Кальдера

Глава 1

Засов лязгнул не в тот час.

Конрад различил это раньше, чем открыл глаза: за четыре года слух заучил распорядок крепости надёжнее, чем прежде заучивал порядок строк в трактате. Скрежет засова на рассвете — похлёбка сквозь решётку, тот же скрежет в сумерках — то же самое, второй раз. Между ними стояла тишина, в которой было слышно лишь капель где-то за стеной да собственное дыхание. Сейчас стояла глухая, беззвёздная сердцевина ночи, а засов уже отходил, и следом — шаги нескольких пар ног.

Камеру он знал наизусть, на ощупь, в темноте, где не бывало ни проблеска света: справа — голый тёсаный камень, вечно чуть влажный под ладонью; слева — решётка, за которой начинался коридор; в одном углу — ведро, в другом — лежанка из наскоро сколоченных досок, застеленных соломой, которую меняли раз в месяц, не чаще. Ледяной сквозняк тянул сквозь решётку, ровно и неизменно, как тянул все прошедшие годы, — Конрад давно перестал замечать его, как не замечают собственное дыхание, разве что в самые студёные ночи натягивал тонкое одеяло чуть выше обычного.

Он сел на лежанке — не спеша, не удивляясь: удивление требовало запаса сил, которого в себе давно не находилось. Осталась только привычка подмечать, въевшаяся с тех пор, когда он так же подмечал почерк переписчика по нажиму пера, раньше, чем успевал прочесть хоть слово. Он насчитал три пары шагов — на одну больше обычного наряда. Свет двигался слишком ровно для факела: обычный фонарь, прикрытый стеклом от сквозняка, — а значит, кому-то нужно было разглядеть его лицо, не просто отпереть решётку. И тишина: ни окрика, ни привычного «поднимайся, падаль», которым его будили первые месяцы.

— Гейслер. — Голос старшего надзирателя, равнодушный, без выражения, каким он произносил это имя годами. — Одевайся.

Подняться сам он не успел. Тяжёлая рука в растрескавшейся кожаной перчатке ухватила его за ворот исподней рубахи и рванула вверх, прежде чем затёкшие за ночь ноги нашли опору под собой; Конрад качнулся, ударившись плечом о влажный камень, и тут же поймал короткий, без замаха, тычок кулаком между лопаток — простое напоминание, что здесь не дожидаются, пока узник соберётся с мыслями. В качнувшемся свете фонаря на миг открылось лицо самого надзирателя — обветренное до цвета старой подошвы, изрытое давними оспинами, со шрамом, пересекавшим бровь и терявшимся в седой щетине виска, и нижней челюстью, которой недоставало двух зубов, отчего рот его казался скошенным на сторону даже в покое.

— Радуйся, Гейслер, — бросил один из конвойных помоложе, стоявший позади с копьём, без всякого тепла в голосе, с одной лишь служебной скукой. — Оплакивать в этой дыре тебя давно уже некому — ни жены, ни щенка, те давно золой по ветру пошли. Тем легче тебе будет.

Старший надзиратель не обернулся на него — только дёрнул плечом, будто не находил нужным ни одёргивать подчинённого, ни поддакивать ему.

— Куда? — спросил Конрад.

Ответа не последовало. Он и не ждал его всерьёз.

Коридор встретил уже знакомым холодом, который в камере успевал притупиться, а здесь набрасывался заново — морозный ветер из бойниц, не занавешенных ничем, кроме темноты снаружи. Факелы стояли редко, шагов на тридцать один от другого, и в промежутках между ними приходилось идти почти на ощупь, по памяти считая выбоины в плитах под ногами. Иней покрывал кладку неровными пятнами, там, где влага из воздуха успевала осесть и замёрзнуть за ночь; в одном месте, у поворота, с потолка свисала сосулька длиной в палец — Конрад по привычке запомнил её расположение. Где-то за очередным поворотом капель отсчитывала собственное, отдельное от шагов конвоя время — три удара о камень, пауза, снова три. Конрад поймал себя на том, что невольно подстраивает под неё дыхание, точно под метроном, — старая привычка вести счёт хоть чему-нибудь, оставшаяся с тех дней, когда считать ещё было что.

Ноги слушались плохо. Не от кандалов — от того, что не привыкли к такому количеству шагов подряд; годовые прогулки по двору, десять минут раз в две недели, не готовили тело к настоящей ходьбе. К середине первого коридора икры начало сводить неприятной судорогой, и он вынужден был на секунду замедлить шаг, ловя равновесие. Один из конвойных дёрнул цепь — не грубо, скорее машинально, — и Конрад заставил ноги снова двигаться в ритме, стиснув зубы так, что заломило челюсть.

Свет очередного факела на повороте резанул по глазам сильнее, чем должен был бы — обычное пламя, даже не солнце, — и он на мгновение зажмурился, удивляясь этой яркости так, как удивляются чужому, давно потерянному ощущению. Глаза отвыкли от любого света ярче тюремной коптилки. Звук собственных кандалов на этом отрезке пути стал вдруг непривычно громким — металл о металл, металл о камень, — будто крепость решила напомнить ему, что тишина последних лет была лишь временной. Он поймал себя на том, что вслушивается в этот звук с почти профессиональным вниманием — так вслушиваются в незнакомый диалект, пытаясь на слух определить область, откуда он родом.

Второй коридор был короче и вывел к лестнице, ведущей не вниз, вглубь горы, куда обычно водили во время редких визитов стражи, а вверх — к уровню, которого Конрад не видел с самого дня приговора. Ступени здесь были стёрты, отполированы сотнями подошв за века, и на каждой лежала тонкая корка льда, из-за которой надзиратель, шедший первым, перед каждым шагом на мгновение проверял ногой ступеньку, чтобы не упасть. Он не оглядывался на Конрада. Ни слова.

Зал, куда его наконец привели, дохнул теплом раньше, чем стал виден целиком, — теплом жаровни, стоящей в углу, и это тепло ощутилось как пытка. Кожа на щеках, отвыкшая от чего-либо теплее собственного дыхания, отозвалась покалыванием, неприятным, почти болезненным; пальцы, сведённые холодом за время пути, начали разгибаться медленно и с трудом, как отсыревшая бумага, которую пытаются расправить у огня, — Конрад невольно сжал и разжал кулаки под цепью, проверяя, слушаются ли они вообще.

Помещение оказалось меньше, чем он ожидал по звуку двух шагов впереди себя, — голый камень стен, ничем не украшенный, кроме выцветшего герба местного герцогства над дальней стеной, стол на козлах, покрытый сукном настолько тёмным, что казался почти чёрным в свете жаровни и двух свечей по краям. За столом уже сидели двое. Третий, за отдельным маленьким столиком чуть в стороне, раскрыл переплетённую книгу протокола и разложил перья и чернильницу с той аккуратностью, которая говорила о многолетней привычке к этому ровно в той же мере, в какой безразличие на его лице говорило об отсутствии всякого интереса к тому, что будет записано.

Для Конрада не нашлось ни стула, ни скамьи — только длинная лавка у стены, голая, как и всё прочее в этом зале. Ему на неё указали коротким жестом, и он сел, спина прямая по привычке, выработанной задолго до тюрьмы, ещё в те годы, когда прямая спина за столом могла сказать что-то о достоинстве и манерах.

На краю стола, ближе к жаровне, лежала стопка книг в таких же тёмных переплётах, что и раскрытая перед писцом, — прошлогодние протоколы или описи податей, разобрать было нельзя, да и не требовалось; воск одной из свечей давно натёк по подсвечнику неровным потёком и застыл, отмечая, сколько времени в этом зале дожидались его прихода, прежде чем он вообще узнал, что его ждут.

Человек за столом, что сидел ближе к жаровне, — грузный, обрюзгший в скулах и подбородке той рыхлой полнотой, что наживают за письменным столом, а не в седле, с редеющими, зачёсанными вперёд от темени волосами и коротко стриженными бакенбардами, тронутыми сединой больше, чем сам он, судя по всему, замечал, — в тёмном плаще с меховой оторочкой, слишком добротной для этого промёрзшего места, — дождался, пока писец обмакнёт перо, и заговорил первым, не поднимая взгляда от бумаг перед собой.

— Конрад Гейслер. Барон фон Гейслер, в прежнем именовании. Уроженец земель, что ныне отошли в собственность герцогства Вальдорра по праву выморочного наследия — за пресечением рода со смертью супруги вашей Гизелы и сына Маттиаса, погибших при пожаре, коему предан был родовой дом, четыре года и без малого пять месяцев тому назад.

Голос был ровным, почти скучающим. Каждое слово падало с тяжестью: барон — в прошлом; отошли — свершившийся факт; выморочного — юридический термин для смерти всей родословной, для дома, в котором больше некому наследовать. Конрад слушал это перечисление собственной жизни в прошедшем времени с тем же лицом, с каким слушал бы чтение чужой описи, — ни один мускул не дрогнул, дыхание не сбилось, взгляд остался там же, где был, — на пламени жаровни, а не на говорящем. Именно это отсутствие движения он и намеревался предъявить залу: не безразличие, но и не признак того, что в нём осталось что-то, способное сломаться от одного упоминания земли, которую он больше никогда не увидит.

Писец за маленьким столом продолжал скрипеть пером, ни разу не подняв головы, — для него это были просто слова, которые нужно уложить в строку, ничем не отличающиеся от вчерашних и завтрашних.

— Мне известно, кто я, — сказал наконец Конрад. — Вам незачем было вставать среди ночи, чтобы об этом напомнить.

— Порядок допроса требует полного установления личности, — ответил чиновник тем же ровным тоном, — прежде чем к делу переходят по существу.

Он поднял глаза только теперь — светлые, водянистые, в веках, красноватых от постоянного холода, глаза человека, который давно перестал видеть в подобных беседах что-либо, кроме формальной процедуры. Второй, сидевший рядом, помоложе, в одежде скромнее — секретарь или младший писарь при интенданте, — узкоплечий, с бледным, ещё безбородым лицом и озябшими, красными пальцами, которые он то и дело потирал друг о друга под столом, — не произнёс ничего и, кажется, не собирался.

— Вам было предъявлено обвинение в убиении Его Преосвященства Экзарха Иньиго Мороте, свершённом четыре года и без малого пять месяцев назад, — продолжил чиновник, заглядывая в лист перед собой, хотя, судя по заученности, с какой шли слова, заглядывал скорее для порядка, чем по необходимости. — По его же личному распоряжению родовой дом ваш был предан огню за хранение книг запретных, и сопротивления при задержании вами оказано не было. Обвинение это вами не оспаривалось на суде и внесено в приговор со всей полнотой. Надлежит по форме вопросить вас снова: признаёте ли вы себя виновным в означенном деянии?

Пауза, которую он выдержал перед ответом, была короче, чем можно было бы ожидать от человека, у которого спрашивают об убийстве. Не потому, что вопрос не имел значения, — потому что ответ был давно определён и не нуждался в обдумывании заново, как не нуждается в обдумывании однажды выученная наизусть страница.

— Признаю.

Ни одного слова сверх. Ни объяснения, ни попытки смягчить сказанное упоминанием сгоревшего дома, жены и сына, пепла на месте библиотеки, которую он собирал пятнадцать лет, — того, что суд уже слышал однажды и не счёл смягчающим обстоятельством. Оправдываться значило просить о снисхождении к обстоятельствам, а с обстоятельствами Конрад давно рассчитался сам, ночь за ночью, единственным доступным ему способом — не позволяя себе больше об этом думать.

Чиновник кивнул, будто ответ подтвердил нечто уже решённое заранее, и сделал знак писцу — тот вывел в книге несколько строк и снова умолк.

— Меня зовут дон Ансельмо Ферраз, интендант казны его светлости герцога Феррандо де Вальдорры, — произнёс чиновник, и в этом представлении, впервые за всю сцену, прозвучало нечто похожее на доверительный тон. — Прибыл в Пенья-Эладу по прямому поручению его светлости, с делом, не терпящим отлагательства до дневных часов.

— Не по поводу земель, полагаю, — сказал Конрад. Голос по-прежнему был ровным, но в нём проступила та сухость, которая заменяла ему усмешку, — усмешку, от которой лицевые мышцы давно отвыкли.

— Земли герцогству отошли по закону и о них более речи не будет, — ответил дон Ансельмо суховато, пропустив колкость мимо, как пропускают мимо ушей то, на что не положено отвечать по должности. — Дело касается предложения. Его светлость герцог Феррандо, движимый милосердием, кое ему свойственно проявлять даже к тягчайшим из осуждённых, изъявил готовность даровать вам полное помилование и свободу — при условии, что вы окажете герцогству услугу, требующую познаний, коими вы, по имеющимся сведениям, обладаете в мере редкой и для здешних земель почти единственной.

Формула была отлита безукоризненно — милосердие, готовность, услуга, — ни разу не прозвучало слово «нужда», ни разу не проступило и намёка на то, что не Конрад просит герцога о снисхождении, а герцог просит Конрада об одолжении. Язык власти, подумал он без всякого удивления, устроен так, чтобы нужду всегда называть милостью, — этому его научили задолго до Пенья-Элады, ещё в те годы, когда он торговался за редкие манускрипты с людьми, привыкшими маскировать алчность учтивостью. Здесь маскировка была той же породы, только ставки — иные.

— И в чём же дело? — спросил он.

— Не в нашей власти это объяснять, — ответил дон Ансельмо без промедления, будто вопрос был предусмотрен заранее и ответ на него заготовлен вместе с остальной речью. — Подробности вам изложит сам герцог либо те, кому он это доверит. Мне поручено лишь получить ваше согласие и доставить вас в резиденцию.

— Занятно, — сказал Конрад после короткой паузы, во время которой ничего в его лице не изменилось. — Меня спрашивают, согласен ли я на дело, о котором мне не позволено знать ничего, кроме того, что оно существует.

— Таковы условия, дон Гейслер.

Титул, оброненный без всякой видимой цели, на мгновение прозвучал странно в этих стенах — обращение к человеку, у которого только что зачитали переход его земель в чужую собственность. Конрад не поправил чиновника и не поблагодарил за титул — просто отметил его, как отмечают случайную деталь, которая может пригодиться позже, а может не пригодиться никогда.

— Тогда позвольте уточнить условия, которые всё же в вашей власти назвать, — сказал он, и в голосе впервые за сцену прорезалась не мольба и не торг, а нечто иное — упрямство человека, всю жизнь собиравшего сведения прежде, чем принять решение, и не собиравшегося менять привычку ради того, что осталось от его прежней жизни. — Если я откажусь от предложения герцога — что тогда?

— Тогда вы вернётесь в камеру, — сказал дон Ансельмо, — и приговор ваш останется в силе без изменений, пожизненно, как было постановлено судом.

— А если соглашусь — и потерплю неудачу в деле, о сути которого мне не сказано ни слова?

Чиновник ответил не сразу — не потому, что подбирал более мягкую формулировку, а потому, что, судя по его лицу, самого вопроса о мягкости здесь никто не предполагал.

— Условия помилования оговорены герцогом однозначно. Успех в деле — свобода. Неудача, — он произнёс это слово с той же ровностью, с какой минуту назад читал опись владений, — возврат сюда же, без права повторного прошения. Полагаю, дон Гейслер, вы понимаете разницу между жестокостью условия и его прямотой. Его светлость не обещает вам ничего, кроме того, что намерен исполнить в точности.

В произнесённом не было угрозы. Не было и жалости. Была сухая констатация условий сделки.

— Понимаю, — сказал Конрад. — Мне гарантирован путь назад в эту же камеру. Прочее — на усмотрение герцога. Невелика потеря — для человека, у которого после жены и сына давно не осталось никого, кого бы это могло огорчить.

— Можно сформулировать и так, — согласился дон Ансельмо, и в его голосе на миг проступило нечто похожее на облегчение — облегчение чиновника, чья неприятная часть беседы наконец подошла к концу без сопротивления с другой стороны.

Он сложил бумаги перед собой в аккуратную стопку — жест, ставящий точку, — и, кажется, уже готов был подать знак стражникам, но тут младший, сидевший рядом всё это время безмолвно, шевельнулся, будто хотел что-то добавить, и дон Ансельмо, перехватив это движение краем глаза, заговорил быстрее, чем требовалось, — как будто спешил опередить лишнее слово со стороны младшего.

— Дело в неспокойствии, — произнёс он, и тон его стал не протокольным, а почти домашним, тем тоном, каким пересказывают слух, услышанный на рынке, а не сведения, положенные по должности. — В городе герцога, в Кальдере-де-Веге. Неспокойно там в последние месяцы — тела, преданные земле, не желают в ней оставаться. Только это мне и ведомо, и то не по обязанности, а по молве, что доходит и до казначейства. Остальное герцог сочтёт нужным сказать сам.

Он говорил испуганно-повседневным тоном, как рассказывают соседям о падеже скота или о странном свете над кладбищем: человек, никогда не открывавший ни одной книги о природе подобных явлений, не понимающий, что называет вещь куда более определённую, чем сам о том догадывается.

Конрад не пошевелился. Внешне не изменилось ничего — ни поза, ни дыхание, ни направление взгляда, всё так же обращённого мимо чиновника, к пламени жаровни. Но взгляд впервые остановился на этом пламени, а не просто был к нему обращён, — задержался на секунду дольше, чем требовало простое наблюдение, будто в самом огне вдруг обнаружилось нечто, стоящее внимания. Пятнадцать лет он собирал книги, которые предпочитали не иметь читателей; годы, проведённые за переводом обрядов, вычеркнутых из всех дозволенных списков, оставили в памяти не отвлечённое знание, а нечто вроде каталога — по одному-двум словам он умел определить область явления так же безошибочно, как антиквар по обрезу страницы определяет век переплёта. Тела, не желающие оставаться в земле, — не суеверие суеверного города, не порча урожая, не проделки волков, разрывающих свежие могилы. Название вставало перед ним само, безмолвно, из тех же страниц, что однажды сгорели вместе со всем, что он любил.

Ничего из этого не отразилось на его лице дольше одного удара сердца. Дон Ансельмо, поглощённый складыванием бумаг, кажется, вовсе не заметил паузы; писец не поднимал головы от книги. Только младший, тот самый, что едва не заговорил раньше времени, посмотрел на Конрада чуть внимательнее обычного, — но и это длилось всего лишь одно мгновение.

— Что ж, — сказал Конрад, и голос его прозвучал ровно, почти буднично, как если бы разговор шёл о цене на зерно, а не о цене на его собственную жизнь. — В таком случае мой ответ герцогу — да.

— Вы уверены, что не желаете времени на размышление? — спросил дон Ансельмо тоном человека, обязанного задать этот вопрос, а не желающего услышать на него положительный ответ.

— У человека в моём положении есть в достатке времени на размышление и в достатке причин желать его поменьше, — сказал Конрад. — К тому же, насколько я понял ваши условия, отказ и провал ведут меня в одно и то же место. Разница только в том, увижу ли я по дороге туда небо.

Что-то в лице дона Ансельмо дрогнуло — не улыбка, скорее её тень, тень на лице человека, не привыкшего слышать шутки от осуждённых на пожизненное заключение и не вполне понимающего, дозволено ли на неё реагировать.

— Значит, решено, — сказал он и наконец подал знак.

Стражники, ожидавшие у двери, подошли ближе. Один опустился на колено — не из почтения, а по необходимости — и снял с запястий Конрада прежние, тюремные кандалы, тяжёлые, изъеденные ржавчиной у сгибов; вместо них защёлкнул другие — новые, ещё хранившие запах кузницы, более лёгкие, с более коротким звеном между руками, — сработанные для дороги, а не для узилища. Конрад проследил за этой заменой глазами, ничего не сказав вслух, хотя ирония была забавной: его заковывали снова, не более чем через десять минут спустя после того, как объявили о грядущей свободе, — только теперь оковы служили не карой, а простой предосторожностью в пути, тем же способом, каким связывают вьючное животное, чтобы не убежало и не поранилось само. Свобода, которую ему только что назвали, начиналась с новой цепи на запястьях — и в этом, показалось ему, было больше правды о самой природе того, что ему предложили, чем во всей учтивой речи интенданта.

Старший надзиратель, стоявший у двери всё это время безмолвно, шагнул вперёд, чтобы вывести его, и на пороге, перед тем как переступить через него, задержался ещё раз — так же, как на лестнице. Он не сказал ничего. Просто на мгновение встретился с Конрадом взглядом, и во взгляде этом было то, чему за годы конвоирования на редкие прогулки по двору так и не подыскалось названия ни у одного, ни у другого, — не дружба, слишком много лет прошло между ними в молчании по разные стороны решётки, чтобы называть это дружбой, но и не то безразличие, каким положено смотреть на осуждённого убийцу. Что-то третье, не имеющее в языке двора и канцелярии подходящего слова.

Наружная дверь крепости оказалась выше, чем помнилась, — или это Конрад стал сутулиться сильнее, чем прежде. За порогом лежала ночь, полная снега — не тихого, оседающего пуха, а колючей метели, налетающей порывами со стороны ущелья и обжигающей открытую кожу не хуже кипятка. Он не видел неба четыре года; сейчас небо и не показывалось вовсе — только снег, только ветер, только один за другим гаснущие искры факелов, которые несли перед собой стражники, заслоняя их ладонями от порывов ветра.

Первый вдох открытого воздуха обжёг лёгкие холодом настолько резким, что Конрад закашлялся — коротко, один раз. Ветер швырнул в лицо пригоршню снежной крупы, и он невольно зажмурился, а когда открыл глаза снова, снежинки уже таяли на ресницах, стекая по щекам холодными каплями, неотличимыми на ощупь от слёз.

Повозка ждала у самого подножия лестницы, крытая грубым войлоком, запряжённая парой мохнатых горных туров — приземистых, шире в загривке, чем иной боевой конь в груди, с густой свалявшейся шерстью, что от хребта книзу переходила в подобие бороды, и с тяжёлыми, изогнутыми почти в полное кольцо рогами, у комля схваченными кольцами более светлой, почти костяной масти. Шерсть их уже побелела от налипшего снега настолько, что животные казались вырезанными из того же камня, что и крепость за спиной; из ноздрей у обоих валил пар, густой, как из кузнечных мехов, а маленькие, глубоко посаженные глаза, тёмно-янтарные, следили за суетой у лестницы с тем безразличным терпением, что отличает зверя, для которого метель — не бедствие, а всего лишь ещё одна ночь. Возница, замотанный по самые глаза, не обернулся, когда Конрада подсадили внутрь и усадили на простую доску вместо сиденья; дон Ансельмо забрался следом, кутаясь в плащ с меховой оторочкой, и коротко стукнул перчаткой по борту повозки, подавая знак трогаться. Доска под Конрадом промёрзла насквозь и холодила даже сквозь ветхую ткань штанов, так что он поначалу подтянул колени ближе к груди, прежде чем заставил себя сидеть прямо — так же прямо, как сидел на лавке в допросной. Дон Ансельмо, прижавшийся к противоположному борту, дышал коротко и часто, точно спешил покончить с этой частью поручения не менее сильно, чем с самим допросом.

Окно завесили не полностью, оставив узкую щель, сквозь которую Конрад мог видеть уходящую назад стену Пенья-Элады — серую, безликую, испещрённую редкими бойницами, из которых не пробивалось ни огонька, — пока метель не съела её очертания вовсе, оставив только снег, ветер и скрип полозьев по обледенелой дороге. Он не обернулся, чтобы посмотреть на крепость дольше положенного, и не почувствовал того, что, по всем меркам, полагалось бы чувствовать человеку, оставляющему позади четыре года пожизненного заключения. Не радости, не облегчения — только холод, забирающийся под ветхую ткань одежды, и где-то глубже холода, куда более отдалённое и куда более настойчивое, чем сама метель, — то единственное слово, что чиновник обронил лишь однажды, мимоходом, будто оно ничего не значило, и что сам Конрад не собирался произносить вслух снова, покачиваясь в темноте повозки навстречу городу.

Кальдера-де-Вега.

Он повторил его про себя ещё раз, пробуя на вкус — и в темноте под войлочным пологом, впервые за четыре года, что-то в нём отозвалось на имя чужого города так, как не отзывалось прежде ни на одно из слов, сказанных этой ночью, включая слово «свобода».

Глава 2

Дорога заняла шесть дней. Горы исчезали медленно, ущелье за ущельем, пока однажды утром он не обнаружил, что дышит без пара. К третьему дню снег в колеях сменился глинистой коркой, к пятому — сухой пылью. Плоскогорье герцогства Вальдорра открылось перед повозкой выжженным простором: ни хребта, ни леса, только редкие купы низкорослых деревьев вдоль тракта да межевые камни, вросшие в землю по самую маковку. Вскоре по обе стороны дороги потянулись поля, и Конрад, глядя на них, считал снопы. Считал машинально: после четырёх лет тюрьмы счёт остался единственным, чем ещё можно было занять голову. Снопов было мало. Стерня стояла рваная, с прогалинами, — жали второпях и не с каждого клочка. Земля местами пошла трещинами, тонкими, как морщины на старческой руке; одного сухого года на такие трещины не хватит. Деревни у дороги попадались редко, а в тех, что попадались, колодезные журавли стояли задранные к небу и вёдра сохли на верёвках пустыми. Скота было мало, детей не видно вовсе; тощие собаки выбегали к повозке и возвращались, даже не облаяв. Третий скудный год, определил он про себя — и тут же понял, что это ему ни к чему. Разве что занять часы дороги, когда дон Ансельмо не считал нужным говорить.

А говорить дон Ансельмо не считал нужным почти никогда. За шесть дней он обменялся с Конрадом от силы двумя десятками фраз, и те касались постоя и смены лошадей. На ночёвках он снимал с себя обязанность беседы так же деловито, как перчатки: кивал хозяину заезжего двора, платил (на пятую ночь хозяин потребовал деньги вперёд и пересчитал монеты дважды), указывал стражникам, где привязать арестанта, и уходил в отведённую комнату, ни разу не предложив спутнику разделить стол. Конрада кормили в людской, вместе со стражей и прислугой, ячменной похлёбкой, к которой почти не прилагалось хлеба. Чиновник вёл порученное дело с расчётливой бережливостью, а человеку, чья судьба ещё не решена герцогом, за господским столом места не полагалось.

На четвёртый вечер, когда горы остались далеко позади и воздух пах пылью и нагретым за день камнем, дон Ансельмо всё же заговорил без надобности. Он смотрел на закатное небо.

— Вы прежде бывали в этих землях.

Это было утверждение, и его отчего-то потребовалось произнести вслух.

— Бывал, — ответил Конрад. — Другой дорогой и в другом качестве.

Дон Ансельмо не стал уточнять. Возможно, и без того знал. Дорога к откровенностям не располагала, и Конрад вернулся к снопам, которых стало ещё меньше.

Кальдера-де-Вега открылась на шестой день, ближе к вечеру, когда солнце опустилось к плоской линии равнины и подкрасило медью пыль над городом. Из-под приподнятого полога Конрад видел её урывками: каменные стены, за века разросшиеся так, что новые кварталы теснились за старым кольцом, как тесто, вылезающее из квашни; дым десятков очагов, поднимавшийся ровными столбами в безветрии; гул, который доходил до слуха раньше, чем глаз успевал найти его источник, — крики разносчиков, лай собак, стук колёс. После четырёх лет, где самым громким звуком был скрежет засова, всего этого было слишком много. Даже без ветра до повозки дотягивался кислый дух дубилен, и Конрад вспомнил, что кожевники держат свои чаны у реки, а реки в этих краях мелеют первыми. Он всматривался в обрывки, пытаясь сложить из них целое, но полог опустили, и от города остались звук и запах, просачивающиеся сквозь грубую ткань.

Повозка не свернула к воротам, куда, судя по нарастающему гулу, вела дорога. Она обошла стену по внешней дуге, стороной от главного потока телег и пеших, — словно бы хотела оставаться незаметной, — и въехала в город через малые ворота с дальней стороны. Дальше Конрад мог судить о пути только по толчкам да по тому, как городской шум то приближался, то стихал. Куда его везут, он не спрашивал: ответ был очевиден ещё до поездки. Повозка встала у высокой стены из камня иного, более позднего, чем городская кладка. Эта стена стояла внутри города и огораживала нечто отдельное от прочих кварталов так же старательно, как городская стена огораживала весь город от равнины.

Парадный въезд, где горели факелы и стояла стража в цветах дома, остался в стороне, но с угла стены, пока его вели мимо, Конрад успел разглядеть и стражу. Стражники стояли по двое у каждой створки, в чёрных налатниках с золотым снопом на груди, из-под которых выглядывали рукава цвета выдержанного вина; морионы ловили свет факелов, и сноп на каждой груди вспыхивал и гас вместе с пламенем. Конрада провели вдоль стены, к узким воротцам хозяйственного двора, где пахло навозом, свежим сеном и кухонным дымом. Этим путём водят прислугу, поставщиков и, как теперь понял Конрад, гостей определённого рода, чьё появление у парадных дверей было бы неуместным напоминанием о том, кто они такие. Обиды он не почувствовал.

Конрад оказался в переходе, узком, каменном, с масляными светильниками в нишах. Через десяток шагов воздух перестал быть уличным и сделался густым: так пахнет там, где огонь горит постоянно. Конрад сощурился, хотя яркого света не было: он шёл сразу с нескольких сторон — от жаровен, расставленных через равные промежутки, от свечей в стенных подсвечниках, от начищенной бронзы дверных петель. Под ногами вместо голого камня лежала ковровая дорожка. Она глотала шаги конвоя, и Конрад впервые за долгие годы не слышал собственных кандалов. В Пенья-Эладе каждый звук отскакивал от камня и множился эхом; здесь его гасило.

Стражники, сопровождавшие его от повозки, остались у последней двери. Дальше его повёл слуга в ливрее тёмных цветов дома — молчаливый, без окрика и подгоняющих тычков в спину. По бокам шли ещё двое провожатых, и их присутствие походило скорее на формальность, чем на принуждение. Зал, куда его наконец ввели, оказался невелик. Не тронный покой и не приёмная — комната для дел, которые предпочитают решать без свидетелей. Окон в ней не было. Стены до уровня плеча были обшиты тёмным деревом, а на плоскогорье, где стволы считают поштучно, это говорило о многом; выше шла голая кладка, закопчённая дымом. В дальнем конце над очагом висел герб дома Вальдорра, потемневшее от копоти полотнище.

Тот же сноп, что у стражи при воротах, только здесь копоть съела краски, но не рисунок. На чёрном поле золотой сноп, перехваченный красным поясом; золото потускнело до цвета старой соломы, красное — до бурого, а узкая волна под снопом, некогда серебряная, стала свинцовой. Третий недородный год, а над очагом хозяина по-прежнему колосится сноп. Конрад счёл это шуткой, которую сам хозяин давно перестал замечать.

Герб он видел раньше — в гербовнике, который листал когда-то ради гравюр, а не ради приложенных к ним справок, и от справок остались обрывки. Род не был среди основателей Кальдеры: пришёл позже, в смутные годы, когда Церковь ломала старую веру, и получил равнину из рук тех, кто конфисковал земли семей, не пожелавших отречься. Хронист писал об этом без похвалы и без осуждения, как пишут о переносе межевого камня. Стерегли ли они прежде речные переправы — оттого и волна под снопом, — или это выдумка позднейшего геральдиста, Конрад сказать бы не взялся. Дальше в памяти шла череда имён: Гонсало, Диего, снова Гонсало — с упорством, говорившим скорее о скудости воображения у крёстных, чем о гордости рода. Отличить одного от другого удавалось только по бородам на гравюрах.

Под гербом в очаге горели дрова, хотя снаружи ещё держалась дневная жара: тот, кто топит так в засуху, показывает, что дров у него вдоволь. Перед очагом стоял стол с двумя оплывшими свечами в бронзовых подсвечниках. За столом в высоком резном кресле сидел человек, которого Конрад без объявления признал герцогом.

Феррандо де Вальдорра, судя по морщинам у глаз и первой седине в бороде, находился в четвёртом десятке лет. Лицо у него было узкое, с высоким лбом и горбатым носом, выдубленное ветром и солнцем до цвета седельной кожи; борода, коротко остриженная, по-военному, не прятала ни впалых щёк, ни тонких, плотно сжатых губ. Тёмные глаза сидели под тяжёлыми веками, и под ними лежали серые тени — следы ночей, которые герцог проводил не в постели. Плечи под бархатным дублетом он держал прямо, без рыхлости, какую наживают за письменным столом, — плечи человека, который больше времени проводит в седле, чем над бумагами. На левой руке тяжело сидел перстень с печатью: его снимали редко, если снимали вообще.

Чуть в стороне от стола, не за ним и не рядом, на расстоянии, которое читалось само собой, стоял человек в одежде, скроенной скорее по-походному, чем по-придворному: застёгнутое до горла нечто среднее между рясой и дорожным плащом, серое, цвета остывшей золы; при свете очага оно казалось чёрным, и лишь на сгибах, где ткань вытерлась до седины, проступал настоящий цвет. Единственным украшением служил маленький знак в виде языка пламени, вышитый тусклой нитью цвета старой меди, почти неразличимой при свете очага. Лицо у него было сухое, костистое, кожа тянулась по скулам, как ткань по раме; седые волосы острижены почти под корень, от носа к углам рта легли глубокие складки — Конрад дал бы ему лет пятьдесят с лишним. Он был выбрит до синевы, и ничто не смягчало острого подбородка. Глаза светлые, цвета талой воды, с красноватой каймой век. Держался он так же прямо, как герцог, но без притязаний: привычка не занимать чужого места. Смотрел он на Конрада без того любопытства, с каким аристократы обычно разглядывают диковину.

Для Конрада не нашлось ни стула, ни скамьи. Он остался стоять у порога между двумя провожатыми, которые, судя по всему, ждали знака свыше, а не собственного разумения. В зале пахло воском, смолой сухих поленьев и лавандой, которой богачи присыпают ткани от моли. Дон Ансельмо, вошедший следом, задержался у двери, сцепив руки за спиной; перчатки он стянул ещё в коридоре и держал в кулаке. Чиновник и здесь оставался чиновником: передать порученное дело из рук в руки и уйти, едва оно перейдёт к следующему поручителю.

— Гейслер, — сказал герцог.

Без «дона», как его называл дон Ансельмо в Пенья-Эладе, — просто фамилия, как если бы титул был казённой вещью, не выдаваемой обратно без особого распоряжения. Так герцог с первого слова отмерял расстояние, которое намеревался держать между собой и человеком, за которым послал через полгосударства. Конрад отметил и это.

— Садитесь, — добавил герцог. — Если найдётся, на что.

Знака слугам он не подал, но один из провожатых, помедлив, вышел и вернулся с простым табуретом без спинки. Он поставил его посреди зала, на равном расстоянии от герцога и от человека в тёмном, носком сапога выровнял ножки по стыкам плит и снова застыл у стены. Порядок здесь ценили даже в мелочах. Конрад сел. Табурет был ниже герцогского кресла; он выпрямил спину и положил руки на колени ладонями вниз, на виду, — привычка, оставшаяся от тюрьмы.

— Мне о вас докладывали, — сказал герцог, беря со стола лист и не заглядывая в него; держал он его скорее для порядка. — Северный род. Барон в прежнем именовании. Вы держали в своём доме собрание книг, какого, по слухам, дошедшим и до меня, не видала вся епархия. Храни Первоматерь тех, кто читал их вместе с вами. Прочее вам уже сказали в Пенья-Эладе, полагаю, и не намерен я повторять то, что дон Ансельмо изложил лучше, чем изложу я.

Голос у герцога был ровный, поставленный для официальных речей: этим голосом он изо дня в день говорил вещи, в которые не всегда верил, и говорил их с одинаковой убеждённостью. Теплоты в нём не было, враждебности тоже — голос человека, чья благосклонность слишком дорого стоит, чтобы раздавать её даром.

— Вы знаете обо мне достаточно, чтобы обойтись без предисловий, — сказал Конрад. — Тогда перейдём к делу, ради которого меня шесть дней везли через полгосударства.

Герцог слегка приподнял бровь: осуждённый не выдержал положенной паузы почтения.

— Что ж, — сказал герцог, откладывая лист. — Извольте.

Он помолчал, подбирая слова для того, что давалось ему нелегко, и когда заговорил снова, голос его стал суше, более канцелярским и осторожным.

— В моём городе, в Кальдере-де-Веге, вот уже третий месяц мертвецы перестали вести себя как мертвецы. Тела, преданные земле по всем обрядам, не желают в ней оставаться. Поднимаются вскоре после погребения — иные в первую же ночь, иные позже — и уже не лежат смирно: ходят. Бросаются на живых. Кусают. Кто укушен и не умер сразу от самой раны, умирает после, в свой черёд, и тоже поднимается. Стража бессильна: обычное оружие ранит, но не останавливает, обычная темница не держит.

Он перечислял ровно, по пунктам. Но перед словом «поднимаются» голос споткнулся, а большой палец левой руки провернул перстень вокруг пальца. Герцогу претило произносить это вслух, и сухость отчёта была единственным, чем он мог это прикрыть. Конрад слушал, глядя на свечи на столе.

— На кладбище у квартала кожевников стража в первую же ночь побросала посты и вернулась туда только после утренних колоколов, — добавил он.

Такую подробность не выдумывают, слишком уж она мелка. Конрад поверил ей больше, чем всему остальному перечню.

— Церковь на месте бессильна, — продолжил герцог. — Его преосвященство Экзарх присылал своих людей: читали над телами обряды, освящали воду, кропили дома. Без толку. То, что творится в моём городе, не умещается в их книги. Это не одержимость и не порча заблудшей души, для которых писаны их обряды. Матушка Церковь умеет судить и карать ересь. Останавливать то, что суду не подчиняется вовсе, она не умеет.

Конрад помнил, что прежний герцог не сумел остановить Экзарха, когда тот пришёл жечь его дом. Нынешний, судя по тому, как отчеканил слово «бессильна», помнил это тоже.

— Сколько погибло? — спросил Конрад.

Герцог поднял на него взгляд.

— Уже не десятки, — сказал он после паузы. — И число растёт быстрее, чем нам удаётся их изводить. Точнее не назову: сам не уверен. Списки ведутся, но смерть в квартале бедноты вносят в них с опозданием, а поднявшегося замечают, лишь когда он успевает натворить бед, и тогда с ним расправляются без огласки.

— Без огласки, — повторил Конрад. — Значит, истинный размах вы скрываете от города.

Герцог не стал отрицать очевидное.

— Третий год недород, Гейслер, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала усталость, настоящая, накопленная. — Хлеб дорог, как не был дорог на памяти живущих. Бунта из-за цены на муку мне и без того довольно опасаться; второго, из-за встающих мертвецов, я не желаю. Люди, доведённые голодом, слышат такие вести нутром, и нутро велит им бежать или жечь. Потому решить это надобно тихо и скоро: паника убьёт больше моих подданных, чем сама напасть.

В этом Конрад не нашёл неправды. Не нашёл и слова, которое не служило бы разом и правде, и герцогской выгоде: они переплелись так плотно, что разделять их было бессмысленно.

— И вы полагаете, что дело не в моровой заразе, не в дурной воде и не в проклятом колодце, — сказал Конрад.

— Я полагаю, — медленно произнёс герцог, — что дело в ритуале.

Стало слышно, как в очаге потрескивает остывающий уголь. Герцог выговорил это слово осторожно. Откровением оно для Конрада не стало: он понял это, ещё когда герцог описывал тела, встающие спустя срок. Знание всплыло само, без озарения. Мёртвые встают не сразу. Зараза передаётся укусом, а не взглядом или дыханием. Он знал такую напасть по страницам, которые держал в руках много лет назад, задолго до того, как они обратились в пепел вместе со всем, что он любил. Он мог бы назвать и переплёт, в котором это читал, и число листов до нужного места. Промолчал.

Лицо его осталось прежним: в допросной Пенья-Элады он научился не менять его, что бы ему ни говорили. Внутри же впервые за много лет шевельнулось нечто, чему он не подобрал названия даже для себя, — тень вопроса, ещё без очертаний. Собрание его книг было известно в узких кругах по всему государству. Что, если отзвук этой славы долетел сюда, до того, кто взялся за подобный ритуал спустя годы после того, как библиотека обратилась в золу? Но мысль не успела обрести форму.

— Ваша библиотека сгорела, — сказал герцог, глядя на него уже иначе, внимательнее. — То, что было в ней, — нет. Мне сказали, что вы один из немногих на этом полуострове, кто способен понять такое дело по существу. Я нанимаю не человека, Гейслер, вы понимаете это не хуже меня. Я нанимаю то, что осталось у вас в памяти после пожара.

— Тогда вы сделали верный выбор, — ответил Конрад. — Что бы ни осталось от меня после пожара, память огонь не тронул.

Человек, стоящий рядом, впервые с начала разговора заговорил сам.

— Пелайо де ла Серра, — представился он. Голос у него был тише герцогского, без поставленности. — Прецептор Ордена Пламени.

Название он произнёс без пояснений, как называют то, что собеседнику положено знать, и Конрад знал. Об Ордене он слышал ещё в те годы, когда собирал книги, — книги, которыми Орден вправе был бы поинтересоваться, не будь Конрад тогда защищён баронским титулом и снисходительностью церковных властей. Орден не подчинялся ни короне, ни Матриарху: древний, малочисленный, слишком опасный, чтобы им пренебрегать, и слишком независимый, чтобы им мог распоряжаться кто-либо, включая герцога.

Пелайо говорил, не меняя позы.

— Дело герцога — ваш наём, — продолжил Пелайо. — Дело Ордена — то, что за наймом последует. С вами будут двое моих людей: Инес де Валькарсель и Родриго Сальгадо.

Имена он назвал ровно, без единой подсказки, кем эти двое приходятся Ордену или друг другу.

— Они помогут вам находить ответы, — сказал Пелайо. — И проследят, чтобы, находя их, вы не начали искать не в том месте.

Смягчать сказанное он не стал. Орден не притворялся, что доверяет, и в этой откровенности Конрад нашёл больше уважения к себе, чем в любой обходительности герцога.

— Разумно, — сказал он только. — Я бы на вашем месте поступил так же.

Пелайо смотрел на него дольше, чем требовал такой ответ. Конрад взгляда не отвёл: за четыре года в Пенья-Эладе он разучился отводить глаза первым.

— Условия, — сказал герцог, вернув разговор к себе. — Они просты, Гейслер, и я изложу их без прикрас, как подобает между людьми, знающими цену словам. Если вы раскроете природу того, что творится в моём городе, и поможете это остановить — полное помилование. Официальное снятие вины за смерть Экзарха Мороте. Возврат баронского титула и родовых земель — пустых ныне, но восстановленных за вами по всем статьям закона.

— А если я потерплю неудачу, — сказал Конрад, — или откажусь вовсе?

— Тогда вы вернётесь в Пенья-Эладу, — ответил герцог, — и останетесь там до конца дней, без права нового прошения о снисхождении. Это вам, полагаю, сказали ещё в горах. Я не вижу причины смягчать условие здесь, в тепле моего дома, только оттого, что здесь оно звучит неуместнее, чем там.

— Земли, — сказал Конрад. — Вы назвали их пустыми.

— Да.

Конрад представил пепелище, за четыре года поросшее лебедой, и обугленный косяк сгоревшего дома, который никто не удосужился вывезти.

— Кому они принадлежат сейчас?

Герцог впервые за весь разговор потерял выдержку. Большой палец левой руки вновь нашёл перстень и провернул его, взгляд соскользнул со стола на огонь очага и вернулся, а ответ запоздал. Такая же заминка была в допросной на лице чиновника, произносившего похожие слова.

— Герцогству, — сказал герцог. — По праву выморочного наследования, за отсутствием прямого наследника. Как вам, полагаю, уже разъяснено.

— Разъяснено, — подтвердил Конрад. — Я спрашивал не из неведения. Я хотел знать, произнесёт ли ваша светлость это вслух самолично.

Герцог помолчал. Гнева на дерзость Конрад в нём не увидел. Увидел неловкость человека, которому напомнили о выгоде, добытой чужой бедой, — и который давно привык не задумываться, откуда берутся удобные обстоятельства его богатства.

— Земли отошли герцогству по закону, — повторил герцог, и голос его вернул прежнюю ровность, надетую, однако, чуть поспешнее, чем прежде. — Закон этот существовал до меня и переживёт меня. Я не расспрашивал его составителей о выгодах, которые он мне доставляет.

— Понимаю, — сказал Конрад и не стал развивать мысль. Герцог знал, что Конрад заметил его заминку; Конрад знал, что герцог это знает; продолжать значило испортить то немногое подобие взаимного уважения, что успело сложиться за десять минут разговора.

— Отчего сейчас? — спросил он вместо этого. — Обо мне знали все эти четыре года. Дело, о котором вы говорите, тянется третий месяц. Отчего не послали за мной раньше?

Герцог ответил не сразу, и на этот раз он выбирал слова.

— Первые недели мы полагали, что справимся своими силами, — сказал он. — Церковными обрядами, городской стражей, обычными средствами против обычной напасти. Ошиблись, как теперь ясно. Тела прибавляются быстрее, чем мы успеваем их изводить, и скрывать это от города дольше не удастся — не через месяц и, боюсь, не через две недели. Время работает не на нас, Гейслер. Вспомнил я о вас не раньше срока: когда прочие средства иссякли, медлить далее значило бы дождаться того самого бунта, которого я стремлюсь избежать.

В этом Конрад тоже не нашёл лжи. Была расчётливость, была нужда, была даже своего рода честность: герцог не делал вид, что вспомнил об осуждённом бароне из сострадания. Он вспомнил о нём, когда иссякли прочие средства, и сказал об этом вслух так же прямо, как называл остальные условия сделки.

— Что ж, — сказал герцог и сложил руки на столе. — Вы слышали условия, Гейслер. Мне нужен ваш ответ.

Конрад ответил не сразу. Пауза не была раздумьем: решение сложилось ещё в допросной Пенья-Элады, в ту ночь, когда чиновник впервые назвал город, и Конрад отозвался на это имя так, как не отзывался ни на одно другое слово той ночи. Медлил он по давней привычке — не отвечать сразу даже тогда, когда ответ готов. Конрад смотрел на собственные руки, лежавшие на коленях ладонями вниз: пальцы, тонкие когда-то и вечно в чернилах, за четыре года огрубели от холода и камня. Титул ничего не значил. Он был пуст, как объявленные пустыми земли: звук без веса, слово, которое не вернёт ничего из сгоревшего вместе с домом. Снятая вина значила не больше. Убийство Экзарха он не считал делом, в котором надо каяться, а изменить то, что он сделал среди окровавленных останков в кафедральном соборе, не мог никакой суд. Оставался свет. Тепло, встретившее его в переходе; свечи в стенных подсвечниках и на столе перед герцогом; простое, почти животное желание увидеть небо целиком, а не в щель между пологом и бортом повозки, — прежде чем состариться и умереть в камере, так и не вспомнив толком, какого оно цвета в разные часы дня. Ни герцог, ни Пелайо не увидели бы этого на его лице. Другой причины у его ответа не было.

— Я согласен, — сказал он.

Коротко и без тех оборотов, в которые герцог и Пелайо весь вечер облекали нужду, выдавая её за милость. Пламя ближней свечи легло набок и выпрямилось: где-то в глубине дома хлопнула дверь.

Герцог кивнул: ответ подтверждал решение, принятое им давно. Коротким движением он передал дальнейшее Пелайо.

— Тогда передаю дело в ваше ведение, Прецептор, — сказал он. — Люди ваши, порядок ваш. Моя часть — стол, кров и открытые ворота города для всех, кого вы сочтёте нужным привлечь к розыску.

— Благодарю вашу светлость, — ответил Пелайо и неспешно подошёл к табурету, остановившись и посмотрев на Конрада сверху вниз.

— Вас проводят в отведённые покои, — сказал он. — Инес и Родриго вы увидите утром. Не сегодня: дорога отняла у вас довольно сил, а завтра мы сразу возьмёмся за работу, без любезностей. Советую вам отдохнуть, пока к тому есть возможность. У расследования, которое вам предстоит, не будет ни начала попроще, ни конца полегче.

Пелайо коротко кивнул герцогу, без поклона, и направился к двери.

Дон Ансельмо у двери шевельнулся впервые за всё время, что простоял молча: отступил на шаг, пропуская Прецептора. На его лице Конрад увидел то же облегчение, что и в допросной, — неприятная часть поручения подошла к концу.

Слуга, приведший Конрада сюда, дождался кивка герцога и шагнул к табурету. У порога Конрад обернулся. Герцог уже склонился над новым листом; Конрад смотрел на очаг за его столом, где огонь оседал грудой углей, подёрнутых сединой золы. Смотрел дольше, чем требовало простое любопытство, а потом позволил слуге вывести себя в коридор, где тепло дома сомкнулось вокруг него снова. Коридор пах воском и нагретым камнем; на лестнице кто-то мёл пол, и веник шуршал в такт шагам слуги. Конрад шёл и ловил себя на том, что прикидывает, есть ли в отведённых покоях окно и в какую сторону оно смотрит.