Какой из меня герой? Том 1.

Глава 1. Чужое утро

Первым делом я почувствовал запах, и он был не мой. Пахло нагретой солнцем пылью, дешёвым стиральным порошком с ароматом «горной свежести», который к горам имел примерно такое же отношение, как я к балету, и откуда-то из-за стены тянуло подгоревшим маслом. Я лежал на спине и смотрел в потолок. По нему от угла к люстре тянулась тонкая трещина, похожая на реку на старой карте, и я минуты две тупо её разглядывал, пытаясь понять, почему она мне незнакома. Люстра тоже была незнакомая: три пластиковых плафона под стекло, один с отбитым краем, в другом лежала дохлая муха. Себе я бы такую люстру не повесил ни за что. По крайней мере, мне так казалось, и это «казалось» мне сразу не понравилось.

— Так, — сказал я вслух и тут же осёкся, потому что голос прозвучал неправильно. Он был выше, чем надо, с какой-то юношеской хрипотцой, будто говорил пацан, у которого голос сломался пару лет назад и ещё толком не устоялся. Я откашлялся, хотя дело было явно не в горле, и попробовал снова, уже тише: — Спокойно. Без паники. Где я, блин, нахожусь?

Я сел, и тело отозвалось странной лёгкостью, какая бывает во сне, когда прыгаешь и зависаешь в воздухе на полсекунды дольше, чем положено. Под ладонями скрипнул продавленный диван, накрытый простынёй в мелкий синий цветочек, который явно никто никогда не выбирал специально. Я опустил взгляд и увидел свои руки. Точнее, руки, которые шевелились, когда я этого хотел, и поэтому, видимо, были моими. Худые предплечья, выпирающие косточки на запястьях, длинные пальцы с обгрызенными до мяса ногтями. Из-под растянутых серых шорт торчали коленки, острые, как у кузнечика. Я медленно сжал кулак и разжал его, и рука послушалась без малейшей задержки, как самая обычная рука. Вот это и пугало больше всего.

Комната была маленькая, узкая, как пенал, метров восемь от силы. Окно закрывал тюль, пожелтевший у края, и сквозь него било утреннее летнее солнце, в луче которого лениво висела пыль. У окна стоял письменный стол с облезлым лаком, на нём ноутбук, обклеенный наклейками, телефон на зарядке с треснувшим по углу экраном и стопка учебников, перетянутых бечёвкой, как макулатура. Судя по бечёвке, с учёбой тут покончили и радовались этому от души. Возле двери стоял шкаф с зеркалом на створке, а над столом висел плакат: мужик в тёмно-синем, почти броневом костюме стоял спиной к зрителю на фоне неба, которое выглядело так, будто его кто-то разорвал пополам, и из разрыва сочился грязный фиолетовый свет. Внизу белыми буквами шла надпись: «Мы стоим у края, чтобы ты спал спокойно». Ни названия фильма, ни актёров я не узнал. Какой-то супергеройский боевик, решил я, наверное, из тех, которые я пропустил. Хотя я вроде бы не пропускал ни одного, и уж такой плакат точно запомнил бы.

Я встал и сразу понял, что стою как-то не так, ниже, чем привык. Пол качнулся под ногами не физически, а в голове, как бывает, когда спускаешься по лестнице в темноте и ставишь ногу на ступеньку, которой нет. Я подошёл к шкафу, дёрнул створку, чтобы зеркало поймало свет, и уставился в него.

Из зеркала на меня смотрел пацан. Худой, почти тощий, из тех, про кого в школе говорят «дрыщ» и не особо стесняются. Среднего роста, узкие плечи, на ключицах можно было бы гадать по косточкам. Чёрные волосы торчали со сна во все стороны, как у ежа, которого долго гладили против шерсти. Лицо бледное, совсем молодое, с гладким подбородком, на котором не было даже намёка на щетину, и с ярко-голубыми глазами, которые сейчас были распахнуты и испуганы. Я поднял руку, и пацан в зеркале поднял руку. Я потрогал щёку, и он потрогал свою. Кожа под пальцами была мягкая, чужая, без привычной колючести. На рёбрах слева, чуть ниже подмышки, желтел отцветающий синяк размером с ладонь, неровный, будто кто-то ударил туда не кулаком, а носком ботинка. Мне это не понравилось сильнее, чем всё остальное.

— Нет, — сказал я своему отражению тоном человека, которому принесли не тот заказ. — Нет, это не я. Это вообще, мать его, не я.

Я знал это твёрдо, как знаешь собственный номер телефона, ещё не успев его вспомнить. Мне было под тридцать, точно больше, чем этому мальчику, намного больше. Я был крупнее, тяжелее, у меня была короткая бородка, которую я вечно забывал подровнять. Эту деталь я помнил почему-то очень ясно: как проводишь ладонью по подбородку и чувствуешь жёсткий ворс. А дальше я полез за следующей мыслью, за самой простой, за своим именем, и нащупал пустоту. Там, где должно было быть имя, не было ничего: ни звука, ни буквы, ни того ощущения, когда слово вертится на языке. Просто гладкое место, как на стене, откуда сняли картину и даже гвоздя не оставили.

Я прислонился лбом к прохладному стеклу зеркала и начал перебирать, что я вообще помню, как роются в карманах в поисках ключей. Помнил я много, и это было самое дурацкое. Как жарить яичницу, чтобы желток остался жидким. Сюжеты фильмов, которые пересматривал по десятку раз. Игры, в которые залипал ночами до утра. Что такое ипотека и почему её стоит бояться. Как выглядит метро в час пик. А своё лицо целиком я не помнил, только отдельные пятна: бородку, какую-то куртку, чью-то руку на плече. Лиц родителей тоже не было. Даже не так: было ощущение, что они были, а лиц не было, будто кто-то аккуратно вырезал из моей жизни всё, что делало её моей, и оставил только общий фон, одинаковый для миллиона людей.

А потом из этой каши всплыло кое-что ещё, и меня пробрало холодом, несмотря на жару. Картинки не было, было ощущение, резкое и окончательное, как будто на полуслове выдернули шнур из розетки. Не боль, не свет в конце тоннеля, не ангелы с арфами, а просто щелчок, и за ним ничего. И вместе с этим пришла уверенность, от которой у меня вспотели ладони: я умер. Как это случилось, я не знал. Может, авария, может, сердце, может, поскользнулся в ванной, как последний идиот. Но я умер, это я знал так же точно, как то, что пацан в зеркале — не я.

— Охренеть, — сказал я тихо и отлип от зеркала. — Значит, переродился, что ли? Реинкарнация, все дела?

Звучало это как бред, но другой версии у меня пока не было. Только в книжках и аниме, которые я когда-то читал и смотрел, это обычно работало иначе: ты рождаешься младенцем, орёшь, пускаешь пузыри и лет десять качаешь магию в пелёнках. А тут меня засунули в готового парня, взрослого или почти взрослого. Я снова глянул в зеркало, прикидывая. Лет семнадцать, может, восемнадцать. Точно не двадцать, в двадцать уже так не выглядят. И тут до меня дошла следующая мысль, от которой стало совсем мерзко. Если я в его теле, то где он сам? Этот тощий парень с синяком на рёбрах, со своей трещиной на потолке и учебниками в бечёвке. Он умер, и я занял освободившееся место, как квартиру после жильца? Или он где-то здесь, внутри, сидит и смотрит на меня так же, как я смотрю в зеркало? Я даже прислушался к себе, как дурак, но внутри была только моя собственная паника, одна штука, без соседей.

Была и третья версия, самая логичная и самая неприятная. Может, никакой я не тридцатилетний мужик. Может, я и есть этот пацан, просто у меня поехала крыша: ударился головой, перенервничал, насмотрелся всякого, и теперь мозг рисует мне прошлую жизнь, которой не было. В таком случае удивляться нечему, что я не помню своего имени, потому что никакого «своего» имени там никогда и не было. Я представил, как объясняю это врачу: «Понимаете, доктор, я на самом деле почти тридцатилетний мужик с бородой, только имени своего не помню, и вообще, кажется, умер». И сам понял, что после такой фразы из кабинета я бы вышел с направлением и в рубашке с очень длинными рукавами. Я на всякий случай ущипнул себя за руку, сильно, до красного пятна. Было больно. Я не проснулся. Потолок с трещиной остался на месте.

В дверь постучали, два коротких удара костяшками, и я чуть не подпрыгнул.

— Элай, ты живой там? — голос был девичий, недовольный и очень бытовой: этот вопрос ей явно приходилось задавать не в первый раз. — Ты уже минут десять сам с собой бубнишь. Если ты опять ночью смотрел какую-то хрень, так и скажи, я хоть посмеюсь.

«Элай», — повторил я про себя и медленно выдохнул. Значит, вот как его зовут. Как меня теперь зовут, поправил я себя, и от этой поправки стало совсем не по себе. Имя было непривычное и в то же время легло на язык удивительно ровно, будто я его уже где-то слышал. Я не успел ни ответить, ни решить, стоит ли отвечать вообще, потому что дверь приоткрылась без всякого разрешения. Видимо, в этом доме разрешения не спрашивали.

На пороге стояла девушка примерно моих лет, то есть его лет, и с первого взгляда было понятно, что мы родня. Те же чёрные волосы, только у неё они были собраны в небрежный пучок, из которого торчал карандаш. Тот же разрез глаз, только глаза у неё были серо-голубые, внимательные и цепкие, с таким взглядом, каким бухгалтер смотрит на подозрительный чек. Она была красивая, и я отметил это как-то отстранённо, как отмечаешь погоду за окном. Тонкое лицо, прямой нос, упрямый подбородок. На ней была растянутая футболка на пару размеров больше, явно донашиваемая, и домашние шорты. В руке она держала кружку с отколотой ручкой, от которой пахло дешёвым растворимым кофе. Мне сразу стало ясно, что в этой квартире ничего не выбрасывают, пока оно окончательно не развалится.

— Тише только, — сказала она, понизив голос и кивнув куда-то в сторону коридора. — Мама с ночной смены пришла, спит. Если разбудишь, я тебя сама придушу, и мне ничего не будет, у меня смягчающие обстоятельства.

Она сделала глоток, посмотрела на меня поверх кружки, и выражение её лица начало медленно меняться. Сначала в нём было обычное утреннее раздражение, потом она прищурилась, а потом её взгляд опустился на мои рёбра, на жёлтое пятно синяка, и что-то в её лице на мгновение дрогнуло. Губы сжались, пальцы крепче обхватили кружку, будто ей вдруг стало холодно посреди летней жары. Длилось это, может, секунду, а потом она снова надела прежнее выражение, как надевают куртку перед выходом на улицу.

— Ты чего так на себя в зеркало пялишься? — спросила она, приподняв бровь. — Как будто впервые видишь. Если любуешься, то зря, красивее ты за ночь не стал. — Она помолчала и добавила уже другим тоном, резче и тише: — Это тебя опять те уроды возле остановки? Ты же говорил, что всё, что они отстали.

Я стоял перед зеркалом полуголый, в чужих шортах и в чужом теле, смотрел на свою сестру, о которой ещё пять минут назад понятия не имел, и отчётливо понимал, что любое слово, которое я сейчас скажу, может оказаться неправильным. Я не знал, какие уроды, какая остановка и что именно говорил ей этот Элай. Я не знал, как её зовут, и это было, пожалуй, хуже всего.

— И ещё, — продолжила она, не дождавшись ответа, и глянула на часы в телефоне. — У меня в час сверка документов в академии, мне нужен ноутбук, мой опять виснет. Так что если ты на нём что-то стрёмное смотрел, у тебя пять минут, чтобы почистить историю. — Она замолчала, и её взгляд снова стал цепким и изучающим. — Элай. Ты вообще меня слышишь? Ты какой-то... странный.

— Да слышу я, слышу, — сказал я и отвернулся от зеркала, потому что стоять спиной к человеку, который с тобой разговаривает, было уже совсем странно. Я почесал затылок, и пальцы наткнулись на небольшую шишку чуть выше шеи, болезненную на ощупь. Вот это было удачно, хотя слово «удачно» тут звучало довольно цинично. — Слушай, меня вчера, похоже, неслабо приложили. Башкой, кажется, обо что-то. И сейчас там какая-то каша. Я проснулся и минут десять вообще не мог понять, где нахожусь. Ну, в смысле, комната знакомая вроде, а вроде и нет. Путаюсь в простых вещах.

Врал я плохо, зато почти не врал, и, наверное, поэтому прозвучало убедительно. Я ждал, что она фыркнет, скажет что-нибудь вроде «ты и до этого путался», но она не фыркнула. Она поставила кружку на край стола, прямо на стопку учебников, и шагнула ко мне так быстро, что я невольно отшатнулся. Пальцы у неё были холодные, несмотря на жару и горячую кружку, которую она только что держала, — видимо, от нервов. Она бесцеремонно развернула мою голову, нащупала шишку, и я зашипел сквозь зубы.

— Ты идиот? — сказала она тихо и зло, но злость была какая-то не такая, неправильная, с дрожью где-то внутри. — Тебе по голове дали, а ты молчишь и спать ложишься? Ты вообще знаешь, что при сотрясении... Посмотри на меня. Нет, на меня, а не в потолок.

Она взяла моё лицо за подбородок, как берут котёнка, чтобы осмотреть ему глаза, и уставилась мне в зрачки с таким серьёзным видом, будто действительно что-то в этом понимала. Мне было одновременно неловко, смешно и немного стыдно, потому что сотрясения у меня, скорее всего, не было, а была проблема куда посерьёзнее, о которой врачи писать ещё не научились. Вблизи я заметил, что у неё под глазами тени, а на нижней губе засохшая трещинка, будто она её часто кусает. Так бывает у людей, которые много переживают и мало кому об этом рассказывают.

— Тошнит? — спросила она.

— Нет.

— Голова кружится?

— Немного, — соврал я, потому что утро у меня действительно выдалось головокружительное, хотя и не в медицинском смысле.

— Зашибись, — сказала она и отпустила мой подбородок. Секунду она стояла молча, закусив ту самую губу, а потом развернулась к двери. — Я маму бужу.

— Стой, погоди, не надо, она же спит после смены, — начал я, и сам удивился, как естественно у меня вылетело это «она», словно я знал эту женщину всю жизнь. Но сестра уже была в коридоре, и по коридору зашлёпали её босые пятки. Я остался стоять посреди комнаты в чужих шортах и с чужой шишкой на затылке и подумал, что если я сейчас познакомлюсь с матерью этого тела, будучи без футболки, то это будет совсем уж хреновое начало. Я огляделся, увидел на спинке стула мятую чёрную футболку с полустёршимся принтом и натянул её. Пахла она им, то есть мной, то есть этим телом: немного потом, немного тем же стиральным порошком, и от этой мысли мне снова стало как-то зябко.

Из коридора донеслись приглушённые голоса, скрип двери и сонное, хриплое «что? кто?». Потом торопливые шаги, и в дверном проёме появилась женщина. Первое, что я подумал, было глупое и совершенно неуместное «ничего себе». Ей было, наверное, около сорока, но выглядела она моложе, даже сейчас, когда её только что выдернули из сна после ночной смены. Такие же чёрные волосы, как у нас обоих, только длинные, спутанные, наспех собранные рукой в хвост. Тонкие черты лица, красивые, но чуть обострённые усталостью, как у человека, который давно не высыпается и привык к этому. Под глазами залегли тени темнее, чем у сестры. На ней был выцветший халат, накинутый поверх футболки, а на запястье я заметил полоску от резинки, которую носят на смене, чтобы не терять. Она посмотрела на меня, и в её взгляде не было ни раздражения, ни упрёка, только испуг, который она изо всех сил старалась спрятать за деловитостью.

— Ну-ка, иди сюда, к окну, — сказала она мягко, но таким тоном, которым спорить было бесполезно. — Мира говорит, тебе вчера по голове досталось.

«Мира», — отметил я про себя и чуть не выдохнул с облегчением. Одной проблемой меньше. Сестру зовут Мира. Я послушно подошёл к окну, и женщина развернула меня к свету умелыми, уверенными движениями, совсем не так, как сестра. Она проверила шишку двумя пальцами, коротко нахмурилась, потом прикрыла мне ладонью один глаз, убрала, прикрыла другой, следя за зрачками. Попросила проследить взглядом за пальцем, влево, вправо, вверх. Я следил, стараясь не косить от волнения. Судя по тому, как она это делала, она работала где-то в больнице, медсестрой или кем-то вроде того, и делала это сотни раз. Мира стояла в дверях, скрестив руки на груди, и не сводила с нас глаз.

— Зрачки нормальные, реагируют, — сказала мать скорее себе, чем нам, и чуть-чуть расслабилась в плечах. Потом посмотрела мне прямо в глаза. — Ты говоришь, путаешься. В чём путаешься? Давай проверим. Какое сегодня число?

Вот тут я и понял, что сам себе вырыл яму, причём довольно глубокую. Какое число? Лето, это я знал, по жаре и по солнцу. Больше ничего.

— Лето, — сказал я честно, и уголок губ у Миры дёрнулся, но она промолчала.

— А точнее?

— А точнее не помню, — сказал я и развёл руками, чувствуя себя студентом на экзамене, который выучил только один билет, и тот не свой.

Мать помолчала. Её пальцы, лежавшие у меня на плече, чуть сжались.

— Хорошо, — сказала она медленно. — А как меня зовут?

— Мама, — сказал я. Это был единственный ответ, за который я мог поручиться головой, и прозвучал он, по-моему, вполне уверенно.

Мира не выдержала и коротко, нервно хмыкнула в кулак, но мать даже не улыбнулась. Она смотрела на меня внимательно, долго, и мне казалось, что она видит что-то, чего я сам про себя не вижу. От этого взгляда хотелось отвернуться.

— По имени, Элай.

Я открыл рот и закрыл его. В голове было всё то же гладкое пустое место, как с моим собственным именем. Я смотрел на эту красивую, уставшую женщину, которая сейчас по-настоящему, до побелевших костяшек, за меня боялась, и не мог назвать даже её имени. А она-то думала, что я её сын, и в каком-то смысле я действительно им был, в самом дурацком и неправильном смысле. От этого стало так гадко, что захотелось сесть прямо на пол.

— Не помню, — сказал я тихо. — Извини.

Несколько секунд никто ничего не говорил. Где-то за окном прогрохотал грузовик, звякнули стёкла в раме. Мать медленно убрала руку с моего плеча и выпрямилась, и я увидел, как она собирает себя по кусочкам, прямо у меня на глазах, как люди, которые давно привыкли, что паниковать им нельзя, потому что больше некому.

— Так, — сказала она ровно. — Значит, к врачу. Сегодня же. Мира, достань мою сумку, там полис.

— Мам, по полису к неврологу запись на три недели вперёд, я в прошлом месяце узнавала, когда у тебя спина была, — сказала Мира, не двигаясь с места. Голос у неё был ровный, но руки, скрещённые на груди, вцепились в собственные локти. — Только платно, если сегодня.

— Значит, платно.

— Мам, — сказала Мира уже тише и с каким-то упрямым отчаянием. — Платно — это из конверта. Из того самого конверта.

Мать посмотрела на неё, и между ними случился какой-то короткий, безмолвный разговор, в котором я ничего не понял, кроме того, что про конверт знали все, кроме меня, и что конверт этот был очень важным. Скорее всего, там лежали деньги, которые копили давно и на что-то конкретное, и с которыми было жалко расставаться. И я был почти уверен, что копили их для Миры, потому что у неё сегодня была «сверка документов в академии», а я понятия не имел, что за академия и сколько она стоит.

— Мира, — сказала мать тихо. — Это голова. С головой не шутят.

— Я знаю, что это голова! — Мира вспыхнула, на секунду повысила голос, тут же осеклась и продолжила сдавленным шёпотом. — Я просто... Ладно. Ладно, я поняла. Я просто скажу в академии, что общежитие мне пока не нужно, буду ездить отсюда, два часа в одну сторону, ничего страшного, многие так ездят. — Она со злостью воткнула карандаш поглубже в пучок, отвела взгляд и добавила уже совсем другим, горьким и язвительным тоном: — Хорошо хоть, это не пробуждение у него на восемнадцатом году, а то вообще разорились бы на проверках.

— Мира, — сказала мать.

— Что «Мира»? Я шучу.

Шутка, судя по всему, была так себе, потому что мать посмотрела на неё с укором, а сама Мира тут же пожалела о сказанном: это было видно по тому, как она сразу замолчала и уставилась в пол. Я не понял ровным счётом ничего. Какое пробуждение, какие проверки? Звучало это как какой-то местный сленг, и я решил, что лучше не спрашивать, пока меня окончательно не записали в сумасшедшие. Только взгляд сам собой съехал на плакат над столом: мужик в броне, разорванное небо, грязный фиолетовый свет из разрыва. В голове мелькнула мысль настолько идиотская, что я отогнал её, как муху, пока она не устроилась на постоянное жительство рядом с той, дохлой, в люстре. Зато я очень хорошо понял другое. Из-за моего вранья про ушибленную голову эта семья сейчас собиралась отдать деньги, которые, судя по всему, копила очень долго, и сестра этого парня прямо сейчас хоронила какое-то своё маленькое общежитие, про которое, может быть, мечтала целый год.

Самое мерзкое было то, что голова у меня действительно была не в порядке. Только вот ни один невролог мне с этим не поможет, а конверт после похода к нему опустеет. И решать, что с этим делать, надо было прямо сейчас, потому что мать уже повернулась к двери, чтобы идти за сумкой.

Глава 2. Пустышка

— Мам, стой, — сказал я, и получилось резче, чем я хотел. Она обернулась уже в дверях, держась за косяк, и я на секунду замялся, подбирая слова, потому что слово «мам» во рту ощущалось как новая пломба: вроде на месте, а язык всё равно трогает. — Не надо никакого конверта. Серьёзно. Я не сдохну.

— Элай, ты не помнишь, как меня зовут, — сказала она очень спокойно, и от этого спокойствия было хуже, чем если бы она кричала.

— Я много чего сейчас не помню, — ответил я и отлепился от подоконника, чтобы не стоять перед ней, как провинившийся школьник под лампой. Я понимал, что спорить с медиком о медицине — затея тупая, поэтому надо было спорить о другом. — Но я нормально соображаю, вижу нормально, меня не тошнит, я не падаю. Ты же сама сейчас зрачки смотрела, сама сказала, что всё нормально. Давай так: я сегодня лежу дома, никуда не хожу, пью воду, сплю. Если к вечеру хуже или завтра я всё ещё туплю — тогда пойдём, и я слова не скажу, хоть из конверта, хоть откуда. Но сегодня этот конверт никто не трогает.

Я выдал это на одном дыхании, и только договорив, понял, что голос у меня был не пацанский. То есть голос-то был его, ломкий и высоковатый, но интонация была моя, взрослая. Так разговаривают, когда решение уже принято и обсуждается только, как его выполнить. Мира это тоже услышала. Она подняла на меня глаза от пола, и во взгляде у неё было что-то новое, настороженное, будто брат вдруг заговорил на иностранном языке, который она, к своему удивлению, понимает.

Мать молчала долго. Я видел, как в ней сражаются две вещи: страх за сына, который требовал тащить меня к врачу немедленно, и простая арифметика, которую ей, судя по всему, годами вбивала жизнь. Пальцы её машинально теребили резинку на запястье. Наконец она устало выдохнула и потёрла переносицу.

— Ретроградная амнезия после ушиба бывает, — сказала она, больше себе, чем нам. — Часто проходит за сутки-двое. Часто. Не всегда. — Она подняла на меня глаза, и в них было такое строгое, такое усталое упрямство, что я сразу понял, от кого у Миры этот взгляд. — Значит, так. Сегодня ты из квартиры ни ногой. Я буду заглядывать каждые пару часов и будить тебя, если уснёшь, ты будешь отвечать на мои дурацкие вопросы и не ныть. Начнёт болеть голова сильнее, тошнить, двоиться в глазах — сразу говоришь мне, сразу, а не через час. А завтра утром, если ты всё ещё будешь смотреть на меня как на чужую тётку, мы идём к врачу, и меня не волнует, что ты там думаешь про конверт. Договорились?

— Договорились, — сказал я.

Она кивнула, но не ушла. Постояла, глядя на меня, потом вдруг шагнула ближе и положила ладонь мне на щёку, тёплую, сухую, с шершавыми пальцами, какие бывают у людей, которые много работают руками и часто их моют. Жест был привычный, обыденный: она наверняка делала это тысячу раз, пока этот мальчик рос.

— Нора, — сказала она тихо, с кривой, невесёлой полуулыбкой. — Меня зовут Нора. Запомни, пожалуйста. Второй раз будет обидно.

Мне бы полагалось отстраниться. Я был почти тридцатилетним мужиком, и чужая женщина гладила меня по щеке, как маленького, это было неловко и нелепо, и первым порывом было мягко убрать её руку и буркнуть что-нибудь вроде «мам, ну хватит». Я даже начал поднимать руку. А потом где-то в глубине, в той части памяти, где лежали не лица и не имена, а просто ощущения, шевельнулось что-то старое и очень тихое. Пустая квартира, в которой слишком много места. Запах хвои и чужих духов на каких-то похоронах, я не помнил чьих, но помнил, что стоял там уже взрослым и что это было не в первый раз. Телефон, в котором не осталось номера, по которому можно позвонить просто так, без повода. Братьев и сестёр у меня не было, в этом я почему-то был уверен так же твёрдо, как в том, что умер. В той жизни я давно уже был один и давно к этому привык, настолько, что перестал замечать. А сейчас передо мной стояла женщина, которая перепугалась за меня до белых костяшек и готова была отдать последние деньги. И в дверях стояла девчонка, которая пять минут назад собиралась меня придушить, а потом первой бросилась проверять мне зрачки. Я опустил руку, так и не убрав её ладонь.

— Нора, — повторил я. — Запомнил.

Внутри у меня что-то встало на место, не щёлкнуло громко, а тихо, как встаёт на место вывихнутый палец, когда его правят. Я не знал, почему я здесь, что случилось с тем пацаном и что будет дальше. Но одно я понял прямо сейчас, стоя в этой тесной комнате с трещиной на потолке. Эти две женщины теперь были мои, как бы дико это ни звучало. Моя семья, пусть даже доставшаяся по какому-то космическому недоразумению. И позволять кому-то бить этого мальчика, то есть меня, пока они тут считают деньги в конверте, я не собирался. Мне это очень не нравилось, и чем дольше я об этом думал, тем меньше нравилось.

— Всё, иди спать, — сказал я, осторожно снимая её руку со своей щеки и легонько сжимая пальцы, прежде чем отпустить. — Ты же после смены, у тебя глаза слипаются. Я правда в порядке.

— «В порядке» он, — фыркнула Мира от двери, но вышло у неё не зло, а с каким-то облегчением, которое она изо всех сил пыталась спрятать. Она подхватила со стола свою кружку, посмотрела на меня ещё раз, прищурившись, будто пыталась решить задачку, у которой не сходился ответ. — Ты какой-то... Ладно. Неважно. Ноутбук я забираю, раз ты всё равно лежишь, тебе он не нужен. И если увижу в истории браузера что-нибудь такое, от чего мне придётся мыть глаза, я расскажу маме, и никакая амнезия тебя не спасёт.

— Там ничего нет, — сказал я на автомате, и только потом сообразил, что понятия не имею, что там есть.

— Угу, конечно, — сказала она, выдернула шнур зарядки из розетки, подхватила ноутбук под мышку вместе с проводом и вышла, но через секунду снова сунула голову в дверь. Голос у неё стал тише и серьёзнее. — Элай. Кто бы тебя ни ударил, вспомнишь — скажи мне. Не маме, мне. Ладно?

Я не успел ничего ответить, она уже исчезла. В коридоре что-то вполголоса сказала матери, хлопнула дверца шкафа, прошуршала одежда. Мать ещё раз заглянула ко мне, молча убедилась, что я сижу на диване, а не валяюсь в обмороке, погрозила пальцем и ушла к себе. Скрипнула кровать за стеной. Минут через десять щёлкнул входной замок, Мира ушла на свою сверку документов в неизвестную мне академию, и в квартире стало тихо. Слышно было только, как за окном гудит город, ровно и незнакомо, да на кухне капает кран, редко и противно, как метроном для людей, у которых нет чувства ритма.

Я сидел на продавленном диване и смотрел на телефон, лежавший на столе. Облезлый, с треснутым углом экрана, на зарядке. Единственное окно в жизнь этого парня, которое у меня сейчас осталось. Там будут переписки, контакты, фотографии, новости, всё, что поможет понять, куда меня занесло и кем я теперь считаюсь. И, скорее всего, там будет и то, почему у меня на рёбрах желтеет след от ботинка.

Я взял телефон, и он проснулся от движения. На экране блокировки светилось время, дата в незнакомом формате, где месяц назывался словом, которого я никогда не слышал, и столбик уведомлений: четыре пропущенных вызова и сообщения из какого-то мессенджера с незнакомой иконкой. Текст уведомлений был скрыт. Экран просил пароль или отпечаток пальца. Я посмотрел на свой большой палец, то есть на его палец, потом снова на экран, и хмыкнул. Ну что, Элай, подумал я, посмотрим, считает ли твой телефон меня тобой.

Отпечаток сработал с первого раза, и телефон мягко вздрогнул в руке, открывая рабочий стол. Меня это задело. Эта облезлая железка признала меня Элаем быстрее, чем я сам успел с этим смириться, и ей было глубоко плевать, кто там сейчас сидит внутри черепа, пока пальцы те же. Я хмыкнул, устроился на диване поудобнее, подложив под спину подушку, пахнущую чужим шампунем, и уставился в экран, как в окно поезда, который привёз меня в незнакомый город.

На обоях стояла обычная чёрная заливка, без картинки. Прежний хозяин явно не хотел, чтобы кто-то через плечо увидел о нём хоть что-нибудь. Иконки были расставлены аккуратно, по папкам. Часть приложений я узнал по смыслу, хоть и не по виду: камера, галерея, сообщения, браузер, карты, заметки. Часть была совсем незнакомой: какая-то красная иконка в виде треугольника с трещиной посередине, синий щит с буквой, приложение с названием «Реестр» и значком в виде звезды. Самое дурацкое было в том, что я всё это спокойно читал. Буквы были родные, слова понятные, язык тот же, на котором я думал, и только названия цепляли глаз, как камешки в ботинке. Почему так, я не знал и решил пока не забивать этим голову. Разберусь в очередь, после вопросов «где я» и «кто меня бьёт».

Начал я с сообщений, потому что там горели цифры. Первым висел чат, подписанный просто «Мама», и последнее сообщение в нём было отправлено вчера вечером: «Я на смене до утра. Суп в холодильнике, разогрей нормально, а не ешь холодным, как всегда. Люблю тебя». Ответа от Элая не было. Выше шли её же сообщения за прошлые дни, короткие и бытовые, про хлеб, про счёт за свет, про то, что она задержится. Под каждым стояло сухое «ок» или смайлик. Я пролистал это и почувствовал, как внутри что-то неприятно царапнуло. Человек писал «люблю тебя», а в ответ получал «ок», и так, судя по всему, годами. Мальчишка, похоже, не был плохим сыном, он был просто закрытым, и я слишком хорошо помнил, как это бывает, когда тебе плохо, а говорить об этом дома не хочется, чтобы не добавлять людям проблем.

Чат с Мирой был подписан «Мира», без сердечек и прозвищ. Последняя переписка была ночной. Вчера в 23:40 она написала: «Ты где?», в 23:58: «Элай, мама на смене, я одна, ответь нормально». В 00:31: «Если ты опять с этими, я клянусь, я сама к ним пойду». В 00:47 Элай ответил «дома скоро», а в 01:15 она написала одно слово: «Придурок». Судя по всему, домой он пришёл, когда она уже легла, потому что больше сообщений не было. Я прокрутил выше и наткнулся на скриншот недельной давности. Это было письмо на красивом бланке с гербом в виде башни, обвитой чем-то вроде молнии, и крупным заголовком: «Имперская академия героев "Цитадель". Уведомление о зачислении». Под ним Мира написала три восклицательных знака и «МЕНЯ ВЗЯЛИ», капсом, как ребёнок, а следом тут же, будто спохватившись, «только не говори никому пока, вдруг ошибка». Элай ответил ей: «Поздравляю. Ты заслужила». Это было самое длинное его сообщение во всём чате.

Я перечитал слово «героев» раза три. Академия героев. Я сначала подумал, что это какое-то пафосное название, вроде военного училища или кадетского корпуса, где все любят слова «честь» и «доблесть». Ну мало ли, в разных странах по-разному называют. Я пока отложил эту мысль, как откладывают на потом подозрительное письмо от банка.

Следующим в списке стоял контакт, подписанный «Корвин». Три пропущенных вызова из тех четырёх были от него, и непрочитанных сообщений там висело шесть. Я открыл чат, и мне сразу не понравилось, как он выглядит: весь, до самого начала, был в сообщениях с той стороны, а ответы Элая были короткими, как у человека, которого держат за горло. «Да», «понял», «принесу», «не могу сейчас, мама дома». Я пролистал до вчерашних.

«Ну что, выпускник, живой?» — написал Корвин вчера в 21:02. Следом, в 21:03: «Вчерашнее — это чтоб ты не забывал, кто тут кому должен». В 21:10: «Две тысячи марок к пятнице. Как договаривались. Не будет денег — будет разговор, только уже не такой вежливый». Сегодня утром, в 07:40, пришло ещё три: «Чё трубку не берёшь, пустышка?», «Слышал, сестрёнка твоя в Цитадель поступила. Молодец девка. Значит, деньги в семье есть», «Может, мне у неё занять? Я вежливо спрошу».

Я прочитал последнее сообщение, и у меня что-то холодно и тяжело провернулось в животе, а потом полезло вверх, к горлу, горячее. Это была не та злость, от которой хочется наорать, а та, от которой становишься очень тихим. Я сидел на диване, смотрел на экран, и пальцы, державшие телефон, сжались так, что пластиковый корпус тихонько скрипнул. Значит, синяк на рёбрах — это «чтоб не забывал». Значит, мальчишку доили, как корову, пугали, били и называли «пустышкой», а он отдавал деньги. Какие у этой семьи вообще деньги, если мать с ночной смены прикидывает, трогать ли конверт? И теперь этот урод перешёл на Миру. На девчонку, которая сегодня утром готова была сама его придушить, а потом первой полезла смотреть мне зрачки. Мне очень захотелось узнать, как этот Корвин выглядит. Желательно вблизи. Я заставил себя выдохнуть и разжать пальцы. Драться я в этом тельце пока мог разве что с табуреткой, и то не факт, что выиграл бы. Сначала надо было понять правила игры, а уже потом лезть бить морды.

Слово «пустышка» зацепилось в голове и не отпускало. Судя по тону, это было оскорбление, но какое-то специфическое, не просто «ничтожество». Я залез в галерею, надеясь найти там что-нибудь про самого Элая, и нашёл больше, чем ожидал.

Фотографий было немного. Кухня, на столе торт, криво украшенный кремом, и две свечки в виде цифр «1» и «8». За столом сидела Мира, в праздничной блузке, и строила в камеру рожу, высунув язык, а рядом стояла Нора, обнимая её за плечи и улыбаясь так, что усталость у неё на лице на секунду пропала совсем. Дата под фото — две недели назад. Значит, день рождения у нас с Мирой общий, и справляли его втроём, скромно, с одним тортом на двоих. Снимал, видимо, сам Элай, потому что его в кадре не было. Его вообще почти не было на фотографиях. Был выпускной снимок класса, где двадцать с лишним человек в нарядной одежде толпились на ступенях какого-то здания, а Элай стоял с самого края, наполовину срезанный рамкой, и смотрел не в камеру, а куда-то вбок. Была фотография экрана с результатами итоговой аттестации, и я с удивлением отметил, что оценки там были вполне приличные, а по двум предметам, по чему-то вроде физики и прикладной математики, стоял высший балл. Выходит, мальчик был не дурак. Тихий, закрытый, битый, но не дурак.

А потом я наткнулся на фото документа, снятого на камеру прямо на кухонном столе, криво, с бликом от лампы. Бланк с печатью и шапкой «Городской центр освидетельствования одарённости, филиал № 4, Нижний Лорн». Ниже шли какие-то графы, цифры, заключения. Я увеличил фото и прочитал вслух, шёпотом, чтобы не разбудить Нору за стеной:

— «Обследуемый: Вейр Элай. Возраст полных лет: семнадцать. Результат: пробуждение не выявлено. Энергетический фон: в пределах нормы неодарённого. Рекомендация: повторное обследование нецелесообразно».

Я сидел и смотрел на слово «неодарённого» секунд десять. Потом на слово «пробуждение». Потом вспомнил, как Мира сказала: «хорошо хоть не пробуждение у него на восемнадцатом году, а то разорились бы на проверках», и как Корвин написал «пустышка». Кусочки начали складываться, и складывались они в такую картину, в которую мой мозг отказывался верить, потому что она была слишком дурацкой. Так бывает, когда в игре видишь подсказку, которая явно указывает на решение, но решение настолько тупое, что ты пять минут ищешь другое.

— Да ну нахрен, — сказал я тихо. — Да ну. Не может быть.

Я открыл браузер. Там уже висела открытая вкладка новостного агрегатора, и я даже не стал ничего искать, просто начал читать ленту, сверху вниз, как читал бы утренние новости у себя, в той жизни, лёжа в кровати с кофе. Только новости были, мягко говоря, не те.

«Малый разлом в промзоне Северного Лорна закрыт за 41 минуту. Пострадавших среди гражданских нет, двое лицензированных героев госпитализированы». «Совет кланов утвердил новые квоты на добычу кристаллов в Сарнском секторе: мелкие гильдии заявляют о давлении со стороны Великих домов». «С осени тарифы на кристаллоэнергию для частных домохозяйств вырастут на 12%». «Имперская академия "Цитадель" опубликовала итоговые списки зачисления: рекордное число абитуриентов из простых семей — или очередной пиар?» «Скандал в клане Ардис: младший наследник уличён в незаконном применении способности на гражданском. Семья отказывается от комментариев». «Прогноз активности Великих разломов на неделю: Сарн — повышенная, остальные — стабильно».

Первые секунд тридцать я был абсолютно уверен, что это какой-то сайт с приколами, вроде тех, что пишут фейковые новости ради смеха. Разлом, кристаллоэнергия, Совет кланов. Прямо сборник штампов из дешёвого фэнтези. Я даже хмыкнул и уже собирался закрыть вкладку, но под первой новостью было видео. Любительская съёмка, судя по всему, с телефона случайного прохожего. Я нажал на воспроизведение, убавив звук до минимума, и поднёс экран к самому лицу.

Снимали из окна высокого здания, камера тряслась, кто-то рядом матерился срывающимся голосом. Внизу была широкая улица между складами, серая, пыльная, с фурами на обочине. Посреди неё в воздухе висело нечто, что я сначала принял за дефект съёмки: неровная рваная щель, будто кто-то полоснул ножом по самой картинке, по воздуху. Края щели дрожали и светились грязным фиолетовым, тем самым, как на плакате над моим столом, а внутри было темно, так темно, что у меня заныли глаза даже через экран. Из этой темноты что-то вылезало. Сначала показалась лапа, длинная, суставчатая, как у насекомого, только размером с фонарный столб, покрытая пластинами, отливающими серым металлом. Лапа ударила в асфальт, и асфальт треснул, как лёд. Потом показалась вторая лапа, а за ней голова, если это можно было назвать головой: сплошные жвалы и россыпь мутных бусин вместо глаз. Тварь вылезла наполовину, повернула голову, и одна из фур на обочине просто сложилась от удара, как картонная коробка. Человек за кадром заорал в голос.

А потом на улицу упал свет. Я не сразу понял, откуда. Кто-то прилетел, или спрыгнул, или прыгнул откуда-то с крыши, я не разглядел. На асфальт между тварью и зданиями опустился человек в тёмной защитной форме с яркими нашивками, вскинул руки, и воздух перед ним вздыбился прозрачной стеной, стеклом из ничего. Лапа твари ударила в эту стену, и стена выдержала, пошла трещинами, но выдержала. Сбоку, из-за фуры, выскочил второй, поменьше, и от его рук к твари протянулись белые, шипящие ленты, похожие на мороз, как в фильмах, только настоящие. Лапы твари покрылись инеем, движения стали вязкими, медленными. Третий, самый крупный, просто разбежался и прыгнул, пролетев метров пятнадцать по воздуху, врезался чудищу в голову, и я услышал даже сквозь убавленный звук мерзкий, мокрый хруст. Видео дёрнулось, камера уехала вбок, снова кто-то заорал, уже не от страха, а от восторга, и запись закончилась.

Я посмотрел его ещё раз. И ещё. Я останавливал кадр, увеличивал, пытался разглядеть монтаж, стыки, криво нарисованную графику, как делал в той жизни с вирусными роликами, которые потом оказывались рекламой нового фильма. Ничего не нашёл. Под видео были тысячи комментариев, и люди в них не восхищались спецэффектами. Они писали «опять Северный», «мой брат там на складе работает, слава богу, выходной был», «сколько можно, почему мэрия не ставит вторую линию датчиков», «Щит красавчик, третий прорыв за месяц держит», «а герои-то опять из частной гильдии, где государственные, я спрашиваю». Обычная, будничная ругань людей, для которых дыры в воздухе, из которых лезут многоногие твари, — такая же неприятная часть жизни, как пробки или прорыв трубы в подвале.

— Охренеть, — сказал я, и это было, пожалуй, самое точное слово за всё утро. — Охренеть. Просто охренеть.

Я встал с дивана, прошёлся по комнате, потому что сидеть на месте было невозможно, и остановился перед плакатом над столом. Мужик в тёмно-синем бронекостюме стоял спиной ко мне на фоне разорванного неба. «Мы стоим у края, чтобы ты спал спокойно». Это был не фильм. Я вбил в поиск строку со слоганом, и первой же ссылкой выпала страница, где этот самый мужик стоял уже лицом: широкоплечий, лет сорока, с коротким ёжиком седеющих волос и шрамом через бровь. Кассиан Рор, позывной «Рубеж», глава гильдии «Бастион», герой национального уровня, двадцать три года на Сарнском фронте. Внизу страницы висела плашка «Реестр лицензированных героев Авернской империи» и кнопка «Сообщить о незаконном применении способности». Прежний Элай повесил его над столом, как в моём детстве вешали постеры с футболистами. Он, наверное, смотрел на него перед сном и мечтал. А потом ему выдали бумажку «пробуждение не выявлено», и он всё равно не снял плакат. От этой мысли стало как-то тоскливо.

Я сел обратно и полез читать уже целенаправленно, открывая вкладку за вкладкой, как голодный, который дорвался до шведского стола. Статьи писали для тех, кто в этом мире родился, и объяснять очевидное там никто не собирался, но главное я выловил. Лет пятьдесят назад мир сломался. У людей по всей планете полезли способности: огонь, лёд, сила бульдозера, жабры, каменная кожа. Следом появились и злодеи, от шпаны, которая быстро сообразила, что ларёк проще грабить, когда умеешь плеваться кислотой, до таких, о ком писали только со ссылкой на «засекреченные материалы». А почти одновременно открылись разломы. Пять Великих, где твари лезли без остановки и стоял настоящий фронт, как на войне, — ближайший к Авернской империи назывался Сарнским, — и малые, которые могли открыться где угодно, хоть посреди улицы, как в том ролике. Тварей потом разбирали на броню и лекарства, а из разломов добывали кристаллы, на которых теперь сидела добрая половина энергетики мира. Где деньги, там политика, где политика, там грязь, и, судя по заголовкам, с этим тут был полный порядок. Сильный дар чаще передавался по наследству, поэтому у кого сильная кровь, у того и гильдии, и места в Совете кланов, и полстраны в придачу, а браки в Великих домах, если верить светской хронике, заключали, как сделки на бирже. Кто-то из простых пробуждался и выбивался наверх. А кто-то не пробуждался вовсе. В документах таких вежливо называли «неодарёнными». В комментариях и в школьном чате, который я пролистал следом, — пустышками, охотно и со вкусом.

Школьный чат, кстати, оказался отдельной песней. Больше двух десятков человек, в основном болтовня про выпускной, про то, кто куда подаёт документы, про какую-то вечеринку. Мельком упоминали кого-то из «Верхних», и я понял, что так тут зовут детей из богатых районов на холмах. Элай в этом чате не писал вообще. Зато про него писали. Не часто, мимоходом, но метко. «Пустышка опять на выпускной не пришёл?» «Да он с Корвином дружит, у них бизнес» — и три смеющихся смайлика. «Сестра у него норм, а этот как будто из пробирки неудачной». Я прочитал это без особых эмоций, потому что после Корвина меня уже трудно было удивить, но мысленно поставил галочку напротив нескольких имён. Просто на всякий случай.

Последним я открыл приложение с красным треугольником и трещиной. Оно называлось «Сирена» и оказалось картой города, огромного, раскинувшегося по обе стороны широкой реки. Лорн, столица провинции, больше девяти миллионов человек. Наш район, Нижний Лорн, лежал в низине у реки, среди старых промзон и серых кварталов. На холмах к северо-западу, в зелёной зоне, отдельными островками стояли районы с другими названиями, аккуратными и чистыми на вид даже на карте. По городу были разбросаны жёлтые точки: «датчики фона». Кое-где висели бледно-оранжевые пятна с подписью «повышенная вероятность аномалии», а в Северном Лорне, где было видео, горело красное, свежее, с отметкой «закрыт, зачистка». И одно бледно-оранжевое пятно, совсем маленькое, висело в трёх кварталах от нашего дома, у старого депо. Я долго смотрел на это пятнышко, и мне было страшно самым простым, животным страхом, как бывает страшно ночью от звука шагов за спиной. В этом мире посреди улицы, по дороге за хлебом, могла открыться дыра, из которой вылезет что-то с жвалами. А у меня не было ничего. Ни силы, ни ранга, ни лицензии, ни денег. Было щуплое тело, синяк на рёбрах, долг в две тысячи марок человеку, который бьёт ногами, и бумажка, в которой чёрным по белому написано, что я пустышка.

И при всём при этом, как бы по-идиотски это ни звучало, где-то под страхом у меня сидело другое чувство, и я никак не мог его заткнуть. Оно было мальчишеское, дурацкое и очень живое. Я тридцать лет, или сколько там, прожил в мире, где такое показывают только в кино и в играх, и где я сидел ночами, представляя, что было бы, если бы. И вот оно, пожалуйста. Настоящее. Герои с позывными, гильдии, твари, магия, или как это тут называется, аристократы, академии. Прямо целая игра, в которую меня закинули без обучения, без меню, без кнопки «сохранить» и, похоже, с персонажем, у которого все характеристики по нулям. «Ну спасибо, — подумал я, неизвестно кому. — Отличный старт. Класс "нищеброд", уровень первый, особые навыки: получать по рёбрам».

Я отложил телефон на диван экраном вниз и посидел немного, глядя в стену. Мысли толкались в голове, как люди в час пик на выходе из метро: Корвин, который уже тянул лапы к Мире, шишка на затылке, вполне возможно оставшаяся от того самого «вежливого разговора», завтрашний экзамен у Норы, куда делся настоящий Элай. Но сильнее всего меня грызла одна дурацкая мелочь. Четвёртый пропущенный звонок, тот, который был не от Корвина. Я снова перевернул телефон и открыл журнал вызовов. Номер был не сохранён, скрыт, без имени, без цифр, просто «Неизвестный». Время звонка: 02:14. Вчера ночью Элай пришёл домой поздно, получил по голове, а в два часа ночи кто-то ему звонил. И он не взял трубку. Или не смог.

Пока я на это смотрел, телефон коротко вибрировал у меня в руке, и сверху выпало уведомление. Писал Корвин.

«О, прочитал. Живой, значит. Пятница, пустышка. Не забудь. А то мы к сестрёнке твоей заглянем, поздравим с академией. Нам не сложно».

Рядом с его именем горела зелёная точка: в сети. Он ждал ответа.

Глава 3. Со стороны путей

Я довольно долго смотрел на эту зелёную точку рядом с его именем. Смотрел и думал, что прежний Элай на моём месте, судя по всей переписке, уже набирал бы «понял» или «принесу». Может, извинялся бы, что не взял трубку, и выдумывал, где достать деньги, которых в этой семье нет. Мне же было, как ни странно, почти спокойно. Злость никуда не делась, она просто остыла и легла внутри тяжёлым камнем. Ни имени своего, ни лица я не помнил, но почему-то точно помнил, как устроены люди вроде Корвина. Они живут чужим страхом, как клопы кровью. Пока ты боишься, они приходят снова и снова. Стоит перестать, и они сначала теряются, а потом начинают думать, стоит ли связываться. Угрожать мне было нечем, в полицию с таким тут, скорее всего, не ходят. Да и сам разговор в стиле «ты чё, а ты чё» с каким-то уличным гопником, будучи мужиком под тридцать, казался мне таким же нелепым, как спорить с голубем о правах на скамейку. Но одно я мог сказать совершенно точно, и ради этого стоило ответить.

Я набрал «К сестре не подходи», посмотрел на три слова, ничего не стал добавлять и отправил.

Сообщение тут же отметилось прочитанным. Внизу побежало «Корвин печатает…», замолчало, снова побежало. Потом одно за другим посыпались ответы. «Чё?» — «Ты там головой приложился, пустышка?» — «Ты мне условия ставишь? Ты??» — «Смешной». Я смотрел, как они выскакивают, и не отвечал. Меня больше интересовало не что он пишет, а как. Сначала было удивление, потом напор, а потом пауза, долгая, секунд на тридцать. «Печатает…» то появлялось, то исчезало, будто человек начинал фразу, стирал и начинал заново. Наконец пришло последнее, короткое и какое-то слишком спокойное после всех этих знаков вопроса: «Ладно. Я передам».

Я нахмурился и перечитал. «Передам». Не «ну держись», не «в пятницу поговорим», а «передам». Кому передам? Выходит, Корвин тут не главный, а просто рот, которым кто-то говорит? Или это была пустая понтовая фраза, чтобы последнее слово осталось за ним? Кто его знает. Я не стал гадать, отключил уведомления в его чате и отложил эту мысль на ту же полку, куда уже сложил «конверт», «академию» и «пробуждение». Мелкая уличная шпана с претензиями на крышу сейчас была не главной моей проблемой. Главное я сказал. Остальное — потом, когда у меня будет хоть что-то, кроме сарказма и острых коленок.

Главной моей проблемой, как ни странно, был звонок. Я снова открыл журнал вызовов. «Номер скрыт», 02:14, вызов не принят. Перезвонить на такой номер было нельзя, телефон честно сообщил мне об этом серой плашкой. Я пролистал журнал выше, но других скрытых вызовов там не нашлось. Звонок был один, ночью, в ту же ночь, когда Элай пришёл домой неизвестно во сколько и с шишкой на затылке. И я поймал себя на мысли, которая мне совсем не понравилась: если бы я был следователем, а это было моё дело, я бы сейчас смотрел не на Корвина, а вот сюда.

Я вернулся в мессенджер и начал листать список чатов уже вниз, медленно, не пропуская ни одного. Мама, Мира, Корвин, школьный чат, какой-то магазин электроники с рассылкой скидок, бот доставки еды, которым, судя по истории, пользовались раза два за год. Пара одноклассников, с которыми переписка обрывалась на «ок» и «дай списать физику». А в самом низу, под рассылками и ботами, висел чат с серым пустым кружком вместо аватарки и подписью «Удалённый аккаунт».

Я открыл его, и первым делом меня удивило, как мало там было. Никакой длинной истории, никакого прошлого. Чат начинался вчерашним вечером: либо его вчера и создали, либо всё, что было раньше, кто-то аккуратно стёр. Сообщения я прочитал сначала быстро, потом ещё раз, медленно, водя пальцем по экрану, как по строчкам в старой книге.

«22:10 — Сегодня. Час ночи. Старое депо, со стороны путей. Один».

«22:31 — Элай: зачем»

«22:33 — Ты хотел знать. Придёшь — узнаешь».

«22:40 — Элай: ок»

«00:58 — Элай: я на месте»

«01:21 — Элай: тут никого нет»

«01:34 — Элай: сирена орёт фон скачет. ты где»

После этого Элай больше не писал ничего. А дальше, уже от удалённого аккаунта, шли две серые строчки курсивом, одна под другой: «02:16 — Сообщение удалено». «02:17 — Сообщение удалено».

Я сидел на продавленном диване, в тёплой летней комнате, где пахло нагретой пылью и стиральным порошком, и мне было холодно. По-настоящему, до мурашек на руках. Картинка складывалась сама, и никаким следователем для этого быть не требовалось. Вчера вечером кто-то, кого больше нет в сети, позвал этого тихого, битого, закрытого пацана ночью в заброшенное депо. Позвал одного. «Ты хотел знать». Что именно хотел знать этот пацан, я мог только гадать, но тот, кто это писал, явно знал, на что давить. И Элай пошёл. Написал Мире «дома скоро», соврал и пошёл. Прождал там полчаса, а потом у него, судя по всему, завыло то самое приложение с красным треугольником, фон начал скакать, и он написал «ты где». Последнее сообщение, которое он отправил в своей жизни, если это вообще можно было так назвать. А в 02:14 кто-то позвонил ему со скрытого номера. Через две минуты кто-то написал ему дважды и тут же удалил написанное. А утром в этом теле проснулся я.

Я машинально потрогал затылок, и шишка отозвалась тупой болью. Ударили его там или он сам навернулся в темноте, отсюда было не понять. А где-то очень глубоко, под всеми догадками, шевельнулась мысль, от которой у меня пересохло во рту: а что, если тот пацан там, у депо, и кончился? Что, если я не вытеснил его, а просто пришёл на пустое место, как приходят в квартиру, из которой только что вынесли жильца? Я затолкал эту мысль обратно, куда поглубже, потому что если начать её думать всерьёз, то можно было сесть на пол и больше не встать.

Я открыл «Сирену». Оранжевое пятнышко у старого депо никуда не делось, висело на карте всё такое же бледное и маленькое, в трёх кварталах от нас. Я потыкал в него пальцем, и снизу выехала карточка с кнопкой «История событий». Внутри было всего несколько строк. Одна из них была вчерашняя, ночная, и я прочитал её два раза: «01:31 — Кратковременный скачок фона. Нижний Лорн, район старого депо. Уровень: оранжевый. Разлом не зафиксирован. Показатели датчика вернулись в норму в 01:52. Причина не установлена».

«Разлом не зафиксирован». «Причина не установлена». Я отложил телефон на колени и уставился в стену, на отклеивающийся угол обоев. Вокруг был самый обычный летний день, за окном гудел город, на кухне капал кран, за стеной спала женщина, которая сегодня утром готова была отдать за меня последние деньги. А у меня в руках был телефон мёртвого, возможно, мальчишки, которого кто-то позвал ночью туда, где фон «скакал без причины». И я понятия не имел, кто это был, чего он хотел и чем всё закончилось.

Я даже прикинул, не сходить ли к этому депо самому, днём, просто посмотреть. Прикинул и тут же отбросил. Во-первых, я обещал Норе сегодня из квартиры ни ногой, и нарушить это обещание в первый же день было бы свинством. Во-вторых, я совершенно не знал, что там. Лезть в место, где ночью непонятно почему скакал фон, в тельце, которое сложится пополам от первого же хорошего пинка, было бы не смелостью, а идиотизмом. В той жизни я смотрел достаточно фильмов ужасов, чтобы знать, чем заканчивается «я просто схожу гляну».

За стеной скрипнула кровать, потом зашлёпали босые ноги, и я едва успел заблокировать экран и сунуть телефон под подушку, как дверь моей комнаты приоткрылась. Нора стояла на пороге, сонная, помятая, с отпечатком складки подушки на щеке, в том же выцветшем халате. Она держалась за косяк и щурилась на свет, как человек, которого разбудил будильник, поставленный им же самим и им же проклятый. Судя по часам на стене, прошло около двух часов. Она сдержала слово и пришла проверять.

— Живой? — спросила она хрипловато и тут же, прищурившись внимательнее, шагнула ближе, оглядывая моё лицо. — Элай, ты чего такой белый? Голова болит? Только не ври мне.

— Не вру, — сказал я и честно попытался изобразить на лице что-то бодрое, хотя, судя по тому, как у неё сузились глаза, получилось так себе. — Голова не болит. Просто залип в телефон, новости читал. Там такое пишут, что побелеешь.

— С ушибом головы в экран пялиться — лучший способ, чтобы к вечеру она болела, — сказала Нора устало, но без злости, просто констатируя факт. Она протянула руку ладонью вверх, и мне понадобилась секунда, чтобы понять, чего от меня хотят. — Давай сюда.

Я посмотрел на эту ладонь, потом на неё, и в голове пронеслось, что последний раз у меня отбирали телефон, наверное, лет в двенадцать, в той ещё жизни, и тогда я, помнится, дулся весь вечер. Сейчас мне было под тридцать, и отдавать свой телефон по первому требованию я, по идее, не собирался. Но формально мне было восемнадцать, у меня была шишка на затылке, а у неё — полное материнское право и очень уставшие глаза. Спорить с человеком после ночной смены из-за игрушки было бы совсем уж по-детски. Я вытащил телефон из-под подушки и вложил ей в руку.

— До вечера, — сказала она, пряча его в карман халата. — Пойдём, суп разогрею. Ты с утра ничего не ел.

Суп оказался куриным, с вермишелью, простым, как три копейки, и таким вкусным, что я поймал себя на мысли, что в прошлой жизни давно не ел ничего, что кто-то приготовил специально для меня. Кухня была крохотная, с облупленной плиткой над раковиной и календарём на стене, где месяцы звались незнакомыми словами, а над каждым была фотография каких-то гор. Нора сидела напротив с кружкой чая, подперев щёку рукой, и смотрела, как я ем, с тем особенным выражением, с каким женщины смотрят на сыновей, котов и мужей, когда те наконец-то делают что-то правильное. Минут через пять она устроила мне повторный экзамен.

— Как меня зовут?

— Нора, — сказал я, не отрываясь от тарелки. — Это я запомнил. Второй раз не обидишься.

Уголок её губ дрогнул. Первая настоящая улыбка за утро, хоть и мимолётная. Я решил, что лучше момента не будет, и спросил как бы между делом, подув на ложку:

— Слушай, а ко мне вообще кто-нибудь заходит? Ну, друзья там. А то я сижу и понимаю, что даже не знаю, кому написать, если что.

Нора помолчала, покрутила кружку в руках. Я уже подумал, что спросил что-то не то, но она просто подбирала слова.

— Раньше Тим с третьего этажа от нас не вылезал, — сказала она наконец. — Вы с ним в пятом классе полкухни мне разнесли, когда ракету из бутылки запускали. Потом они переехали, года два назад, к его отцу на север. А после... — она запнулась, коротко глянула на меня и продолжила ровнее: — После центра ты вообще ни с кем. Как будто в раковину залез и створки закрыл. Я думала, пройдёт.

Я кивнул, будто что-то вспомнил, и доел суп молча. «Центр» — это, понятно, та самая бумажка из освидетельствования. Выходит, пацану в семнадцать официально сообщили, что чуда не будет, и он после этого тихо сдулся. Друг уехал, одноклассники смеются, какой-то Корвин деньги тянет, дома все на пределе. Жизнь удалась, ничего не скажешь, только не у него. Мне даже стало жалко этого парня всерьёз, по-человечески, без иронии. А следом кольнула неприятная мысль: я-то теперь живу в его жизни, и она у меня тоже не сахар.

Остаток дня прошёл тихо и скучно, в режиме санатория строгого содержания. Нора заглядывала ко мне каждые пару часов, щупала лоб, задавала контрольные вопросы и возвращалась досыпать. Телефон она мне вернула часам к шести с суровым «только недолго». Я валялся на диване, листал учебник по физике из перевязанной стопки, чтобы хоть чем-то занять руки, и с удивлением обнаружил, что физика тут своя в мелочах, но в целом знакомая: те же законы Ньютона, только под другими фамилиями, и глава в самом конце про «энергетический фон одарённых», которую я прочитал дважды и почти ничего не понял, кроме того, что учёные сами ни черта не понимают, но делают умный вид. Приятно было узнать, что хоть что-то в этом мире не изменилось.

Мира вернулась вечером, когда уже темнело, взмыленная, с папкой документов под мышкой и видом человека, который весь день простоял в очередях и мысленно убил минимум трёх сотрудников. Сверка прошла нормально, общежитие ей пока придержали, и она сообщила это таким тоном, будто сделала всем одолжение. Ноутбук она бросила мне на диван и, уже уходя к себе, остановилась в дверях:

— Историю твою я смотрела, кстати. — Она выдержала паузу, явно наслаждаясь эффектом. — Разочарована. Одни статьи про героев и форумы про поздние пробуждения. Я думала, найду хоть что-то, чем тебя шантажировать до конца жизни.

— Плохо искала, — сказал я.

— Ну-ну, — она фыркнула, но задержала на мне взгляд чуть дольше, чем нужно, будто опять не сходился какой-то ответ, и ушла.

Форумы про поздние пробуждения. Я открыл ноутбук и нашёл их. Прежний Элай, получив свою бумажку, не смирился, а полгода читал всё подряд: истории людей, у которых способность проснулась в двадцать, в двадцать пять, у кого-то даже в сорок. Кто-то писал, что это сказки, кто-то — что его сосед пробудился после аварии, кто-то продавал «стимуляторы пробуждения» с гарантией, и под этим было сто комментариев про мошенников. Утопающий хватается за соломинку, а тут соломинок было на целый стог. И мне стало понятно, что если бы мне в семнадцать написали ночью «ты хотел знать — приходи», я бы тоже пошёл, даже не спросив, кто пишет. Любой бы пошёл, кому очень хотелось, чтобы бумажка оказалась ошибкой.

Ночью я не спал. Лежал на спине, смотрел на свою трещину на потолке, которая в темноте была почти не видна, и крутил всё это в голове, как кубик Рубика, у которого не хватает пары граней. Логика подсказывала простую вещь: скорее всего, это был развод. Какие-то умники нашли на форуме наивного пацана, позвали ночью на пустырь, чтобы продать ему свой «стимулятор», или обобрать, или посмеяться. Он пришёл, прождал, приложение завыло, он запаниковал, побежал, навернулся на рельсах, приложился затылком — и привет. Всё просто, всё скучно, никакой мистики. Только вот что-то в этой истории не сходилось, и я никак не мог понять, что именно, пока не понял: развод не удаляет сообщения в два ночи и не звонит со скрытого номера. Разводу плевать, дошёл ты домой или нет.

И была ещё одна причина, о которой я старался не думать слишком громко. Где-то там, у депо, этот парень, возможно, закончился, а я начался. Если на свете было место, где можно было хоть что-то понять о том, что со мной произошло, то это было оно. Сидеть и ждать, что ответ сам постучится в дверь, было не в моём характере. Точнее, я не знал, какой у меня характер, но был почти уверен, что не такой.

Обещание Норе я формально не нарушал. Она сказала «сегодня из квартиры ни ногой», а часы показывали без двадцати час, то есть сегодня уже благополучно кончилось, и началось завтра. Адвокат из меня был бы отличный, а вот сын, видимо, так себе. Я понимал, что это жульничество, и понимал, что мне будет стыдно. Но и оставлять это просто так я не собирался.

Собирался я как в разведку. Надел чёрную толстовку с капюшоном, найденную в шкафу, джинсы, стоптанные кроссовки, которые, судя по состоянию, помнили ещё времена Тима с третьего этажа. На кухне, в ящике под раковиной, среди тряпок и бутылок с бытовой химией, нашёлся ящик с инструментами, а в нём разводной ключ, тяжёлый, увесистый, с облезлой синей краской на ручке. Не меч-кладенец, конечно, но лучше, чем кулаки, которые у этого тела годились разве что для того, чтобы их сжимать в бессильной злобе. Я сунул ключ в карман толстовки, проверил зарядку телефона — восемьдесят процентов, жить можно, — и тихо, на цыпочках, прокрался в коридор. Замок щёлкнул так громко, что у меня сердце ушло в пятки, и я минуту стоял, прислушиваясь к тишине за дверью Норы. Ничего. Только холодильник гудел на кухне, как старый пёс, которому снится погоня.

Ночной Нижний Лорн пах рекой, мазутом и чьим-то поздним шашлыком, дым от которого тянулся со дворов. Фонари горели через один, будто экономили на каждом втором. Дома стояли серые, пятиэтажные, облупленные, с тёмными окнами и редкими квадратами синего света от телевизоров. У подъезда соседнего дома на лавке спал мужик в спортивном костюме, обняв пакет, как родного. Где-то далеко выла сигнализация машины, лениво, без надежды, что кто-то придёт. На углу горел ларёк с шаурмой, и на его стене висел рекламный плакат: улыбающаяся девушка в лёгкой броне держала в руке светящийся голубой кристалл, а надпись снизу обещала «Энергия, которой можно доверять». Три квартала я прошёл быстро, стараясь держаться в тени, и чувствовал себя одновременно полным идиотом и героем какого-то дешёвого триллера, где зритель орёт в экран «не ходи туда, дебил». Я бы и сам орал. Но шёл.

Старое депо оказалось длинным кирпичным ангаром с проваленной местами крышей и огромными воротами, одна створка которых была сорвана с петель и лежала поперёк рельсов, как упавший солдат. Вокруг тянулся бетонный забор, исписанный граффити, в котором, как водится, давно проделали дыру для своих. Со стороны путей, как и было написано в сообщении. Рельсы уходили в темноту, заросшие травой по пояс, ржавые, с гнилыми шпалами. Метрах в двадцати от забора торчал столб с коробкой на верхушке, на коробке мигал тусклый жёлтый огонёк. На табличке, привинченной пониже, было выбито: «Городская служба мониторинга фона. Датчик № 4-117. Повреждение преследуется по закону». Кто-то, судя по вмятине на коробке, закон этот видал в гробу.

Я включил фонарик на телефоне, пролез в дыру, ободрав плечо о бетон, и пошёл вдоль забора, светя себе под ноги. Тут было тихо до звона в ушах. Город остался за спиной, приглушённый, как за толстым стеклом. Под подошвами хрустел гравий, где-то в кустах шуршала мышь или кто похуже. Пахло ржавчиной, мокрым бетоном и креозотом от старых шпал, этот запах я почему-то узнал сразу, хотя откуда он у меня, так и не понял.

Место, где пацан, скорее всего, ждал, я нашёл быстро. Бетонный блок у самой стены ангара, под козырьком, откуда хорошо просматривалась дыра в заборе. Удобная точка, я бы и сам сюда встал. На краю блока, на самом углу, темнело пятно. Я присел, посветил поближе. Бурое, засохшее, небольшое, размазанное, будто кто-то приложился головой и тут же отдёрнулся. Я машинально потрогал свою шишку. Ну вот, одна загадка, кажется, решилась, и решилась до обидного буднично: никаких тайных ударов, просто упал и ушибся. Вон и камень, об который он, видимо, споткнулся, лежит, обкатанный, как яйцо. От сердца даже немного отлегло.

А потом я посветил чуть левее, в угол под козырьком, и отлегло обратно. Там, в пыли, лежали окурки. Штук семь или восемь, одинаковые, тонкие, с золотистым ободком у фильтра, и все свежие, не размокшие, не выцветшие на солнце. Кто-то стоял здесь долго, в тени, откуда видно дыру в заборе и этот самый бетонный блок, и курил одну за другой. Бомжи такие не курят, это я понимал даже без всякой памяти. Пацан написал «тут никого нет» в 01:21. А кто-то, выходит, был. Просто стоял в темноте и смотрел.

Мне стало не по себе, по-настоящему, до противной пустоты в желудке. Я выпрямился, сжал в кармане разводной ключ так, что заныли пальцы, и медленно обвёл лучом фонарика темноту вокруг. Кусты, рельсы, ржавая вагонетка, забор. Никого. Или никого, кого я мог увидеть.

— Ну и хрен с тобой, — сказал я вслух, негромко, больше для себя, чтобы услышать хоть какой-то живой голос. Голос прозвучал хрипло и неубедительно. — Покурил и ушёл. Бывает.

Телефон в руке вздрогнул и коротко, пронзительно пискнул, так, что я чуть его не выронил. На экране поверх фонарика выскочило красно-оранжевое окно «Сирены»: «Внимание! Скачок фона в вашем районе. Уровень: оранжевый. Рекомендуется покинуть зону». Под этим мигала карта, и оранжевое пятнышко у старого депо, которое днём было бледным, теперь пульсировало, как нарыв. Я стоял ровно в его центре.

Сначала заложило уши, как в самолёте на посадке, давяще и глухо. Потом во рту появился привкус, металлический, будто я лизнул батарейку. Волоски на руках под рукавами толстовки встали дыбом, все разом, и кожа пошла мурашками. Воздух вокруг сделался плотным и неподвижным. Даже мышь в кустах замолкла, как будто кто-то выключил звук у всего мира, кроме моего собственного сердца, которое бахало в рёбра так, что отзывалось в синяке. А из черноты ангара, из-за сорванных ворот, потянуло запахом. Озон, как после грозы, и под ним что-то сладковатое, гнилостное, как от забытых на жаре фруктов.

Я посветил внутрь. Фонарик выхватил ряды ржавых колонн, обломки кирпича, какой-то старый вагон на путях, стоящий там, похоже, со времён, когда тут вообще что-то работало. А потом, метрах в двадцати от ворот, прямо в воздухе, на уровне груди взрослого человека, я увидел трещину. Тонкую, с волос, светящуюся изнутри тем самым грязно-фиолетовым светом, как на плакате у меня над столом и в том видео с промзоной. Она не висела на чём-то, она была в самом воздухе, как царапина на стекле, через которое смотришь. И она медленно, с тихим, едва различимым звуком, похожим на то, как рвётся мокрая ткань, становилась длиннее.

Весь мой взрослый опыт, всё, что я помнил из фильмов, игр и простого здравого смысла, в этот момент сложился в одну короткую и очень внятную мысль: «Всё, пацан, экскурсия окончена, валим отсюда нахрен, быстро и молча». Я сделал шаг назад, потом ещё один, не сводя глаз с трещины, нащупывая ногой гравий. Разводной ключ я так и держал в кармане, ясно понимая, что против того, что может вылезти из этой дыры, он годится примерно как зубочистка против танка.

И тут за спиной, со стороны дыры в заборе, туда, куда мне нужно было бежать, громко хрустнул гравий. Не мышь. Что-то тяжелее. Одна пауза, и снова хруст, ближе.

Глава 4. Рывок

Я развернулся медленно, как разворачиваются в страшном сне, когда уже знаешь, что там кто-то есть, но ещё надеешься, что показалось. Вытащил из кармана разводной ключ, перехватил поудобнее за холодную облезлую рукоять и повёл лучом фонарика туда, откуда шёл звук. Свет скользнул по гравию, по рельсу, по пыльному лопуху у забора и упёрся в него.

Это был ёж. Здоровенный, жирный, как кот на пенсии, ёж деловито топал по гравию вдоль рельса, пыхтел, фыркал и хрустел камнями так, будто весил килограммов сорок и был обут в армейские сапоги. Я даже не знал, что ежи могут так громко ходить. В луче фонарика он остановился, повернул ко мне острую мордочку с блестящими бусинками глаз, посмотрел, как мне показалось, с глубочайшим презрением, громко фыркнул, развернулся и потопал к дыре в заборе, прочь от ангара, не особенно торопясь, но и не задерживаясь.

У меня вырвался смешок, нервный, дурацкий, похожий скорее на икоту. Сердце всё ещё колотилось в горле, коленки мелко дрожали. «Отлично, — подумал я. — Даже ёж понимает, что отсюда надо сваливать, и только я, венец творения, стою тут с разводным ключом и жду, пока меня сожрут. Вот уж воистину, кого бог хочет наказать, того лишает разума, а меня он, видимо, сначала лишил памяти, чтобы два раза не ходить».

Звук у меня за спиной изменился.

До этого он был тихим и влажным: так медленно рвут мокрую тряпку. Теперь он стал громким, резким, с каким-то утробным треском. Так рвётся брезент, если его тянуть с двух сторон изо всех сил. Меня обдало волной воздуха из ангара, горячего, тяжёлого, пахнущего озоном и гнилыми фруктами так густо, что заслезились глаза. Я обернулся, уже понимая, что делаю это слишком поздно.

Трещины больше не было. На её месте, посреди ангара, висела рваная вертикальная дыра в человеческий рост, с неровными краями, которые загибались и дрожали, как края обгоревшей бумаги. Из неё лился фиолетовый свет, такой яркий, что тени от ржавых колонн легли на бетон длинными чёрными полосами. Внутри дыры было темно, темнее любой ночи. И из этой темноты прямо на меня вылетело что-то.

Потом я много раз пытался вспомнить этот момент и так и не понял, откуда в нём столько деталей, если длился он от силы секунду. Время загустело, как мёд на холоде, и я видел всё очень чётко и очень медленно. Тварь была длинная, размером с крупную собаку, но тощая, бледная, с кожей как мокрая замша, под которой ходили жгуты мышц. Задние лапы у неё были сложены, как у кузнечика, и сейчас распрямлялись, выбрасывая её вперёд. Головы, в человеческом смысле, у неё не было: пасть раскрывалась не вверх-вниз, а в стороны, на три лепестка, и внутри по кругу шли мелкие загнутые зубы. С зубов срывались капли, и я видел, как одна из них летит отдельно, поблёскивая в фиолетовом свете. Тварь летела на меня, на свет моего фонарика, на единственную тёплую и живую штуку в радиусе ста метров, не считая ежа. Я понимал совершенно ясно и как-то отстранённо, что увернуться не успею, что ключ мне не поможет и что через полсекунды эта пасть сомкнётся у меня на лице.

И тут внутри меня что-то дёрнулось. Не мышцы, не рефлекс. Ощущение было такое, будто кто-то невидимый схватил меня изнутри за шкирку и рванул в сторону, в темноту за штабель старых шпал у забора, туда, куда я случайно глянул за мгновение до этого. Мир сложился пополам с тихим сухим щелчком, как складывается раскладушка. Желудок ухнул вниз, как в оборвавшемся лифте, только раз в десять сильнее. Я не шагнул, не прыгнул, не упал. Я просто был там, а потом оказался тут.

Я стоял на коленях в гравии, за штабелем почерневших от креозота шпал, метрах в восьми от того места, где только что был. Позади, там, где я стоял секунду назад, что-то тяжело шмякнулось о землю, заскрежетали по камням когти, и раздался звук, похожий на разочарованное шипение пробитого колеса.

А потом пришла боль.

Мне показалось, что мне в голову воткнули топор и начали медленно его поворачивать. Боль была такая, что потемнело в глазах, и я, кажется, даже не сразу понял, что это такое, так она была огромна. Она шла изнутри, из самой середины черепа, толчками, в такт сердцу, и каждый толчок отдавался в глазах белыми вспышками. В ушах тонко и пронзительно звенело на одной ноте. Из носа потекло тёплое, я провёл рукой по губам и увидел на пальцах в фиолетовом отсвете чёрную кровь. Много крови, она капала с подбородка на толстовку и на гравий. Во рту смешался вкус меди и металла, и меня чуть не вывернуло. Я согнулся, упираясь рукой в шпалы, и только огромным усилием удержал в себе остатки маминого супа, потому что понимал: сейчас нельзя издавать ни звука. Телефон всё ещё был у меня в руке, фонарик всё ещё горел, и я прижал его экраном к груди, судорожно нащупывая кнопку, пока свет не погас.

В голове крутилась одна-единственная мысль, тупая и упрямая, как дятел: «Я не прыгал. Я не прыгал. Я стоял там, а теперь я здесь». Всё остальное — боль, страх, кровь — было снаружи этой мысли. Я знал слово «пробуждение». Я полвечера читал про него на форумах чужого парня. И где-то очень глубоко, под болью, шевельнулось такое сумасшедшее, такое мальчишеское «неужели», что мне захотелось одновременно заржать и заплакать. Я не сделал ни того, ни другого, потому что с той стороны шпал раздался звук, и все мысли у меня из головы вымело, как сквозняком.

Тварь нюхала. Я слышал, как она дёргано, с присвистом втягивает воздух, будто пылесос с забитым шлангом. Я слегка высунулся из-за края штабеля, одним глазом, и увидел её в отсвете разлома. Она стояла там, где я был секунду назад, растопырив лапы, и её трёхлепестковая пасть открывалась и закрывалась, пробуя воздух. Голова дёргалась то вправо, то влево, короткими птичьими рывками. Она не понимала, куда я делся. Была добыча — и нет добычи. Я бы на её месте тоже удивился.

А потом она повернула морду в мою сторону и замерла.

Кровь. До меня дошло это с опозданием, и от этого понимания стало холодно в животе. У меня текла кровь, текла сильно, капала на гравий, и эта тварь, которая, может, не видела ничего, наверняка отлично чуяла запах. Она сделала шаг. Потом ещё один, медленный, осторожный, припадая к земле, как кошка перед прыжком. Я сжался за шпалами, стиснул в кулаке разводной ключ так, что пальцы онемели, и попытался не дышать. Кровь стекала по губам, я слизывал её, чтобы не капала, и чувствовал на языке соль и медь. Голова раскалывалась. Я прикинул, смогу ли снова сделать эту штуку, этот рывок, и от одной только мысли о нём боль в черепе вспыхнула так, что я чуть не закричал. Нет. Не смогу. Если попробую ещё раз, у меня, наверное, просто лопнет что-нибудь внутри, и найдут меня тут утром, без всякой твари, с красивой лужей крови под головой.

Значит, думать надо было тем, что ещё работало. Тварь шла на запах и дёргалась на любой звук. Я нащупал в гравии у колена обломок кирпича, прижал его к разбитому носу, пока он не стал мокрым и липким, и, не высовываясь, швырнул через шпалы вбок, к ржавой вагонетке у забора. Кирпич звонко цокнул о железо. Тварь дёрнулась на звук всем телом, в два прыжка оказалась у вагонетки и сунула трёхлепестковую пасть туда, где теперь тоже пахло моей кровью. На пару секунд этого хватило. Потом она вскинула голову, раздражённо зашипела и медленно, припадая к земле, двинулась обратно, ко мне. Второго кирпича под рукой не нашлось, а крови во мне, наоборот, было хоть отбавляй.

Теперь тварь была уже метрах в четырёх. Я видел, как напрягаются жгуты мышц под её мокрой кожей, как подбираются задние лапы.

И тут над депо взвыли сирены. Не телефонное приложение, а настоящие, городские, где-то совсем рядом, на соседней улице. Сначала одна, потом вторая, а потом ночь прорезал рёв мотора и визг шин по асфальту. Тварь вскинула голову, развернулась на звук, и я видел, как у неё дёрнулась пасть. Через секунду кусок бетонного забора метрах в двадцати от меня, там, где были когда-то ворота, с грохотом вылетел внутрь вместе с арматурой. В пролом въехал тяжёлый чёрный внедорожник с оранжевыми полосами по бортам и проблесковыми маячками на крыше. Он развернулся боком, свет фар полоснул по ангару и выхватил разлом, и с водительской стороны выбрался человек.

Он был огромный. Не просто высокий, а широкий, как шкаф, в тёмной защитной форме с оранжевыми нашивками, и когда он сделал шаг вперёд, я увидел, как его руки прямо на глазах сереют, словно их присыпало цементом, а потом трескаются и становятся похожими на грубый, неотёсанный камень. Серость поползла выше, на шею, на лицо, и через пару секунд у него была каменная голова с глубокими трещинами вместо морщин. На груди у него хрипела рация.

— Гранит, на месте, — рыкнул он на ходу будничным тоном диспетчера. Голос у него стал глухим и скрежещущим, и говорил им уже не человек, а бетономешалка. — Разлом открыт, ширина метра два, растёт. Вижу одного. Где там остальные, мать их?

Тварь прыгнула на него. Молча, без всякого предупреждения, распластавшись в воздухе, как бледная тряпка. Гранит даже не попытался увернуться. Он просто выставил вперёд каменное предплечье, тварь вцепилась в него пастью, и я услышал отвратительный скрежет, будто кто-то грыз гранитную плиту. Зубы у твари крошились. Гранит развернулся всем корпусом и со всего маху впечатал её в бок внедорожника, так что машина качнулась на рессорах, а по металлу пошла вмятина. Тварь взвизгнула, тонко, как собака, которой отдавили лапу, выпустила руку и попыталась отскочить. Гранит поймал её за заднюю ногу, дёрнул на себя и опустил каменный кулак ей на спину. Хруст был такой, что меня снова чуть не вырвало. Тварь дёрнулась, растеклась по гравию и затихла. Из-под неё медленно поползла тёмная, почти чёрная жижа, от которой пахло тухлятиной и почему-то раскалённым металлом.

Я сидел за шпалами, зажимая нос рукавом, и смотрел на это, забыв про боль. Внутри творилось что-то странное. Страх никуда не делся, но к нему примешалось что-то дикое, детское, восторженное. Я только что вживую видел, как человек превратился в камень и голыми руками разобрал чудовище из другого мира. Не по телевизору, не в игре, не в кино. В двадцати метрах от меня. Прежний Элай, наверное, отдал бы полжизни, чтобы это увидеть. Может, он и отдал.

Но праздновать было рано. Из разлома полезли новые.

Эти были мельче, размером с кошку, но их было много, четыре или пять. Они вывалились из дыры одна за другой, покатились по бетону ангара, как шарики, вскочили и рассыпались в стороны. Тоже бледные, на длинных суставчатых ногах, похожие на уродливых пауков, у которых вместо головы была только пасть. Они двигались рывками, неприятно быстро, и одна из них сразу же метнулась к Граниту, а две другие — в стороны, в темноту, одна из них в мою. Гранит выругался так, что даже у меня, мужика с какой-никакой прошлой жизнью, уши свернулись в трубочку, и поймал ту, что прыгнула на него. Остальные разбегались, и он физически не успевал за всеми.

Сверху пришёл жар.

Я сначала почувствовал его кожей, как от распахнутой дверцы раскалённой печи, и только потом увидел. С неба, прямо над ангаром, опускалась фигура в огне. Не горящая, а именно в огне: из-под её ладоней и пяток били короткие ревущие струи пламени, и она спускалась на них, плавно и уверенно, как на невидимой лестнице. Женщина, это я понял по силуэту, в облегающей огнеупорной форме с тем же оранжевым шевроном, волосы собраны в тугой хвост, лицо в свете собственного пламени казалось бронзовым. Она зависла над двором, оценила обстановку одним быстрым взглядом и небрежно, почти лениво махнула рукой. Струя огня толщиной с пожарный рукав ударила в одну из разбегающихся тварей, и та вспыхнула, как облитая бензином ветошь, взвизгнула и заметалась по гравию живым факелом, пока не рухнула.

— Зола на позиции, — сказала женщина в рацию, и голос у неё был спокойный, даже скучающий, как у человека, которого выдернули из постели ради ерунды. — Мелочь разбежалась. Гранит, ты что, стареешь?

— Иди ты, — прорычал Гранит, отшвыривая очередной бледный комок об стену ангара.

Вторую тварь, ту, что рванула в мою сторону, Зола сожгла метрах в пяти от моих шпал. Меня обдало горячим воздухом и вонью палёной плоти, и я вжался в землю так, как, наверное, не вжимался никогда в жизни, ни в этой, ни в прошлой. Если она сейчас посмотрит вниз, если заметит, если решит, что я очередная тварь… Я не знал, что хуже: быть сожранным или быть поджаренным героем по ошибке. Судя по всему, для меня это была бы примерно одинаковая смерть, только во втором случае с посмертной статьёй в новостях.

Она не заметила. Или не придала значения. Развернулась к ангару, потому что там начиналось что-то новое.

Разлом рос. Его края расползались, выгибались, с треском рвали воздух, и изнутри начинало протискиваться что-то большое. Сначала показалась лапа, толстая, как ствол дерева, покрытая серо-зелёными пластинами, с тремя изогнутыми когтями размером с косу. Лапа ударила в бетонный пол ангара, и я почувствовал удар даже здесь, за шпалами, сквозь колени. Следом показался край огромной, низко посаженной головы, похожей на череп ящерицы, покрытый наростами. Что-то там, внутри, тяжело и медленно дышало, с утробным хрипом, от которого у меня встали дыбом волосы на затылке.

— Большой пошёл! — рявкнул Гранит в рацию. — Шов, где тебя носит?!

— Тут, — ответил кто-то совсем близко, от пролома в заборе. — Не ори.

Во двор вбежал человек, которого я поначалу принял за обычного работника какой-нибудь службы. Невысокий, худой, лет пятидесяти, седой, в поношенной куртке со светоотражающими полосками и с надписью на спине, которую я не разобрал. Ни брони, ни огня, ни камня. Он бежал не к твари, а прямо к разлому, сбоку, в обход огромной лапы, а Гранит и Зола как по команде бросились в стороны, отвлекая на себя внимание. Зола полоснула огнём по пластинам на голове твари, и огромная туша взревела так, что зазвенели остатки стёкол в окнах ангара. Гранит врезался в лапу плечом, всем своим каменным весом, и лапа проехала по бетону, выбив сноп искр.

Седой добежал до края разлома, встал к нему вплотную, так близко, что его куртку трепал горячий воздух, и положил ладони прямо на рваные светящиеся края. Просто положил, как кладут руки на края раны. Я видел, как напряглась у него шея, как он стиснул зубы. И края разлома медленно, неохотно, с жутким скрипом, будто рвущийся металл пытались склеить обратно, поползли навстречу друг другу. Я не знал, что именно он делает, но выглядело это так, будто он сшивает воздух. Шов, подумал я, вот почему Шов.

Огромная тварь почувствовала, что происходит. Она дёрнулась, пытаясь протиснуться быстрее, голова рванулась вперёд, и в какой-то момент она почти выбралась по самые плечи. Зола ударила ей в морду сплошной стеной огня, от которой у меня защипало в глазах даже с двадцати метров, а Гранит обеими руками, как кувалдой, опустил кулаки на лапу, и та с хрустом подломилась. Тварь заревела. Разлом сжимался, уже не в человеческий рост, а ниже, меньше, края стягивались, светились всё ярче, и я вдруг понял, что сейчас будет, за секунду до того, как это случилось.

Края сомкнулись. Прямо поперёк тела твари.

Звук был короткий, влажный и сухой одновременно, такой, с каким перерубают толстую ветку. Фиолетовый свет погас разом, как по выключателю. В ангаре стало темно, только фары внедорожника и тлеющие пятна на гравии давали рыжеватый свет. Передняя половина огромной твари, голова, плечи и одна лапа, лежала на бетоне и ещё дёргалась, скребя когтями пол. Всего остального просто не было. Из среза, ровного, как по линейке, хлестала чёрная жижа, и вонь стояла такая, что у меня слезились глаза.

Гранит подошёл к голове, постоял над ней, потом с каким-то будничным, почти рабочим видом наступил каменной ногой ей на шею. Хруст — и дёргаться она перестала.

— Закрыт, — сказал Шов в рацию и тяжело сел прямо на пол, опираясь спиной на колонну. Голос у него был хриплый, будто он полчаса таскал мешки. — Минуты через три отпустит. Зачистку сами, у меня в глазах двоится.

Наступила тишина, если это можно так назвать. Где-то за забором орали сирены, во дворе хлопали двери, появлялись люди: пара полицейских в касках, несколько человек в куртках с такими же светоотражающими полосами, как у Шова, с какими-то приборами в руках, похожими на металлоискатели. Кто-то растягивал вдоль забора ленту. Зола опустилась на землю, огонь у неё из ладоней погас, и она оказалась вполне обычной женщиной лет тридцати, только очень злой и очень уставшей, с копотью на щеке. Гранит медленно «оттаивал», серость сползала с его лица, оставляя красную, распаренную, небритую рожу обычного мужика, которому явно хотелось курить.

А я сидел за шпалами, мокрый от пота, в крови по самую шею, и понимал, что у меня большие проблемы. Голова по-прежнему раскалывалась, пусть уже не так невыносимо, в ушах звенело, перед глазами плыли цветные пятна. Руки тряслись так, что разводной ключ в них постукивал о шпалу, и мне пришлось положить его на землю. Я только что, кажется, пробудился. Я только что видел разлом, тварей и настоящих героев за работой. И сейчас по этому двору ходили люди с фонарями и приборами, которые вот-вот начнут «зачистку», а я сидел в трёх кварталах от собственного дома, в зоне, откуда всех просили уйти, без малейших объяснений, что я тут делаю в два часа ночи, и с совершенно дурацким «вы не поверите, я телепортировался» наготове.

Пролом в заборе, через который я пролез, был метрах в пятнадцати, за спиной, в темноте. Туда пока никто не смотрел. Я очень медленно, стараясь не хрустеть гравием, перенёс вес на руки и начал отползать.

— Стоп, — сказал кто-то совсем рядом, там, где я стоял, когда на меня прыгнула тварь. Один из людей в куртке со светоотражающими полосками. Луч его фонаря упёрся в гравий. — Тут кровь.

— Твари, — лениво отозвался кто-то.

— Не, — сказал первый. Я слышал, как он присел на корточки. — У них чёрная. А эта красная. Свежая. Человеческая, похоже.

Луч фонаря медленно пополз по гравию. От капли к капле. Прямо к моим шпалам.

Я смотрел на этот луч, ползущий по гравию от капли к капле, и мысли в голове ворочались медленно и тяжело, как старые жернова. Бежать было поздно, ползти бессмысленно, до дыры в заборе пятнадцать метров открытого места, а я даже на ноги встать нормально не мог, не говоря уже о том, чтобы повторить свой фокус. «Ну вот и всё, — подумал я почти равнодушно. — Сейчас меня выволокут из-за этих шпал, как школьника, которого застукали за гаражами с сигаретой, и будут спрашивать, какого хрена я тут делаю. И у меня нет ни одного ответа, который не звучал бы как бред».

— Сень, стой, — раздался женский голос, и луч фонаря замер в паре метров от шпал. — Я гляну.

— Зола, тут кровь, человеческая, может, раненый кто…

— Вижу, что кровь, не слепая. — Голос приблизился, в нём слышалась усталость и лёгкое раздражение, как у человека, который отработал вторую смену подряд и которого просят помыть ещё и полы. — Иди Граниту помоги ящера упаковать. А то он сейчас один полтонны дохлятины в кузов закинет, а потом неделю будет рассказывать, что он у нас единственный мужик в бригаде. Иди, говорю. Если что, крикну.

Мужик с фонарём что-то пробурчал себе под нос, но луч развернулся и уплыл в сторону ангара, а по гравию захрустели лёгкие быстрые шаги. Штабель шпал осветился, только не белым электрическим светом, а тёплым, живым, рыжим, дрожащим. Из-за края шпал вышла она, и в раскрытой ладони у неё горел огонёк: пламя свечи, только без свечи, прямо на коже. Огонёк чуть подрагивал, отбрасывая на её лицо мягкие пляшущие тени.

Я уставился на неё снизу вверх и в первую секунду даже забыл про головную боль, потому что понял, что ошибся. Когда она спускалась с неба в столбе огня, командовала в рацию и лениво жгла тварей, я был уверен, что ей лет тридцать, может, больше. Голос, осанка, эта скучающая уверенность, копоть на щеке. А вблизи, в свете собственного огонька, она оказалась совсем молодой. Двадцать три, может, двадцать пять, не больше. Тонкое лицо с упрямым подбородком, россыпь веснушек на переносице, которые не смогла спрятать даже копоть. Каштановые волосы, стянутые в тугой хвост, из которого выбились и прилипли ко лбу несколько мокрых прядей. И глаза, в свете пламени показавшиеся мне янтарными, как у кошки. Огнеупорная форма облегала её так, что где-то на задворках сознания, там, где у меня, видимо, ещё оставался взрослый мужик, прозвучало одобрительное «ого». Прозвучало и тут же заткнулось, потому что взрослый мужик сейчас сидел в теле тощего пацана, с разбитым носом, в крови до ушей, на коленях в гравии, и ничего одобрительного в этой картине не было.

— Ну привет, — сказала она, разглядывая меня так, как разглядывают нашедшегося в подвале енота: с любопытством, раздражением и лёгкой брезгливостью. Огонёк в её ладони чуть качнулся. — Ты у нас кто такой красивый?

— Прохожий, — сказал я, и голос у меня предательски сорвался на хрип. Я прокашлялся, сплюнул в сторону кровавую слюну и попробовал снова, уже увереннее. — Случайно тут оказался. Увидел, как эта штука открылась… ну, разлом. Не успел убежать. Вот.

— Не успел, значит, — повторила она без всякого выражения. — А кровь откуда? Тебя зацепило?

— Нет. — Я вытер нос рукавом, который уже и так был мокрым насквозь, и помотал головой, от чего перед глазами опять поплыло. — Меня никто не трогал. Я просто… когда эта тварь выскочила, я дёрнулся, споткнулся и приложился лицом. Об шпалы, кажется. Нос у меня, похоже, хлипкий. Я видел только, как одна вылезла, а потом вы приехали. Я цел, правда. Нормально всё.

Она молча смотрела на меня секунды три. Потом перевела взгляд за мою спину, на гравий, туда, откуда тянулись капли, потом дальше, к тому месту у ангара, где я стоял, когда на меня прыгнула тварь, и где Сеня первым нашёл кровь. Я видел, как она ведёт глазами по этой линии, и видел, как на мгновение чуть сдвинулись её брови, будто что-то в этой картинке ей не понравилось. Что именно, я не знал и спрашивать, ясное дело, не собирался. Потом взгляд её упал на землю рядом со мной, и брови поползли уже вверх.

— Так, — протянула она. — Давай ещё раз. Ты прохожий. Который в два часа ночи случайно проходил через заброшенное депо. В оранжевой зоне. С разводным ключом.

Я посмотрел на ключ, лежащий на гравии возле моего колена, и мысленно дал себе подзатыльник. Выглядел он в этой сцене примерно так же уместно, как бензопила в детском саду.

— Не спалось, — сказал я. — Пошёл проветриться, решил через пути срезать. А ключ… ну, район такой. Нижний Лорн. Тут без ключа только самоубийцы гуляют.

Уголок её губ дёрнулся. Не улыбка, конечно, но что-то очень близкое к ней. Она, кажется, сама не ожидала, что ей станет смешно, и теперь была этим недовольна.

— Ага. А с ключом, значит, гуляют умные люди, которые лезут прямо в разлом, — сказала она. — Тебе сколько лет, умный человек?

— Восемнадцать.

— Надо же. Совершеннолетний. — Она вздохнула, тяжело, от души, и присела передо мной на корточки, так что огонёк в её ладони оказался прямо у моего лица, и я почувствовал его тепло на щеке. Пахло от неё гарью, потом и почему-то корицей. — Слушай сюда, совершеннолетний. По-хорошему я сейчас должна сдать тебя медикам, медики сдадут тебя полиции, полиция будет полтора часа выяснять, какого хрена ты тут делал, а я буду сидеть и писать отчёт, почему в оцепленной зоне при закрытии разлома у нас гулял гражданский с сантехническим инструментом. А я, между прочим, вторые сутки без сна, у меня копоть в таких местах, о которых ты даже думать не должен, и мне очень, очень хочется в душ. Понимаешь, к чему я клоню?

— Понимаю, — сказал я, и это была чистая правда.

— Умница. — Она поднялась, отряхнула колени и глянула в сторону ангара, где Гранит с ещё двумя мужиками что-то тащил к внедорожнику, громко матерясь. Потом снова посмотрела на меня, и взгляд у неё стал серьёзнее. — Кровь носом при скачке фона бывает. У некоторых людей. Чувствительных. Если голова будет болеть дольше суток, или кровь снова пойдёт просто так, на ровном месте — дуй в центр освидетельствования и проверься. Я не шучу. Ясно?

— Ясно, — сказал я, чувствуя, как у меня внутри всё сжимается в холодный комок. Она не знала. Она не могла знать. Но попала пальцем точно в небо, и небо от этого слегка покачнулось.

Она кивнула, отцепила что-то от пояса и бросила мне на колени. Пачка влажных салфеток, мятая, наполовину пустая.

— Утрись. Выглядишь, как будто тебя тварь сожрала, а потом выплюнула, потому что невкусный. Дыра в заборе у тебя за спиной, через неё и пришёл, я так понимаю. Вот через неё и уходи. Тихо. И если я ещё раз увижу тебя в оранжевой зоне, я тебя сама поджарю, понял? Для профилактики.

— Спасибо, — сказал я. Помолчал и добавил, сам не зная зачем: — Зола.

Она замерла на полушаге, уже развернувшись к ангару, и глянула на меня через плечо, приподняв бровь.

— О как. Знаешь меня? Фанат, что ли?

— Рация громкая, — сказал я.

На этот раз она всё-таки фыркнула, коротко, почти беззвучно, покачала головой и пошла прочь, стряхнув огонёк с ладони, как стряхивают воду. Пламя погасло, и шпалы снова утонули в темноте. Я слышал, как она крикнула кому-то «никого там нет, крыса дохлая, наверное, кровит», и как ей в ответ заржали.

Я сидел ещё минуту, прижимая к носу влажную салфетку, которая пахла ромашкой и почти мгновенно стала красной. Потом сунул ключ в карман, спрятал салфетки туда же, медленно, на четвереньках, отполз к дыре в заборе и вывалился наружу, ободрав второе плечо для симметрии.

Глава 5. Крайняя необходимость

До дома я добирался минут сорок, хотя там было три квартала. Шёл дворами, держась стен, останавливаясь каждые несколько шагов, когда голова начинала кружиться так, что приходилось хвататься за что попало. По соседней улице промчались две полицейские машины и скорая, я прятался от них в тени гаражей, как какой-нибудь беглый каторжник. Мужик на лавке у соседнего подъезда так и спал, обняв свой пакет, и за всю эту ночь, кажется, даже позы не сменил. Я ему почти позавидовал. Счастлив тот, кто в два часа ночи спит на лавке и не знает, что в трёх кварталах от него открывалась дыра в другой мир.

Замок я открывал целую вечность, придерживая дверь плечом и поворачивая ключ по миллиметру, чтобы не щёлкнул. Щёлкнул всё равно, негромко, но у меня всё равно ёкнуло внутри. В квартире было тихо и темно, только холодильник на кухне монотонно гудел своё. Я прокрался в ванную, закрыл дверь, включил воду тонкой струйкой и посмотрел на себя в зеркало над раковиной. Лучше бы не смотрел. Бледное лицо, под носом и на подбородке засохшая корка крови, толстовка на груди вся в бурых пятнах, на обоих плечах ссадины, глаза красные, с полопавшимися сосудами. Краше в гроб кладут, как сказала бы, наверное, Нора, если бы увидела. Я долго умывался холодной водой, отмывал руки, лицо, шею, выковыривал засохшую кровь из ноздрей и тихо шипел сквозь зубы. Толстовку свернул в тугой комок и сунул в пакет, а пакет засунул под свой диван, в самый дальний угол, решив разобраться с ним потом. Ключ положил обратно в ящик под раковиной, туда, где взял.

А потом я лёг на диван, уставился в свой потолок с трещиной и попытался думать. Получалось с трудом, потому что голова по-прежнему болела, тупо и глубоко, но уже не так, как тогда, за шпалами. Будто кто-то вынул из неё топор, но дырку оставил.

Я раз за разом прокручивал в голове тот момент. Тварь летит на меня, пасть раскрывается, капля слюны отрывается от зубов. И этот рывок изнутри, который не спутаешь ни с прыжком, ни с падением: кто-то ухватил меня за то, о чём я сам не подозревал, и дёрнул туда, куда я смотрел. Мир сложился, щёлкнул, и я оказался в восьми метрах. Я пытался нащупать это внутри себя снова, осторожно, мысленно, как языком нащупывают больной зуб, и находил только пустоту и глухое эхо боли. Что-то там было, я это чувствовал. Что-то, что устало, выдохлось, как батарейка, и теперь лежало, свернувшись, где-то очень глубоко. Трогать это сейчас было страшно, так страшно, что даже думать о нём было неприятно, будто думаешь о собственной сломанной кости.

«Пробуждение», — подумал я, и слово это покатилось по голове, как бильярдный шар. Прежний Элай ждал его полгода. Читал форумы, искал, надеялся, верил в сказки про пробуждение после аварии. Пошёл ночью на встречу с каким-то мутным незнакомцем, потому что ему пообещали «узнаешь». Упал, ударился головой, и от удара ли, от скачка фона или от чего-то, о чём я понятия не имел, всё закончилось. Для него. А я, пришелец, проживший в этом теле меньше суток, на том же самом месте получил то, о чём он мечтал. Это было похоже на то, как если бы кто-то годами покупал лотерейные билеты, выбросил последний не глядя, а я подобрал его из урны и сорвал джекпот. Справедливости в этом не было ни на грош, и от этого на душе было как-то паршиво.

Потом пришли другие мысли, уже практические. Я знал, что существует «Реестр лицензированных героев», и помнил эту кнопку на их сайте: «Сообщить о незаконном применении способности». Если способности тут регистрируют, а применять их без регистрации нельзя, то сегодня ночью я уже, по-хорошему, нарушил какой-то закон. Пусть и спасая собственную шкуру. Пусть и сам не понимая, что делаю. Бегать с этим в центр освидетельствования прямо завтра с утра мне не хотелось, потому что сначала надо было понять, что вообще со мной происходит, и не выйдет ли так, что меня там разберут на запчасти, как ту тварь. И в то же время тащить это внутри себя в одиночку тоже было как минимум глупо. Зола сказала: если кровь пойдёт снова — в центр. Что ж, может, это и был план. Правда, как и у большинства моих планов в этом мире, у него была одна маленькая проблема: я понятия не имел, что делать дальше.

Ну и Зола. Мысли о ней лезли в голову сами, как кот на колени, когда их не просят. Молодая, злая, уставшая, пахнущая гарью и корицей, с огоньком в ладони и веснушками под копотью. Она назвала меня «совершеннолетним» таким тоном, каким взрослые тёти говорят «ну надо же, какой большой мальчик». И самое обидное, что формально она была права: для неё я был тощим пацаном в крови с разводным ключом. То, что внутри этого пацана сидел мужик, который, может, был старше её лет на пять, я ей объяснить никак не мог. «Ничего, — подумал я, засыпая. — Мир тесен. Ещё посмотрим, кто кого будет называть совершеннолетним». Мысль была глупая, мальчишеская и совершенно неуместная, но от неё стало немного легче.

Уснул я, кажется, когда за окном уже начало сереть.

* * *

Проснулся я от того, что меня переехал грузовик. По крайней мере, ощущения были именно такие. Голова гудела, как колокол, по которому всю ночь лупили кувалдой. Всё тело ломило, особенно шею и плечи. Во рту было сухо и мерзко, будто я ночевал на дне пересохшего колодца. Нос распух и заложен засохшей кровью. А главное — я хотел есть. Не просто есть, а жрать, дико, по-звериному, так, как, наверное, не хотел никогда. Желудок сводило, в глазах темнело от голода. Такого похмелья у меня не было даже в прошлой жизни, а в прошлой жизни, если я правильно понимаю собственные смутные воспоминания, я пил всякое.

Часы показывали начало девятого. Из кухни пахло кофе и жареными яйцами, слышались приглушённые голоса Норы и Миры и звяканье посуды. Я кое-как поднялся, натянул ту самую чёрную футболку со стула, проверил в зеркале, не осталось ли на лице следов ночи, и поплёлся на кухню, стараясь выглядеть бодрым. Получалось, по-моему, как у зомби на утренней пробежке.

— О, воскрес, — сказала Мира, не поднимая глаз от телефона. Она сидела за столом, поджав одну ногу под себя, и ела бутерброд. — Красавец. Тебя что, всю ночь ногами били?

— Спасибо, — сказал я, садясь напротив. — Ты тоже прекрасна.

Нора поставила передо мной тарелку с яичницей и кружку кофе и тут же присела рядом, глядя на меня внимательно, по-врачебному, если это вообще можно так назвать, но уже без вчерашнего испуга. Яичницу я смёл в четыре укуса, и Нора с Мирой переглянулись.

— Ну что, — сказала Нора, подождав, пока я немного утолю голод. — Экзамен. Как меня зовут?

— Нора, — сказал я с набитым ртом.

— Сестру?

— Мира.

— Тот мальчик, с которым вы ракету на кухне запускали?

— Тим, — сказал я, и мне даже не пришлось притворяться, что я что-то вспоминаю: я действительно помнил это со вчерашнего дня. — С третьего этажа. Уехал с семьёй на север.

Нора немного помолчала, а потом выдохнула так, что у неё опустились плечи.

— Вспоминаешь, — сказала она тихо. — Слава богу. — Потом снова пристально посмотрела на меня. — Но выглядишь ты правда паршиво. Голова болит?

— Немного, — соврал я. «Немного» было примерно таким же преуменьшением, как сказать, что вчера ночью у депо было «немного шумно».

— Кстати, о депо, — вдруг сказала Мира, как будто прочитала мои мысли, и развернула телефон экраном к матери. — Вы видели? Ночью там разлом открылся. В трёх кварталах от нас. Пишут, закрыли быстро, пострадавших нет, но оцепление до сих пор стоит.

Нора побледнела и взяла телефон у неё из рук. Я уткнулся в свою яичницу и старательно жевал, чувствуя, как по спине медленно ползёт холодная капля пота. Мира, не обращая на меня внимания, дожевала свой бутерброд, запила чаем, а потом как-то очень буднично, между делом, спросила, глядя на меня поверх кружки:

— Кстати, а ты куда ночью ходил? Я слышала, как входная дверь щёлкнула.

Я подавился яичницей, закашлялся и постучал себя кулаком по груди, чтобы выиграть пару секунд. Судя по тому, как прищурилась Мира, пару секунд я себе этим не выиграл, а скорее проиграл. Врать ей в лоб было бесполезно: эта девчонка чуяла враньё, как собака колбасу. Рассказывать правду было ещё хуже. Оставался старый добрый способ, проверенный поколениями младших братьев и мужей, которые поздно приходят домой: лучшая защита — это нападение.

— А ты-то чего в два часа ночи не спала, раз слышала? — спросил я, отхлебнув кофе и глядя на неё поверх кружки с самым невинным видом, на какой был способен. — Ни свет ни заря, а у человека уши на макушке. С кем переписывалась, студентка?

Я ляпнул это наугад, просто чтобы перекинуть мяч на её половину поля. Но выстрел, похоже, попал куда-то не туда, куда я целился, а гораздо удачнее. Мира на долю секунды замерла, а потом у неё порозовели скулы, и она слишком быстро и слишком небрежно отставила кружку.

— Ни с кем. Я читала.

— Ага, — сказал я. — В два ночи. Учебник по высшей математике, наверное.

— Мира? — Нора оторвалась от новостей и посмотрела на дочь с внезапным живым интересом, тем самым, от которого у любого подростка сводит зубы. — С кем это ты там переписываешься по ночам?

— Мама! — Мира метнула в меня такой взгляд, что будь у неё способность испепелять, от меня осталась бы кучка пепла и немытая тарелка. — Ни с кем я не переписываюсь. Там чат поступивших, все обсуждают общежитие, я просто читала. Всё. Не смотрите на меня так.

— Никто на тебя не смотрит, — сказал я. — Ешь спокойно.

— Ну ты и гад, — тихо, с чувством, сказала Мира.

— Учусь у лучших, — ответил я.

Нора покачала головой, но улыбнулась, и эта улыбка была как солнце, пробившееся из-за туч после вчерашнего ливня. Похоже, ей нравилось видеть, как её дети препираются за завтраком, как нормальные брат и сестра, а не сидят каждый в своём углу. Судя по тому, что я уже знал о прежнем Элае, такое тут случалось нечасто. Разговор съехал на общежитие: сколько там человек в комнате, пускают ли гостей, брать ли свою подушку или там выдадут. Мира отвечала односложно, дулась, но по глазам было видно, что злится она больше для порядка. Про дверь больше никто не вспоминал. Только когда Нора отвернулась к плите, Мира поймала мой взгляд и одними губами, беззвучно, произнесла: «Мы ещё поговорим». Я сделал вид, что не понял, и она сузила глаза ещё сильнее. Ну что ж. Отсрочка — тоже победа, пусть и маленькая.

После завтрака дом довольно быстро опустел. Нора сказала, что у неё сегодня ночная смена с восьми, так что днём ей надо отоспаться, и ушла к себе, напоследок велев мне пить больше воды и не сидеть весь день в экране. Мира часа через полтора собралась по делам: сказала, что надо купить кое-что для общежития, и ушла, хлопнув дверью чуть громче, чем нужно. В квартире стало тихо, только из-за стены слышалось ровное дыхание спящей Норы да на кухне по-прежнему капал кран. Я постоял в коридоре, послушал эту тишину и впервые с того момента, как проснулся в этом теле, почувствовал, что у меня есть несколько часов, когда за мной никто не следит.

Начал я с самого прозаического: с улики. Вытащил из-под дивана пакет с толстовкой, прокрался в ванную, закрылся и замочил её в тазу с холодной водой и хозяйственным мылом. Кровь отстирывается только холодной, горячая её запекает намертво. Это я почему-то помнил абсолютно точно, хотя не мог вспомнить, откуда знаю. Видимо, в прошлой жизни мне тоже приходилось застирывать что-то, о чём не хотелось никому рассказывать. Вода в тазу быстро стала розовой, и я минут двадцать тёр пятна щёткой, чувствуя себя одновременно маньяком из дешёвого сериала и самым обычным подростком, заметающим следы после ночной гулянки. Толстовку я потом повесил сушиться на балконе, среди Мириных футболок и Нориных полотенец. Там она выглядела совершенно невинно: обычная чёрная тряпка, каких миллион.

А потом я сел за ноутбук, заварил себе кружку растворимого кофе, который по вкусу напоминал жжёный картон, и полез разбираться, что со мной случилось.

Первым делом я нашёл официальный сайт центра освидетельствования, тот самый, из справки. Сайт был казённый, серый, с гербом империи в шапке и шрифтом, от которого глаза уставали быстрее, чем от любого учебника. Раздел «Порядок действий при подозрении на пробуждение» я прочитал дважды, медленно, как читают договор мелким шрифтом. Подозреваешь, что у тебя пробудилась способность, — будь добр в течение десяти дней явиться в центр на обследование и регистрацию. Первичное обследование для граждан бесплатное. Там определяют тип способности, проводят замеры, выдают какой-то ранг, а дальше решают, можно ли тебе вообще этим пользоваться и в каких пределах. Применение способности до регистрации считалось административным правонарушением. «За исключением случаев крайней необходимости, — стояло чуть ниже, — при непосредственной угрозе жизни и здоровью». Эту строчку я перечитал трижды, и у меня отлегло от сердца. Трёхлепестковая пасть, летящая в лицо, — если это не непосредственная угроза жизни, то я не знаю, что тогда. Значит, формально я пока был чист, и десять дней у меня имелось. Правда, с какого момента их считать, с ночи или с той секунды, когда я сам себе признаюсь, что это не глюк, сайт не уточнял.

Потом я полез на форумы прежнего Элая и просеивал их, как старатель просеивает песок. Истории о поздних пробуждениях были похожи одна на другую: авария, драка, чуть не утонул, чуть не сгорел — резкий удар по нервам, и хлоп, что-то внутри открывается. Кто-то уверял, что поздние всегда слабые, «как чай из пакетика, заваренный в третий раз», кто-то с ним яростно спорил, кто-то жаловался, что прибор в центре показал ему ерунду и его неделю гоняли по кабинетам. Я примерял это на себя, как костюм в примерочной: стресс — был, угроза жизни — была, внезапно — ещё как. Сидело как влитое, и радости мне это не прибавило. Про телепортацию писали мало и обтекаемо, как про болезнь, которую лучше не называть вслух. Способности к перемещению считались редкими, чуть ли не диковинкой, и почти в каждом обсуждении всплывало одно и то же: головная боль, кровь из носа, «нагрузка на мозг». Один человек рассказывал, что его знакомый, умевший прыгать на пару метров, в армии поспорил, что прыгнет дальше, и заработал инсульт в двадцать два года. Может, врал. А может, и нет. Я потрогал свой распухший нос, вспомнил топор, который ночью кто-то методично проворачивал у меня в черепе, и решил, что прыгать дальше, чем на кухню за чайником, в ближайшее время не буду. Пусть и с чайником пока были большие вопросы.

Напоследок я поискал, что пишут про кровь носом при скачках фона, о которой говорила Зола. Медицинские статьи были написаны так, что понимали их, видимо, только сами авторы, но суть я выудил: у некоторых обычных людей, совсем не одарённых, организм так реагирует на резкие скачки фона — болит голова, идёт кровь, звенит в ушах. Называется это «фоновая чувствительность», встречается нечасто, но и не так уж редко, и чаще всего ничего не значит. Выходит, Зола сказала мне то, что говорят всем в таких случаях, дежурную фразу, как врач в поликлинике говорит «пейте больше жидкости». Только тот её взгляд вдоль следа крови и нахмуренные брови из головы у меня всё равно не выходили.

Я откинулся на спинку дивана и уставился на свою трещину в потолке, которая при дневном свете выглядела совсем безобидно. Расклад выходил так себе. Во мне сидела редкая способность, которая при неосторожном обращении могла превратить мозги в омлет. Чтобы пользоваться ею законно, надо было идти в центр, где меня обследуют, внесут в какие-то базы и выдадут бумажку, и тогда об этом узнает куча народу, потому что «позднее пробуждение с перемещением» — не та новость, которую тихо кладут в ящик стола. Не пойдёшь — через десять дней станешь нарушителем. А если эта штука снова сорвётся сама, как ночью, где-нибудь в автобусе или в очереди за хлебом, то нарушителем меня сделают прямо при свидетелях. Куда ни кинь, всюду клин.

И было ещё кое-что, о чём я думал меньше всего, но что тянуло сильнее всех этих законов и форумов вместе взятых. Любопытство. Мальчишеское, жгучее, ненасытное. Внутри меня была штука, которая умела то, чего не умеет ни один человек в том мире, откуда я пришёл. Я мог оказаться в другом месте, просто посмотрев туда. Прежний Элай за такое отдал бы всё, что имел. Да и я, если честно, в той жизни, сидя ночами за играми, иногда мечтал о чём-то подобном. Теперь это было не мечтой, а куском меня, свернувшимся где-то глубоко внутри, уставшим, больным, но живым. Я прислушался к себе, осторожно, как прислушиваются к ноющему после драки ребру. Там было тихо. Но уже не пусто, как ночью, а как будто кто-то дремал, отвернувшись к стене.

Утро вечера мудренее, как говорится. Но сейчас был день, Нора спала за стеной, Миры не было, и в запасе у меня было несколько свободных часов. Я встал, прошёлся по комнате, остановился посередине и посмотрел на противоположный угол, где стоял шкаф с зеркалом. До него было метра три, не больше. Сердце забилось так, будто я собирался прыгать с парашютом, а не просто стоять и пялиться на шкаф.

Глава 6. Третий закон Варта

Я простоял так, наверное, минуту, глядя в угол у шкафа и чувствуя себя полным идиотом. Ночью всё случилось само: тварь летела мне в лицо, мозг заорал «спасайся», и что-то внутри просто сработало, как срабатывает пожарная сигнализация от дыма. А сейчас дыма не было. Был солнечный день, пыльный луч из окна, капающий на кухне кран и я, посреди комнаты, в растянутой футболке и с распухшим носом. Я напрягся, как напрягаются, когда пытаются пошевелить ушами. Сощурился на этот угол. Представил, как стою там. Потом представил ещё раз, сильнее. Ничего. Только в висках начало давить, как бывает, когда слишком долго смотришь в одну точку. Со стороны я, наверное, был похож на человека, который пытается силой мысли переключить канал, потому что пульт завалился за диван, а вставать лень.

— Так не пойдёт, — пробормотал я себе под нос, выдохнул и потряс руками, как спортсмен перед подходом. — Давай по-другому.

Ночью это было не усилием. Совсем наоборот: меня дёрнули, а я только не мешал. Может, в этом и был фокус: не толкать, а позволить дёрнуть. Я закрыл глаза, постоял, вспоминая. Не картинку, а ощущение: как внутри что-то натягивается, как тетива, как мир сминается пополам с сухим щелчком. И где-то очень глубоко, за переносицей, в том самом месте, где ночью ворочался топор, что-то шевельнулось в ответ. Сонно, лениво, неохотно, как сосед за стенкой, которого в семь утра разбудила чужая дрель: заворочался, но вставать не собирался. Я даже затаил дыхание. Оно было там. Оно меня слышало.

Я открыл глаза и снова посмотрел в угол у шкафа, стараясь удержать это ощущение, не спугнуть. Натяжение внутри росло медленно, по капле, как вода, набирающаяся в стакан. Взгляд скользнул по шкафу, по зеркалу, по краю письменного стола, который стоял рядом, и на секунду зацепился за учебник физики. Он лежал там со вчерашнего дня, на самом краю стола, раскрытым корешком вверх, как я его и бросил. В голове мелькнула совершенно дурацкая, случайная мысль: «Надо бы его убрать, а то свалится». И в эту самую секунду то, что натягивалось внутри, сорвалось.

Щелчок был, но другой, чем ночью, тоньше, суше, как будто лопнула струна. И я никуда не делся. Я остался стоять где стоял. А вот учебник сорвался со стола, как выпущенная из рогатки ворона, и полетел прямо в меня, растопырив страницы, кувыркаясь в воздухе. Я успел только открыть рот. Твёрдый угол обложки въехал мне точно в лоб, с глухим звуком, какой бывает, когда стучат костяшками по арбузу. Меня мотнуло назад, я отступил на шаг, пятка зацепилась за край потёртого коврика, и я со всего маху грохнулся на пол, приложившись спиной и задницей так, что зазвенели стёкла в серванте на кухне. Учебник шлёпнулся мне на грудь, раскрытый.

Несколько секунд я просто лежал и смотрел в потолок. В голове вспыхнуло, не так страшно, как ночью, но ощутимо: короткая белая вспышка боли за глазами, как от холодной воды, выпитой залпом в жару. В ушах тонко зазвенело. Из носа поползло тёплое, я уже даже не удивился, просто нащупал в кармане шорт мятую пачку салфеток, которую мне бросила Зола, и прижал одну к ноздре. Лоб саднило, там наливалась вторая шишка, и затылку теперь было не так одиноко. Я скосил глаза на учебник у себя на груди. Он раскрылся на разделе механики, и крупный заголовок в самом верху страницы сообщал: «Третий закон Варта: всякое действие вызывает равное и противоположно направленное противодействие».

— Спасибо, Варт, — сказал я потолку хрипло. — Я заметил.

— Элай?! — из-за стены раздался сонный, перепуганный голос Норы, потом скрипнула кровать. — Что там грохнуло?

— Учебник уронил! — крикнул я, и это была, пожалуй, самая честная фраза, которую я произнёс в этом доме.

За стеной помолчали. Я лежал, зажимая нос салфеткой с запахом ромашки, и молился всем местным богам, чтобы она не пошла проверять.

— Какой ещё учебник? — наконец спросила Нора, всё так же сонно, но уже с подозрением. — Ты же школу закончил.

— Физику. Решил повторить. Голова лучше работает, если чем-то её занять.

За стеной снова помолчали, дольше. Потом раздался вздох, в котором было всё сразу: и облегчение, и недоумение, и усталость женщины, которая в восемь вечера уходит на ночную смену.

— С физикой по утрам… Точно тебе голову отбили, — пробормотала она, и кровать снова скрипнула. — Потише там. Мне спать надо.

— Сплю, — сказал я. — То есть читаю. Тихо.

Я ещё немного полежал на полу, пока звон в ушах не стих, а кровь не перестала сочиться. Салфетка стала розовой, но не красной насквозь, как ночью. Не хлестало, а подтекало, по-взрослому, сдержанно. Боль за глазами отпустила быстрее, чем я ожидал, оставив после себя тупую ломоту, как после долгого дня за экраном. Цена была, но меньше. То ли потому, что книжка весила полкило, а не семьдесят, как я, то ли потому, что до неё было три метра, а не восемь.

А потом до меня дошло по-настоящему, и я сел на полу, прижимая салфетку к носу и глядя на учебник, как на бомбу. Ночью я прыгнул. Сегодня прыгнула книжка. Ночью я смотрел на место и оказался там. Сегодня я смотрел на учебник, подумал о нём, и он прилетел ко мне. Одно и то же ощущение, один и тот же рывок изнутри, только в первый раз летел я к точке, а во второй — точка ко мне. Как будто я не телепортируюсь и не двигаю вещи силой мысли, а бросаю невидимый крюк и дёргаю за верёвку. Если крюк зацепился за пустое место, летишь ты. Если за предмет — летит он. И понятия не имею, что будет, если крюк зацепится за что-нибудь тяжёлое. Например, за шкаф. Мне сразу представилась картина: я стою посреди комнаты, а в меня со всей дури летит платяной шкаф вместе с зеркалом и Нориными зимними пальто. Смешно мне не стало.

Конечно, всё это была просто моя догадка, притянутая за уши после двух случаев, один из которых я даже толком не помнил от страха. С тем же успехом я мог сказать, что научился вызывать дождь, потому что дважды выглянул в окно и оба раза был дождь. Но в одном я был почти уверен: то, что сидело у меня внутри, было не телепортом. Или не только им. Это было что-то другое, чему я пока даже не мог придумать названия. В той жизни я бы сказал, что мне выдали не навык, а целую ветку развития, только описание к ней забыли приложить, и все подсказки заменили на «угадай сам».

И была ещё одна мысль, от которой у меня внутри всё сладко и страшно сжималось, как перед прыжком с тарзанки. Ночью было адски больно, сегодня уже терпимо. Может, дело было в весе и расстоянии. А может, в том, что это — как мышца. Первый раз в спортзале после долгого перерыва ты не можешь согнуть руки неделю, а через месяц жмёшь в два раза больше и даже не потеешь. Если это так, то всё, что сейчас бьёт по голове, будет бить меньше. А то, что сейчас летит мне в лоб, однажды полетит туда, куда я захочу. Главное — не надорваться раньше времени, не угодить в тот самый инсульт в двадцать два года с форума и не спалиться перед всем Нижним Лорном, как последний идиот.

Я поднял учебник, закрыл его и аккуратно положил на пол, подальше от себя, будто это была не книга, а зверёк, который может укусить. Лоб саднил, в носу хлюпало, спина ныла от падения. И ещё я почувствовал, как где-то внизу, под рёбрами, медленно разгорается голод. Тот самый, утренний, звериный, от которого сводило желудок, хотя я плотно позавтракал всего несколько часов назад. Я прислушался к нему, как к новому незнакомому звуку в старой машине, и нахмурился. Кажется, моя непонятная штука жрала не только мои мозги.

Голод оказался не фигурой речи. Минут через десять он превратился в настоящего зверя, который ворочался под рёбрами, скрёб когтями и требовал немедленно чего-нибудь в себя закинуть, неважно чего, лишь бы калорийного. Я прокрался на кухню, стараясь не скрипеть половицами, открыл холодильник и замер перед ним, как перед сокровищницей. Там стояла кастрюля с остатками вчерашнего супа, лежали полбатона, кусок сыра, три яйца, банка маринованных огурцов и аккуратный пластиковый контейнер с двумя котлетами и гречкой, заботливо накрытый крышкой.

Суп я съел холодным, прямо из кастрюли, стоя, как бомж на вокзале. Хлеб — с сыром, без всякого ножа, откусывая по очереди то от одного, то от другого. Огурцы — прямо из банки, пальцами, и рассол по подбородку. Котлеты я съел раньше, чем успел подумать, откуда они взялись. Опомнился я, только когда стоял с пустым контейнером в руке и облизывал вилку, а в голове медленно всплывала мысль, которая мне очень не понравилась. Нора собиралась сегодня в ночную смену. Контейнер с котлетами был слишком аккуратным для обычных остатков. Это был её обед на работу.

— Ну ты и свинья, Элай, — сказал я вслух, тихо, с чувством глубокого морального падения.

Совесть у меня, как ни странно, работала лучше памяти. В шкафчике под окном нашлась сетка с картошкой и пара луковиц. Картошку чистить я, как выяснилось, не разучился: руки делали это сами, быстро и ловко, пусть и чужие руки, но на моей мышечной памяти. Уже через полчаса на плите шкворчала сковородка с жареной картошкой с луком. По квартире поплыл запах, от которого у меня снова заурчало в животе, хотя я только что вычистил холодильник, как стая саранчи. Я ел картошку прямо со сковороды, обжигая пальцы, и размышлял о том, куда всё это влезает. Где-то я читал, ещё там, в прошлой жизни, что мозг весит пару процентов от тела, а жрёт чуть ли не пятую часть всей энергии. Если моя непонятная штука работает на мозгах, а мозги работают на глюкозе, то неудивительно, что после каждой вспышки меня тянет сожрать слона. Логично. Правда, в таком режиме семью можно было разорить быстрее, чем любыми врачами. Я на всякий случай выпил два стакана воды с тремя ложками сахара и почувствовал, как отпускает ломоту за глазами. Это я тоже отметил. Мозг, похоже, скажет спасибо за сладкое. Хоть что-то в этой истории было простым.

Остаток дня я посвятил тому, что про себя назвал научным методом, а на деле было больше похоже на то, как ребёнок тыкает палкой в муравейник, чтобы посмотреть, что будет. Я завёл в телефоне заметку и, на случай если Мира однажды полезет туда с ревизией, назвал её «Физика. Повторение». Туда я записывал всё, что пробовал, коротко, как в армейском журнале: предмет, расстояние, что вышло, как голова. Заметка очень быстро превратилась в хронику моего позора.

Начал я с ластика, самого безобидного предмета в комнате. Ластик полетел ко мне с первой же попытки, но на полпути свернул, как пьяный, и шлёпнулся точно в кружку с кофе, которую я поставил на подлокотник. Кофе было жалко. Ластик тоже. Потом была монетка. Она прилетела, но не в руку, а мимо, срикошетила от стены, звякнула об абажур настольной лампы, и лампа качнулась так, что я минуту стоял, затаив дыхание, и прислушивался, не проснулась ли за стеной Нора. Не проснулась. Потом ручка. Ручка прилетела мне прямо в ладонь, я даже успел сжать пальцы, и секунды три стоял с ней в руке с таким глупым и счастливым лицом, какое бывает у мужика, который впервые сам поменял смеситель, и тот не потёк. Почему-то в голове у меня всплыл образ из какой-то старой сказки из моей прошлой жизни: мальчишка в очках с палочкой в руке, который тычет ею в предметы и говорит волшебное слово. Не хватало только совы с письмом и бородатого великана, который вышибет дверь с петель и объявит, что я волшебник. Я, не удержавшись, прошептал это волшебное слово в сторону ещё одной ручки на столе. Ручка не шелохнулась, а у меня от смеха заболели рёбра. Вот так, в мире, где десятки тысяч людей мечут огонь и превращаются в камень, я стоял посреди комнаты и шептал заклинания из детской книжки. Смешно было до слёз, и чуточку жутко.

К вечеру, ближе к шести, в заметке набралось что-то похожее на закономерности. Работало это только тогда, когда я видел предмет и как бы «цеплялся» за него внутренним взглядом. С закрытыми глазами не выходило ничего, сквозь дверцу шкафа — тоже. Предметы летели только ко мне и никогда от меня. Сколько я ни пытался толкнуть ту же ручку прочь, она лежала на месте, как приклеенная, а у меня только сильнее болела голова. Лёгкие вещи давались легко: ластик, ручка, монетка, тапок. Учебник — тяжелее, с ощутимым уколом за глазами. Стул не сдвинулся ни на миллиметр, зато у меня в голове вспыхнуло так, что я минуты две сидел на полу, держась за виски и тихо матерясь сквозь зубы. После пяти-шести маленьких рывков начинало звенеть в ушах, а после восьми-девяти стабильно шла кровь из носа, и её приходилось останавливать салфетками Золы, которые таяли на глазах. Сахар помогал. Отдых помогал. Еда помогала ещё лучше.

Один раз, уже под вечер, я решился и попробовал дёрнуть не предмет, а себя. Нацелился на пятно у шкафа, в метре от меня, собрался, отпустил. Щелчок был, и я действительно переместился, но не на метр, а на полтора, и не к пятну, а прямо в дверцу шкафа. Врезался в неё плечом, зеркало жалобно задребезжало, из шкафа мне на голову свалилась с верхней полки какая-то зимняя шапка, а из носа хлынуло так, будто я прыгнул не на полтора метра, а через весь город. Голова раскололась, в глазах потемнело, и я минут десять лежал на полу в обнимку с этой шапкой, приходя в себя. Себя, решил я, отложим до лучших времён. Себя пока было слишком дорого.

По итогам дня я был самым неуклюжим одарённым во всей Авернской империи. Но я был одарённым. Это слово, прокатываясь в голове, отдавалось чем-то странным, тёплым и немного пугающим. Прежний Элай так и не дождался. Я получил это, не прожив в его теле и двух суток.

Под вечер, пока я отмывал со сковородки остатки картошки, а заодно и следы своего кухонного преступления, в голову как-то сама собой пришла мысль, которая с первого утра болталась где-то на задворках и никак не могла пробиться вперёд. Бородатый великан из сказки напомнил мне, что во всей этой квартире не было ни одного следа мужчины. Ни мужских ботинок в прихожей, кроме моих стоптанных кроссовок. Ни второй зубной щётки в ванной, кроме Нориной, Мириной и моей. Ни куртки на вешалке, ни рыболовных снастей на балконе, ни фотографии на стене. На фото в галерее мы праздновали день рождения втроём. Нора тянула всё одна, копила по конвертам, работала посменно. Отца у Элая, судя по всему, либо не было вовсе, либо он был где-то очень далеко. Спросить в лоб я не мог. Нора только утром с облегчением решила, что память ко мне вернулась, и такой вопрос отбросил бы её обратно к конверту и неврологу. Оставалось смотреть и слушать.

Нора проснулась около половины шестого, раньше, чем я рассчитывал, и вышла на кухню в халате, растрёпанная, принюхиваясь, как лиса у курятника. Увидела сковородку с картошкой на плите, накрытую крышкой, чтобы не остыла, и остановилась, будто налетела на невидимую стену.

— Это ты? — спросила она с таким неподдельным изумлением, что мне даже стало немного обидно за прежнего Элая.

— Я, — сказал я и тут же, пока храбрость не кончилась, добавил: — Я там твои котлеты съел. Случайно. Жрать хотелось так, что я холодильник вычистил. Вот, возьми картошку вместо них. Нормальная получилась, я пробовал.

Нора посмотрела на пустой контейнер в раковине, потом на сковородку, потом на меня. Потом, к моему удивлению, рассмеялась, негромко, устало, но по-настоящему.

— Растёшь, — сказала она. — Врачи говорят, после ушиба аппетит бывает зверский. — Она подошла, приподняла крышку, понюхала, и лицо у неё стало мягким-мягким. — С лучком. Как папа твой любил.

Сказала она это на автомате, мимоходом, как говорят то, что привыкли говорить годами. И тут же осеклась. Я видел, как на долю секунды у неё дрогнули губы и как она сразу же закрыла тему, как захлопывают дверь от сквозняка, деловито перекладывая картошку в контейнер. Я сделал вид, что ничего не заметил, а про себя повторил: папа. Любил. В прошедшем времени. Значит, всё-таки был.

Мира вернулась к ужину, нагруженная пакетами с полотенцами, простынями и прочей мелочью для общежития, и первым делом, едва сбросив кроссовки в прихожей, уставилась на мой лоб так, будто я пришёл домой с татуировкой на лице.

— Это что? — спросила она, ткнув пальцем в сторону шишки.

— Шишка, — сказал я, не отрываясь от тарелки.

— Вижу, что шишка. Откуда?

— Учебником дали.

— Кто? — Мира сузила глаза, и я прямо видел, как у неё в голове выстраивается список подозреваемых, от Корвина до соседского алкаша.

— Физика, — сказал я. Нора за моей спиной тихо фыркнула в кружку, а Мира посмотрела на нас обоих, как на двух идиотов, решила, что это какой-то семейный прикол, который она пропустила, и махнула рукой.

Ужинали мы втроём на тесной кухне, под бормотание старого пузатого телевизора, стоявшего на холодильнике. Звук был приглушён, по экрану ползли новости: снова кадры из Северного Лорна, интервью с каким-то чиновником в мундире, реклама кристаллоэнергии, потом что-то про квоты. Мира рассказывала про общежитие. Комнаты на троих, пропуска по картам, строгая комендантша, в туалете, говорят, водятся тараканы размером с котёнка, но это, скорее всего, враньё старшекурсников, чтобы пугать первогодок. Потом, между делом, сказала, что через десять дней у всех зачисленных вводные испытания. Письменный экзамен сдают все, без исключений, а одарённых потом ещё гоняют на полигоне, замеряют и распределяют по группам. «Нам, исследовательским, полигон не светит, — сказала она с кривой усмешкой, — зато письменный для нас зверский: физика, высшая математика, основы кристаллотехники. Неодарённых отсеивают жёстче всех, по слухам, треть вылетает сразу. Кто не прошёл, тому зачисление аннулируют, и гуляй». Говорила она небрежно, как о походе в магазин, но пальцы у неё крутили вилку слишком нервно. Я смотрел на неё и медленно переваривал услышанное. Выходит, никакого дара у моей сестры не было. Она, такая же «пустая», как и прежний Элай, пробилась в эту самую «Цитадель» одной головой, против детей с гербами, репетиторами и способностями. И теперь до дрожи в коленках боялась этого экзамена, просто скорее съела бы свою вилку, чем в этом призналась. Уважение к ней у меня в этот момент выросло сразу на пару этажей.

А потом новости сменились светской хроникой. Блестящий зал, хрустальные люстры, женщины в вечерних платьях, мужчины в дорогих костюмах с какими-то гербовыми значками на лацканах. Диктор за кадром бодро вещала что-то про «благотворительный вечер Великих домов в пользу пострадавших от прорыва». Нора, не глядя, взяла пульт и переключила канал. Резко, коротко, как отдёргивают руку от горячего.

— Не переключай, — сказала Мира, и голос у неё вдруг стал другим, холодным и тонким, как стекло. — Может, его покажут. В заднем ряду. С новой семьёй.

— Мира, — сказала Нора тихо.

— Что «Мира»? — Мира отложила вилку. Смотрела она не на мать, а на меня, и во взгляде у неё было что-то вызывающее, злое, но под этой злостью, как мне показалось, пряталось то, что болело у неё очень давно. — Он же забыл, мам. Он всё забыл. Вот пусть и узнает заново, как оно было.

Я сидел и молчал, понимая, что любое моё слово сейчас будет не к месту. Мира повернулась ко мне всем корпусом.

— Папа был обычный, — сказала она ровно, без выражения, как отвечают вызубренный билет. — Как мама, как мы с тобой. Работал на складе, приходил вечером, жарил вот эту самую картошку с луком и смотрел с нами дурацкие шоу про героев. А когда нам было девять, у него в тридцать с лишним лет вдруг проснулся дар. Поздно, так почти не бывает, врачи в центре чуть ли не консилиум собирали. И не какой-нибудь, а сильный, такой, что к нам домой начали ходить люди в дорогих костюмах. Сначала он радовался, как ребёнок. Потом начал пропадать «по работе». Потом приходил только ночевать. А когда нам было двенадцать, просто собрал вещи и ушёл. К аристократке, вдове с сильным даром из какого-то Великого дома. Там у него теперь особняк, герб на пиджаке и новая дочка, неродная, зато правильная. А мы, видимо, неправильные. Мама без дара, ты пустышка, я со своей головой вместо способности. Нам в его новой жизни места не нашлось. — Она вдохнула и выдохнула. — Всё. Такая вот история. Больше ты от него ничего не услышишь, потому что он не звонит.

— Мира, хватит, — сказала Нора, и в этот раз в её голосе было что-то такое, от чего Мира всё-таки замолчала и отвернулась к окну, закусив свою многострадальную губу.

Нора медленно доела свою порцию, не поднимая глаз, аккуратно положила вилку на край тарелки и встала.

— Мне пора собираться, — сказала она обычным голосом, спокойным, совершенно спокойным, только чуть более ровным, чем нужно. — Картошка очень вкусная, Элай. Спасибо.

Она ушла к себе, и за стеной почти сразу зашумела вода в ванной. Мы с Мирой остались на кухне вдвоём, под бормотание телевизора, который теперь показывал какой-то сериал про полицейских.

Я сидел, крутил в пальцах вилку и думал, что если бы тот мужик сейчас сидел напротив, я бы, наверное, вмазал ему этой самой вилкой. Двенадцатилетние двойняшки. Женщина без дара. Особняк, герб на пиджаке, правильная падчерица. Всё, что я о нём сейчас знал, было рассказано устами обиженной девчонки, которая шесть лет учила этот текст наизусть, и я понимал, что правда редко бывает такой простой и такой чёрно-белой. Но в голове стояла одна картинка: как Нора резко, не глядя, переключает канал. Не плачет, не проклинает. Просто щёлкает пультом — так обходят яму на знакомой дороге, не глядя, по привычке многих лет. Я не мог понять, что это было: то ли она до сих пор его любила, то ли просто давно устала ненавидеть. Спрашивать я не собирался. Не сегодня.

И была ещё одна мысль, холодная и цепкая, от которой было не отвертеться. Поздно проснулся. В тридцать с лишним, когда уже никто не ждал, и так, что врачи собирали консилиум. У меня тоже проснулось поздно, в восемнадцать, когда в справке чёрным по белому стояло «нецелесообразно». Совпадение? Может быть. А может, это у нас семейное, как цвет глаз или дурацкая привычка жарить картошку с луком. Ирония была такая, что хотелось смеяться. Этот мужик ушёл к правильной семье с правильными детьми, а через шесть лет его «пустышка» сидит на кухне в Нижнем Лорне с шишкой от учебника физики и понемногу, как новорождённый телёнок, учится стоять на своих ногах. И он об этом, скорее всего, даже не подозревает.

Нора ушла на смену около восьми. Перед уходом она поцеловала Миру в макушку, меня тоже, чуть задержав ладонь у меня на щеке, как вчера. Велела запирать дверь на два оборота и не сидеть до утра в телефонах. Мы с Мирой молча вымыли посуду, она мыла, я вытирал, и за всё это время она не сказала ни слова. Потом разошлись по комнатам. Я лёг на свой диван, уставился в потолок с трещиной и долго слушал, как за стеной шуршит, ворочается и никак не может уснуть сестра.

Часов в одиннадцать в мою дверь тихо постучали. Два коротких удара костяшками, как в то самое первое утро.

— Не спишь? — спросила Мира из-за двери, негромко. — Надо поговорить.