Какой я вам ректор?!

Глава 1

На правой подушечке сидела лягушка экзотической расцветки. Оранжевая.

Лягушки такими яркими бывают в двух случаях: когда ядовитые, и когда притворяются ядовитыми, маскируясь под токсичных сородичей.

Этой лягушке притворяться нужды не было.

На левой устроилась серая белочка. Она чинно сложила передние лапки на груди, а пушистый хвостик обернула вокруг задних рыжеватым шлейфом.

Даже в своем новом облике нейе Ванинне не забывала о том, как надлежит вести себя настоящей придворной даме, пусть ее и угораздило выбрать карьеру королевского налогового инспектора.

Король грозно посмотрел на придворного волшебника. Почтенный магистр пресветлейшей магии нэй Гарановски склонился в поклоне, а затем в свою очередь бросил испепеляющий взгляд на ученика.

Бедин с трудом сдержал горестный вздох. И почему ведьмам и колдунам простенькие трансмутирующие заклятия милее, чем специализация нэя магистра — страшнейшие и сложнейшие темные проклятья?

Конечно же, почтенный магистр их снимал, а не насылал. А до возни с такими вот элементарными поделками и вовсе не опускался: на то ученика и держит. А то вдруг кто-то как проклянет кронпринца почти насмерть, счет пойдет на секунды, а нэй Гарановски весь резерв потратил на изведение прыщей с задранных носиков придворных дам да разгон крыс из подвалов летнего домика?

— Нападение на налогового инспектора при ишполнении, — прошамкал глава налоговой службы, нэй Фанаратте, — кто-то оставил в корзинке на крыльце Слушбы.

Ученик подхватил с подушечки нейе Ванинне и чмокнул белочку в подвижный носик.

Можно бы и по-другому, но так выходило куда быстрее. Благо, лишним глазам в королевском кабинете взяться было неоткуда, а значит, сплетни про влюбленность юного Бедина вряд ли расползутся еще дальше. Хотя куда уж дальше. Весь двор в курсе.

По правде говоря, про это даже уже не сплетничают: наскучило давно.

Даже Бедину наскучило. Жило себе под сердцем, тоскливое, и иногда лишь глухо ворочалось. Почти не мешало. Иногда даже экономило время.

Для таких простеньких проклятий ведь поцелуев истинной любви не надо, и юношеской влюбленности достаточно.

Выросшая на месте белочки светловолосая женщина наскоро оправила платье, убрала со лба мешающую прядь, благодарно кивнула Бедину и рукой в изящной перчатке подхватила с подушечки мужа.

Нэй и нейе Ванинне вместе представляли довольно колоритную пару: высокая, изящная Флариса возвышалась над низеньким и полненьким Сашаем, как статуя прекрасной нимфы на площади Согласия возвышается над суетящимися людишками.

Сердце бедного ученика пропустило пару ударов и сжалось от боли.

Как обычно.

Год прошел с их свадьбы, а он так и не понял, почему… Нет, сам Бедин и не надеялся, но столько было кандидатов и знатнее, и богаче нэя Сашая, что, когда Флариса ответила согласием этому маленькому юркому человечку, весь двор гудел предположениями, самое невинное из которых включало банальный приворот. Самое грязное же прозвучало лишь один раз, и больше никто не решался его повторить: по таинственному совпадению, в тот же миг у брякнувшей такое придворной дамы изо рта выскочил огромный вонючий полевой клоп, а потом еще и еще — с каждым новым словом.

Бедин полтора часа проклятье снимал. Хотел подольше, вынужденное молчание нейе Клависии благотворно действовало на его истрепанные нервы, но учитель намекнул, что еще немного, и его терпение лопнет, он одним движением переведет на таинственного проклинателя.

— Опять он в облаках витает, — проворчал нэй Гарановски и положил лапищу Бедину на плечо, — нет, портит тебя двор, да все никак не испортит. Тебе сколько лет? А ты все как пацан… А все раздельное обучение, будь оно неладно, ты ж к дамам, как школяр к первой в жизни рюмке… Хотя что я, ты и с выпивкой так же… Не ученик, а плод союза лопуха и ромашки. Позорище…

Бедин запылал ушами, хоть и знал, что никто кроме него этих слов не слышал.

Хотел запротестовать, но заколебался. Под настроение учитель мог и во всеуслышание приложить. Нэй Гарановски вышел из рода кузнецов, обладал соответствующей статью и голосом, без труда способным перекрыть звон металла о металл.

Когда-нибудь Бедин решится возразить… Он даже почти набрал воздуха…

Но тут Флариса склонилась перед королем в реверансе, на мгновение лишив Бедина способности дышать.

— Директриса… — нейе Флариса непроизвольно сделала небольшую паузу там, где должно было бы быть имя ведьмы.

Могущества последнего в государстве учебного учреждения для ведьм вполне хватало, чтобы ее имя всеми давно забылось. Но некоторые люди все пытались его вспомнить, поймать на самом кончике языка, такое вот маленькое раздражающее побочное свойство заклятья забвения. Нейе Флариса не любила сдаваться, но и в этот раз была вынуждена.

— Директриса напоминает о некоторых налоговых льготах, которые положены магам любой направленности в случае, если маги достаточно сильны, чтобы превратить посланников в лягушек… или белок. —оттарабанила она, — Директриса крайне недовольна объемом государственной поддержки, считает, что денег, выделяемых на три бюджетных места, едва ли хватит на одну девочку, да и то той девочке придется все четыре года питаться луговой травой; директриса сообщает, что вот-вот уберет слово «королевская» из всех документов, полностью перейдя на финансирование от частных лиц. Если учесть, что Академия — последнее место в Рене, где обучают темной магии девочек…

— …А Школа — где обучают мальчиков, — веско добавил нэй Сашай, — о чем мне поведал ректор…

И снова пауза: имя ректора исчезло и из этой цепкой памяти. Нэй Сашай раздраженно сощурил глаза и уставился в бумаги.

— То подобные финансовые проблемы Директриса считает результатом сговора светлых волшебников во власти, о чем подает официальное прошение. — продолжила Флариса.

И передала королю бумагу, свернутую трубочкой, на которой издевательски болталась глиняная печать с изображением белочки.

Сашай передал другую бумагу, запечатанную примерно таким же образом, только, естественно, с лягушкой.

Бедин в бумагах разбирался постольку-поскольку, в основном занятый пока практикой, но эти выглядели очень солидно. И фонило от них…

Впрочем, учитель не шевельнулся, значит, ничего опасного в самих по себе бумагах не было. Разве что информация.

Королевская инспекция в корзинке уже достаточно ясный намек.

Король пробежал глазами ту, что получил первой, покачал головой.

По слухам, пресловутая Директриса жила уже лет двести. Ходила байка, что, когда дедушка короля, Наксимиллиан первый, крепко ее чем-то обидел, она сговорилась с тогдашним ректором Школы, и несколько десятилетий никто, кроме учеников, вообще не мог к этим учебным заведениям пробиться.

Несмотря на все старания волшебников.

Хотя волшебники особо и не старались. Кому они сдались, эти колдуны и ведьмы? Чем меньше их будет, тем спокойнее вздохнет обычный народ, не способный от них защититься…

Глава налоговой службы нахмурился.

— Вот почему я настаиваю, чтобы впредь в это… гнездовище зла отправляли только волшебников! — выплюнул он, — Хватит подштавлять моих подчиненных! Это ваша сфера, многоувашаемый нэй магиштр!

— Ничто не мешает вам нанимать волшебников для подобных поручений, — степенно ответствовал учитель.

— Если ваши светлые головы осилят второе финансовое образование…

— Поэтому вы отказали юному нэю Елегу на основе излишней квалификации?

— Хватит! — король грохнул кулаком по столу, — Оба! Шеррей, урегулирование магических вопросов и в самом деле по твоей части! И если ты с этим не разберешься…

Учитель… обрадовался. Кто другой бы не заметил, но Бедин уже третий год ловил каждое его слово и жест, чтобы вовремя убраться с глаз подальше.

А потом он огорчился. Почти непритворно. Почти.

Это «почти» Бедин научился улавливать совсем недавно.

— А на кого я оставлю дворец?

Король задумался.

— Ну, ученика своего отправь тогда, — наконец решил он, — а ты, Яров, будь добр, прими уж нэя Елега, раз тебе волшебников не хватает, и обучи, как следует.

— Ну что, Бедин, — вздохнул Учитель, — тебе, может, и на пользу пойдет, пообтешешься в гнездовище зла, мозги на место встанут, пить научишься, дамы, опять же… И старине Кершелу привет передавай… и директрисе.

И подмигнул.

И этого тоже никто, кроме ученика, не заметил.

Учитель, кажется, только рад был его сплавить: ради такого дела даже потратил телепортационный амулет, который выиграл когда-то давно у шеньского мага в карты.

Вот так Бедин Талавинне, пятый сын герцога Талавинне, ученик придворного волшебника, юноша великих талантов и невеликого опыта, и оказался на крыльце административного здания Высшей Школы Колдовства, вооруженный только значком королевского инспектора по магическим вопросам.

Занимался рассвет.

Шелестели травы, растущие… везде; их никто и никогда не косил, и если бы Бедин сошел до того с дорожки, то оказался бы в росе по пояс. Сладко пахли какие-то огромные фиолетовые цветы, оккупировавшие то, что раньше, наверное, считалось клумбами под окнами.

Когда-то очень-очень давно считалось.

Еще при Эмгаре Завоевателе.

Сейчас декоративные камни, вывороченные мощными цветочными корнями, едва ли хранили на себе следы рук человеческих, и казались обычными булыжниками, которые какой-то тролль пытался выложить в что-то, отдаленно смахивающее на круги.

Бедин мялся на крыльце здания администрации, не решаясь взяться за тяжелое медное кольцо и постучать в древнюю дубовую дверь.

Он кожей ощущал, насколько не вписывается в обстановку. Ни его парадная мантия, ни саквояжик, ни ботинки эти дурацкие, модные, которые он умудрился промочить, и теперь брат голову открутит — это же его подарок… ни светлые волосы, которые он вчера целый вечер старался прибрать так, чтобы лежали солидно, а не как обычно обрамляли круглое мальчишеское лицо кудряшками, делая Бедина одновременно похожим и на пастушку, и на ее барашка… А потом Учитель растолкал его ни свет не заря, дал пять минут на сборы и выкинул на территорию Школы как есть: в недозастегнутой мантии и остатками лака на голове.

И с саквояжиком.

Инспектор, ага. Какой из Бедина инспектор…

Он снова поднял руку и снова опустил.

— Ты чего?

Откуда вынырнул этот парень, Бедин не заметил. Откуда-то.

— Отчисляют после обеда, хотя я чего-то то тебя раньше не видел… зачисляться пришел? Поздновато, опоздал на месяц, ну… Ну мы примем, если обстоятельства. Ты только поприличнее придумай, да?

Парень казался дружелюбным. Неужели колдун? Бедин колдунов как-то иначе представлял. Темноволосыми, бледными, худющими с длинными пальцами, которыми те что-то перебирают… червяков, например.

А этот был довольно широк в плечах, и не сказать, что очень худ — скорее просто довольно высокий, выше среднего — то есть Бедина выше, — телосложения скорее среднего, не качок, не дрыщ, поплотнее Бедина, пожалуй; и глаза были обычные, человеческие, серые, не спешили полыхать огнем холодного ада… Разве что волосы темные. Темно-русые.

Подколдовок? Еще не успел впустить зло в свое сердце?

— Я это… — Бедин подергал себя за ворот парадной мантии: он вдруг стал очень тесным, душил, — по делу… Меня послали… с ректором поговорить… официально… из столицы…

Парень улыбнулся и протянул руку.

— Ну я за него.

Бедин неуверенно руку пожал.

— Что? Но вы же…

Ректор Школы по мнению Бедина должен был быть колдуном из колдунов, то есть бледным, как труп, и худым, как скелет, и далее, и тому подобное. А никак не нагловато ухмыляющимся парнем, хорошо если на пару лет старше.

— Предыдущего испепелило, — пояснил парень, — а у нас как? Кто нашел труп, тот и попал.

И он зачем-то помахал у Бедина перед носом ладонью. Ладонь как ладонь. Несколько колец. На мизинце самое массивное, оплетает половину фаланги. Множество мелких шрамиков на пальцах, мозолистые костяшки…

Глядя на эти костяшки, Бедин вдруг подумал, что парень бы понравился Учителю. И пить он умеет, наверное… И сразу как-то стало неприятно.

— Как… испепелило?.. — потрясенно переспросил он. — Совсем?

Парень протолкнулся мимо него к двери, зашуровал в замочной скважине не ключом даже — какой-то железной палочкой, изогнутой в нескольких местах.

— Неизвестная погодная аномалия, — коротко ответил он и открыл дверь, — если тебе так хочется посмотреть на предыдущего ректора, то пойдем, там в кабинете лежит коробочка...

— Лежит… коробочка… — эхом повторил Бедин.

Если бы он приехал на карете, а не попал сюда телепортом, и знал бы, в какой стороне дорога в город, то он бы побежал отсюда без оглядки; а так пришлось идти за непонятным парнем.

— Щиц, — представился парень, когда молчание совсем уж затянулось.

— Бедин…

— Можно же просто Дин? — Щиц дождался кивка, — А то у нас тут не принято именами разбрасываться. Ну, между нами, официальными лицами… а то, скажем, закрутишь роман с ведьмочкой, — он с сомнением покосился на собеседника, но продолжил, — и, допустим, бросишь ее некрасиво, а она тебя проклянет. И так и так проклянет, конечно, чего стоит волос надыбать, но с именем оно вернее, ну.

Бедин возражать не стал. Не объяснять же незнакомцу концепцию охранного имени, принятую среди старых волшебных родов. Колдуны привыкли сокращать — пусть их.

С каждой минутой Щиц все меньше на официальное лицо походил. С таким-то лексиконом… Что, нынче в ректора берут с улиц, с самых городских окраин? Впрочем, и сам Бедин из официального имел при себе разве что значок… Кто их знает, колдунов, может, у них и правда так принято — сажать на место ректора первого, кто догадается собрать пепел в коробочку?

К горлу подступила тошнота.

А уж не сам ли Щиц ректора испепелил? А если и Бедина?.. Но с чего бы… И его искать будут…

А который ректор писал ту бумагу? Этот или все-таки предыдущий? А с кем будет проще договориться?

Учитель ошибался, когда считал, что двор Бедина ни капли не испортил. Слишком удобно, понятно и интересно там было работать, и ради возвращения в теплые покои к привычному кругу обязанностей его ученик был готов договариваться хоть с жабой.

Они поднимались по широкой мраморной лестнице; обстановка дышала древней роскошью и жуткой обветшалостью. Магические лампы чадили и мигали, милостиво позволяя полумраку скрывать выщербленные сотнями студенческих ног ступени.

То есть как это… чадили? Магические лампы не должны чадить. Это что же, у них нет денег даже на магические лампы, и они пользуются вот этим вот? Но они же высоко… и нет никого. И то, что они зажигаются и гаснут, будто бы сами…

— Они же обычные? — любознательность наконец победила страх, и Бедин уточнил на всякий случай, — Ну, лампы. Или это магические фитили?

Это короткое «ну» его собеседника так и норовило проскользнуть в речь и там обосноваться.

— Ну, призрак тут есть, помогает, — ответил Щиц таким тоном, будто ручной призрак, который может перемещать предметы — это так, пустяки.

— А М-пента…

— Он ее создавал, — отрезал Щиц, и продолжил так же резко, — ее вообще создавало столько народу… и каждый потрудился сделать в ней лазейку для себя любимого. Так что я бы на твоем месте не верил в ее надежность. Но не оглядывайся так, нэй Дин, призрак стал… душой этого здания. Новая форма существования. Так что оглядываться бесполезно: ты по нему, если, ну, попроще… ногами топаешь.

И чего это он? Как только речь зашла о призраках, из голоса провожатого начисто пропало все веселье, из-за которого Бедину уже начинало казаться, что его разыгрывают.

Они прошли по коридору мимо нескольких дверей, а потом Щиц вдруг остановился и вежливо постучался в еще одну — точно такую же, как и все остальные.

Бедин невольно вспомнил, как выглядел кабинет ректора в Высшей Школе Светлого Волшебства, и его доверие к провожатому упало еще ниже.

За дверью завозились, закашляли, потом сказали:

— Войдите.

— Здравствуйте, нэй Кершел, — сказал Щиц, — тут какой-то волшебник хочет видеть ректора. Говорит, прямиком из столицы приехал. Официально.

Знакомое имя…

— Королевская инспекция, — уточнил Бедин, достал значок.

Нэй Кершел вышел из-за стола, и, подслеповато сощурившись, значок изучил, затем вернул Бедину и слегка поклонился.

Бедин поклонился в ответ. Учитель крепко вбил в него уважение к старости.

Кершел поковылял к массивному креслу и осторожно в него уселся, что заняло некоторое время. Он был… весь заляпан чернилами, иначе и не скажешь. Щека, руки, края рукавов, даже воротник… на камзоле тоже сохло свежее чернильное пятно.

— Так ты же его встретил? — нэй Кершел сложил руки на коленях: так они почти не тряслись.

Бедин покосился на Щица: неужели правда? А он так надеялся, что розыгрыш…

— Нет, — сказал Щиц, и в Бедине подняла голову надежда, — Он, кажется, хотел именно предыдущего ректора…

Надежда голову опустила и тихонечко умерла…

Кершел пожал плечами, потом встал с кряхтением, открыл ящик одного из шкафов и долго там рылся, что-то бормоча под нос. Потом все-таки разыскал нужное и выложил на стол деревянную шкатулку с ярким петушком, задравшим голову высоко-высоко, прямо в облезший черный лак клювом — такие шкатулки продают на ярмарках, и крышка у них вечно держится на честном слове.

У этой даже не было замка.

Бедин подошел и откинул крышку.

В шкатулке оказался… пепел. Как и обещали.

— А что его…

— Необъяснимая погодная аномалия, — хором заявили Щиц и Кершел.

— Нэй Кершел так добр, что ведет документацию, — пояснил Щиц, и Бедин вдруг вспомнил, где слышал это имя: Учитель просил передать ему привет, — При мне, ну вот уже второй день ведет… И при предыдущем ректоре вел. И при предпредыдущем. Он секретарь.

— А…

— Но у него никаких магических способностей, — добавил Щиц, предвосхищая вопрос, — а без способностей, увы, нельзя занимать такую должность… Поэтому я согласился временно сыграть роль ректора, пока из столицы не назначат нового управленца…

Когда он оказался у Бедина за спиной, тот заметить не успел. Зато услышал, как щелкнул дверной замок.

— А вы, собственно, по какому вопросу? — спросил нэй Кершел скрипуче.

Бедин подумал, что сейчас его вполне могут убить. Мало ли, какие тайны хранят эти стены; вот это пятно на ковре — вино? Кровь? Какое-то зелье? Не хотят ли его убить или еще чего похуже? Иначе зачем бы Щицу запирать дверь?

Прикинул, не сможет ли выпрыгнуть в окно: подоконник был завален бумагами, как и все прочие плоские поверхности в кабинете, но не ему же их потом разбирать…

Он медленно подошел к столу, поставил на него саквояжик, скользнул во внутренний карман, отчаянно надеясь, что никто не будет заглядывать внутрь и рассматривать его вещи… Достал верительную грамоту.

Сразу надо было, но как-то… не додумался. Недосып, наверное.

— Я королевский инспектор по магическим делам! — повторил он. — У меня есть… полномочия, вот, тут прописано. И значок. Я должен выяснить, почему нэй Сашай в лягушку обратился, и кто в этом виноват. И добиться от вас ответа, на каком основании вы отказываетесь от уплаты налогов.

Щиц с Кершелом переглянулись. И Щиц зачем-то стал свинчивать с руки кольца.

В это-то мгновение Бедин и рванул. В окно.

У него как-то уже была встреча с хмурыми парнями, которые вот так вот деловито свинчивали лишние кольца, ему не понравилось.

— Лови! — рявкнул Кершел, когда Щиц уже поймал беглеца за подол парадной мантии.

Будь это повседневная, ткань бы не выдержала, но парадную сшили на совесть. И Щиц держал на совесть, откуда только такая силища?

Кершел подхватил одно из снятых колец, то самое, массивное, перехватил руку Бедина за запястье, — тот замешкался, чтобы случайно не ударить старика, — и нанизал ему на мизинец.

Потом Щиц отпустил мантию, они с Кершелом синхронно отступили к столу и склонились в полупоклоне.

— Да здравствует новый ректор! — сказали хором.

Бедин ущипнул себя за щеку.

Эти двое и не думали пропадать. Не сон.

Попытался снять кольцо.

Оно сидело, как влитое.

— Вы издеваетесь? — жалобно протянул он.

— Нет, — серьезно ответил Щиц, — и кольцо вас признало, нэй ректор.

Ни капли насмешки не было в его голосе. Только сочувствие.

— Но я же…

— Я помогу, — затряс головой нэй Кершел, — помогу освоиться, можете не сомневаться!

— Но мне же это… не надо…

Щиц пожал плечами.

— Мне тоже было не надо. Вот я его и отдал. Вам всего-то и надо, что присмотреть кандидатуру получше, а дальше вернетесь в свою столицу и живите, как хотите…

Его резкий переход на «вы» почему-то напрягал

— А почему вы не отдали тому, кто этого хотел бы?

Щиц покосился на шкатулку.

— Так много кто хочет. И все угрожают. А я жить хочу, желательно, где-нибудь еще. Уехать отсюда, когда время придет. Долговатенько я был привязан к этому месту… А так все легально: отдал волшебнику из столицы. Со значком. Под давлением. В лучшем виде.

— А если меня… тоже?..

Щиц безразлично развел руками.

— Не меня же, — сказал колдун.

Настоящий злой коварный колдун. Хоть и самого обыкновенного человеческого вида.

Нэй Кершел посмотрел на Щица так укоряюще, как умел смотреть только Учитель. Наверное, этот мудрый, понимающий взгляд приходит с возрастом, и способен разбудить совесть самого нерадивого ученика, потому что Щиц вздохнул, мотнул головой, но все-таки добавил:

— Ладно. Я тоже помогу.

— А ты, собственно, кто? — не выдержал Бедин, — И чем можешь помочь?

Он точно помнил слова Щица про «второй день». А до того?

— Никто, — Щиц как-то странно улыбнулся, приподняв только один уголок рта, — разнорабочий.

— Он преподает Иллюзии, — вмешался Кершел, — неофициально. Он Школу не закончил, то есть диплом-то у него есть, но вся эта бюрократия… но другого мастера Иллюзий у нас просто нет. У нас жуткая нехватка кадров, нэй инспе… нэй ректор: осталась кафедра Некромантии да кафедра Охотников, остальные потихоньку разбегаются. Так и доложите.

— Почему? — Бедин не очень удивился: уж очень заброшенным смотрелось это место.

— Учеников мало, обладатели классической магии идут в ваши училища, нэй волшебник, глушат все лишнее, чтоб не вылететь раньше времени, так и затаптывают… — начал объяснять Щиц, — ну, что мне вам-то говорить?.. А неклассических — сновидцев всяких, медиумов, заклинателей зверей, и так далее, — всегда мало было. А уж потомки древних магических родов… зачем им мы, если есть столичная Высшая Школа Светлого Волшебства? К нам отправляются только самые… принципиальные. Некроманты еще, как их забыть? Но некромантов тоже мало, и у них часто довольно сильна классическая составляющая, к тому же есть частная Школа Некромантии в Кентали… В общем, едва ли человек сорок на курс набираем. Половина отсеивается в процессе. Когда я поступал — было лучше, а сейчас даже у ведьм в Академии едва групп пять вышло… Невыгодно сейчас черной магией заниматься, прижали вы нас. Вот и преподаватели разбегаются, остаются только те, кому больше идти некуда. И принципиальные.

— Вот как…

— И знаешь, что, коллега? — Щиц подошел к двери, отпер ее. — Это уже совершенно не моя проблема! Но ты обращайся, когда будет, за чем.

И ушел.

Только дверь скрипнула.

Старик отодвинул кресло.

— Присаживайтесь, я буду в соседнем кабинете…

— Послушайте, нэй Кершел, вы же явно привыкли здесь работать, — вздохнул Бедин, — вот и работайте.

— А вы?

— Свяжусь с Учителем, спрошу, что теперь делать, — честно признался он, — он, кстати, вам привет передавал.

— А, ясно… ну что, и Шеррею привет от меня, — рассеянно кивнул Кершел, склоняясь к бумагам.

И Бедин остался один, как дурак.

С саквояжиком.

С значком.

В парадной мантии.

Окольцованный.

Ректор.

Какой из него вообще ректор? Чем ректора… ректоры… эти люди вообще занимаются?

Одна надежда — Учитель выслушает и спасет из этого пристанища злобных и сумасшедших. А то так и самому свихнуться недолго…

Глава 2

Бонни чувствовала себя очень злобной и нехорошей ведьмой.

Вроде как по статусу положено, что уж тут кокетничать, но все-таки как-то так уж сложились обстоятельства, что в последнее время она только и делала, что говорила людям гадости, ненавидела весь мир вокруг и себя в частности и завидовала, завидовала, завидовала со страшной силой. Сильнее, чем обычно.

Злая и нехорошая Бонни никогда еще не замечала за собой такой агрессии. И вот эта ее агрессия как раз и пугала.

Она завидовала Эле, которой учеба давалась легко и просто. Эля сдала зачет по зельям, а Бонни завернули. И это при том, что у Эли все в руках либо горит, либо взрывается, даже коктейли!

Завидовала собственному фамильяру, вороне, которая уже года три как сдохла, и посему могла совершенно ни о чем не волноваться, даже о том, как этот дурацкий зачет хозяйке пересдавать.

Завидовала Щицу, который мало того, что плюнул на экзамены, так еще и преподавательское место получил.

А больше всего она завидовала девочке Ярике. Девочка Ярика ее бесила. Доводила до белого кипения. До желания поднять кладбище и приказать этому кладбищу выть у девочки Ярики под окнами скрипучими голосами.

А может даже поднять специального мертвяка, который бил бы в тарелки каждый раз, когда девочка Ярика начинает хлюпать носом. Над самой ее головой, чтоб аж вздрагивала и переставала, наконец.

С девочкой Ярикой все обращались очень осторожно. Девочке Ярике не прекословили. Девочке Ярике даже разрешили не заводить фамильяра и ходить только на те уроки, на которые хочется. Девочка Ярика поступила в Академию в возрасте каких-то двенадцати лет благодаря своей уникальной магической силе.

Проще говоря: стоило Ярике топнуть ногой, и люди бросали все свои дела и начинали ее утешать. Потому что стоило Ярике по-настоящему расстроиться…

То, что осталось от ректора Школы, поместилось в очень маленькую шкатулочку. Как и всякий секрет, случай этот был известен всем и каждому в леденящих душу подробностях.

Говорили, что Ярика искала на территории Школы своего знакомого, а ректор имел неосторожность спросить, чем вообще может заниматься маленькая девочка на территории мужского учебного заведения каким-то неправильным тоном.

И все.

Тщедушном тельце Ярики таилась такая мощь, что рядом с ней Бонни уже не чувствовала себя одаренной. Даже на парах некромантии Бонни больше не была звездой. Захоти Ярика призвать демона, ей бы даже не пришлось рисовать пентаграмму!

И сейчас, как настоящая злобная и противная ведьма, Бонни чувствовала только удовлетворение. Жалеть противную девчонку было совершенно не за что.

Ей хотелось петь и танцевать, но она слегка опасалась, что парень, который способен так сурово отчитать Ярику, вспомнит про нее и тоже приложит крепким словцом. Или выгонит, лишив представления.

Последнего — особенно.

Кто бы мог подумать, что Бонни сегодня так повезет. Когда после обеда ее поймал Щиц, она точно ничего хорошего не ждала. В прошлый раз он вообще принес такие новости, что хоть вешайся, и теперь Бонни ждала от него только плохого.

— Слушай, Эля где?

Щиц был какой-то… излишне возбужденный. Глаза горели, волосы чуть ли не дыбом стояли, пуговица на вороте рубашки висела на нитке; ректорство явно не пошло ему на пользу.

Рядом стоял какой-то не знакомый Бонни парень. Высокий, светловолосый; на подколдовка не похож, но и на матерого колдуна тоже. Одежда походная, и пахло от него костром, такой древний, въевшийся в кожу запах путешествий. Очень романтично.

Аспирант какой-нибудь или личный ученик.

Бонни даже могла предположить, чей: на шее у парня был характерный шрам от клыков, значит, Охотник. А из всей кафедры только учитель Ша был печально известен тем, что рассылал учеников по самым дальним уголкам Рена, а потом ставил зачеты выжившим. И чего Маркарет так жаждет у него учиться?

А парень-то везучий.

После такого не каждый выживет.

— Еще в столовой. Но вы поссорились, — вздохнув, напомнила Бонни.

После того, как в прошлую зачетную сессию они оба просто забыли про свою предыдущую ссору, с нее была взята клятва напоминать. А то им, видите ли, потом было неловко. Сложно записать очки в графу «кто извинился первым», если никто не извинялся.

А Бонни тут причем? Она ненавидела эту миссию.

Но она всегда в их конфликтах всегда была крайняя. Смирилась уже.

Щиц хлопнул себя по лбу.

— Точно. Спасибо! Тогда ты!

— Я что? — холодно поинтересовалась Бонни.

— Нойн, это Бонни, Бонни, это Нойн.

Парень кивнул, Бонни отмахнулась, у нее не было никакого желания соблюдать какую-то там вежливость.

— Ага. И?

— Нойн хотел бы поговорить с Ярикой.

— И?

— Мне нужно будет королевского инспектора выгулять, ну и нового ректора заодно, боюсь я этого барашка одного оставлять, мало ли, — непонятно объяснил Щиц, — так что совершенно нет времени искать Ярику для Нойна.

— А сам он ее не найдет? — буркнула Бонни.

— Он никогда раньше не был на территории Академии, заблудится еще, к тому же я понятия не имею, какая у Ярики пара…

— А я, значит, должна знать…

— Она твоя соседка, забыла?

Каркара кружила над Щицем черной тенью в голубом-голубом небе. Только попроси — спикирует и как клюнет этого гада в самое темечко! Одной мысли будет достаточно, в этом преимущество дохлой вороны в качестве фамильяра: своей воли у нее нет, и она ловит даже тень воли хозяйки.

Сейчас Бонни очень хотелось Щица проучить. Раскомандовался тут!

И тут она почувствовала пристальный взгляд Нойна. Тяжелый. Оценивающий. Он будто прикидывал степень опасности.

Даже скользнул рукой к поясу.

И глаза у него были — голубые, холодные. Беспощадные.

Ох, не любят Охотники нежить. Даже послушную.

И хозяев ее не любят.

— Я не соглашалась. И Эля, кстати, тоже. Ты ее нам навязал! — возмущенно заявила она. — Холод, почему испепелили вашего ректора, а присматривать за ней приходится ни в чем не повинным третьекурсницам из Академии? Мог бы как-то подшаманить с ее охраной, переселить в место побезопаснее…

— Я думал, ты умеешь обращаться с детьми, — отмахнулся Щиц, — у тебя же сестры…

— Сестре я могу задать трепку, если она будет капризничать! — Бонни скрестила руки на груди. — А с Ярикой… я жить хочу.

И тут Нойн как-то расслабился. Взгляд его потеплел, тонкие обветренные губы сложились в подобие улыбки.

Он хлопнул Щица по плечу.

— Дин, я разберусь, — сказал он, — кажется, у меня с этой ведьмочкой есть кое-что общее.

Щиц почесал в затылке, потом кивнул — и был таков.

Бросать Нойна посреди парка в одиночестве Бонни не позволила совесть, хоть он мог бы хотя бы поуговаривать для приличия.

«Ага, общее. Ярмо на шее», — подумала Бонни, когда увидела Нойна и Ярику вместе.

Она привела его в пустой класс зельеварения, где Ярика мыла полы, свирепо орудуя тряпкой. Пахло кисло и едко; зная принципиальность тайе Венарски и привычку заставлять проштрафившихся учениц отмывать класс, а также презрение Ярики к домашним заданиям, Бонни даже не сомневалась, что найдет ее именно здесь, в этом большом и светлом помещении для практики.

Парты были сдвинуты к стенам, окна открыты, котлы дном вверх разложили по партам, сушиться. У расписанной формулами доски устроился старый беспородный пес, фамильяр тайе Венарски. Иногда он поднимал голову и внушительно, (еще бы, при его-то размерах!) гавкал, и тогда Ярика, недовольно кривя маленькое личико, начинала усерднее ворочать шваброй.

Впрочем, надолго ее не хватало.

Нойн какое-то время постоял в дверях, наблюдая за девчонкой. А потом тихонько кашлянул.

Ярика увидела Нойна и тут же отбросила швабру, и повисла у него на шее.

— Ура-ура! Ты обещал, обещал, обещал за мной присматривать, а тебя все нет и нет, как это называется?

Бонни шагнула в сторону и села на парту, наблюдая за представлением. Пальцами нащупала вырезанное ножом нехорошее слово, погладила — это всегда придавало ей уверенности. А то она всегда чувствовала себя неловко, когда наблюдала чье-нибудь воссоединение.

Есть все-таки на свете волшебные слова…

— Я так соскучилась! — верещала Ярика, и в это мгновение казалась Бонни почти терпимой.

Брат и сестра? Но ведь совсем не похожи. Нойн высокий, светлый — кожа, волосы. Лицо лошадиное, руки-ноги длинные, сапожищи вон какие, и кисти удлиненные, с такими же длиннющими пальцами.

А Ярика темноволосая, личико маленькое, смуглая. И мелкая, и вряд ли сильно вытянется, хотя кто их разберет, подростков.

Разве что сводные… да и то вряд ли. Очень уж воспитание разное; когда люди в одном доме растут, у них жесты похожи. А тут… Хотя скупые движения Нойна можно объяснить выучкой Учителя Ша...

Но, кажется, Нойн и сам не ожидал от Ярики таких эмоций. Он с трудом отодрал ее руки от шеи, осторожно поставил на пол и спросил строго:

— А что так рано? Я надеялся, что ты хотя бы до четырнадцати лет сможешь пожить с семьей. Мне казалось, ты способна держать себя в руках, если нужно.

Ярика потупилась, начала комкать подол форменного платья.

— Мельницу…

— Что с мельницей?

— Сожгла… я…

— Вот как, — в голосе Нойна не было ни грана удивления, — а что за история с погодой?

Ярика отвела глаза.

— Он… Так неожиданно появился… Ну и…

Врала, конечно. Бонни видела, что врала. Нойн не мог поверить тем более.

Он как-то весь напрягся. Снова заледенел. Уголки губ поджались в выражении, не сулившем Ярике ничего хорошего.

Подошел к псу, присел перед ним на корточки.

— Прошу простить, нэй Пес, у нас конфиденциальная беседа.

Пес по-человечески фыркнул, но встал и потрусил к выходу. Нойн дождался, пока цокот когтей не затихнет, прикрыл дверь. Затем подошел к Ярике и посмотрел на нее сверху вниз.

— И что, неожиданное появление — повод испепелить человека?

Бонни могла бы вмешаться. Она знала об одном смягчающем обстоятельстве.

Но не стала.

Потому что слишком увлеклась злорадством.

Еще никто не ее памяти не отчитывал Ярику. Ну, кроме Эли, но Эля больше орала на нее в слепом гневе, в ее голосе никогда не было этих жестких стальных ноток. Если учесть, что Бонни мечтала об этом уже три недели — с того самого, первого дня, когда Ярика явилась на порог Академии, и директриса почему-то решила, что ее стоит поселить с девушкой, съевшей злого духа, то есть с Элей, да и сильнейшая ученица-некромантка, то есть Бонни, Ярике тоже в соседках вовсе не помешает, — то это был воистину сладостный момент.

И, хоть Бонни чувствовала себя очень злобной и нехорошей ведьмой, она не могла заставить себя вмешаться. К бесам хорошесть! Капризная девчонка получает свою нотацию! И плевать, как именно Нойн не добился, ведь в итоге неуправляемая Ярика его слушала!

В конце концов, Ярика и правда испепелила ректора Высшей Школы Колдовства, а за это должна же быть хоть какая-то расплата?

— Нет. — неожиданно твердо сказала Ярика. — Не повод. Но у меня была причина.

— И что же это была за причина?

Ярика молчала и сопела.

Наклонилась, подобрала швабру. Стиснула в руках.

Тишина повисла в комнате, тяжелая, гнетущая. Сквозь кислый запах пробилась нотка озона. Бонни набрала воздуха, чтобы вмешаться, опасаясь, что сейчас Нойна постигнет участь ректора…

И тут Ярика крутанула швабру в руке, перехватила второй; треск! В деревянную рукоятку ударила молния.

Ярика подула на загоревшееся дерево — и огонь исчез.

А швабра зависла в воздухе.

Опешивший Нойн сделал шаг назад.

Ярика села на швабру.

Ярика вылетела в окно.

Бонни присвистнула ей вслед. Мощная девка, ничего не скажешь.

— Так, — сказал Нойн, и голос у него больше не был строгий — скорее растерянный, — это что сейчас было?

Бонни пожала плечами.

— Ярика. Просто Ярика.

Она спрыгнула с парты, подошла к Нойну и похлопала его по груди — это было удобнее, чем тянуться до плеча.

— Привыкай. Я ведь привыкла. Тебя же надо благодарить за мою нескучную жизнь?

Нойн медленно кивнул.

— Спасибо тебе большое! — рявкнула Бонни и жестом остановила влетевшую в окно ворону, — Каркара, нет. Я бы с радостью пришибла этого благодетеля, но раз уж все так вышло… Пусть мучается!

Нойн с мученическим видом потер виски, скривился, как будто его заставили попробовать все то, что сегодня наварили в этом классе.

— А тебе-то я что сделал? — почти жалобно спросил он.

— Я с ней живу, — нахмурилась Бонни, — уже третью неделю живу с самородком, который ты откопал и присоветовал идти сюда! Так бы ее, может, волшебники нашли… И запечатали! Чтоб молниями не швырялась куда попало…

— Ты же не серьезно, — холодно сказал Нойн, — желать ребенку запечатывания дара…

Бонни подняла голову и свирепо воззрилась в его льдистые глаза.

— А ты с ней жил? — спросила она, и толкнула его в грудь, раз, другой, — ты с ней жил? Три недели жил с ней, — еще толчок, — спрашиваю?!

— Ну кто-то же должен…

— И почему же тогда этот кто-то — не ты? Раз нашел сокровище, то и маялся бы с ним, не передавал ни в чем не повинным ведьмам!

— Послушай, э-э-э…

— Для тебя — Боннельфина!

— Тайе Боннельфина, послушай, я вернулся, как только получил от Щица весть, что она у вас, — он пытался говорить этим тихим, успокаивающим тоном, который, на самом деле, никого еще и никогда не успокаивал, только сильнее бесил.

— И что мне теперь, плясать от радости?! — рявкнула Бонни, но тут осеклась и продолжила, сама стыдясь надежды в голосе, — Так, может, ты ее у нас заберешь?

— Нет, — отступил Нойн, — я вообще ненадолго… Проведать…

— Кукух! — заорала Бонни во всю мощь своих легких. — Наворотил, подбросил и в кусты! Кукух ты идиотский! — она никогда еще не чувствовала такой ярости; даже волосы змеями вырвались вдруг из пучка и теперь потрескивали зелеными искрами, рассыпавшись по плечам.

Каркара села ей на голову и, разинув клюв, истошно зашипела на Нойна, который все пятился, доставая из-за пазухи какой-то медный амулет, которого, Бонни знала, ему не хватит.

Бонни чувствовала, ее несет. Это тот срыв, который бывает, когда ты три дня подряд выхаживал неудачно родившую единорожку с жеребенком, потом вернулся в родную комнату с желанием рухнуть на кровать и выспаться, а там завелась какая-то пискля, которая нет-нет воет по ночам по мамке, по мельнице и вообще, и мешает готовиться к зачетам, потому что ей скучно.

Пискля, с которой надо нянчиться.

Бонни так рвалась в Академию не ради того, чтобы вместо родных младших сестер нянчиться с чужими!

Только вернулась с каникул, только подумала, вот отдохнет, не придется каждые пять минут разнимать драки из-за платья, из-за платочка, из-за расчески, из-за того, кто сегодня с мамой помогать пойдет и хоть глазком на нового коровьего доктора из столицы посмотрит, а кто на огороде застрянет, так нет! Ярику подселили к ним с Элькой, и все по-новой: Элька пытается заставить Ярику взяться за ум, как сама это понимает, а Ярика не собирается ни за какой ум браться, она предпочитает взрывать окружающим мозги!

И Бонни между ними застряла, лишь бы не допустить обоюдного смертоубийства. А то у Эли та еще генетика, даже если Ярика в нее попадет очередной молнией, Эля точно с того света во сны вернется и предъявит за утрату тела…

Вообще-то Бонни никогда не были свойственны вспышки ярости. Это ее подруга Эля, балованная купеческая дочка, могла себе такое позволить. Эмоции — слезы и гнев, громкий смех, смертельные обиды и прощение предательства. Бонни всегда оглядывалась на других прежде, чем разрешить себе вспылить. И никогда не разрешала.

А не слишком ли она близко к сердцу принимает?

А точно ли она разобралась в ситуации?

А что такого страшного случилось?

Неужели она не может с этим разобраться? Тихонечко всем помочь, тогда ведь и у нее все наладится, правда?

Там, где купеческая дочь чувствует за собой силу и поддержку, крестьянская знает, что нет ничего. За спиной у нее даже не зияющая пустота, хуже, сотни завистливых глаз, которые ждут, что она оступится, что вернется, сменит мать на табуретке доярки и никогда больше не задерет носа.

Сотни рук, готовых дернуть за одежду обратно, к себе в теплые удушающие объятия.

Сотни заранее разочарованных лиц, на которые сколько ни оглядывайся, они скажут: «Я же говорил». И Бонни оглядывалась, оглядывалась все время: а что они скажут?

Ей нельзя сердиться, ей нельзя обижаться, нельзя топать ногами, пока она не доучится, пока не выбьется в люди, сейчас-то она не человек и даже не ведьма, так…

…но любому терпению настает конец. И пусть Нойн по большому счету оказался не в то время и не в том месте, козлом отпущения, сейчас Бонни ненавидела этого козла за Ярику, за Элю с Щицем и их дурацкими отношениями, в которые ее все время впутывают, за высокомерную Макарет, за него самого — за все сразу…

На языке у нее, она знала, зарождалось проклятие. Сильное проклятие. Темное проклятие. Достаточно сейчас взять — и выплюнуть в это лицо.

Чтобы знал, как!..

— Боннельфина… — выдохнул Нойн все тем же тихим успокаивающим тоном, который только бесит.

— Да чтоб тебя… — начала Бонни…

…дверь распахнулась, поток света больно ударил ее в грудь, и она неопрятным кулем осела рядом с партой, внезапно вовсе лишившись сил. Приподняла в инстинктивном жесте руку, пытаясь нащупать на теплом дереве неприличное слово.

Ворона села ей на колени и разинула клюв: только троньте. Второй рукой Бонни накрыла ее голову, заставляя заснуть… на время.

Бесконтрольный мертвый фамильяр не такая плохая новость, как сорвавшаяся в истерику ведьма, но все-таки лучше этого не допускать.

Нойн одним шагом оказался рядом, в стойке.

Это он что, ее защищает?

Бонни усмехнулась.

Дурак.

Его же только что защитили от нее.

И улыбнулась испуганному кудрявому парнишке, замершему в проходе.

— Спасибо, добрый волшебник, — сказала она, — ты всех спас.

Докатилась, Бонни… хуже Ярики.

А потом свет проник ей под веки, засиял как-то особенно ярко…

И мир погас.

Глава 3

Я, кстати, в курсе, что избрана. А как иначе? Я с детства отличалась страшенной силищей. И что за мной наблюдают. Темные силы, светлые силы… За мной все наблюдают. Следят и присматривают. Да-да, за мной, за Ярикой! А ради кого еще все здесь собрались? Ради затюканной Бонни, ради Эльки этой гадкой, которая вечно гонит меня спать, а сама сидит со своими книжками, пока глаза не покраснеют от свечей? Одна боится жить, другая боится спать, и обе нудят-нудят-нудят, чудо, а не соседки.

Я вот ничего не боюсь. И поэтому за мной и нужен присмотр — а то отколю тако-ое!

Раньше боялась кого-нибудь прихлопнуть. Нежить ладно, вурдалаки от меня мерли, и с нечистью как-то решали, леший от меня бегал, и русалки расплывались во все стороны, всякое бывало в порядке самозащиты. Нежить она нежить и есть, потому и неживая, что и так мертвая, нечисть от меня получше простых смертных защищена.

Я боялась человека случайно насмерть пришибить.

Но оказалось, это тоже можно пережить. В некоторых обстоятельствах.

Я чем дольше здесь обитаю, тем лучше понимаю: все ведьмы какие-то на голову трехнутые, и лично мне с ними делать нечего. Я бы лучше дома осталась. Ждала бы Нойна.

Нойн бы пришел.

Я когда его встретила впервые, сразу поняла: он их тех, кто возвращается, если пообещал.

Он у нас в деревне нежить гонял. Я его когда встретила, было лето, и мне было почти что девять, и он казался мне огромным и очень взрослым. И очень красивым. Он тащил дяде вурдалака одной рукой. Тяжелющего. И мускулы ходили под рубашкой. Мощь. Настоящий Охотник из сказок. Человек, который прибежит и спасет Алую Шапку из брюха злого волка. Или злого волка от Алой Шапки, если решит, что так правильнее.

И он остался с нами ненадолго. Нечисть гонять, нежить изводить. И я каждое утро просыпалась и думала: вот бы нежить в наших лесах еще денек не переводилась! Чтобы Нойн остался.

Нойн был невероятно спокойным. Уверенным.

До сих пор помню: подбросила случайно брата в истерике, и Вайн руку вывихнул. Все засуетились, закричали. Обступили Вайна, а на меня смотрели с опаской. Как обычно. Как будто от меня нужно защищать. А Нойн просто взял и руку вправил. И вот это спокойствие, о котором я мечтаю.

И я решила, что ему учат. Там, где Нойн учится.

А еще я решила, что выйду за Нойна замуж. Но это секрет. Это потом. Это мне еще вырасти надо, а до тех пор ни за что ему не рассказывать, а то спугну. Как Гишка, которая за Вайном бегала-бегала, все ноги стоптала, а он так перепугался, что от нее в армию записался и ищи его свищи, где-то на границе служит теперь в солдатах. А Гишка губы поджала, сапоги надела — и пошла. Только не за Вайном, тошно ей стало за Вайном бегать. Пошла волю вольную и судьбу свою в городе искать. Ух, помню, рыдали мы на прощание… Гишка со мной последняя как с человеком разговаривала. А не как с ядовитой змеей, которая вот-вот укусит. Гишка меня пряниками прикормила, чтобы я ей про Вайна рассказывала, никто другой не рискнул бы, а она вот рискнула. И когда она ушла, меня такая тоска взяла.

Все ушли далеко-далеко, а я одна осталась. Ну не одна, папа с мамой, братья и сестры, все со мной. Глупо думать, что одна. Мы с братьями и сестрами и спали вместе, и играли вместе, и работали вместе по огороду, и за скотиной, и в поле, только однажды я как-то стала замечать, что они меня сторонятся. Может, после того самого случая с Вайном. Может, потом. И однажды я поняла, что мы как бы вместе, никто не скажет, что я чужая. Но я все равно чужая. По факту. Все меня по широкой дуге обходят, как зачумленную. Даже батя по голове гладит так осторожно, как будто дикую кошку тронуть боится.

И Нойну я пообещала подождать до шестнадцати. Чтобы меня в Академию приняли. Только не смогла.

Я старалась.

Я правда старалась.

Я плакать убегала в лес. И нечисть гоняла, как мне Нойн посоветовал, дурную энергию сбрасывала. И пряталась. И запрещала себе плакать. И говорила — не кричи, Ярика, не плачь, Ярика, они не виноваты, Ярика, что совсем не понимают твое горе. Не понимают, каково это, когда ком в горле превращается в жаркую неудержимую волну магии, и магия эта крушит все вокруг, то молнией, то еще как, а ты ничегошеньки не можешь с этим сделать.

Только зажмуриться и понадеяться, что не заденет любимых.

И вот Вайн ушел, Гишка ушла, и стало совсем невыносимо. И я пожгла батину мельницу. Случайно. Просто все в храм ушли, а меня не взяли. Меня ж в храм наш поп не пускал, он вообще думал, во мне бес сидит. А бесам в храм никак нельзя. Вот меня и не брали.

И так мне обидно стало…

Бесы ж в меня никогда не пробирались, им это не по чину. Все вокруг плясали, стукали копытцами, корчили рожицы, присматривали за мной, пакостили по мелочи…

А мука — ее ж когда много, она и сама взрывается, одной искры достаточно…

И когда родители ко мне подбежали, ощупали, когда первый шок у погорельцев прошел, они оглянулись вдруг на братьев моих и сестер. И я прочитала в их глазах такую мысль: а если бы кто-нибудь со мной остался?

Прочитала — и больше не было мне покоя. Я тем же вечером письмецо мамане чиркнула и пошла сдаваться в Академию.

Как-то дорога сама под ноги ложилась. Где подвозили, где кормили. Я не знала, куда идти, где Академия, спрашивала попутчиков… И как-то дошла. Не иначе как проклятая моя магия обернулась путеводной звездой.

В Академии Директриса на меня посмотрела…

Мерзкая тетка, кстати. Нос крючком, вся в бородавках, платье это страшное, и сама вся страшная, такую замуж никто не возьмет. Наверное, поэтому и застряла в директрисах. И заставляет всех носить эту страшную серую форму. Завидует юной девичьей красе и прячет в мешки из-под картошки.

И вот эта старая дева окинула меня с ног до головы оценивающим взглядом. А у меня башмаки разбиты, платье пыльное, платок я где-то потеряла, коса растрепанная, лицо чумазое, да и пахла я, мягко говоря, не фиалками, меня кожевенных дел мастер до ворот подвез… И я себя такой маленькой почувствовала. Такой беззащитной. И мне показалось, сейчас она меня домой пошлет, типа нос еще не дорос до настоящей ведьмы. Пока не отрастишь клюв с репу размером, не возвращайся.

И все. И можно рыть могилку, ложиться туда и надеяться, что меня собственной молнией прибьет, пока я все вокруг не разнесла. Пропала я, спета моя песенка. То есть я-то не пропаду. Все остальное может куда-то скоропостижно деться.

И так мне себя жалко стало, что я зашмыгала носом. И естественно под потолком директрисиного кабинета начала собираться тучка. И накрапывать ей на бумаги.

— Тучу убери, — сказала Директриса.

А у меня в глазах слезы, куда я ее уберу? Я вообще эту тучу не контролирую. Я ее породила, но ответственности за нее не несу. Примерно как мои родители за меня, они ж не виноваты, что я такая уродилась.

Вот и я не виновата, что от моих истерик в воздухе сразу грозой пахнуть начинает.

И я честно созналась:

— Не могу-у-у…

И Директриса нахмурила свою густую бровь, и спросила:

— А молнией бьешься?

И я ответила:

— И молнией, и пожаром, и камнепадами, и всем чем хотите. Я батьке мельницу сожгла-а-а, и все так пых! И я рядом в саже! Хорошо хоть, все в храм ушли-и-и…

И тут Директриса вздохнула, и у нее лицо как-то вдруг расслабилось, подобрело, и она сразу на человека стала похожа, а не на ведьму из страшной сказки. И она вышла ко мне из-за стола, стерла с щек слезы, подняла руку, ткнула когтем вверх… Сложное я в слезах своих навертела заклятие, а она его раз — и за узелок поддела, и туча исчезла.

И мне стало гораздо легче. Как будто вся та дикая злоба — не моя, чужая мощь, которая все дремлет во мне, и открывает алые глаза на запах моих слез, — как будто на нее накинули засыпательное заклинание.

И все те, кто за мной наблюдал из темных углов, кто перешептывался за моей спиной, бесчисленные злые духи и темные бесенята, которые кишмя кишели в нашей деревне у Разлома и все ходили за мной хороводиком, и за мной в Академию тоже пошли, и развинтили кожевенных дел мастеру колесо с оси, и много всяких гадостей по пути добрым людям сделали, все эти тварюшки тоже притихли под строгим взглядом Директрисы.

— Не балуй.

Директриса погрозила пальцем. Не знаю, мне или бесенятам. А потом сказала:

— Можешь остаться. Есть тут ученица, которая, как ты, привела с собой злого духа, и справилась с ним. Поживешь пока с ней. Ты за собой больше злобного привела, но зато по отдельности они мелковаты. Вместе и разберетесь.

Так меня к Эле и подселили. И к Бонни.

Двое у меня оказалось соседок. Эля, рыжая и толстая, вся такая гордая, купеческая дочка, хвост веером, косы блестючками перевиты, взяла со мной сразу тон такой раздражающий, через губу; и Бонни, эта сразу видно, из моего племени, из крестьянского, у нее и ткань платья попроще, и лицо. Русая, волосенки жидкие, худая как палка, высокая и длинноносая, как директрисина внебрачная внучка.

Элька рвала и метала. Она привыкла жить с одной соседкой, а тут я, сопля мелкая. Не ради такого она за обучение платила! Не хотела меня и на порог пускать, но вмешалась Бонни, отвоевала для меня раскладушку. Сутки мы как-то просуществовали, сопя друг на друга и обходя по широкой дуге, чтобы не взорвалось. Потом все-таки не удержались, даже не помню, по какому именно поводу мы поссорились с Элькой, может, из-за полотенца? Она на меня рявкнула. Я в ответ разревелась, и опять вылезла туча. Эта проклятущая туча меня как будто преследовала все время! И я прямо чувствовала, как зреет молния, и чуть ее не шарахнула, но она за мгновение до будто что-то у меня за спиной увидела, и как нырнет в большущий котел для зелий!

И молния по котлу бац! И как в молоко.

Я рассмеялась, больно забавно это выглядело. Элька толстая, от нее не ожидаешь такой скорости и грации. Будет знать!

А Элька посмотрела, что туча рассеялась, выпрыгнула из котла, и как приподнимет меня за ухо над полом, бешеная совсем, красная, как вареный рак, лицо у нее стало оттенка волос, она ж рыжая, как огонь. И тут я ее зауважала.

Она не испугалась.

Она на меня разозлилась, представляете? Элька на меня разозлилась!

А потом я еще и Бонни зауважала. Бонни тоже меня не испугалась. Она от меня Эльку оттащила и опять между нами встала. Будто меня надо защищать. Пфе! Меня! Защищать!

Да я никого не боюсь. Это от меня все защищаются.

Ушам больно было, прямо пылали, и как-то не хотелось попасться в Элькины пухлые пальцы, но я не боялась, просто здраво остерегалась. И Бонни такая:

— Эль, она ребенок!

— Бонни, она могла меня убить!

— Но не убила же!

— Это я вовремя увернулась! А кто-нибудь не увернется! К нам подселили психопатку, Бонни, посмотри реальности в лицо, Директриса нас ненавидит!

— Сама ты психопатка, — пискнула я, — нечего на ребенке срываться!

У Эльки лицо такое стало, как будто все зубы сразу разболелись. И презрительное немного. Она на меня посмотрела этак оценивающе, скрестила руки на необъятной груди и процедила сквозь зубы:

— Это ребенку нечего в Академии делать! Сознавайся, кого на воле убила?

И так она про «волю» сказала, что я сразу догадалась: она тоже сюда не сама пришла. Да и Директриса что-то такое говорила.

Это она в Академию злого духа привела? Ха, слабачка, вокруг меня такие хороводами роятся!

— Никого! — я сжала кулаки, скрипнула зубами, и прикусила щеку изнутри, чтобы снова не расплакаться, — Ты по себе судишь?

Элька отшатнулась с изменившимся лицом, и я вдруг поняла, что попала даже лучше, чем молния бы смогла.

— Ты ведьма! Я ведьма! — я уже не могла остановиться, — Мы все для людей опасны! Поэтому мы здесь! Поэтому я здесь! Чтобы никого не убить!

Бонни переводила взгляд с меня на Эльку, как будто не понимала, кого теперь надо защищать. Элька обмякла. Вздохнула.

— Я чуть не отравила кухарку, — наконец созналась она, протянула руку и несмело тронула меня за плечо, — В свой первый раз. Никогда не ешь ничего из того, что я приготовлю. Я иногда готовлю, но так, для красоты, продукты перевожу… Успокаивает. Я погорячилась. И-извини. Тяжелый был день.

А на следующий день Щиц притащил мне нормальную кровать и поставил в углу. Щиц — это Элькин парень. Он в соседней колдунской Школе то ли учится, то ли преподает. Так и не разобралась, на каких правах он в общагу женской Академии заходит, как к себе домой, но его тут все знают. Даже грозная комендантша с ним за ручку здоровается и иногда с чем-нибудь помочь этак вежливо просит.

И вот он когда кровать нес, я пялилась, рот раскрыв. Потому что Щиц не выглядит сильным. Это Нойн огромный, а Щиц вроде как просто жилистый. По нему так и не поймешь, откуда родом, на крестьянина не похож, на купца тем более. Мелкий разночинец?

Мы когда познакомились, Щиц сказал, что из циркачей.

Уж не знаю. Может, и циркач. Есть в нем что-то такое… Шутовское.

Нет, Щиц хороший парень, это сразу чувствуешь, и света в его магии многовато для злобного колдуна. Он как-то по своей методике мешает его с тенями, и в этой игре выходят такие иллюзии, которых никому не повторить, пожалуй. Но есть в нем какая-то извилина, насмешливое такое лукавство, нет в нем той прямоты, которая в Нойне так привлекает, и спокойствия нет, он вечно в делах, вечно хлопочет, вечно заботится, суетится, Элькины желания так и вовсе предугадывает до того, как она их озвучит… Но из таких, как Нойн, только Нойн и бывает. А Щиц хороший парень, но по-своему, и замуж я за него не собираюсь, потому что он на Эльке женится.

Элька это знает, но пока стесняется Щицу намекать, что пора бы.

Ей папенька все про каких-то подходящих женихов написывает. Она письма вскрывает, читает и жжет, пока Щиц не увидел. А Щиц…

Однажды я на занятия не пошла, решила поспать. А Щиц зашел, меня не заметил, сгреб пепел из-под писем, вроде как убрать, а потом пальцами щелкнул, и я охнула: полупрозрачное письмо, как живое, каждую буковку видно. Он на меня оглянулся, плечами пожал и продолжил читать.

Я как хорошая подруга Эльке сразу рассказала, а она выдохнула как-то даже с облегчением, и я подумала: может, поэтому она от пепла не избавлялась?

У Эльки иногда проблемы с тем, чтобы словами через рот сказать про свои проблемы. Она все сама пытается сделать. И когда Щиц вмешивается без ее на то разрешения, она всегда на него ругается, но по ней видно, что ей приятно.

Но тут что-то все никак не вмешается. Зубами скрипит и молчит. Странные эти влюбленные, я б на его месте давно уже сама Элиному папеньке написала, чтоб воду не мутил и дочку не дергал. А то подумаешь, большой купец! Купец большой, а толку мало. И дочка из-за его писем входную контрольную по стихиям чуть не завалила.

Я зачем так подробно про них рассказываю? Да чтоб понятно было: я стала частью компании. Пусть и назойливой младшей сестрой. Это иногда читалось у Бонни на лбу. Из всех обитателей комнаты Бонни хуже всего контролирует мимику. А что у нее на лице не написано, то можно посмотреть по Каркаре.

А у Эльки фамильяра нет.

И у меня тоже нет, я не успела на раздачу. Первокурсники приезжают на месяц раньше остальных как раз для церемонии. А я приехала на неделю позже даже старших курсов, такой вот сюрприз получился. В середине весны уже поздно ритуал проводить, солнце не на месте или вроде того. Там какая-то древняя природная магия, я в этом не разбираюсь пока.

Директриса сказала, я вроде как в подготовительном классе, может быть, в следующем году. Или еще через годик. Когда меня официально на первый курс примут, а не вольнослушательницей.

А вот у Маркарет есть фамилиар, серая кошка Тошка в чулочках, жуткое, кстати, хамло. Тошка однажды чихать начала, Маркарет принесла ее Бонни показать, так и познакомились. Я тогда то на Маркарет пялилась, с ее чернущими волосами и слегка шеньским разрезом глаз, то на ее говорящую кошку. Я и до этого встречала говорящих животных, в Академии они у каждой ученицы есть, но такую языкастую тварь видела впервые.

Маркарет держится от нас наособицу, она то на тренировках, то с мольбертом. Как бы и часть компании, а как бы и нет. Так уж ей удобнее.

В этой компании вообще все привыкли мириться с чужими странностями и не лезть лишний раз друг другу в душу. До тех пор, пока это вдруг не окажется нужным. И, пусть я и косячила, и меня обязательно наказывали за косяки, я с удовольствием принимала свое наказание, потому что это было внимание. Потому что дома меня не наказывали. Боялись. А здесь всем было плевать на молнии, потому что все успевали спрятаться в котел. Или увернуться. Или схватить меня за ухо и вывернуть как-то по-особому, Элька так умудряется меня отвлечь, и я мажу сразу.

И все шло хорошо. Целых две недели шло.

А потом я нашла дыру.

То есть даже не так.

Я нашла Дыру.

Или не совсем нашла, мне показали. Сама бы я не нашла, она хорошо замаскирована.

Дело в том, что между Школой, где учатся молодые колдуны, и Академией, где учатся ведьмы, испокон веков существует Дыра. Многие века поколения Директрис и Ректоров пытались ее заделать, но она появлялась снова, скорее концепт, чем материя. Если вы селите рядом парней и девчат, они будут бегать друг к другу на свидания кратчайшим путем, а значит никто не будет обременять себя пропусками и крюком до парадного входа. Дыра в заборе обязана была существовать и будет существовать во веки веков, потому перелезать через забор слишком муторно.

А если вдруг какой-то особо гениальный педагог найдет-таки способ ее заделать, обязательно найдется не менее гениальный студент, который исправит положение. Так Директриса лично заколотила Дыру накрепко зачарованными досками, не заметив, что заколачивает иллюзию Дыры, которую Щиц спроецировал локтей на двадцать левее, чем она располагалась на самом деле.

Успех Щица отмечали обоими заведениями. Я посидела с остальными в трактире, поела вкусного мяса и с удовольствием пила сок, но потом градус напитков стал повышаться, люди стали разговаривать странно и странно себя вести, некоторые парочки просто слиплись, фу, смотреть мерзко! Загудела вокруг растревоженная магия, зашмыгали бесята, а это всегда не к добру. Мне стало неуютно, и я потихоньку ушла из развеселой компании.

Вернулась в Академию, но в комнате никого не было, а уроки мне не задавали, никто толком не знал, что делать с ведьмой в подготовительном классе, поэтому учили меня, когда я сама просила. И преподавателя еще нужно было поймать.

Уж конечно, никто не горел желанием сначала задавать мне домашку, а потом еще и проверять ее! Ну, кроме противной зельеварки, тайе Венарски, вот она зануда, все заставляла меня зубрить какие-то формулы для преобразования материи и сдавать по индивидуальной программе. Но я не собиралась поддаваться на эту провокацию, если игнорировать чужой энтузиазм, рано или поздно на меня точно рукой махнут.

Так что мне было скучно. И нечем заняться. А когда мне было скучно, я ходила гулять. Половину территории Академии уже обгуляла. Только в лес пока не совалась, страшновато.

И я подумала, в лес или к дыре, и в итоге пошла к Дыре.

И через эту дыру пробралась на территорию Школы.

Я знала, что Нойн в отъезде, но Щиц обещал, что он вот-вот вернется. Поэтому я где-то в глубине души все мечтала, что нас с Нойном сведет сама судьба. Вот он как раз возвращается в Школу, а навстречу ему я. И пусть мне всего двенадцать, рано еще для свадьбы, но по-дружески-то он сможет меня поприветствовать?

Обрадуется, что я последовала его совету?

Я три года мечтала об этой встрече. И с каждым годом эти мечты становились все воздушнее и розовее. Признаюсь, я уже плохо помнила лицо Нойна, только светлые волосы и как ходят мускулы под загорелой кожей, но мне казалось, я тут же узнаю его из тысячи, если только окажусь рядом.

В конце концов, он был первым из тех, кто меня не боялся.

Он меня из деревни спас и привел в такое хорошее место.

Я шла по дорожке между кустов отцветающей сирени, осторожно ступая по гравию. Уже стемнело. Я не хотела, чтобы кто-нибудь из стражей Школы поймал меня во время вечернего обхода. Студенты пока гуляли, им не на кого было отвлекаться.

Я кожей ощущала их присутствие, но их тропы пролегали далеко, а я была слишком маленькая, чтобы они точно так же почувствовали меня, как я их. И выгнали.

И все равно я старалась не шуметь.

Мало ли что.

Воздух здесь был насыщен слегка иной магией. Больше металла, больше крови. Жарко гудела нагретая почти уже летним солнцем земля, отдавая тепло миру. Здесь трава слишком быстро сохла, и желтоватые выжженные кустики вовсе не радовали глаз. Хорошо хоть, сумерки не позволяли мне всматриваться в это жалкое зрелище.

Некроманты, в том числе Бонни, предпочитали практиковать на территории Школы, а не Академии. В Академии можно было бы засечь энергию жизни, рождения, особенно если вместе с Бонни пойти смотреть на то, как рождаются единороги и застрять с ней часов на пять, пока она помогает этому свершиться.

Бонни вообще вечно шныряет между жизнью и смертью. Наверное, поэтому она такая пришибленная.

И никак не может найти парня. Элька говорила, у Бонни была какая-то интрижка с красивым офицером, но ее погубило расстояние. Его услали в другой город и любовь не выдержала письменной диеты, издохла от голода.

Поэтому лучше Бонни на эту тему не подкалывать.

Пока что она слишком остро реагирует.

Я попыталась вспомнить, осталась ли Бонни праздновать со всеми или убежала опять к своим животным. Кажется, убежала. И Щиц куда-то растворился, после того, как обменялся с Элей парой раздраженных реплик.

Нашел время поминать ее письма из дома. Она вцепилась в пиво и сбежала от разговора в праздник. Элька умеет.

Мне стало как-то грустно, и я решила вернуться в Академию. Нойн что-то не спешил выскочить из-за куста, раскрыв мне свои объятия, энергетика мне здесь вовсе не нравилась, дорожки были неухоженные, кусты засохшие, а когда я проходила мимо корпуса некромантов, меня чуть не вывернуло от эманаций древнего кладбища. Нет, не хотелось бы мне учиться в Школе. Ведьмы как-то естественнее колдуют, на интуиции. Если они не Эля, конечно, она без долгих расчётов свечку не зажжет, слишком много думает, вот ничего и не получается.

И я пошла обратно к Дыре.

И вот там-то я и встретила Ректора. И Щица. Но тогда я не знала, что это ректор. Обычный такой колдун: мелкий старичок с мерзкой рожей.

Ректор держал Щица за шиворот, а Щиц улыбался как-то хищно и злобно, я никогда не видела у него на лице такого выражения. Как будто скалился.

— Я вам говорю, — тихо объяснял он, — не открою я вам настоящее расположение Дыры, нэй Ректор.

— Шелдин, будь добр, перестань упрямиться, — угрожающе шипел Ректор, — я уже дал тебе пост, я уже дал тебе зарплату…

Тут Щиц очень оскорбительно фыркнул. На его лице отразилось все то презрение, которое он испытывал к размерам этой самой зарплаты, иначе я никак эту гримасу истолковать не могу.

— Зарплату, — с нажимом повторил Ректор, — а ты студентам Дыры в заборе вертишь.

— Я так-то много чего в этой жизни вертел, — устало пробормотал Щиц, и что-то такое было в его голосе, что Ректор его вдруг отпустил.

Щиц отступил на пару шагов, склонил голову, упрямый, как молодой бычок.

— То есть ты думаешь, это легко? — этот старый тщедушный человечек вдруг начал раздуваться, как кобра перед броском, — Ты думаешь, я получаю удовольствие от того, что слежу за вами, оболтусами, и не даю затеять тут новый Разлом? Что выбиваю из Королевской Казны финансирование, как проклятый, пашу день и ночь, чтобы какой-то сопляк, который на меня и работает, отказывался заделать Дыру, которую провертел в моем заборе! Попробовал бы сам!

Щиц пожал плечами.

— Не я Дыру проделал. Я просто ее спрятал. Иллюзией. Моя специализация. Что в этом такого? Вы меня вообще отправили на несколько лет горбуном у Директрисы носиться. На посылках. Подарили, как дворового пса. И если б мне не помогли, я б на нее еще сорок лет и три года работал… — Щиц раздраженно поклонился, задев рукой сухую траву, выпрямил спину, развернул плечи, — уж спасибо за науку и отслюнявленный от щедрот диплом!

— Я извинился, я выделил тебе ставку…

— Ну я тоже извиниться могу. А делать ничего не буду.

— Неблагодарный щенок.

Щиц криво усмехнулся.

— Да не за что благодарить.

И тут ректор поднял руки. Обе руки. И я увидела, как мелкие бесята, до того привычно следовавшие за мной, все эти злобные духи, все эти нерожденные дети и обрывки чужих обид, все темное, противное, злое, собралось на кончиках пальцев старого колдуна и завертелось, сплетаясь в нити будущего проклятия.

Смертельного, страшного проклятия.

Я сделала несколько шагов из-за куста, не отрывая глаз от темного комка в руках ректора.

— О, — удивился он, когда я встала между ним и Щицем, — так такие твари, как ты, еще не перевелись? Директриса могла бы и предупредить, что ко мне через дыру просочиться может.

Щиц дернул меня за плечо, пытаясь спрятать за спину. Другой рукой он пытался вывязать щит: слишком аморфный, слишком слабый, щиты явно не были его специализацией, и светлая магия, из которой он ее вязал, поддавалась ему очень плохо.

Все-таки не его щиты специализация.

Я сморгнула слезы и не двинулась с места. Вросла ногами в сухую траву. Смотрела на растущий темный ком над головой.

— Не надо. — сказала я.

— Не тебе мне указывать.

— Пожалуйста, не надо. — голос меня подвел, горький ком привычно встал в горле, слезы заструились по щекам. Я испугалась.

Я правда испугалась. Это было огромное проклятие, оно затянуло полнеба. Щиц не видел, но я, я видела, как радостно пляшут бесенята, как блестят их глаза, еще немного и в мир придет большое зло, и они его зовут, приветствуют, помогают, исправляют неловкие петли…

— Не лезь, малявка, он заслужил свой урок.

— Нет. — сказала я.

И я не знаю, что случилась раньше — я увидела форму проклятия и поняла, что это мерзость, но мерзость мучительная, а не смертельная, всего лишь боль, а не гибель; или ударила молния, а ректор не увернулся.

Он не ожидал.

Он осыпался пеплом, и я как-то… отупела сразу. Мир куда-то отодвинулся, и я была в нем одна, с тем, что натворила. И я села рядом с кучкой на колени и горько-горько зарыдала-забилась в руках у Щица.

Он меня обнял.

Я не знаю, куда бы я ушла, если бы он меня тогда не обнял. Если бы он меня оттолкнул, наверное, там бы целый новый Разлом открылся. Так мне было темно и страшно.

А Щиц — он теплый.

— Извини, — шептал Щиц, — извини.

Он не стал упрекать меня в том, что я полезла, не стал спрашивать, зачем. Просто извинялся и извинялся, и от этого мне становилось только хуже.

Я опять это сделала.

Я опять всех напугала.

Я навредила человеку. Меня выгонят. Меня будут бояться.

И это заслуженно.

Я только что укокошила целого Ректора Школы Колдовства.

Мне этого не простят.

Я себе этого тоже не прощу. Надо понять, как избавиться от этой дурацкой силы. Чтобы больше… чтобы больше она никому не досталась и никого не ранила. И когда я пойму… я от нее избавлюсь.

И уйду. В монастырь, в путешествие, далеко-далеко… в изгнание. Я заслужила.

Я сама во всем виновата.

Я не знаю, почему темные силы избрали меня своим проводником. Я не знаю, почему они за мной присматривают.

Вот бы они просто оставили меня в покое.

Глава 4

Я долго-долго плакала, но это были не злые слезы. А потом я устала плакать. И Щиц сказал:

— Давай я отведу тебя к девчонкам?

А я шмыгнула носом и спросила:

— А ты чего и как тогда?

А Щиц мягко отстранил меня, присел рядом с горсткой пепла на корточки, достал из кармана штанов коробочку. Вытряхнул оттуда блестючки, которые, наверное, для трюков использовал, и иногда Эльке на волосы раздувал, ей нравилось. И собрал в коробочку пепел.

А я смотрела на то, как искорки блестят в траве под светом луны, и подозревала, что если я сейчас пойду к девчонкам, то все может стать хуже.

Ну, то есть я, конечно, была виновата. И из-за меня все стало плохо. Но Щиц в тот вечер тоже был не в лучшей своей форме.

Я бы сравнила это происшествие с полетом на ледянке с высокой горы. Да, я ее с горы толкнула, но кто, спрашивается, на гору с ледянкой приперся, сел и решил полюбоваться открывшимся видом?

И как-то трусливо с полпути соскакивать, даже если видишь, что летишь прямиком в батин сарай вместо мягкого сугроба.

— Провожу тебя, ну. Потом разберемся, что с этим делать.

— Ты никому про это не скажешь, да? И развеешь пепел над бегучей рекой? — я снова шмыгнула носом и потянулась вытереть лицо ладонью.

Щиц вложил мне в руку свой платок. Платок явно в своей жизни повидал многое, буроватые пятна въелись в ткань. Интересно, чья кровь?

И если Щица, насколько надо быть безголовым, чтобы давать вещь со своей кровью ужасной черной ведьме, которая только что целого человека испепелила? Я вздохнула, смирилась, что этот парень странный, и сделала то, чего от меня и ждали: высморкалась молча.

А потом сунула платок в карман серого форменного платья и уцепилась за руку Щица.

Щиц не очень высокий, так что я ему была почти по плечо. Ну как. По предплечье. Но я еще вырасту, а он уже нет. Он уже взрослый.

Я этого не замечала раньше, потому что он и дурачился со всеми на равных. Но на самом деле он даже слишком взрослый. Самый взрослый в нашей компании. Элька старшекурсница, а он ее еще лет на шесть старше.

Он преподаватель. Студенты принимали его за своего, за одного из многих подзадержавшихся аспирантов, на которых их ленивые руководители скидывают уроки. Но на самом деле он был официальный преподаватель на ставке, теперь я знала.

Хоть и не носил преподавательскую мантию из-за каких-то своих причуд. Как будто так юные и древние ведьмы будут меньше сплетничать, что он встречается с ученицей.

Взрослый, но наивный.

— Не совсем, — сказал Щиц, когда мы вместе пошли к дыре.

— Ты всем расскажешь?

— Ты ребенок крайностей, Ярика. Между «никому» и «всем» можно вместить довольно много народу, ну.

— И сколько же народу ты собрался вмещать?

— Нэя Кершела из секретариата. Если кто-то и знает, что делать дальше, то это он.

— А если он сдаст тебя… — я замялась, потому что не знала, кто должен карать колдунов за всякое, волшебники? — Кому-нибудь, и тебе... Что-нибудь сделают? За это вот… Это же… Это…

— Если ты про волшебников и волшебный приказ, то они в дела колдунов не лезут. Вот если бы ты прыщи в городе кому без лицензии свела, то тут да, тут бы налетели. А так… Да еще и на территории Школы… Мы вроде как саморегулируемся, и туда нам и дорога, ну, — я плохо видела его лицо в темноте, но по голосу он, кажется, усмехнулся, — нет никакого преступления в том, что ты устранила древнего злобного колдуна, Ярика. Даже услугу волшебникам оказала.

— А другие колдуны? Они же могут мне отомстить! Не мог же такой старый колдун жить совсем без друзей!

Щиц от такого моего заявления даже остановился, чтоб отсмеяться. Он хохотал, упершись руками в колени. Я уже подумала, что все, крыша у него от сегодняшних потрясений поехала, довела.

Он на мгновение прикрыл лицо ладонью, успокаиваясь, и снова взял меня за руку.

— Как раз у древних старых колдунов очень часто и нет друзей. Врагов-то они наживают сколько угодно… Больше всего он разговаривал со мной и со стариной Кершелом. Кершелу он приказывал, со мной собачился. Иногда еще орал на педсоветах. Древний, вздорный, злой старик, — он говорил это, чтобы успокоить меня, но голос у него чуть дрогнул, выдавая сочувствие, — разве что Директриса разозлится, у них давние и сложные… взаимоотношения, но что она мне сделает? Проклянет, заблокирует магические силы и заставит на нее работать? Как будто в первый раз, ну.

— Почему с тобой?

— Потому что тебя сегодня на территории Школы не было. Ты вернулась с праздника и легла спать, как хорошая девочка.

— А тебя проклянут и заставят отрабатывать? — я прищурилась и сжала его руку.

— Ничего страшного не случится, ну. Разберусь.

Он сказал это очень уверенным тоном. Даже слишком уверенным.

— Обещаешь?

— Конечно.

— Хорошо, — я становилась, а потом потянула его по дорожке назад. — Тогда пошли.

— Куда пошли?

— К нэю Кершелу. Я прослежу, чтобы ничего страшного с тобой не случилось.

— Ярика, перестань. Я правда справлюсь, и ты мне там вовсе не нужна.

Щиц был настолько… мил, что не стал мне напоминать, что я уже сделала все, что могла. И именно это его свойство и не давало мне бросить его разбираться с делом рук моих и лечь спокойно спать.

Мне было стыдно. Невыносимо стыдно. Я никак не могла толком осмыслить, что именно наделала, мысленно уложить древнего колдуна в его последнюю коробочку. Как-то даже не верилось, что это вот так вот просто. Раз! И все… Но я понимала, что поступила отвратительно. И я хотела получить то, что заслужила, свое собственное наказание.

Я поджала губы, заморгала, прогоняя предательские слезы.

— Нужна. Это я виновата. И если кто-то понесет ответственность… Если кого-то проклянут и заберут силы, пусть это буду я. Мне мои силы вовсе не нужны, Щиц. Я бы с радостью их кому-нибудь отдала. Поэтому не надо меня выгораживать.

— Ярика…

— Я могу сдаться с тобой, а могу пойти одна. Ты бросишь меня одну в темноте?

Щиц очень тяжело вздохнул.

— Ладно, — наконец сказал он, — пошли. Но говорить буду я. Если твой план сразу во всем признаться, то я готов бросить тебя прямо здесь и очень быстро убежать, ну.

Он отлично знал, что сама я не найду дорогу к этому Кершелу, кем бы он ни был и где бы ни обитал. Такое вот чудовище. Готов был оставить меня бродить в одиночестве по необъятной территории школы, лишь бы не отдать в лапы правосудия или хотя бы маленького такого уютненького колдунского самосуда. Он же не спасаться побежал бы, он бы побежал признаваться первым и брать ответственность.

— Конечно, — сказала я, — обещаю. Молчать буду как рыба.

Как говорящая рыба, ага.

Ну да, ну да, скрестила пальцы. Как и положено мерзкой ведьме, я ответила этому коварному колдуну взаимностью и соврала ему теми же словами, которыми он врал мне.

Мы, темные колдуны и ведьмы, вообще от природы те еще лживые твари.

Вряд ли Щиц мне поверил. Он все-таки не дурак и не первый день общается с ведьмами. Но попыток от меня отделаться больше не предпринимал.

Смирился, и правильно. Это были бы тщетные попытки.

Мы прокрались… Ну как «мы», Щиц шел, не таясь, прямой, как палка, решительным, хоть и не очень широким шагом, чтобы я за ним поспевала. Но почему-то магические фонари у дорожки к административному зданию Школы горели через один, и скорее плодили тени, чем по-настоящему разгоняли тьму. И все эти сумерки вокруг, едва ли пронизанные зеленоватым газовым светом, и общее мое мерзкое настроение заставляли меня ежиться, жаться к Щицу под бок, и горбиться в надежде, что никто не увидит меня и не ткнет крючковатым пальцем в безумную дикую ведьму-убийцу. Даже хруст гравия у меня под ногами казался мне зловещим.

Как по костям шла.

Около самого входа меня пробила дрожь.

— Э-это… Это место одержимо, — предупредила я, от неожиданности даже отступив на пару шагов.

Здание неодобрительно глядело на меня темными провалами окон. Только одно, на самом верхнем этаже, светилось теплым и уютным огоньком.

Колыхались занавески, выставленная на окно свеча мерцала, будто подмигивала.

— Ну да. В этом здании призрак. Но не волнуйся, он безобидный и не трогает студентов.

— Он тебе сам так сказал?

— Долгие годы эмпирического опыта, — Щиц пожал плечами, — меня он никогда не трогает.

— Ты преподаватель.

— Ну когда-то же я здесь учился…

— И это было легко и приятно?

Щиц дернул плечом.

— Тебе не обязательно со мной идти, ну, — мягко сказал он, — мое предложение проводить тебя в общежитие все еще в силе. Давай? Если хочешь, у меня даже где-то тут была конфета… — он зашарил по карманам, — а, нет… Ну потом принесу. В общежитие. Я сюда тебе зачем? Внутри и правда… жутковато. А если ты не понравишься призраку, он будет хватать тебя холодными пальцами за шею и дышать в ухо.

Я, конечно же, не трусиха. Вообще не представляю, что меня могло бы испугать. И тогда я вовсе не испугалась. Я просто очень не люблю, когда мне дышат в ухо всякие мертвые деды.

И я даже порассматривала предложение Щица. Секунд пять.

А потом решительно сказала:

— Нет, обязательно. Если на то пошло, это тебе не обязательно со мной идти.

И толкнула дверь.

Она не открылась, потому что была заперта.

Щиц вздохнул и достал из кармана какие-то проволочки.

— У тебя нет ключей? — удивилась я.

Как-то не вязался у меня образ взрослого серьезного преподавателя с ковырянием проволочками в замке.

Я вообще была как-то сбита с толку, и поэтому все пыталась уцепиться за мелочи и остаться здесь, в мире, подальше от мыслей, что случилось, и что лежит в коробке.

Я знала, что лежит в коробке. И я как будто надеялась, что любое новое знание сможет вытеснить предыдущее и лишнее через ухо. Голова же не бесконечная.

А еще разговор помогал потянуть время. Перед другим разговором.

Нэя Кершела я никогда не видела.

И не очень-то и хотела.

Наверное, все эти мысли отразились у меня на лице, потому что вместо того, чтобы послать меня подальше с моими дурацкими вопросами, Щиц решил мне ответить.

— Я привык обходиться универсальным комплектом, — усмехнулся он, — хотя мне, кажется, что-то такое предлагали. Да, у меня могли бы быть ключи. Так что по большому счету разницы никакой.

— Между отпиранием и взламыванием?

Щиц снова дернул плечом.

— Это не считается взломом, если ты имеешь право зайти. Расценивай это как альтернативный способ открытия замка.

— А ты научишь меня альтернативно открывать замки?

Щиц покачал головой.

— Прости. Не думаю, что это будет очень педагогично с моей стороны.

— А кто тебя научил альтернативно отпирать замки?

— Жизнь. — Щиц задумался, — Ну и тот случай, когда меня заперли в сундуке, бросили сундук в воду и назвали это цирковым номером. Я тогда был мелкий и гибкий, а нэй Кордо заболел, так что мой тогдашний учитель нэй Салатонне преподал мне пару жизненных уроков касательно размыкания замков. Видишь ли, в детстве я думал, что стану циркачом.

— Это была твоя мечта?

Щиц дернул за проволочку, та что-то зацепила, и дверь с легким «щелк» открылась.

— Смотря что ты имеешь в виду под мечтой. Сын сапожника редко мечтает стать сапожником, правда? Он знает, что им станет.

— Он может мечтать стать великим сапожником, — возразила я из природной вредности. —Так ты что, из циркачей?

Я посмотрела на Щица новыми глазами. Нет, ни бороды, ни красного носа. Хотя Вайн говорил, что бородатые там женщины…

— Слыхала когда-нибудь байку про то, что циркачи подкидывают деревенским детей, чтобы не приходилось останавливаться в пути?

Я замотала головой. Я мало что слышала про циркачей. В нашу глушь не заходили даже самые захудалые бродячие цирки. То есть заходили, но еще до моего рождения. Вайн застал, и много что потом рассказывал, но мы ему не верили, потому что звучало это все слишком чудно и по-дурацки. Зачем медведю ездить на велосипеде, у него что, других дел нет?

Я встречала пару медведей и ни один из них не высказывал таких желаний. Они и без велосипеда очень быстро бегают.

— Ну вот меня в свое время подбросили циркачам. Ну, так и будем на пороге стоять, или мне все-таки проводить тебя до общежития?

Я надулась.

— Сколько раз повторять, я иду с тобой к Кершелу!

Я внимательно всмотрелась в полумрак коридора. Где-то там змеею завивалась лестница, и мягко вспыхивали магические лампы, освещая нам путь.

Я взяла Щица за руку и потянула за собой.

Чтобы и думать не смел, что я могла испугаться.

Щиц послушался. Еще бы он меня не послушался, я перла вперед со всей своей решимостью. Правда, я не знала, куда именно переть, мало ли, вдруг нэй Кершел живет в каморке под лестницей? Так что у лестницы я остановилась. Но это не потому что забоялась. Я вообще ничего не боюсь.

Щиц вздохнул, ободряюще сжал мою руку, так, что я, наверное, могла бы пересчитать все его артефактные кольца наощупь, и повел за собой.

И я считала. Одно, второе, третье… Невозможно было просто идти и ни о чем не думать, а прохладный металл на руках Щица успокаивал. Так бы я триста раз успела сожрать себя изнутри, пока поднималась, но, к счастью, вместо этого я вся превратилась в попытку уловить ощущение этих маленьких металлических штучек.

Секретарь ректора оказался обладателем вполне себе симпатичного кабинета на втором этаже. Не самый высокий этаж, но и не каморка под лестницей. Хотя он был такой пожилой, что я даже забеспокоилась: и как такой старичок каждый день преодолевает все эти лестничные пролеты?

Хотя, если учесть, что Щиц без сомнений постучал к нему глубокой ночью, не исключено, что нэй Кершел в этом кабинетике и жил.

— Здравствуй-здравствуй, Щиц, — сказал он, отрывая седую голову от вороха бумаг.

Свеча на его столе теплилась уютным желтым светом, как будто отогревая от пронизывающей мертвенной зелени магических огней коридора.

Щиц отпустил мою руку, нетерпеливым жестом указав мне на стул, закрыл дверь, и под обеспокоенным взглядом нэя Кершела поставил к нему на стол коробочку.

— Вот. — лаконично сказал он, а потом, наверное, понял, что мало что объяснил, и добавил свое коронное, — ну…

— Так. — сказал нэй Кершел.

Открыл коробочку. Смешно наморщил нос. Посмотрел на Щица. Тот пожал плечами и сделал такой дурацкий театральный жест, который вроде как должен был значить «а сейчас выходят дамы в неприличных корсетах, та-дам». С бородами, если учитывать цирковое его прошлое.

Потом нэй Кершел очень долго смотрел то на Щица, то в коробочку. То на Щица, то в коробочку. Пожевал губами. Удрученно вздохнул. Спросил:

— А кто?

— Нэй ректор. — сообщил Щиц.

— А как… ты… его?..

Щиц сделал движение рукой, как будто отмахивался от целой кучи назойливых мух, и сообщил невероятно искренним и доверительным голосом:

— Случайно. Вектора в иллюзии перепутал, она и грохнула.

Нэй Кершел закашлялся и схватился за свои пушистые белые волосы.

— Нет-нет, — поспешил заверить Щиц, — это не грохнет. Эта стабильная. Все как надо. Гарантирую.

Я чуть внимательнее присмотрелась к голове нэя Кершела и увидела пару точечных векторочков, которые довольно изобретательно прикрывали ему лысинку такой аккуратненькой иллюзией. Очень тонкая работа. Я даже не представляла, как с такими тонюсенькими потоками работать. И питались они не от жизненной силы носителя, что и правильно, нэй Кершел слишком старенький, нельзя у него брать того, чего нет, а от стихии: им хватало легкого ветерка, залетавшего в приоткрытое окошко.

Я открыла рот и в восхищении уставилась на Щица. Понятно, почему ему ставку дали.

— Ну то есть преподаватель Иллюзии…

— Которого вы все никак до конца не оформите… — протянул Щиц таким противным тоном, что я сначала подумала, что это не он сказал, а кто-то вовсе мне незнакомый зачем-то озвучивает его реплики в каминную трубу.

— Так ты за это его… грохнул? — нэй Кершел закашлялся, — Ты же никогда не настаивал… Да я бы тебя по документам провел, дурак!.. Этот старый хрыч и не заметил бы!.. Зачем такой грех на душу… Ты зачем… — он растерянно как-то заморгал, и обильные старческие слезы оросили его щеки.

Он попытался руками переложить какие-то бумажки, но руки, и без того неуверенные, затряслись, и он только без толку поводил ими по столу, сминая пергамент, чуть не задев подсвечник. Щиц эти руки перехватил, твердо встретил его растерянный взгляд, усмехнулся едко:

— Я же колдун. Неужели не привыкли, что именно так мы и продвигаемся по служебной лестнице?

И на лице нэя Кершела от этих слов появилась такая боль, такое разочарование… в Ученике, я чувствовала эту связь, не то магическое менторство, которое создано для того, чтоб учитель мог невозбранно с учеников энергию подсасывать в обмен на мудрость, а чисто человеческую связь, когда старший берет младшего под крыло… и я подумала, что нэй Кершел может и не пережить такого предательства. Старенький он уже. Сердечко слабое.

И да! Я же пришла сюда признаваться! А в итоге что? Сижу на стульчике, молчу, как трусиха, пока Щиц все на себя берет! То-то бесята в углах комнаты смеются, то-то трепещет огонек свечи, вот-вот погаснет и останется лишь тьма и холод!

Нельзя!

Нельзя так!

— Это я! — выкрикнула я и вскочила со стула, размахалась руками как та мельница, — Это я! Я его грохнула!

Они оба обернулись на меня так, как будто вовсе не ожидали меня увидеть. Как будто оба меня забыли. Как будто я лишняя в этой трагедии. А я не лишняя! Я в этой трагедии главная!

Щиц отпустил руки Учителя, и тот зашарил по груди, но сердце не находил. Это хорошо, значит не болит, а так, привычка просто.

— Нашел, кого слушать, — поспешно возразил Щиц, — она просто увязалась за мной, малявка такая.

Я насупилась, надула губы, сморгнула подступившие слезы и топнула ногой, позволив мгновенно собравшейся туче немножко громыхнуть. Потом досчитала до десяти, подышала, зажмурилась, а когда разжмурилась, туча уже исчезла.

Зла я здесь никому не желала.

— Это была я, Щиц. И если ты продолжишь так себя вести, то я сбегу из Академии в ближайший храм, чтобы хоть там из меня бесов изгоняли!..

Щиц хотел что-то сказать, но нэй Кершел успел первым:

— В храме тебе не помогут. Я такое видел, давно. Тут не храм нужен.

— К волшебникам!

— Я это видел еще до того, как Академия со Школой ушли во временной карман. Тогда даже Шеррей, Королевский Магистр, еще мальчишкой совсем был… Не осталось сейчас волшебников, которые знают, что с тобой делать, девочка.

— Ярика, — поправила я.

— Ярика.

Как только нэй Кершел понял, что это не он фатально ошибся в Щице, а Щиц попытался прикрыть меня, ему сразу как-то полегчало. Он собрался, перестал трястись руками и подбородком, и под его острым изучающим взглядом я как-то сразу поняла, как он без капли магии столько продержался на этой должности. Меня как будто прикололи булавкой к картонке и теперь оценивали крылышки, которые одним взмахом способны вызвать бурю с грозой. Крылышки эти нэю Кершелу не слишком нравились, но, к моему счастью, он был и не из тех, кто их обрывает.

— И что же делать? — спросила я у нэя Кершела сухим деловым тоном.

Правда, не сдержалась и слегка подмочила себе репутацию, протяжно шмыгнув носом.

— Пока оставаться там, где все от тебя могут защититься. — нэй Кершел вздохнул, — не иначе как нэй ректор словил пару проклятий из Академии, и щиты прохудились, иначе даже непонятно, как он мог так фатально… Но это издержки работы.

— Издержки работы? — не поверила я, — Чья-то смерть?

— Сунулся под молнию ученика и помер — сам виноват, наши заведения для того и стоят, чтобы такие, как ты, учились работать со своей силой и при этом знали, что они в безопасности и не заденут простых людей. Пропустил такую прямую атаку! Позорище. Ушел с поста из-за недостатка квалификации, так и запишем, — сухо ответил нэй Кершел, — и на этом вопрос закроем. Пепел собирали вместе? Шелдин, прошу, не надо мне лгать. Это важно.

— Нет. — твердо сказал Щиц. — Только я собирал.

— Я не смогла, — подтвердила я, — слишком… испугалась.

Нэй Кершел открыл коробочку, пошуровал в пепле пальцами и вытащил оттуда простенькое серебристое колечко. Протянул Щицу.

— Надевай.

— Это что?

— Ключи от Школы. Надевай давай.

Невозможно было возразить этому холодному приказному тону.

Щиц взял кольцо, повертел в руках, и нацепил, маленькое, на мизинец. Кольцо хищно извернулось, распухло и оказалось массивным кольцом-печаткой, выделяясь из множества других артефакторных колец.

— Молодец. Оно признало тебя хозяином.

— Оно…

— Можно передать добровольно. Можно снять с трупа, если победил его в честном или нечестном бою. Артефакт считает эту девочку твоим оружием. Если бы у нее был злой умысел, оно бы выбрало не тебя, а ее. — нэй Кершел внимательно посмотрел на меня, и я снова шмыгнула носом.

Догадалась, догадалась я, что это еще одна проверка! Но, кажется, я ее все-таки прошла.

Я ведь и правда не желала нэю ректору настоящего зла, и смерти не желала. Просто защищалась. И Щица защищала. Потому что нечего кидаться в людей темными проклятиями, даже если они колдуны.

Спокойный и взвешенный подход нэя Кершела как-то успокаивал. Мне все еще было невероятно ужасно стыдно, я все еще казнила себя, что не удержала, не отвела молнию в последний момент. Но, выслушав многомудрого нэя, я почти поверила, что это просто несчастный случай, что от меня эта молния почти не зависела, что это молния просто избрала меня, чтобы ударить нэя ректора отзвуком какого-то из предыдущих ведьминских проклятий…

Благодаря нэю Кершелу мне больше не хотелось бежать в храм, чтобы там из меня бесов изгнали, даже, если понадобится, ценой жизни.

Я готова была подождать немножко. Вдруг появится в моей судьбе какой-нибудь волшебник, который сможет меня починить. Древний и сморщенный, но очень великий. Или я еще немножко тут побуду и смогу починить себя сама…

— Так я что теперь, — потрясенно выдохнул Щиц, наконец прервав свое немое разглядывание нового кольца на пальце, — это ж я что теперь… Ректор?

— Ректор, ректор, — мягко сказал нэй Кершел, встал, опираясь сухой рукой на столешницу, и обнял Щица, который превратился вдруг в совершенно растерянного и потрясенного юношу, и куда только дел всю свою взрослость и решительность, — самый что ни на есть нэй Ректор. Ты не волнуйся, не волнуйся… Ярика, у меня в шкафчике графинчик с водой, ты налей, налей… я бы тебе предложил, что покрепче, — сказал он, выпуская Щица из объятий и возвращаясь в свое кресло, — но не держу, сам понимаешь, возраст…

Я протянула Щицу стакан воды, и он заглотил его залпом, как, я видела вечером, студенты глотали маленькие вонючие стакашки с алкоголем. Я забрала у него пустой стакан и снова вернулась к графину налить еще.

— Это как не волнуйся… Да я не хочу быть связан с этим местом! А как я… А как мне… У меня девушка… У меня жизнь… Я копил!.. И… Не хочу я остаток жизни с Директрисой про дырки в заборе разговаривать!.. Это что же! — Щиц хлопнул себя по лбу, — Это что же, этот козел все-таки заставит меня заделать эту проклятую Дыру!.. Мне ж теперь по долгу службы…

Я дала Щицу стакан. Не наполовину, а совсем полный.

— Ты это, — посоветовала я с высоты своего опыта, а то очень уж он побледнел, — не торопись. Не залпом, а то подавишься еще. Мелкими глоточками. Успокаивает.

— Я не хочу-у-у! — взвыл Щиц совсем уж как-то по-детски, — Да сколько можно-о!

— Сколько нужно, — сказал нэй Кершел, и в голосе его слышалось исключительно отеческое сочувствие, — столько и можно. А теперь заканчивай орать. Нам завтра принимать налоговую, так что будь добр, проводи свою подругу до общежития, а потом я жду тебя здесь.

— Зачем? — хрипло, обреченно спросил Щиц, и в серых глазах его была тоска и смирение.

— Потому что тебе нужно успеть принять дела до завтрашнего утра, — жестко сказал нэй Кершел, — все, быстро-быстро, одна нога здесь, другая там.

— А ректору можно через Дыру? — не удержалась я.

И глупо хихикнула.

— Можно, если нужно, а это кратчайший путь, — разрешил нэй Кершел, — что смотришь? Потом заделаешь Дыру, это не первоочередная задача, олененочком, нэй ректор, быстрее, обернитесь, пожалуйста, олененочком, одно копытце здесь, другое там!

Щиц кивнул. Взял меня за руку. И всерьез исполнил просьбу нэя Кершела. Нет, в оленят мы не превращались, конечно. Хотя могли бы, я знаю, Щиц был в расстроенных чувствах и все воспринимал довольно буквально. Но он очень быстро доставил меня в общежитие. Людьми.

А обернул он, уставший, налоговика. Утром. Лягушкой.

Спросил: «уважаемый нэй Сашай, позвольте осведомиться, вы женаты? А по любви? Хорошо, тогда, запомните, нужно, чтобы жена вас поцеловала, нэй Кершел, оставьте в корзинке бумажку с инструкцией».

И пока королевский налоговик в возмущении пучил глаза, прошептал заклинание, прикрыл глаза и одним махом избавился от проблемы, что позволило ему еще до завтрака завалиться к нам в комнату, уткнуться Эльке носом в мягкий живот и так и задрыхнуть.

Элька гладила его по волосам и ни о чем не спрашивала. Она иногда тихая, когда надо.

К обеду он отоспался и сам все рассказал. Всем и сразу. Бонни. Эльке.

Я думала, они меня забоятся. А Элька Щица с кровати спихнула работать и меня утешать принялась.

Они странные, эти злобные ведьмы и колдуны. Сердечные слишком.

У меня такого не было, чтобы кто-то понимал. А они понимали. И могли представить себя на моем месте. Поэтому меня долго-долго убеждали, что это несчастный случай.

Я почти поверила.

Только мерзкая Ганьша, бывшая подружка Маркарет, с которой они рассорились, когда Маркарет узнала, что Ганьша у нее в ящиках роется, все вынюхивает… так вот, эта Ганьша увидела, что Щиц с утра пораньше к Эле пошел, и свою ящерицу-фамильяра нам под окно подсадила. У ящерки мозги с горошину, она подслушивать-то толком не годится. Девчонки ее и не заметили, там жизни как в камне и мыслей как в камне, да и магии крупица…

И все равно, к вечеру все знали, что новенькая Ярика укокошила старого ректора.

И я ловила на себе всякие взгляды.

И пришлось везде с Бонни и Элей ходить.

Но так даже легче. Принятие и сочувствие старших подруг не приносило мне облегчение. В душе я жаждала хоть какого-то наказания, осуждения, и это было именно оно.

И это было справедливо.

Иногда вина особенно сильно вгрызалась в мое сердце, и я начинала жалеть, что все эти перешептывающиеся ведьмы и ведьмочки не кидают в меня настоящие камни.

Только взгляды.

Жалящие, пристальные, испуганные и удивленные. Только взгляды и все.

Меня мучили эти взгляды.

Я ждала Нойна. Не знаю, почему я так ждала Нойна. Но ждала зря.

Нойн не мог меня спасти.

И Нойн меня не спас.

Глава 5

Связаться с Учителем у него не получилось. Бедин и так и этак крутил артефакт, но тот молчал. Наверное, Великий Магистр Гарановски был занят чем-нибудь важным. Или чем-нибудь более интересным, чем отвечать на вызовы ученика, который не успел пробыть на задании и пары часов, а уже вляпался.

Бедин, впрочем, и так мог представить, что учитель ответит. «Мальчик не маленький, разбирайся». В семье нэя Гарановски детей по традиции бросали в воду, чтобы научить плавать, и он вовсе не собирался делать исключение для ученика, какой бы голубой кровью тот не обладал. Род Талавинне значил для него не более, чем любой другой род. И если вдруг герцогу Талавинне взбредет вдруг в голову каприз поинтересоваться у старика, как там справляется его пятый сын, то вряд ли Великий Магистр утрудит себя ответом или вообще вспомнит, о ком идет речь.

Бедин уже привык не слишком надеяться на особое к себе отношение. И все-таки отсутствие ответа ощущалось как предательство.

Бедин никогда не чувствовал себя таким позабытым и одиноким, как сидя в маленьком кабинете по соседству с кабинетом нэя Кершела. Здесь было мягкое и удобное, хоть и порядком засаленное кресло, голый стол в остатках ремонтного мусора, и пара шкафов, поставленных, потому что в других кабинетах им не хватало места. Комнатушка-склад для хлама, и довольно символично было, что и Бедина колдуны сунули в эту комнатушку.

Бедин сидел, откинувшись на спинку кресла и вытянув длинные худые ноги. Недавно блестящие ботинки покрылись ровным слоем пыли, потому что пыль в этом здании была везде, Бедин вдыхал пыль и выдыхал, ощущая, как она оседает в горле.

Он запрокинул голову на спинку и тупо смотрел на облезшую побелку на потолке, на вспучившиеся горы штукатурки и темные реки трещин, и отчаянно тосковал. Правда, глубоко погрузиться в себя ему не давала жестокая реальность.

Мир отказывался пощадить Бедина и организовать ему минутку блаженной тишины. За окном истошно орали птицы. Лаяла собака, а когда прекращала, другая собака, ближе, начинала лаять ей в ответ. Иногда дискуссия накалялась, и они начинали лаять одновременно, перебивая друг дружку. С тренировочного плаца доносился звон мечей и скупые команды, почему-то на шеньском. За стенкой кашлял нэй Кершел, что-то бормотал себе под нос, скрипел пером по бумагам. Это отвлекало. В такой обстановке сложно предаваться тоске, хочется выйти в окно, на свободу.

Бедин подумал-подумал, а потом бросил саквояжик за шкаф, открыл окно, вспрыгнул на подоконник. Послюнявил палец, чтобы определить направление ветра. Составил краткое заклинание левитации на хашасса, древнем магическом языке.

Сделал шаг вперед, в прозрачную зыбь.

И осторожно пошел вниз, мелко переступая по тончайшим ступеням. Потоки воздуха сплетались под его ногами, чтобы через мгновение ослабнуть, и Бедин тихо считал на хашасса, чтобы держать правильный ритм.

Слишком быстро нельзя — не успеешь сформировать ступень; слишком медленно тоже нельзя — утратишь опору под ногой. Это заклинание требовало внутренней гармонии, и, пусть Бедину сложно было достичь гармонии в обычной жизни, он всегда справлялся, стоило ему оказаться в поддерживающих петлях его собственного заклинания.

Когда он плавно ступил на дорожку, группка совсем еще мальчишек с деревянными лопатами, — наверное, свежий набор некромантов, смертью от них так и разило, и Бедин едва сдержался, чтобы не поморщиться от этого тухловатого оттенка в их магии, — восхищенно присвистнули.

— Нэй преподаватель, неужели вы пришли на место Стихийника? — спросил самый смелый из них.

Квадратный и грузный уже сейчас, в расцвете юношеских прыщей, он сжимал лопату так привычно, как будто не могилы шел копать, а картошку.

— Боюсь вас разочаровать, но нет, — покачал головой Бедин, — вы не подскажете, как мне отсюда пройти в Академию? У меня назначена встреча с Директрисой.

Бедин подумал, что если он поговорит с Директирисой и передаст ей ноту протеста от налоговиков, то его задание можно будет счесть выполненным. И тогда он свободен.

И можно будет убираться отсюда.

Парнишка махнул рукой куда-то влево.

— По гравийной дорожке мимо сиреневых кустов, — пробасил он, — потом по тропинке в поле, будет дыра в заборе. Вот в нее, а потом там будет видно главное здание, оно большое такое, белое. Так ближе, нэй преподаватель.

— Я не ваш преподаватель, — повторил Бедин, — и им не буду.

Парнишка пожал плечами.

— И все равно вам по гравийной дорожке мимо сиреневых кустов. Или можете сделать крюк через парадный вход, но это лишних часа два, если пешком. Так что… Ближе через забор. Если дыра не покажется, вы же перелетите?..

Тут его приятель, высокий и тощий паренек с заячьей губой, ткнул его локтем и наклонился что-то шепнуть.

— Мы можем проводить! — поспешно сказал квадратный.

— Да, давайте проводим, — пискнул мелкий вертлявый брюнет, которого лопата на плече так и норовила перевесить и опрокинуть на спину, как жучка. — А то ж вы сами дыру не найдете. Нэй Щиц там тако-о-ое повесил! Вы бы видели!

И он ревниво засопел, всячески показывая, что по сравнению с нэем Щицем всякие там летающие волшебники — это так, баловство.

И прежде, чем Бедин успел возразить, троица его окружила и повела. По гравийной дорожке, мимо кустов сирени, а потом и вовсе через поле. Здесь Бедин даже порадовался, что его провожают, потому что он бы не разглядел эту тропинку.

А потом и вовсе поставили перед глухим высоченным забором и указали тремя пальцами сразу:

— Вот. — пробасил квадратный.

— Да, вот. — подпискнул брюнет.

— Вот-вот, — шепотом подтвердил Заячья Губа.

Бедин всмотрелся в сплошной забор.

Потом прикрыл глаза и всмотрелся внимательнее, пытаясь определить потоки энергии. Забор как забор. Ничего лишнего не светится, кроме точки в шагах тридцати, где прямо поверх забора зачем-то забиты тяжелые дубовые доски и несколько запирающих заклинаний.

Бедин понял, что варианта у него два: поверить трем мелким подколдовкам, что на месте глухого забора и правда находится Дыра, или попробовать через забор слевитировать. Волшебников учат доверять людям, даже если эти люди подколдовки, и ветер был слишком слабый, чтобы получилось перемахнуть через такую высокую штуку… Так что Бедин вздохнул, и шагнул вперед, полностью готовый встретиться лбом с деревом.

И оказался на другой стороне.

Обернулся.

Провел рукой по шершавым доскам: ощущалось как сплошное дерево, дыру нельзя было найти, просто ведя рукой вдоль забора.

— Вы там как? — пробасили из-за забора, — Вас очень надо дальше проводить? А то мы на пару опаздываем!

Даже звук шел, как надо — из-за, а не сквозь.

Бедин невольно зауважал нэя Щица. Это была… профессиональная работа. На что Бедин разбирался в иллюзиях по долгу службы, такова уж была его должность при дворе — но он бы так не смог. Максимум, визуально загородил бы дыру чем-то доскоподобным, чтобы издалека не было видно. Сляпал бы кое-как пятно.

А тут… Иллюзия не пропускала свет, не пропускала ветер, ощущалась правильно, не светилась на энергетическом плане… Бес знает, чем он ее подпитывает вообще… Да приди этот парень устраиваться на работу хоть к герцогу Талавинне, хоть к самому королю — его бы взяли тут же!

Неудивительно, что он не хочет здесь застрять, пусть и на ректорском месте.

Бедин поскреб ногтями иллюзию, лизнул палец. Ага, знакомый привкус, знакомый оттенок… Нэя Сашая в лягушку, скорее всего, трансмутрировал тоже нэй Щиц. Бывший ректор опасен и лаптем крем-супа не хлебает, или как там говорят крестьяне? Они вроде не крем-супом питаются…

— Я дойду, спасибо! — крикнул парням Бедин.

Что они там говорили, административное здание сразу видно? Вон тот высокий замок похож, и магией оттуда мощно тянет. Самой что ни на есть темной, вон, даже тучка над башенкой сгущается, хотя все остальное небо чистое, ни облачка. Наверное, туда.

И Бедин пошел на тучу.

Территория Академии выглядела уютнее, чем территория Школы. Не иначе как Директриса все-таки потратилась на то, чтоб ее как-то облагородить, или девчонок проще было уговорить обустраивать ее забесплатно, в качестве учебной практики. Парковые дорожки с утра причесали граблями, деревья, растущие рядом, были должным образом обработаны и отмечены табличками с названиями на хашасса. Бедин с удовольствием прочитал заламинированную заметку про редкий вид кедра, несколько раз обошел железную подпорку, поддерживавшую изогнутую от ветра древнюю сосну, аркой перекинувшуюся через дорожку, а потом с горечью признал, что все-таки прокрастинирует.

Он захлопнул рот, выпрямился, расправил плечи, придал лицу такое серьезное выражение, что аж скулы заныли, и пошел по дорожке решительным и быстрым шагом.

Тут по территории разнеслась мелодия вроде той, которую играют музыкальные шкатулки. Девушки высыпали из корпусов, и Бедину немало усилий пришлось приложить, чтобы не оборачиваться на очередной смешливый шепоток, который любопытная девушка в сером платье адресовала подруге.

Он зашел в отмеченное тучей здание, прикрыл глаза, отвлекаясь от гомона студенток и мяуканья, потявкивания и мышиных воплей в ультразвуке, которые издавали их фамильяры, послюнил палец и прикинул, откуда сильнее покалывает неприятными иголочками темной магии. Непростая задача, если учесть, что его окружали ведьмы.

На мгновение его даже навестила мысль просто спросить у какой-нибудь дружелюбно настроенной девушки дорогу, и он приокрыл один глаз, чтобы выбрать хоть какую-нибудь, но было уже поздно. Девушки разошлись по своим делам, и он стоял в холле совершенно один.

Но тут ему повезло. Ударила молния, и эту вспышку он почувствовал ясно и четко. Выше, справа.

Пронесся по коридору, завернул на лестницу, уперся в тупик, нашел другую лестницу, наконец поднялся, влетел в комнату, на рефлексах формируя заклинание нейтрализации: он светлый волшебник, он не будет безмолвным свидетелем испепеления еще кого-нибудь.

Он уже интуитивно догадывался, что могли значить слова «неизвестная погодная аномалия», которые он услышал утром, и готов был ей противостоять.

Но в классе уже не было ни грома, ни молний. От девушки, стоявшей лицом к двери, тянуло не стихийной магией, а испорченной мертвенным некромантским душком темной магией проклятий. Светловолосой парень что-то пытался выставить вперед, со спины Бедин не разглядел, что именно. И тратить время на разборки в деталях не стал.

Просто долбанул по ведьме универсальным заклинанием нейтрализации до того, как она выпустила на свет эту свою мерзость.

И замер.

Потому что в момент удара он не почувствовал в ответ враждебности, оформленной в пожелание, которую уже готов был блокировать малым щитом Люмаля. И даже неоформленной не почувствовал. Никакой. Только смутный отголосок благодарности.

Он потерял концентрацию, а вместе с ней и щит.

И моментально получил кулаком по лицу и отлетел в другой конец класса, сшибая парты. С трудом поднялся, потирая стремительно распухающую щеку и не до конца понимая, что случилось.

Он не смог бы ответить, был то хук левой, хук правой или какой-нибудь апперкот, так быстро Охотник среагировал, да и не время было для подобных вопросов: основное, что Бедин понял, это то, что если он сейчас же не поднимется, Охотник будет бить его ногами. С огромным удовольствием, профессиональными, до автоматизма отработанными движениями.

В том, что это именно Охотник, Бедин не сомневался: очень уж характерный у парня был шрам на шее и слишком хорошо поставленный удар.

Выращивать себе новые почки вместо отбитых Бедину не хотелось, так что он оперся о стул, об парту, об стеночку и кое-как прислонился к побелке спиной. Голова кружилась, зубы болели, во рту стоял солоноватый привкус крови.

— Полегче, — сказал Бедин, с трудом ворочая прикушенным языком и морщась от боли в челюсти, — дай я ее посмотрю.

Девушка, которую он ударил заклятием, лежала на полу, размотав по влажному паркету жидкие русые волосы. Глаза ее были закрыты, но тщедушная грудь вполне себе вздымалась. Живая, значит.

Это не могло не радовать.

Бедин немного разбирался в целительной магии, и примерно представлял, как облегчить злобной ведьме головную боль после пробуждения. Никогда еще в жизни это плетение не применял, но некроманты живучие, что ей сделается…

— Замер. — приказал Охотник. — Только двинься. Только тень магии от тебя почувствую. И ты отсюда не выйдешь, щенок.

От него исходила удушающая волна ненависти. Бедин поморщился. Разве можно быть таким несдержанным в эмоциях? Это же просто некультурно, так сразу и по морде бить волшебника, который, между прочим, спас тебя от жуткого темного проклятья.

Охотник присел над ведьмой, прижал пальцы к шее, отсчитывая пульс.

Она застонала и открыла глаза. Охотник облегченно выдохнул, приподнял ее за плечи.

— Тайе Боннельфина, — спросил он, — как ты себя чувствуешь?

— Н-Нойн? Ты в порядке?.. — первым делом она попыталась всмотреться в его лоб, облегченного выдохнула, и только потом ответила на вопрос Охотника, — Как после турнира на звание королевы пива. Когда проиграла и попыталась запить проигрыш шотами, — вздохнула ведьма, — на утро как-то так же было. Сила мерцает, в животе бурлит, башка кружится и раскалывается… Хоть не тошнит, и на том спасибо, — Боннельфина подняла на Бедина неожиданно теплого цвета глаза: зеленые с искринками карего, — добрый волшебник.

Нойн отчетливо скрипнул зубами, явно жалея, что не может одновременно помогать девушке и месить доброго волшебника ногами. Бедин на всякий случай посильнее вжался в стену в смутной надежде с ней слиться.

— Я приношу… свои искренние извинения, — пробормотал он, с трудом шевеля распухающей челюстью.

— Иди сюда, — спокойно сказала ведьма и даже вяло поманила его рукой.

Бедин под кинжально-холодным взглядом Нойна возражать не решился. Подошел к ведьме, присел перед ней на корточки, чтобы лица оказались на одном уровне.

Когда она подняла руку, он ждал от нее пощечины. Или еще какого-нибудь коварства, искорки заготовленного проклятья с кончиков пальцев. Даже зажмурился на мгновение.

А потом почувствовал легкие иголочки лечебной магии, пронизывающие щеку. Она останавливала отек! Даже солоноватый привкус крови во рту исчез, оставив лишь кислый привкус вины.

— Он отхватил вполне заслуженно, — спокойно сказал Нойн, все так же придерживая девушку за плечи.

Она отняла тонкие пальцы от щеки Бедина, и он почувствовал, как неудержимо краснеет. От стыда.

Происходящее было в корне неправильно, нелогично, противоречило всему, чему его учили в Высшей Школе Светлого Волшебства.

А еще он только что врезал по девушке довольно болезненным заклятием, и она его лечила, хотя у самой от боли расширялись зрачки.

— Нойн, — сказала Боннельфина, — если бы он не ударил меня, ты бы ближайшие пару дней ходил с вот таким рогом на лбу. И у тебя бы жутко болела спина. И еще по мелочи. Этот волшебник был прав, когда удержал меня от срыва.

— Я Охотник, — недобро усмехнулся Нойн, и в его косом взгляде на Бедина не было ничего, кроме презрения, — как-нибудь пережил бы рог во лбу.

— Но мне было бы куда неприятнее его видеть, чем пару часиков полежать в своей комнате с головной болью. — Боннельфина пожала плечами, скривилась, потерла грудину: заклятье ударило ей между ключиц и теперь, наверное, чесалось, — Помогите мне подняться, пол, конечно, чистый, но мне надоело здесь сидеть.

Бедин попытался протянуть девушке руку, но Нойн успел быстрее, подняв ее за подмышки, и осторожно поставив на ноги. Боннельфина оперлась на его широкую грудь и выдохнула, борясь с приступом головокружения.

— Представьтесь, пожалуйста, — сказала Боннельфина.

— Бедин Талавинне, прибыл сюда с поручением от королевской налоговой инспекции. Пытался разыскать вашу Директрису.

Бедин не стал уточнять, что искал Директрису по эманациям темной магии, но почему-то в самом густом ее облаке нашел только очень уставшую темную ведьму в истерике. Это бросало тень на его профессионализм и способность справиться с простейшим заданием самостоятельно.

— А, так ты родич Маркарет! — тут же оживилась Бонни, а лицо Нойна за ее плечом стало… или показалось? Чуточку менее угрожающим, — так бы и сказал.

— Маркарет? — удивился Бедин.

Ладно ректорство, которое свалилось на него нежданно-негаданно, это еще можно списать на жестокий розыгрыш или простое колдунское раздолбайство и наплевательство, но откуда у него в Академии родственницы? Очередная какая-нибудь бедняжка из ветви вырожденцев, которая после обучения покажется на пороге отца с протянутой ладонью?

— Ну да. Маркарет Талавинне! У нас учится, со мной, на третьем курсе. Специализируется на охоте, как вот этот парень, — объяснила Боннельфина, как будто ему это хоть что-то говорило, — А, ну конечно! Она, наверное, сменила имя! Она не делилась со мной истинным.

— Если она Талавинне, ей при рождении дали два, — зачем-то объяснил Бедин, — для магических обрядов и для людей. Так что ей незачем было его менять.

— Ну не можешь же ты не знать родственницу!

— У меня много родственников…

Бедин осекся. Что он несет? Только-только начал налаживать контакт с аборигенами, и тут же так бездарно его губит… Кем бы ни была эта Маркарет, эти двое явно знают ее с положительной стороны, вряд ли она кидалась в них нейтрализующими заклятьями. А значит, лучше сделать вид, что он помнит эту несчастную бедную родственницу и будет только рад с ней повидаться.

Вдруг получится заполучить ее в союзники, пообещав немного преференций ее семейке? Хилые позабытые веточки мощного древа Талавинне, сколько Бедин себя помнил, всегда грызлись за место за их столом.

Да, Бедин просто растерялся на новом месте, но если рассмотреть всех этих людей как очередной королевский двор, то он вполне сможет разобраться, как со всеми поладить и унести отсюда ноги живым, здоровым и, желательно, с достаточным количеством прибыли, чтобы налоговики угомонились. Он же умеет ладить с людьми! Только приложить немного усилий, и все будет хорошо! Люди его любят!

И не все колдуны сразу бьют морду! Нэй Щиц вот даже колечко подарил!

Под эту ободряющую мантру Бедин попытался нацепить на лицо самую светскую из своих улыбок.

— …поэтому я не всегда уделяю им надлежащее внимание! Конечно, я хотел бы нанести ведьме Маркарет визит вежливости! Но, быть может, после того, как закончу свои дела с Директрисой…

— Какой-то скользкий столичный хлыщ, — задумчиво протянул Нойн, — подожди, а не ты ли тот волшебник, из-за которого сейчас Щиц носится, собирая Педсовет?

— Какой Педсовет? — удивилась Боннельфина, и повернула голову, чтобы посмотреть Нойну в лицо.

Она так уютно устроилась у него в объятиях, и это почему-то вызывало у Бедина смутное раздражение. Он и представить себе не мог ситуацию, в которой сможет так обыденно придерживать девушку за плечи. А этот держал, как будто так и надо. Ну то есть без поддержки она бы упала, но Нойн мог бы усадить ее на стул, например, и соблюдать приличия. Хотя о каких приличиях вообще может идти речь в обители Зла?

Бедин вообще не любил таких, как Нойн. Типаж честного вояки. Такие всегда жестоки, жестоки по сути своей, но достаточно умны, чтобы вовремя прикрыться приказом. В Высшей Школе боевые волшебники с такими же каменными лицами гоняли его по плацу на тренировках, унизительно жаля заклинаниями куда-то под копчик.

«Скользкий столичный хлыщ», ну да. А Нойн — солдафон, и что теперь?

— Нового ректора надо представить преподавательскому составу как можно быстрее, — объяснил Нойн, — поэтому Щиц хотел известить Директрису лично и обговорить время, когда все смогут собраться… А как ты сбежал?

— Я никуда не сбегал. Я выполняю свою работу, — холодно ответил Бедин, — и не понимаю, откуда это панибратство, мы не представлены.

— Нойн — Бедин. Бедин — Нойн… — Боннельфина слабо улыбнулась, — только не орите, голова болит.

Она протянула руку к лежащей на полу лапками вверх вороне, и та зашевелила крыльями, переворачиваясь. Бедин сглотнул и отступил подальше. Натренированным чутьем он ощущал за искусной иллюзией порождение некромантии. Никогда не знаешь, что ждать от такой твари. Этот комок перьев может переносить на своих лапках сотни болезней, и посеять смерть для сотен и тысяч, всего лишь искупавшись в колодце.

Мерзость какая.

Нойн задумчиво кивнул.

— Так как ты сбежал, Бедин? — сказал он довольно тихо, но достаточно внятно, чтобы Бедин услышал.

Рассказывать, как Бедин слевитировал из окна почему-то не хотелось. Как-то не верилось, что Охотник проникнется таким же юношеским благоговением, как те мальчишки. Как и думать, что нэй Кершел, должно быть, уже обнаружил пропажу Бедина. Нехорошо беспокоить пожилых людей… А с другой стороны, нэй Кершел участвовал в коварной передаче ректорского поста от Щица Бедину, так что и поделом! Подумаешь, немного подождет, понервничает.

Умный дед, мог бы и понять, что не дождется. Бедину бы встретиться с Директрисой, чтобы было, о чем отчитаться Учителю, а дальше выход-ближайшая почтовая станция-столица-нагретый пост. И можно будет позабыть об этом приключении.

— Я не сбегал. Я пытаюсь выполнить свою работу.

Нойн указал на кольцо, вцепившееся Бедину в мизинец всеми своими многочисленными змеиными извивами.

— Вот теперь твоя работа.

— Я не нанимался.

— Иногда не мы выбираем работу, а работа — нас. Меня тоже не радует, что нами будет руководить столичный хлыщ, а тем более волшебник. Но если кольцо признало тебя достойным, то ни ты, ни я от этого никуда не денемся. Тайе Боннельфина…

— М? — встрепенулась девушка, которая, кажется, начала задремывать с вороной на руках.

— Ты не против проводить нас с волшебником Бедином до педсовета? Оставлять тебя одну я очень не хотел бы.

— Я бы с удовольствием, но мне так плохо, не уверена, смогу ли идти. Может, мне лучше посидеть вот здесь, подождать, пока полегчает?

— Это не проблема, я тебя прокачу. Оставь ворону на минутку.

Бонни покорно посадила свою мертвую ворону на парту. Та тут же начала чистить перья, недовольно косясь на Бедина алым глазом.

Нойн осторожно подхватил Боннельфину и закинул на спину. Та крепко уцепилась руками за его шею и хихикнула, как девчонка.

— Чуть не побитый битого везет, битого сопровождает, — пробормотала она, укладывая подбородок Нойну на плечо. Она прикрыла глаза и, кажется, заснула.

Ее ворона вспорхнула ей на голову и застыла чучелом.

— Ну, что стоишь, нэй волшебник? — очень вежливо спросил Нойн, — Давай-ка с тобой сделаем небольшой крюк до девчачьей общаги, а потом под ручку пойдем на педсовет?

— А если я не хочу? — спросил Бедин.

— Боннельфина почти ничего не весит. Давай не проверять, кто из нас бегает быстрее, я нагруженный или ты налегке, — Нойн осклабился, — мы же цивилизованные люди, и никто никому не хочет ломать лодыжки, это будет некрасиво, правда?

— Ты не похож на цивилизованного человека. — заметил Бедин, напрягшись, — Ни капли.

— Я просто скрываю свою нежную, ранимую, высококультурную душу за оболочкой злобного великана, который свернет тебе шею прежде, чем ты довяжешь вон то заклинание. Хватит уже. Время не ждет. Пошли.

Бедин заколебался.

Нойн вздохнул.

— На педсовете ты точно встретишь Директрису, — пообещал он, — ну же. Не будь идиотом. Ты вообще представляешь, как можешь заблудиться на территории Академии? Это территория Школы твоя, а ведьмы тебя к себе не приглашали. Я правда не хочу тебя с поисковым отрядом по лесу вылавливать.

— Ты бы не сломал мне лодыжку. — буркнул Бедин, окончательно сдавшись. — Ты смог меня ударить только потому, что я отвлекся на тайе Боннельфину.

— Если ты не планируешь сбегать в леса, мы даже не будем это проверять.

Бедин покачал головой.

— Нет, не планирую. — он повертел на мизинце тонкое кольцо, — В лесу мне эту штуку точно не снимут.

— На педсовете тоже.

— Надеюсь, ты не прав.

Нойн хмыкнул.

— Это территория темной магии, нэй ректор. Надежды здесь долго не живут.

Бедин снова покачал головой. То, что он оказался на территории колдунов и ведьм не могло заставить его жить по их законам.

Волшебники живут надеждой и верой в лучшее.

А Бедин был волшебник.

Глава 6

В комнате наблюдалось полнейшее отсутствие Бедина. Открытое окно распахнуло объятия свободе и радостно скрипело створками, прибавляя Шелдину головной боли.

Отказываясь принимать очевидное, Шелдин последовательно осмотрел все шкафы, тумбочку и выдвинул ящик письменного стола, как будто бы Бедин мог выпрыгнуть оттуда с воплем «сюрприз!».

Подстава.

Не то чтобы Шелдин не привык к подставам или смел надеяться, что в этот раз все пройдет без сучка без задоринки. Но все равно, подстава — это обидно. Особенно когда ты столько бегал кругами. Вот так и доверяй добрым волшебникам.

Шелдин за какую-то жалкую пару часов оповестил о встрече Директрису, Онни, Феницию Гарьянски и даже старую Херхеру. Он встретился с Акатой, теткой Эли, которая его терпеть не могла, пережил ее испепеляющий взгляд и перемолвился с ней парой слов, даже не загорев. Он виделся с учителем Ха, он поймал какого-то мелкого первокурсника с огромной лопатой и строго-настрого наказал передать послание Яджему, он повесил в учительской объявление на самом видном месте, он согласовал с нэем Кершелом время и попросил его оповестить тех колдунов, которые считали ниже своего достоинства снисходить до разговора с безусыми аспирантами, и с Шелдином в том числе.

Шелдин даже немного сожалел, что не успел появиться перед этими хрычами во всем своем ректорском великолепии и сунуть им кольцо под задранные носы. Вечно приходится жертвовать ради дела маленькими невинными удовольствиями.

Хотя сунуть им под задранные носы ректора-волшебника тоже была идея многообещающая.

Не всех получилось предупредить, но Шелдин рассчитывал, что сработает первое волшебное свойство свежей сплетни, и все, кому интересно, явятся посмотреть на нового ректора Высшей Школы Колдовства. Зря, что ли, он взял с тайе Венарски обещание, что она никому-никому не расскажет, что новый ректор — волшебник и назначен в Школу самим Королем? И пусть тайе Венарски дама очень ответственная и безусловно сохранит тайну, ее пес Магний жуткий сплетник, а фамильяры не для того обрели дар речи, чтобы о чем-то промолчать.

Шелдин буквально наизнанку вывернулся, чтобы официально вручить парнишке из дворца бразды правления. А этот неблагодарный баран не оценил! И сбежал! Через окно! И где его теперь искать?

Мысленно похоронив надежду вытащить все-таки подлеца из какого-нибудь шкафа, Шелдин выглянул наружу, вдруг все-таки получится найти гада под окном. Второй этаж административного корпуса по высоте мог дать фору некоторым третьим этажам. Во всем были виновата общая для колдунов страсть к величию. Они строили нецелесообразно высокие башни, в которых, чтобы сменить лампочку, иногда не хватало просто поставить стремянку. Следовало поставить стремянку, на стремянку высокий барный табурет, вытянуться на цыпочки… и хорошо бы ко всему прочему немножко уметь летать вверх, а не только с табурета.

Шелдин неоднократно имел возможность удостовериться, что слишком дорог земле, и летать умеет только вниз, поэтому для работы с иллюминацией старался использовать страховочные тросы. И вообще высоту не очень любил.

В детстве он просил у Боженьки, чтобы изобрели какой-то такой вид акробатических трюков, которые мальчики будут выполнять не под куполом цирка, а где-нибудь на арене. Боженька услышал и надоумил дядюшку на серию трюков с освобождением из запертых сундуков и замкнутых цепей.

Иногда Шелдин даже оказывался ниже арены цирка — когда сундук, в котором его запирали, кидали в воду.

С тех пор Шелдин Боженьку на всякий случай не беспокоил.

Он внимательно осмотрел клумбы под окном на предмет бездыханного тела. Тела не нашел, что было так себе новостью.

«Смотри на мир с оптизимизмом, ну», — подумал он, почему-то скорее голосом Эли, чем своим собственным, — «зато он не помял снежноягодник».

— Зато он не помял снежноягодник, зато он не помял снежноягодник, — пробормотал он себе под нос, — а мог ведь все ветки переломать, а хорошие же ветки, а зря, что ли, Жема их высаживал, ах, как жаль, что он не переломал снежноягодник, и все кости заодно не переломал, ну тогда точно не убежал бы, ах, какая неуда… ну нет, смотри на мир с оптимизмом, смени точку зрения на ситуацию…

Приходилось признать, что убаюкивающая трепотня плохо убаюкивает, когда треплешься сам для себя. Шелдин осекся.

Шаг второй: последовать хоть одному собственному совету.

Он отошел от окна, раскидал ногой строительный мусор на полу, освобождая относительно чистый участок, и решительно встал на руки.

С нового ракурса отлично смотрелся регион под столом. Пустенько, пыльненько, высохший трупик майского жука у ножки, но уютно. Было бы неплохо там поселиться, чтобы укрыться от того позора, который падет на его голову после того, как он продинамит полковена ведьм с новым интересным знакомством.

В кабинет кто-то вошел, и Шелдин в одно движение развернулся к двери передом. Но вставать на ноги не стал, узнал Жему по ботинкам.

— Какие люди и вверх ногами, — воскликнул Жема, — а я вот думаю, зайду, посмотрю, откуда сегодня целый светлый волшебник летал, а тут ты на голове уже стоишь. Мне выйти или ты предпочитаешь при зрителях с ума сходить?

— Какой из тебя зритель, — Шелдин перераспределил вес на одну руку, чтобы второй отмахнуться от поганого некроманта, — ты ж в своих очках света от дня не отличишь. Как ты вообще понял, что я на руках стою?

— Ты пыхтишь, — констатировал Жема.

— Не пыхчу.

— Пыхтишь. Я очень четко тебя слышу. Старый стал, негибкий, и жиром заплываешь, суставы хрустят… — Жема обошел Шелдина по кругу, сел на стул и, судя по звуку, закинул на стол ноги в высоких ботинках. — Ты мне, кстати, обещал подписать бюджет, пока ректор.

— Обещал, — легко согласился Шелдин, — но я уже не ректор. Раньше надо было приходить.

Он оценил площадку и кувыркнулся, чтобы красиво встать на ноги.

Жема пару раз хлопнул в ладоши. Из-за тугих черных перчаток получился скорее скрип, чем аплодисменты.

— И как ты это провернул? Кто же этот счастливец?

Шелдин выглянул в коридор, потом плотно прикрыл дверь. Подхватил из угла тумбочку, поставил напротив стола и уселся на нее, уронив левое плечо вниз.

Спина не должна была наливаться тяжестью, плечи не должны были горбиться, но иногда Шелдину казалось, что старое проклятье тут как тут, вцепилось лапками в ключицы, тянет и разводит лопатки, стискивает грудину… Жема как-то пытался объяснить, что такое чисто анатомически невозможно.

А Шедину все равно казалось.

Особенно в плохие дни.

— Да отдал колечко и дело с концом, — сказал он как можно беззаботнее. — Ну?

— Кому? Насколько ты осознаешь, что если этот парень свалит с территории Школы и Академии, его прихватит кто-то вроде моего папаши?

Возможно, Жема и прищурился. У него был такой голос, который бывает у людей, которые прищурились и подозрительно смотрят.

Но его глаза закрывали черные круглые стекла очков, а на лоб была надвинута черная шляпа с широкими мягкими полями, и Шелдин никак не мог подтвердить свою догадку.

— А почему ты считаешь, что это моя проблема? — спросил Шелдин, — Я сделал все, чтобы он получил пост. Я даже созвал Педсовет. Там планируется рекордное количество участников. Директриса передала через секретаршу, что планирует почтить нас своим присутствием. Я был добр. Я был предусмотрителен. Я делился опытом. Я даже обдумал его кандидатуру.

Шелдин не стал уточнять, что на обдумывание у него была пара минут.

— А парень от такой доброты сиганул в окошко.

Шелдин пожал правым плечом.

— Ну, бывает. Заметь, кстати, он не помял снежноягодник. Сочту за удачное избавление. Никаких материальных трат. Кто бы ни снял потом кольцо с его хладного трупа, сделает это вне зоны моей ответственности, сам придет в этот кабинет и вряд ли попросит меня собирать Педсовет еще раз.

— Тебя перекашивает, Щиц.

— Сними очки и скажи мне это в глаза, Жема.

Они немного помолчали.

— Так ты пришел сказать мне что-то полезное или просто хотел рассказать, как я хорошо выгляжу? — наконец нарушил неловкое молчание Шелдин.

— Ко мне сегодня на практикум пришло трое перевозбужденных учеников. Перед тем, как я отправил их копать штрафные могилы по штуке на каждого, они рассказали, что новый учитель по стихиям зачем-то пошел через Дыру навестить Директрису. А потом и слушок дошел, что у нас новый ректор — волшебник, вот тут меня и осенило. Было бы странно, если бы волшебник от такого счастья не попытался сбежать. Пришел тебя обрадовать. Тебе не придется его нигде представлять. Он и сам подставится.

Жема так откровенно сиял, что Шелдин поморщился, ослепленный его энтузиазмом.

— Куда он подставится? Это же территория Академии. Если Директриса не назначила ему встречу или назначила позже, он ее не увидит. Возможно, забредет на птичий двор или в лес. Или еще в какие-нибудь неприятности. На Ярику наткнется, например…

Шелдин замолчал, задумчиво качнувшись на тумбочке. Вперед. Назад. Ножки царапали деревянный пол мерзкой комнаты в ненавистной административной башне, и это приносило злорадное удовлетворение.

— Щиц, а скажи мне, — Жема снял шляпу, обнажив совершенно голый шишковатый череп, блестящий и гладкий, как бильярдный шар, — если ты так хотел отдать кому-то кольцо, почему не рассмотрел кандидатуры кого-нибудь из преподавательского состава? Почему этот недотепа? Я так понял, он неплохой стихийник, но этого так мало…

— Потому что ты бы не выстоял против папаши, а других таких дураков желающих нет. Все же знают, что твой папаша даже не самая мерзкая из претендующих внешников, — честно ответил Шелдин.

Жема даже слегка возмутился.

— Папаша в первой тройке, я настаиваю! — и добавил уже серьезнее, — А ты бы выстоял?

Шелдин передернул плечами.

— Не-а. Но я и не просил. И отдал сразу, как смог. А за парнишкой стоит Корона и королевский волшебник. Как минимум, его не прирежут сразу, а подумают, как бы так проклясть, чтобы Гарановски не отомстил. И я его прикрою, ну. И ты его прикроешь. И Директриса, если повезет, хотя бы решит не вмешиваться.

Жема прижал локти к бокам, чтобы упереть подбородок на кисти рук. С задранными ногами у кого-нибудь другого это смотрелось бы комично, но Жема даже самые странные позы умел принимать удивительно изящно.

Он вообще был из тех, кто в мире жил с комфортом. Ел от пуза и оставался тощим, как глиста, пил с удовольствием и почти не пьянел, мог в темноте пройти по бурелому и ни разу не напороться на острый сук.

Жему поддерживали духи мертвых. Направляли. Иногда довольно нагло, дергая за локоть, пихая под колени. Духам мертвых не нравилось, когда проводник их воли выглядел по-дурацки, и они окружали его потусторонним сиянием, в котором кто угодно будет выглядеть отчужденно и слегка загадочно. И Жема к этому привык и принимал как должное. Правда, настолько не хотел их видеть, что даже заказал специальные очки, которые таскал, не снимая. Для Жемы главным было, что через них плохо было видно духов. Для людей, в которых он иногда врезался — что через них просто плохо видно, но Жему мало интересовали и проблемы живых людей.

На территориях Академии и Школы действовала М-пентаграмма, поэтому в жару Жема иногда снимал шляпу и поднимал очки на голову, с удовольствием прохаживаясь мимо своего землеройного отряда.

Но не в административном корпусе.

Потому что в административном корпусе жил дух его двоюродного деда. Очень нудный дух.

Жема вообще не любил в этом корпусе появляться. И то, что он вот так просто зашел поболтать, следовало расценивать как большое одолжение… или, Шелдин все-таки ни на минуту не забывал, что Жема все-таки колдун, и не просто колдун, а некромант из древнего рода, — как признак надвигающейся подставы.

Жема ведь мог и помириться с отцом. Или вовсе никогда не ссориться. Просто разработать хитрый план, разыграть эту ссору, чтобы сблизиться с Шелдином на фоне похожих семейных проблем. А потом… А потом как-нибудь его использовать.

Шелдин потер виски.

Ерунда какая-то. Для такого отцу и сыну Фенианне надо было предугадать появление Ярики, ее срыв, то, что именно Шелдин окажется рядом и подберет кольцо… А такой силы прорицатели давно остались только в легендах.

— То есть ты выдвинул пешку в расчете, что ее защищает король?

Шелдин хмыкнул, осознав, что все это время Жема искал красивую аналогию. Аристократические корни приятеля иногда расцветали совершенно неуместным выпендрежем.

— Типа того, ну. Что его хоть кто-то прикрывает. Это у нас с тобой за забор выйди, так жопа голая. А этот парень еще и Талавинне.

— Как Маркарет Талавинне или прямо Талавинне-Талавинне? — подобрался Жема.

— Талавинне-Талавинне. Прям пятый сын, ну. Герцога.

Жема присвистнул.

— Солидно, — сказал он, — ладно, твоя правда. Хорошая идея.

— Что-то она мне разонравилась, — вздохнул Шелдин, — искать его еще.

— Зачем? — удивился Жема, — Ты же сам сказал. Он ищет Директрису, у которой ему не назначено. Значит, Академия приведет его куда угодно, но не к Директрисе.

— В том-то и дело, что куда угодно.

— Это поганое место с поганым бабским характером, — Жема азартно взмахнул руками, — оно обязательно подложит ему свинью.

— Какую еще свинью?

— Ярику, кого еще. Или кого-то из твоих знакомых девчонок. Которые его к тебе и приведут. Спорим?

Щелдин вздохнул.

— Твоими бы устами…

Он потеребил тонкое колечко на среднем пальце. А вдруг Жема прав, а вдруг и правда, и сейчас Эля смотрит на этого барана и понятия не имеет, что с ним делать?

Хотелось просто завалиться к ней в комнату и чаи гонять, а не вот это вот все.

Как будто бы в ответ на его невысказанное желание тонкое серебряное колечко на указательном пальце потеплело. Его и правда звали.

Щелдин бросил взгляд на часы, висевшие над одним из шкафов. Кукушка в них безнадежно тронулась умом, но врали они всегда не больше, чем часа на три, так что время проверить гипотезу Жемы у него было.

— Ладно, — сказал Шелдин, — все равно здесь ничего не высижу. Пойду, проверю.

— Я с тобой! — мигом подхватился Жема, — Хочу посмотреть на этого остолопа.

Он встал и даже сделал пару шагов по направлению к двери, недоуменно оглянувшись через плечо: почему же не идет Шелдин?

— У тебя пары, — Шелдин знал, что бесполезно взывать к чувству долга приятеля, но разбуженный внутренний оптимист все не унимался, — не будешь же ты прогуливать собственную пару?

— А кто меня остановит? — спросил Жема, взмахнул руками, чудом не заехав по гирькам настенных часов, — новый ректор? Ну так я его с тобой поищу, чтобы ему удобнее меня останавливать было.

Шелдин посмотрел на Жему, как на идиота.

Жема, наверное, тоже как-то посмотрел, но под очками было не видно.

Часовая кукушка высунулась из своего гнезда, проинспектировала комнату и многозначительно молчащих друг на друга людей и вынесла свой вердикт:

— Ку-ку.

И поспешила спрятаться от этих психов как можно глубже в часы.

— Именно, — обрадовался неожиданной союзнице Шелдин, — ку-ку. Ты ку-ку, Жема, тебе вообще лучше к новому ректору не подходить.

— Это почему? Ты же звал меня на педсовет.

— Это другое, Жема. Там тебя окружала бы прорва других колдунов и ведьм, все как на ладони.

Жема сделал обиженное лицо.

— Ты мне что, не доверяешь? — выдохнул он с таким праведным возмущением, что Шелдин даже подумал, а не возродить ли ему студенческий театр и не поставить Жему режиссером за все хорошее.

Упущенные возможности все множились и множились. Шелдин подумал, что на нового ректора определенно стоит обрести влияние.

— Нет, не доверяю, — ответил он, — мы же оба колдуны. Ты некромант, я иллюзионист, и мы оба не дураки. — он махнул рукой, — Пойдем уже, ладно. Ты ж не отвяжешься.

Лучше уж Бедин встретится с Жемой у Шелдина на глазах. Авось Жема постесняется прямо при нем воплощать свои коварные планы.

Хотя, конечно, мысль о том, что Жема кого-то в этой жизни может постесняться тоже принадлежала внутреннему оптимисту.

Пока они с Жемой молча спускались по лестнице и шли к дыре мимо облетающей сирени, Шелдин снова подумал о сцене, которую можно было бы устроить, так, для всеобщего развлечения, и вдруг ярко представил себя кукловодом, который дергает столичного лопушка за ниточки откуда-то из теней, и лопушок покорно открывает театры, подписывает бюджет на новые лопаты и расходники для зелий... Картинке чего-то не хватало, Шелдин недовольно поморщился. Да. Именно. На костюме тайного манипулятора нет места блесткам. А Шелдин не любил занятия, в которые нельзя было добавить блеска.

Если уж рискуешь разбиться в лепешку об жизненные обстоятельства, так хоть в блестящем трико.

Шелдин давно не носил блестящего трико, но в трудные моменты ему нравилось представлять себя в сценическом костюме: гораздо эффективнее, чем представлять аудиторию голой, потому что когда представляешь аудиторию голой, сразу вопрос, а зачем на тебя вообще смотрит столько голых людей? Фу, пакость какая! Нет уж, лучше носить метафизические блестки.

Путь их был на удивление легок и приятен: не разразилась гроза, не били молнии, не случилось очередного нашествия ползучих гадов или ядовитых пауков, которого Шелдин как раз ожидал: не иначе как последняя-распоследняя-четвертая-а-пятая-точно-комиссионная пересдача Зелий у второго курса ведьм наконец-то прошла гладко.

И всё-таки у Дыры Шелдин замедлил шаг.

— Ты чего? — удивился Жема, — Собственную иллюзию потерял? Кстати, все хотел спросить, что она у тебя жрет?

— А что, поставил чего?

Жема хмыкнул.

— Обижаешь. Если уж играть, то во владельца тотализатора. — он потер большим пальцем об указательный, — кто принимает ставки, тот и выигрывает.

Шелдин неопределенно дернул плечом, сделал вид, что осматривает поддельное дерево.

В палец впилась вошла иллюзорная заноза. Шелдин отдернул руку, сжал палец: боль-то была вполне неиллюзорная.

Короче, защита от лапанья тоже отлично работала. Шедевр.

— Это отражение, — честно признался он, — увеличенное. Я поставил линзу, рассчитал расстояние и вуаля: настоящая иллюзия гораздо меньше и ей вполне хватает пары заряженных колец на месяц.

Шелдин по праву гордился своей работой. Но одновременно хотелось залезть на то дерево, где он спрятал самодельный артефакт, — фанерную коробку с вырезанной дыркой, — и разломать эту дрянь ко всем демонам Холодного Ада.

Потому что именно туда отправился старый ректор. И Шелдин косвенно был в этом виноват. Надо было остановить Ярику. Надо было понимать, на что она способна. Возможно, подставиться под проклятье до того, как Ярика попыталась его защитить. У Шелдина есть Эля, Элины поцелуи волшебные. Не переломился бы, дополз.

Заодно отличный был бы повод помириться.

Несмотря на то, что этот старик когда-то без колебаний сдал Шелдина в услужение Директрисе и оставил там на несколько не самых приятных лет, смерти его все равно почему-то радоваться не получалось. Шелдин чувствовал себя последним сопляком, когда стоял, как дурак, перед собственной иллюзией, не в силах снова шагнуть через Дыру.

Почему он так уперся-то? Ну заделал бы. Все равно кто-нибудь сделал бы новую.

Ректор был бы жив.

Все шло бы своим чередом.

— Ты чего? — спросил Жема, — поломалось?

— Нет.

— Лицо у тебя, как у моего клиента, — Жема вздохнул, — точно не надо прогнать пару мертвяков для надёжности? А то ты ж теперь не ректор, за неудачные эксперименты на территории ответственности не несешь…

— Если б ты проходил через оригинал, то ты бы не прошел целиком, а мертвяки — вполне, — рассеянно заметил Шелдин и шагнул в забор, поморщившись от легкого покалывания в пальцах рук и ног. — Твое счастье, что это проекция. Изображение без контура безвредно.

Шелдин немного лукавил, иллюзия издалека узнала хозяина в точке фокуса и хапнула немного энергии вместо приветственных объятий.

Подзарядить, конечно, не помешает, но нормально.

— Где ты вообще научился всей этой возне с линзами? — спросил Жема, возникая из забора.

Интересное зрелище, Шелдин никогда раньше особо не вглядывался. По легендам, колдуны прошлого умели ходить сквозь стены, наверное, так это и выглядело — сначала рука и нога, потом насмешливое лицо.

Вот вроде как бы давно Жему Шелдин ни знал, а все равно волей-неволей ждал подвоха. Что-то было в нём такое, лукавое, чуждое, холодное, как будто затесался в роду какой змей.

И все равно — так и тянет на откровенность. Какой может выйти вред, если рассказать, как было?

— Одно время ставил зеркала для тайе Онни. Готовил для демонстраций, потом, когда поняла, что не тупой, проверял лабораторки, когда у нее голова болела. А голова у нее болит каждый раз, когда ей лень — то есть почти всегда. Она старшие курсы по оптике иллюзий не сильно гоняет, но базу дает неплохую. Хочешь — послушай, это открытый курс лекций, начинает обычно осенью. А потом мне скучно было, практиковать я тогда не мог, а рисовать все эти линзы и лучи как-то очень успокаивало.

Шелдин вспомнил, как рисовал пальцами линии на пыльном стекле, а потом стирал пыль тремя видами тряпок.

Нейе Горлица, теплого ей ада, лучше всего владела прикладными видами бытовой магии: это когда ты правильно чистишь, оттираешь пятна и стираешь, добавляя нужные вещества.

И ей тоже частенько требовался сильный парень, перетащить стулья, стол и кафедру и отдраить какой-нибудь особенно заляпанный кабинет. Если бы Шелдин не рисовал немножко, и не занимал свой ум теоретическими выкладками, пока натирал полы воском, рано или поздно начал бы хихикать.

Как нейе Горлица в ее последние месяцы…

— Как будто я что-то пойму, — Жема хмыкнул, — мне все эти расчетные штучки не по сердцу. Я чистый практик.

Шелдин снова дернул плечом.

— Было бы предложено.

Посмотрел на солнце: высоковато, осталось не так много времени.

Не сговариваясь, оба ускорили шаг.

Жема оказался прав, когда говорил, что Бедин Академии не понравится, и она сдаст его, тепленького: Шелдин нашел Бедина на скамье около женского общежития. Рядом стоял очень злой Нойн, которого Шелдин вообще-то отправлял повидаться с Ярикой, и теперь по общей диспозиции и полнейшему отсутствию Ярики в зоне видимости легко сделал вывод, что встреча не задалась.

По легкой зеленце, пробивавшейся на скуле Бедина через нашлепку целительного заклинания, Шелдин сделал еще один вывод: встреча Нойна с новым ректором Высшей Школы не задалась тоже.

По интересной конфигурации заклинания, больше подходящей для крупных собак с вытянутой мордой и маленьких пони, Шелдин сделал третий вывод: есть некоторая вероятность, что хотя бы с Бонни Бедин сумел поладить.

Если бы этот баран обидел Бонни, Шелдин уже свинчивал с него кольцо вместе с пальцем. А так решил вежливо поздороваться:

— Ну доброго тебе дня, беглое ты чуепушило.

Жема подавился смешком.

Даже Нойн бросил удивленный взгляд.

— Да ты сам такой. На меня свои проблемы сбросил, так благодетеля не лепи из себя, а то еще сильнее перекосит, — неожиданно агрессивно откликнулся Бедин и тут же испуганно захлопнул рот.

Не потому, что испугался, что его будут бить — вспышки своей испугался.

Сидел точь-в-точь какой первак после драки, надутый и растерянный. Шелдину бы даже стало его жалко, если б этот лопух не был его ровесником, и если б Шелдин не знал точно, что пока он, ведьмин раб по кличке Щиц, носился горбатым и стирал ведьмам панталоны, этот гад жрал с золота и спал на лебяжьем пуху.

Шелдин картинно поднял левую руку и растопырил пальцы, копируя Элю, которая так любовалась на новые ноготочки. Кольцо на указательном пальце порыжело и рассыпалось. Отработало случайное проклятье. Шелдин стряхнул остатки ржи с фаланги и сунул руки в карманы.

— Не сегодня, — Шелдин кивнул Нойну, — помоги дотащить нэя ректора до башни Директрисы. Ему как раз назначено.

Они подхватили нэя ректора под локти с двух сторон. Нэй ректор попытался упираться в землю ногами. Шелдин с Нойном чуть приподняли придурка, чтобы не портил газон.

— Будешь коряжиться, — откоментировал Жема, — они ж понесут на руках, как принцессу.

— Щас, — пропыхтел Шелдин, — за шкирняк, как котенка.

Нойн смерил его уже вторым удивленным взглядом.

— А как технически?.. — спросил он, — Вы ж почти одного роста?..

— А я не сказал, что я понесу. Ты понесешь.

Нойн удовлетворенно кивнул.

— А, ну да, это я могу.

Откуда-то сверху захихикали прилипшие к окнам зрительницы. Шелдин различил среди десятка смешков Элин смех, и злость куда-то подевалась, осталась только усталость и невероятное желание подняться к ней в комнату и как следует помириться.

Он даже перестал так сильно сжимать Бединово предплечье: а пропади он вообще пропадом, Шелдин уже передал ему обязанности, может же бросить и не возиться, сразу столько появится свободного времени!

Не хочет и пусть его, у Шелдина свои дела есть...

Но за мгновение до того, как Шелдин окончательно махнул рукой на всю эту гнилую затею и пошел спрашивать у Эли, не нужен ли ее отцу случайно приказчик для какой захудалой лавки, Бедин вздохнул, и как-то весь расслабился, как шарик спустило. Обмяк, поник плечами, зашагал, куда ведут.

Не иначе как втроем у поганых колдунов сопровождение получалось куда убедительнее.