - не унимался мой друг. - Под водой ты начинаешь тупеть. Жизнь там слишком спокойна. Еще один аргумент в пользу того, чтобы постараться выбраться наружу. И вернуть нам то, что принадлежит нам по праву. Ведь город Игуаны — наш. Всегда был нашим. Он должен быть возвращен игуанам.

- Мы будем наблюдать, - повторила за ним Мецца. - Мы поймем их распорядок дня. Если понадобится, будем бодрствовать круглые сутки. Нас ведь трое, так что мы придумаем распорядок дежурства. Пока кто-то спит, другой — продолжит наблюдение. И мы поймем, зачем они в городе, что ищут. Также, возможно, мы поймем, куда и почему исчезли птичьи люди. Это важно. Но мы забегаем вперед. Сначала — создадим остров. Мы сможем. Туркиус был в шапито, и ему доступно то, что больше никто не умеет. Хронисту довелось жить в империи небесных островов в то время, пока они были не представляли не для кого угрозы и пребывали в красоте и гармонии. Ну а я... я просто использую всю леввестролью мудрость... Сумела же я вырастить жабры, хотя это и не в моей природе. Сумею, значит, и вырастить небесный остров. Ну вот... А сейчас, хронист, тебе лучше уйти. Нам с Туркиусом нужно еще подумать и переговорить вдвоем... о деталях.

Неужели еще один обряд эЭй...

Это было невыносимо, и я ушел. Думал даже совсем исчезнуть, уйти куда-нибудь наверх, поближе к ывзирьным канцеляриям. Попроситься к ним на работу. Как это упоительно, должно быть, перебирать скрепки и разноцветные резиночки для бумаг и стопок медикаментов... А Туркиус и Мецца стали бы меня искать... Потом они прекратили бы поиски и начали бы выращивать свой дурацкий летающий остров.

Но потом я передумал. Нет уж. Я хочу оставаться с ними. Буду рядом. Интересно же, вдруг что-нибудь получится всё-таки. Любопытно посмотреть на великанов сверху.

Пятнадцатый пуговичник. Мы снова на берегу

Туркиус скоро совсем поправился, от раны остался лишь шрам, пусть и заметный. Мецца сказала, что нам пора снова выбираться на берег. Будем выращивать летающий остров. Нужно взять провизию с собой, сказала она.

Мы взяли немаленький запас сушеных морских ежей и сахара, прессованного в кубики, водорослей в стеклянных банках и еще — морских устриц. Этого будет вполне достаточно на первое время, заявила наша идейная вдохновительница. Вполне. А дальше, если выращивание острова потребует больше времени, мы сможем собирать ягоды в окрестностях. Да, согласился Туркиус. Сейчас как раз сеезон тусклых ягод и разговорчивых грибов. Пуговичник — самый подходящий меесяц для грибов. Эти грибы можно сварить в котелке, а можно пожарить на углях. Но костер будет жечь небезопасно, сказал я. Ведь в городе великаны, город будет совсем рядом, и они вполне смогут заметить дым от костра. На всё нужно время, и на создание острова тоже потребуется время, ответила Мецца. Да, это будет опасное мероприятие, чуть менее опасное, чем наше прошлое расследование в городе.

Расследование? Слишком громкое слово, подумал я. Скорей уж, это была глупость, чудовищная глупость, двух игуан просто сожрали вместе со всей их одеждой и косточками, со всеми их пуговицами.

Вот именно, с пуговицами. Во время пуговичника многие ягоды похожи на яркие пластмассовые пуговицы, и шляпки грибов — тоже. Собирать их — всё равно что переходить улицу во время сильного снегопада, тяжелое и муторное занятие.

Поглядим насчет костра, сказала она. Посмотрим, можно ли будет его зажечь. Если будем очень голодными...

Итак, мы снова вылезли на берег. Время близилось в полудню, и они оба, Мецца и Туркиус, выглядели очень довольными. И спокойными.

- Ну что? - сказала она. - Приступим к созданию острова?

Она неспешно высушила на солнце свои мокрые волосы, а Туркиус, согласно ее указаниям, стал искать подходящий камушек, с которого «можно будет начать».

Он приносил ей всё новые и новые образцы.

Ничего не годилось. Ей казались неподходящими, «не такими» - камни, куски древесной коры, кристаллы и комки сухого ила. Всё это - не то, говорила она, ищи еще, и Туркиус послушно уходил блуждать в лес.

Я продолжал сидеть на месте и покорно ждал, когда же наконец закончится эта клоунада. На которую, если честно, я согласился лишь под собственным внутренним давлением. Сейчас бы помыть посуду после самого обыкновенного завтрака, думал я... Но вместо этого я снова на берегу, сижу тут со своими друзьями... Я чувствовал себя лишним, совершенно ненужным. Слева простирался лес с большими валунами в подлеске, справа, в достаточном отдалении — был видел город Игуаны, со всеми его шпилями и крышами, которые уцелели после пожаров, устроенных птичьими людьми. А внизу — внизу блестело искрами на волнах море, такое дружелюбное, такое кроткое. Я почти чувствовал вкус соли на губах.

Ничего не получится, подумал я. Мы просто не сможем сделать остров. Дурацкая идея. Ведь это могла сделать только небесная королева...

Но теперь... Небесная королева утратила свой статус. Я задумался: где она теперь?

Вернулся Туркиус с новым образцом. Это был кусок кварца, в нем сверкали крохотные замурованные кристаллики золотистой соли, а справа торчало нечто похожее на рыбий скелет. Он выделялся на боку кварца, словно искусственный рельеф.

- Вот эта хорошая штука, - сказала, сморщив нос, наша идейная вдохновительница. - Пожалуй, стоит попробовать._

Она поднесла кусок кварца к лицу, придирчиво его осмотрела и, кажется, даже понюхала.

- Не совсем то, что надо, - добавила она, - но и выбирать-то особо не из чего... Он пахнет тишиной и рыбными сетями. Есть еще запах чего-то горелого и запах меда, но я не уверена. И всё-таки — думаю, подойдет.

Она села на землю и положила камень перед собой, на некотором расстоянии.

- Я хочу, чтобы вы сели рядом. Так, чтобы из нас получился треугольник. А наш будущий остров в центре. Представьте его во всех деталях, до мелочи. Закройте глаза. Возьмитесь за руки. Вспомните. Подумайте о том, что вдохновляет вас...

Поскольку я честный хронист и должен для истории написать так, как есть, сообщаю — в тот первый раз у нас ничего не получилось.

И во второй раз — тоже. Кусок кварца оставался куском кварца, он даже ни капли не увеличился в размерах. Лежал на земле, холодный и непреклонный. И то, что мы окружили его, взялись за руки и сидели над ним, словно трое глупых магов-неудачников... Смешная сцена. Честно говоря, я и не верил, что у нас что-то получится. Потому что, закрыв глаза, я думал только о Мецце. О том, как сильно я хочу запустить руку ей в волосы. Погладить ее голубое лицо. И сказать: «пусть обряд эЭй снова соединит нас... пусть...».

Конечно, я молчал. Я просто не мог... Теперь она хотела быть рядом с Туркиусом.

Мецца решила сделать перерыв. Поскольку солнце уже село, пора было ужинать и потом - как следует спрятаться среди камней, чтобы быть как можно более незаметными... Каждый из нас съел по одному морскому ежу. И немного водорослей. Скоро они оба уснули, крепко взявшись за руки. Мецца уткнулась лицом в его плечо.

Я не мог заснуть.

Глава 49

Шестнадцатый пуговичник. У нас получилось

Утром Мецца и Туркиус беззаботно искупались в море, словно всё в мире было в полном порядке, словно можно было играть и развлекаться, как будто в десяти минутах и не было великанов, готовых нас сожрать в любую минуту.

Потом мы снова сели вокруг куска кварца.

- Прежде чем мы возьмемся за руки, - сказала Мецца, - я прошу вас подумать о вдохновении. Еще раз говорю, вспомните о том, что в прошлом заставляло взяться за краски. Когда вы хотели заняться худождеванием, о чем вы думали?

- Когда остров вырастет, мы сможем атаковать великанов сверху, - сказал Туркиус.

Он сейчас явно думал и говорил не о том, о чем следовало, но почему-то это ничуть не рассердило Меццу.

- Сможем, - сказала она. - Я обдумываю разные способы. Например, можно устроить им «отравленный дождь». Пролить на них искусственный дождь, который их убьет.

Она не стала вдаваться в дальнейшие подробности, протянула нам свои руки и закрыла глаза.

Значит, снова нужно попробовать.

Вдохновение...

Я пытался вспомнить — что заставляло мое сердце биться чаще...

Но внутри меня словно плескалось какое-то зеленое болото.

В конце концов я сдался и открыл глаза.

Я увидел Меццу, увидел Туркиуса. Они очень старались, это было видно по их сосредоточенным лицам, - ни один из них не открыл глаз.

Камень с застрявшей в нем рыбьим скелетом лежал неподвижно. Он и не думал подниматься над землей, и увеличиваться в размерах — тем более. А ведь это предполагалось... Но я ничего такого не наблюдал.

Я почувствовал себя бесполезным.

- Хронист, я же просила тебя закрыть глаза, - сказала Мецца. - Закрой их.

И добавила:

- Вспомни о том, что тебя вдохновляет. Без тебя мы не справимся. Ты нам нужен.

Ее слова меня немного успокоили, я закрыл глаза и увидел статую Колосса в городе запрещенного искусства. Не знаю, почему я вспомнил именно ее. Вместе с Колоссом вернулись и прочие воспоминания: закрашенные серой краской картины и сгоревшие музыкальные инструменты. Один, похожий на скрипку с вытянутым словно слоновий хобот грифом, вдруг возник перед глазами как живой. На лакированной поверхности было нарисовано нечто вроде глаза.

Я стал вглядываться в черноту зрачка, пока на его поверхности не замелькали золотые и пурпурные точки, причем золотых становилось всё больше.

А потом я увидел наш остров. Он больше не был маленьким камнем, он увеличился в размерах почти вдвое и к тому же больше не лежал неподвижно.

Он поднялся над землей и висел теперь в воздухе, примерно на уровне наших лиц.

На нем уже успели вырасти крошечные травинки. Они еле заметно трепетали на слабом ветру.

Это продолжалось недолго, и скоро я видел уже не остров, а десятки насекомых, выползающих из неподвижного куска кварца. Рыбий скелет при этом исчез, а кварц лежал в самом центре лабиринта, построенного из прессованной скорлупы глыбовидных улиток. Лабиринт мерцал в лунном свете (и когда успела наступить ночь?), а из камня, лежащего в центре, ползли и ползли насекомые. Может быть, их сопровождала музыка, очень необычная, составленная из звуков нежных и ласковых и одновременно похожих на звук льющейся воды. Кроме насекомых, были еще и металлические скрепки, скобы и гвозди. Это всё мое воображение, спрашивал я себя? Или тут еще и Туркиус постарался? Почему я так подумал? Тонкий слой инея покрывал левый восточный угол лабиринта. Без замороженного шапито тут не обошлось...

Потом я разглядел крохотных насекомых с изящными синими крыльями, но вместо глаз и темечка, откуда обычно прорастают длинные усики, у них были лица со строгими, вытянутыми в ниточку губами. Это синие чешуйники? Точный ответ никто не мог мне дать... Там еще было что-то вроде крохотных домиков, с аккуратными черепичными крышами... Их размер был еще меньше, чем рост синекрылых насекомых. То есть, ни одно из насекомых не могло бы уместится внутри такого домика...

Были и другие... Из куска кварца, из круглых дыр, возникающих на его поверхности, вылезали тараканы и бражники, и еще — гусеницы.

- Посмотрите! Взгляните же!

Голос Туркиуса «разбудил» нас. Мы с Меццей одновременно открыли глаза и посмотрели на камень. Он увеличился в размерах и висел над землей.

- У нас получилось!

- Я в этом не сомневалась, - немного устало заметила Мецца. - Но нам придется постараться, чтобы он вырос и поднялся еще выше. И да, перед этим не забудьте позаботиться о том, чтобы мы могли подняться наверх. Лесенки... Да, именно так... Лесенки.

- Веревочные лесенки, - согласился Туркиус. - Легкие и надежные.

- Конечно, говорить о лесенках несколько преждевременно, - заметила она. - Прежде чем наш остров вырастет, пройдет... пройдет...

- Время...

- Вот именно. А сейчас нужно отдохнуть. Думаю, нам можно развести костер.

- Разве это не опасно? - спросил Туркиус. - Именно сейчас, когда камень... когда остров... поднялся над землей? Может быть, не стоит так сильно рисковать?

- Я чувствую, что великаны для нас сейчас не опасны, - сказала она. - Они спят.

Я слушаю то, что говорят дома, рядом с которыми сейчас находятся великаны. Они мне и рассказали об этом...

- Об этом?

- То есть, о том, что они спят. А костер нам сейчас не повредит. Нам очень нужен горячий чай. Хронист, поможешь мне собрать листья?

- Листья?

- В идеале для этого чая нужны листья черники, бузины, смородины и аканта. Но это если нам очень сильно повезет. Найдем хотя бы что-то... Если нам попадутся ягоды, будет вообще отлично. Туркиус, а ты пока собери хворост и разводи костер.

Мы с Меццей пошли в лес. То и дело нам попадались огромные валуны, покрытые мхом и плесенью. Я был рад, что Мецца пошла со мной собирать листья и ягоды для чая, а не с Туркиусом — искать ветки для костра.

Я навсегда запомню этот вечер, когда мы бродили среди елей и кустов дикой смородины. Громко стрекотали сверчки, летали ночные мотыльки и кровососущие мехаристицы. Я знал, что подобные твари никогда не кусают леввестрольнов, а вот сам весь чесался от укусов. Но такая мелочь не могла испортить мне настроение.

- Мы воображали каждый своё, когда выращивали остров? - осторожно спросил я.

- Хм... Не знаю. Вот про чай знаю, он получится хороший. Я нашла три ягоды. Положила их в карман, так что нам нужно поторопиться, чтобы они совсем не помялись. А тебе удалось что-то найти?

Я с гордостью продемонстрировал ей горсть смородинных листьев, среди которых затесались также листочки мяты с их немного резким, но таким приятным запахом.

- Завтра мы продолжим, - сказала Мецца. - Остров станет больше, и нам нужно будет вести себя еще более осторожно, но сегодня костер можно зажечь. Да, думаю, да...

Потом она спросила:

- Что ты видел?

- Лабиринт, - ответил я. - Один из его уголков был покрыт инеем. Вот почему я думаю: то, что мы представляли, как-то пересекалось друг с другом.

- Возможно, так это и действует, - тихо сказала она. - Наверное, так и должно быть.

- Ты сама до конца не знаешь, как работает эта магия? - изумился я.

- Это совсем не то же самое, как, например, собирать и разбирать часовой механизм, - улыбнулась она. - Это — другое. Тут нельзя знать точно. Считай, что это наш эксперимент. Только он проводится не в сфере науки. Скорее, это произведение искусства. Нечто вроде того.

- Я так и думал.

- Великаны крепко спят, а мы сейчас будем пить вкусный чай.

- Сколько времени уйдет на это, как думаешь? - спросил я. - Ведь завтра мы продолжим? Сколько времени потребуется, чтобы он вырос? В достаточной мере?

- Нам лучше поторопиться, - сказала она. - Сейчас соседство с великанами для нас безопасно, но кто знает, может, вскоре им захочется поблуждать в окрестностях, и тогда...

- Чем больше будет остров, тем он заметнее, - сказал я.

- Ты забегаешь вперед... Сейчас будем пить чай. Видишь, костер уже горит.

Семнадцатый пуговичник. Он стал больше

Ночью удалось немного поспать.

Мне снился остров, который парил высоко над городом Игуаны, почти неразличимый в густой облачной дымке. Его было не видно, но я знал: он там есть.

А потом я увидел не только остров, но еще и Туркиуса, у которого на плечах сидела Мецца. Изо рта у нее вырывалось белое пламя, а ее длинные тонкие ноги обвивали тело моего друга, словно змеиные языки. А потом моя печаль стала такой сильной, что я проснулся.

Они уже сидели над камнем, как ни в чем не бывало.

Мне показалось, или камень за ночь увеличился в размерах.

- Знаете, - сказал им я, - мне кажется, что камень вырос. Сам по себе, без наших усилий.

- Это так, - согласилась Мецца. - Но это не значит, что мы должны бездействовать. Наоборот! Нам нужно продолжать. Тогда он будет расти быстрее. И пожалуйста, сегодня — не забудьте о лесенках. Сегодня уже стоит о них задуматься. И еще — деревья. Или хотя бы плющ. Да, плющ подойдет. Растения оплетут камень своими цепкими ручками и ножками, делая его столь прочным, что он сможет плыть по небу, как корабль по спелой волне. Пантомима тоже допускается. Пусть там кто-нибудь будет... Не птичьи люди и не синие чешуйники, нет... Может быть, ожившие статуи? Не знаю, пусть каждый из вас придумает сам...

Я не стал говорить о том, что думать о населении пока еще не рожденного небесного острова по меньшей мере преждевременно. Она бы еще о пуговицах на пальто этих жителей намекнула... Рано. Слишком. Этот камень, который висит на уровне наших глаз, пока нельзя назвать островом.

- Долго ты будешь стоять там? - в один голос позвали они меня. - Нам пора начинать.

Я сел рядом с ними и послушно закрыл глаза.

В этот раз лабиринт стал больше.

Я видел много новых деталей, избыточных в своей красоте. Иней на участках стал более густым, его слой стал толстым и крепким. «Туркиус постарался», - подумал я.

Восточный участок лабиринта пускал в небо разноцветные искры. Это сделал я? Или Мецца?

Теперь всё смешалось, и уже нельзя было сказать точно, где чье авторство. А потом я услышал музыку, струнные, тромбон и колокольчики. Глыбовидка пыталась найти вход в лабиринт, над башенками, растущими прямо из каменных и стеклянных стен, летали птицы с капюшонами на головах, их длинные клювы перечеркивали новую географию лабиринта, чертили поверх него причудливые черные рисунки. На балкончике одной из башен сидел дербенфлюц и играл на тромбоне. Какое хорошее мы место... Нужно было о чем-то вспомнить. О чем-то важном. Я вспомнил не сразу, потому что меня отвлекала пятнистая шапочка дербенфлюца. Но потом... лесенки! Нам потребуются веревочные лесенки. Как только я об этом подумал, сразу увидел огромных пауков, которые стали плести паутину между пятью самыми высокими башнями. Какая связь между паутиной и веревочной лестницей? Но видимо, связь всё-таки была.

Наступил вечер, мы открыли глаза и увидели, что камень поднялся еще выше, чем это было утром. Он увеличился в размерах, однако не настолько, чтобы его можно уже было назвать не просто парящим в воздухе камнем, а небесным островом. Но лесенок пока не было.

Девятнадцатый пуговичник. Ягуар в синих и зеленых треугольниках

Шли дни, мы терпеливо продолжали.

Мы по-прежнему старались выращивать этот глупый остров. Я злился, потому что отчетливо чувствовал, что вот-вот окончательно потеряю своих друзей. Они так от меня отстранились, между ними явно происходило что-то такое, в чем я был лишним, совсем чужим... Последний наш «нормальный» дружелюбный разговор с Туркиусом случился, когда остров еще более заметно подрос, настолько, что с одного из крохотных коряг, торчащих на края, свесилась веревочная лесенка.

- Как думаешь, чья эта лесенка? - спросил я у Туркиуса, который любовался нашим островом, висящим на высоте, равной примерно второму этажу.

Это если бы мы были в городе... Но здесь нас пока еще спасали высокие деревья.

Я знал, что вчера Туркиус с Меццей снова уединялись среди нагромождения валунов. То ли они вели о чем-то секретные переговоры, то ли опять проводили обряд эЭй. В любом случае, я злился. Я даже серьезно подумывал о том, чтобы их бросить тут наедине с этим недоделанным островом и нырнуть в море. Но остался. Остался, потому что хотел посмотреть, чем закончится вся эта магическая эпопея.

- Лесенка? Ты старался думать вчера о лесенке? - спросил он.

- Если честно, нет, - признался я. - То есть... Сначала я думаю о лесенках, но потом это становится совсем неважно для меня и я забываю. Напрочь.

- Вот и я, когда воображаю себе что-то интересное, всегда о лесенках забываю, - сказал он. - Хоть Мецца и просит.

И добавил:

- Так что, думаю, лесенка — это ее заслуга.

- Я часто вижу один и тот же лабиринт, - признался я. - Меняются только детали. А ты что видишь?

Я был уверен, что иней появляется в моем воображаемом лабиринте по его вине, но он ничего не сказал мне об инее, также как и о замороженном шапито. Как выяснилось, шапито не имело к его грезам никакого отношения. Он рассказал, что видит не предметы, а скорее, истории.

- Истории? - удивился я.

- Ну.... - сказал он. - Мы садимся вокруг нашего кирпича...

Он называл так наш остров. «Кирпич». В этом была доля немного циничной насмешки, но Мецца почему-то совсем не возражала.

- Садимся вокруг кирпича, держим друг друга за руки. Закрываем глаза. А дальше полная свобода, разве нет? Ты вот видишь лабиринт, Мецца … Ммм... это секрет, захочет, она сама тебе скажет, ну а я... Я вижу истории. Это похоже на сны. Вчера, например...

- Расскажи.

- Пока Мецца думает о ядовитом дожде, я могу тебе признаться... Скоро мы уже сможем поднять остров. Она так говорит, по крайней мере.

Мне в это слабо верилось. Всё-таки наш остров был пока маленьким. И населить его могли только жуки и бабочки. Он просто не выдержит наш вес, думал я. Даже если мы сможем «увеличить» его до нужного размера, и при этом нас не заметят великаны, которые, как-как, остаются в городе, а это — рядом, совсем рядом, - даже если мы сможем его увеличить, что дальше?

Но Мецца была настроена очень серьезно, это я понял.

Итак, он рассказал мне, что представлял себе, когда сидел с закрытыми глазами.

- Сначала я бродил по незнакомому городу в одиночестве. Город был древний, завораживающе красивый, я видел там много приезжих, которые бродили по узким улочкам. Их вели за собой гиды, которые рассказывали разные увлекательные легенды из исторического наследия этого места.

- Тебе этого город ничего не напомнил? - спросил я. - Из того, что ты уже видел в реальности?

- Знаешь, - ответил он, - по пути в Имаго, когда я искал свое замороженное шапито, я встречал всякое. Иногда попадал в такие места, где мне хотелось упасть на колени и плакать, потому что я не мог взять эту красоту в руки и унести с собой. Я не мог ее описать, что это делаешь ты, например. Я не хронист, я обыкновенный худождеватель, а запасы красок кончились в самом начале путешествия. Иногда я делал беглые рисунки с помощью уголька, добываемого из остывших костров, но это не могло передать очарование увиденных фонтанов, арок, колоннад. Ничего... Но этот город, где я бродил один, как потерянных, он был... Еще лучше. Я не могу как следует объяснить тебе...

- Это ничего. Просто рассказывай...

- Может быть, этот город и существует где-то в реальном мире, - продолжил он. - Я хочу в это верить. Но в любом случае, я был там один, и отчетливо понимал, что мне негде будет ночевать там, кроме как под мостом или в какой-нибудь подворотне. У меня не было денег, а я откуда-то знал, что гостиницы здесь не просто очень дорогие, но и места там нужно бронировать заранее. Не спрашивай, откуда я знал это... Просто знал, и всё... И вот я просто бродил по этим мощеным улочкам, и шнырял вокруг древних фонтанов, и осматривал галереи с полукруглыми сводами, которые сплошь покрывали фрески. Дивный город, что и говорить... Даже под ногами там было на что посмотреть. Булыжники были выложены на этих мостовых как мозаика. Голубые, зеленоватые, фиолетовые, они казались похожими на драгоценные камни. Сквозь трещины невозмутимо пробивалась остренькая, аккуратная как в оранжереях трава. Помимо прочего, там был собор, к которому стремились все путешественники, я его тоже нашел. Я вспомнил его — знал по путеводителям. При этом, если ты попросишь меня описать его, вряд ли у меня выйдет сделать это как следует. Точно помню, что там было две башни, а между ними — окно-розетка. Ну, такие окна в соборах называют «роза». Вот. Все путешественники, навьюченные рюкзаками и чемоданами, все нищие, гиды и местные проходимцы толпились на площади перед этим собором и почем зря таращились на него. Кто-то фотографировал, кто-то пытался делать зарисовки, другие просто сидели за столиком кафе, пили кофе и наслаждались роскошным видом. Какие-то старьевщики бродили тут, предлагая свой нехитрый потрепанный товар: серьги, глиняные фигурки, изображающие обезьянок и осьминогов, подробные карты города. Карта бы мне пригодилась, подумал я. Но я также отчетливо помнил — да-да, в этом сне, внутри этого сна я хорошо понимал, что денег у меня очень мало, не хватит на то, чтобы снять номер в гостинице, да и номера бронируются задолго до посещения... Всё это порождало тревогу и неприятное чувство бесприютности. Чуть ли не паника это была, да, а ты знаешь, хронист, что обычно я совсем не склонен паниковать зря. Тем временем, экскурсии расходились по гостиницам, клошары — по своим тайным норам, торговцы — по домам. На город спускались сумерки. Одна из улиц манила меня вниз, к реке. Я спустился, проходя мимо — кафе с уютными фонариками, где за столиками сидели паноптикцы в высоких резиновых сапогах, в которых только по болотам ходить... И что они тут потеряли, думал я? Но тут, в этом городе моего сна, было немало самых разных личностей, так что чего было удивляться? Тут же, на аккуратных столиках, уставленных винными бокалами и цветочными горшками, лежали шляпы и перчатки. Видел в этих кафе еще одну игуану, чуть дальше, у самой реки, видел леввестрольна. А еще — клянусь, мне это не показалось! - за одним из столиков сидели громл и огневик. Обычно представители этих категорий бумажных горожан ведут себя как кошка с собакой, но здесь, неподалеку от собора с двумя башнями и круглым-витражом розой между ними, они мило беседовали и даже, кажется, что-то напевали.

Совсем стемнело, и я зашел в один из двориков с высокими домами, каким-то неведомым образом там оказалась Мецца, которая зашипела, обращаясь ко мне (при этом ее прекрасное лицо было перекошено от ужаса):

- Выгляни и посмотри, там бродит ягуар!!!! Выгляни, только, пожалуйста, будь осторожен!

Мне хотелось сказать, что я только что пришел сюда, во дворик, с улицы, и что я не видел там никаких диких зверей. Там же только мирные путники, они сейчас сидят в кафе и наслаждаются вишневым вином и горячим какао... Но я не стал ничего говорить ей, потому что ее тревога переползла на меня, как туман, быстро перетекающий с горы на гору. И просто выглянул на улицу.

И я его увидел.

Куда-то исчезли, просто растворившись в темноте, словно их и не было, все ласковые кафе, только бесприютно и угрюмо кое-где в домах светились окна.

Прохожих тоже не наблюдалось, но я даже не успел задать себе вопрос о том, куда все исчезли, потому что буквально в одном квартале увидел ягуара, чья кожа была покрыта яркими крупными треугольниками: зелеными, синими и красными. Ледяной ужас охватил меня, с головы до ног. Я посмотрел на свои руки и увидел, что цвет их приобрел оттенок спелой черники. Я спрятался во дворе, надеясь, что этот жадный голодный ягуар меня не заметил. Но при этом знал: он видел меня, видел!

- Он там, - сказал я Мецце. - И он идет сюда. Кажется...

- Постарайся не дышать, - прошептала она и крепко прижалась ко мне.

Как назло, откуда-то я знал, что все подъезды в этом дворе были надежно заперты. Спрятаться нам было совсем негде...

- Никогда прежде не видел таких ягуаров, - сказал я ей, хотя, наверное, мне следовало бы прежде спросить, как она попала сюда, в этот город. - Он должен быть покрыть круглыми пятнами, похожими по цвету на терракоттовую ржавчину. Он же вместо этого покрыт треугольниками, очень яркими.

- Знаю, - цыкнула она. - Думаю, он сбежал из цирка, где его и раскрасили. Тихо! Тише! Он идет сюда!

Ягуар, двигаясь грациозно и медленно, как в замедленной киносъемке, заглянул во двор. Даже в сумерках его раскрашенная шкура горела дикими цветами. Его лапы вкрадчиво ступали на тонкий снежный слой, который лежал на камнях двора (откуда взялся снег?) Он почему-то не подходил к нам близко, хотя я был уверен, что он нас видит. И тут я проснулся. Ну то есть, очнулся...

Мы помолчали. Потом я сказал:

- Туркиус, это и вправду необычно. То, что ты рассказываешь, похоже на сон. Ну думаю, для Меццы важен не столько сам процесс, сколько результат.

- Да, наверное...

Глава 50

Двадцатый пуговичник. Мой остров

Мы проснулись и увидели, что остров увеличился. Он обретал всё больше вещественности и уже не напоминал исходный камень. Трава на нем выглядела как настоящая трава, она уже не была похожа на арлекинный след или спутанные после сна женские волосы. Она не вызывала также и воспоминаний о бутафорской траве на театральной сцене. Разумеется, дело было не только в траве. Я невольно подумал вот о чем: что, если у великанов под рукой есть бинокли или подзорная труба, чтобы высматривать по городским паркам птиц и мелких зверьков? В таком случае они вполне могли случайно обнаружить наше незаконченное произведение. А вместе с ним и нас...

И всё равно меня радовало, что он увеличился в размере. Мне захотелось немедленно сесть рядом с друзьями, взять их за руки и продолжить «строительство»…

Но Мецца почему-то выглядела встревоженной. Она явно думала не об острове, а о чем-то другом.

- Сегодня мы не будем проводить ритуал, - сказала она. - Будет дождь, так что -

не стоит...

- Почему? - спросил Туркиус. - Как дождь может нам помешать?

К моему удивлению, она не рассердилась на него, хотя на меня разозлилась бы точно:

- В дождь остров тоже растет. Но при этом он плохо поднимается. А нам нужно и то, и другое. От влаги он намокает и становится тяжелей. В его траве могут поселиться густые мысли о прошлом, и сейчас нам это не нужно. Поэтому сегодня предлагаю каждому просто подумать о чем-то своём. Или погулять. Думаю, излишне говорить о том, что не стоит ходить в сторону города...

Я не очень понял ее мысль о траве — да, на острове и правда выросла трава, а кое-где даже и цветы, но как у этих растений могут быть «мысли о прошлом»?

Туркиус просто меланхолически хмыкнул в ответ на ее слова, а потом спросил:

- Ты слышишь мысли великанов? Чем они сейчас заняты?

- Какой-то ерундой, - неопределенно отозвалась она.

- А можешь рассказать точнее?

Туркиус явно не боялся задавать ей вопросы с каким-то странным подтекстом. Да, они оба словно скрывали от меня нечто... тонкий, но важный слой своих мыслей.

- Точнее? Ну... поскольку идет дождик... да, в городе дождь уже начался, скоро придет и сюда… Они не хотят мокнуть и блуждать по городу, как обычно. Сейчас они сидят в мебельном магазине. Там пахнет деревом, а еще на полу валяется стружка, которую не успели убрать.

- Они голодные? - спросил Туркиус.

- Сейчас? Нет, не думаю. Они недавно зажарили на костре птицу и съели, закусывая плиткой шоколада из кондитерского магазина и запивая ромом. Ну да, так и есть.

- Ромом? И где только им удалось достать ром?

- Они передают бутылку из рук в руки, я слышу это в их мыслях... Они нашли ее в книжном магазине. Вероятно, хозяин лавочки любил ром.

Книжный магазин... Услышав эти слова, я внезапно почувствовал, как остро в нашем подводном изгнании не хватало книг... Провести пальцами по крепким книжным корешкам, извлечь какую-нибудь одну, вытащить наугад из стройного ряда, раскрыть на вкладке с иллюстрацией, защищенной полупрозрачным, слегка мутным прямоугольником «паутинной бумаги-кальки» - что может быть лучше? Да, нам и правда стоит попробовать вернуть город. Возможно, не все книги уничтожены.

Пока я мечтал о книгах, Туркиус с Меццей ушли куда-то, кажется, в сторону нагромождения круглых валунов...

Я остался один. Сначала мне захотелось побыть рядом с островом. «Друг, - шутливо сказал я ему. - Они ушли, и мы можем наконец-то пообщаться. Пусть они говорят о своем, а мы... мы подумаем о том, что делать дальше...» Разумеется, остров не мог мне ответить. Я встал прямо под его дном. С грубых корней и тонких словно волос корешков растений сыпался песок и камушки. Они еле заметно шевелились от ветра. По ним ползали зеленые муравьи, которые, видимо, старались спрятаться от дождика на «дне» острова. Эти муравьи точно родом из того же места, что и ягуар, покрытый синими и зелеными треугольниками, который приснился Туркиусу.

Дождь их всё равно намочил, и я ничем не мог помочь...

Я двинулся в сторону, противоположную той, куда ушли Туркиус и Мецца, углубился в лес, но через двадцать минут наткнулся на них. Как такое могло произойти?

Они меня не замечали...

Вокруг них зависло облако дождя, и казалось, он стал совсем густым, как сладкий кисель.

Волосы Меццы стали совсем мокрыми, она закрыла глаза и обнимала спину Туркиуса руками, которые показались мне странными — пальцы на них стали в два раза длиннее обычного и утопали в спине моего друга, словно это была не твердая спина, а поверхность воды — какого-нибудь озера или широкой спокойной реки. Я понимал, что руки могут так измениться — то есть изменить длину или проникать внутрь плоти словно в масло — только во время обряда эЭй. Все эти необычные звуки, похожие на стрекотание сверчков, все эти эффекты... это было оно, то самое. Снова. Эти двое будто находились внутри радуги, внутри стеклянного шара, воздух вокруг них дрожал, в нем мерцали пылинки и куски чего-то неизвестного мне, какого-то вещества, похожего на золотую фольгу.

Мецца и Туркиус неспешно обменивались мыслями и воспоминаниями, даже самыми странными, грубыми, злыми и потаенными. Они стали единым существом, и мне было больно на это смотреть.

Я развернулся и пошел прочь. Я возвращался назад, к острову, но перед глазами всё еще стояла увиденное — на лице Туркиуса возникает ее лицо, а у него — ее профиль, и всё это плавает в золотых хлопьях, похожих на кусочки металлической фольги… Это было одновременно жутко и прекрасно.

Я не хотел больше оставаться рядом с ними.

Не чувствуя под собой ног, я вернулся к нашему острову. К моему острову. Меня одолевали противоречивые желания. Мне хотелось убить их, мне хотелось вернуться в море, чтобы забыть о них навсегда. Несколько часов пролетели как одна минута, незаметно наступили сумерки. Я просто сидел рядом с островом, глядя на то, как муравьи ползают по корешкам.

Они вернулись, одновременно опустошенные и радостные.

Мне было противно смотреть на них, не хотелось говорить… Кажется, Туркиус спросил у меня, как прошел день. И пошутил о том, не пил ли я ром на брудершафт с великанами.

Я отвечал односложно.

Мы сели вокруг острова, всё было как всегда, вот только… я чувствовал бешенство и ярость. Что может получиться, когда я в таком состоянии?

Мы закрыли глаза.

Лабиринт, который я видел cейчас, сохранил в себе лишь прежние контуры. В остальном он изменился до неузнаваемости.

Его география стала другой, в правом восточном углу появился маленький черный город, объятый голубым огнем. Это уже было серьезно, это была не игра. Из города в спешке выползали насекомые с синими крыльями. Это ведь не синие чешуйники? Я спрашивал себя: в лабиринте пожар, в лабиринте случилось что-то непоправимое, или можно еще исправить содеянное? Почему-то мне вспомнились рассказы о Дальгофелии, населенной призраками… Грустное, должно быть, место. И тут я увидел крохотную, ростом с самое маленькое насекомое, фигурку Меццы. Ее грудь была пробита стрелой, а руки и волосы – объяты пламенем… Неужели я сделал это с ней?

Нужды в вопросах не было… Откуда-то я точно знал, что сотворил всё именно я. Ведь это был мой лабиринт. Мой воображаемый лабиринт. Призраки убитых мной друзей будут бродить там, словно призраки Дальгофелии, застрянут среди этих мрачных улик и извилистых поворотов на веки вечные…

Интересно, они видят то, что я творю?

Я понимал – вряд ли… Каждый при выращивании острова воображает что-то своё. Однако не следует исключать возможности того, что Мецца проникла в мои мысли. И сейчас она видит себя со стрелой в груди, в панике убегающую от пожара в моем лабиринте… Нужно это прекратить! Нужно открыть глаза… Лабиринт начал расплываться. Теперь я видел нечто вроде абстрактного геометрического орнамента, который, однако, и не пытался вести себя подобающим приличным орнаментам образом – то есть неподвижно.

Он двигался. Он шевелился, словно клубок лохматых гусениц или муравьиная дорожка. Желтые круги, черные палочки и точки, золотые спирали… Всё распалось на мелкие частицы. Мой лабиринт разрушен? Сейчас меня окликнет Мецца? Она спросит, задыхаясь от гнева: «Что, черт подери, с тобой творится? Хронист? Эй, ты еще там? Почему ты не можешь сосредоточиться? Ты ничего не можешь сделать? Ты настолько бестолков и беспомощен?»

Но она молчала. Туркиус тоже молчал, и каждый из нас придумывал свой остров. Я постепенно ощутил, как их пальцы, которыми они крепко цеплялись за мои, становились всё более уставшими и прохладными. Я больше не мог заставлять себя продолжать. Всё, хватит… И я первым разорвал «цепь». Если бы остров был магическим вращающимся столиком, он бы точно упал.

Но в нашем случае… я просто первым отнял свои руки, открыл глаза. И увидел, что мои друзья не отрываясь смотрят друг на друга… Наверное, раскрашивая свои «воображаемые» кусочки острова, они думали только друг о друге. Ни о чем другом.

Что мне делать?

Мне захотелось встать и пойти в город Игуаны. Найти великанов. Пусть они съедят меня. Пусть всё исчезнет. Глубокое погружение. Может быть, хоть какие-то мои мечты и мысли станут бледным светом, таким, какой излучал маленький грибной ребенок. Тот самый, давно погибший…

Вскоре мне надоело думать об этом, и я уснул, спрятавшись от Туркиуса и Меццы за грудой замшелых камней. К великанам всегда можно пойти завтра, думал я, засыпая. Или вернуться в море. Или… Или… Шуршание, треск… Чьи-то шаги, шевеление мокрых крыльев…Только потом я понял, что это были за звуки. Но тогда… нет, не понимал, просто слушал шуршание. Что-то происходило вокруг меня, но я решил не придавать этому значения и подождать. И действительно – ждал, а потом уснул.

Двадцать первый пуговичник. Прочь

Утром мы увидели, что остров опять немного подрос.

Настроение у моих друзей явно было превосходное, чего никак нельзя было сказать обо мне…

Меня мучила ревность и печаль.

- Думаю, сегодня вечером стоит попробовать, - заявила Мецца. – Если не будет дождя. Лесенки нас выдержат. Первым пусть поднимается Туркиус.

Тот в ответ лишь пожал плечами и прищелкнул языком. Он явно был на всё согласен.

Я хотел сказать им, что двадцать первый пуговичник не очень то подходит для таких экспериментов, сказать так просто из чувства противоречия, хотя это и было полной чушью.

Но разве они стали бы слушать меня? Раз уж Мецца решила поднимать остров, значит, сегодня мы его поднимем…

Туркис подошел к острову, подергал за лесенки, которые выглядели довольно хрупкими. С них посыпалась земля и муравьи.

- Куда мы полетим? – спросил он, обращаясь явно к ней, как будто меня вообще рядом не было.

- Думаю, что сначала надо полететь к морю.

- К морю?

Он повторял за ней, отзеркаливая. В его голосе звучала нежная страсть… Мне хотелось открутить ему голову, сломать позвоночник… Я знал, он не хочет никуда лететь ни на каком острове. А хочет он снова слиться с ней воедино, проводя новый обряд эЭй.

- Нам надо проверить, как у нас получилось. Насколько хорошо он летает, - добавила Мецца.

Она вдруг закашлялась. Кашель был странный, звук напоминал падение железной кастрюли на металлический пол. К нему примешивался еще один звук, и я долго не мог поверить, что слышу что-то еще – очень-очень тихое… Не то шипение, не то шуршание, сопровождаемое более тихим бульканьем и треском… Что это такое?

Потом до меня дошло – такзвучит остров. Очевидно, наш маленький остров, мой маленький остров, который еще и летать то не научился, уже сочинял свой собственный язык, с помощью которого он собирался разговаривать с окружающим миром. Придумывал первые слова. Забирал шорохи леса и молчание замшелых камней себе – и отдавал взамен собственные предложения, сложенные целиком и полностью из причастных и деепричастных оборотов. Для нас… для меня – это был просто шум. Но остров явно звучал. Интересно, Туркиус и Мецца слышат это? Вряд ли, потому что я видел – они сейчас думали только друг о друге и не замечали ничего вокруг.

Они развели костер, скипятили чай в котелке, Мецца поджарила на разогретом камне пару перепелиных яиц, и мы позавтракали, сдобрив своё пиршество остатками печенья из наших истощившихся запасов. О чем только думала Мецца? Понятно же, что нам надо было вернуться в море хотя бы ненадолго, чтобы взять с собой что-то из еды - иначе чем бы мы стали питаться на острове, даже если получится поднять его и летать на нём?

- Ну значит, договорились. Ждем вечера. И поднимаем остров.

- Остров… - повторил за ней Туркиус.

Ласковое эхо.

- Да. Вечером. Пока можно погулять. Отдохнуть. Может быть, собрать ягод, да? Ну что, пойдем?

- Пойдем.

Я догадывался, куда они пойдут. Им снова не терпится обнять друг друга. Лучше бы им провалиться сквозь землю…

- Мецца, ты собралась лететь на острове в сторону океана? – спросил я.

- Сначала нужно попробовать, посмотреть, как он будет летать. Вдруг он упадет. Нельзя исключать такое развитие событий. Если что, он упадет в море. И мы просто нырнем. А остров утонет. И всё. Будет, конечно, грустно, но, по крайней мере, мы не разобьемся.

Я не стал спрашивать её, почему она настроена столь пессимистично. Лично я был уверен в том, что остров не упадет. Мой остров не упадет.

- Полетаем немного над морем, ну а потом – в сторону города Игуаны. Как раз… именно благодаря этому у меня будет время подумать о ядовитом дожде для наших друзей великанов, - добавила она.

- Ясно, - ответил я.

- Ну, мы пойдем, поищем ягод. А ты чем займешься?

Как будто ей было до этого дело… Хоть какое-то дело. Но я не показывал, как мне плохо. А она, вопреки своей привычке, не лезла в мои мысли.

- Чем займусь? Не знаю… Послушаю шум ветерка.

Как бы мне хотелось рассказать ей о том, что я слышу остров. Ведь это было так… удивительно. Незабвенно. Великолепно. Но я не стал говорить об этом. Ничего, только молчание

Они ушли, а я прилежно выждал какое-то время, хотя внутри у меня всё кипело. Сгустилась тьма.

Я чувствовал, что они скоро вернутся, поэтому забрался по лесенке на остров и закрыл глаза.

Я старался передать острову всю свою силу, всю свою печаль… Я почувствовал, что он вырос еще больше. А потом он поднялся высоко, над верхушками деревьев. Теперь можно было открыть глаза. Я увидел две фигурки, тесно прижавшиеся друг к другу, такие хрупкие и беззащитные, - словно песчинки, затерявшиеся среди камней… Они не видели меня, они были поглощены тем, что происходило с ними... Мне почти передавалось их наслаждение, их горько-сладкий взаимный пожар, - а ведь я был так высоко над ними…

Игуана и леввестрольн.

Мне не было страшно. Теперь я знал, что сам умею не только выращивать, но и поднимать над землей новые небесные острова. Высота больше не пугала меня.

И тогда я просто полетел прочь.

Двадцать третий пуговичник. Снова возобновляю календарь Игуаны

Я уже забыл это ощущение полета.

Ведь это случилось со мной так давно. Упоение осталось далеко в прошлом… Да и к тому же тогда всё было иначе – небесные люди подняли меня на якоре, они спасли меня из плена в городе запрещенного искусства. А сейчас они сами стали другими. Что же с ними всё-таки произошло?

Праздный вопрос, ответа на него всё равно не получить. По крайней мере, сейчас не получить. Может, когда-нибудь я и получу его.

Сначала я просто лег спать, и проспал довольно долго.

Проснувшись, обнаружил, что остров летит высоко над морем, очень медленно. Берег остался позади, на юге (я определил это по компасу, который, к счастью, остался у меня в кармане), его еще было видно, так что возвращению ничего не препятствовало…

Сколько же времени я спал?

Остров будто врос в меня, а я – в него. Теперь я точно знал: это был мой остров. Только мой, и больше ничей. Остров оберегал меня, пока я был не в состоянии следить за тем, что происходит. Он еще немного увеличился в размерах, и это уже совсем без участия Меццы и Туркиуса.

Я вспомнил о них, и это воспоминание было подобно вспышке боли в гнилом зубе. Что они делают сейчас, в эту самую минуту?

Разумеется, они уже обнаружили, что острова нет. Вряд ли они смогут вдвоем вырастить новый. Откуда-то мне было точно известно, что у них это не получится. Не выйдет, и всё…

Им нужен был третий «маг». И этим третьим был я. Вернее, я им больше не был. И всё. На этом - точно всё. Для них. Не для меня. Им придется вернуться обратно под воду. Не солоно хлебавши… Может быть, они расскажут канцелярским работникам о том, что «создание острова» не удалось. Может быть, спустя какое-то время они попытаются с кем-то другим. Дождь. Тоска…

Дождь лил вокруг, но мне это нисколько не мешало, и остров не страдал от этого, только становился больше. Он не падал, и сейчас я чувствовал, что он не упадет. Даже если пойдет снег. Пуговичник… Какой сегодня пуговичник? Какое число? Что обычно в это время происходило в городе Игуаны? Был какой-то праздник? Или просто будний скучный день – и все отправлялись по своим делам, например, шли на работу - на фабрики фосфорной соли, в трамвайные парки, в магазины фарфора и в столовые, где подают в прозрачных солонках лучший в мире соленый укроп? Я никак не мог вспомнить… Может быть, я не хотел вспоминать подробности? Краски на кончиках лап… На кончиках пальцев. Худождевание. Я смогу его возобновить. Мне нужно только раздобыть красок. Мне нужно лишь бросить якорь в каком-то безопасном месте. Это будет явно не бывший город Игуаны. Ведь там сейчас великаны, а это опасно. Нет, я думаю, мне стоит лететь на восток. Может быть, на юг. Скажем, к леввестрольим холмам. Интуиция подсказывает мне, что леввестрольны смогут одолжить мне немного красок и даже пару холстов. У них такого добра, предназначенного для худождевания, всегда было навалом. Я же не стану просить у них драгоценные кристаллы… Они мне не нужны. А вот немного красок в тюбиках или же в капсулах не помешает. Думаю, предстоит увидеть немало восхитительных закатов и рассветов, так что… Необходимость заиметь краски – она напрашивалась сама собой. Ну а кисточки можно сделать из птичьих перьев. Правда, для этого придется заманить на мой остов птиц, смастерить клетки для того, чтобы изловить их. Конечно, я не собираюсь их убивать, мне ведь нужны лишь перья. Ну а на первое время сойдет и трава…

Я оглянулся в поисках пресловутой травы, и меня затошнило. Трава была черной, с обилием колючек и всевозможного репейника. Почему растения на моем острове выглядят так мрачно? Очевидно, что виноват в этом я, и только я…»

О чем бы я не думал, меня захлестывала густая, ядовитая горечь. Это чувство было похоже на гниль или плесень… Ревность.

Чем дальше я смогу улететь… Чем дальше… Чем больше времени пройдет… Может быть, я смогу забыть их совсем…

Нужно осмотреть свои владения. Стараясь не думать… только не думать о том, как Мецца обнимает Туркиуса, как ее лицо превращается в его лицо, как их души перетекают друг в друга… Нужно осмотреть.

На шее у меня висел бинокль. Хороший добротный бинокль на аккуратном крепком шнурке. Кажется, это был бинокль Меццы. Откуда он взялся? Почему он теперь на моей шее.

Вместо того, чтобы осматривать остров, я стал разглядывать то, что было вокруг. Я посмотрел в бинокль. Видно было отлично. Даже самую далекую пуговицу на чужом пальто смогу я увидеть в этот бинокль. Надо же, что за чепуха лезет мне в голову…

Я посмотрел вперед.

Только голубое небо.

Теперь вниз…

Морская гладь была безмятежной и довольно ровной, но я знал, что до берега недалеко. Где-то здесь, под этой водной толщей, спрятался Великий Игуаний Ывзирь вместе со всеми канцелярскими работниками. И всеми уцелевшими игунами. Что ж, теперь все они останутся без моего календаря… Может быть, когда-нибудь… когда-нибудь позже… я смогу передать им новые листки. Впрочем, сейчас они им без надобности… К тому же я почти физически ощущал, как моя творческая сущность угасает и хиреет. Она почернела и высохла, словно черное, никому не нужно яблоко, которое сезон за сезоном, месяц за месяцем пылилось и тлело на полке, но сгнить не могло… И всё-таки я продолжу… В карманах плаща нашлись листы бумаги и карандаш, мой рюкзак тоже валялся поблизости. Он был на острове. А ведь я не помнил, что брал его с собой, когда сбежал на своемострове.

Дождь прекратился, и я снова возобновил свои записи в Календаре. Я написал вот что: «Сегодня двадцать третий пуговичник. Я окончательно создал, увеличив в размерах, и поднял над морем свой остров. Игуаны остались пока в море, а Туркиус и Мецца – на берегу. Ну что ж. К стыду своему, я совсем не помню, что обычно делали игуаны в этот день месяца. Могу только отметить, что сегодня шел дождь, и я весь промок. Мой остров довольно большой, и я могу заставить его лететь в любую сторону только лишь силой собственной мысли. Я отчетливо понимаю – мне больше не нужно лететь туда, куда я всегда стремился: в сторону города Имаго, в сторону замороженного шапито. Мне это больше не интересно. Потому что Туркиус найден, и я оказался ему совсем не нужен. Они вместе с Меццей исключили меня из своего круга… Ну, может, и не совсем так, может, это я сам себя исключил, вот только это всё теперь совсем не важно. Они остались там, на земле, а я – здесь, наверху. Глыбовидки с их внутренним светом? До них тем более нет никакого дела. Так куда же мне направить свой остров? В леввестрольи норы – раздобуду красок. Пишу для протокола. Двадцать третий игуаний пуговичник ознаменовался тем, что остров мой летит с невероятной для такой махины мягкостью, совершенно ровно, по невидимой прямой линии. Но вдруг…»

Внезапно мне пришлось прерваться, потому что мой остров ощутимо вздрогнул, и путешествие по прямой линии из правды стало ложью. Что, если я упаду?

Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Надо попробовать сделать его больше.

Снова увидел лабиринт. Он стал гораздо спокойнее – особенно по сравнению с теми временами, когда мы выращивали его втроем. Он больше не кипел всевозможной живностью, его стены порозовели, словно щеки выздоравливающего больного. Неплохое место, подумал я. Оно очень спокойное.

По углам больше никто не прятался.

Никаких существ с синими крыльями, никаких роботов, дербенфлюцей, громлов и огневиков. Никого. Неужели совсем никого?

Приглядевшись, я всё-таки заметил, что в одном из углов сидел кто-то. Почему кто-то? Это явно был смотритель моего лабиринта. Я откуда знал – это именно смотритель. Пока меня здесь нет, пока я в другом месте – он следит за моим лабиринтом. А значит, с моим небесным островом всё будет в порядке. Если будет нужно, остров еще подрастет, если нужно, уменьшится.

Открыв глаза, я убедился, что с моим небесным островом снова всё в порядке. Его больше не дергало, он опять ровно держался в воздухе, летел неспешно куда-то в нужном мне направлении. Потом остановился и просто завис над морем.

Я решил вдумчиво осмотреть свои владения.

Чертополох, три сорняка, что-то, похожее на дерево, но деревом оно еще не стало. Кора была черной. Я чувствовал, что это растение очень сильно грустит, его наполняла боль и печаль, но не мог ничего с этим поделать – весь мой остров был таким. Земля тут тоже была черной, присыпанной золой. Как будто что-то сгорело. Было сожжено здесь совсем недавно.

Остров грустный, как и я сам.

Нужно было убрать лесенки, чтобы они не болтались, словно неуместные старушечьи волосы.

Не то чтобы я всерьез опасался, что за них может кто-то зацепиться, нет, мне просто хотелось навести хоть какой-то, пусть даже сомнительный порядок.

Потом неплохо бы раздобыть якорь. Когда-нибудь я доберусь до далеких городов, тех, что даже не обозначены на наших картах. И тогда можно будет бросить якорь, зацепиться за штиль особенно высокой ратуши. А потом – поискать в этом незнакомом городе что-нибудь полезное для моего нового дома. Какой-нибудь скарб для острова, который мог бы пригодиться. Что это может быть? Пуговицы, ложки, силки для ловли птиц. Было бы неплохо найти еще и печатную машинку. Да, она нужна мне. Совершенно точно. А еще тарелки и чайник. Неплохо бы также сделать запасы сыра и дров. Ведь пока тут, на моем острове, вырастут деревья, придется долго ждать. То есть, разводить костер мне пока будет не из чего… А значит, пропитание придется добывать на земле. Надо будет сделать хоть небольшие запасы. Но – всё это позже. Сейчас, пролетая над морем, думать об этом по меньшей мере глупо. Что я могу? Только поймать рыбу, соорудив удочку с помощью веревочной лесенки и ржавого рыболовного крючка. Кроме того, нужна еще и наживка. Но я сомневаюсь, что в каменистой почве моего острова я смогу обнаружить хотя бы одного приемлемого червяка. И это несмотря на то, что недавно прошел дождь. Тут не было червей, я знал… Я всё знал о своём острове.

От этих раздумий меня отвлек стук.

Кто-то стучался мне в голову.

Мецца?

Она хочет влезть в мои мысли и не может этого сделать?

Такого никогда не было прежде. Неужели я стал настолько могущественным? Может быть, теперь я смогу сам проникнуть к ней в голову?

Я не стал пробовать.

Я ее впустил.

Вернее не совсем – я разрешил ей поговорить со мной мысленно, и тогда ее голос зазвучал в моем голове, в моем сердце…

- Почему ты покинул нас? – спросила она. – Зачем ты украл наш остров?

- Это мой остров, - ответил я. – Мой и только мой.

- Неправда.

- Думай что хочешь, - отозвался я. – Только я смог сделать его таким окончательно большим. И он поднялся в воздух. Сейчас он летит. И я могу лететь куда угодно. Впрочем, зачем я говорю об этом тебе… Какая разница… Я же сказал, думай что хочешь. Раз вы такие могущественные, создайте еще один остров.

- Без тебя мы не можем этого сделать. Нам придется вернуться под воду. Знаешь, именно сейчас мы спорим об этом с Туркиусом. Он хочет пойти в леввестрольи норы, попросить помощи у моих братьев. А я не хочу туда идти, - говорю, что меня там не примут. Я не хочу с ним расставаться, если Туркиус пойдёт в норы один…

- Не хочешь с ним расставаться…

У меня внутри снова всё закипело. Прочь из моей головы. Лабиринты, чертополох, только это. Больше ничего меня не должно волновать…

- Твой остров… он очень мрачный? – спросила она.

- Какая тебе разница! Он – мой.

- Ты злишься? Злишься на меня? Или, может быть, на Туркиуса?

- Прощай, - сказал я.

Я вышвырнул ее из своих мыслей.

Я больше не хотел ничего знать.

В тот день, ближе к вечеру, я сделал в календаре еще одну запись:

«Я не знаю, куда лететь.

Замороженное шапито мне больше не нужно. Город Имаго совсем рядом, и я понимаю – чтобы долететь на него на острове, уйдет самое большее дней семь. Но мне не хочется.

К чему?

Нет. Лучше будет поступить так – спуститься в леввестрольи норы. Вы спросите, зачем мне вновь пускаться в такую авантюру? К чему мне леввестрольи норы?Вовсе не потому, что я надеюсь встретить там Туркиуса и Меццу. Даже если они и правда отправятся туда, что вряд ли, я всё равно окажусь там раньше. Ведь они пойдут пешком. А я могу летать. Моя тоска по несбыточному сегодня принимает странные формы, иногда, понимая, что ничего не могу с этим поделать, я вижу перед собой руки Меццы, ее голубые руки. Вместо облаков я вижу ее профиль.

Потом пошел дождь, снова, и довольно сильный, но от него мой чертополох и репейник только сильнее разрастётся. Так что дождь – это ничего. Пусть льет. Я добуду краски, может быть, соберу там немного никому не нужных камней. Камни мне пригодятся. Можно будет построить себе дом, а можно выращивать из них новые острова…

Мои мысли влекут меня всё дальше и дальше. Но для этого понадобится астролябия… Может быть, у меня получится выклянчить ее у леввестрольнов. В конце концов, они ничего не знают о моей дружбе с Меццей. Тем более, что дружба эта в прошлом. Нужно будет также взять у них семена растений. Меня утомил этот репейник. Я хочу, чтобы на моем острове росли лютики плющ, горечавка, что-нибудь ещё… Скоро начнется хлюпень, а значит, погода окончательно испортится. Сильные ветра и дожди мне ни к чему, но и поделать ничего нельзя. Лучше покинуть это небо, распростертое над морской гладью, и повернуть в сторону земли».

Глава 51

Двадцать пятый пуговичник. В плену чертополоха. Гром и молния!

После того случая Мецца больше не ломилась в мои мысли. Я старался не думать ни о ней, ни о Туркиусе.

Чертополох вымахал уже в полный рост, дождь ему действительно ничуть не мешал. Отсутствие желаний не мешало и мне – не мешало привыкать к новой жизни на острове, гадать на лужах... Здесь у меня не было перуанских карт, а если бы и были, они бы точно промокли. Меня же почти непрерывный дождь не смущал. Я сидел и мок под ним, а потом, переместившись на край своего острова, целых два часа рассматривал то место, где прятались сейчас игуаны. Не знаю, каким образом я научился видеть сквозь водную толщу. И, тем не менее, я научился. Я видел, и это не было галлюцинацией. А когда я воспользовался биноклем, то рассмотрел даже мелкие детали.

Они жили обычной жизнью там, на дне моря. Может быть, кто-то из них и тосковал по оставленному городу и погибшим друзьям. Может быть. Но, во всяком случае, особенно заметно это не было. Они не показывали виду. Они держали себя в руках.

Я мог даже слышать, о чем они говорят. Толща воды при этом мне почему-то нисколько не мешала.

Например, один канцелярский сотрудник говорил другому:

- Сегодня будет дождь. Я чувствую, море волнуется. Вода пахнет как-то иначе.

Другой отвечал:

- Даже если будет дождь, это ведь не помешает нам пойти собирать пуговицы?

Я видел и других. Они сидели на камнях и чинили удочки. В удочках тут не было надобности – под водой рыбу можно было легко ловить с помощью сетей. Но я смотрел на эти удочки и думал только об одном – мне бы они пригодились. Очень.

Но попутно я подумал – нет, ни за что не вернусь туда. Хотя это было так легко – достаточно просто прыгнуть вниз.

Одна игуана сидела в сторонке от всех построек, спрятавшись за одним из утонувших кораблей, и плакала…

Она тосковала о чем-то… Я внятно почуял ее тоску, примерно как акулы ощущают кровь раненых рыб. О чем она грустила? Я прислушался к ее грусти, надкусил от нее кусок. Прожевав ломтик этой тоски, понял, что она вовсе не имеет отношения к возвращению в город. Эта игуана просто потеряла что-то, некую важную для нее вещь. Что-то вроде коробки с ножницами и швейными принадлежности. Для чего нужны нитки? Так ли важно сейчас игуанам пришивать повсюду пуговицы?

Еще две игуаны сидели на палубе этого же затонувшего корабля и шили из лоскутков одеяло… Или нет? Больше всего это было похоже на одеяло, но это могло стать и флагом. Я подумал – этот флаг вполне может быть размещен на крыше канцелярии Великого Ывзиря. Наверное, Ывзирь и не вспоминает обо мне… Сожалеет ли он о недостающих страницах Календаря? Помнит ли он, что разрешил нам отправиться на разведку?

Мне стало скучно, и я решил развернуть свой остров, чтобы направить его к берегу. Посмотрю на великанов. Взгляну, чем они заняты, может быть, это будет дело поинтересней, чем наблюдать за игуанами?

Это оказалось почти также скучно. Пролетая над городом, я заметил их почти сразу – сейчас они были заняты тем, что разбирали на камни здание фабрики фосфорной соли. Если они будут продолжать в том же духе, то довольно скоро город превратиться в груду камней.

Ветер нес мой остров дальше. Я присел отдохнуть среди зарослей чертополоха, который за несколько часов моих скучных наблюдений заметно вырос. Его листья начали засыхать, закручиваясь черными спиралями, его коробочки дрожали от ветра, потрескивали и рассыпали семена. Новые семена вгрызались в каменистую почву острова, словно злые зубастые насекомые, оснащенные крепкой черной спинкой и отличными жвалами. Семена чертополоха вгрызались в землю и прорастали буквально на глазах. Растений становилось всё больше и больше, так что мне захотелось даже прилечь и уснуть среди них.

Город Игуаны с великанами, разбирающими фабрику на части, остался позади, сейчас я летел над дорогой, той самой, по которой когда-то выдвинулся в сторону Имаго, в поисках замороженного шапито.

Не сразу, но я разглядел, что по дороге неспешно бредут две маленькие фигурки.

Нет, это попросту невозможно! Этого не может быть! Я ведь не хотел их видеть, не хотел больше видеть их никогда!

У Меццы был уставший вид, а Туркиус спотыкался. Куда они идут?

Я мог бы легко ответить на этот вопрос, если бы забрался к ним в мысли. Я мог это сделать, сделать без труда. К любому из них.

Но я не захотел.

И без этих магических ухищрений, которые сегодня мне казались простыми, как умение пользоваться вилкой и худождевательским скребком, предназначенным для чистки палитры от синей краски, - и без ухищрений я мог бы с легкостью проникнуть в их мысли.

Да, безусловно, я мог…

Мог даже дождаться ответа Меццы или ответа моего друга. Но нет, я не стал делать ничего. Я бездействовал и просто следил за ними со своего острова.

Они выглядели потерянными и несчастными, но было совершенно очевидно, что их попытки создать новый остров без меня закончились безрезультатно. И шли они вовсе не к морю. Значит, они и не думали возвращаться к подводной жизни. Они хотели добиться чего-то другого. Чего? Это теперь меня не касается.

Меня вновь захлестнула волна горечи, злости, затем, под конец, - ошеломляющее, оглушительное чувство потери.

Они шли, держась за руки, и это было последнее, что я знал о них, и больше я ничего знать не хотел.

Я решил не смотреть вниз, швырнул бинокль в заросли чертополоха…

Начался дождь.

Я подумал – что бы такого можно было написать в календаре Игуаны сегодня, если бы, конечно, я продолжал его вести? Например, что-нибудь вроде: «Поскольку игуаны лишились своего города, то двадцать пятый пуговичник, да и весь пуговичник в целом, утратили часть красок. Кто-то стал очень грустным, а кто-то всё время злится… Наблюдая за повседневной жизнью игуан со своего острова, не могу не отметить, что обычные дела перестали их интересовать. Нет, они, разумеется, делают то же, что и всегда, но как-то спустя рукава. Географы забросили свои карты, никакие исследования близлежащего морского дна должным образом не проводятся. Только пришиванием пуговиц к одежде мало что можно исправить, и погода, если ничего не менять, будет всё хуже!»

Дождь усилился, наверное, я попал внутрь грозы.

Мой остров швыряло из стороны в сторону…

Что, если он упадет?

Но этот страх был очень маленьким, он прятался где-то в глубине моего существа, очень далеко. Я понимал, что падение вниз не произойдет… И знал, что если даже если в него ударит молния, это его не разрушит.

Блеск молний и грозовые разряды меня завораживали. Наблюдая за ними, я начал забывать.

Забывать игуан под водо й, штопающих свои лоскутные одеяла и пришивающих недостающие пуговицы к плащам. Не нужно торопиться, и тогда можно всё благополучно забыть…

Забыть Туркиуса и Меццу, которые уходят прочь по дороге на запад. Забыть великанов, разбирающих фабрику на мелкие кусочки.

В этой грозе мне не нравился оглушающий шум, а в дожде – то, что он меня вымочил до нитки. Спрятаться было негде. Потому что пока на моем острове пока не было ни беседки, ни маленького домика, ни витиеватой пагоды. Ничего.

Это временно… Когда-нибудь я построю здесь дом. Стены у него будут черными, а крышу покрою черепицей, которая постепенно зарастет мхом, и это будет красиво…

Одна молния ударила совсем близко. Небо больше не было похоже на небо. Теперь мой остров собьётся с курса, подумал я. Пусть даже не было у меня никакого четко очерченного курса, но я ведь собирался лететь в сторону леввестрольих нор, я что-то хотел у них попросить… Какие-то вещи… Веревку, микроскоп, холсты и краски. Да, кажется, мне нужно было именно это, но вот подробности я начал забывать. Вот только теперь… Теперь, в такую грозу, меня вместе с островом могло забросить куда угодно… И даже на другую планету. Даже так.

Я пытался забиться в кусты чертополоха, чьи листья стали такими большими, что под некоторыми из них вполне можно было укрыться, словно под зонтиком. Однако очень скоро эти «зонтики» были исхлестаны в клочья, потому что дождь как будто лил одновременно со всех сторон. Казалось, остров несколько раз перевернулся относительно своего центра, он крутился, словно юла, и мне было не ясно, как так вышло, что он не перевернулся вверх тормашками…

Из самой гущи грозы летели искры. Они были холодными и колкими на ощупь, они пахли мертвыми крысами и мышами, и еще на их поверхности я видел множество одинаковых и расположенных на равном расстоянии друг от друга круглых отверстий. При вспышках молний и при свете, который возникал из этих искр, я осознал, что моя собственная игуанья кожа навсегда стала черной. Я больше не мог изменить свой цвет. Это открытие не вызвало у меня ровным счетом никаких эмоций.

Внутри черных чернильных пятен неба возникали какие-то существа, похожие на уродливых насекомых. Они тоже летели на остров, вместе с дождевыми каплями, вместе с колючими искрами… Некоторые из попадали на мою новую черную кожу, оставляя на ней крохотные язвочки… Мне не было больно, но меня мучила тошнота, словно матросов на корабле, попавшем в шторм. Вихри продолжали вращать и трепать в облаках мой остров, который и не улетал в дальние дали, но и не падал вниз… Гром и молния! В конце концов, цепляясь кончиками пальцев и даже хвостом за стебли чертополоха, я уснул, предварительно вымокнув до кости.

Двадцать седьмой пуговичник. Вечер

Я проснулся, клацая зубами от холода. Хотелось горячего кофе, хотелось съесть хоть что-нибудь, чей вкус отличался бы от древесной коры. Впрочем, и древесной коры у меня сейчас в распоряжении не было. Репейник был в полном порядке, да и весь остров, впрочем, тоже. Даже веревочные лесенки остались целыми, их только немного потрепал ветер. Бинокль зацепился своими завязками за острый камень, - даже он в эту бурю не исчез. Я посмотрел вниз.

Впрочем, я мог бы обойтись и без бинокля.

И без него я видел, что мой остров завис над городом.

Город был довольно большим, и к тому же он показался мне знакомым. Мне хотелось взять какую-нибудь большую тряпку и провести по нему широким движением – так зеркало протирают от пыли…

Дело осложнялось тем, что было уже темно… Долго же я спал… Странно всё-таки, что свет нигде не горит. Там явно были жилые дома, какие-то здания, но город казался скучным, опустевшим и необитаемым. Потом мой остров еще немного сдвинулся влево, и я увидел…

Нечто, что заставило меня вспомнить.

Этот серый цвет. Он был хорошо различим даже в темноте. Это было место, о котором я хотел бы никогда не вспоминать. Но сейчас, когда я смотрел вниз, непрошеные воспоминания стучались в каждую дверь моего разума. Оценщик казней. Да, я всё вспомнил. Мецца. Нас взяли в плен слуги диктатора Му, нас посадили в клетки. Всё так и было. Воспоминания были не из приятных. Как меня сейчас угораздило вернуться именно сюда.

Город запрещенного искусства.

Это точно был он, и делать мне там было совершенно нечего…

Впрочем… Я видел, что город опустел. Здесь никого не было, по крайней мере, я не видел совсем никого. Что-то изменилось. И не просто что-то. Тут произошли глобальные перемены с тех пор, как…

Воспоминания… Они причиняли почти физическую боль, впрочем, на мне это почти никак не отражалось сейчас. Ведь я был сверху, на собственном острове.

Фабрики для уничтожения произведений искусства. Там жгли книги и картины. Иногда картины не жгли, их закрашивали серой краской.

Это на самом деле происходило? Это мне не приснилось?

Я помнил – здесь всем заправлял диктатор Му. Который ненавидел всё, что имело отношение к искусству. Его бесило всё, даже абстрактные полотна весьма сомнительной красоты, сплошь покрытые точками, палочками или спиралями. Скульптуры вызывали у него желание их расколошматить. Его сын был скульптором, кажется… И диктатор распорядился, чтобы его собственного сына упрятали в психиатрическую лечебницу, ради так называемого исцеления. Диктатор Му не жалел никого…

Но вот вопрос – где они теперь?

Я никого не видел. Возможно, они спрятались?

Я быстро отбросил это предположение… Теперь я мог проникнуть в мысли этих домов, этих серых усталых зданий. Да, они помнили о том, что здесь происходило. Они помнили даже лучше, чем я. Они очень устали. Разбитые окна, угрюмые крыши, впавшие в депрессию водостоки. Здесь не слышали об абсентной Ысти, но настроение, царившее вокруг, было похоже… Грязные подоконники, страдания пленников, лестницы, которые помнили шаги слуг Му.

Здания, куцые деревья и пеньки ясно говорили о том, что сегодня мне здесь ничто не угрожает. В городе оставались живые существа, я это чувствовал, но при это знал, что можно спустится.

Больше того – я понимал, что теперь угрозой для них стал я.

Дивное ощущение.

Я погладил ближайший к себе репейник, с удовольствием отмечая тот факт, что иглы, впивающиеся мне в кожу, причиняют боль, но при этом доставляют удовольствие. Странное удовольствие – они были со мной заодно, они были одной природы со мной, хотя, разумеется, я оставался игуаной, а репейники – растениями.

Можно спуститься. У меня не было якоря, но я нашел выход из положения. Я сбросил веревочную лестницу к флюгеру на крыше одного из зданий. Привязал лестницу крепким матросским узлом. Откуда я знал про то, что этот узел надежен? Ответ прост – я влез в голову одного из паноптикцев, который в эту минуту находился очень далеко отсюда. Но расстояние мне ничуть не помешало. Его мысли текли так лениво и вяло, что я без труда выяснил про узел всё, что хотел. Такие узлы паноптикцы часто применяют во время длительных перелетов на дирижаблях, поскольку они отличаются невероятной прочностью…

Итак, я спустился, и наступающая ночь меня ничуть не пугало. Мой остров крепко привязан к флюгеру (вот уж не думал, что в городе Запрещенного искусства сохранился хоть один флюгер), он никуда не денется, а я пока попробую раздобыть себе еды и каких-нибудь вещиц для своего островного хозяйства. И конечно, бумаги для своих записей…

Спустившись по лестнице мимо запертых дверей, я вышел из дома. У меня не было отмычки, не было инструментов, чтобы взламывать замки. Слишком много возни. Поищу места, где нужные мне вещи найдутся без труда.

На улице стало совсем темно, но кажется, я обрел способность видеть в полумраке, что бы это не значило.

Впрочем, после недолгих беспорядочных блужданий по улицам города Запрещенного искусства, которые я одновременно узнавал и не узнавал, я заметил в одной галерее свет. Здесь было нечто вроде арки – удивительно, как это диктатор Му не приказал своевременно разрушить данное архитектурное сооружение? А в глубине сидел громл с фонариком. Там была лавочка, вырубленная в камне, на ней он и сидел, а перед ним стоял фонарь.

Меня почти не удивило присутствие громла. Фонарь светил очень слабо, но тем не менее было видно, как в луже рядышком с громлом с удовольствием плещутся два аксолотля и жаба.

- Превосходно поют, да? – спросил меня громл. – Настоящий оркестр…

- Ты здесь один?

- Нет, - ответил он.

- Прежде мне доводилось бывать здесь, - признался я, поскольку не видел никакой причины для лукавства. – И раньше тут всё кишмя кишело слугами Му.

- Теперь их нет, - эхом откликнулся он.

- Я нашел тебя по свету фонаря.

- Что правда, то правда… Отличный фонарь.

Некоторое время я молча наблюдал за тем, как громл при свете этого фонаря неторопливо расчищает картину… Он снимал слои серой краски при помощи острого ножичка, похожего на медицинский скальпель, причем делал это так искусно, что я невольно заподозрил – в прошлом он был реставратором. Мне не хотелось лезть в его мысли, хотя я мог бы… Хотелось, чтобы он сам рассказал что-то, если пожелает.

Слои серой краски потихоньку слетали с полотна, словно кожура с фрукта или старая змеиная кожа – с рептилии. Вскоре обнаружилось, что это пейзаж. Он изображал невероятный город, о котором я никогда не слышал и не читал, - такое может привидеться во сне, только там. Здесь были дома, уходящие своими древесными корнями в воду, чьи верхние этажи сверкали на солнце, а красные черепичные крыши обещали завораживающие прогулки среди дымоходов и развешенного на просушку белья… Здесь были дворцы, инкрустированные мрамором и серебром, блики на голубой воде, здесь в воздухе дрожали птичьи крики, а по выгнутым дугой мостикам бегали обезьянки. На моих глазах громл расчистил лодку, медленно плывущую по узкому каналу.

- Разве не варварство? – спросил он.

- Что?

- Разве это не безумие? Уничтожать такую красоту… Это так глупо.

- Помню, как весь этот город кишел слугами доктора Му.

- Да, было такое. Много чего уничтожено. Исчезло бесследно.

- Ты худождеватель? – догадался я.

- Нет, - ответил громл. – Когда-то, очень давно, я был композитором. Потом меня угораздило, в поисках вдохновения, разумеется, забрести далеко от своего родного города…

- Ты ведь родом из места, где громлы вечно ссорятся с огневиками?

- Да, - ответил он. – Есть такой город. Я – оттуда.

- Почему тогда ты просто не вернешься домой?

- Всему своё время, - уклончиво ответил громл. – А вот ты вроде как прилетел на острове. Королева будет рада.

- Небесная королева здесь? – изумился я. – А диктатор Му? Может быть, ты скажешь, что и он тоже здесь?

- Он тоже здесь.

- А слуги Му? Я вижу, что здесь произошли серьезные изменения.

- Всё так, - согласился громл. – Не будь изменений, разве мог бы я сейчас счищать с этой картины серую краску? Диктатор Му больше не представляет собой никакой опасности. Теперь он безопасней, чем амёба в этой луже. Вот так. Я бы рассказал тебе больше, только ты и сам можешь поговорить с ним. Да и с небесной королевой. К тому же уже поздно, и я боюсь испортить картину. Пожалуй… на сегодня пора заканчивать. А завтра… попробую спасти еще несколько картин.

- Зачем ты это делаешь? – спросил я.

Это был глупый вопрос, мне, наверное, просто не хотелось заканчивать разговор.

Он не ответил.

- Когда-то давно я занимался худождеванием, - сказал я. – Поэтому представляю, какая ценность у этих полотен. Можешь отдать мне одну картину? Хочу взять ее с собой на остров. У меня пока нет ничего, кроме чертополоха и репья, но это временно.

- Репейник – по-своему красивое растение, - заметил громл. – Можешь взять картину, я могу отдать тебе эту. Всё равно я буду реставрировать и другие тоже. Кто-то ведь должен этим заняться, правда?

- Да.

- Я отдам тебе картину завтра, когда закончу. Так что, приходи.

- Где мне найти небесную королеву?

- Она потеряла свои острова, - задумчиво сказал громл. – Все до единого. Словно песок сквозь пальцы. Понимаешь?

- Она напала на мой город. Город Игуаны, - сказал я.

- Ничего о том не знаю, - ответил он. – В любом случае, это дело прошлое… То, что острова начали гнить и падать с небес на землю, словно черные картофелины, - об этом я знаю.

- Ты это сам видел? – спросил я. – Своими глазами?

- Нет, не видел. Но мне рассказывали.

- Так ты знаешь, где ее найти?

- Ты хочешь поговорить с ней? Не лучшая идея.

- Просто подскажи, где ее искать… Я и сам найду, разумеется… А завтра я вернусь за картиной – ты же обещал…

- Да, конечно, забирай картину. Я не цепляюсь за них… Тут много таких картин, нужно только снять с них слой грязной краски. Очень важно не торопиться. Жаль, что некоторые из них уже не подлежат восстановлению. Зато другие после реставрации становятся такими красноречивыми, что запросто переносят зрителя в другое место и время. Мне нравится сам процесс. Он заставляет меня забыть о том, что слуги Му сожгли партитуры всех моих опер и симфоний. У меня не осталось ничего. Конечно, я помню обрывки мелодий, и кое-что мог бы при желании восстановить, но…

- Это слишком болезненно, - закончил я за него.

- Они с диктатором Му сидят в бывшем распределительном пункте. Думаю, они видели твой остров. Так что… на твоем месте я бы поторопился, если хочешь их застать.

Я кивнул, но при этом я откуда-то знал, что мне ничего не грозит. Даже если королева и диктатор Му видели, как мой остров завис над городом, даже если они захотели бы улететь на нем, они бы не смогли это сделать.

Я просто знал, и точка.

Остров слушался только меня…

Я попрощался с громлом, сказав, что завтра вернусь за картиной.

- Могу и тебя забрать с собой… - добавил я. – Например, если ты хочешь вернуться домой, к себе в город, и забыть весь этот кошмар. Может быть, в окружении шкворчащих огневиков ты снова захочешь сочинять музыку. Тебя будут вдохновлять афишные тумбы с обрывками глупых объявлений и стены из плотного картона. Весь город сделан из бумаги, я прав? Там даже водостоки из бумаги, и крыши, и дымовые трубы, и балконы, и колонны перед зданием оперного театра.

- Всё это так, но мне пока лучше остаться здесь, - ответил громл. – Я не хочу возвращаться…

- Просто на острове это точно будет быстрее, - добавил я. – А вот если ты пойдешь пешком, будет очень долго. Так что подумай до завтра.

Он сказал, что вряд ли передумает, а крохотные аксолотли в лужице провожали меня грустными взглядами…

Я увидел их почти сразу. Они сидели перед входом в серый куб. Это здание, впрочем, не пробудило во мне никаких мрачных воспоминаний. Королева небесных островов – следовало ли по-прежнему называть ее так? – не вызывала во мне ни страха, ни уж тем более благоговения.

- Ну надо же, кого я вижу! – произнесла она, когда я подошел к ним достаточно близко. – Поразительно! Это же составитель календаря!

Я никогда прежде не видел диктатора Му. То, что оказалось сейчас передо мной, было похоже на кусок серой глины с глазами на нем, нечто среднее между старой жабой и бетонной стеной, покрытой сетью трещин. Жалкое зрелище. Я не мог сосредоточиться и почему-то не чувствовал к этому комку грязи должной ненависти. Почему? Ведь именно из-за него мы с Меццей в свое время пережили столько страданий. Именно из-за него было уничтожено столько книг и сожжено столько картин. Мне не верилось в это, когда я смотрел на него сейчас. Нет, нет, говорил я себе, я подумаю об этом позже, сейчас мне слишком трудно.

- Ты прилетел сюда на острове, - сказала королева. - Мне очень нужен этот остров. Наверное, ты слышал, что вся моя империя погибла.

Я промолчал.

- С нашей последней встречи прошло немало времени, - продолжала она. – Многое изменилось, есть о чем поговорить. Но остров – это то, что волнует меня в первую очередь.

- Это мой остров, - отрезал я. – А у тебя ничего нет.

Глава 52

Двадцать восьмой пуговичник. Платья и кусок мыла

Здесь я должен сделать небольшой перерыв, потому что дальше королева стала рассказывать мне множество историй о падающих с неба островах, куртках и кусках мыла. Словом, мне пришлось выслушать немало бреда, и мне даже показалось, что она спятила, как и диктатор Му, впрочем. Который за всё время нашего общения с королевой не проронил ни слова, но при этом не выглядел вменяемым.

Я должен сделать небольшой перерыв, чтобы поведать читателям календаря о том, как сильно она изменилась…

Что происходило с ней в то время, пока ее птичьи люди убивали игуан в моем городе? Что с ней случилось? Теперь я мог получить ответы на все свои вопросы, но мне почему-то не хотелось ничего знать.

Бывшая королева империи небесных островов выглядела ужасно и отталкивающе. Ее кожа, ее лицо изменило цвет – оно стало коричнево-пепельным, левую половину покрывали уродливые наросты, похожие на бородавки древесной жабы.

- Я могла бы многое поведать тебе, игуаний хронист, - сказала она. – Но вижу, что ты не хочешь слушать.

- Ты причинила слишком много боли моему народу. Птичью люди напали на мой город, мы вынуждены были уйти под воду, многие из нас погибли…

- Мы заняли ваш город, потому что нам нужна была ваша магия.

- Но вы ведь не нашли магии, правда?

- Это так, - королева горестно вздохнула. – В городе Игуаны мы не нашли того, что искали. Мы выгнали игуан из него совершенно напрасно.

- Вы поняли это, и тогда ушли из города…

- Было не совсем так, - сказала она. – Тут нужно начинать с начала… С самого начала. Знал бы ты, что нам пришлось пережить, когда наши острова стали падать. Мы были просто в отчаяньи…

- Мы тоже пережили не лучшие времена, когда вы ворвались в наш город и стали убивать игуан, - съязвил я.

- Это была вынужденная мера,- продолжила эта спятившая воительница. – Мы должны были попытаться.

- С чего вы вообще решили, что в городе Игуаны найдется магия, которая способна поднять острова?

- Были у нас такие сведения. Вот, скажем, ты сюда прилетел на острове. Значит, ты владеешь подобной магией… Выходит дело, так…

- Повторяю, это – мой остров, - отрезал я. – Другие игуаны не имеют к этому отношения. Так что зря вы напали на мой остров, если хотели поднять свои острова.

- Не буду перед тобой извиняться, - сказала она. – Поведаю лишь то, что в результате нам пришлось покинуть город.

- Это я и так знаю. Вы ушли искать магию в других местах?

- У нас не оставалось выбора, хронист. У меня не оставалось выбора. Я постоянно ощущала тревогу и печаль. Я нигде не находила места для себя. Почти не спала, но если у меня и получалось уснуть, я видела в кошмарах пятна рвоты на грязном снегу, отрубленные головы, горящие картонные фигуры, разбитые колонны, - странно, но этому не было никаких объяснений. Я часто спала под перевернутыми лодками у берега какой-нибудь вонючей, заболоченной речки… Меня терзало чувство вины за погубленные жизни, но вернуть острова было еще важнее… Неопределенность, невозможность изменить хоть что-то. И вот так, постепенно, но неотвратимо на лице у меня появились бородавки и трещины.

«Ты просто стала очень злой», - подумал я.

Я посмотрел на ее ноги. Это и прежде было самым некрасивым в ней, а сейчас стало просто вопиюще уродливым… Несуразно огромные, они торчали из-под платья и казались совершенно бесполезными. Наверно, ей трудно передвигаться, подумал я. Здесь есть другие птичьи люди? Может быть, они принесли ее сюда на носилках. Дождь. Когда шел дождь, они несли ее в закрытом паланкине? Вряд ли. Я никого здесь не видел. Где она растеряла свою свиту? Их явно тут не было.

Я закрыл глаза. Передо мной возникла картина – птичьи люди снова нападают, игуаны спасаются бегством, прыгают со Слизнекрылой набережной.

Мне хотелось взять камень и размозжить голову бывшей небесной королеве. Да, именно бывшей, потому что потеряла право называться небесной королевой. А диктатор Му? Теперь передо мной сидела обычная амеба, обычный кусок известки. В его глазах не прочитывалось ни единой мысли, зрачки были обескураживающе неподвижны.

Конечно, я не взял камень. Не размозжил ей голову. Я чувствовал злость, это правда, но она была приглушенной. Больше не черная – теперь это был остывший уголь.

- Ты думаешь о том, как я могла дойти сюда на таких ногах? Мне было трудно, я часто делала остановки… Зачастую приходилось ползти.

Она похожа на слоноподобного червяка. На серую гусеницу, обитую войлоком…

- Что здесь случилось? Куда делись все слуги Му? Они покинули это место? И что случилось с самим диктатором?

- Я могла бы ответить, но так ли сильно тебе нужны эти ответы?

Внезапно я вспомнил остров Нук.

Магический шар птичьего народа.

- Остров Нук тоже упал? – спросил я.

- У нас не было сведений о каждом острове. Дальние острова могли и не упасть, но сейчас мы ничего не знаем… Мы не знаем точно, не можем этого знать. У меня больше нет подданных. Не скажу, чтобы меня это сильно волновало… Сначала некоторые из них оставались со мной, но потом…

- Я постараюсь найти остров Нук… - сказал я, больше даже не ей, а самому себе.

- Допускаю, что такое может случится, - согласилась она. – Ведь у тебя есть остров, и ты можешь лететь куда угодно.

- Передвигаться на большие расстояния можно не только на острове. Для этого подойдет дирижабль. Или поезд, например, - сказал я. – Жаль, что поезда теперь не ходят, и это уже давно. По крайней мере в окрестностях города Игуаны это так.

- Когда я владела империей небесных островов, - заметила она, - сверху было видно, что рельсы, даже там, где они есть – а именно, в районе старых вокзалов, совсем заброшены. Так что о поездах и железных дорогах стоит забыть, чтобы зря не расстраиваться. А дирижабли мне не подходят. Нет. Мне нужно вернуть мою империю… Если бы ты отдал мне свой остров, возможно, я смогла бы как-то… снова приумножить… Вырастить еще один…

- Иллюзии, - отрезал я. – Нельзя. Потому что я не собираюсь отдавать тебе свой остров!

- Ну хорошо, я не собираюсь у тебя ничего отнимать. Тем более, что я и не смогу это сделать… Но вот что я хочу предложить – обмен, равноценный обмен… Об этом можно поговорить и позже, когда ты будешь готов…

- Вряд ли я захочу говорить с тобой о каком-то обмене, - сказал я. – Тебе нечего мне предложить. У тебя ничего нет.

- Не торопись с суждениями, - возразила она. – Тебе так только кажется. Например, уже сейчас я могу рассказать тебе о многом.

- Не уверен, что хочу это слушать.

- И всё же… Тебе сейчас тяжело дышать, но тревога пройдет. Твой остров получился мрачным. Я ведь права?

- Не тебе об этом судить, - ответил я. – Я вовсе не хочу говорить о моем острове. Ты хотела что-то рассказать… Вот и рассказывай. Я готов слушать.

- Диктатор Му стал совершенно безвреден. Он растерял всех своих слуг.

- Ну, это я уже понял.

- Когда мы заняли город Игуаны, довольно скоро пришли великаны. И выгнали нас.

- И об этом мне известно.

- Кое-кого из моих людей они просто съели. Честно говоря, они настоящие варвары.

- Не все великаны такие. Но те, которые вас выгнали, да, именно такие. Вот только… птичьи люди - тоже варвары. Самые настоящие.

- Тебе удалось спасти свою подругу, которую ты искал? – спросила она.

Зачем только она напомнила мне о ней…

- Удалось. И Туркиус тоже вернулся. Но это дело прошлое…

И вдруг… сам не знаю зачем, я рассказал ей всё.

Я рассказал, как мы пытались втроем вырастить остров. О том, как наши усилия стали приносить свои плоды. И о том, что Туркиус и Мецца провели друг с другом обряд эЭй. И о том, как больно было мне смотреть на это.

Она молча выслушала мой сумбурный рассказ.

Когда я наконец замолчал, бывшая королева птичьих людей вздохнула и произнесла:

- И потом ты просто забрал остров и убежал. Ты хочешь забыть о них навсегда. И улететь далеко, как можно дальше. Это так естественно… Я думаю вот о чем, игуаний хронист. Мы с тобой можем помочь друг другу. Я дам тебе то, в чем ты так нуждаешься – драгоценное забвение. Ну а ты поможешь мне…

- Я уже сказал, что этот остров – мой и только мой. Я не собираюсь делиться им с тобой.

- Но ты ведь не хочешь улетать из этого города прямо сегодня?

- Нет.

Пока мы говорили, наступил новый день. Я увидел, что диктатор Му задремал.

- Мне надо идти, - сказал я. – Один мой знакомый, громл, который реставрирует живопись здесь, неподалеку, обещал подарить мне картину.

- Ах, это… Знаю, знаю… Такие завораживающие полотна, с голубой водой и мраморными дворцами…

Голубая вода… Лицо Меццы…

Мне снова захотелось ударить королеву, за то, что она невольно напомнила…

- Это подождет, - сказала она. – Итак, великаны съели моих подданных, а мне пришлось бежать. Кое-какие мои разведчики докладывали о том, что на западе с неба упал огромный кусок мыла, а потом еще – огромное платье и куртка из парусины. Это очень странно, не правда ли?

- Да, необычно. Откуда они упали, если все острова рухнули… Или всё-таки не все?

- Возможно, что-то уцелело, - сказала она. – Что-то очень далекое, захваченное чешуйниками.

- Чешуйниками?

- Ты что, совсем меня не слушаешь? Ни сейчас, ни тогда, в прошлом?

- Да нет же. Слушаю. И сейчас, и тогда слушал. Ты говорила, что некоторые отдаленные колонии небесных островов, где почти нет птичьих людей, бывает, захватывают синие чешуйники. Видишь, я помню.

- Я полагаю… Нет, конечно, я не могу быть полностью уверена, но предположить то я могу… Так вот. Это чешуйники сбросили куртку.

- С неба?

- Да, с острова.

- Как же именно это случилось? Откуда она взялась? То есть, точно? Если думать об этом очень пристально? Ты видела?

- Дело в том, что я не видела, сказала королева. Именно в тот момент я была занята другими делами. В этом и загвоздка.

- Аеще мы нашли кусок мыла, - внезапно сказал диктатор Му.

- Он разговаривает? – поразился я.

- Да, иногда он говорит. Правда, это бывает редко. Повторяю - он превратился в «чистую» амебу. Сам видишь… То, что он порой способен лепетать, ничего не значит.

Я вспомнил о том, что когда-то в прошлом небесная королева ненавидела диктатора Му. А теперь они спокойно сидят рядом, и она при этом спокойно рассуждает, каким дурачком он стал… Невероятно. Мы все и правда сильно изменились.

- И кусок мыла? – спросил я. – И ты думаешь, что эти вещи упали с какого-то уцелевшего острова? Который захватили синие чешуйники?

- Когда у меня было много подданных, когда всё было иначе, до меня доходили разные истории о чешуйниках. Например, сказки о том, что они в свободное время шьют одежду из облаков.

- Любопытно…

- Я не склонна этому верить, просто пересказываю тебе эти байки. Тем не менее, ими можно объяснить то, что мы нашли огромный кусок мыла и куртку. Тоже огромную… Вероятно, эти предметы свалились с неба. Впрочем, ты можешь об этом у реставратора-громла спросить, может быть, он что-то видел.

- Значит, чешуйники и мыло варят? – спросил я.

- Огромный кусок серого мыла… - пробурчал бывший диктатор Му.

- Если тебе всё-таки интересны эти байки, то вот, пожалуйста – вдруг ты захочешь записать. Ты ведь всё-таки составитель календаря, насколько мне помнится… Мне рассказывали, что чешуйники умеют шить одежду из облаков. Швейная мастерская. Они бросают всё это вниз, закончив. Они шьют чехлы для дирижаблей, куртки для великанов… Якобы грозовые облака для этого очень подходят. И еще – туман. Густой серый туман, который можно резать ножом или ножницами.

- Любопытно.

- Да уж… Думаю, в этом деле важен процесс, а не результат. Впрочем, куртка из парусины выглядела довольно-таки реально… С трудом верится, что подобное можно скроить из облаков. Но ты, может, и способен в такое поверить. Ведь ты сам, своей собственной магией, сумел поднять в небо остров.

- Но ведь и ты умеешь создавать острова, - заметил я. – Раньше ты выращивала их как растения, из семечка, в цветочных горшках. Вроде так это было?

Она улыбнулась. Улыбка на этом изуродованном лице смотрелась инородно, словно лебедь, застрявший в луже жидкой грязи.

- Это было не совсем так. Так это выглядело в твоих глазах. Звучит забавно. Что ж… Я действительно выращивала острова – но я умела делать это, лишь находясь на реальной высоте. На определенной высоте.

- То есть… сейчас ты этого сделать не сможешь?

- У меня не получается. Я пыталась. Мы хотели найти в вашем городе магию.

- Это я понял. Очень глупая идея… Многие игуаны владеют искусством медитации, некоторые умеют отправляться в далекие астральные странствия, но и только. Не в реальности – в воображении. Даже худождевателей среди нас немного. Мы любим канцлярскую работу и умеем производить фосфорную соль. Худождевателей и магов следует искать, насколько мне известно, в леввестрольих норах.

- Но ведь ты сумел вырастить остров.

- Сумел.

- Вот видишь!

- Мы начинали втроем, и одним из них был леввестрольн.

- Твоя подруга Мецца…

- Да, она.

- Но ведь закончил ты его сам?

- Да.

- Как бы там ни было, но поднял его в небо именно ты, и без тебя твои друзья не смогли это повторить.

- Не смогли.

- Значит, мастер выращивания островов – это всё-таки ты.

- Странно слышать это от небесной королевы… Но если серьезно, то я не хочу слышать такое. Я – не мастер. Остров – мой, и очень скоро я покину это место. Вот только заберу у громла картину с лодками. Посмотрю, есть ли в городе нужные мне вещи. Уверен, тут что-нибудь найдется. Например, каминные щипцы? Разумеется, я шучу. На моем острове пока нет камина… Что ж. Другие предметы – ложки, котелок, например… Всё равно это здесь никому не нужно. А потом я покину вас. Счастливо оставаться. Мне сейчас требуется одиночество.

- Ты разрешишь мне подняться на твой остров? Можно на него посмотреть? – спросила она.

Она выглядела жалко. Может ли она как-то навредить мне?

Вряд ли…

- Возможно, - ответил я. – Можно подняться и посмотреть, но это лучше сделать завтра, при дневном свете… Я привязал его здесь, неподалеку. Закрепил. Завтра утром вам с бывшим диктатором Му будет хорошо видно.

- Но я хочу подняться, - промямлила она. – У меня есть о чем с тобой поговорить… там… наверху.

Глава 53

Двадцать девятый пуговичник. Пройдемся по городу Запрещенного искусства

При свете нового дня город выглядел совсем иначе. Не таким я его запомнил.

Как будто прикрутили в сторону затихания ручку громкости, изрядно присыпав всё плотной пылью. Повсюду следы брошенности… Полное запустение.

Конечно, всё было лучше, чем в те времена, когда город был переполнен слугами Му в серых одеждах.

В воздухе уже ощущалось предчувствие хлюпеня, было холодно и сыро. Да, я вспомнил о своём календаре. Надо раздобыть бумагу для записей, чернила,

какой-нибудь еды… И убираться отсюда как можно скорее. Скоро будет дождь, остров, безусловно, сможет подняться в дождь, раз уж мне удалось уцелеть даже среди бури.

Довольно быстро я раздобыл себе ванильных сухарей, несколько старых карт и приказов для уничтожения книг, написанных в виде списка… Чистой бумаги не нашлось, но можно будет записывать свои календарные хроники на обратной стороне приказов. В одном из бывших распределительных пунктов я увидел своего знакомого громла – он уже работал над реставрацией другой картины. Однако возле него в луже (иной луже, но столь же холодной и грязной, как вчера) сидели снова те же самые рептилии и так же залихвацки пели.

- С ними можно выступать на ярмарке, - сказал я вместо приветствия. – Смотрите, чтобы их не украли паноптикцы.

- У этого места дурная слава, - ответил громл. – И распространили ее в основном стрекодельфы. Так что паноптикцы сюда вряд ли сунутся.

- Хочешь сказать, они не знают, что режим диктатора Му давно пал?

- Может и знают… - отозвался он. – Я иногда наблюдал, как в небе проплывают их дирижабли и воздушные ароматы… Впрочем, спускаться им не захочется, я уверен…Тем более ради моих поющих рептилий.

- Твои ручные аксолотли… или это саламандры? – они очень маленькие… Когда-то я был знаком с одной саламандрой, мы вместе попали в плен.

- Смотрю, ты многое можешь рассказать… - заметил громл. – И любишь поговорить. Может, не стоит тебе сейчас улетать отсюда? Картину бери, конечно, вот она, я ее упаковал и приготовил для тебя. А вот улетать… Не стоит ли повременить?

Я взял картину и поблагодарил:

- Спасибо. Не думаю, что мне стоит здесь задерживаться. В воздухе уже витает предчувствие хлюпеня, скоро будет совсем сыро…

- Ах, это! – философски заметил он. – Убежден, что никакая сырость не помешает тебе поднять остров. Знаешь… если передумаешь покидать город прямо сегодня, буду всегда рад поболтать…

…Королева ждала меня возле дома, к которому я привязал остров. Она была одна, без диктатора Му.

Просто сидела и пялилась на мой остров.

- Может, просто пройдемся по городу Запрещенного искусства? Какие еще вещички ты собирался прихватить с собой?

- Ты же хотела подняться на мой остров?

- Сначала соберем то, что тебе нужно. А вот потом

Мы оставили картину и бумагу возле подъезда, и неспешно двинулись вниз по улице…

Королева где-то нашла себе новую одежду. Сегодня на ней был темный, чернильного цвета, плащ и шарф, расшитый серым бисером. На шее висели связки-бусы из рябины и сушеных яблок.

Это скромное и явно самодельное украшение напоминало о прошлом великолепии, но всё же не могло отвести внимание от ее уродливости.

Она шла с видимым усилием, ступая по мостовой своими слоновьими ногами. Ей явно тяжело давалась эта прогулка, но она и не думала роптать.

Я подумал: у нее явно есть определенная цель, ради которой она готова пойти на многое… Но она сейчас явно столь беспомощна, что никак не может мне навредить. Как она сможет отнять у меня остров? Даже если очень хочет этого? Никак.

- Хлюпень принесет много дождей, - сказала она. – У нас, птичьих людей, этот месяц назывался охмаолли… Мы всегда любили дожди, хотя они порой доставляли нам хлопот.

- Например? – спросил я.

- В хлюпень острова очень часто сбиваются с намеченного курса.

- Разве вам было так важно лететь в каком-то раз и навсегда выбранном направлении?

- Не совсем, - согласилась она. – Ты правильно понял, что птичьи люди никогда не стремились к каким-то особенным целям. Мы просто летели, летели вперед, вот и всё… Нас несло упругими ветрами… Однако не совсем верно будет говорить, что мы совсем не следили за небесной географией. У нас были приборы, были карты, были предполагаемые траектории… А охмаолли… ну, то есть хлюпень… зачастую мешает верному продвижению. Если дождь очень сильный, то остров может даже закрутить на одном месте в бестолковом спиральном движении. От острова может отколоться кусок.

- Мне уже доводилось попасть в шторм, но потом я…

- Пока твой остров – небольшой, - перебила она. – Но он еще продолжит расти, если ты продолжишь с ним взаимодействовать. И вот когда он вырастет до необходимого размера, ураганы станут для него более опасными.

- Почему?

- На любой твой подобный вопрос у меня найдется ответ. Вот только – не сейчас.

- Я не боюсь урагана, - заметил я. – Честно говоря, больше всего мне хочется сейчас убраться из этого города… Хм… плохие воспоминания. Ты говорила о направлениях. Есть среди них опасные… Куда прежние птичьи люди боялись попасть?

- Есть, конечно. Но мы ведь сейчас просто хотим найти нужные тебе вещи? Мы просто гуляем и заодно смотрим, что сможет тебе пригодиться. Но заодно, конечно, попробую рассказать о том, куда мы не хотели лететь. Это окраины неба… Как бы объяснить тебе проще… Это очень далеко… Тебе пока не грозит туда попасть. Давай пока… зайдем сюда.

Она остановилась перед домом, который с виду был ничем не примечателен. Серые стены, заколоченные досками окна…

- Диктатор Му… знаешь, прежде чем превратиться в безмозглый овощ, он успел кое-что рассказать. Здесь, в подвале этого дома, прятались те, кто пытался сопротивляться режиму. Так что, думаю, мы найдем там немало красивых и полезных вещичек, которые могут пригодится тебе на твоем острове.

Я послушно спустился за ней в подвал, и меня совсем не удивило, что она открыла тяжелый ржавый замок простым наложением руки…

Я больше ничему не удивлялся. С тех пор, как я создал собственный остров, меня покинули сразу несколько эмоций; я больше не испытывал вдохновения, покалывающих иголочек взбудораженности и любопытства.

Тут было темно, но бывшая небесная королева достала из кармана плаща маленькое семечко цвета старых кирпичей, небрежно бросила его в стеклянную банку, и банка превратилась в фонарь. На стене я увидел надпись: «Смерть диктатору!».

Возможно, именно здесь противники режима готовили покушение на диктатора Му.

- Так… так… посмотрим, что тут есть.

Она полистала книги на полках, спросила:

- Потащишь какую-нибудь литературу на свой остров? Хочешь создать собственную библиотеку?

- Ты вроде собиралась подсказать, какие именно вещи будут мне необходимы. Говорила что-то о местах, куда на острове лететь не стоит…

- Много я тебе говорить не буду, но тебе может потребоваться коллекция ядов, чтобы в случае чего потравить всякие сущности. Они непременно полезут на твой остров, если ты сильно отклонишься от очерченных нормой территорий.

- Очерченных нормой… что это значит?

- Понимаешь, ты только недавно начал путешествовать. Ты даже не способен себе представить, насколько далеко можно забраться…

- Но я и хочу забраться как можно дальше, - сказал я.

Для того, чтобы обо всем забыть… Этого я не говорил. Думаю, она и так знала… Она ведь утратила только способность поднимать острова. Но не остальные магические способности.

- Именно поэтому я и хочу тебя предупредить. Повторюсь, забраться – тем более, летая по небу, - можно очень-очень далеко. Мои подданные делали это в основном по несчастной случайности, но никогда – намеренно. Мы знали, что окраины неба – опасное место, поэтому...

- У меня что же, есть риск туда попасть?

- Ты можешь угодить туда случайно. Хоть это и далеко, но в небе иногда случаются парадоксальные пространственные петли – можно нечаянно отсюда перескочить на край.

Слушая ее, я улыбнулся – у неба есть край? Что за чушь?

- Птичьи люди называют эти места окраиной неба с изрядной долей условности, - заметила она. - Не смотри так, я вовсе не стремлюсь влезть в твои мысли подобно твоей подруге Мецце. Просто твои мысли слишком очевидны… Окраины… Не представляешь, что там может скрываться. Сама среда там становится враждебной, бывает, что вода (например, озеро или река) и небо там меняются местами, то есть там ты чувствуешь себя словно в водяной толще, и тогда небесные острова становятся водными островами. Но не это, конечно же, самое опасное. Те огромные создания, которые встречаются на окраинах… Ты многое видел, игуаний хронист, допускаю. Ты видел дербенфлюцев и громлов, саламандр и глыбовидок. Но поверь, эти удивительные создания не могут сравниться с теми существами, которые живут на небесных окраинах. Вообрази себе нечто среднее между рыбой и птицей, обладающее при этом клыками, когтями и змеиной кожей, и, кроме того, - вообрази себе нечто одновременно прозрачное, крепкое и светящееся. Они именно такие, окраинные обитатели… Среди них есть более мелкие, которые будут наползать на твой остров, словно колония насекомых-паразитов – вот для них и пригодятся бутылочки с ядом, которые я тебе очень советую взять с собой. Сейчас посмотрю…Может, тут что-нибудь найдется…

… Только пузырьков с ядом мне сейчас и не хватало, подумал я. Ну уж нет… Однако она явно была настроена серьезно. Пока я рассматривал книги на полках – а тут точно было что посмотреть.

Противники режима в своё время рисковали жизнью, когда их прятали. Я нашел «Арвибуккийский след», исследование о лабиринтах, о котором был наслышан еще с тех времен, когда мы с Туркиусом начинали заниматься художданием и искали на своих палитрах синий цвет. Я полистал книгу – какие иллюстрации! Вряд ли мне пригодится такая книга на небесном острове, хотя… как знать. Может, я улечу настолько далеко, что увижу в бинокль эти лабиринты. Они не могут сравниться красотой даже с теми восхитительными лабиринтами, которые построили стрекодельфы. А ведь Стрекодельфия, судя по слухам, самое невероятное, что только можно найти в наших краях…

Но лабиринты, изящно и кропотливо отрисованные на разворотах «Арвибуккийского следа», завораживали масштабами, мелкими деталями и фантасмагориями. Все эти мелкие детальки не скрывал даже туман, воссозданный художниками с помощью крошечных капелек серебряной туши.

- Хочешь взять След? – спросила она. – Неплохая книга, но для магии она непригодна. Я бы посоветовала тебе другие. А пока возьми яды, которые я нашла…

Бывшая небесная королева протянула мне четыре пузырька. В каждом из них игриво плескалась разноцветная жидкость – был лиловый, синий, изумрудный и перламутровый яд… Даже сквозь плотно закрученные деревянные пробки просачивались ароматы: соль, стиракс, горечь, цветочная пыльца, гнилое дерево, сгоревшие угли, перец и копченые змеи. Значит, вот как пахнут эти яды…

- Какой из них использовать против насекомых на окраине неба? – спросил я, больше повинуясь неким внутренним ироничным демонам, чем реальной потребности услышать ответ…

- Ты сам поймешь, какой нужно будет использовать, когда наступит нужный момент.

- Правда?

- Да. Уж поверь. Однако, несмотря на все эти яды, я не советую тебе соваться на окраины неба. Прозрачные дельмунцеллы, одновременно лёд и вода, будут пытаться сожрать твой остров вместе с тобой и со всем твоим чертополохом. Вся твоя боль и ревность, усталость и печать, скука и сожаление о друзьях, навеки покинувших тебя, - всё это им на один укус, они такое очень любят.

- Они питаются страхом? – спросил я.

- Что-то вроде того… - уклончиво ответила она. – Какая разница. Никто не изучал их пищевые привычки так уж досконально. Сожрут просто твой остров и не подавятся.

- Ты что же, намекаешь, что мой остров создан из страха? – изумился я.

- Нет, сначала было не так. Когда вы начинали, все трое, все вместе. Но теперь, когда ты бросил их и улетел…

- Давай лучше посмотрим, что в этом сундучке, - перебил ее я.

Вероятно, противники режима Му старались спрятать тут самое ценное с их точки зрения. Так и было, но мне поначалу показалось, что это просто кучка старого хлама, которому место на свалке.

- Так-так…

Она поднимала предмет за предметом, подцепляя их длинной тонкой палочкой с крючком на конце, которую обнаружила в углу комнаты. Она держала вещь приблизительно на уровне глаз, небрежно встряхивая ее и покручивая так и сяк, и очень скоро я закашлялся от пыли, потом сбрасывала ее обратно и брала что-то другое, при этом бормоча себе под нос:

- Думаю, это тебе пригодится… Смотри-ка, инструкция для выращивания мха. Тебе на твоем острове может быть очень полезен мох. А вот стеклянные шарики, их можно положить на дно ручья, будет красиво.

- На моем острове пока нет ручья, - заметил я.

- Тебе нужен хороший якорь, - сказала она. – Cейчас мы возьмем отсюда всё самое нужное, а потом поищем якорь. Кажется, я видела его возле статуи. Возле разрушенной статуи.

Я вспомнил – да, был Колосс. А сейчас его нет. Разрушили? Он ведь был огромен… Это невероятно…

Но меня не трогало новое знание. Столько всего произошло за последнее время… Небесные острова рухнули на землю, птичьи люди напали на город Игуаны, игуаны ушли жить под воду. И Колосс, который стоял здесь когда-то… видимо, когда мы были тут пленниками… исчез.

- Ну что, возьмешь инструкцию для выращивания мха? – спросила королева, когда я уже забыл о ней. – Ты любишь мох? Если на твоем острове есть хотя бы один пенек, вокруг него непременно вырастет мох, нужно только его правильно посадить…

Я хотел сказать ей – для того, чтобы на острове нашелся хоть один пенек, нужно, чтобы сначала выросло дерево…

- Оно вырастет, - сказала она. – На наших островах всегда вырастали деревья, правда, небольшие. Такие в вашем мире принято называть карликовыми. Так ты не ответил… Любишь мох?

- Не знаю даже, что ответить. Мох… У меня там пока растет лишь репейник. Знаешь, его еще зовут - чертополох. Очень много чертополоха… И черная пыль. И всё…

- Ты же разрешишь мне это увидеть? – спросила она. – Ведь да?

- Сначала мы найдем якорь.

- Знаешь, я ведь не просто так заговорила про мох. Cуществуют такие разновидности мха, из которых потом вырастает «шерстяная трава», труггабоцци. Мои подданные умели плести из взрослых стеблей этой травы теплые шерстяные шарфики. Эти стебли, как правило, такие голубые…

Голубые…

Голубой цвет. Голубое лицо. Передо мной снова возникло ее лицо, шрам на щеке…

- Шарф может пригодиться… Там, наверху, бывает холодно. Очень холодно, просто ты, составитель календаря, еще об этом не знаешь.

- Мы можем поискать шарф и здесь, - сказал я. – Но ты уговорила, я всё же возьму эту инструкцию для выращивания мха. Быть может, она мне и пригодится…

Мы осмотрели всё, что нашлось в сундучке, а также королева с завидным рвением осмотрела углы, книжный шкаф и тумбочку. Мне оставалось только удивляться ее исследовательскому вдохновению.

Взяли, - по настоянию королевы, которая сказала, что мне такие вещички очень пригодятся на острове, - инструкцию по выращиванию серого и ползающего мха, довольно целый и почти не тронутый молью шарф в розовую и синюю полоску, набор для препарирования бабочек, настольный календарь, формулы для изготовления черепицы (у меня на острове не было и не могло быть печей для обжига такой черепицы, но королева все равно велела мне взять формулы), чайник, чашки и половник, чтобы разливать по тарелкам суп.

- Ты можешь наливать суп в чашки, - сказала она.

Я не стал говорить, что вряд ли буду варить суп на своем острове.

…Всё это, нужное и не очень, мы поволокли с собой к месту, где можно было найти якорь, согласно словам королевы.

Весь этот хлам… Словно мне мало хлама в собственных мыслях…

Мне хотелось посмотреть, как выглядит разрушенный Колосс.

Королева привела меня туда, где он раньше стоял.

Верилось в это с трудом, ибо я совершенно не узнавал окрестностей. Я вообще мало что узнавал в бывшем городе Запрещенного искусства. Слишком много здесь случилось изменений, также как и в городе Игуаны. Пока мы не подошли к груде серых камней, которые когда-то были раскрашенным в яркие краски Колоссом, мой взгляд лишь изредка выхватывал нечто знакомое: кусок просевшей от дождя крыши и вывеска с улыбающимся котом, - и как только она уцелела в период диктаторства Му, как только ее не закрасили? Вот знакомая лестница, ведущая в парк на вершине холма. Деревья все как один поникшие и понурые – видимо, чувствуют надвигающийся хлюпень…

- Его хотя бы иногда мучает чувство вины? – спросил я.

Разумеется, я говорил о диктаторе. Бывшем диктаторе. Даже сейчас, когда я наблюдал его нынешний идиотизм и явную безопасность для любых статуй и картин, я никак не мог понять – неужели можно не осознавать масштабы того, что ты когда-то натворил? Теперь статуям, картинам и книгам в этом городе ничего не угрожало. Вот только осталось их здесь очень мало…

- Думаю, что ничего такого его не мучило никогда… И не мучает, - ответила она. – Вот он, подходящий якорь.

Он оказался довольно тяжелым и покрытым ржавчиной.

- Если поискать краски, можно будет его покрасить, - заметила она.

- Скорей всего, тут трудно найти другие краски, кроме серого цвета. А выпрашивать яркие цвета у громла-реставратора я не хочу. Пусть восстанавливает картины. Обойдусь и таким якорем.

- Просто мне показалось, что тебе очень не понравилось, что якорь такой облезлый,- добавила она.

- Это не важно, - ответил я. – Уж какой есть… Любопытно, откуда он здесь взялся?

- Думаю, это якорь с одного из небесных островов. Бывшего небесного острова.

- С ваших островов?

- У меня больше нет островов. Теперь есть только один остров. Ваш. И я надеюсь, мы поднимемся наверх, и тогда…

Она показалась мне такой печальной и жалкой, что я на минуту отвернулся, чтобы она не заметила выражение моего лица.

Дотащить якорь до острова… на это ушел остаток моих сил. Потом мне пришлось затаскивать на остров «трофеи». Один за другим. Когда я первый раз поднялся на свой остров после ночи, проведенной в городе, я вдруг ощутил приятное умиротворение – почувствовал себя дома. Следом по веревочной лесенке влезла «королева».

Забавно было наблюдать за ее неприкрытым восторгом. Она готова была прыгать от радости и сдерживалась с большим трудом – да и тяжелые слоновьи ноги изрядно ее заземляли. Но ноздри ее раздувались от иного, «небесного» воздуха, а волос трепал ветерок, пока еще довольно тихий, но еще изрядно холодный и соленый. Хлюпень уже близко… Уже вот-вот. Январская Ысть еще не скоро придет к игуанам, но хлюпень тоже заставляет их печалиться… И к чему только я вспомнил об игуанах? Ну и пусть. Вспомнил и вспомнил… Будет о чем написать в календаре.

- Я думала, мне больше никогда не доведётся испытать… это сладостное чувство свободы.

Я пытался закрепить якорь, стараясь зацепить его за вбитый в землю металлический стержень. Отличная вещь, подумал я. Будет просто прекрасно сбрасывать этот якорь где-нибудь очень далеко отсюда.

Чертополох как будто пытался мне что-то сказать. Стебли еле-еле заметно шевелились, но это происходило явно не под силой ветра, а из-за собственного усилия. Может быть, растения хотят предупредить меня, что нахождение бывшей небесной королевы здесь представляет для них и для острова серьезную опасность? Я осторожно прикоснулся хвостом к одному из цветков, обвив его на манер ласковой змеи-лианы, и постарался прочесть мысли чертополоха. К собственному изумлению, мне это удалось.

«Она не опасна… Не для нас, не для тебя…»

- Чувство свободы… - повторил я за ней. – А внизу это чувство тебя не посещает?

- Не нужно издеваться, - спокойно ответила она.

- Просто не забывай, что остров этот – мой. И свобода тоже – моя.

- Ты всё время это повторяешь, хотя я даже не собираюсь отнимать у тебя твой остров. Я всё равно не смогу это сделать – говорю тебе это честно, чтобы ты не волновался.

- Почему не сможешь? Да, ты не способна создавать острова, но ведь это не значит…

- Потому что я пыталась. Если я остаюсь на небесном острове одна, он падает. Не сразу, но спустя какое-то время.

- Ясно…

- Пока я нахожусь на этом острове вместе с тобой, ничего не случится. А если, например, я сброшу тебя вниз и останусь здесь одна, остров через пару дней утратит магию. И упадёт.

- Такое уже было?

- Да.

- И ты не разбилась вместе с островом? Как же ты осталась цела?

- Со временем ты поймешь, что даже если твой остров падает вниз и разваливается на куски, - ты остаешься цел.

Я не стал говорить ей о том, что она мелет чепуху. Мой остров никогда не упадет! Да как она смеет!

- Спускайся, - сказал я. – Ты уже посмотрела на мой остров, а я собираюсь покинуть это место.

- Ты обиделся? Прости, я просто не подумав сказала о том, что твой остров может упасть. Вполне возможно, что он уцелеет. И ничего такого не произойдет…

Она выглядела жалко. Мне достаточно было пнуть ее ногой, и она улетела бы вниз.

- Спускайся, - повторил я.

- Тебе лучше пока остаться тут. Застань начало хлюпеня над этим городом. Здесь будет безопасней всего… еще пару дней… А потом сможешь лететь куда хочешь.

- Глупо… - сказал я вслух.

К черту тактичность… Прислушиваться к ее советам? Да кто она такая вообще…

- Мне нужно остаться здесь… пусть даже это будет недолго… А потом я уйду, - просила она. – Я тебя не потревожу… Ты обо мне больше не услышишь.

Не знаю, зачем я согласился.

Но я не стал ее прогонять и просто уснул, под открытым небом, рядом с грудой своего нового хлама, в зарослях чертополоха.

Глава 54

Первый хлюпень. Мы снимаемся с якоря

Он пришел строго по календарю. Сильный ливень с запахом спелых орехов и гнилых листьев. Аромат был таким густым, что заключил весь мой остров внутрь себя, словно в кокон.

…Я проснулся в луже воды. Открыл глаза и увидел, что часть вещей, которые вчера с таким трудом затащил наверх, смыло вниз…

Королева сидела на самом краю, совсем не боясь упасть. Ее лицо было мокрым от дождя, одежда тоже насквозь промокла, но казалось, что это ее совсем не волнует… Ей было хорошо.

- Мы можем развести костер, - сказал я. – Чтобы согреться.

- Ты очень долго и крепко спал, - ответила королева. – Но я то знаю, что если бы мы снялись с якоря и улетели, то твой остров попал бы в серьезную бурю…

- Буря меня не пугает. Я мог бы вот так и написать в своем календаре: «В первый хлюпень мой остров закрутил шторм. Слетело вниз несколько книг, не закрепленных мной по осторожности, потому что закрепить вещи было не за что. Остров совсем новый, и я не успел ничего построить…» Вот, примерно так…

- Ты больше не прогоняешь меня? Могу я остаться?

- Попробуем развести костер? – спросил я вместо ответа, оглядываясь вокруг в поисках щепок и хоть чего-нибудь деревянного…

Жечь книги, чтобы согреться? Книги и бумагу, которую я только вчера приволок из города запрещенного искусства?

В любом случае, всё это было мокрое…

Солнце даже и не собиралось показываться из-за перламутровых туч. Но так и должно быть в хлюпень.

Она создала костер прямо среди мокрых зарослей травы. Просто потерла одну ладонь о другую, и с ее волос тут же слетела синяя искра, похожая на электрический разряд. Это выглядело так, словно она наелась фосфорной соли. Хоть я и знал, что птичьи люди не употребляли никаких стимулирующих веществ, из принципиальных соображений. Но то было прежде… Давно, в то время, когда я еще был гостем их империи, чужеземцем, который обрел спасение на их островах, спасаясь от рабства диктатора Му… А сегодня диктатор Му стал безвредным овощем, не представляющим ни для кого не малейшей опасности, птичьи люди напали на город Игуаны, а у меня появился свой собственный остров.

- Итак… раз уж ты разрешил мне остаться… о чем ты хочешь узнать? Я могу ответить на твои вопросы. Почти на все твои вопросы.

Какая дурацкая самонадеянность, подумал я… И вместе с тем королева вовсе не выглядела безумной. Она перестала меня раздражать, я стал смотреть на нее примерно также, как смотрел на облако, каплю дождя или цветок чертополоха… Пусть говорит. Пусть плетет свои небылицы. Буду слушать это так же, как готов слушать шум хлюпеня. Любой дождь, любой листвень или хлюпень порождает свою музыку… Вот и она, эта бывшая королева, пусть болтает, создает собственную мелодию и скрип, пусть топчется слоновьими ногами и шипит, она всё равно не может отнять у меня ничего, у нее просто больше нет таких способностей.

Между тем, кое-какая магия у нее еще осталась.

- Андрина, Имбурц, Мдольмендауммв… Стрекодельфы, лабиринты, лазурный лазутчик, аолулендаоицд….

Что именно она бормочет?

Пусть…

Мне нет до этого дела… думал я… но это забавно…

Из синей искры, которая слетела в ее волос, между ладоней разгорелся маленький синий огонек… Неужели она сумеет сделать из этого костер?

Сумела.

- Какой ты хочешь цвет? – спросила она. - Назови любой, именно такой у нас будет костер. Вуаля!

- Ты сможешь изменить его цвет? В самом деле? Не просто разжечь огонь, но и поменять цвет? Посмотри, тут же очень сыро…

- Сейчас всё высохнет. Это ерунда. Какие глупости… У меня всё получится! Так вот, какой же цвет?

- Зеленый.

Костер, который она развела с помощью остатков своей прежде безграничной магии, получился синим.

- Ты думаешь о чем-то синем? Я старалась разжечь зеленый костер, но ты слишком сильно повлиял, - сказала она.

Я понял, о чем она… Было только одно голубое лицо, о котором я не хотел помнить, не хотел ничего знать, не хотел вспоминать… Но именно из-за этого лица ее костер получился не зеленым, а синим. Затем – бледное голубое пламя.

- Ты согрелся? – спросила она. – Скоро снова пойдет дождь, поэтому я не советую тебе улетать отсюда сейчас… Один хлюпень за другим. Один за другим. Под конец этого месяца ты так измучишься, что...

- Ну уж нет! – перебил ее я. – Мы полетим.

- Мы? Значит ли это, что ты разрешишь мне остаться на острове?

- Возможно.

Мне не хотелось ее понапрасну обнадеживать. Я подумал – просто поступлю так, как сочту нужным. Если что, столкну ее вниз. Если почувствую угрозу. Но почему-то сейчас я знал, что мой остров в полной безопасности, а бывшая королева безвредна.

- Я не хочу оставаться тут, - сказал я. – Просто не хочу, и всё. Хочу убраться из этого места, не хочу, чтобы остров продолжал висеть над этим городом. Слишком много воспоминаний… Ненужных и глупых.

- Понимаю, - сказала она. – Я советовала тебе остаться здесь, просто потому что тут будет безопасней.

- Нет, я не останусь. Слишком гнилое место.

Я смотрел вниз на город. Бывший город запрещенного искусства. Когда-то мы с Меццей… с кем? Кто это? Когда уже это имя наконец-то сотрется из моей памяти?

Хлюпень залил дома водой, почти весь первый этаж ушел под воду… Как там мой знакомый реставратор, подумал я? Надеюсь, он успел спасти свои картины – получается, уже во второй раз… Надеюсь, он не утонул? Сначала он снял с шедевров слой серой краски, чтобы засветились как надо все оттенки и переливы цвета. Но сегодня, получается, нужно еще сохранить спасенные полотна от сырости. Пусть он теперь затащит картины на чердак…

- Куда бы ты хотел отправиться? – спросила она.

- Может быть, посмотреть сверху на Стрекодельфию? Или на Дальгофелию? А вот в пещеры глыбовидок я бы хотел спуститься. Взглянуть на то, что там есть внизу… Как думаешь, можно ли туда спуститься?

- Хлюпень может спутать тебе все карты…

- Ну и пусть.

Костер нас согрел, и даже чертополох покачивался теперь более дружелюбно, словно раньше ему было холодно, а сейчас он согрелся и высох.

Мы снялись с якоря. Само выражение звучит высокопарно и торжественно, но на деле всё произошло довольно буднично, - я просто затащил якорь на свой остров, и всё. Остров мягко сдвинулся с места, и город запрещенного искусства остался внизу, внутри набирающего силу дождя…

Второй хлюпень. Заклинание Имбурц

Второй хлюпень по своему качеству и химическому составу ничем не отличался от первого. Может ли каждый новый хлюпень иметь химический состав? Думаю, вполне, это серьезно, и кто-то из игуан вполне мог бы разложить каждый хлюпень на молекулы. Хлюпни можно раскладывать на различные эмоции, например, восторг и апатию, меланхолию и нетерпение. Хлюпни можно также и «разбирать» на цвета, например, индиго, малахит, травяную зелень и кармин, и на ноты – длинную «до», черствый «звонок» и резиновую «минь». Я мог бы многое рассказать в своем календаре про мокрые хлюпни, которые ничем не пахнут, или пахнут гнилыми листьями, или карамелью в стареньком кафе, где громлы и огневики прячутся под уютными зонтиками, попивая глинтвейн, сладкий кофе илич чай… Ведь хлюпни приходят и в Бумажный город тоже. И тогда громлы и огневики устраивают дни перемирия. Я мог бы рассказать про каждый хлюпень в календаре, но… Рядом со мной сейчас не было никого, кому мог бы пригодиться мой календарь. Больше нет… Календарь Игуаны оставался календарем, вот только сейчас я не мог и не хотел передавать свои новые записи Ывзирю… Возможно, потом… Я продолжал делать записи, но хлюпни интересовали меня лишь как фон для тех повседневных событий, которые происходили со мной на острове. Если мне захочется передать Ывзирю какие-нибудь листки, что-то вроде «избранного», я просто положу их в бутылку и брошу с высоты в любую реку. Каждая река впадает в море, так что будет шанс, что послание доберется до селенья игуан, конечно, если к тому времени они еще будут там. Может, они уже вернут себе наш город? Наш город… Какие праздные, никчемные мысли… Они не нужны, потому что никуда не ведут – как тропинка, которая исчезает, постепенно истончаясь в ниточку, или заканчивается глухой стеной. Теперь у меня есть остров. И я могу отправиться на нем куда угодно. К чему думать о городе Игуаны?

…Сначала мы с моей попутчицей вымокли до нитки, но потом она при помощи собственной зыбкой и коряво работающей магии слепила нечто вроде беседки с куполом, сквозь который дождь почти не проникал. Записываю слово «почти» не случайно – после того, как небесная королева стала «бывшей» небесной королевой, ее магия работала через пень колоду, что-то получалось, что-то нет. К примеру, купол от дождя, который она сделала для нас, был похож на дырявый дуршлаг для макарон. Такие ошибки и «недоделки» то веселили, то изрядно расстраивали ее, так что зеленые либо индиговые слезы струились по ее лицу, а потом губы кривились в улыбке, похожей на неказистого червяка.

Не то чтобы я наблюдал за ней, мне и без нее было на что посмотреть… Внизу, в дымке дождя, просматривались лабиринты.

Сомневаюсь в том, что это были лабиринты стрекодельфов. Вряд ли мы успели улететь от города Запрещенного искусства так уж далеко. Мне не хотелось спрашивать о точном происхождении строений внизу у своей спутницы, которая сейчас старалась вручную, при помощи иглы и толстых нитей, залатать дыры в ее волшебном куполе. Она сейчас выглядела уж очень жалко, к тому же мне не хотелось точных ответов. И я не стал спрашивать, хотя ответы у нее наверняка были. Такое случается – ты просто хочешь помечтать. Пусть эти лабиринты, их левые и правые разветвления, их изящные лестницы, ведущие и вниз, под землю, и прямо вверх, в рыхлые облака, - пусть всё это сейчас останется безымянным.

Может быть, эти постройки, отлакированные потоками хлюпня, не имеют ни к стрекодельфам, ни к Дальгофелии с ее рассыпчатыми как мука призраками никакого отношения… Интересно, паноптикцы долетали сюда на своих воздушных шарах? Они видели это? Они ведь такие любопытные…

Впрочем, всё это - праздные, никчемные вопросы…

- Здесь хорошо ловить воздушную рыбу, - сказала она, подкравшись ко мне со спины.

Пожалуй, она легко могла бы столкнуть меня вниз. Но ведь она этого не сделала…

Еще бы, остров же рухнет вниз… Может быть, падение будет медленным. Может, мгновенным. Как знать. Как видно, ей не хотелось это проверять.

- Будем ловить? – спросила она.

Одну удочку я пристроил на самом краю острова, пока внизу медленно продолжали плыть лабиринты. Белый лабиринт, синий, крапчатый. Здесь, на краю, я снова попал во власть хлюпня, но сейчас он совсем измельчал, и к тому же я к нему привык, и меня совсем не волновало, что одежда насквозь промокла.

- Ты можешь приманивать воздушную рыбу какими-нибудь простыми мыслеформами, - сказала бывшая королева. – Ей будет интересно, и она захочет подобраться к тебе поближе. Подумай о чем-нибудь лёгком, но таинственном, и повесь этот предмет либо явление на крючок своей удочки. Поверь, рыба не замедлит себя ждать. Мы пожарим ее на костре.

Ну надо же…Теперь она будет учить меня, как ловить рыбу. Уж как-нибудь обойдусь…

- Я могу научить тебя заклинанию Имбурц, - ответила она на моё мысленное бурчание.

- И для чего мне может пригодиться это заклинание?

- Оно помогает осуществить тот самый обряд эЭй, из-за которого ты бросил своих друзей, - сказала она.

- Не упоминай о моих друзьях, - отрезал я. – Иначе я попрошу тебя сойти на ближайшей станции.

- Здесь нет, и не обещано никаких станций, - заметила она. – Оказывается, ты умеешь шутить, и весьма глуповато… Никогда бы не подумала…

- Ну, ты же поняла, о чем я.

- Да. Ты не хочешь вспоминать о друзьях. Так вот, заклинание Имбурц тебе поможет…

- Хорошо, - перебил ее я. – А это заклинание может помочь перенести меня, например, к входу в пещеры глыбовидных улиток? А затем обратно?

- Ну… теоретически сможет, но это всё равно, что собирать цветочную пыльцу при помощи топора. А почему ты вдруг захотел в эти пещеры? Можешь ответить?

- Просто хочу посмотреть, - ответил я. – Взглянуть на глыбовидок, на грибницы, на их свет. Может быть, они не откажутся отдать мне пару светильников. Хочу посмотреть на то, как в их свете будет выглядеть чертополох.

- Если чуть-чуть изменить направление полета, - сказала она. – Мы и без того там окажемся к вечеру.

- Это настолько близко? – изумился я.

- Нет, не очень близко, просто ветер сильный. Ну и да, надо еще изменить направление.

- Ты можешь это сделать?

- Могу. И заклинание Имбурц мне для этого не нужно…

- Ну хорошо, - согласился я. – Если уж ты так хочешь показать мне это глупое заклинание Имбурц, валяй…

У нее скривилось лицо – не смогла спрятать эмоции. Наверное, хотела выгодно «продать» это своё заклинание, но – не вышло.

Я решил проявить великодушие.

- Что ты хотела попросить взамен?

- Наверное, ты и сам это понимаешь. Может быть, не сейчас… Может, когда-нибудь после… Когда ты будешь готов… Ты сможешь сделать для меня остров?

Я ничего не ответил. Конечно, я не мог не осознавать – она хочет возродить свою империю. Это так естественно, что в этом необычного и уж тем более странного? Она хочет вернуть то, что утратила. Вернуть «обратно» свою империю летающих островов. Но я не собирался ей сочувствовать и уж тем более помогать. Сказал:

- Ты же понимаешь – если даже если я сделаю для тебя остров, он не сможет без меня долго удержаться на нужной высоте. Следовательно, это будет мой остров, а не твой? Ты же понимаешь это?

- И всё же я осмеливаюсь тебя просить… Пусть это произойдет не сейчас, а спустя какое-то время… Я побуду рядом с тобой, ведь ты пока меня не гонишь, правда? Я наберусь сил, при этом вредить тебе никак не стану, даже не сомневайся. Ты можешь полностью мне довериться. И вот еще почему… Сейчас, если хочешь, я применю заклинание Имбурц, и мы с тобой проведем обряд.

- эЭй? – спросил я.

- Это будет не совсем тот же обряд… Пусть и не в точности тот же, что ты проводил с твоей подругой Меццей…

- Я же просил тебя не говорить об этом…

- Нельзя было не упомянуть, извини… Ведь для тебя не должно стать неприятным сюрпризом, что это будет выглядеть… происходить… ну… немного иначе.

- Не хочу вспоминать, как это было, и не хочу…

- Я понимаю, - перебила она. – Это будет обряд Имбурц. И это всё, что тебе сейчас нужно знать. Хочешь, в глубине своих умонастроений считай его обрядом эЭй. Если это тебя так вдохновляет, думай как хочешь. Второй раз ты попробуешь применить его сам – на мне, или на птице, или на воздушной рыбе, если, конечно, сумеешь поймать ее живой. Любое «немёртвое» существо сойдет. Но сразу говорю, на мне тебе будет проще всего «потренироваться» и проверить , хорошо ли ты выучил заклинание. Ну а после… после мы окажемся там, где ты попросил.

- У входа в пещеры глыбовидок?

- Да. Надо будет только бросить там поблизости якорь и получше закрепить его среди камней, чтобы остров не унесло. Ведь глыбовидки, которые снуют там повсюду, они такие громоздкие… такие тяжелые. Ненароком заденут якорь, и тогда пиши пропало… Так что закреплением якоря нам надо будет заняться с умом. Но в целом, скажу сразу – поверь, мне несложно будет осуществить твою просьбу.

Разговорилась… Видно, почувствовала себя наконец в полной-то безопасности. На своём месте. Хотя, разумеется, остров-то был не её. Он оставался моим.

И тогда я решил про себя – да. Пусть делает что хочет. Всё равно я ощущал – она никак не сможет мне повредить. Тогда – почему нет?

- Что делать? – спросил я.

Хлюпень временно сбавил обороты.

- Ты должен лечь на спину, а я накрою тебя собой.

Мне стало смешно. Словно волны щекотки промчались вдоль позвоночника.

- То, как это было раньше, выглядело совсем не так.

- Знаю, - перебила она. – эЭй может быть очень разным. Заклинание Имбурц – оно такое. Оно требует, чтобы ты забыл о прошлом. Просто ложись на спину и следи за тем, что я буду делать. Отчаянье, твоя печали и тревога – оставь это всё репейникам. От этого они станут только чернее. То есть, ты в любом случае останешься доволен.

Я послушно лег на спину, вытянув лапы вдоль тела. В спину впивались острые камешки, но я быстро перестал это ощущать, сосредоточив всё внимание на бывшей небесной королеве. Ее волосы растеклись по моей шее и плечам, а глаза уставились в точку между моих бровей. Где-то там, согласно тому, что порой болтал Туркиус и грибницы, был распложен «третий глаз», помогающий правильным галлюцинациям и худождеванию, но я никогда не верил в подобную чепуху, вернее, может быть, и верил, но не относился к этому слишком серьезно… Постепенно, очень медленно, по моему телу стала разливаться слабая боль… Это было совсем не похоже на то, что делала Мецца, когда проводила обряд эЭй. Королева шептала заклинания, длинные и сумбурные, сбиваясь и зачем-то повторяя отдельные слова. Если она рассчитывала, что я запомню этот дурацкий «Имбурц» с первого раза, выучив за ней ее магические заклинания в количестве приблизительно трехсот предложений, то она явно просчиталась. «Мголлеболлумовфффцууу… - бормотала она, - боорлесменыслынх»… И так далее, и всё в таком же роде. Я почувствовал тяжесть ее тела на своем, ощутил, как ее слоновые тяжелые ноги давят на мои. Затем реальность исчезла, и я увидел другие места…

Это было совсем не то, что делала со мной Мецца, и всё же оно того стоило. Я научусь этому заклинанию, подумал я, непременно научусь… Сильное чувственное наслаждение охватило меня, сильнейшее удовольствие, раньше я не испытывал ничего похожего. Плевать на всё, подумал я, плевать на последствия, лишь бы волны этого блаженства накатывали на мое тело и мой разум снова и снова, от ее волос летят искры, а я вижу дома, но не такие, как привык, а стеклянные, и все печали уходят, а потом я вижу больших арахноподов, они неспешно гарцуют среди ям, камней и обломов статуй, и вот уже бывшая небесная королева запихивает свою грудь мне в рот, ее плоть растворяется в моей, и мы становимся единым целым… Я слышу, как ее горло вибрирует, я ощущаю, как ее тело содрогается в конвульсиях удовольствия. Неужели этого можно достичь простым повторением заклинания Имбурц, не могу поверить, неужто это так? Но если это так, то я выучу каждую букву, я буду проделывать обряд эЭй с камнями, я буду влюбляться в рыб, я стану сливаться в объятии и в экстазе с рыбами, и станет всё прозрачным и облитым грустным лунным светом, но они поведают мне о своей жизни, они в этом слиянии расскажут мне о собственном удовольствии, о том, как шевелятся плавники, о том, как прорастает внутри тела позвоночник. О чем могли рассказать птицы? Непременно выучу заклинание Имбурц, и проведу обряд эЭй с пойманной в силки птицей. Да, отвечает небесная королева, я научу тебя заклинанию. Мы только повторим это несколько раз, и ты сам запомнишь, сам поневоле запомнишь. Ведь это так прекрасно, это великолепно… Ты выучишь Имбурц, а взамен вырастишь для меня десяток островов? Ведь правда, ты это сделаешь? Я готов был ответить ей «да», хриплым исступленным «да», на всё, что угодно… На любой ее запрос. Да, я смогу вырастить для нее острова, да хоть бы и десяток. Безусловно. Разумеется. Интересно, она видит то же, что и я?

Очевидно, что она видела в том первом обряде эЭй или Имбурц, не важно, как назвать это действие, то же самое, что и я. Она лежала на мне, впиваясь в меня волосами, присосками, когтями и нитями, - всем, что у нее было… А я ответно впивался в нее, и, мне казалось, слизывал с ее кожи пот, смешанный с чем-то, что было похоже на морскую воду и на фосфорную соль. Мы с бывшей небесной королевой слились воедино и стали одним целым. Весь ее жизненный опыт перешел ко мне, и я теперь знал каждую ее тайну, и даже самые жалкие и постыдные ее мысли заметались на поверхности моего разума, как рыбешки на ладони. Давние-давние времена, когда она была вонючей жабой под камнем… Она вспоминала… Она была тогда такой жалкой, такой неподобающе уродливой... Она даже не знала, кто она такая, возможно, она была жертвой вивисекции, кто-то украл ее у родителей еще в детстве, а потом вивисекторы из района стеклянных вокзалов ради забавы пришили ей слоновьи ноги… Может, с ней случилось что-то такое. А может, всё было совсем иначе… В любом случае, ее тогда подобрали из жалости леввестрольны, и долгое время она просто прислуживала в норах тамошним низкоранговым магам, из самых слабообученных и туповатых, и она знать не знала ни о башне Имаго, ни о замороженном Шапито, ни о городе Игуаны. Ни о чем таком. Она была чем-то вроде туповатой прислуги, и ей доверяли только растирать краски в ступке. Тупая механическая работа. По десять часов кряду. За это ей сначала давали есть мучных червей, а потом кто-то из леввестрольнов приучил будущую королеву небес к более изысканной пище. Ей стали давать пить цветочную росу, нектар, сок растения Нигматтуль, который вызывает очень любопытные сны, которые обычно снятся только болотным тритонам, но леввестрольны с их своебразной магией, как известно, не гнушаются смотреть самые разные сны и порой воруют сновидения у их законных владельцев. С какой стороны ни смотри, пребывание в леввестрольих норах пошло будущей небесной королеве лишь на пользу – она научилась не только как следует ползать, но и ходить на своих неуклюжих слоновьих ногах. Она отрастила длинные волосы. Она научилась говорить. Она стала следить за леввестрольнами, она научилась есть их еду и говорить на их языке. Она выглядела чересчур безобидно, и постепенно ей стали доверять настолько, что разрешили растирать в ступках и керамических горшках всё более и более сложные краски для худождевания. Наблюдение стало ее главным инструментом. С ней стали охотней разговаривать другие леввестрольны, более свободные и танцующие на вид, нежели те, кто давал ей поручения к растирке красок. Она научилась прикидываться ветошью, она превращалась в незаметную тень. Она подслушивала разговоры. Она подсматривала. Однажды ей без колебаний доверили для растирания и старательной шлифовки синий цвет. Синий. Мне ли не знать, как леввестрольны ценят синий цвет. Уныло. Да-да… Синий цвет тогда показался ей унылым и шероховатым, словно камешек, застрявший в ботинке. А какой цвет ей нравился? Может быть, серый? Или оливковый, цвет поверхности старого болотца? Нет, нет и нет… Это вовсе не потому такие блеклые цвета напоминали ей о мире гнилых подземелий и болот, из которых она выползла на свет. Откуда она пришла? Нет, не будем об этом. Она не хочет говорить про это. Она хочет забыть. Пусть так. Ладно… Значит, синий цвет ей поначалу не понравился? Не понравился… Но вот затем она поняла, что этот цвет у леввестрольнов тесно связан с магией, и стала слушать более внимательно. Она запоминала. И вскоре стала потихоньку практиковаться. Конечно, поначалу она разучила самые простые заклинания. Так, она замораживала воду в блюдце… Ну, это ведь было не сложно. Потом поймала живую птицу, - кажется, это была сойка? Или ютрагга с ярким чешуйчатым хвостиком и пальцами вместо коготков? Она не помнит точно. В любом случае, ей удалось превратить эту птицу в бумагу. То есть птица осталась птицей, и даже могла продолжать свои дальние полеты или просто пешие походы по хилому подлеску. Она помнит, что леввестрольи норы – странная местность. В основном природа там слеплена из круглых аккуратных холмов, поросших бархатной зеленой травой. Она порой просто не может себя заставить вспомнить больше – настолько там было прекрасно. Внутри этих холмов леввестрольны давным-давно прорыли свои ходы, сделали норки. Вероятно, тогда им часто угрожали великаны, поэтому они так прятались… Прошло много веков, и сейчас холмы, конечно, выглядят обитаемыми, их вид не обманет и ворону, не то что – великана. Всюду тлеет и поднимается к небу разноцветный дымок, ибо леввестрольны очень любят разнообразные костры и лампы, используя огонь, полученный от древесного горения, в своей магии. Так и есть, хотя в это трудно поверить. Она говорит мне – старые леввестрольны, те, кому больше тысячи лет, предпочитали делать магию из огня. Они добавляли в костер свои волшебные порошки и другие ингредиенты, вроде сухой шкурки, которые маленькие безвредные змеи сбрасывают во время линьки. Ядовитая змея, сказала она, так просто свою старую шкуру не отдаст – ничего, что ее уже обратно не надеть, ее можно использовать на строительство гнезда или коврика для пещерки-западки… Она многое знала о змеях, - по ее словам, узнала их повадки еще в те времена, когда сама жила в болоте жабой и наращивала свои толстые слоновьи ноги, и утолщала свою бородавчатую плоть… Но сейчас она не хочет об этом вспоминать. Ведь сейчас мы переживаем нечто прекрасное, говорит она… Не будем портить чудесные моменты… Ну что ж. Пусть так. Пусть она говорит, о чем ей хочется. Что касается магии… О да… Она научилась. Разумеется, на это ушла бездна времени. Когда она перебирает, словно гладкие камушки, свои многочисленные неудачи и все попытки повторить то или иное волшебство, - безуспешные попытки, - очень горькие и безусловно соленые слезы текут у нее по щекам. Слезами пропитываются волосы. Иногда у нее просто опускались руки. Крохотные големы не хотели шагать и рассыпались обратно в прах, едва она приказывала им сделать свой первый шаг. Поющие цветы даже не собирались петь. Птицы, сделанные из осколков зеркал и вороньих перьев, не могли продемонстрировать ни малейшей способности подняться в воздух… Каждая неудача глубоко печалила ее. Ну какая же она неумеха!!! Она ругала саму себя и готова была хлестать себя по щекам. Пощечина, затем еще одна! Дело осложнялось и тем, что ей приходилось искать для своих опытов потайные уголки, чтобы не один леввестрольн не мог догадаться о том, что она ворует у них магические приемы. Прятаться – в чём-чём, а в этом она была мастер. Она воровала возле остывших ритуальных костров оставленные в золе кусочки лепешек, жадно слизывала со стенок опустевших котлов суп. Она готова была есть мухоморы… Признаться, иногда ее и хорошо кормили… Они не видели в ней никакой угрозы, тем более за годы (или это были десятилетия) пребывания в леввестрольих норах она изменилась и внешне. Нет, ее кожа не обрела голубой цвет, но вся короста и бородавки, язвы и гниль – это по крайней мере исчезло. Она выпрямилась, она больше не ползала, она ходила, как прочие леввестрольны-маги, лишь слегка сутулилась. Почему же она не призналась им, что хочет научиться магии? Возможно, тогда бы ей не пришлось бы прятаться, и они в открытую обучили ее самым сложным заклинаниям, стоило ей только попросить… Почему она не призналась? Потому что уже тогда знала, что создаст свой первый небесный остров в одиночестве. Ей не нужны были свидетели, она хотела сделать его только для себя. У леввестрольнов есть магия, способная создавать острова, спросил я? Есть, ответила она, но еще в давние времена такая магия была почти забыта, пребывала в упадке. Именно по этой причине мы создавали свой остров с Меццей и Туркиусом втроем, используя совмещенный энергетический поток. По другому Мецца просто не умела, да и по сути, даже так, получалось не особенно хорошо и очень медленно… Если ты помнишь… Если я помню? Ну конечно, я помню… Я всё помнил… Вернемся в ее прошлое. Она создавала свой первый остров, смешав несколько вызубренных заклинаний в хаотичном порядке. Думала ли она, что получится именно остров? Нет, нет… Она колдовала над камнем? Опять же, нет… Кажется, для свого запретного колдовства она спряталась в одном из пещер, и это случилось ночью. Она просто истерично шептала все известные ей заклинания, одно за другим, одно за другим…. Перед ней стоял керамический горшок с цветком, в земле было зарыто семя… Что она хотела? Возможно, ускорить появление растения, и чтобы прямо на ее глазах распустился цветок. Но вместо этого… Что же случилось? Мощные корни поперли прямо из горшка, разрушая керамику… Посыпались черепки… Вместо цветка выросло деревце, и оно, вместе с облепившими корни земельными комьями, поднялось в воздух и зависло на высоте приблизительно одного метра. Впрочем, оно быстро становилось очень сильным, потому что небесная королева (бывшая или будущая?), продолжала окутывать его плотным коконом заклинаний. Затем ей пришлось привязать остров веревкой к своему поясу, чтобы он не улетел в небо… Потому что это было уже не просто дерево, которое выросло в цветочном горшке. Это был остров, ее собственный небесный остров… Что же случилось дальше? Она смогла спрятать своё произведение и довести его до ума… А затем она тайком покинула леввестрольи норы… Улетела, когда остров стал достаточно большим, чтобы выдержать не только ее вес, но и вес маленькой хижины, которую она построила. Она взяла с собой маленький запас еды… Украденных лепешек, корзину с ягодами, которые собирала сама, конечно же… Вот так прозаично и одновременно странно начиналась история империи воздушных островов. Ну а как появились на свет птичьи люди, ее верные подданные, спросил я? Это долгая история. У всех ее островов примерно одинаковое происхождение – она выращивала их из семян в цветочных горшках, и она стала заниматься этим, как только явственно ощутила, что одного острова ей мало. Постепенно она создала целый архипелаг, который мог лететь в любую сторону, согласно ее воле. Ее никто не преследовал, с земли, вероятно, ее крошечную поначалу империю просто не было видно… Вскоре ей понадобились помощники, чтобы поливать деревья на островах, если подолгу не было дождя. Ей потребовались рыбаки для ловли воздушной рыбы, ей хотелось, чтобы хоть кто-нибудь мог побеседовать с ней об астрологии. Подзорную трубу и якорь ей удалось раздобыть довольно быстро… Она часто бросала якорь близ любопытных городов… Ей удавалось украсть там нужные вещи, ибо она овладела леввестрольным заклинанием превращения и беспрепятственно проходила в дома и храмы, на фабрики и склады, в картинные галереи и музеи древних артефактов. Словом, ей нужны были сообщники в этих ее вылазках, она мечтала о ком-то, с кем можно будет поговорить об астрономии и движении в небе таких планет, как Лемурия и Нубиру, и о звездах, и о кометах. Когда-нибудь, предполагала она, у нее получится поднять свои острова на нужную высоту, может быть, удастся даже улететь на другую планету… Так, или примерно так, возникла колония птичьих людей. Это были случайные собеседники с земли – она вербовала себе сторонников всюду, где ей удавалось найти родственную душу: в глухих поселках и крупных соцветиях городов. Ее империя становилась похожа на звездную галактику, и врагов по прежнему не было: ни на земле, ни на небе. Первые птичьи люди, впрочем, были созданы ей при помощи заклинаний: слеплены из глины и собственной слюны, а затем одухотворены с помощью пения, поцелуев и заклинания Имбурц. Кое-кто был переколдован из птиц и воздушных рыб: в качестве крови она пускала по венам таких сфабрикованных созданий смесь перченой воды из ручьев, цветочного нектара и лунного порошка… Никто не хотел покидать ее острова, и вскоре она стала очень избирательной. Она подолгу выбирала себе новых друзей и тщательно планировала траектории полета каждого острова… Постепенно ее империя обрастала бытом и собственными легендами… Но это уже другая история, и когда-нибудь я узнаю всё-всё…

…Все эти сведения о ее прошлом, все эти бусины из многочисленных пауз и воспоминаний я узнал во время обряда, за несколько секунд… Подозреваю, что и бывшая небесная королева выяснила абсолютно всю мою подноготную. Ей стали известны все мои секреты, все мечты, все подробности моих приключений, всё о грибнице и о ребенке грибницы. И о том, как я покинул город Игуаны, чтобы отправится на поиски Туркиуса и замороженного шапито. Она узнала всё – в том числе и то, что я не обрел искомого, разыскиваемого с таким рвением... Она увидела всё это на поверхности моей кожи, прочитала в моих зрачках. Позже, когда мы пришли в себя, очнулись после обряда, она рассказала мне, что во время этого объятия эЭй моя кожа меняла цвет тысячу пятьдесят один раз. Но это было потом, когда мы уже остановились в своём совместном полете, опустошенные и усталые, почти мертвые. Но пока до этого было далеко. Я не только увидел ее прошлое, я не только переживал волны экстаза. Я видел далекие местности, покрытые слоем камней, поросшие травой и мхом. Я видел какую-то железную дверь и черный источник. Я слышал голоса. Я слышал стоны наслаждения небесной королевы, которая извивалась и корчилась, высасывая жизненные соки из моего тела и моих воспоминания, отдавая взамен свою горькую слюну. Если бы я только знал что-нибудь о василисках, вероятно, я бы мог защититься…

Замереть, уснуть... Или мы с ней просто спим и видим сдвоенный сон? Как бы не оказаться из-за всего этого в клетке, подумал я? Ведь это... Может, она покажет мне магию букв, расскажет об азбуке оттенков... Ведь она для меня не опасна? Неужели?

В конце концов, уже начиная задыхаться, я даже в таком беспамятстве сумел осознать, что она стала мной, а я стал ею… и просто окунулся в наблюдения. Я видел предметы… Вещи и явления. Видел предметы… и процессы…Я видел вивисектора, пришивающего голову лошади к механическому обрубку. У обрубка были крылья из соломы вместо рук. Топорная, грубая работа… Видел железные санки — возможно, они предназначались для перевозки частей тел и фигур будущих головоломок, которые кроили в лабораториях вивисекторы. Видел рождение синего светила – может быть, одной большой звезды, а может быть, целой галактики… Это было не самое впечатляющее зрелище, но ничего подобного мне прежде видеть не доводилось. Искры, летящие от этого обломка сверкающей, еще не успевшей остыть лавы, были похожи на волосы... волосы Меццы? Волосы небесной королевы? Бывшей небесной королевы? Впрочем, какая разница! Затем я видел пенсне, осколки стекла. Медленный, но вполне осознанный рост дерева. Появление на свет детеныша ласки. Флакон с ядом, - конечно, если судить о содержимом по внешнему виду - судя на тому, что внутри жидкости плавал чей-то маленький скелет и остатки недоеденных когтей, это точно был яд. Видел корабли без парусов, но с высокими мачтами и увесистым такеллажем, скользящие по зеркальной воде с помощью цепи из обид и недомолвок, видел глыбовидку, которую оседлал дремлющий леввестрольн в рыцарских доспехах, - она, хоть и была слеплена из другого теста, не давала ему свалиться со своей спины и точно намеревалась довезти своего всадника именно туда, куда ему было нужно… Глыбовидки уже где-то рядом, шептал внутри меня голос бывшей небесной королевы. Я чувствую, это их земля… Может быть, нам стоит приземлиться? Я слышал не только ее голос, я слышал внутри себя и многочисленные другие голоса… Что это было? Кваканье жаб? Затейливое бормотание скреньбуннцев и лиглоедов? Может, завывание ветра? Я видел множество вещей. Слева на скорлупе глыбовидки, которая степенно несла своего величавого всадника, я обнаружил нечто вроде окошка, за которым видна была комната… Всё как внутри настоящего дома… Но разве такое может быть? Разве? Доверься себе, твердила мне бывшая небесная королева. Я видел скомканные географические карты, топор, стеклянную грушу и большой сачок, предназначенный то ли для ловли бабочек, то ли для ловли рыбы. Я разглядывал всё эти, внюхивался, вслушивался, замечал изъяны и шероховатости, кракелюры на поверхности вещичек… И неожиданно поймал себя на мысли, что эти детали могли бы понравится Туркиусу. Пожалуй, он мог бы соорудить неплохой натюрморт из этой лампы, этого сачка для рыбы, этой ручки для шарманки… Сюда же дырявый шерстяной шарф, больше смахивающий на старую тряпку для уборки, нежели на деталь гардероба… Но подождите – кто такой Туркиус? Разве я не хотел о нем забыть?

…Потом я очнулся. Я лежал, слизывая с ее лица соленую влагу… Бывшая небесная королева была холодной, как старый камень, на который давным-давно не падали солнечные лучи… Возможно, рядом с ним выросло ветвистое дерево, полностью закрывшее солнечный свет, или какие-нибудь громлы либо огневики построили дом, и теперь даже самые чахлые отблески сюда не попадают…

Мне было очень грустно, и я знал, что ей тоже.

Мой остров, как ни в чем не бывало, продолжал лететь дальше по известной лишь ему траектории. И всё это, невзирая на нашу невменяемость.

- Это было? – спосил я ее. – Это действительно было?

- Вероятно… - ее голос звучал глухо и тускло.

Он был сейчас похож на старое зеркало, покрытое пятнами гнили.

- После этого всё кажется ненастоящим… - добавил я. – Нелепым. Ненужным. Ты видела то же, что и я?

- Можно и так сказать… Теперь ты понимаешь, что это тоже был обряд эЭй, но совсем другой. Просто – другой

- Да, я понял. Ты должна меня научить… Ты меня научишь заклинанию Имбурц?

- Научу, просто на это потребуется время. Возможно, его уйдет немало… Это будет зависеть от твоих способностей…

Она говорила через силу, она еще не пришла в себя, вероятно, она продолжала валяться на земле, словно вялая больная рыбина, выброшенная ураганом на сушу, - рыба из породы обычных, водных, а не тех, что умеют летать по воздуху. Она выглядела жалко, да вероятно, и я был не лучше. По нам словно стадо железных носорогов пробежалось… Нелегко восстановить утраченные эмоциональные силы после такого обряда, подумал я. Однако, разумеется, это того стоит, безусловно. Удовольствия опустошают, это я знал, однако пережитое мной недавно вряд ли относилось к разряду простых удовольствий. Это было наслаждение редкой силы и остроты, и я физически ощущал, что оно сожгло немало моих нервных окончаний.

- Пока мы продолжали, твоя кожа всё время продолжала менять цвет, - заметила она.

Она улыбалась. Кажется, ей уже лучше.

- Я прежде не видела, чтобы игуана умела так часто менять цвет. Просто невероятно. Клянусь, кажется, я заметила на твоей коже два или даже три новых оттенка, которых нет в известной мне палитре цветов. Впрочем… прежде мне не доводилось вступать в сдвоенный обряд эЭй с представителем твоей расы. Возможно, вы все под воздействием имбурца точно также меняете цвет и мигаете.

- Я мигал?

- О да, мигал и переливался. Ну, это то, что мне удалось заметить, пока я смотрела на тебя и в тебя, ведь иногда я смотрела сквозь тебя и в те миры и вселенные, которые видел ты сам… Ты понимаешь? У тебя ведь было то же самое, разве нет?

- Да, - ответил я.

Чертополохи и репья во время наших забав выросли ещё выше. Ну и пусть. Плевать на эстетическую неразбериху и декаданс на моем черном мрачном острове, мне даже нравится.

За всё время обряда, и даже немного дольше, я ни разу не вспомнил о Мецце и Туркиусе. Или вспомнил? Даже если вспомнил, воспоминания больше не жалили меня… Я по прежнему не хотел думать о том, что сейчас происходит с ними, и о том, почему они так поступили со мной и отстранились от меня, и почему эти двое стали бесстыдно предаваться обряду эЭй, сплетаясь телами и мыслями… Пусть. Теперь я жаждал только удовольствия. Я хотел повторения. Я смотрел на королеву, и я замечал, что ее слоновьи ноги больше не кажутся мне уродливыми. А ее лицо… оно стало более утонченным, или мне это только мерещится?

Мне захотелось обнять ее, прижаться к ее лбу своим, валяться прямо в грязи и хлюпневых лужах, и снова почувствовать жар, эйфорию, сладкое электричество в каждой клетке своего тела. Мне хотелось опять проникнуть в нее. Хотелось, чтобы она проникла внутрь меня. Мне нужно было вновь увидеть все те острова и горы, планеты и ледяные хвощи с разлапистыми ветками, врастающие своими механическими когтями в глыбы кристаллов. Я надеялся узнать новые любопытные подробности из ее прошлого. Я знал, что увижу нечто новое… Я жаждал страсти и наслаждения. И я спросил:

- Мы повторим это сейчас?

- Нет. Так нельзя, - неожиданно отстранилась она. – Нужно время, нужен перерыв. Мы повторим, и я обещаю также научить тебя Имбурцу. Ну, во всяком случае, постараюсь.

- Это всё хорошо, но сейчас…

- Понимаю, - ответила она. – Всё, что ты сейчас хочешь, - это повторять со мной обряд. Делать это бесконечное множество раз. Но это запрещено. Просто потому, что опасно… Мы просто сгорим, и точка. Если и делать это, то делать правильно, используя перерывы и необходимые временные промежутки. Передышка, вот что важно. Просто дыши глубже…

Мне казалось, она мелет какую-то чушь… Пусть прекратит, пусть просто возьмет меня за руку, но…

- Дыши глубже, - повторила она. – И постепенно ты сможешь успокоиться. Мы проведем еще одно слияние эЭй. А сейчас я тебя попрошу – вспомни кое о чем. Ты собирался посмотреть на вход в глыбовидные пещеры, так? Пока мы были «в отключке», остров оказался на месте. И если ты сейчас постараешься встать и подойти к краю острова, и посмотреть, вниз, ты сам увидишь – можно бросать якорь…

Глава 55

Третий хлюпень. Вход в пещеры глыбовидок

Я и правда успокоился. На время даже забыл про Имбурц, или эЭй, впрочем, какая разница?

Я подошел к краю острова и увидел вход в пещеру Глыбовидок. Изнутри сочился приятный голубоватый свет. Он не был похож на свет, который источала грибница из моего прошлого, - нет, конечно же, природа света была той же самой. Но всё же он отличался… Я сразу вспомнил свои беседы с грибницей… Вспомнил путешествие с грибным ребенком. Горечь захлестнула меня… Впрочем, это длилось недолго, потому что тут, и правда, было на что посмотреть.

Я отметил про себя – третий хлюпень… Это случилось сегодня, в третий хлюпень. Я оказался в месте, куда когда-то прежде очень хотел попасть. Пещеры глыбовидок всегда меня интересовали, что правда, то правда... Конечно, не так сильно, как город Имаго и замороженное шапито, но всё-таки… Может быть, потом, когда-нибудь, я смогу полететь на своем острове в сторону города Имаго. Это ведь возможно, почему нет? Но тут же я поймал себя на мысли, что мне уже не так сильно этого хочется… Может быть, после… Когда-нибудь потом…

Я нашел среди окончательно распоясавшегося репейника и кучи вещей, громоздившихся в центре моего острова, «конфискованную» в сером городе подзорную трубу. Чудо, что она уцелела… Стекла не разбились. Они даже не потрескались.

- Взгляни, - сказала бывшая небесная королева. – Смелее. Здесь нам ничего не угрожает. Если хочешь, можем бросить здесь якорь…

- В самом деле?

- Глыбовидки, как правило, ведут себя мирно. Я не очень много времени прожила среди этого народца, но вот что тебе скажу: относительно спокойного нрава глыбовидных улиток не зря ходят легенды. Про это все знают.

- Да.

- Тогда чего же нам бояться? Ты хотел взглянуть на пещеры? Давай спустимся и осмотрим вход. Можем даже зайти внутрь… Если на забредать в пещеры далеко, то риск заблудиться будет крайне мал…

И тут я увидел возле входа леввестрольна.

Это был именно представитель их расы, я не мог ошибиться… После Имбурца я чувствовал кое-какие эмоции и мысли бывшей небесной королевы гораздо острее и внятнее – они напоминали всплески молний либо острые лунные блики на воде… В ней появилась какая-то томность, которой я раньше не замечал. Во всяком случае, я точно видел, что она не боится леввестрольна, а также – что ее не мучает чувство вины… Видимо, она не сожалела о том, что когда-то украла у них магию…

Леввестрольн стоял рядом с огромной глыбовидной улиткой, но там был кто-то еще… У моей подзорной трубы, скорее всего, не хватало мощности… Мне очень хотелось рассмотреть всё поближе.

- Мы можем еще чуть-чуть повисеть здесь, но только ниже? – спросил я.

- Не бросая якорь? Так, чтобы они нас не заметили?

- Мне кажется, мы сможем подслушать их разговор. Кроме глыбовидки и леввестрольна, там есть кто-то еще…

- Ты прав. Они играют в шахматы, и одновременно ведут беседу. Хочешь подслушивать, и при этом оставаться невидимым? Нет ничего проще. ИИХ!!!!

И тут она как будто прибавила громкость, и несмотря на то, что я пока не видел подробностей происходящего внизу, слышать стал значительно лучше.

- Шшшш... - прошипела глыбовидка... - Шшш... ануибрихверц....полынь... обсорциум элле... шшш...

Из трещин в скорлупе глыбовидки выползали тонкие струйки зеленоватого пара. Запах полыни. Что такое? Это было ее дыхание?

- Иногда что-то нужно делать вопреки… - произнес леввестрольн.

«О чем они говорят?» - думал я.

- Порой очень важно оказать упорное сопротивление обстоятельствам, - ответил ему кто-то, пока невидимый.

Кто это был? Его голос звучал глухо, с неровным и хрустящим шелестом, но ничего подобного я прежде не слышал. Посмотреть бы поближе…

- Мы можем спуститься, - сказала мне королева. – Они нам не навредят. Так что, если хочешь…

Мне хотелось еще немного понаблюдать.

Спустя час пристального наблюдения мне удалось разглядеть того, кто говорил с леввестрольном. Сначала я не видел игру в шахматы, о которой упомянула бывшая королева, хотя и очень старался рассмотреть фигуры. Но нет... Слишком далеко. Лишь мутное шевеление — так, ползают какие-то крохотные, пусть и яркие муравьишки.

- Этот леввестрольн двигает фигуры силой мысли, - призналась моя напарница по наблюдению. - А вот второй....

Мне бы спросить у нее, кто именно этот второй, вот только – хотелось разобраться самому... Наверное. Это был дербенфлюц? Неужели? Как в эти экзотические широты занесло дербенфлюца?

Очень маленький. Крошечный. Но чем сильнее я в него вглядывался, тем больше сомневался… Шутовские рожки на шляпе вроде бы делали его похожим на того маленького дербенфлюца из моего прошлого, - того, встреченного на дороге в самом начале путешествия, и всё же…

- Они заняты шахматной партией, и в то же время они знают, что на них кто-то смотрит, - сказала бывшая небесная королева.

И тут я расслышал за ее словами некий послушный воображению подтекст. Она хотела сказать: «Посмотри на ситуацию с другой стороны зеркала… Прочувствуй увиденное. Эти двое, охраняющие вход в пещеру глыбовидок, понимают, что рядом с ними находится нечто плохое. И это плохое – мы с тобой. Я. Ты. И твой черный остров».

Что она несёт? Что она такое говорит? Сначала, когда я проник сквозь внешний хрустящий покров ее мыслей и прочувствовал подводные течения, это меня разозлило… Злой черный остров… Но прошло всего пару минут, и я успокоился. Пусть так... Когда-то я беспокоился о других, о наших черных врагах… Таким врагом был диктатор Му, сжигающий картины и книги в городе Запрещенного искусства… Такими врагами были те, кто охраняли замороженное шапито в башне – до неё я, впрочем, так и не добрался. Такими врагами были вивисекторы, - тоже не видел ни одного, но знал, что они очень злые и жестокие, и лучше не попадаться подобным существам на дороге. И наконец, реальными врагами, врагами всех игуан и моими личными, стали птичьи люди и та самая бывшая небесная королева, что сидела сейчас рядом со мной… В этом нет ничего странного… Это случилось после падения небесных островов на землю… И тогда они зачем-то набросились на город Игуаны… Изгнали моих родичей и друзей в море… Убили многих игуан… Что же получается? Я обо всем этом позабыл? Я теперь стал сам по себе? Я теперь и есть то зло, которое всегда казалось мне таким отвратительным… Получается, что два этих шахматиста сейчас чувствуют что-то невероятно грязное, черное и печальное рядом с собой. И этим черным, грязным и печальным был я сам. И бывшая небесная королева. И мой остров. Что ж… Интересно, а глыбовидка нас чует? Пока шахматисты продолжали свою игру, она тихонько ползала вокруг них кругами, пар неспешно вылетал из трещин в скорлупе, слизь оставалась на камнях. Вероятно, она была очень старая, хотя что я знал о глыбовидках? Вот о грибницах я знал чуть больше. Если я правильно понимаю, такие грибницы должны расти на стенах пещер. Там, внутри… Если войти в пещеру, я это увижу…

- Ну как? – спросила бывшая небесная королева. – Каково это? Чувствовать себя с другой стороны?

- С другой стороны? – переспросил я.

- С другой стороны зеркала… - ответила она. – Ты ведь уже понял, что они почуяли наше присутствие. И оно им не нравится.

- Возможно. Но ты говоришь о том, что мы могли бы спуститься… Это так?

- Если хочешь, спустимся. Но ты ведь сам хотел сначала понаблюдать за ними сверху.

- Да. Еще чуть-чуть. Еще немного хочу посмотреть…

Теперь, когда я ощутил отношение шахматистов, похожее на смесь брезгливости и тревоги, мне стало видно лучше. Я различил блеск на рыцарских латах. Почему на леввестрольне надеты латы? Только шлема не хватает… Длинные волосы рассыпались по его плечам. Как его занесло в столь дальние от родных холмов места? Мелкие муравьишки ползали по доспехам. Странно… «Это насекомые, которые питаются сахаром из его карманов, - пояснила бывшая небесная королева. – У этого леввестрольна нелепые причуды… Что ж… Не возбраняется. Он дрессирует муравьев. Твоя подруга Мецца тоже имела необычные склонности? Ах, извини, помню, помню… Не хочешь вспоминать».

Зачем носить с собой муравьев? Зачем я носил с собой ребенка грибницы?

- Может быть, теперь уже пора? – спросила она. – Бросим якорь.

Я хотел ей ответить, но звуки почему-то застревали в горле, словно стебли пережеванной зеленой травы. И это не потому, что я боялся спуска, вовсе нет, просто мне словно удалось проникнуть в прошлое леввестрольна и в прошлое его глупых муравьев. Без особого желания. Само собой получилось. Я видел, как он сидит и играет на дудочке, в то время как другие его друзья собирают бледные галлюциногенные грибы. До кристаллов его не допускали, всё из-за лени и легкомысленных поступков. Потом его отправили на юг, дали рыцарские латы, потому что на юге было опасно… Леввестрольн мог бы охотно с этим поспорить… Никаких особенных препятствий он не встретил, просто потихоньку двигался на юг, питаясь выловленной в речках рыбой, ягодами и орехами. Однажды он встретил великана. Тот не стал угрозой – просто он спал. Леввестрольну удалось украсть его платок и ситечко для чая, которое имело размер спелого арбуза, да к тому же и тащить его было тяжело. Потом были еще два стрекодельфа, с которыми получилось побеседовать, но с трудом, потому что они говорили на смеси леввестрольего языка и какого-то древнего диалекта. Инородные вкрапления в общей зеркальной гладкости фраз были похожи на пузырьки в стекле. Это звучало, например, так: «Мы покинули свой насекомий лабиринт в полнолуние, и всё происходило так, как и должно, мы должны были добраться до входа в пещеры глыбовидок, и тут… ихцабьенлори... интольц…олово… вьенна ду ли орм… никто из нас не знал, как правильно поступить… вотцах… мы сомневались, что всё сделали правильно, и те кристаллы соли, которые мы вырастили на сухом пеньке, неожиданно стали петь злые песни, мы этого не знали, мы не думали, мы не виноваты…» Словом, говорить со стрекодельфами было очень тяжело, к тому же они были похожи друг на друга как две крупицы соли. Вероятно, были близнецами, либо являлись копией друг друга. Все вместе они двинулись дальше на юг, и пару дней шли по тропинке, вымощенный древним камнем и крупными опалами. За это время леввестрольн успел пару раз сыграть с ними в шахматы и составить небольшой словарик диалекта, на котором они говорили. Они уверяли, что это вовсе не слова, на котором стрекодельфы говорят между собой… Лепетали – дескать, это некий промежуточный диалект. «Уртольф – воздушный шар, на котором обычно летают паноптикцы. Оберрцфельценфельд – дирижабль (на нем могут летать и гробли, и вентурцы, и огневики, разумеется, если они будут держать свои поджигательные склонности под ковриком). Весло – магический невидимый посох, который сгодится для любых путешествий. Верфлюэннца – сеть для ловли крупных ночных бабочек». И так далее… В словарь вошло ровно 99 слов. Далее они вместе встретили старую и очень больную глыбовидку, которая мысленно попросила попросить их до входа в пещеры. Что они и сделали… Без происшествий. Так что рыцарские латы леввестрольну точно были ни к чему… Лишь дополнительная тяжесть. Но постепенно он так к ним привык, что они стали словно… второй кожей. Куда потом делись оба стрекодельфа? Кажется, они вошли внутрь. И до сих пор не вернулись. Им нужен был свет, чтобы заправить их фонарь. Точнее, то, что было просто пустой скорлупой, мертвой формой, совсем не похожей на фонарь… Но… Они были уверены, что свет, извлеченный из глубоких пещерных грибниц, поможет им восстановить фонарь. Они собирались отнести оживший фонарь домой, в стрекодельфьи лабиринты. «…Мы ждём, пока они вернутся. Мы просто ждем их и играем в шахматы. Эта глыбовидка очень старая. Из нее струится дым, но это ничего…»

Я выскользнул из мыслей леввестрольна и сказал:

- Бросим якорь. Мне надоело наблюдать со стороны. К тому же хочется войти в пещеры глыбовидок. Взглянуть своими глазами…

Она кивнула. Затем небрежно извлекла из кучи хлама, которая громоздилась в центре моего острова, вытащила шляпу с черной кружевной вуалью.

- Я бы не советовал появляться перед ними в таком эффектном виде.

- В любом случае, наше появление будет необычным. Одна дурацкая шляпа на это никак не повлияет.

- Ну что ж…

Мы бросили якорь.

Спустились по лесенке вниз.

- Откуда вы прилетели? – спросил леввестрольн, едва мы подошли. – Кто вы?

Это вышло не очень приветливо, хотя и мы с королевой, вероятно, тоже не выглядели дружелюбно.

- Ваш остров – очень черный, - сказал дербенфлюц, ибо это был всё-таки представитель породы дербенфлюцев, и никто иной.

- У нас будет еще немало островов, - зачем-то произнесла бывшая небесная королева. – И каждый из них – станет черным… Очень черным.

- Зачем вы спустились сюда? – спросил леввестрольн.

- Мы обычные странники. Самые обыкновенные… Не собираемся вести себя грубо и уж тем более – причинять какой-то вред. Ни вам, ни глыбовидкам, ни грибницам. Мы просто хотим посмотреть. Обычные странники. Туристы, если хотите.

В ответ на мои вежливые слова дербенфлюц только покачал своей головой. Так, как будто сильно сомневался, и пряди его разноцветных волос, торчащих во все стороны, скептически кричали: «Они не те, за кого себя выдают»… А леввестрольн сказал:

- Вы всё врете... Вы вовсе не обыкновенные туристы. Я прислан сюда для того, чтобы охранять вход. И что-то мне подсказывает, что пускать внутрь вас не надо. Я должен посоветоваться с глыбовидкой. Сначала. И это по… меньшей мере.

- Что же нам сделать, чтобы доказать нам свои добрые намерения? – сказала бывшая небесная королева. – Видно, слов недостаточно? Может быть, сделать вам подарок. Дружественное подношение, так сказать? Или сварить суп? Правда, я могу сварить для вас отличный суп, мне это ничего не будет стоить.

- Не нужно никакого супа, - ответил леввестрольн. – У нас уже есть свой суп в котелке, и есть отличный кофе. Быть или казаться?

- Что? – откликнулась бывшая королева. – О чем это ты?

- Если выбирать одно слово из двух, что бы именно ты предпочёл – по настоящему «быть» или «казаться» тем, кем ты не являешься. Зыбь… Как отражение призрака в ртутном зеркале… - вот примерно такими мы вас видим. Вы можете совсем потеряться, если войдете в пещеры.

- Ну… если ты так ставишь вопрос… - откликнулась она. – Что касается меня, я предпочитаю «быть». А мой спутник, возможно – «казаться». Но об этом вам лучше спросить у него лично. Что же касается нашей способности превратиться в «потеряшки», отвечаю сразу – нет. Мы не потеряемся. Мой друг обладает уникальными способностями, и не все из них им самим осознаются. Поэтому… войти в пещеры глыбовидок нам не страшно. Мы просто войдем, погуляем там некоторое время и вернемся обратно. А если встретим там двух «невернувшихся» стрекодельфов, обязательно поможем и им тоже.

- Я всё равно вам не верю, - сказал леввестрольн. – Но запретить войти внутрь не могу.

- Они с нами не пойдут? – спросил я у королевы. – А если мы заблудимся?

В ответ она хмыкнула, а потом сказала:

- Конечно, мы не можем заблудиться. Но нужно проверить якорь. Хорошо ли он закреплен. Правда, я и без закреплений уверена, что твой остров без тебя не улетит.

Я покинул ненадолго эту невесёлую компанию, проверил якорь. Он был закреплен очень хорошо. Я поднял голову, взглянул на свой остров. Я понимал, что ничего с ним не произойдет, разве что мои черные чертополохи еще немного подрастут благодаря густому, как тыквенный суп, и очень туманному хлюпню. Прошлое… Персонажи прошлого остались в прошлом, и были для меня всё равно что мертвы. Остров смотрел на меня сверху вниз, словно живое существо, и выглядел покинутым. Ничего-ничего, хотелось сказать мне ему, я скоро вернусь. Всё будет в порядке… За то время, пока мы проведем в пещерах глыбовидок, он еще немного подрастет... Станет больше… Ведь хлюпневая влага влияет на него также благотворно, как лунный свет…

- Куда пропал? – позвала бывшая небесная королева. - Я же просто просила тебя проверить якорь… А вовсе не проваливаться в химическую медитацию… Ну или… где ты там провалился?

- Якорь проверен. Всё в порядке.

- Ну так что? Пойдем уже в пещеры, или будем и дальше тянуть кота за хвост?

Это выражение в ее устах прозвучало так нелепо, что даже дербенфлюц невольно хихикнул.

Они окончательно бросили свою шахматную партию и тревожно смотрели на нас.

- Вы правда собираетесь войти?

- Да.

- Без фонаря и даже самого жалкого светильника?

Дербенфлюц и леввестрольн переглянулись.

- Мы пойдем прямо так, - ответила она. – Насколько я слышала, в этих пещерах живут грибницы, которые вырабатывают свет.

- Безусловно, это так. Вот только в пещерах найдутся и уголки, которые почти не освещены.

Глава 56

Четвертый хлюпень. В пещерах

Глыбовидка, ползающая близ нашей разношерстной компании неидеальными, будто скомканными кругами, проводила нас ворчанием. И еще - прощальным «выхлопом» вонючего зеленого дыма. Леввестрольн и дербенфлюц никак не простились с нами. Но и не препятствовали тому, что мы вошли внутрь. Возможно, они отправились в свой собственный день воспоминаний. Их призраки удалились туда под ручку с шахматными фигурами. А про нас они не хотели думать больше. И вот мы вошли…

Первая пещера показалась мне просто огромной.

- Это неудивительно, ведь в этих пещерах всегда жили глыбовидки. Они же огромные… Что же ты хотел? Некоторые из них – ну просто очень большие. Если бы пещеры были узкими и низкими, как бы они смогли здесь жить?

- Ну да, ну да…

Я был не в том настроении, чтобы с ней спорить.

Я просто ожидал от пещер немного иного… Думал увидеть сталактиты и капающую со сводов холодную воду… Стереотипы. Как знать, может, и город Имаго окажется совсем иным, чем я его сейчас представляю… И башня стальных мотыльков, и замороженное шапито. Всё это будет совсем другим. Снег, песок, глиняные статуи, разбитое стекло…

Одну из улиток я увидел возле первого поворота. Мне хотелось спросить у нее – не пробегал ли здесь стрекодельф? Хотелось шутить… Но она явно спала, и довольно крепко.

Каждая пещера по размеру была больше предыдущей. Они были похожи то ли на огромные бальные залы, то ли на гигантские театральные ложи. Встреченные нами глыбовидки либо спали, либо просто сидели неподвижно. Их обонятельные усики и усталые глаза не выражали никаких ответных реакций. Словно мы с бывшей королевой были не живыми существами, а, к примеру, дуновением ветра.

Другое, что заставило меня удивляться (не думал, что смогу снова испытать такое сильное изумление) – то, что пещеры глыбовидок были похожи на жилые помещения.

Я взял бывшую небесную королеву за руку.

- Ты хочешь, чтобы я снова провела обряд Имбурц… эЭй… какая разница, как назвать… Ты хочешь этого сейчас? Поверь, не самое подходящее место. На нас могут случайно наткнуться улитки, или потерявшиеся стрекодельфы, так что…

Я не был уверен, что хотел именно этого, но когда она произнесла слово «эЭй», сразу подумал о том, что больше не хочу никуда идти… Хочу просто сесть рядом с ней прямо на камни и забыть об всём. Нырнуть в грезы…

- Эти пещеры… Здесь слишком много предметов, которые говорят о том, что они давно и прочно обжиты. Смотри. Вот эта полочка.

- Да.

- Она висит на стене пещеры…

- Ну да, так и есть.

- Как ты думаешь, кто её повесил? Ты же не думаешь, что это сделали глыбовидки? У них ведь нет ни рук, ни гвоздей, ни молотков.

- Что тебе сказать… - она вздохнула. – Вероятно, кроме глыбовидок в этих пещерах обитает кто-то еще. Я знаю о глыбовдных пещерах не больше твоего… Честно говоря…

На полке лежали ровным рядом курительные трубки из дерева, покрытые лаком. Еще там была катушка шерстяных ниток.

В коридорах я видел вмонтированные в стены фонари из стекла. Тут и так было достаточно светло, потому что стены излучали влагу, которая странным образом светилась. Этот свет напоминал бледное, но при этом интенсивное сверкание ночных светлячков – яркий, но одновременно не ослепляющий. Мягкий. Словно свет луны.

- И эти фонари тоже, - сказал я. – Откуда они здесь?

- Да. Ведь кто-то явно их здесь повесил. Напиши об этом в своём календаре. Когда мы вернемся на остров. Тебе будет о чем рассказать… Сколько незнакомых мест, куда тебе довелось попасть… Игуанам будет любопытно об этом прочитать.

- Да уж… Вот только меня теперь не волнуют игуаны.

Окружающая обстановка убаюкивала. Чем дальше мы углублялись вниз, тем спокойнее становилось у меня на душе. Объяснялось ли это особым составом здешнего света, которых сочился со стен и стекал мелкими перламутровыми капельками прямо нам под ноги, или умиротворяющим сопением улиток, или чем-то еще, не так и важно… Было тихо. Совсем. Тишина густела, делаясь похожей на суп-пюре, остывший, но всё равно вкусный... Чем дальше мы уходили, тем тише становилось. Только наши шаги и сопение глыбовидок, которые периодически встречались нам.

Вскоре я впервые увидел, как глыбовидка слизывает со стен капельки волшебного света – она собирала этот сок при помощи своих усиков-присосок.

Я подошел и постучал ее по панцирю. Не знаю даже, зачем сделал это – вероятно, от скуки и желания сотворить хоть маленькое, но озорство.

Она вдруг высунула из-под панциря глаз на длинной ножке, похожей на цветочный стебель.

Она смотрела прямо на меня.

- Ну что? – спросил я. – Скажешь нам, где у вас тут спрятались другие глыбовидки? И грибницы, которые производят свет? Где они? И почему вы все такие сонные? Что ты видела во сне?

- Она не сможет тебе ответить, - сказала небесная королева. – Она умеет разговаривать, и ты с легкостью мог бы проникнуть в ее мысли, если бы захотел. Это как перекатывать камешки, самые красивые и кругленькие приморские голыши. Но нужно уметь себя ограничивать и не лезть слишком далеко.

Голос королевы внезапно уплыл куда-то влево, и я оказался внутри улитки. Сам не заметил, каким образом это получилось, но вот так… Я влез в мысли глыбовидки. Сначала я видел собственное отражение в ее зрачке, - и вот: я уже оказался внутри какой-то темноты, внутри какой-то комнаты, где на грязном земляной полу лежали цветные вязаные варежки, покрытые толстым слоем пыли. Что это за место? Почему мы здесь? Я вдруг понял, что теперь понимаю язык глыбовидок. Она показывала лабиринт, но это после, а вначале были варежки. К чему они? Она пояснила – возможно, это твоя новая история, тебе пора, она тебя ждет… Ты увяз в своей злости и обиде, ты не можешь сдвинуться с места… Ты сейчас словно парализован. Но что значит эта темнота, этот лабиринт?

Я смотрел на лабиринт, спрятанный в ее мыслях, и он был одновременно и маленьким, и большим. И я видел его словно с высоты птичьего полёта…

Покрытые травой и густым мхом стены, темнота… Из головы не шли варежки, покрытые пылью. Причем здесь варежки? К чему они? Я никак не мог сосредоточиться. Меня будто теснили со всех сторон внутренние стены, из которых сочилась вода. На них выросла черная плесень… Будут и другие острова, говорила улитка, медленно покачивая своим глазом на ножке – внутри моей головы… Но варежки… Причем тут варежки? Может быть, твоя история будет о радуге? Следующая история… Другая… Новая… Так говорила улитка. А пока смотри вокруг, советовала. Смотри в оба глаза. Здесь много интересного…

Невообразимо для самого себя я снова был снаружи. Мы продолжали свой спуск, королева тихонько насвистывала себе под нос, а улитка просто закрыла глаз и спрятала его под панцырь.

- Что ты видел? – спросила королева. – Она говорила с тобой? Рассказала тебе, где потерялись стрекодельфы? Она сказала, где находятся грибницы, рождающие свет? Я хочу на них посмотреть. Я хочу увидеть те пещеры, где появляется свет, но пока нам не попалось еще ни одной. Мы просто ходим тут, где нет ничего любопытного. Мне начинает это надоедать… Это скучно.

- Можешь вернуться назад, - отрезал я. – Вернуться и подождать меня снаружи.

Я знал, что даже если она так и поступит, то всё равно никуда не денется. Ей было нужно, чтобы я создавал для нее империю новых островов. Для нее! Да пускай мечтает о чем угодно… Пусть. Я же пуст внутри. Как чехол от улетевшего на другой конец страны дирижабля паноптикцев. Пустота. Ничего не могу создать больше. Да мне и не нужно ничего больше…

- А вдруг ты здесь потеряешься? – фыркнула она. – Ищи тебя потом…

Пустота… О какой новой истории говорила улитка? Я неспособен даже вести страницы игуаньего календаря. И вовсе не потому, что этот календарь теперь никому не нужен. Ведь изначально, когда-то давно, я писал его для игуан… А теперь игуаны гниют на дне моря, они изгнаны из своего города… Игуаны ли они сейчас? Или они давно превратились во что-то другое? Перевернуть страницу… Начать новую строку… Когда-то я вел календарь, день за днем. Посланники Ывзиря забирали у меня готовые листы, чтобы отнести их в канцелярию. Но это было так давно. А сейчас… Сейчас… Я мог бы продолжать для себя. Мог бы начать совсем другую главу. Совсем об ином. Вот только… Мне хотелось только спускаться вниз, всё дальше и дальше, глаза привыкли к здешнему темному свету (бывает, оказывается, и темный свет, а не только ослепляющее-светлый), и мне мечталось о том, что может, мы найдем тут что-то интересное, какую-то вещь, которую можно будет забрать на мой остров. При условии, разумеется, что она не окажется слишком тяжелой.

Тут были разные лестницы, которые уходили вниз, они вели из одной пещеры в другую. Кто прорубил их в скале? Это были явно не глыбовидки. И это не могли быть грибницы, ведь, насколько я понял, у них напрочь отсутствовали способности держать в руках кирку или топор. Нет… Они тоже не могли создать такие лестницы… Их задача, производить свет. Я поймал себя на том, что слизываю со стены капельки влаги. Она оказалась живительной. Скучно? И как только здесь может быть скучно? Я оглянулся на королеву, которая, при дальнейшем нашем продвижении вниз и вниз, стала немного отставать.

Она выглядела понурой. Уставшей. Мне даже показалось, что эти пещеры высасывают из нее силы. Я заметил, что ее ноги снова стали выглядеть как слоновьи стопы, - впервые за долгое время заметил это… Но мне некогда было размышлять о причинах.

- Как думаешь, кто создал эти лестницы? – спросил я. – Это ведь не могли быть глыбовидки, так?

- Возможно, это какая-то древняя магия, - ответила она. – Которая нам пока неизвестна. Не знаю, заметил ты или нет, но тут присутствуют разные виды лестниц. Так что? Ответишь мне, что сказала улитка? Мы сможем найти тут заблудившихся стрекодельфов?

- Она скорее показывала разные картинки, чем рассказывала о чем-то, - сказал я, внезапно осознавая, что мне нечего скрывать о бывшей небесной королевы. Нет смысла. – Она показала какие-то лабиринты, покрытые мхом. С высоты птичьего полета. Она показала забинтованный скелет. Разбитое стекло. Порванные ноты. Сожженную афишную тумбу с клочьями афиш, разноцветные варежки в пустой комнате, покрытой толстым слоем пыли.

- Так-так…

- Да, именно так.

- Это похоже и на Стрекодельфию – особенно вид сверху на лабиринты, и на город запрещенного искусства (разумеется, тот, каким он был раньше), и одновременно – на Бумажный город.

- Бумажный?

- Громлы и огневики? Ты же слышал о них, надеюсь.

- Слышал. Это потому, что там была сожженная афиша?

- Да, поэтому. Они ведь там вечно ссорятся, и тогда огневики поджигают всю бумагу вокруг, в том числе и афишным тумбам там достается по первое число… А поскольку там бывает довольно ветрено, и если учесть тот факт, что даже крыши домов там сделаны из быстро воспламеняющегося картона, ничего удивительного, что…

- Ну хорошо, - перебил я ее. – То есть ты хочешь сказать, что улитка показала мне одновременно несколько мест?

- Такое возможно.

- Но для чего?

- Может, хотела намекнуть тебе, где искать дорогу? К потерявшимся стрекодельфам?

- Мы их ищем? – спросил я. – А мне казалось, мы просто гуляем…

Она пожала плечами, и тут нам встретились еще две глыбовидки, довольно крупные. Бледно-голубая шкура одной из них напомнила мне…. О чем? Шкура слегка переливалась, словно пятна аэродромного бензина на воде… Ее панцырь был словно слеплен из перламутра и одновременно походил на роскошную королевскую накидку. Итак… Эти две, что странно, не спали, и уставились на нас едва ли не с неприязнью. Они были словно недовольны нашим появлением. Они не распространяли вокруг себя пар, как это происходило с глыбовидкой, оставшейся снаружи.

- Сколько в них гордости… или спеси? – сказала вдруг бывшая небесная королева, а я подумал – а сколько непомерной гордости в ней самой? Империя новых островов? Еще чего… Может быть, я вообще захочу остаться здесь, внизу… Как знать.

Я подошел поближе, и заглянул в зрачок той улитке, у которой была голубоватая шкура, бахромчатая, влажная, морщинистая, прячущаяся внутрь панциря, словно аккуратная нижняя юбка под накидку.

На этот раз увиденное мной оказалось совсем другим. В этом уже не было никакой меланхолии – ни плесени на стенах, ни варежек на полу. Ни лабиринтов.

Она показала мне остров. Это был еще один небесный остров, но не похожий на знакомые мне ранее, и уж тем более ничем не напоминающий тот черный уголь, который вырастил я. Этот, вид на который приоткрыла мне улитка, был чист, как свежевымытое оконное стекло. На нем был построен неизвестными аборигенами огромный город, легкий, как птичье перо или чешуя воздушной рыбы, прозрачный, как стрекозиное крыло, но одновременно явно имеющий вес и прочный. Я видел арки и балконы, мосты и лестницы, по которым неспешно карабкались куда-то вверх островные жители… с голубыми лицами, в парчовых одеждах… Иногда я мог различить лакированные деревянные этюдники у них на плечах – точно, это явно были худождеватели! Кто-то, впрочем, тащил с собой не этюдник, а букет цветов, другие – лезли куда-то наверх с книгой под мышкой. Там, наверху, вероятно, у них была смотровая площадка… Либо, может быть, нечто вроде рубки управления… Во всяком случае, мне удалось рассмотреть крупный, мерцающий бликами телескоп. О чем же мне напоминали их голубые лица? О чем? Я не мог вспомнить… Может, потому что не хотел вспоминать? С левой стороны острова шипел курениями ритуальной камень, вокруг него столпились маги… На правом краю острова я заметил еще одну площадку с рубкой, битком набитой телескопами и подзорными трубами. Как я понял, из этой крошечной лаборатории они наблюдали над землей. Что они хотели увидеть? За чем и за кем они подсматривали? Может, они хотели выведать загадки замороженного шапито (вряд ли, впрочем, его можно было увидеть с такой высоты, разве что саму башню)? Может, они подсматривали за бесчинствами вивисекторов из города Стеклянных вокзалов, или наблюдали за войной громлов и огневиков? Что я видел еще? Возле лужи либо священного источника сидели алхимики в разрисованных незнакомым мне алфавитом плащах, так росли цветы с человеческими руками вместо лепестков, а над жидкостью внутри соцветий неспешно реяли крупные насекомые с игуаньими лицами. Их головы и лица выглядели точь-в-точь также, как выглядели лица представителей моего народа, в остальном же они были похожи то ли на бабочек, то ли на летучих мышей, мне не виден был с такого дальнего расстояния рисунок на поверхности крыльев и их силуэт… Что ж… Очень странно. Гибриды? Которые вышли из-под рук вивисекторов? Может быть, обитатели острова спасли их из плена? У меня, конечно, не было ответов, зато я понял, почему глыбовидка, в чей зрачок я заглянул, показывает мне именно этот остров. Этот удивительно спокойный и величественный кусок камня с кучей растений, предметов и обитателей на нем был ее родиной. Я видел, как она ползает возле лужи, совсем маленькая, но уже переполненная хрустящими волокнами воспоминаний. Они вырастили ее там, потому что спасли из какого-то плохого места? Увиденное стало смутным, словно слегка подернулось дымкой.

Пока я разглядывал воспоминания глыбовидки, бывшая небесная королева терпеливо ждала.

Когда всё исчезло, когда глыбовидка отстранилась от меня, я даже не стал ждать от королевы вопроса, сразу ответил:

- Она показала мне остров.

- Твой остров?

- Нет, вовсе нет… Думаю, она открыла мне кусок своего прошлого. Это был какой-то совсем другой остров. Не похожий на всё то, что было у тебя. И уж тем более не похожий на мой.

- Этого не может быть… Кроме моей империи, в небе не плавало других островов. Разве что… если вспомнить колонии синих чешуйников. Но они тоже входили в мою империю… Ты просто не знаешь, о чем говоришь. Ты ведь не видел все мои острова. Ты видел совсем чуть-чуть. Скорее всего, она показала тебе один из…

- Сомневаюсь, - перебил я ее. – Это было что-то совсем иное. Если хочешь, сама запрыгни в ее глаз, и тогда ты убедишься, что ничего подобного не видела.

- Они не хотят, чтобы я смотрела, - сказала она. – У них против меня какое-то предубеждение. А вот ты вызываешь у них любопытство.

- Неужели ты хочешь сказать… что пока я заглядываю к ним в воспоминания, они смотрят в мои?

- Примерно так. Допускаю, что она могла показать тебе какой-то древний небесный остров, на который ее привезли еще ребенком, так что выросла она там, и всё хорошенько помнит. Но на этом острове есть и детали, который пришли из твоего прошлого. Это как маленькие кусочки мозаики – что-то твоё, что-то – принадлежало глыбовидке. В любом случае, думаю, тебе было интересно.

Я подумал – и что же в увиденном могло быть моим? Лабиринты, покрытые плесенью, которые показала первая улитка? Варежки на грязном полу? Ну а вторая глыбовидка? Какие мои воспоминания перекочевали на ее остров, демонстрация которого явно носила назидательный характер? Вроде слов – «Посмотри, вот таким может и должен быть небесный остров. А не тем, что сделал ты – не черным куском угля, покрытым чертополохом по самые уши!» И всё же, что-то нашему совместному сновидению досталось и от меня. Огромная библиотека – я понимал, что это именно хранилище книг, потому что существа, обитающие на острове, вывозили из здания книги на тележках. Далее они раскладывали их на поляне, в тени говорящего дерева с волосатыми листьями (я видел человеческий рот на стволе, я видел волосы). В тени было прохладно, и книги можно было хорошо просушить, чтобы в них не заводилось чахоточные жучки и мелкие черви. С виду они кажутся даже милыми из-за пуха на их коже и голубовато-розовых узоров на тельце, но на деле способны схрумкать толстый фолиант в мгновение ока, особенно в полнолуние. Обитатели острова ползали на коленях между распахнутыми книгами, переворачивали страницы, нежно гладили их кончиками пальцев. Некоторые, вооружившись лупой в медной оправе, с наслаждением читали. Некоторые пели или молились. Кто-то рассматривал искусные иллюстрации. Такие книги боятся солнечного света – они слишком старые. Именно поэтому их лучше сушить в тени. Это была моя часть воспоминаний, или это было прошлое глыбовидки?

- Ты пока не умеешь разграничивать, - влезла в мои мысли бывшая небесная королева. – Да это и не важно. Она показала тебе остров, я поняла. Возможно, это было нечто вроде упрека. Нечто вроде: «Ты можешь создать подобное!» У нее претензии к твоим зарослям чертополоха, вероятно.

- Ха-ха. Очень смешно…

Я вспоминал – еще на том острове был мост. Была река. Опрокинутое в реке небо с высокой, ажурной облачностью. Две радуги висели над двумя беседками – золотой, где обитало целое полчище крохотных обезьянок, и выточенной из засохшей слюны песчаных термитов, где никого не было, только стоял возле нее одинокий дербенфлюц в клоунской шапке набекрень. Бубенцы ерзали по его остроконечному уху… Вот дербенфлюц, возможно, попал сюда прямиком из моей памяти… И еще – они… существа с синими лицами. Где-то я уже видел синее лицо. И тут я снова подумал о ней. Ну конечно же. Мецца.

- Эй, мечтатель, - окликнула меня бывшая небесная королева. – Спустись со своих небес. Что бы там тебе не открыли, а нам надо идти дальше. Думаю, скоро здесь уже появятся грибницы. Ты ведь хотел увидеть грибницу?

Мы спустились еще по одной лестницы, и в новой пещере увидели еще двух спящих глыбовидок, а кроме того, нечто вроде фонтана с искусной резьбой по его каменной чаше. Резьба шла вдоль ободка. Она изображала какое-то сражение? Кто это бился друг с другом? Пауки сражались со скорпионами? Кажется, я видел копья. Стрелы и зубчатые шестеренки незнакомых машин, созданных для убийства. Мрачная резьба, с нее прямо-таки струилась ненависть.

- Это старый камень, - сказала моя спутница. – Возможно, он был здесь раньше глыбовидок и даже раньше пещер. Ты сам видишь – изображена какая-то битва. Вижу громла, кусающего огневика за плечо, и огневика, поджигающего громла. А вот птичий человек.

- Ты хочешь сказать, птичьи люди существовали уже тогда?

- Всё возможно. Впрочем, это не так и важно. В любом случае, резьба говорит о прошлом, фонтан же питает настоящее.

Да, я видел. Воду пили бабочки, огромные, с серыми крыльями. Хоботки их были длинными, размером почти с мою лапу. Изогнутые в спираль, они при ощущении зеркала близкой поверхности разгибались и резко выбрасывались вниз хамелеоньим движением, захватывая влагу.

- Может быть, это даже и не вода… - она уже словно говорила сама с собой. – Вероятно, это нектар… Как бы там ни было, следов стрекодельфов мы не видим и здесь. Запиши это в своем календаре.

Я уже привык к тому, что она постоянно вспоминала о календаре Игуаны, хотя по сути не имела к этому никакого отношения…

Я подошел и зачерпнул воду серебряным ковшиком, заботливо висящим на цепочке сбоку от бортика фонтана. Кто всё-таки оставил здесь все эти вещи? Это были явно не глыбовидки, или получается, что я не знаю о них чего-то очень важного. Например, того, что в полнолуние у них из-под панциря вылезают человеческие руки с искусными пальцами, умеющими шить, вязать и вышивать… Руки эти очень длинные и белые, похожие на толстых змей, сбросивших чешую… И вот именно эти руки создали все эти вещи, которые нам встретились в пещерах, заботливо расставили их на полках шкафов и развесили на гвоздиках. Может быть… Хоть и маловероятно.

Вода была сладкой и словно приправленной специями для варки кофе.

- Если ты попробуешь лизнуть тут стену, - заметила бывшая королева, - вкус будет приблизительно такой же.

Напившись, бабочки летели к глыбовидкам. Они усаживались на поверхности панциря и с помощью всё тех же длинных спиральных хоботков разыскивали в них трещинки, а потом сплевывали туда маленькие капельки слюны, смешивающейся с нектаром. Трещинки исчезали, словно по волшебству. Я подумал – вот бы мне забрать одну такую бабочку на свой остров… Правда, кто знает, выживет ли она наверху. Эти бабочки не отличались особой красотой, их крылья были хоть и большие, но серые, и орнамент на поверхности не читался. Вероятно, здесь, в пещерах, совсем нет хищников, и маскироваться особенно не от кого. Мимикрия – это не про этих насекомых. Если они садились на стену пещеры, их всё равно было видно. Словно кусочки серой замши, еле заметно подсвеченные изнутри… Поймать такую будет трудно.

- Пойдем дальше, или будем возвращаться назад?

- Мы ведь еще не нашли стрекодельфов, - сказал я в ответ.

- Да брось. Здесь можно блуждать годы… И никого не найти.

- Ты предлагаешь вернуться?

- Возможно. Что-то мне подсказывает – время поджимает. Времени очень мало.

- И что же тебе подсказывает об этом?

Мне вовсе не хотелось иронизировать, но она вела себя странно. Вроде бы ничего не боялась раньше, но сейчас почему-то…

- Я не столько хочу найти стрекодельфов, хотя признаю, это тоже любопытно, - сколько я хочу увидеть грибниц.

- Ясно. У тебя к грибницам слабость, которая родом из прошлого.

- Тебя это не касается.

- Ну… Я просто знаю, видела твои мысли. Грибница в оранжерее, грибной ребенок у тебя в кармане. Правда, это с тобой случилось очень давно…

- Вот именно… Но, согласись, было бы глупо уйти, так и не увидев их.

- А ты сейчас совсем не беспокоишься о своем драгоценном острове? Знаешь, это странно.

Я понял, она сейчас хочет пошутить… Но всё-таки решил проверить. И вот, несмотря на то, что мы с ней сейчас находились глубоко под землей, мне удалось… мне удалось увидеть остров. Разумеется, с ним было всё в порядке. Висел себе над землей, как ни в чем не бывало, ждал моего возвращения. А ветерок играл репейниками. Разве что… он выглядел немного более одиноким. Он был похож на большое, всеми покинутое животное… Он как будто скучал по мне… Ничего, я вернусь, сказал я ему мысленно, подожди еще немножко. Возможно, я принесу красивый фонарик и грибницу. Может быть, даже какой-нибудь сувенирчик, который подарит мне стрекодельф, в благодарность за своё спасение.

- С островом всё порядке, - сказал я. – Ты, если хочешь, возвращайся, а я пойду дальше.

- Ну ладно, - согласилась она. – Тогда давай немного поспим, а завтра продолжим спуск.

И мы легли прямо на каменный пол, который, хоть и был прохладным, однако показался мне мягким, словно кашемировое одеяло. А глыбовидка, к которой я прислонился, и вовсе излучала терпкое, невесомое тепло, что было удивительно, но приятно. Глыбовидка не возражала моему соседству. Кажется, она тоже заснула. И пока мы все спали, нам ничего не снилось.

Глава 57

Пятый хлюпень. Коллекции. Лисьи хвосты, флейты и птичьи головы. Грибницы.

Бывшая небесная королева проснулась с лицом, облитым слезами, как проливным дождем. О чем она так тосковала во сне? Может, она скучала по многочисленным ритуалам, которые проводили птичьи люди? Может быть, тосковала по своим друзьям? Остались ли у нее на свете хоть какие-то приятели?

Я снова подумал про обряд Имбурц. Если бы я сам умел делать это… тогда… она стала бы для меня совсем ненужной. Возможно… она всё же знает нечто, о чем мне неизвестно. И я вообразил – мы вернемся на остров, и пусть она проведет со мной два… может быть пять… возможно, семь обрядов эЭй, и тогда мне будет известно что-то больше.

Может быть, я узнаю порядок проведения тех ритуалов, о которых она сегодня рыдала во сне. Весь их механизм, и всю их атрибутику, все нюансы.

Когда пришло на ум слово «механизм», я едва не подскочил на месте – нужно, чтобы на моем острове было оружие. Ведь пока я не владею магией в достаточной степени, лишь немного научился… Обмениваюсь воспоминаниями с миролюбивыми существами вроде глыбовидок, могу иногда прочитать мысли, если «читаемый» мне не препятствует. И на этом всё.

Между тем, на меня вполне могут напасть, например, с дирижабля. Атаковать мой остров. И вот тогда мне потребуется оружие. Значит, нужно искать. Что-то мне подсказывало - в этих пещерах, словно внутри сна, можно найти всё, что угодно. Если, конечно, хорошо, поискать. Может быть, где-то внизу есть не только библиотека, но и оружейный склад. Ну и колония грибниц. Может, всё же повезет найти стрекодельфов, и тогда я спрошу у них, нет ли оружия в одном из их многочисленных лабиринтов.

Неожиданно для самого себя я слизнул со стены пещеры капли влаги, потом подошел к вчерашнему фонтану и зачерпнул в ковшик нектар. Бабочки всё еще крепко спали. На обратном пути непременно попробую поймать одну, чтобы взять ее с собой…

Очередная лестница вниз была усеяна мелкими костями неизвестных животных и кусками меха, похожими на обрывки горностаевой мантии, разорванной в мелкие клочья. Это выглядело так, словно на этой лестнице случилось убийство проштрафившегося подземного короля, а после подданные разорвали его одежду в клочья, а самого его съели, разбросав кости.

Невероятный подземный народец… Можно было бы спросить о происхождении костей у глыбовидок, которые сейчас уже проснулись и достали из-под панцирей свои глаза, но бывшая небесная королева уже стала спускаться вниз. Нужно было идти за ней, иначе был риск, но она продвинется далеко вперед, и я ее потеряю в этих катакомбах. Почему она всё-таки плакала во сне? Еще два обряда Имбурц, может быть, пять, может, девять, и я смогу создать для нее остров. Ну или два, если она будет настаивать… Мне это несложно, но так можно будет избавиться от нее навсегда. И оружие. Мне необходимо оружие. Ведь защита нужна, это уж как не крути, в любом случае. Не отвертишься. Сундук с отравленными гвоздями, может быть, пара пузырьков с ядом, арбалет или гарпун? Я хотел найти что-то практичное и одновременно то, что можно было бы держать на своем острове в качестве предмета коллекции.

Итак, мы спустились по лестнице, усеянной мелкими сухими косточками, в очередную пещеру. И тут, прежде чем я успел что-то сообразить, мне на шею налетело нечто вроде петли! Ну вот, это оно! Нападение! Бывшая небесная королева чуть замешкалась и осталась позади, хотя вначале она меня опережала. Что за черт? Кто здесь?

Так мы познакомились с хранителем коллекций.

Но сначала я увидел одну из его сокровищниц. В этой пещере стоял огромный шкаф со скругленными углами, а в нем висели на серебряных крючках лисьи хвосты. Разглядывая этот апофеоз бессмысленности, я внезапно вспомнил еще одного коллекционера, который встречался мне на пути. Тот собирал рептилий и сажал их в стеклянные банки… Это случилось давно, очень давно. Это приключение настолько погрузилось в прошлое, что я не уверен, что это вообще происходило… И еще я вспомнил, что это случилось во время нашего странствия с Меццей.

Мне сейчас совсем не хотелось вспоминать тот давний плен, и потому я стоял и тупо разглядывал лисьи хвосты. В этой пещере, куда более глубокой, чем те, через которые мы прошли раньше, стены светились интенсивнее. И всё-таки собирателю хвостов свет показался недостаточным, и он подсветил содержимое шкафа маленькими разноцветными лампочками.

Веревка на моей шее ослабла, затем коллекционер и вовсе подтянул ее к себе.

- Ну вот, - разочарованно прошелестел он. – Думал, мне попались две новые симпатичные лисицы. А вместо них что я вижу?

- Что видишь? – возмутилась бывшая королева. – Что? Ты видишь не «что», а «кого»! Мы не предметы!

Меня удивил ее гнев, но еще больше удивил внешний вид собирателя. На шее у него висело ожерелье из беличьих и лисьих хвостов, а поверх еще одно – из медных гаек. По лицу и ногам его ползали сверчки и детеныши тех самых бабочек с серыми крыльями, которые пили нектар из фонтана в предыдущей пещере. Здесь они были мельче.

- Вместо лисиц я вижу... кого? Кто передо мной? Игуаний хронист и бывшая небесная королева, которая потеряла всю свою империю, все свои острова. Упали и разбились… Ну надо же… Какая экспрессия… Никогда этого не понимал. Уж лучше собирать коллекцию кукол, нежели коллекцию небесных островов. Теперь бывшая владычица ничего не умеет – она просто таскается следом за тем, кто создал из уголька уродливое явление, которое зависло неподалёку, в небе, чуть выше. Слишком много репейника… Надо почистить. Добавить немного музыки… Немного порядка… А может, напротив, немного хаоса… Знавал я и собирателя рептилий. Да. Но уж поверьте мне, я совсем не такой… А вот ты, королева… Всё, на что ты сейчас способна, это предаваться бессмысленному разврату с игуаньим хронистом, потерявшим своё прошлое, не помнящим, кто он и откуда. И это всё?

Она прервала этот шуршащий поток слов:

- Ты не видел здесь стрекодельфов?

- Вы пришли сюда за ними?

- Мой друг хочет увидеть грибницы. И еще мы хотели посмотреть пещеры… Но и те, кто остались снаружи, просили нас найти заблудившихся… Кажется, их было двое.

- Я и не думал добавлять их в коллекцию. Они интересные, очень бледные, что-то бормотали, но мне такое без надобности. Вот лисицы – дело другое. Или, например, если бы сюда забрел огневик, я бы тоже очень постарался оставить его здесь – прилюбопытнейшие создания…

- Значит, ты убил всех этих лисиц, чтобы повесить их хвосты на крючки в свой дурацкий шкаф? – возмущенно спросила бывшая небесная королева.

- Всё было не так, - ответил он. – Я скажу тебе так: с тех пор, как ты утратила свою империю, ты изрядно поглупела. Ты перестала видеть толк в коллекциях, ты перестала понимать, в чем их красота. Эти зверьки…

- Не хочу знать, - перебила она. – Стрекодельфы пошли дальше? Где нам их найти? И грибницы? Где же они? Нам нужно спуститься ниже?

- На пару уровней, - ответил собиратель лисьих хвостов. – Уже очень скоро. Жаль, что вы уходите. Я хотел показать вам еще шкаф с флейтами, и птичьи черепа у меня тоже…

- Я бы взглянул, - заметил я. – Я никуда не спешу.

- И правильно. Твой остров в безопасности, ты же видел.

Откуда ему это известно? Возможно, в этих пещерах легко читать чужие мысли.

Королева склонилась к моему уху и зашипела, как змея:

- Он может быть опасен. Ты не думаешь, что он съел этих несчастных животных, и мы сейчас спускались сюда по их костям?

Я посмотрел на собирателя. Нет, почему-то мне так не казалось. Не мог он никого съесть.

- Вот именно, - сказал он. – Так что, ты хочешь взглянуть поближе?

И он подвел меня к шкафу с лисьими хвостами, распахнул дверцы.

Хвосты висели на своих крючках неподвижно, но они казались мне живыми. Они выглядели так, словно – еще минута, чуть-чуть, еще немного, и они заговорят. Серый и перламутровый мех, рыжий и ярко-красный, синий и черный.

- Ты, наверное, хочешь спросить, где же сами зверьки? Поверь, они отдали мне эти хвосты добровольно. Это прикосновение вечности. А они сами… они стали прозрачными и ушли, а потом… превратились в глыбовидок. Знаешь, составитель игуаньего календаря… знаешь, даже если ты сейчас думаешь, что стал кем-то другим, например, магом, способным превращать безмолвный уголь в остров, - ты всё равно, прежде всего – составитель игуаньего календаря. И поэтому тебе нравится слушать разные истории.

Я подумал – разумеется, он прав. Лисьи хвосты… Пусть он расскажет, а потом мы сможем спуститься ниже, и тогда я увижу птичьи черепа, а может быть, еще и стеклянные банки со светящимися жуками внутри, и флейты. Он ведь сказал, что у него есть коллекция музыкальных инструментов.

- Когда-то в этих пещерах обитало множества лисиц. Одна из лисиц рассказала мне, - они пришли из леса, а еще раньше, очень давно, они жили на кладбище. Их рассказ был столь любопытным, что я на время сам покинул эти пещеры, где мне очень нравится, и отправился на запад…

Даже бывшая небесная королева поняла, что рассказ коллекционера будет долгим, так что села прямо на пол, опустившись на колени и скрестив на них руки.

- Я прошел город Имаго, я побывал в башне стальных мотыльков. Да-да, игуаний хронист, и не смотрите на меня такими глазами. Знаю, что вы стремились туда попасть, но так и не дошли. Замороженное шапито. О да. Но ведь Туркиус, ваш друг, и без того нашелся. А замороженное шапито, конечно, стоит того, чтобы его увидеть.

Меня взбесило, что он говорит о Туркиусе. Черт возьми! Откуда этому собирателю лисьих хвостов и флейт всё известно? Может быть, здесь, в пещерах, любой способен проникнуть в воспоминания и мысли другого существа. Впрочем, поскольку мне не хотелось вспоминать ни о Мецце, ни о Туркиусе, оставалось только слушать его.

- В шапито меня пускать не хотели, - продолжал он. – Существа, населяющие эту замороженную коробку, покрытую инеем, не желали иметь со мной никакого дела. Каким-то загадочным образом они решили, что у меня дурные намерения. Они были уверены, что я хочу унести из шапито какие-то вещи, а это было бы недопустимо. Все их дурацкие вещи должны оставаться внутри.

- А ты действительно хотел вынести из шапито вещи? Ведь шапито способно исполнить любое желание. Любое! А ты хотел вынести оттуда сувениры?

- Ну… Мне не нужно было исполнение желания. Я просто турист. Попал в шапито, увидел кое-какие процессы и вещички. И еще я поговорил с ними.

- С обитателями шапито?

- Вот именно. Я спросил – правда ли то, о чем мне поведали лисицы из глыбовидных пещер? И они ответили – да.

- У кого ты спрашивал?

- Клоуны Юши и Уши, дрессировщик, ключница. Гимнастка, которая умела во время своих акробатических номеров жонглировать картами перуанского таро. Слышал про такие?

Он вновь напомнил мне о том, что я не хотел вспоминать. Каким-то неведомым образом догадавшись, он не стал ждать ответа, а просто продолжил:

- Не то чтобы я разговаривал с ними со всеми одновременно. Нет, всё было не так. Я находил их в свободные от тренировок и выступлений минуты… Например, когда они зашивали свои костюмы, или варили в котелке над костром суп. Так вот, акробатка сказала, что лисицы здесь были, а дальше они пошли на запад. Якобы, дальше, намного западнее города Имаго, есть кладбище с магическими надгробьями, куда они стремились. Зачем? То ли там была связь со Стрекодельфией, аэродромом дирижаблей и даже вашим игуаньим городом, налаженная какими-то особым способом. То ли там была связь с чьими-то чужими воспоминаниями, дающими очень важные навыки худождевания и сочинительства. Точно уже не вспомню. Мне показалось это интересным, и я тоже решил туда добраться. Хотя каждая лисица, по словам клоуна Юши – он был так плох, думаю, к сегодняшнему дню уже совсем спился, - каждая лисица получила в этом крошечном цирке исполнение своего желания. Уж на то оно и замороженное шапито. Одна из лисиц захотела остаться там, и осталась. Сейчас, насколько мне известно, она наравне со всеми выступает в шоу. Вроде бы, прыгает через огненный обруч, или декламирует белые стихи. Не помню точно. Желание другой они тоже смогли каким-то образом исполнить – она осталась в городе Имаго и постепенно превратилась в механизм. Ведь, если вам это неизвестно, напомню – в этом городе всё рано или поздно превращается в металлические механизмы, даже бабочки. Третья лисица грезила, как наваждением, афишными тумбами и оперным театром Бумажного города, она мечтала исследовать город громлов и огневиков, и понаблюдать за их захватывающими баталиями с балкона, либо из иного безопасного места.

- Она осталась в живых? – спросила бывшая небесная королева.

- Судя по тому, что поведал мне клоун Уши, - да, осталась. Для нее всё закончилось благополучно, но не для ее сестры-чернобурки, попавшей в руки к вивисекторам, которые слепили из нее смесь лисы, ореха и тушканчика. Но вернемся к моей скромной персоне. Я наслушался этих россказней о западном кладбище, и радиорубке.

- Радиорубке? – переспросила королева.

- Ну да. Я же сказал, на этом кладбище, в одном из надгробьев, была радиоточка связи со многими другими местами. Там всеми заправляли дербенфлюцы, которые всегда не прочь поболтать, вот они и переговаривались с такими же секретными радиорубками в других городах.

И тут он ткнул меня в лоб:

- И в твоем городе Игуаны такая секретная радиорубка тоже есть. А ты, бьюсь об заклад, даже и не знал. А если бы знал, непременно написал об этом в календаре, ведь так?

- Возможно… - ответил я.

У меня не было никакого желания спорить с ним, к чему?

- Словом, лисицы уверяли обитателей шапито, что на том западном кладбище находится самая главная радиорубка. Разумеется, мне захотелось посетить это место. По словам шапито, в этом основном центре связи принимались различные сведения. Скажем, там было известно о том, что происходит на другом конце мира. Если в Паноптикуме планировалось ограбление банка, дербефлюцы узнавали об этом первыми. Если начинается война между вивисекторами и железнодорожниками, они первые получали доступ к секретным данным – о погибших и взятых в плен. Они и о вашей войне узнали… даже раньше вас. Впрочем, я бы не назвал это войной. Скорее, просто нападение. В результате которого игуаны ушли в море, покинули свой город.

- Сейчас я сожалею об этом, - сказала вдруг бывшая небесная королева. – Не могу даже объяснить, почему мне пришла в голову такая глупая идея. Будто в городе Игуаны есть магия, способна вернуть острова. Какое-то помутнение рассудка.

Приступ самобичевания выглядел нелепо, собиратель лисьих хвостов улыбнулся, а я просто отвел взгляд в сторону.

- Дербенфлюцы узнали об этом в числе первых. И о том, что город потом заняли великаны.

- Не понимаю, - сказал я. – Когда мы с несколькими разведчиками вернулись в город, великанов там было раз, два и обчёлся. Не спорю, они опасны. И всё же – слово «заняли», кажется, в данном случае здесь неуместно.

- Сейчас их больше. Скажу вам так – даже если игуаны когда-нибудь в будущем всерьез захотят выйти из моря и вернуть себе свой город, сделать это будет чрезвычайно сложно.

- Сменим тему. Я уже не хочу думать о проблемах игуан, совсем не хочу. У меня есть свой остров. И точка. Но вот что интересно…Я всегда думал, что дербенфлюцы – цирковые создания, очень простые, веселые, с незатейливыми мыслями и чувствами, - заметил я. – А тут выясняется, что они прямо какие-то шпионы. Которым интересно всё знать.

- Они говорят не только друг с другом. С помощью специальной рации, крошечных и почти незаметных без лупы аппаратов, дербенфлюцы иногда ведут переговоры с синими чешуйниками и стрекодельфами.

- О чем?

- Ну… знаю, что болтали, например, о рецептах варки варенья. О том, каким привкусом лучше всего карамелизировать скрепки. Вы знали, что дербенфлюцы любят на досуге пожевать скрепки?

- Нет.

- Словом, иногда они используют рацию, чтобы рассказать о всякой ерунде, но порой бывают и важные вещи, проскальзывают, шурша змеиной чешуей. С екреты. Честно признаюсь, всегда был равнодушен к этой скользкой, хоть и переливающейся шкуре. Если мне предложат коллекционировать редких змей, пожалуй, откажусь. Другое дело – лисьи хвосты.

- Вот чему я не верю, - сказала бывшая небесная королева. – Ты сказал, что не убивал и не ел лисиц. Что они сами отдали тебе эти хвосты для коллекции и преобразились в глыбовидок. Разве такое возможно? Просто какая-то чепуха. Вообще не верится. Совсем.

- В этих пещерах многое возможно, - ответил он. – Даже то, к чему ты не привыкла. Собственно, поэтому я сюда вернулся, даже после долгого странствия, после того, как нашел то кладбище далеко на западе, после своих разговоров с брошенными паровозами, после стекла, после многого. Мне хотелось вернуться именно сюда. Возможно, и вам не захочется покидать…

- Нет, мы здесь не останемся, - перебила она.

- Что ж… Твое дело, верить мне или нет. Оставаться здесь или не оставаться. Стрекодельфов я вам скоро покажу. Если, конечно, они не пошли дальше и не заблудились… Если они находятся там, где я оставил их пару дней назад, то они, скорее всего, изучают здешнюю музыку с помощью моих музыкальных инструментов.

- Так у тебя там есть не только флейты? – спросил я. – Что-то еще?

- Тромбоны. Крылатый рояль, наполовину живой…

- Рояль?

- Он относительно небольшой, но сделан по образцу настоящего рояля древности. Чем он отличается от старинных толстоногих роялей, так это тем, что к боковым поверхностям его крепятся наживленные крылья, перепонки крупных летучих мышей, какие водятся только в окрестностях нищего Паноптикума. Благодаря паноптикцам в моей коллекции появилось много новых инструментов. Они такие прощелыги и ворюги, что просто с ума сойти, но они любят музыку, и это у них не отнять. Мне удалось подслушать их разговоры, когда я занял ту самую радиорубку дербенфлюцев, что расположена на западном кладбище.

- В башенке поверх одного из надгробий?- уточнил я.

- Да.

- Это называется склеп, - буркнула бывшая королева, которой почему-то по прежнему не нравился мой интерес к этому коллекционеру и его коллекциям. Так, с ее лица не сходило выражение брезгливости, как будто она разглядывает гнилую мышь.

- И там было слышно, о чем говорят в Паноптикуме? Ведь эти две точки очень далеко друг от друга… Буквально – восток и запад.

- Да, совершенно другой конец света, - ответил собиратель. – Ты даже не добрался до города Имаго, а это самое начало пути, поэтому мне будет очень трудно объяснить тебе ощущение, которое охватывает любого путника с головы до ног…

- Может, хватит уже болтать? – не выдержала королева. – Покажите нам этот свой рояль и птичьи головы, и мы пойдем уже дальше искать стрекодельфов. А еще мой друг хотел посмотреть на грибницы, но с такой скоростью мы…

- Мы успеем, - отрезал я.

- Но ведь остров… твой остров, он не может вечно ждать твоего возвращения. Он устанет и будет скучать.

- Он ждет, я это чувствую, - ответил я. – С ним всё в порядке.

А потом спросил у собирателя:

- Так с кем еще переговаривались дербенфлюцы, ведь они говорили не только с паноптикцами, верно?

- Ну, они болтали много о чем. Всего не пересказать. Если тебе хочется это знать, придется идти через всю страну на запад. Длинное странствие. Очень длинное. И вот когда ты доберешься до самого западного кладбища в округе, до места, где ветер такой сильный, что вырывает с корнями даже сильные деревья и играет с камнями. Чтобы найти надгробье, в котором дербенфлюцы устроили свою радиорубку, мне пришлось привязывать к ботинкам камни. Честное слово, незабываемое ощущение. Потом я встретил лисицу, которая из-за ветра летала по воздуху как легкая птичка, но при этом сохранила способность хвататься когтями за летающие вокруг коряги, цепкую траву, части костей грудной клетки и прочий мусор, которого там было немало. Я прочитал улыбку на лисьем лице – она не унывала. Я рассказал ей о ее чернобурых и рыжих сестрах из глыбовидных пещер, и она с легкостью помогла мне найти надгробье с радиорубкой. Даже дверь помогла открыть, а это было сложно. Стиль. Вот точное слово, которое подходит для того, что я увидел внутри. Даже каждый опавший дубовый лист, казалось, лежал там ровно на своем месте. Там, где необходимо. Возле радио-рубки, густо облепленной дербенфлюцами, прильнувших к своим приборчикам, похожим одновременно на щупальца металлического осьминога и на телефонные трубки, стоял на постаменте череп какой-то огромной рептилии. Он был серым, кость выглядела очень старой, а внутри горело вечным огоньком то ли какое-то крупное насекомое, то ли мелкий чахоточный феникс. Ты что-нибудь слышал о драконах, составитель игуаньего календаря?

- Ты меня спрашиваешь?

- Ну разумеется! Здесь есть еще один составитель игуаньего календаря, о котором я не знаю?

- Нет. Но я больше не уверен в своей идентичности. Я больше не понимаю, кто я… Может быть, я уже никогда больше не смогу ничего записать в календаре. Иногда мне кажется, что это кропотливое описание календарных дней больше никому не нужно. И тогда я думаю, что я просто… ну, например, тот, кто умеет сделать из угля небесный остров.

- Это временно. Когда-нибудь ты отчетливо увидишь – нужно отчудить, опрозрачить, сплести вязь из слов. То есть - записать что-нибудь про очередную карту перуанского таро, или про старый чайник, или про опавшие листья на кладбище, где обитают лисицы. Всему своё время. Если тебе пока хочется создавать острова, превращай камни в нечто летающее. Как по мне, глупейшее занятие. Но если тебе пока хочется заниматься этим, то – успехов! Я могу подбросить пару-тройку идей, которые сделают твой остров – пока единственный, но будут и другие… - интересным.

- Он и без того интересный, - отрезал я.

- Декор. Ты же и спустился сюда отчасти поэтому, верно? Ты хотел обрести новые впечатления, найти какие-то вещички, возможно… Артефакты. Магия тебе не нужна, вам с бывшей королевой ее и так достаточно, и если бы вы догадались спросить меня…

- Но мы ведь не спрашиваем, - перебила она.

- Я всего лишь скромный коллекционер, - ответил он, помолчав немного. – Если вы не хотите смотреть мои коллекции и слушать мои рассказы, просто идите дальше. Ваши стрекодельфы-потеряшки, которыми вы прожужжали мне все уши, найдутся чуть ниже, и грибницы тоже там. Так что – будем прощаться. И точка.

- Да брось, - возразил я. – А как же коллекция птичьих голов, или что там есть еще, черепа? И коллекция музыкальных инструментов. Ты обещал показать ее, да и разговор у нас интересный. На чем мы остановились? Драконы? Кажется, так?

- Ладно, только впредь попрошу без грубостей и обид, - сказал собиратель. – Да, я спрашивал про драконов. Что тебе о них известно?

- Немного.

- А именно?

- Ну, читал что-то.

- Я рассказал бы больше… Например, о том, что игуаны когда-то были драконами, то есть имели крылья и летали в небе. И пусть тебе сейчас это кажется чушью… Ты пока занят другим. Твой остров… Он словно картина, которая не дорисована. Это этюд. Набросок. Конечно, пока вы бродите тут, в пещерах, чертополохи подросли. Даже очень. Но я бы добавил еще всякой ветоши, немного фонарей, пусть там, над твоим островом, летают нетопыри и бабочки. Это добавит мрачной атмосферы. Могу подарить тебе некоторые вещички из своих коллекций. Кое-что я утащил из той радиорубки…

- Так о чем еще переговаривались дербенфлюцы? – спросил я. – Меня, конечно, порадуют памятные вещички, которые ты подаришь. Но всё же. Ты обещал рассказать.

- Они болтали слишком о многом.

- Например?

- Ну, очень любили рецепты варенья. Обсуждали это ночи напролет, причем особенно их интересовали всевозможные нюансы вроде добавления ванильного сахара, мускатного ореха и корицы. Слива или инжир? Анис или абсент? Еще их интересовали секреты штопки парашютов, вышивка крестиком, актерское мастерство громлов, магические приемы леввестрольнов, ливитодье перемещение во времени. Но и это еще не всё. Они обожают сплетни. Дербенфлюцы не так просты и безобидны, какими они зачастую кажутся. Даже если снаружи царит буря, да такая, что надгробные плиты срываются со своих мест, они обсасывают семейные скандалы паноптикцев и истории о том, как кто-то из глупышей-стрекодельфов заблудился в своем собственном лабиринте. Они переговаривались с дербенфлюцами, живущими на другом конце света. Но не только с ними. Они любили поболтать также с синими чешуйниками, слепырями и стрекодельфами. Они говорили о том, что происходит на чешуйчатых островах.

- Чешуйчатые острова? – заинтересовалась королева? – Что это за острова такие? Никогда не слышала.

- Ты о многом не знаешь, - ответил ей он. – Есть такие острова, они живут не в небе…

Она тут же потеряла интерес, она, уж точно, страдала от тоннельного мышления. Ничего, кроме новой небесной империи, ей не любопытно. Собиратель рассказывал дальше:

- Чешуйчатые острова живут на поверхности океанов. Мелкие колонии живут в реках. Это живые острова, они нарастают крупными чешуйками в течение долгих лет. При желании такие острова могут становиться невидимыми, - они любят так делать, если ожидается нашествие радужной саранчи, или, например, с востока летят споры ядовитого мха. Но даже эти острова – не самые удивительные места, о которых трещат в своих радиорубках дербенфлюцы. Произведения искусства, появления на аукционах фальшивых пейзажей, новые оперные партитуры, выкопанные из земли во время случайных поисков не в тот месяц и день, что предначертано, семейные сплетни южных плоффтинцев и заклинания глыбовидок – не самое главное, о чем болтают дербенфлюцы. Больше всего их интересуют экзотические местности разного рода.

- Такие, как чешуйчатые острова? Можешь рассказать об этом больше? – спросил я.

- Я уже сказал, это не самое необычное место. Всего лишь нарастающая с помощью змеиных чешуек поверхность, способная держаться на воде и питаться солнечным светом. Когда я вспоминаю болтовню дербенфлюцев, похожую то на шипение старого утюга с пригоревшей органзой и плюшем на подошве, то на звон мраморных бубенчиков, стучащих в круглые ладошки, мне снова очень хочется отправиться в путь, честно признаюсь… Но я не могу оставить свои коллекции. Разумеется, с ними здесь мало что может случиться. Вероятность разграбления глыбовидных пещер ничтожна, что есть - то есть… Опасность в другом - сами глыбовидки слишком нерасторопны.

- Нерасторопны?

- Как тебе сказать… Например, зазевавшись, глыбовидка может наехать на шкаф с моими образцами. Из-за этого особенно хрупкий птичий череп может разбиться. Уж не говоря о зеркалах, которых у меня тоже немало. Они такие хрупкие…

Слушая его, я внезапно почувствовал настойчивую потребность записать хоть что-нибудь в игуаньем календаре. Нарисовать пейзаж с помощью одной лишь синей краски. Вылепить шар прямо из глины, выкопанной где-нибудь на своем острове. Может быть, создать новый остров. Словно почувствовав это, бывшая небесная королева вцепилась мне в локоть.

- Нам пора! – залепетала она прямо в мое ухо, стараясь, чтобы собиратель нас не слышал, хотя это было напрасно (коллекционер слышал всё). – Если мы останемся здесь, в этой пещере, еще хотя бы на минуту, он нас совсем заговорит. Он нас заболтает, и точка… И тогда мы рискуем превратиться в экспонатов одной из его коллекций!

Я оставался равнодушным к ее злости, почему-то зная, что она не вернется наверх одна, без меня. А раз так, что толку спорить?

- Словом, мне хотелось увидеть эти чешуйчатые острова своими глазами, что уж тут скрывать? – продолжал свои разглагольствования собиратель. – Я думал – может, мне повезет, и я даже увезу с такого острова одну чешуйку? Для своей коллекции? Были и другие необычные пейзажи, о которых болтали в радиорубке. Например, стеклянные парки, населенные живыми деревьями и растениями, созданными из разноцветного стекла. В это место очень трудно попасть.

Мне захотелось возразить ему, сказать – невозможно попасть в Стрекодельфию и Имаго, но он же сделал это... Какой-то ничтожный, несчастный собиратель всякого барахла. А я… я ничего не могу. Я совершенно бессилен.

На меня внезапно навалилась усталость, глаза закрывались. И это в середине дня! Когда нам нужно было спускаться дальше…

Вскоре мы уже стояли возле стеллажа с птичьими черепами. Здесь хранился череп уховертки и черного мохнатого анваррца. Я вспоминал – когда-то давно, во времена увлечения худождеванием, я читал об этих птицах. Якобы, они способны строить свои кубические гнезда прямо в воздухе. Впрочем, ничего особенного... Ведь я же смог создать летающий остров. Хотя до этого только и умел, что марать бумагу. На потеху Великому Ывзирю, которому, скорее всего, было плевать на мои сочинения…

Черепов было много – десятки, сотни… Одна глыбовидка ползала и здесь, в этой пещере с птичьими черепами, медленно и невозмутимо – как видно, ее совсем не смущало ни наше присутствие, ни эти кладбищенского вида коллекции… Она думала о чем-то своём и просто ползала, время от времени выпуская щупальца и усики и прикасаясь ими к стенами, сочащимся медово-сладкой влагой. Она словно хотела сказать своим довольным видом: «Там, снаружи, идет сильный хлюпень, возможно, там льет как из ведра, и я знаю это. А здесь, внизу – тепло, и стены источают коричный мед. Немного терпко и слегка навязчиво – так пахнет гвоздика. Безопасность. Уют. А та глыбовидка, которая осталась снаружи – она мерзнет, она мокнет от хлюпня. И тот леввестрольн, что сторожит вход. Они уже промокли насквозь. Их шахматные фигуры тоже замерзли, а одна, которая, кажется, называется не то ывзирь, не то махараджа, - так вот, она покрылась плесенью. Может, потому, что ей редко пользуются во время игры. Ну и конечно, сырость, влага». Глыбовидка ползала кругами и спиралями, и пар, который она выпускала, имел светло-сиреневый оттенок и аромат лаванды. Всё совсем не так, как у той улитки, что осталась снаружи, подумал я.

Мы стояли перед птичьими черепами. Я видел, что коллекционер пребывает от этого зрелища в такой эйфории, что раскачивался на цыпочках и едва не подпрыгивал. А бывшая птичья королева сказала:

- Итак, ты нам ответишь, откуда черепа? Скажешь, что птицы сами отдали тебе свои черепки, приблизительно так же, как лисицы – отдали хвосты?

В ее голосе звучала явная осуждающая злость. Но меня почему-то не трогал тот факт, что коллекционер и правда, возможно, убил всех этих птиц. Да, ужасно и мерзко… Но мои эмоции оставались прохладными. Кто я такой, чтобы судить? В конце концов, я бросил своих лучших друзей, просто из ревности. Я был несвободен, точно также как и коллекционер был не свободен. Королева, не дождавшись ответа от пританцовывающего создателя коллекции, прошипела мне на ухо, как змея (сейчас, на мой вкус, она больше напоминала королеву змей, чем бывшую королеву небесной империи):

- Он находится на самой низкой стадии развития! Возможно, он убил всех этих крылатых созданий, точно так же, как до этого уничтожил и лисичек, чтобы забрать их шкуры и хвосты! Он нас обманывает, говорю тебе! Он врун.

От ее змеиного шипения у меня разболелась голова. Вот ведь зануда… Я подумал – а чем ты сама отличаешься от этого коллекционера? Как и он, ты занималась бездумным, идиотским собирательством. Просто он сидит на одном месте, замусоривая своими вещичками пещеры, которые изначально были предназначены лишь для производства света, грибниц и глыбовидок, - ну а ты не сидела на месте, ты любила странствия, ты плавала по небу и смотрела на всё сверху вниз. Он собирал меховые хвосты, черепа и музыкальные инструменты, а ты заботливо собирала небесные острова, нанизывая их на прочную леску собственной властности и алчности. Постепенно строила свою империю. Ты выращивала свою коллекцию небесных островов в цветочных горшках, а когда шестеренки твоей сомнительной магии заискрились и внезапно застопорили свою работу, ты спятила и очень быстро превратилась в чудовище. Ну а дальше ты, в поисках того, что спасло бы падающие камни островов (да, они падали, ведь крыльев у них не было, они падали и разбивались, словно хрупкие фарфоровые чашки), - в поисках спасения ты напала на беззащитный город… В этом городе, кстати говоря, и в помине не было той магии, которую она искала. Кое-какое волшебство появилось после, лишь тогда, когда мы трое, я, Мецца и Туркиус, выбрались из моря, соединили руки и сели медитировать вокруг безжизненного камня. Ну вот, я опять вспомнил о них… Ведь не хотел вспоминать, хотел забыть навсегда… Можно сказать, то самое волшебство возникло случайно… Примерно так, как в небе рождается дождь, либо так, как появляется радуга или куски снега. И вот сейчас тебе, бывшая небесная королева, нужен я (кем бы я ни был, сочинитель игуаньей хроники, худождеватель или маг низшей ступени, то есть создатель примитивных, меланхоличных островов), – но нужен не сам по себе, а просто как живой конвейер.

Завод для производства, фабрика, механизм - нужен, чтобы снова сделать ей коллекцию из огромных булыжников, летающих по небу.

И она еще смеет сейчас шипеть, осуждая?

… Я рассматривал коллекцию. Некоторые черепа покрылись трещинками и светящейся пылью. Что ж, ничего странного, трещинки объяснились тем, что экспонаты были очень старыми, а пыль здесь мерцала без всяких рациональных объяснений.

- Разумеется, говорить, что птицы сами отдали мне свои черепа, было бы глупо. Вы всё равно не поверите. Но и думать, что я коварно изловил их, умертвил и съел – как раз та самая невменяемость и низкая стадия развития, которую вы хотите мне приписать, уважаемая бывшая птичья королева. Ох-ох. Сколько птиц убили ваши подданные, когда вы только-только начали создавать свою небесную империю?

Он снова начал разглагольствовать… И теперь, видимо, ему хотелось дождаться ответа королевы. Ведь коллекционер видел - у меня нет совсем желания нападать на него и уж тем более на его коллекции.

- Мы не убивали птиц, - ответила она.

- У меня есть на этот счет другие сведения.

- Ну хорошо… Допускаю, во времена могущества моих островов и до глыбовидных пещер добирались какие-то нелицеприятные слухи.

- Всё не так, - сказал он. – Ни о тебе, ни о твоих глупых, а вовсе не могущественных островах не ходили слухи. Вы всегда были слишком скучными. Вы не вели войн, не изобретали оригинальной магии, не производили сложные вещества вроде фосфорной соли из реки Соль, то есть кристаллов, позволяющих совершать далекие астральные путешествия. Вы не жгли друг друга, как огневики и громлы. Все ваши занятия – это наблюдение сверху вниз в подзорную трубу, да еще истерическая ловля попутного ветра.

- Ну и пусть, зато это очень мирные дела. Еще мы выращивали на своих островах целебные растения и редкие виды цветов, необходимые для насекомых и пчел, чьи популяции…

- Да, мне это известно, - перебил ее он. – Вы вели учет тем насекомым, чьи семьи и колонии вымирают из-за слишком холодного воздуха или ядовитого дыма, поднимающегося из труб заводов и фабрик… Вы были так милы со своими ветроловами, астрономическими приборами и высокими защитными бортиками, делающими ваши острова похожими на корабли. Чокнутые звездочеты… А потом острова стали падать, один за другим, и никто из ваших подданных, даже самые уважаемые ученые и старухи-гадальщицы на перуанском таро, даже друиды, умеющими отвечать на вопросы деревьев и задавать им свои собственные. – никто не знал, почему это происходит. И тогда вы не придумали ничего умнее, как напасть на город игуаны, поубивали половину местных жителей и со злости сожгли дома, потому что никакой магии там не обнаружилось. У игуан всегда была только фосфорная соль, а это вещь чисто научная, предназначенная для расширения сознания. Ни один даже самый маленький остров с ее помощью не поднимешь, в чем ты и убедилась.

- Замолчи!

Я в пол уха слушал их перепалку и рассматривал птичьи черепа. Перед некоторыми экземплярами размещались небольшие таблички с инвентарным номером и надписью, но видно, коллекционер не считал это обязательным для каждого черепа.

Вскоре я поймал себя на том, что мысли улетели то ли в прошлое, то ли в будущее. К примеру, глядя на череп маленькой поклёпки (рядом с ним находилась табличка с указанием: «Поклёпка четырнадцатая, обитает в болотистой местности, не рекомендуется использовать череп как флюгер и ветролов», я вспомнил одновременно об очень разном. Я подумал о происхождении шрама на лице Меццы, затем о картине Туркиуса, изображающей старинную битву между живыми мельницами и вельветовыми башмаками, то есть по сути нечто невозможное и абсурдное, а еще – о повадках синих чешуйников. Я увидел пятна утреннего света на стене башни в городе Имаго – при этом понимая, что я пока не добрался до этого города… Может быть, в будущем? Эти воспоминания выступали как актеры на сцене, поочередно появляясь в искусственном лунном круге. Подлинный свет за спиной, либо декорация. Череп маленькой поклёпки выступил как пусковой крючок, а остальные птичьи черепа, выстроившиеся в ряд, были похожи на музыкальные ноты или буквы неизвестного мне алфавита. Но мне захотелось прочитать. Какой птичкой была эта крошечная поклёпка? О чем она думала вечером, засыпая на своей цветущей ветке? Итак, я видел лодку, плывущую по глади вечернего озера, сонные камни на берегу, мягкую траву… Никаких войн, никаких сожженных книг, никакой печали…

- Тебе нравятся мои птицы? – с гордостью спросил коллекционер. – Правда же, они прекрасны?

- Они похожи на музыку, - ответил я. – Каждый череп – как будто одна определенная нота. Или, вот еще… Они – словно краски на палитре. Когда-то давно я занимался худождеванием, и у меня был друг. Вместе с ним мы пили кофе, курили кальян и рисовали пейзажи, сидя на чердаке в доме на Слизнекрылой набережной. Из окна открывался впечатляющий вид. Камни блестели под дождем, леввестрольны и туристы перебирали гравюры под навесами, скучающие хамелеоны сидели в кафе, принимая своей кожей цвета радуги – фиолетовый оттенок кофейников, шоколадную карамель пирожных, оранжевый тыквенный сок и зеленую листву.

- Ты вспомнил об этом, пока смотрел на череп поклёпки?

- Да, наверное…

- Мне они говорят о другом… Но да, они вдохновляют… Например, иногда они бывают похожи на стрекодельфьи лабиринты, - один покрыт плесенью, в другом слишком много лестниц, третий – настоящая находка для тех, кто любит играть в прятки. Впрочем, о стрекодельфьих лабиринтах они, возможно, поведают тебе сами. Если, конечно, захотят. Но я могу рассказать о тех черепах, что стоят слева…

- Долго вы будете нести эту чепуху, - не выдержала бывшая королева, - я устала слушать. Пойду дальше, если ты не хочешь возвращаться.

Выпалив это, она и в самом деле покинула пещеру с птичьими черепами. Спустилась еще ниже, не моргнув и глазом. И почему я за нее не волновался?

Вероятно, она хотела быстрее найти стрекодельфов и вернуться наверх.

- Догонишь ее позже, - сказал коллекционер. – С ней тут ничего не случится. Здесь безопаснее, чем наверху. Ну что, рассказать тебе о судьбе этих птиц? Ты хочешь немного здесь задержаться?

- Возможно, - уклончиво ответил я. – Если только это будет недолго. Боюсь, она тоже заблудится здесь, как и стрекодельфы. И что мне тогда делать? Она мне нужна, мы собираемся вместе вернуться на остров.

- Я знаю… Только вот… советую тебе не волноваться. Рассматривай моих птиц, если хочется. У меня тут есть и чучело… Даже несколько. Здесь, посмотри…

Да, я увидел…

В следующем шкафу, первоначально спрятанном за ширмой, в рядом стояли черепа, а за ними – несколько птиц, которые выглядели очень правдоподобно. Искусство таксидермии в городе Игуаны ни у кого не вызывало уважения, вероятно, потому что от него веяло смертью. Игуаны очень редко умирали от старости, они умеют жить очень долго. Разумеется, иногда случались несчастные случаи. Тем не менее, чужаки и туристы, которые попадали в наш город, могли умереть. Их бальзамировали и отправляли домой, либо хоронили на крошечном кладбище за фосфорной фабрикой. Чем же занимались в городе таксидермисты? У некоторых игуан были причуды – например, в тревожные и сумасбродные месяцы года они приходили к чучельникам с просьбой увековечить любимого домашнего питомца, вроде хамелеона или крота. Затем чучело вывешивалось над каминной полкой или ставилось в заветный уголок. Сразу скажу – это никогда не вызывало у меня одобрения. От такого хобби веяло чем-то нездоровым..ю Каким-то маньячеством. Думаю, от него – один шаг до собирания вышедших из строя пуговиц на мусорных складах и два шага до причуд диктатора Му, сжигающего книги. Так вот, я не закончил мысль – в городе Игуаны таксидермия была не искусством, а скорее, низкооплачиваемым и не слишком почетным ремеслом. Однако… Где теперь город Игуаны, а где я? Где город Игуаны, а главное, где его обитатели? В какой они сейчас морской воде, вчерашней или завтрашней? А главное – насколько она соленая? В общем, таксидермия тут не причем, уважаема она или совсем нет… Но когда я увидел этих птиц…

Подобно черепам, крохотным и таким хрупким на вид, птичьи мумифицированные трупы тоже напоминали буквы неизвестного алфавита. Мне захотелось изучить эти буквы, чтобы свободно читать на этом новом языке. Как знать? Возможно, когда-нибудь я даже смогу написать на нем одну из глав в своем игуаньем календаре? О втором лунатике или восьмом ханнелоте. Забыл сказать: ханнелот был одним из самых мистических месяцев для игуан. Они находили потерянные вещи. Они выбирали для покраски заборов самые подходящие цвета. Они сочиняли лучшие за год стихи. И что касается фосфорной соли, то да, ингредиенты тоже получались безупречными. Кристаллы уносили в очень дальние места – не те, что можно увидеть, вроде Стеклянных вокзалов или аэродрома дирижаблей. Нет, не то, всё не то.

Их глаза смотрели прямо на меня, коготки грустно топорщились, клювы угрюмо блестели, словно покрытые лаком для полировки мебели, а ерья выглядели взъерошенными и приглаженными одновременно. Одна ворона, пока я рассматривал эту вереницу застывших в вечности птиц, казалось, придвинулась к дверце шкафа. Умом я понимал, что это невозможно, но теперь я знал, что есть не только ум, но и магия.

- Такое количество мертвых птиц не смущает глыбовидок? Они не расстраиваются, если чувствуют рядом с собой что-то настолько неживое? – спросил я, просто чтобы что-нибудь спросить.

- Это всё не совсем так. Эти птицы – они не вполне мертвые. В некоторых из них еще дремлет сознание, и почти все помнят о прошлом, и при подходящей погоде могут поведать о прошлом. Если я когда-то почувствую себя лишних в этих пещерах, уйду, - задумчиво ответил он. – Но ты сам видишь: глыбовидкам нравятся черепа, им любопытно рассматривать птиц, им интересно смотреть на лисьи хвосты…

Как будто в подтверждение его слов, одна из глыбовидок, которая в эту минуту проползала совсем близко от шкафчика, в котором стояли на своих подставках птицы, остановилась.

Завороженный, я наблюдал, как она высунула своё щупальце и глаз на длинной ножке… Засунула глаз в шкаф с птицами, пощекотала ресницами клюв сороки. Особенно ее интересовало пятно на боку птицы, похожее по форме на причудливый континент, одиноко плывущий в холодном океане.

- Сколько в этом любопытства… - заметил коллекционер. - Знаешь, если глыбовидки хотят потрогать мои экспонаты, я никогда им не препятствую. Их прикосновения невесомы – это всё равно, что бабочка, которая случайно села на лисий хвост. Они не могут испортить ни череп, ни чучело…

Я невольно зажмурился и представил себе эту воображаемую картину – ночного мотылька, присевшего на хвост чернобурки… И полы – непременно должны быть

паркетные полы. Старинный скрипучий паркет… Ветерок, раскачивающий дырявую занавеску на окне… Бабочки обычно любят ползать по фруктам, с которых капает ароматный сок, либо они выбирают цветы, чтобы слизывать нектар. Но чернобурка или рыжая лисица… Необычный выбор. Впрочем, я уже привык к тому, что обитатели глыбовидных пещер ведут себя не так, как те, кто живет наверху.

- Они слушают воспоминания, - заметил коллекционер. – Когда-то я думал, что смогу заниматься чем-то другим. Наивный. Я полагал, что у меня получится… Например, просто странствовать и смотреть на мир. Наблюдать синие закаты со скалистых обрывов, смотреть, как вырастают новые берега на чешуйчатых островах, как меняется направление ветра. И так далее… Словом, можешь себе вообразить… Полная свобода. И созерцание. Но потом… однажды я увидел глыбовидку, которая с любопытством рассматривает какую-то железную гайку на дороге. Глыбовидка выставила из-под панциря все свои щупальца, она растопырила ресницы, она даже открыла единственный глаз, что с глыбовидками случается крайне редко, поскольку они предпочитают жить в мире внутреннего созерцания. Короче говоря, она высвободила все свои приспособления для чувств и восприятия внешних эмоций, всю свою сенсорную оснастку… И она слушала воспоминания этой гайки, обычной ржавой гайки, которая до этого момента просто валялась на тропинке. Никому не нужная, старая… Можешь себе такое представить? Гайка рассказывала ей о том, что прежде, очень давно, существовала часть механизма. А механизм служил разрушению картин и музыки в городе запрещенного искусства. Слышал о таком? Сожжение картин, разрушение статуй, то, сё?

- Слышал, - только и смог сказать я. – Только мне казалось, что это случилось не так уж и давно. Ты говоришь о времени диктатора Му? Я был пленником в его городе, до тех пор, пока птичьи люди не подняли меня наверх на своем якоре, не спасли меня…

- Знаю, знаю, - нетерпеливо перебил он. – Случалось всякое… Давно, недавно? Какая разница! Иногда ничего уже не исправить. Я не просил тебя рассказывать мне всю свою биографию. Насколько я понимаю, город запрещенного искусства сейчас перестал быть таковым. Диктатор Му обезврежен, там больше не жгут костры из книг. И то хорошо. Лично я против книг ничего не имею. Ну а ты, думаю, тем более. Я даже уверен, что ты скучаешь по библиотекам. К сожалению, у меня здесь нет коллекции книг, птицы вполне могут их заменить. Но ты, я думаю, уже притащил на свой остров парочку экземпляров. Ну а я, в свою очередь, смогу подарить тебе лишь чучело.

- Правда?

- Еще можешь выбрать музыкальный инструмент. Любишь музыку?

- Для коллекционера ты слишком щедр.

- Не совсем так. У меня есть скрытые мотивы.

- Какие же?

- Может быть, когда-нибудь в далеком будущем, после долгих странствий ты вернешься сюда и привезешь мне какую-то новую редкость.

- Я не птицелов. Не умею ловить птиц. Не умею ставить ловушки на лисиц. Видишь, я не умеха. Даже остров, который ждет там, наверху, получился случайно.

- Я не прошу тебя ловить птиц, - ответил он. – Со мной… с приростом моей коллекции тоже всё происходило не так. Это трудно объяснить. Для того, чтобы получить новые экземпляры, мне вовсе не нужно было ставить силки и ловушки. Этому научили меня глыбовидки. Если бы ты хотел… и мог здесь задержаться… знаю, ты не сможешь, но всё равно говорю об этом. Чтобы проще было объяснить… вот послушай. Как ты начинаешь описывать очередной день в календаре игуаны? Ты думаешь о том, что это будет интересно прочитать Великому Ывзирю? Или как у вас там его называли? Тебе не приходило в голову, что тебя там уже заменили кем-то другим. Ты исчез, и под водой теперь пишет новый составитель календаря…Такое ведь вполне могло произойти… И теперь там, под водой, сидит твой двойник в клетчатой рубашке, и пишет каллиграфическим почерком что-нибудь вроде – день первый, раннее утро, идет снег… Или – сегодня мы пошли искать старую мельницу… мы уже начинаем забывать свой город… мы привыкли жить под водой… А наши разведчики не вернулись. Другое выхода нет, кроме как остаться здесь… В море. Возможно, твой двойник любит по вечерам выкуривать трубку хорошего, ароматного табака… Он ждет работников канцелярии, которые каждый вечер прилежно забирают его записи. Ты так не думаешь?

- Нет. Я знаю, что у игуан составитель календаря выбирается один раз и всю его жизнь. Которая, как правило, длится долго. Но если только вдруг несчастный случай…

- Не о несчастном случае речь. Игуаны могли изменить традиции.

- Не могли, ты плохо понимаешь игуан. Вот если бы ты коллекционировал не лисьи хвосты и флейты, а игуан, тогда…

- Не стоит даже так шутить, - туманно возразил он. – Понимаю, что игуаны как объекты для коллекционирования мне не по зубам. И вряд ли когда-нибудь будут. Это уже следующий уровень, и я…

Мне вдруг стало смешно, неожиданно даже для самого себя… Я вообразил, что здесь стоит еще один шкаф, а в нем ровными рядами стоят игуаны, слегка уменьшенные в размерах для компактности. Я почти их видел, и выглядели они точно также трогательно и хрупко, как вчерашние птичьи черепа и сегодняшние растопырившие перья сороки и фениксы. Я видел, что они принимали различные артистические позы ради театральности – вот они, стоят и немного кривляются, на лицах белила, румяна и тени, руки и хвосты меняют цвет, камзолы искрятся в перламутровом свете, льющемся от мягких ламп. Вот стоит, кокетливо подбоченясь, водитель трамвая, рядом производитель фосфорной соли неустойчиво покачивается на цыпочках, а вот тут продавщица билетов из географического музея на Слизнекрылой набережной вытирает пот со лба. Ну и ну… Забавная картина.

- Я пока не готов перейти на него, - продолжал он. – Лисицы сами отдали мне свои хвосты, а птицы, их черепа и чучела, которые ты видишь – это и вовсе продукт моего воображения. Этому научили меня глыбовидки. Я не случайно заговорил с тобой о листах игуаньего календаря. Спросил тебя: что ты чувствуешь, когда начинаешь? Ты позволяешь себе ошибки? Не нервничаешь, когда вдруг понимаешь – строка не идет? Ничего не получается?

- Нет, - ответил я, рассматривая крошечную крапивницу, которая выглядела удивительно живой. В жизни бы не подумал, что она может быть ненастоящей. Продукт воображения? Звучит то нелепо.

- Нет? Тебя не расстраивает, если ты начинаешь описывать день, ну, например, лунатик, или январь, или хлюпень, или сфумато – скажем, одиннадцатое, - и понимаешь, что дело совсем не идет? Буквы спотыкаются, наскакивая друг на друга, мысли путаются, ну а ты теряешь мысль, ты забываешь, о чем хотел рассказать изначально? Неужели? Не верю. Наверняка такое случалось. Ты хотел написать, что во время месяца по имени лунатик игуаны обычно впадают в буйство, забывая дома свои ключи, из-за чего в квартиры проникают незадачливые воришки, растаскивая перуанские карты таро, фарфоровые чашки и старые географические карты. Ты хотел бы написать об этом, но чувствуешь, что вместо уходишь в какие-то совершенно посторонние воспоминания. Было такое?

Откуда он знает столько о моем календаре? Я задавался этим вопросом, однако поймал себя на том, что интерес мой слишком вялый. Ну знает, и хорошо. И пусть. Гораздо большее недоверие и любопытство вызывало у меня его заявление о том, что эти птицы и птичьи черепа – придуманы им. Воображение. Оно ведь не может быть таким всемогущим? Или может?

- Да. Чувствую, ты думаешь именно об этом, - сказал он. – Я тебя как раз к этому подвожу… Даже если у тебя никогда не случалось шероховатостей вдохновения, ты знаешь: иногда бывает очень трудно что-то придумать.

- Я просто открывал календарь и принимался за очередной лист, - ответил я. – Мне не нужно было представлять себе Великого Ывзиря, который смакует свою трубку и выискивает блох в моем тексте о празднике бродячих фонарей или прозаической зарисовке о том, чем игуаны любят занимать в день потустороннего края.

- Хочу сказать – у ваших игуаньих праздников зачастую очень поэтические названия. Им присуща некоторая избыточность, и это мне нравится. Скажу больше – когда я придумывал имена для некоторых своих экземпляров, мне доводилось заимствовать у вас названия. Семнадцатый лунатик, обнявший единорога. Танец паноптикцев. Или вот еще – День прозрачных лабиринтов. Сразу представляется лабиринт, густо залитый лунным светом. В нем вьются мошки, осыпаются ржавые листья с вьющихся растений, а единорог и лунатик танцуют в обнимку…

- Вообще-то лунатик – это название месяца. Но еще – лунатиками называют всевозможных безумцев. Тех, например, кто любит бродить по крышам во сне.

- Да, слышал про такое.

- И еще – мне не слишком интересно, почему ты так много знаешь о нашем игуаньем календаре. Такое впечатление, что ты читал календарь в обнимку с Великим Ывзирем, запивая сухарики сладким какао. Но я тебя не спрашиваю об этом, не задаю тебе вопрос? А знаешь почему? Это не вызывает у меня любопытства. Для меня всё, связанное с календарем, в прошлом.

- Ты хочешь сказать, что больше не ведешь календарь? – спросил он.

- Нет, веду… Но больше по привычке. И мне безразлично, забирают ли его куски канцелярские работники, чтобы отнести для Ывзиря… Я просто делаю иногда записи, так… Без всякой задней мысли.

- Выходит, тебе повезло. У меня всё сложнее. Я овладел… нет, выражусь более точнее – я выучил азы искусства «воображать», действуя как прилежный ученик, копирую каждое движение глыбовидок. На первый взгляд кажется, что они просто слизывают со стен пещеры свет. Свет, который произвели глыбовидки. А на деле они создают воображаемые миры – скажем, если ты сумеешь благодаря своему острову улететь далеко-далеко, за пределы известных географических карт. Я понял, что можно повторять все их действия, всё их невидимое творчество, шаг за шагом, мелочь за мелочью, и тогда у меня получится. Так я создал для коллекции свой первый птичий череп. Тот, что с перламутровыми пятнами. В каталоге он называется – «Шкура саламандры, окрашенная неизвестностью». Разумеется, название не слишком удачное, но так уж вышло… Это был мой первый опыт. У меня получались мелочи, но…

- Они выглядят настоящими. Их можно подержать в руках? – спросил я.

- Они и есть – настоящая реальность. Предметы. Но внутри – находятся сгустки моих воображаемых образов. Убери воображение – и не будет предметов. Сложно объяснить, но если ты захочешь остаться здесь, то сможешь научиться. У глыбовидок. Тому, чему научился я.

- Я не могу остаться. Но череп или одну из птиц…

- Они смогут остаться вещественными даже и без меня, - закончил он мою мысль. Мои грезы и воспоминания прочно заперты внутри костной оболочки или шкурки с избытком перьев. Хрупкие скелеты, перья, глаза и клюв – это всё шелуха, каркас… Однако сможет жить и без меня. Даже на расстоянии отсюда. Послушаешь мои мысли и увидишь всё, что я запихнул в оболочку. Вот в этой птице, которая похожа на черную кожаную перчатку, а глаза как молчаливые камешки с пустынного пляжа…

- Больше похожи на пуговицы.

- Ну, может быть. Так вот, в эту птицу я засунул целый корабль с экипажем.

- Правда?

- Да, целый корабль. Знаешь, такой старинный, парусный, с экипажем, с сумасшедшей деревянной русалкой на носу, с наростами сопливыми ракушек на дне. Есть там пьяные матросы, есть и своя обезьянка с лишаем на шкуре, свои изгои и капитан с деревянным протезом вместо правой руки, боцман весом с бочку хорошей солонины, свои тайны и свои разбитые окна в кубрике. А в трюме они держали в большом аквариуме выловленного в сером море кракена.

- И весь корабль можно увидеть в этой птице?

- Я старался, чтобы это было так. Уверяю, если ты возьмешь ее с собой на остров и поставишь, скажем, в рубку управления…

- У меня пока нет такой рубки на острове.

- Нет? Значит, твой остров летит туда, куда его гонит ветер?

- Ну… можно сказать и так. По воле ветра. Но иногда мне кажется, что я всё-таки способен им управлять, - сказал я.

- Со временем рубка на твоем острове появится, непременно - ответил он. – Но я не говорю, что тебе нужно брать птицу сейчас. Давай спустимся еще ниже. Возможно, флейты и прочие музыкальные инструменты понравятся тебе так, что ты захочешь выбрать в подарок скрипку или тумволленну.

- Никогда не слышал про такой инструмент.

- Тебе понравится, думаю. Тумволленна будет себя органично чувствовать на твоем черном острове. Она похожа на паука, только вместо ног у нее – струны из слюны шелкопрядных маруфф, которыми должен манипулировать музыкант. Впрочем, скоро сам всё увидишь.

- Ты считаешь, пора уходить отсюда?

Он молча кивнул.

Я окинул прощальным взглядом коллекцию черепов и птиц, как будто заранее знал – на обратном пути у меня уже не будет времени разглядеть всё как следует. Медные кривольницы, сотейки, меллюски, фениксы и олоцферты с пурпурным хвостом – каждая из птиц выглядела как нечто уникальное, особенно если как следует осознать тот факт, что они были созданы воображением коллекционера. С помощью скопированного способа глыбовидок… Одно плохо – они не могли летать. Он изначально создавал коллекцию исключительно для собственного любования, чтобы поставить каждое из этих созданий на подставку, заточить в шкаф. Где их может видеть лишь он сам, упивающийся своим довольно нарциссическим наслаждением, лишь он сам либо случайно заблудившиеся стрекодельфы и прочие редкие странники. Больше никто. И это довольно обидно. Если относительно коллекции лисьих хвостов я так не переживал, то в случае птиц… Хех… Было бы куда лучше, если бы он мог придумывать «живых» птиц. И в таком случае эти придуманные по методике глыбовидок твари могли бы летать в небе, причем не исключено, что обыкновенные птицы принимали бы их за своих.

А поняв свою ошибку, они бы улетали в испуге и трепете, роняя перья со спин и насекомых из клюва. Представить себе летающие черепа – это было еще веселее. Но и выглядело такое баловство окончательно невозможным. И всё равно, зря он сделал свои «произведения искусства» такими статичными, да еще и спрятанными от мира в пещерах.

Впрочем, кто я такой, чтобы его осуждать? Своими руками создал остров, который был нужен для изгнания великанов из города Игуаны, и вместо того, чтобы подняться на нем в небо с друзьями, как изначально планировалось, и сконструировать какой-нибудь особо ядовитый дождь для расправы с врагами, просто бросил их. Просто бросил и сбежал… Так что не мне, уж точно не мне, осуждать этого пещерного коллекционера с его причудами…

Мы пошли дальше, стали спускаться.

Теперь я смотрел на глыбовидок новыми глазами. Они и раньше вызывали интерес, так было всегда, и даже в прошлом я думал о них с огромным волнением. Они казались мне очень странными, их связь с пещерами и грибницами, вырабатывающими свет, оставалась таинственной и не подтвержденной исторической наукой. Меня коробило от того факта, что леввестрольны иногда используют их в качестве средства перевозки. Так, словно глыбовидки похожи на корову, оленя или ламу. Очень грубо, весьма хамовато. Вот уж не ожидал от леввестрольнов, ведь они повсюду считаются народом, преданным искусству. В свете того, что я узнал, это смотрелось и вовсе варварством. Ездить на спине существа, способного творить целые миры с помощью своего воображения? Ну что, надо пересмотреть своё понимание внутреннего мира леввестрольнов.

Пока мы спускались в пещеру с музыкальными инструменты (а еще, по словам коллекционера, там я наконец должен был увидеть грибниц), нам встретилось немало глыбовидок. Я заметил: чем ниже уровня земли мы находились, тем больше их попадалось на пути и тем бодрее они выглядели – ну, если, конечно, уместно про них употреблять слово «бодрость». Одна из них при нашем появлении тут же высунула все свои глаза и щупальцы: это было похоже на протянутые за подарком руки. Но у нас не было никакого подношения… Один ее глаз на длинной тонкой ножке подобрался к самому моему лицу, так что я даже инстинктивно слегка отшатнулся назад, хотя она уж точно не могла причинить мне никакого вреда. Я видел цветные колбочки на радужке, терракотовые полоски и ржавые крапинки, плавающие в зеленом тумане. Я наконец-то разглядел в глыбовидках такую красоту, что сердце внезапно забилось как сумасшедшее. Так бывает, когда ты попадаешь в город, где вместо жилых домов сплошные музеи и картинные галереи. Произведения искусства разных эпох сначала вызывают восторг, затем подавляют, затем могут начисто лишить рассудка, а потом у тебя начинается эйфория… Мне не доводилось бывать в таких городах, - пока еще нет, - но я читал о них. Вот и глыбовидка напомнила мне это ощущение – я словно стоял в картинной галерее перед общепризнанным шедевром… Ее сестра слева безмятежно дремала – вероятно, трудилась над созданием какой-нибудь небольшой, но очень далекой вселенной… Другие были довольно бодры, они слизывали со стен холодные и густые капельки света, переползали с места на место, а затем обратно, и меланхолично шевелили щупальцами. Этот глаз на ножке… Она рассматривала меня, я – ее… Постепенно я как будто впал в транс, а потом услышал слова (хотя глыбовидки, разумеется, не могут говорить, у них для этого речевого аппарата): «Зачем ты покинул нас? Куда улетел? Почему бросил? И остров, который создали мы вместе, все трое? Что с ним? Ведь он нам сейчас так нужен! В город Игуаны пришли новые людоеды-великаны… Скоро их будет так много, что и ядовитый дождь не поможет… Нужно будет придумать, как напасть на них сверху… Верни остров». Не сказать, чтобы меня удивил этот текст. Глыбовидка явно вещала, передавая мысли и чувства Меццы. Осталось только показать мне ее лицо, отраженное где-нибудь на глянцевой скорлупе улитки. По-прежнему голубое, по-прежнему со шрамом… Но зачем? Как бы я хотел, чтобы глыбовидка сообщила мне о чем-то другом. Ведь я уже знал, что для них не существует никаких границ. Эти существа – своеобразное воплощение бесконечности. Она могла показать мне города на краю вселенной, где дома умеют плавать прямо на поверхности черных рек или складываться на ночь, словно гармошка из бумаги. А вместо этого она показывала мне мысли Меццы… То, о чем я хотел забыть. И мне почти удалось…

Я подумал – было бы неплохо взять одну глыбовидку с собой на остров… Я, разумеется, понимал: это невозможно… Такое существо никогда не захочет жить на мрачном острове, сплошь заросшем репейником. Это во-первых. Во-вторых: как поднимать ее наверх, даже точно понимая, что глыбовидка согласна с

тать гостьей моего острова?

Мы спустились еще ниже. Чем ниже, тем светлее становилось вокруг. Свет, который источали стены, здесь был более интенсивным.

- Она не захочет, - сказал коллекционер. – Да, я догадался, о чем ты подумал. Я не стремлюсь лезть в чьи-то мысли, просто об этом несложно было догадаться. Ни одна из глыбовидок не захочет ползти с тобой, чтобы подняться на твой летающий остров. И это не потому, что нельзя ее туда поднять. Думаю, способ можно было бы придумать, при желании. Просто – пока твой остров таков, каков он есть, глыбовидкам он не интересен.

- Слишком много меланхолии? – спросил я.

- Можно и так сказать…

- Не думаю, что можно это как-то изменить… во всяком случае, в ближайшее время.

- А может, и не стоит тебе ничего менять? Твой остров может сам собой измениться, когда-нибудь после… Возможно, это будет нескоро… И тогда вырастут другие цветы. Деревья. Травы… Вот тогда ты снова вернешься в наши пещеры, и.. как знать… Быть может, одна из глыбовидок пойдет с тобой, чтобы передать себе свои умения… Изобретать несуществующие прежде города и вещи – это так восхитительно. Поверь уж на слово…

Конечно, я верил ему. Мне хотя бы один «дом» вот так придумать… Одно-единственное здание: скажем, пусть это будет высокий дом, похожий одновременно и на травинку, и на старинный керосиновый фонарь. Пусть в этом доме будет множество окон, круглых и треугольных, и в каждую раму вставлено цветное стеклышко. Пусть будет разноцветная черепица и десятки труб на крыше, и пусть из каждой трубы вьется свой собственный сорт дыма. Что еще? Жильцы, среди которых говорящие насекомые, змеи, мандрагоры и василиски, пекари и журналисты, печатники и кондитеры, сомелье и водители трамваев, стекольщики и составители игуаньего календаря… Я задумался… Ну хорошо, пусть будут еще лесенки, балконы, зеркала – и внутри и снаружи, флаги с изображениями древних животных и растений, вьющийся плющ, который кое-где цепляется за кирпичи, но не скрывает весь дом полностью. Он осторожен – этот плющ знает, что времени у него мало, очень скоро налетят густой пеленой ветер с дождем, и что делать тогда?

Я так замечался, воображая себе этот дом, который будет стоять, конечно же, в самом центре острова, что споткнулся и едва не упал.

Перед спуском на одну из лестниц сидели сразу три глыбовидки, и все три выглядели очень бодро. А мне, наоборот, очень хотелось спать.

- Мы можем… провести ночь прямо здесь, - сказал коллекционер, указывая на довольно большое боковое ответвление в стене пещеры.

Оно выглядело довольно уютным. Я заметил там нечто вроде одеяла и вороха опавшей листвы.

- Здесь есть деревья? Тащить листья сверху, с поверхности – это ведь довольно неудобно, да и далеко?

- Нет, конечно, я не ходил за листьями наверх, - ответил он. – Я просто их насочинял. Их придумал. Они мягкие. Я иногда тут сплю.

- А они? – спросил я, кивнув на глыбовидок, которые деловито пыхтели и выпускали из трещинок в панцырях струи голубого и синего дыма, который, как я успел ощутить, имел здесь слабый запах корицы. – Им всё равно? То есть, я хочу сказать, им не помешает, что мы спим?

- Нет, не помешает, - сказал он. – Я иногда сплю здесь, когда устаю блуждать по этим пещерам и закоулках… А какие здесь закоулки и тупики, знал бы ты… Какие озера… В поисках вдохновения куда только не зайдешь.

В конце-концов, мы так и поступили, заснули в укромном закутке, под звуки громкого шипения пара и возни глыбовидок, которые продолжали свою неутомимую возню.

И последняя мысль, которая мне пришла в голову, перед тем как я заснул, была вот о чем… Здесь всюду лестницы, ведущие вниз, из пещеры в пещеру, и ступеньки довольно крутые. Глыбовидки при этом встречались почти в каждой пещере. Разумеется, появился вопрос – а как они спускались вниз по ступенькам? Нужно будет спросить об этом у коллекционера… Вот только, кажется, мне заранее известен ответ. Он просто скажет: «Они перемещаются из одно места в другое иначе. Конечно, они не спускаются по лестницам, как мы. Сам я не видел… но полагаю… они просто стирают себя, как будто карандашный рисунок – ластиком. Исчезают из одного места, а потом появляются в другом». Что ж, тем проще, подумал я. Значит, глыбовидку, если получиться уговорить ее посетить мой остров, есть только это выйдет, - глыбовидку не придется поднимать наверх при помощи хитроумных приспособлений. Она сможет просто-напросто переместиться наверх, из одного места в другое, из пещеры – на остров. Я наконец заснул. Во сне мне привиделась Мецца, которая сидела, мирно сложив руки на колени, а вокруг нее ползали глыбовидки. Как будто водили хоровод возле новогодней елки.