Как я строил ТехМаш

Глава 1

Глава 1. Сибирский гамбит и запах французского одеколона

Голова трещала так, будто по черепной коробке изнутри методично бил тяжелый кузнечный молот. Во рту стоял мерзкий, царапающий пищевод вкус дешевого коньяка и въедливой кислой гари от выкуренных до фильтра сигарет.

Первое, что нащупали пальцы, — шершавое, затертое на углах зеленое сукно массивного стола. В глаза ударил ядовитый майский свет, с трудом пробивающийся сквозь засиженные мухами пыльные тюлевые шторы.

— М-да… — хрипло выдохнул я, содрав с лица липкую холодную испарину. — Жесткий кассовый разрыв. И где это я?

Ответ пришел не извне. Он ударил по синапсам яркой вспышкой чужой памяти, намертво сплавляясь с моей собственной. Интеграция базы данных прошла без наркоза, но успешно.

Еще пять минут назад я был Павлом Ветровым. Тридцать восемь лет, старший партнер в консалтинговом бутике, зубастый кризис-менеджер и безжалостный корпоративный рейдер из 2026 года. В узких кругах я славился тем, что умел выпотрошить, переупаковать и с максимальной маржой продать любой тонущий холдинг. Последнее, что зафиксировал мозг: ночной серпантин под Сочи, внезапно провалившаяся в пол педаль тормоза новенького «Порше» и стремительно летящий навстречу шершавый бетон отбойника.

А сейчас… Система явно произвела перезагрузку. И выдала мне новые вводные.

Я тяжело поднялся с кресла, опираясь на столешницу, и подошел к полированному двухстворчатому шкафу. Из узкого, чуть мутноватого зеркала на дверце на меня смотрел незнакомый мужик. И, надо признать, чертовски породистый. Первичный аудит нового тела радовал.

Высокий, широкоплечий брюнет с волевым подбородком, жестко очерченными скулами и пронизывающим взглядом темных глаз. На вид лет тридцать — тридцать пять. Густые волосы, отличная, почти хищная стать… Но весь этот великолепный генетический фасад безжалостно портил убогий, мешковатый костюм мышиного цвета от местной фабрики «Сибирячка» и сбитый набок дешевый галстук из синтетики, похожий на удавку.

«Виктор Сергеевич Крылов, — автоматически вывела подкорка анкетные данные. — Тридцать два года. Новый генеральный директор Новосибирского электротехнического завода „ТехМаш“. Назначен месяц назад по прямой протекции тестя — важной шишки из областного комитета партии».

Цель назначения очевидна: посадили как послушного зицпредседателя, чтобы красиво и без лишнего шума обанкротить предприятие перед грядущей теневой приватизацией. Но проблема заключалась в том, что рафинированный мальчик-мажор Крылов вчера окончательно сломался. Испугался надвигающегося бунта рабочих, глушил животный страх «Плиской» прямиком из горла и благополучно отбыл к праотцам от остановки сердца, любезно освободив жилплощадь для меня.

— Ну, здравствуй, Витя, — усмехнулся я своему отражению, срывая с шеи уродливый галстук. — Спасибо за переданный актив. Дальше я сам.

За окном раздался гул. Не обычный фоновый шум промышленного района, а глухой, нарастающий, вибрирующий рокот сотен злых человеческих глоток. Звук, от которого у любого кабинетного червяка по спине течет ледяной пот.

— Зар-пла-ту! Зар-пла-ту! — долетел до кабинета слитный, первобытный рык.

— Крылов, выходи, гнида обкомовская!

— Ворьё! На столбы всех!

Я неторопливо подошел к окну и брезгливо, двумя пальцами отодвинул край шторы, оценивая диспозицию. На площади перед заводоуправлением кипела внушительная толпа. Человек пятьсот, не меньше. Насупленные сибирские мужики в промасленных робах, разъяренные женщины в синих халатах из сборочных цехов, хмурые мастера с монтировками и тяжелыми гаечными ключами наперевес. Градус социальной ненависти зашкаливал так, что, казалось, искрил воздух.

Завод «ТехМаш» — гордость советского машиностроения, производитель мощных трансформаторов и электродвигателей — стоял третью неделю. Зарплату людям не платили с февраля. На дворе стоял май тысяча девятьсот девяносто первого года. Идеальный шторм. Классический кризис ликвидности, помноженный на тотальное воровство топ-менеджмента на местах.

В массивную дубовую дверь кабинета даже не постучали. В нее буквально ввалились с разбегу, едва не высадив с петель.

На пороге застыла секретарша. Симпатичная девчонка лет двадцати пяти с пышной химической завивкой по моде тех лет и абсолютно чистой паникой в огромных карих глазах. В руках она дрожащими пальцами сжимала мельхиоровый поднос.

— Виктор Сергеевич! — отчаянно пискнула она, грохнув поднос на край стола так, что чай выплеснулся из граненого стакана. — Они… они сейчас стеклянные двери на проходной вышибут! Степанчук из третьего цеха сказал, что если вы не выйдете, они заводоуправление вместе с вами спалят! Милиция трубку не берет! Что делать-то?!

Я не спеша отошел от окна. Подошел к столу, взял тяжелый подстаканник, отпил глоток обжигающего, сладкого чая с лимоном. Глюкоза прочистила мозги и смыла мерзкий вкус во рту. Затем я перевел взгляд на девушку.

— Как тебя зовут, радость моя? — спокойно, почти ласково поинтересовался я.

Секретарша поперхнулась воздухом, комично выпучив глаза.

— В ка-каком смысле? Лидочка я… Лидия. Виктор Сергеевич, вы что, после вчерашнего еще не протрезвели?! Там же люди! С арматурой! Они вахтера Кузьмича уже к стенке прижали!

— Отлично, Лидочка, — я одарил ее самой обаятельной, хищной и железобетонно-уверенной улыбкой из своего арсенала. Той самой, с которой в своем времени закрывал сделки по недружественным слияниям. — Отставить панику. Истерики повышают кортизол, портят цвет лица и ведут к раннему старению. Скажи мне лучше: где у нас прямо сейчас баррикадируются наш доблестный главбух и начальник снабжения?

Лидочка застыла, явно сбитая с толку. Вместо привычного визгливого лепета или трусливого скулежа директора, которого она втайне презирала, девушка увидела перед собой человека, от которого веяло абсолютной, подавляющей властью.

— А-анна Семеновна в бухгалтерии сидит, железную дверь изнутри шваброй подперла, плачет… — запинаясь, доложила секретарша. — А Николай Петрович Шевцов у себя в кабинете. Путевые листы какие-то в печке-буржуйке жжет. Сказал, что у него приступ язвы начался и ему срочно в больницу надо. Уезжать собрался.

— Приступ язвы, значит, — я холодно усмехнулся. — Понятно. Острое воспаление хитрости. Будем лечить хирургическим путем.

Я расстегнул две верхние пуговицы сорочки, расправил плечи, привычным жестом зачесал волосы назад. Выдвинул нижний ящик директорского стола. Среди кучи бессмысленных партийных циркуляров обнаружился заветный трофей прежнего хозяина, припрятанный «на особый случай» — нераспечатанная зеленая коробка с настоящим французским одеколоном Jacques Bogart. Дефицит высшей пробы.

Щедро плеснув на ладони, я растер терпкую жидкость по шее и скулам. Дорогой, тяжелый древесно-кожаный аромат мгновенно убил в кабинете запах перегара и страха.

— Виктор Сергеевич, вы куда?! — всплеснула руками Лидочка, когда я решительным шагом направился к выходу. — На балкон? К ним нельзя спускаться! Закидают камнями!

— На балкон выходят свадебные генералы и политические импотенты, Лидочка, — бросил я через плечо. — А мы пойдем делать из бунтующего пролетариата наших верных миноритарных акционеров. Иди за мной. И захвати из шкафа зеленую папку с ведомостями по остаткам продукции.

В коридоре второго этажа стояла звенящая тишина, резко контрастировавшая с ором улицы. Возле кабинета зама по снабжению, зажав под мышкой два пухлых кожаных портфеля, суетился сам хозяин — Николай Петрович Шевцов. Плешивый, с оплывшим багровым лицом и бегающими крысиными глазками, он трясущимися руками пытался закрыть дверь на два оборота ключа.

Из-за соседней бронированной двери аккуратно высунулся нос главного бухгалтера — Анны Семеновны Громовой. Женщина неопределенного возраста, затянутая в колючую мохеровую кофту, с монументальной прической «гнездо глухаря» и в роговых очках, выглядела так, будто ждала расстрельную команду.

— Виктор Сергеевич! — истерично зашипел Шевцов, едва не выронив ключи при моем появлении. — Вы с ума сошли?! Нам надо через задний ход уходить! Через котельную! Там у ворот мой дежурный «Рафик» прогретый стоит. Валить надо! Гегемоны совсем ошалели, они же нас на ремни порежут!

— На ремни? — я остановился в полуметре от Шевцова, небрежно засунув руки в карманы брюк, и смерил его ледяным, препарирующим взглядом. — А за что порежут, Николай Петрович? Уж не за то ли, что ты три дня назад «втихую» отгрузил в Кемерово партию из пятидесяти новых трансформаторов под честное слово какого-то мутного кооператива, а наличку случайно забыл донести до кассы?

Шевцов побледнел так стремительно, будто из него выкачали всю кровь. Его челюсть отвисла, а один из портфелей с глухим стуком упал на паркет.

— Ка… какие трансформаторы?! Виктор Сергеевич, вы что такое мелете?! Там же взаимозачет! Сложный бартер по линии министерства!

— Захлопни пасть, — коротко, тихо и без малейших эмоций произнес я. Точно так же я обрывал оправдания проворовавшихся директоров филиалов в своей прошлой жизни. И это работало безотказно. От этого тона Шевцов физически осел. — И ты, Анна Семеновна, выползай. Хватит косплеить партизана за косяком. Я тебя вижу.

Громова вздрогнула и неуклюже выкатилась в коридор, судорожно прижимая к необъятной груди амбарную книгу.

— Виктор Сергеевич, денег на счетах нет! — тоненько запричитала она фальцетом. — Промстройбанк заблокировал картотеку! Нам даже на аванс ни копейки не дают! Я же вам докладную писала!

— Денег нет у тех, у кого мозгов нет, — чеканно отрезал я, делая шаг к этой парочке. — Значит так, «эффективные менеджеры». Вы сейчас берете свои тушки и идете за мной. Встанете прямо за моей спиной на крыльце. Если кто-то из вас дернется в сторону котельной или попытается открыть рот без моей команды — я лично, сегодня же, сдам вас в ОБХСС с потрохами. Статья девяносто третья прим — хищение в особо крупных размерах. Расстрельная, между прочим. И поверьте, у меня в сейфе лежат адреса каждого вашего левого склада в Бердске. Я доступно излагаю?

Шевцов судорожно сглотнул, кадык нервно дернулся на дряблой шее. Громова поправила очки трясущимися пальцами. Моя внезапная трансформация, давящая харизма и точечное знание их главных грехов подействовали как удар током. Они увидели перед собой не прежнего мямлю, а сытого, опасного хищника.

— Д-доступно, — выдавил из себя снабженец.

— Вот и славно. Корпоративная этика — залог успеха. Лидочка, за нами. Выход на сцену.

Тяжелые двустворчатые дубовые двери центрального входа «ТехМаша» с протяжным скрипом распахнулись.

На массивное каменное крыльцо уверенно вышел я. За моей спиной, сжавшись в комок, жались Шевцов и Громова. Чуть поодаль замерла бледная, но сгорающая от любопытства секретарша.

Увидев руководство в полном составе, толпа на площади взревела с новой, первобытной силой. Сотни кулаков взметнулись в майское небо. В воздух полетел отборный многоэтажный мат, кто-то метнул в сторону крыльца тяжелую стальную гайку на тридцать два. Она с мерзким лязгом отскочила от гранитной ступени в полуметре от моего ботинка. Я даже не моргнул.

— Вылезла, контра обкомовская!

— Где наши деньги, тварь?! Детям жрать нечего!

— Крылова на вилы!

Вперед из гущи толпы, расталкивая плечами рабочих, выскочил гигантский мужик в синем засаленном комбинезоне. Лицо багровое от ярости, вены на шее вздулись канатами, в широкой, как совковая лопата, ладони зажат увесистый разводной ключ. Это был Захар Степанчук — неформальный лидер завода, авторитетный бригадир слесарей из третьего цеха.

— Ну что, директор?! — заорал гигант, брызгая слюной и подступая к самым ступеням. Охраны у крыльца, естественно, не было — ВОХРовцы благоразумно испарились. — Опять будешь сказки про ускорение и временные трудности петь?! Мы три месяца без копейки! Нам твой папочка из Обкома макароны пришлет, когда мы с голоду пухнуть начнем, а?!

Толпа поддержала его густым, угрожающим гулом, подаваясь вперед. Ситуация балансировала на тонкой грани: одно неверное слово, малейший запах страха — и эта обезумевшая биомасса просто сомнет нас, размазав по бетону.

Я сделал три медленных, размеренных шага вперед. Вышел на самый край верхней ступени, прямо к каменному парапету.

И… широко улыбнулся.

Это была не виноватая ухмылка чиновника. Это была дерзкая, хищная, пугающе уверенная улыбка игрока, который держит на руках козыри и знает прикуп. Я неторопливо расправил плечи, поднял руки ладонями вниз, делая легкий, осаживающий жест, словно дирижер перед оркестром.

— Степанчук! — рявкнул я с металлической чеканкой.

Голосовые связки нового тела оказались феноменальными — глубокий, пробирающий до печенок баритон легко разрезал шум площади.

— Ты за словом в карман не лезешь, это я знаю! Но ори громче, Захар, а то в твоем литейном цехе не слышно, как ты тут связки рвешь!

Толпа на секунду поперхнулась собственным гневом. Произошел системный сбой шаблона. Работяги ожидали чего угодно: милиции, жалкого блеяния, партийных лозунгов. Но точно не наглого, спокойного подначивания от человека в дорогом костюме.

— Ты мне зубы не заговаривай, директор! — сбавил децибелы бригадир, тяжело дыша, но ключ не опустил. — Ты за бабки ответь! Куда фонды дел?!

— За деньги? С удовольствием отвечу! — я перекинул ногу через нижнюю перекладину перил и оперся локтями, смотря на работяг сверху вниз, как опытный укротитель на расшалившихся тигров. — Твои деньги, Захар, между прочим, прямо сейчас стоят в виде новеньких светло-серых «Жигулей» седьмой модели во дворе вот этого замечательного гражданина!

Я резко развернулся и ткнул пальцем прямо в побелевшую физиономию Шевцова.

Зам по снабжению от неожиданности шатнулся назад, пискнул и оттоптал ногу Громовой.

— Чего-о-о?! — ахнула толпа. Гудок удивления и зарождающейся новой ярости прокатился по рядам. Вектор ненависти качнулся.

— А твоя законная премия за прошлый квартал, Степанчук, — продолжил я, вбивая слова как гвозди, — висит в виде импортного румынского гарнитура и хрустальных люстр в просторной гостиной нашей уважаемой Анны Семеновны!

Громова коротко взвизгнула и попыталась слиться с дубовой дверью.

— Вы что несете?! — сорвался на фальцет снабженец, обретая дар речи от страха за свою шкуру. — Виктор Сергеевич, это клевета! Провокация! Я на вас тестю вашему…

Я оказался рядом с ним молниеносно. Жестко ухватил за лацканы пиджака, рывком притянул к себе и тихо, но так, чтобы слышали первые ряды рабочих, прошипел:

— Еще один звук, Коля, и я прямо сейчас брошу этой толпе ключи от твоей «семерки». А потом в красках расскажу, почем ты толкал медь налево. Понял меня, гнида? Кивни, если понял.

Шевцов застыл со стеклянными глазами, судорожно сглотнул и заткнулся, мелко закивав.

Я отшвырнул его и снова развернулся к людям. Площадь замерла, ошарашенная откровенной и безжалостной расправой над заводским начальством. Старый слесарь в первом ряду даже рот разинул, забыв про зажатый в руке обрезок трубы.

— Слушайте меня сюда, мужики! — крикнул я, медленно сходя по ступеням вниз, прямо к толпе. Рабочие в передних рядах невольно качнулись назад, освобождая мне личное пространство. Авторитет вожака признают на животном уровне. — Вы думаете, завод «ТехМаш» сдох? Думаете, ваши электродвигатели никому в этой разваливающейся стране не нужны? Чушь собачья! Наша продукция нужна всем — от Кузбасса до Владивостока! Но пока вы тут молча ждали подачек от государства, отдельные «товарищи» в руководстве делали себе красивую жизнь. Продавая заводские фонды налево. За ваш счет!

— Так а ты-то где был, начальник?! — выкрикнул кто-то из глубины, но уже с требовательным любопытством, а не со злобой. — Ты же месяц тут в кресле сидишь! Твоя подпись везде!

— А я этот месяц сидел в архивах и искал, где крысы прогрызли дыры в днище нашего корабля! — парировал я, даже не моргнув. Ложь должна быть монументальной и уверенной. — И я их нашел. Вы пришли за зарплатой? Прекрасно. Законное требование. Я могу выгрести кассу и раздать вам сейчас по пятьдесят рублей — это все, что там наскребется. Вы радостно пропьете их за выходные с горя, а в понедельник завод остановят навсегда. Станки распилят на металл, а вас вышвырнут за забор с голым задом! Вы этого хотите?!

— Нет! Денег давай полностью! Своё отдай! — зашумели в ответ.

— Полностью деньги будут! — рявкнул я так, что у ближайших работяг заложило уши. — Но не сегодня. А в пятницу!

По толпе снова прокатилась волна недовольного ропота.

— Опять завтраками кормит!

— Брешет! В пятницу он в Москву свалит!

— Молчать! — я шагнул вплотную к Степанчуку. Встал грудью к груди, бесцеремонно вторгаясь в его зону, и вперился взглядом в его налитые кровью глаза. Бригадир, хоть и был шире меня в плечах раза в полтора, под этим немигающим взглядом хищника дрогнул и невольно опустил свой инструмент. — Степанчук, давай с тобой договоримся как мужик с мужиком. Без бумажек. Сегодня среда. Если в пятницу, ровно в семнадцать ноль-ноль, каждый рабочий завода не получит на руки аванс наличкой — минимум по полторы сотни рублей, плюс талоны на дефицитные продукты из нашего спецраспределителя, — я лично, без всякой охраны, выхожу на эту площадь. И ты лично, вот этим самым разводным ключом, пробиваешь мне башку перед всем коллективом. Идет?

Степанчук опешил. На его суровом, измазанном солидолом лице отразилась сложнейшая работа мысли. Скрип шестеренок был почти слышен. Подобных раскладов от рафинированных партийных назначенцев он не видел ни разу в жизни. Это были понятные правила улицы, а не бюрократические отписки.

— По рукам, говоришь? — хрипло переспросил бригадир, недоверчиво щурясь.

— Слово пацана, — твердо подтвердил я и протянул ему ладонь. — Но у меня есть одно встречное условие.

— Какое еще условие? Нам тебе станки мыть?

— Через десять минут все цеха возвращаются на рабочие места и запускают станки. Если в пятницу к вечеру я увижу сорванный план по третьей производственной линии — зарплату получат только те, кто вкалывал. Бездельники, горлопаны и штрейкбрехеры пойдут торговать семечками на Центральный рынок по статье «за прогул». Договорились?

Толпа загудела, но тональность кардинально изменилась. Градус слепой, разрушительной агрессии сменился рабочим азартом и невольным уважением к дерзкому директору, который не зассал выйти к ним один на один и поставил на кон собственную жизнь.

Степанчук медленно переложил ключ в левую руку, тщательно вытер правую о штанину комбинезона и намертво стиснул мою ладонь. Хватка у него была стальная, но я ответил не менее жестко.

— Ладно, Сергеич… Слово ты бросил тяжелое. Стальное. Посмотрим, из какого ты теста. Но если обманешь — не обессудь. Я тебя из-под земли достану и здесь же в клумбе закопаю.

— В пятницу в семнадцать ноль-ноль, Захар. По цехам! — властно скомандовал я, резко разрывая рукопожатие, и повернулся спиной к толпе. Высшая форма демонстрации силы и контроля.

Люди медленно, хмуро переговариваясь и удивленно оглядываясь, начали растекаться по территории завода. Через пять минут площадь перед заводоуправлением заметно опустела. А еще через десять минут в воздухе, словно музыка для моих ушей, повис привычный мерный гул оживающих станков.

Я неторопливо, чеканя шаг, поднялся по ступеням обратно к дверям. Адреналин приятно пульсировал в крови.

Шевцов и Громова стояли на том же месте, слившись с обшарпанной стеной. Они выглядели так, будто по ним только что дважды проехался асфальтоукладчик. Лидочка же смотрела на меня глазами, полными абсолютного, влажного женского восхищения.

— Виктор Сергеевич… — с придыханием прошептала секретарша, прижимая папку к пышной груди. — Вы… вы просто Терминатор какой-то! Они же вас убить хотели!

— Это не Терминатор, Лидочка, это базовые принципы управления толпой и жесткий антикризисный пиар, — усмехнулся я, поправляя манжеты, от которых тонко тянуло французским парфюмом. — А теперь — за дело. Горе-руководители, марш за мной в кабинет. Живо. Время пошло.

Мы вошли в мою просторную, обшитую дубовыми панелями цитадель. Я небрежно сбросил уродливый пиджак на спинку кресла, оставшись в белоснежной рубашке с засученными по локоть рукавами. Уселся во главе длинного приставного стола для совещаний, по-хозяйски закинув ногу на ногу, и властно указал замам на стулья.

— Садитесь. В ногах правды нет. А в ваших бухгалтерских книгах — и подавно.

Шевцов и Громова боязливо присели на самые краешки стульев, словно те были смазаны скипидаром.

— Итак, — я ритмично постучал подушечками пальцев по полированной столешнице. — Фиксируем ситуацию. У нас есть ровно сорок восемь часов. Если через двое суток на балансе завода не будет живых денег — плохо будет всем. Но вам, мои дорогие расхитители социалистической собственности, будет хуже всех. На Колыме сейчас прохладно, а Степанчук шутить не станет.

— Виктор Сергеевич, богом клянусь, где мы возьмем нал?! — снова всплеснула руками Громова, на глазах которой выступили слезы. — На счетах ноль! В Промстройбанке товарищ Сидоров даже по телефону разговаривать со мной отказывается! У нас картотека долгов на полмиллиона рублей! Лимиты закрыты!

— Сидоров, говоришь? Управляющий областным филиалом? — я хищно прищурился. В кладовых памяти Виктора Крылова вовремя всплыли крайне пикантные детали. Обком всё-таки собирал досье на всех. — Тот самый старый партийный сухарь, который обожает разыгрывать сицилийскую защиту и тайно содержит молоденькую солистку из театра оперы и балета в ведомственной квартире?

Громова густо покраснела, словно гимназистка, и потупила взгляд.

— Ну… об этом в верхах слухи ходят, но вслух же не говорят… Это же номенклатура…

— С сегодняшнего дня правила поменялись. Говорим, — отрезал я. — Николай Петрович, теперь вопрос к твоей компетенции. Где лежат те пятьдесят дефицитных двигателей серии «АИР», которые ты якобы списал как производственный брак три недели назад?

Шевцов снова вздрогнул всем телом. Попытался нахмуриться, изображая праведное возмущение оскорбленного несуна:

— Да какой брак, Виктор Сергеевич! Ошибка в документах… Они на дальнем складе в Бердске… под ведомственным арестом…

— Коля, — перебил я его нежным, почти ласковым тоном психопата, от которого мороз пробирал по коже. — Если ты сейчас продолжишь играть со мной в наперстки, я вызову начальника заводского ВОХРа, и мы поедем в твой Бердск вместе с ОБХСС. И поверь, ты уедешь валить лес раньше, чем успеешь доесть свой обед в столовой. Где движки и под кого ты их готовил на левую продажу?

Снабженец сдулся прямо на глазах, словно проколотая шина. Плечи его опустились, крысиный взгляд уперся в пол.

— Для малого предприятия «Квант»… — глухо пробормотал он. — Там ребята ушлые крутятся… из горкома комсомола… Они готовы забрать их за черный нал. По пятьсот рублей за штуку. Деньги в дипломате.

— По пятьсот? — я откинулся в кресле и искренне рассмеялся. — Эти движки по госцене стоят тысячу двести! А на черном рынке, в условиях жесточайшего дефицита и того больше! Ты хотел слить высоколиквидный актив родного завода, Коленька? За жалкий откат в конверте? Ай-яй-яй. Как мелко и бездарно.

Я легко поднялся из-за стола и подошел к огромному окну. На улице накрапывал мелкий сибирский дождик, смывая весеннюю пыль, но на душе у меня было удивительно светло. Кровь бурлила от адреналина. Это была моя стихия.

— Значит так, записывайте диспозицию на сегодня, — резко развернулся я к подчиненным. Голос лязгнул сталью. — Анна Семеновна, прямо сейчас связываешься с приемной Сидорова из Промстройбанка. Передашь его секретарше дословно: директор «ТехМаша» Крылов жаждет сыграть с ним партию в шахматы. Сегодня в девятнадцать ноль-ноль. В закрытом зале ресторана «Центральный». Намекнешь строго одну фразу: дело касается его личных перспектив остаться на должности после ликвидации союзных структур. И передай горячий привет его талантливой танцовщице.

Громова нервно сглотнула и закивала, судорожно строча карандашом в блокноте.

— Николай Петрович, — я навис над Шевцовым, упершись костяшками в стол. — Твои комсомольские коммерсанты из «Кванта» сегодня идут лесом. Ты немедленно отрываешь свою задницу от стула, берешь три «КамАЗа» из гаража и лично сопровождаешь все пятьдесят двигателей на товарную станцию «Новосибирск-Главный».

— Зачем на станцию?! — вылупил глаза снабженец.

— Затем, что в шестнадцать часов туда прибывает товарный состав из Кемерово. Нам нужен прокат, медь и трансформаторная сталь. Я утренние сводки смотрел: у Кемеровского угольного комбината завал по оборудованию, у них вентиляция в шахтах стоит из-за сгоревших движков. Мы меняем наши моторы на их металл. Прямым товарным бартером. Баш на баш, без участия министерских дармоедов и ваших комсомольских прокладок.

— Так а живые деньги на зарплату где?! — взвыла бухгалтерша, окончательно теряя нить моей логики. — Металлом рабочим платить прикажете?! Кастрюли им выдавать?!

— Металл в пути — это наш железобетонный высоколиквидный залог для Сидорова, — я хищно обнажил зубы. — Под реальный товарный ресурс, который можно потрогать руками, банк мгновенно выдаст нам краткосрочный коммерческий кредит наличными. Сидоров подпишет всё как миленький. А если старый хрен заупрямится — мы вежливо напомним ему про махинации с фондами служебного жилья и устроим скандал на весь Обком.

Шевцов и Громова смотрели на меня как на пришельца с Альфы Центавра. В их советских, зажатых плановой экономикой мозгах подобные финансовые многоходовочки просто не укладывались. Для них существовала только директива сверху, спущенный план и дефицитные лимиты. А тут перед ними стоял человек, который играл по законам дикого, безжалостного капитализма, где правила создавал он сам.

— Виктор Сергеевич… — осторожно подал голос Шевцов. — А если комсомольцы из «Кванта» сильно обидятся за кидок? Они же не сами по себе… У них там серьезная «крыша»… Они ребятам из Кировской ОПГ долю заносят. «Ленинские» их в городе зовут. Серьезные парни, спортсмены, бывшие борцы… Опасно это. Убьют ведь.

Я подошел к Шевцову, снисходительно, по-дружески похлопал его по пухлой, влажной щеке и заглянул в его бегающие глазки:

— Коля, запомни сам и передай своим рэкетирам при встрече: завод «ТехМаш» с сегодняшнего дня больше никому не платит. С сегодняшнего дня платить будут нам. А если твои «ленинские» борцы захотят поговорить о бизнесе — пусть приходят на проходную. Я с детства уважаю спорт. Особенно стендовую стрельбу по движущимся мишеням.

Я отвернулся от него и щелкнул пальцами:

— Лидочка!

Секретарша тут же материализовалась на пороге кабинета.

— Да, Виктор Сергеевич!

— Налей-ка мне еще чаю. И принеси телефонную книгу Новосибирска и справочник предприятий. Нам пора налаживать связи с институтами Академгородка. Хватит клепать доисторические трансформаторы, построим на базе этого унылого завода кое-что поинтереснее.

Лидочка выпорхнула из приемной с грацией молодой лани.

Шевцов и Громова, пошатываясь, поплелись к выходу, переваривая полученные инструкции. На пороге снабженец задержался, обернулся и, не скрывая сомнения, тихо спросил:

— Виктор Сергеевич… А вы правда в пятницу выйдете к Степанчуку один? Если наша схема не выгорит с банком?

Я достал из лежащей на столе пачки сигарету «Космос», щелкнул чудом завалявшейся в кармане массивной импортной зажигалкой Zippo и пустил сизое кольцо дыма к высокому потолку.

— Николай Петрович, запомни раз и навсегда: в этой жизни выходят только два раза — замуж и в тираж. А мы с тобой с сегодняшнего дня начинаем строить новую финансовую империю. Бегом работать! Время пошло.

Когда массивная дубовая дверь за ними плотно закрылась, я подошел к огромной политической карте СССР, занимавшей половину стены.

На дворе стоял май тысячу девятьсот девяносто первого года. До исторического краха оставались считанные месяцы. Великая, но неповоротливая страна рушилась как карточный домик, гибла колоссальная плановая система, а миллионы людей пребывали в растерянности, нищете и липком страхе перед завтрашним днем.

Но для меня этот надвигающийся хаос был идеальной питательной средой. Чистым листом. Эпохой первоначального накопления капитала, где выживает не самый сильный, а самый умный, быстрый и беспринципный.

Я стряхнул пепел в массивную хрустальную пепельницу и усмехнулся своему жесткому отражению, блеснувшему в темном стекле, покрывавшем карту.

— Ну что ж, Советский Союз… Посмотрим, сколько ты стоишь, если тебя правильно упаковать.

Глава 2

Глава 2. Анатомия заводского крысятничества

Не успела дверь за перепуганными до полусмерти замами закрыться, как массивные дубовые створки снова содрогнулись от мощного удара. На этот раз — без всякого стука.

В кабинет буквально влетела грузная фигура в строгом темно-синем костюме-тройке. Мужчина лет пятидесяти с аккуратной номенклатурной залысиной, жесткими складками у рта и тяжелым, налитым праведным партийным гневом взглядом.

Валерий Павлович Богомолов. Освобожденный секретарь парткома завода «ТехМаш». Человек, который еще год назад мог одним телефонным звонком сломать карьеру любому строптивому инженеру, а сейчас судорожно, до побелевших костяшек цеплялся за стремительно уходящую из-под ног власть.

— Крылов! Ты совсем из ума выжил?! — загремел Богомолов прямо с порога, да так, что хрустальные подвески на старенькой чешской люстре жалобно звякнули. — Что это за балаган был на площади?! Что за антисоветчина, демагогия и разнузданный популизм?! Ты перед кем на колени встаешь?! Перед рвачами и забастовщиками?!

Я даже не подумал подняться из-за стола. Лишь медленно, с легким скрипом откинулся на высокую кожаную спинку кресла, задумчиво крутя в пальцах тяжелую перьевую ручку «Паркер» — единственный по-настоящему качественный предмет в этом унылом кабинете.

— Валерий Павлович, — спокойно, с легкой скучающей поволокой во взгляде начал я. — Вы дверь с трибуной Пленума ЦК не перепутали? Орать будете на своих партийных собраниях, пока на них еще хоть кто-то ходит. А здесь — территория генерального директора. И если вы врываетесь ко мне без доклада, то имейте хотя бы элементарную вежливость не брызгать слюной на казенную полировку.

Парторг поперхнулся воздухом. Сбой шаблона. Ему, привыкшему, что прежний Виктор Крылов при виде партийного руководства вытягивался во фрунт и заискивающе заглядывал в глаза, подобный ледяной отпор показался сродни гравитационной аномалии.

— Ты… ты как со мной разговариваешь, сопляк?! — задохнулся Богомолов. Он подскочил к столу и с силой ударил по нему пухлым кулаком. — Забыл, чьей милостью в этом кресле сидишь?! Тесть твой из Обкома узнает — и завтра тебя отсюда вышвырнут как паршивого кота! С волчьим билетом пойдешь дворы мести! Да я прямо сейчас связываюсь с первым секретарем!

Я улыбнулся. Медленно, с ледяной, почти осязаемой угрозой в глазах, поднялся из-за стола. Физические кондиции у моего нового тела были превосходные: плечи широкие, рост под метр девяносто. Над сутуловатым, начавшим обрастать номенклатурным жирком парторгом я теперь нависал, как башенный кран над песочницей.

— Связывайтесь, — я гостеприимно указал раскрытой ладонью на пухлый красный аппарат правительственной «вертушки», гордо стоявший на приставном столике. — Прошу вас, Валерий Павлович. Снимите трубку. Звоните прямо сейчас. Я даже могу номер набрать, если у вас пальцы дрожат.

— И позвоню! — Богомолов сделал резкий шаг к аппарату, но замер. Он явно не ожидал, что я не брошусь его отговаривать или умолять.

— Звоните. И непременно напомните Игорю Владимировичу, что на календаре май девяносто первого года, — продолжил я, плавно обогнув стол и неторопливо приближаясь к парторгу со спины. — Напомните ему, что Шестая статья Конституции о руководящей роли вашей горячо любимой КПСС благополучно отправлена на свалку истории. А заодно расскажите, что рабочие у ворот через сорок восемь часов придут с ломами и арматурой не ко мне. Они придут прямиком в ваш уютный, обшитый деревом кабинет парткома. И первое, что спросит у вас разъяренный гегемон: на какие такие трудовые доходы товарищ Богомолов ударными темпами возводит двухэтажную кирпичную дачу в элитном поселке под Искитимом?

Богомолов застыл изваянием самому себе. Рука, занесенная над красной трубкой, безвольно повисла в воздухе.

— Откуда… откуда у тебя эти сплетни? — голос парторга разом растерял весь свой грозный металл, дав жалкую трещину.

— Из достоверных источников службы безопасности, Валерий Павлович. У меня отлично налажен аудит, — я подошел вплотную и по-дружески, но веско опустил тяжелую ладонь на синее сукно его плеча. Плечо под моей рукой предательски дрогнуло. — А ещё у меня в сейфе лежит очень занимательная аналитика по фондам нашей заводской турбазы. Помните, как вы в прошлом квартале списали пятнадцать кубов отборного кругляка и две тонны цемента на «срочный ремонт детского пионерлагеря»? А материалы почему-то уехали на левый берег Оби. Местные строители говорят, там у одного партийного товарища чудный особнячок подрастает. С шикарной банькой из кедра.

На самом деле никаких бумаг у меня пока не было. Но богатейший опыт жестких корпоративных расследований из моей прошлой жизни давал железобетонную гарантию: ни один парторг гигантского предприятия на излете СССР не был святым. Они все маниакально гребли под себя, спинным мозгом чувствуя скорый и неизбежный крах системы. Блеф был просчитан филигранно, и он ударил точно в цель.

Богомолов медленно повернулся. Его лицо пошло нездоровыми багровыми пятнами, а на высоком лбу выступила испарина.

— Виктор… Виктор Сергеевич… Вы чего это? Мы же с вами в одной лодке… — залепетал он, пытаясь выдавить подобие улыбки. — Одно дело делаем…

— Лодка у нас одна, да только вы в ней мышей не ловите, а припасы жрете, — холодно хмыкнул я, бесцеремонно отодвигая для него стул. — Присаживайтесь. Разговор есть. Конструктивный.

Парторг грузно осел на стул, судорожно сцепив пальцы в замок. От его недавней спеси не осталось и следа. Сейчас передо мной сидел испуганный, пойманный за руку вороватый завхоз.

— Значит так, фиксируем новые KPI, — я вернулся в свое кресло и опёрся подбородком на сложенные домиком кисти. — Политическая демагогия на заводе с сегодняшнего дня прекращается. Все ваши инструкторы, комсорги и прочие освобожденные бездельники завтра же идут в цеха — вставать за станки, махать метлой или помогать в отделе кадров. Непрофильные активы я безжалостно сокращаю. А лично вы с этой минуты головой отвечаете за заводское подсобное хозяйство и снабжение столовой.

— Чем?! — глаза Богомолова полезли на лоб. — Я — секретарь парткома! Я идеологией и воспитанием масс занимаюсь!

— Идеология у нас теперь одна — положительный кэш-флоу и сытый пролетариат, — отрезал я тоном, не терпящим возражений. — Чтобы рабочие не бунтовали, а продукция отгружалась в срок. В подсобном хозяйстве «ТехМаша», согласно вашим же дутым балансам, числится сорок голов крупного рогатого скота и два тепличных комплекса. А на столах у мужиков в первую смену — синяя птица счастья в виде костлявой минтаевой головы и пустые макароны. Если к утру пятницы в заводской столовой не появится свежее мясо и овощи по себестоимости — я лично передам папку по вашему искитимскому дворцу в прокуратуру и ОБХСС. Вы меня услышали?

Богомолов судорожно сглотнул, воротничок сорочки вдруг стал ему тесен. Он тяжело кивнул:

— Услышал… Сделаю. На свинокомплексе в совхозе переговорю, бартером подвезём…

— Вот и чудно. И запомните, Валерий Павлович: мы с вами больше не партийные товарищи. Мы — деловые партнеры. Если «ТехМаш» выплывет — вы останетесь при своем особнячке и, когда придет время акционирования, возможно, даже получите приятный бонус. Если завод пойдет на дно — первыми сядут те, кто громче всех кричал с трибуны. То есть вы. Свободны. Займитесь мясом.

Парторг поднимался со стула так, будто за эти десять минут постарел лет на пятнадцать. Он поплелся к выходу, глядя в пол, а я уже уверенно нажимал тугую кнопку селектора.

— Лидочка! Соедини меня с транспортным цехом. И срочно вызови ко мне начальника заводской охраны. Пусть дует ко мне.

Спустя сорок минут мы с начальником ВОХРа, отставным майором внутренних войск Петровичем — суровым, кряжистым мужиком с перебитым носом и цепким, колючим взглядом бывалого волкодава, — стояли у дальнего складского ангара на задворках предприятия.

Склад числился в аварийном фонде. Окна наглухо заколочены почерневшим горбылем, тяжелые металлические ворота замотаны ржавой якорной цепью с пудовым амбарным замком. По официальным ведомостям бухгалтерии, здесь покоился списанный чугунный неликвид и сгоревшие медные обмотки. Мертвый актив.

— Вскрывай, Петрович, — скомандовал я, закуривая.

Майор молча достал из бездонного кармана плаща тяжелую связку ключей, безошибочно подобрал нужный, сбил замок и с оглушительным, лязгающим скрежетом отвалил створку ворот.

В полумраке сырого помещения, под слоем строительной пыли и маскировочного брезента, ровными прямоугольными штабелями покоились они. Мои активы. Пятьдесят новеньких, пахнущих свежей серой эмалью и заводской смазкой промышленных электродвигателей высокой мощности. Те самые, что ушлый снабженец Шевцов вместе со своими комсомольскими подельниками припрятал для реализации налево.

— Едрёна кочерга… — искренне пробасил Петрович, сдвинув форменную фуражку на затылок и присвистнув. — Это же миллиона на полтора по рыночным ценам потянет! А этот хряк Шевцов на планерках глотку рвал, что у нас цеха план по сборке валят из-за движков!

— Не на полтора, Петрович. На все три, если грамотно вывести на рынок, — поправил я, с удовлетворением проведя рукой по холодному ребристому металлу кожуха. — Значит так, начальник службы безопасности. Слушай боевую задачу. Прямо сейчас загоняешь сюда три длинномера с нашей автобазы. Погрузка — исключительно силами твоих проверенных охранников. Никаких сторонних грузчиков из цехов, чтоб не трепали языками. Режим строгой коммерческой тайны.

— Сделаем в лучшем виде, Виктор Сергеевич! А куда добро повезем?

— На товарную станцию «Новосибирск-Главный». К четвертому тупику. Лично возглавишь колонну на дежурном УАЗике. Если по дороге кто-то попытается вас тормознуть — хоть гаишники, хоть какие-то бритоголовые спортивные мальчики на тонированных машинах, — показываешь вот эту бумагу.

Я извлек из внутреннего кармана пиджака и протянул ему свежеотпечатанный приказ с гербовой печатью завода о срочной транспортировке стратегического оборудования для нужд государственного Кузбасского угольного бассейна. Бумага была составлена по всем правилам бюрократического искусства.

— А если не вникнут? Если силовым путем попробуют отжать? — с профессиональным прищуром спросил майор. Его рука инстинктивно легла на потертую кобуру на портупее, где покоился табельный «Макаров».

— Пальбу на улицах не устраивать, мы не в Чикаго, — жестко усмехнулся я. — Но монтировкой по лобовым стеклам прописать в случае агрессии — лично разрешаю. Всю ответственность беру на себя. От этой отгрузки зависит, будет ли твой ВОХР в пятницу жрать мясо или сосать лапу. Справишься?

— Обижаете, командир, — Петрович оскалился в ответ, блеснув золотой фиксой. Мой стиль руководства явно пришелся старому волкодаву по душе. — Через час всё будет в вагонах.

К пяти часам вечера первая логистическая фаза моей антикризисной операции была завершена. Грузовики с ценным оборудованием под вооруженной охраной Петровича благополучно пылили в сторону станции, а я начал готовиться к главному выходу на сцену. К переговорам с кредитором.

Перед выездом в город я заглянул в директорскую комнату отдыха — крошечный закуток за основным кабинетом. В платяном шкафу обнаружился настоящий трофей. Чистый, с иголочки, дорогой импортный костюм-двойка темно-графитового цвета, купленный, судя по вшитому ярлычку, в финском чековом магазине «Берёзка». К нему прилагалась хрустящая белоснежная рубашка с жестким итальянским воротничком и плотный шелковый галстук благородного бордового оттенка.

Переодевшись и затянув идеальный «виндзор», я критически оглядел себя в ростовое зеркало.

Трансформация была полной. Из зеркала на меня смотрел не напуганный советский функционер. Оттуда смотрел настоящий хищник капитализма. Человек из будущего. Идеальная упаковка: породистое лицо, жесткая линия челюсти, холодный, сканирующий взгляд и осанка человека, привыкшего распоряжаться миллионами и чужими судьбами.

— Виктор Сергеевич! — в дверях приемной появилась Лидочка с какими-то папками и тут же застыла на месте. Девушка густо покраснела, непроизвольно поправила прическу и одернула юбку, пожирая меня глазами. — Вы… вы прямо как мафиози из итальянского кино! Как Коррадо Каттани!

— Лучше, Лидочка. В кино играют по сценарию и за гонорар, а мы играем на капитализацию и сами пишем правила, — я одарил её обворожительной улыбкой, от которой секретарша окончательно поплыла. — Моя служебная «Волга» внизу?

— Да, водитель дядя Миша ждёт у крыльца. Только он просил передать: бензин на исходе, а талоны на этот месяц кончились…

— Скажи дяде Мише, что с завтрашнего дня бензин у него будет без всяких талонов. Реками польется. Поехали.

Ресторан «Центральный» весной девяносто первого года был не просто точкой общепита. Это был главный городской оазис теневой роскоши, криминального пафоса и место, где решались вопросы ценой в миллионы.

Массивные дубовые двери с начищенными латунными ручками, высокомерный швейцар в ливрее с золотыми галунами, тяжелые хрустальные люстры, свисающие с лепного потолка. Воздух здесь был густым, как сироп, от запахов запеченной осетрины, дорогого женского парфюма и сигаретного дыма «Marlboro». На ярко освещенной сцене эстрадный ансамбль в блестящих пиджаках вовсю наяривал хитовую «Американ бой», под которую на паркете самозабвенно выгибались девицы в неоновых лосинах и первые кооператоры в вареных джинсах-«мальвинах».

Я прошел сквозь зал уверенным, скользящим шагом хищника. Официанты — лучшие физиономисты в мире — мгновенно срисовали безупречный финский костюм, волевую выправку и ауру власти. Передо мной расступались, слегка кланяясь.

В дальней, приватной нише зала, за полукруглым столиком на красном бархатном диване восседал тот, кто мне был нужен.

Аркадий Валерьевич Сидоров. Управляющий областным филиалом Госбанка СССР. Царь и бог финансовых потоков региона.

Человек с холеным, лоснящимся лицом, аккуратными щегольскими усиками и холодными, привыкшими к абсолютной власти глазами за золотой оправой очков. Перед ним на крахмальной скатерти стоял запотевший графин с марочным коньяком, хрустальная икорница и тарелка с тонко нарезанным осетровым балыком.

Увидев меня, Сидоров даже не подумал привстать. Лишь с ленцой приподнял бровь и с брезгливой, покровительственной ухмылкой указал унизанной перстнем рукой на кресло напротив.

— Надо же, какие люди… Витенька, — снисходительно протянул он, вальяжно наливая коньяк в пузатый снифтер. — Сам генеральный директор «ТехМаша» изволил явиться в свет. А я-то, грешным делом, думал, ты сейчас в своем кабинете под столом прячешься от бастующих мужиков. Мне тут птичка напела, у вас там бунт бессмысленный и беспощадный?

Я молча, не спрашивая разрешения, опустился в кресло. Вальяжно закинул ногу на ногу и, не глядя на банкира, сделал короткий, властный щелчок пальцами подоспевшему метрдотелю.

— Французский коньяк. Camus, если есть. Если нет — тащи лучший десятилетний армянский. Кофе. И пачку «Кэмела». Живо.

Метрдотель растворился в воздухе. Сидоров удивленно качнул головой, уловив властный, рубленый тон, с которым я отдавал распоряжения.

— А ты, я погляжу, борзый стал, Витя, — прищурился банкир, вертя бокал в пальцах. — Голос прорезался? Или тесть из Обкома шепнул, что прикроет твои управленческие косяки? Так я тебя разочарую, мальчик: Обком сейчас сам под себя ходит от страха. У них там в Москве партийные кассы пилят, им не до твоего нищего, убыточного заводика. Денег я тебе не дам. Лимиты закрыты. Картотека.

— Аркадий Валерьевич, — я тепло улыбнулся, доставая из кармана массивную золотую зажигалку «Ronson», удачно найденную в столе. Звонко щелкнул крышкой, прикурил принесенную официантом сигарету. — Давайте обойдемся без этого дешевого провинциального пафоса. Мы же серьезные бизнесмены за одним столом. Вы пришли сюда не для того, чтобы читать мне лекции по макроэкономике. Вы примчались, потому что вам до колик в животе любопытно, почему молоденькая солистка Кристина из нашего академического театра вчера так удачно перевезла вещи в роскошную новую «двушку» на элитном Морском проспекте.

Сидоров замер. Бокал застыл в миллиметре от его губ. Темно-янтарная жидкость в хрустале нервно дрогнула.

— Ты… ты что мелешь, щегол? — тихо, с прорезавшейся змеиной угрозой выдавил банкир, подавшись вперед.

— Я осуществляю аудит вашей личной жизни, Аркадий Валерьевич, — я выпустил густую струю сизого дыма прямо в центр стола. — Квартирка-то оформлена через ордер горисполкома как служебное жилье для перспективного ординатора областной больницы. А вот оплачена она, по странному стечению обстоятельств, целевым переводом из спецфонда реконструкции нашего завода. Того самого счета, который вы так вовремя заблокировали три недели назад. Какая интересная транзакция, правда? Как думаете, если эта папочка с платежками и вашей личной резолюцией ляжет на стол начальника областного ОБХСС… Или, что еще страшнее, попадет в руки вашей законной супруги, папа которой, если мне не изменяет память, возглавляет областной Комитет народного контроля?

Лицо Сидорова на глазах приобрело пепельно-серый оттенок. Он предельно аккуратно, чтобы не расплескать, поставил бокал на скатерть. Его холеные пальцы с дорогим перстнем мелко подрагивали.

— Ты решил меня шантажировать, Крылов?! — почти беззвучно, одними губами зарычал он, озираясь по сторонам. — Да я тебя в лагерную пыль сотру! Завтра же счета твоего завода полностью аннулирую, пущу с молотка за долги! Ты вылетишь в окно с волчьим билетом!

— Не вылечу, — я подался вперед, жестко упершись локтями в стол и вперив немигающий взгляд прямо в расширившиеся зрачки банкира. — Потому что вы — не дурак, Аркадий Валерьевич. И вы прекрасно понимаете: банкротство «ТехМаша» вам лично не даст ни копейки. Кроме громкого скандала и прокурорской проверки, в процессе которой всплывет не только ваша гибкая балерина, но и ваши серые проводки через кооператив «Сибирский рассвет». Мы потонем вместе.

Сидоров замолчал, тяжело дыша. В его советской, закостенелой номенклатурной ментальности просто не было алгоритма защиты от человека, который с ходу выложил все его грязные секреты на стол, да еще и смотрел при этом с такой дьявольской, всепоглощающей уверенностью.

— Чего ты хочешь? — наконец сдался банкир, судорожно расстегивая верхнюю пуговицу сорочки и наливая себе полную рюмку. Выпил залпом, не закусывая.

— Я хочу взаимовыгодного партнерства, — мягко, как ни в чем не бывало, произнес я, откинувшись на спинку дивана. Смена тона — классический прием после жесткого прессинга. — Завтра ровно в восемь ноль-ноль утра вы снимаете блокировку с расчетного счета «ТехМаша». И подписываете разрешение на получение краткосрочного коммерческого кредита наличными. Полмиллиона рублей. На выплату долгов по зарплате.

— Полмиллиона наликом?! — Сидоров едва не подавился воздухом. — Ты больной?! Под какое обеспечение я выдам такие фонды?! У тебя завод — живой труп! Готовой продукции на складах ноль!

— Это вчера был ноль. А теперь есть высоколиквидный актив, — я неторопливо достал из внутреннего кармана пиджака сложенную вдвое товарно-транспортную накладную с влажной синей печатью станции «Новосибирск-Главный». — Прямо сейчас на станции завершена погрузка пятидесяти мощных электродвигателей. Спецсостав уходит в Кемерово. Встречным маршрутом из Кузбасса к нам уже идут сорок вагонов отборного сортового проката и дефицитной электротехнической меди. Чистая залоговая стоимость ресурса по рынку — больше двух миллионов рублей.

Я аккуратно, двумя пальцами пододвинул бумагу по скатерти к банкиру.

Сидоров схватил документ, впился взглядом в номенклатуру, подписи и печати МПС. Его профессиональный мозг мгновенно оценил масштаб и ликвидность сделки.

— Это… это реальный бартер? В обход планового госзаказа? — ошарашенно пробормотал он.

— Чистейший рыночный капитализм, Аркадий Валерьевич, — кивнул я, стряхивая пепел. — Металл приходит в город в пятницу утром. Часть мы пускаем в собственное производство, чтобы запустить цеха. А остаток — реализуем через правильных брокеров на открывшихся торгах Сибирской товарно-сырьевой биржи за живые деньги. Ваш смешной кредит на полмиллиона мы закроем с лихвой за три дня.

Банкир молчал, гипнотизируя накладную. В его глазах первобытный страх перед разоблачением постепенно уступал место другому, не менее сильному чувству — коммерческой жадности.

— А моя личная маржа в чем, Витя? — уже без капли снобизма, сугубо по-деловому спросил он, подавшись вперед. — За риск с наличкой и… прочим?

— Десять процентов, — спокойно ответил я. — Десять процентов от чистой прибыли с биржевой продажи металла. Вашим личным кэшем. В валюте, рублях или чеках «Внешпосылторга» — выберете сами. И полная, могильная тишина по поводу вашей Кристины. Более того, я, как финансист, помогу вам грамотно легализовать на нее дачный участок в Бердске через подставной кооператив. Я знаю схемы отмывки, о которых вы в своем Госбанке даже в страшных снах не слышали.

Сидоров поднял голову и посмотрел на меня с невольным, почти мистическим уважением. В его глазах я окончательно перестал быть жалким директорским сынком. Я стал хищником из новой породы — тех самых безжалостных дельцов, которые уже начали рвать эту умирающую страну на куски.

— Ты очень опасный человек, Крылов, — тихо произнес банкир, поднимая свой бокал. — Очень.

— Я просто умею управлять рисками и свято чту взаимовыгодные договоренности, Аркадий Валерьевич, — я поднял свой бокал, салютуя ему. — Ну так что? За финансовое процветание «ТехМаша» и личное благополучие руководства банковской системы СССР?

Сидоров промедлил всего секунду, затем звонко ударил своим хрусталем о мой:

— Черт с тобой, акула. Завтра в восемь пятнадцать жду тебя в банке. Векселя подпишешь лично.

Из душного ресторана я вышел около десяти вечера. Сделка была закрыта.

Ночной Новосибирск дышал сырой, озоновой прохладой прошедшего дождя. На широком проспекте горели редкие тусклые фонари, мимо проносились запоздалые «Жигули» и пустые троллейбусы. Город-миллионник засыпал, даже не подозревая, какие тектонические сдвиги в правилах игры начались сегодня в его промышленном сердце.

Я с наслаждением устроился на мягком заднем сиденье служебной «Волги».

— Домой, Виктор Сергеевич? — уважительно спросил дядя Миша, плавно трогаясь с места.

— На завод, Миша. На базу, — отозвался я, ослабляя узел галстука. Мой рабочий день только начинался.

Когда машина мягко подкатила к центральной проходной «ТехМаша», на огромной темной территории горели лишь окна третьего цеха — там полным ходом шла ночная смена, которую мне удалось запустить на дневном адреналине рабочих.

Я поднялся в свой пустой гулкий кабинет. Основной свет включать не стал. Зажег лишь массивную настольную лампу с зеленым стеклянным абажуром. Подошел к окну, закурил и стал вглядываться в темные, монументальные силуэты заводских корпусов. Моя новая империя.

Вдруг внизу, у самых ворот проходной, хищно разрезав тьму, сверкнули фары.

К заводскому шлагбауму, визжа тормозами, дерзко подкатили три темно-вишневые «девятки» с наглухо тонированными стеклами и без номеров. Двери машин синхронно распахнулись, и на асфальт неторопливо, вразвалочку начали выходить крепкие, бритоголовые парни в коротких кожаных куртках и спортивных штанах. Человек двенадцать. В руках у некоторых в свете фонарей отчетливо блеснули короткие металлические обрезки труб и бейсбольные биты.

Самый здоровый из них — высокий, бычковатый амбал с поломанными ушами борца — вальяжно подошел к будке дежурного вахтера и с размаху, от души впечатал подошву кроссовка в дверь.

Я задумчиво прищурился, стряхивая пепел.

«А вот и наши доблестные „спортсмены“, ОПГ „Ленинские“ пожаловали, — констатировал я с холодным, расчетливым азартом. — Шевцов, крыса тыловая, всё-таки успел стукнуть своей криминальной „крыше“, что халявные двигатели ушли из-под носа. Оперативно сработали, ничего не скажешь. Внеплановый аудит».

Я не стал тянуться к телефону, чтобы вызывать милицию. В девяносто первом это было не просто бесполезно, но и вредно для деловой репутации.

Вместо этого я спокойно, размеренным шагом подошел к огнеупорному сейфу, встроенному в стену кабинета, и уверенно покрутил лимб замка. Лязгнул металл.

Внутри, на средней полке, рядом с папками с грифом «Секретно», тускло поблескивал вороненой сталью наградной пистолет ТТ-33 — личный подарок прежнему директору от генералитета СибВО. Рядом лежали два полностью снаряженных магазина.

Я достал тяжелый, приятно холодящий ладонь ствол. Привычным, въевшимся в мышечную память движением загнал магазин в рукоять, оттянул кожух-затвор и с сухим щелчком дослал патрон в патронник. Затем аккуратно поставил курок на предохранительный полувзвод. В воздухе едва уловимо запахло оружейным маслом.

Сунув пистолет во внутренний карман финского пиджака, я достал из ящика стола тонкие кожаные перчатки.

— Что ж, господа рэкетиры, — тихо, одними губами произнес я, натягивая черную кожу на пальцы. — Вы хотели жестких переговоров о слиянии и поглощении? Вы их получите. Посмотрим, чей аргумент сегодня выстрелит громче.

Я вышел из кабинета в темный коридор. Ночная смена обещала быть чертовски увлекательной.

Глава 3

Глава 3. Ночные визитёры и банковский броневик

Шаги по бетонной лестнице пустующего заводоуправления отзывались гулким, сухим эхом. Ночная прохлада майского Новосибирска приятно освежала лицо, а тяжесть вороненого ТТ во внутреннем кармане финского пиджака добавляла правильной, концентрированной собранности. В большом бизнесе, как и на войне, доброе слово и пистолет всегда работают эффективнее, чем просто доброе слово.

У будки центральной проходной царила нервная, искрящаяся суета. Старенький вахтер дядя Вася, вжав седую голову в щуплые плечи, умоляюще смотрел сквозь заляпанное стекло на троих бритоголовых молодчиков в черных кожанках. Один из них, с широкой, как совковая лопата, рябой физиономией и криво сросшейся перебитой переносицей, методично и размашисто пинал кованым сапогом в нижнюю филенку деревянной двери, грозя высадить ее с петлями.

— Слышь, дед, не глупи, — лениво, с оттяжечкой цедил рябой, сплевывая шелуху от семечек прямо на вымытый казенный порог. — Поднимай шлагбаум по-хорошему. Пацаны приехали с вашим директором перетереть. За отжатые движки спросить надо. Или тебе зубы на старости лет лишние?

За его спиной еще пятеро крепких парней со спортивными сумками через плечо со сдержанным гоготом переминались с ноги на ногу. Угадывались в этих пухлых сумках далеко не ракетки для большого тенниса. В воздухе отчетливо пахло дешевым табаком, кожей и надвигающимся криминальным беспределом.

— Доброй ночи, господа спортсмены, — ровным, хорошо поставленным баритоном произнес я, неторопливо выходя из густой тени цветущих акаций на свет тусклого фонаря.

Группа мгновенно развернулась, рефлекторно рассыпаясь веером. Рябой хищно прищурился, сканируя меня с ног до головы. Дорогой графитовый костюм-двойка, ослепительно белая рубашка, идеальный узел галстука и абсолютно спокойный, чуть ироничный взгляд подействовали на уличную пехоту как сбой в матрице. В их пищевой цепи такие люди обычно потели, заикались и несли деньги в дипломате.

— Ты еще что за фрукт? — рябой сделал два пружинистых шага ко мне, засунув руки глубоко в карманы куртки. — Вырядился, как в ЗАГС. Вали отсюда, дядя, пока не переехал кто нечаянно. Нам директор ваш нужен. Крылов.

— Так я и есть Крылов, — я остановился ровно в трех шагах от него, расслабленно заложив руки за спину. Дистанция контроля. — А вы, стало быть, шефская помощь из райкома комсомола? Или так, местный кружок по интересам из подворотни?

Рябой от такой монументальной наглости аж поперхнулся семечкой. Парни за его спиной резко подобрались, перестав ухмыляться.

— Ты чё, начальник, бессмертный? — прорычал бычковатый браток, делая резкий выпад вперед и с лязгом доставая из кармана тяжелый свинцовый кастет. — Ты с кем так разговариваешь, фраер?! Мы от Губы пришли. Из Кировских мы. Ты сегодня уважаемых пацанов из кооператива «Квант» на товар опрокинул? На триста кусков делов сорвал!

— Во-первых, не на триста тысяч, а на полтора миллиона по минимальным рыночным оценкам, — доброжелательно, тоном вузовского преподавателя поправил я. — Не прибедняйтесь. А во-вторых, ваш так называемый кооператив «Квант» — это обыкновенная шайка некомпетентных несунов, которая попыталась украсть стратегический актив с режимного предприятия.

— Какого еще режимного?! — опешил рябой, чуть сбавив напор от потока незнакомых слов. Термин «режимный» в СССР еще имел магическую силу.

— Находящегося под особым контролем Комитета государственной безопасности и Сибирского военного округа, — чеканно, вбивая каждый слог в их стриженые головы, произнес я.

Затем неторопливо, не делая резких движений, достал из кармана пиджака пачку «Кэмела», вытянул сигарету губами и щелкнул массивной золотой зажигалкой. Яркий язычок пламени на секунду мазнул светом по распахнутой поле пиджака, отчетливо высветив тусклый блеск вороненой стали ТТ в тактической кобуре.

Рябой был тертым калачом — боевой ствол он срисовал моментально. И то, что я не хватался за него трясущимися руками, а носил как обыденный аксессуар, напрягло его больше всего.

— Пацаны, давайте проведем экспресс-анализ ситуации. Вы правда думаете, что завод, клепавший компоненты для стратегических ракетных шахт, останется без силового прикрытия в период кризиса? — я с наслаждением выдохнул сизую струю дыма прямо в багровое лицо бычковатому. Тот невольно отшатнулся. — Снабженец Шевцов вам ляпнул, что тут лежат бесхозные железки, которые можно взять на понт? Так Николай Петрович — идиот и крыса. Он завтра в СИЗО будет давать показания. И первая фамилия, которую он назовет следователю по особо важным делам, спасая свою шкуру, будет фамилия вашего обожаемого Губы. Оно вам надо?

Братва переглянулась. Градус воровского азарта стремительно ухнул к нулю. В начале девяностых рэкетиры уже наглели, прессуя ларечников, но панический, генетический страх перед «конторой» и военными судами сидел в них на уровне подкорки.

— Ты нам зубы не заговаривай, коммерсант, — уже без прежней борзости прохрипел рябой. Кастет он, однако, благоразумно опустил обратно в карман. — Движки где?

— Активы ушли по назначению. В Кузбасс, по прямому бартеру, — спокойно ответил я, стряхивая пепел. — Завтра в Новосибирск заходит встречный состав с дефицитным металлом. Это кэш. Огромный кэш. Если ваш Губа хочет серьезно зарабатывать, а не мелочь по карманам тырить — пусть присылает умных людей на переговоры. Не пехоту с кастетами, а тех, кто умеет считать маржу. Я готов рассмотреть договор на аутсорсинг безопасности. Пять процентов от оборота в валюте или наличных за легальное сопровождение грузов с биржи. Но работаю только с теми, кто умеет держать язык за зубами и соблюдать субординацию.

Рябой завис, судорожно шевеля губами и переваривая информацию. Вместо кровавой разборки на ножах и тупого выбивания долга ему только что предложили системную, легальную долю от колоссального финансового потока государственного гиганта.

— Губа сам с тобой перетрет за эти проценты, — наконец выплюнул рябой, делая осторожный шаг назад к машинам. — Завтра в ресторан «Сибирь» подъедешь? В полдень.

— Не подъеду, — отрезал я. — В полдень у меня встреча с первым секретарем Обкома партии. Если вашему Губе нужен этот контракт — пусть сам приезжает ко мне в кабинет. В пятнадцать ноль-ноль. С чистыми ботинками и уважением. А теперь растворились в тумане. Деда Василия мне до инфаркта довели — я вам этого не забуду. Время пошло.

Рябой еще пару секунд разглядывал меня с невольным, почти мистическим уважением. Настоящего альфа-хищника эта братия чуяла за версту, и сейчас их внутренний радар орал благим матом.

— По коням, пацаны, — буркнул он, резко разворачиваясь к тонированным «девяткам». И бросил через плечо: — В три так в три, директор. Ствол на пред поставь, неровен час простудишь.

Три машины взревели карбюраторными моторами, развернулись на тесном пятачке перед воротами и со свистом жженой резины умчались в ночную темноту.

Старик Вася осторожно приоткрыл дверь будки, дрожащей рукой вытирая липкий холодный пот со лба.

— Виктор Сергеевич… Батюшки светы… Да как же это? Они ж убьют тебя! Это ж отмороженные!

— Не убьют, дядь Вась, — я мягко похлопал старика по плечу, отправляя окурок в ржавую урну. — Они перестраиваться будут. В бизнесе выживает не тот, у кого кастет тяжелее, а тот, кто умеет вовремя монетизировать чужую жадность. Закрывай ворота на засов и иди спать. Завтра будет чертовски длинный день.

Четверг начался для меня в шесть утра с ледяного душа в пустом директорском профилактории и двойной порции эспрессо.

В восемь ноль-ноль черная служебная «Волга» дяди Миши уже мягко тормозила у массивных гранитных ступеней Областного филиала Госбанка СССР. Город только-только просыпался. По влажному асфальту спешили на утреннюю смену хмурые рабочие, со звоном проносились полупустые красные трамваи, а над гигантским медным куполом Оперного театра поднималось редкое, пронзительно-яркое майское солнце.

В огромном кабинете управляющего банком висел густой, кислый запах табака «Герцеговина Флор» и швейцарского валидола.

Аркадий Валерьевич Сидоров выглядел так, будто его всю ночь пытали в застенках. Лицо помятое, глаза красные. На полированном столе перед ним высились стопки пухлых кредитных папок с синими печатями, а в тонкой фарфоровой чашке безнадежно остывал недопитый чай.

— Явился, благодетель? — вместо приветствия просипел Сидоров, снимая золотые очки и устало массируя переносицу. — Я из-за твоих чертовых комбинаций всю ночь финансовую отчетность перекраивал и лимиты двигал. Если контрольно-ревизионное управление из Москвы нагрянет — мне стенка светит за нецелевое использование фондов.

— Не светит, Аркадий Валерьевич. Расстрел за экономические преступления скоро отменят, — я бесшумно и по-хозяйски опустился в глубокое кожаное кресло напротив. — Да и Москва сейчас слишком занята увлекательным процессом распила союзного бюджета, им не до наших сибирских балансов. Бумаги готовы?

Сидоров с тяжелым, обреченным вздохом придвинул ко мне папку из плотной крафтовой бумаги с тесемками:

— Все здесь. Открыта краткосрочная кредитная линия на пятьсот тысяч рублей сроком на тридцать дней. В качестве обеспечения — твердый залог твоих товарно-транспортных накладных на кузбасский прокат. Чек на получение наличности в кассе спецхрана уже завизирован лично мной.

Я достал из кармана ручку и быстро, по диагонали, но предельно внимательно пробежался по каждому пункту документа. В юриспруденции и тонкостях финансового права я в прошлой жизни был ас, поэтому мелкий шрифт, скрытые комиссии и сноски сканировал на автомате. Все было чисто. Без банковских ловушек. Старый лис был запуган до нужной кондиции.

— Безупречно, — я размашисто поставил свою подпись и достал из портфеля тяжелую металлическую печать «ТехМаша». Глухой удар — и гербовый оттиск намертво впечатался в глянцевую бумагу, фиксируя сделку. — Где кэш?

— В подвале. В бункере инкассации, — Сидоров нажал скрытую кнопку под столешницей. — Мои кассиры с шести утра мешки паковали. Сторублевки, полтинники, немного червонцев для сдачи. Всё в банковских упаковках, свежак прямо со станков Гознака. Но вывезти такие бабки без бронированного сопровождения — форменное самоубийство, Виктор. По городу слухи ходят, что беспредельщики совсем берега потеряли.

— За логистику не переживайте, партнер, — хищно усмехнулся я, поднимаясь с кресла. — Моя служба безопасности уже внизу. Счастливо оставаться.

На закрытом заднем дворе банка нас ждал темно-зеленый инкассаторский фургон ГАЗ-53 с усиленными металлическими бортами и узкими бойницами в пуленепробиваемых окнах. Возле него, невозмутимо опершись на крыло, курил майор Петрович. На нем была жесткая милицейская шинель без погон, а из-под распахнутой полы недвусмысленно торчал вороненый ствол укороченного автомата АКС-74У. За его широкой спиной монолитом застыли четверо самых свирепых бойцов из заводского ВОХРа с помповыми ружьями.

— Периметр чист, Виктор Сергеевич, — по-военному доложил майор, метким щелчком отправляя окурок в лужу. — Маршрут движения согласован по закрытой линии, пойдем с мигалкой и сиреной. На проходной завода уже дежурит усиленный наряд. Муха не проскочит.

— Погрузка! — коротко скомандовал я.

Через десять минут три неподъемных брезентовых мешка, намертво стянутые шпагатом и опечатанные сургучными печатями Госбанка, с глухим стуком легли на рифленый железный пол фургона. Запах свежей типографской краски вперемешку со специфическим ароматом пыльной мешковины пьянил лучше любого коллекционного коньяка. Полмиллиона рублей наличными весной девяносто первого года — это была колоссальная, сокрушительная сила. Кэш. Главное оружие в любой войне.

Я запрыгнул в тесную кабину броневика рядом с водителем.

— Погнали, Миша! Жми на базу!

Когда зеленый угловатый ГАЗ-53 в сопровождении черной «Волги» с воем сирены въехал через распахнутые настежь центральные ворота «ТехМаша», на огромном заводском дворе яблоку негде было упасть.

Рабочие утренней смены, несмотря на вибрирующий гул станков в цехах, массово высыпали на аллею. В глазах сотен людей читалось одно липкое, изматывающее сомнение: привез ли новый мажорный директор живые деньги, или опять проехал по ушам партийными сказками?

Бригадир Степанчук монументальной скалой возвышался у входа в кассовый зал заводоуправления, скрестив на груди пудовые руки. Рядом с ним нервно курили мастера литейного, штамповочного и сборочного цехов. Напряжение можно было резать ножом.

Броневик, взвизгнув тормозами, замер прямо у гранитных ступеней. Петрович и его бойцы молниеносно высыпали из кузова, беря периметр в плотное кольцо с оружием наизготовку. Классический протокол инкассации. Толпа инстинктивно подалась назад.

Я неторопливо открыл дверь кабины. Спрыгнул на асфальт, одернул пиджак, поправил бордовый шелковый галстук и обвел абсолютную, звенящую тишину площади уверенным, властным взглядом.

— Степанчук! — мой голос хлестнул над толпой, как удар колокола. — Иди сюда! Принимай транш!

Бригадир-гигант медленно, тяжело ступая и словно не веря своим глазам, подошел к фургону. Задние стальные двери машины с лязгом распахнулись. Майор Петрович, крякнув от натуги, подхватил первый мешок и с громким, сочным «бум!» уронил его прямо на железную подножку. Сургучная печать треснула.

— В этих мешках — ровно полмиллиона рублей. Наличными! — отчеканил я так, чтобы слышали задние ряды. — Заводские фонды разблокированы! Денег хватит и на полный аванс, и на погашение долгов за все прошлые месяцы! Касса начинает работу через тридцать минут! Выплата — строго по цеховым ведомостям, без давки и истерик! Первым к окнам подходит третий цех товарища Степанчука — за то, что поверили своему директору на слово и запустили главную линию!

Толпа замерла. На секунду над площадью повисла бесконечная тишина, в которой было слышно лишь тарахтение глушителя броневика. А затем площадь взорвалась.

Это был не постановочный возглас. Это был оглушительный, первобытный, искренний рев сотен глоток людей, которых только что вытащили из долговой петли.

— Ура-а-а-а!

— Привез! Не наврал!

— Вот это мужик! Вот это директор!

— Третий цех, стройся на выгрузку, мать вашу!

Степанчук стоял у мешка, тяжело дыша и не моргая переводя взгляд с разорванной банковской пломбы на мое лицо. На его суровом, въевшемся мазутом лице впервые за долгие месяцы появилась робкая, широкая и совершенно мальчишеская улыбка. Он тщательно вытер огромную ладонь о штанину комбинезона и протянул её мне:

— Ну, Сергеич… Мужик. Стальные у тебя нервы. Прости меня, дурака, за вчерашний гаечный ключ и слова гнилые. Не верили мы, что наверху еще нормальные руководители остались. Думали — приехал завод допиливать.

— Я не честный, Захар, — я намертво пожал его мозолистую руку и одарил своей фирменной, хищной полуулыбкой кризис-менеджера. — Я просто эффективный. Мне нужны ваши руки, а вам нужны мои мозги. Иди работай. И следи за дисциплиной в очереди. И передай мужикам: если кто-то из твоих на радостях нажрется водки до окончания смены — лично уволю по статье без выходного пособия.

— Да я им сам лично бошки пооткручиваю! — радостно зарычал бригадир. — Погнали, пацаны! Разгружай кассу! Завод гуляет!

К двум часам дня моя приемная и кабинет напоминали штаб дивизии во время прорыва фронта.

Лидочка с раскрасневшимся лицом порхала по кабинету, едва успевая менять чашки с кофе и переключать светящиеся кнопки на коммутаторе. Красная «вертушка» раскалилась. Звонили из Горисполкома, из профильных министерств, из Управления железной дороги. Слух о том, что новый молодой директор полумертвого «ТехМаша» за одни сутки жестко погасил бунт, выбил из несговорчивого Сидорова полумиллионный кэш и провернул изящный бартер с Кузбассом, разлетелся по властным коридорам Новосибирска со скоростью лесного пожара. Акции Виктора Крылова взлетели до небес.

Но главное корпоративное событие дня ждало меня впереди.

Ровно в пятнадцать ноль-ноль тяжелые дубовые двери кабинета бесшумно открылись. На пороге появился мужчина лет сорока пяти. Высокий, поджарый, с аккуратной короткой стрижкой с проседью. Одет он был не в спортивный костюм, а в дорогой импортный кожаный плащ тонкой выделки. В нем не было ничего от уличного отморозка вроде вчерашнего рябого. В каждом его движении сквозила уверенная грация бывшего спортсмена-силовика, а цепкий, холодный взгляд сканировал помещение на предмет угроз.

Владимир Губанов. Он же Губа. Главный криминальный авторитет левого берега Оби, под которым ходила вся коммерция города. Будущий дон сибирской мафии.

За его спиной скромно, как побитый пес, маячил знакомый мне рябой, уважительно прижимая к груди пухлый кожаный «дипломат».

— Проходите, господа инвесторы, — я не встал, лишь указал ручкой «Паркер» на гостевые кресла. — Всегда рад видеть деловых людей, которые ценят чужое время и приходят без опозданий.

Губа молча стянул плащ, небрежно перекинул его через спинку дивана и по-хозяйски опустился в кресло. Его взгляд въелся в мое лицо, словно рентгеновский луч.

— А ты дерзкий, Крылов. И умный, — наконец заговорил Губа. Голос у него был низкий, с хрипотцой, без лишней блатной фени. — Рябой мне в красках расписал, как ты его ночью на проходной умыл. Я сначала не поверил. Думал, моя пехота совсем нюх потеряла. А сейчас заезжаю на территорию — работяги лыбятся, дым из труб идет, инкассация бабки ведрами носит. Завод живет. Ты за сутки сделал то, что ваши обкомовские старцы год родить не могли.

— В Обкоме слишком много болтают лозунгами и слишком мало думают о маржинальности, Владимир, — я достал пачку «Кэмела», протянул гостю. Губа вежливо отказался жестом, извлек из кармана свои «Мальборо». Мы прикурили. — Давайте сразу перейдем к повестке дня. Мое время стоит дорого.

— Давай к делу, бизнесмен, — согласился авторитет, выпуская струю дыма. — Ты ночью предлагал пять процентов от реализации металла за охрану и логистику. Это серьезные цифры. Но у меня резонный вопрос, Крылов: а с хера ли я должен соглашаться на жалкие пять процентов с потока, если я могу просто забрать весь этот завод целиком? Твой снабженец Шевцов отдавал мне его фонды за копейки.

Я откинулся в кресле и тихо, искренне рассмеялся. От души.

— Шевцов предлагал вам кусок радиоактивного тухлого мяса, Владимир, — отсмеявшись, жестко ответил я, смахнув веселье с лица как маску. — Если бы вы попытались отжать завод силовым путем через этого идиота — завтра же на эту площадь въехал бы Рижский ОМОН, спецура КГБ и генпрокуратура. Вас бы упаковали за хищение стратегических госактивов в особо крупных размерах. А главное — цеха все равно бы встали через неделю. Потому что без моих инженерных мозгов, моих связей и финансовых цепочек этот гигант — просто гора бесполезного холодного бетона и ржавого металлолома. Вы не умеете управлять производством.

Я подался вперед, скрестив пальцы на столе:

— Я предлагаю вам совершенно иную бизнес-модель. Предлагаю стать легальным подрядчиком растущей промышленной монополии. Вы получаете свои пять процентов от каждой нашей бартерной и биржевой сделки. Чистым, отмытым кэшем. Взамен — ваша структура обеспечивает пуленепробиваемую безопасность наших автоколонн, берете под физическую охрану наши склады в городе и жестко гасите любые наезды заезжих гастролеров-беспредельщиков. Я предлагаю вам переходный этап. От рэкета — к легальному частному охранному предприятию. Вы получаете стабильный, чистый доход, который через пару лет сделает вас уважаемыми миллионерами в дорогих костюмах. А не беглыми уркаганами с пулей в голове. Легализация капитала, Володя. Слышали такой термин?

Губа слушал меня в абсолютной тишине. В его жестоком, прямолинейном мире братки тупо вымогали дань у ларечников. А тут перед ним сидел директор казенного гиганта и на пальцах раскладывал ему долгосрочную стратегию диверсификации и легализации криминального капитала.

— А ты акула, директор… — медленно, с уважением протянул Губа, потирая волевой подбородок. — И что, слово пацана даешь, что в долю возьмешь, когда приватизация начнется?

— Если будете работать как часы, по регламенту и без самодеятельности — возьму, — подтвердил я, глядя ему прямо в глаза. — Первый наш состав со сталепрокатом из Кемерово заходит на разгрузку завтра в пять утра. Мне нужны десять ваших длинномеров для вывоза и плотное силовое оцепление на товарном терминале. Справитесь с логистикой?

Губа резко повернулся к рябому, который слушал наш диалог с открытым ртом:

— Слышал, баклан? Подними всех свободных бойцов. Чтобы завтра в четыре утра на станции «Новосибирск-Главный» мышь не проскочила. Если хоть одна бухта меди налево уйдет — лично тебе ноги переломаю.

— Сделаем в лучшем виде, Вова! — истошно гаркнул рябой, вытягиваясь во фрунт.

Авторитет поднялся с кресла, накинул плащ и протянул мне сильную, покрытую старыми шрамами ладонь.

— По рукам, Виктор Сергеевич. Чуйка мне подсказывает, с тобой можно двигать серьезные темы. Но если это кидок — я тебя из-под земли достану.

— Кидают дилетанты-однодневки, Владимир, — ответил я, отвечая на рукопожатие мертвой хваткой. — А мы строим транснациональную корпорацию. Свободны.

Когда за бандитами закрылась дверь, я не стал терять ни секунды. Первая фаза кризис-менеджмента была завершена. Завод спасен от бунта. Но чтобы выжить завтра, мне нужны были технологии.

— Лидочка! — крикнул я в селектор. — Машину к подъезду. Едем в Академгородок! Инвестировать.

Дорога до научного центра занимала около сорока минут. Зеленая, тенистая трасса пролегала сквозь вековой сосновый бор, и свежий лесной воздух после заводской гари заставлял мозг работать с кристальной ясностью.

Академгородок весной 1991 года представлял собой печальное зрелище. Великая советская наука, лишившись живительных вливаний из госбюджета, стремительно шла ко дну. Гениальные физики, электронщики и программисты сидели месяцами без зарплаты, челночили в Китай за пуховиками или судорожно искали любые гранты, чтобы сбежать за океан.

Мы затормозили у монументального здания Института физики полупроводников.

В обшарпанном, прокуренном кабинете на третьем этаже, среди гор разобранных осциллографов, мотков проводов и пыльных фолиантов, меня встретил профессор Аркадий Лазаревич Штейн. Худой, сгорбленный человек лет шестидесяти, в застиранной вязаной кофте с потертыми локтями и в очках с толстенными линзами. Классический гений на грани нищеты.

— Виктор Сергеевич Крылов? Директор «ТехМаша»? — профессор нервно поправил съехавшие на нос очки, разглядывая мой костюм. — Прошу простить великодушно, но у нас совершенно нет времени на показушные экскурсии для партийной номенклатуры. Наш институт де-факто закрывают. Мы с лаборантами пакуем документацию.

— Я приехал не от партии, Аркадий Лазаревич, — я с располагающей улыбкой отодвинул стопку перфокарт и присел на шаткий стул. — Я приехал как венчурный инвестор. Предложить вам работу, о которой вы умоляли министерство последние десять лет. Без партийной цензуры и дефицита деталей.

Штейн горько, надтреснуто усмехнулся:

— Молодой человек… Мне нужны не ваши комсомольские обещания. Мне нужны двести тысяч рублей на закупку кремниевых пластин и оплату долгов за электричество. У нас на столе лежит готовый патент на импульсные микроконтроллеры для автоматики нового поколения! Это прорыв! Но это никому в этой рушащейся стране не нужно! Все хотят быстро торговать турецкими джинсами и паленой водкой!

Я молча, не меняя выражения лица, достал из внутреннего кармана пиджака плотный конверт и бросил его на заваленный чертежами стол профессора.

— Это невозвратный транш. Аванс за создание Особого Конструкторского Бюро при моем заводе. И в этой же папке — договор оферты на полное финансирование вашей лаборатории до конца текущего года.

Штейн поперхнулся воздухом. Его тонкие, исколотые паяльником пальцы неуверенно потянулись к конверту, надорвали край. Увидев плотные пачки хрустящих сторублевок, профессор побледнел как мел.

— Это… откуда такие суммы? Это законно?!

— Это капитализм, Аркадий Лазаревич, — мягко, но веско произнес я. — Завод «ТехМаш» забирает ваш мозговой трест под свое крыло. Вы получаете современную компонентную базу, персональные ставки для каждого ценного сотрудника в тройном размере и полные юридические права на роялти от продаж. Взамен — через два месяца ваше КБ должно выдать мне на стол рабочие прототипы той самой автоматики, о которой вы писали в вестнике Академии наук. Нам нужно слезать с производства чугунных болванок и уходить в микроэлектронику.

Профессор дрожащими руками стянул очки, протер глаза платком и посмотрел на меня с таким выражением, словно перед ним материализовался архангел.

— Боже мой… Вы же не типичный красный директор. Вы рассуждаете как западный промышленник! Вы… вы просто Демидов нашего времени!

— Оставьте исторические параллели для мемуаров, Аркадий Лазаревич, — я поднялся, застегивая пиджак на одну пуговицу. — Я просто прагматик, который знает, что через пять лет этот рынок будет принадлежать тем, кто владеет технологиями, а не ларьками. Завтра в десять утра жду вас у себя в кабинете для подписания бумаг. Мы начинаем строить новую эру «ТехМаша».

Вечер пятницы медленно опускался на суетливый Новосибирск.

Я стоял на плоской гудроновой крыше заводоуправления, опершись руками о низкий бетонный парапет. Внизу, на площади перед проходной, было непривычно тихо и мирно. Рабочие первой смены счастливым, гудящим потоком растекались по домам, крепко сжимая в карманах первые за три месяца живые деньги. Из распахнутых окон цехов доносился мощный, ритмичный лязг работающих штамповочных прессов — мой завод гнал продукцию.

Позади скрипнула дверь. На крышу поднялась Лидочка. Ветер растрепал её завивку. В руках секретарша торжественно несла поднос с двумя хрустальными фужерами и открытой бутылкой «Советского полусухого».

— Виктор Сергеевич… — с придыханием позвала она, подойдя ближе. Глаза её сияли. — Всё получилось! Аванс выдали до копейки. Металл из Кемерово уже разгружают на наших складах. Ребята этого Губы стоят в оцеплении, дисциплина железная, даже бычки мимо урны не кидают! В Обкоме паника, в городе только о вас и шепчутся!

Я взял фужер, легко прикоснулся к ее бокалу. Тонкий хрустальный звон потонул в шуме индустриального ветра. Я посмотрел на заходящее сибирское солнце, окрашивающее дым из заводских труб в багрово-золотой цвет.

— Это только начало, Лида, — тихо произнес я, делая небольшой глоток. — Мы всего лишь заложили фундамент. Впереди будет жуткий шторм. Приватизация, бандитские войны, дефолты и борьба за выживание в пищевой цепи.

Я достал сигарету и чиркнул зажигалкой, пуская сизый дым в майское небо тысяча девятьсот девяносто первого года. До августовского путча и распада великой страны оставались считанные месяцы.

— Но этот завод… — я обвел рукой раскинувшиеся внизу корпуса. — Этот завод станет ядром холдинга, который не сможет сожрать никто.

Первую партию в этой игре на выживание я выиграл всухую. И сдавать карты не собирался.

Глава 4

Глава 4. Сибирский заслон и обкомовский аудит

Утро понедельника на «ТехМаше» началось с давно забытого, почти сакрального звука — тяжелого, мерного, низкочастотного гула оживших заводских цехов. Музыки работающих активов.

На мощеной площадке перед центральной проходной больше не клубились злые, отчаявшиеся люди с гаечными ключами и сорванными глотками. Напротив, утренняя смена шагала сквозь чугунные вертушки с суровым, сдержанным достоинством. В карманах у каждого приятно грели бедро хрустящие купюры из разблокированной кассы. В огромной заводской столовой с самого утра пахло не привычной тоскливой вареной минтаевой чешуей, а наваристым борщом и гуляшом с подсобного хозяйства, за ударное созидание которого бывший парторг Богомолов теперь расплачивался стремительным похудением, нервным тиком и безвылазными выходными на свинокомплексе. Моя система жестких KPI работала безотказно.

Я сидел в своем необъятном кабинете, наслаждаясь чашкой крепкого двойного эспрессо, сваренного в чудом добытой Лидочкой финской кофеварке. На полированном дубовом столе лежал идеальный логистический отчет за выходные: сорок вагонов уральской меди и кузбасского сортового проката были полностью разгружены, приняты на баланс и аккуратно заштабелированы на складах. Рэкетиры из ОПГ «Ленинские» под чутким руководством авторитета Губы отработали каждый прописанный в нашей устной договоренности процент. Ни единого листа трансформаторного железа, ни одного мотка дефицитного кабеля не утекло за периметр. Теневой сектор оказался куда надежнее неповоротливого министерского Госснаба.

— Виктор Сергеевич! — в кабинет, словно всполошенная синица, влетела секретарша. Вид у нее был одновременно восторженный и до смерти перепуганный. — Там… там главный инженер пришел! Семен Игоревич Потапов. Требует экстренной аудиенции! Говорит, если вы его прямо сейчас не примете, у него случится обширный инфаркт от ваших темпов!

— Зови Семена Игоревича, Лидочка, — усмехнулся я, небрежно отодвигая чашку. — Инфаркты в руководящем составе нам сейчас совершенно не рентабельны.

Спустя секунду на пороге нарисовался главный инженер завода.

Потапов был человеком старой, фундаментальной советской закалки. Сутулый, жилистый пятидесятипятилетний упрямец с вихром седых волос, в слегка засаленном сером лабораторном халате поверх строгой сорочки. Под густыми, кустистыми бровями горели проницательные, воспаленные от недосыпа глаза. Честный, упертый технарь до мозга костей, который три долгих месяца пытался удержать сложное производство от полного паралича, пока прежний директор-мажор Крылов глушил тоску коньяком.

— Виктор Сергеевич, — без прелюдий и субординации прохрипел Потапов, тяжело рухнув в кресло для посетителей и шлепнув на мой стол пухлую картонную папку. — Я сорок лет на производстве. Я строил турбинные цеха в Красноярске, я запускал секретные линии в Братске… Но то, что происходит здесь последние трое суток, не поддается никакой здравой инженерной логике!

— А вы отложите логику планового советского Госплана в дальний ящик, Семен Игоревич, — я плавно откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. — И примените логику дикого капиталистического рынка. Что конкретно вас смущает?

— Какого еще рынка?! — главный инженер всплеснул руками, едва не смахнув малахитовую пепельницу. — У нас на складах лежит тридцать тонн отборного сортового проката и высокочистая медь! Без единого наряда из Минэлектротехпрома! Без спущенных сверху фондов! Нам за такую махновщину местное ОБХСС должно расстрельные статьи пришивать! А главное… намоточные станки в третьем цехе уже в три смены мотают катушки! Мужики от конвейера не отходят, в туалет бегом бегают, потому что вы им премию живым налом пообещали за перевыполнение нормо-часов!

— И вы считаете, что мотивированный рублем персонал и работающее на полную мощность производство — это повод для паники? — иронично хмыкнул я, прикуривая сигарету от массивной зажигалки.

— Я считаю, что вы сумасшедший, Виктор Сергеевич! — Потапов подался вперед, впившись узловатыми пальцами в край моего стола. — Сумасшедший, наглый и гениальный! Я за три месяца ни грамма сырья в министерстве выбить не мог, все пороги обил, а вы за одни сутки нагнули Кузбасс и вытрясли кэш из областного Госбанка! Но вы хоть понимаете, какие будут последствия? Обком проснется! В Горисполкоме уже слухи ходят, что молодой директор «ТехМаша» устроил на левом берегу Оби суверенный капиталистический анклав! Нас же сожрут с потрохами!

— А пусть ходят, Семен Игоревич. Слухи — это бесплатный маркетинг, — я с легким озорством выдохнул сизую струю дыма в потолок. — Чем гуще и страшнее эти слухи, тем сложнее нашим замшелым партийным боссам понять, с какой стороны к нам подступиться. Вы мне лучше скажите как технарь: сколько времени вашим наладчикам потребуется, чтобы переоснастить вторую сборочную линию под новые импульсные блоки питания от КБ профессора Штейна?

Потапов застыл с полуоткрытым ртом. Его густые брови медленно поползли вверх, обнажая искренний шок.

— Вы… вы уже и до Академгородка свои щупальца дотянули?! До лаборатории Штейна?! Но как?!

— А вот так. Венчурные инвестиции. Академическая наука должна обслуживать реальное производство и генерировать прибыль, а не просить жалкие подачки у разваливающегося государства. Я взял их на аутсорсинг. Так сколько?

— Два дня… — пробормотал Потапов, механически доставая из кармана халата платочек и промокая вспотевший лоб. В глазах старого инженера внезапно зажегся фанатичный профессиональный блеск. — Если перевести людей на круглосуточный режим и отменить выходные… два-три дня. Завтра же утром лично встану у наладчиков! Эти блоки — это же революция в компонентной базе!

— Вот и отлично. Действуйте. И спите спокойно, Семен Игоревич: уголовные статьи нам с вами светить не будут. Мы скоро сами будем писать законы для этой экономики.

Не успел главный инженер оправиться от культурного шока и покинуть кабинет, как правительственный селектор на моем столе зашелся истеричным, надрывным писком.

— Виктор Сергеевич! — в голосе Лидочки звенела неконтролируемая, чистая паника. — К центральной проходной подкатила черная номенклатурная «Чайка» и две персональные «Волги» с мигалками! Из них вышли… из Обкома приехали! Лично заведующий отделом оборонной промышленности Лев Николаевич Щербаков! И с ним целая инспекция: из прокуратуры, из Комитета народного контроля!

— Ого. Хеджирование рисков отменяется, переходим в ближний бой, — я с предвкушающей хищной улыбкой поднялся из-за стола, привычным жестом одергивая пиджак и поправляя манжеты. — Тяжелая артиллерия выкатилась на позиции. Заждались мы их, родных.

— Они требуют шлагбаум снести! — верещала секретарша. — А майор Петрович, начальник ВОХРа, встал грудью и их не пускает! Говорит, спецпропусков нет, пусть идут в бюро пропусков в общую очередь стоять и фотографироваться! Щербаков там багровый весь, орет, что всех пересажает!

— Петрович — золото, а не безопасник. Выпиши ему двойную премию, — искренне восхитился я. — Но перегибать палку не будем, нам нужна конструктивная беседа. Лидочка, передай на пост: пусть пропустит кавалькаду. А дорогих гостей немедленно конвоируй ко мне. Да чай завари самый лучший, из директорских спецзапасов. И печенье достань.

Спустя пять минут массивные двери моего кабинета распахнулись с таким треском, словно их вынесли тараном.

На пороге, тяжело дыша, стоял Лев Николаевич Щербаков. Грузный, тучный чиновник лет пятидесяти в тяжелом драповом пальто (несмотря на майское тепло) и с лицом цвета залежалого сырого бетона. Человек, чьей фамилией в промышленном секторе Новосибирска было принято пугать строптивых директоров до нервного тика.

За его широкой спиной жалась целая карательная свита: строгий инспектор Горисполкома с пухлой кожаной папкой, молодой прокурорский следователь с бегающим, цепким взглядом и двое безликих специалистов в серых костюмах.

— Крылов! — загремел Щербаков прямо от порога, даже не давая себе труда снять велюровую шляпу. — Ты что здесь устроил, щенок?! Какую-то финансовую махновщину?! Твоя военизированная охрана на проходной смеет останавливать машину заведующего отделом Обкома партии?!

Я не сдвинулся с места. Лишь неторопливо обошел свой стол, расслабленно оперся бедром о полированную столешницу и заложил руки в карманы брюк. Поза абсолютного доминирования на своей территории.

— Лев Николаевич, добрый день. Рад вас видеть в добром здравии, — произнес я ровным, бархатным баритоном, в котором не угадывалось ни миллиграмма привычного для советских чиновников холопского трепета. Уверенность бьет больнее крика. — Снимите шляпу, будьте любезны. В помещении женщина, да и портрет Ильича над вами висит, неудобно. А что касается проходной — у нас режимный объект. График работы завода восстановлен, цеха полны сырья, охрана бдит по уставу. Или вы хотите, чтобы у нас со складов дефицитную медь растащили в ваше отсутствие? Я действую строго по инструкции.

Щербаков физически опешил. Тяжелый партийный функционер, привыкший, что при одном звуке его голоса директора заводов бледнеют и судорожно глотают валидол, встретил перед собой абсолютно спокойного, холеного и уверенного в своей безнаказанности менеджера новой формации. Сбой системы.

— Ты мне зубы не заговаривай, Виктор! — Щербаков сделал грузный шаг вперед, яростно срывая шляпу и расстегивая пальто. — Мы сюда приехали не чаи с тобой гонять! В Обком поступили тревожные сигналы! Сигналы о вопиющих нарушениях финансовой дисциплины, самоуправстве и прямом сговоре руководства завода с криминальными структурами!

— Ух ты, — с легким, издевательским изумлением протянул я. — Сколько страшных терминов в одном предложении. И от кого же поступили эти чудесные сигналы? Уж не от Николая ли Петровича Шевцова, вашего бывшего подопечного, который прямо сейчас пишет в камере СИЗО чистосердечное признание о попытке хищения заводских фондов в особо крупных размерах?

Молодой прокурорский работник за спиной Щербакова при этих словах заметно вздрогнул и нервно переступил с ноги на ногу. Попадать под каток чужих уголовных дел ему явно не хотелось.

— Разговор сейчас идет о другом! — рявкнул Щербаков, в ярости взмахнув мясистой рукой. — Откуда на счетах полумертвого «ТехМаша» полмиллиона рублей наличными?! Откуда сорок вагонов металла без согласования с Госснабом СССР?! Кто разрешил вам проводить теневые бартерные операции с бастующим Кузбассом?! Это прямой подрыв основ социалистической плановой экономики! Вредительство!

— Это антикризисный менеджмент и спасение стратегического предприятия от полного социального краха, Лев Николаевич, — жестко, как бритвой, отрезал я.

Я сделал два чеканных шага навстречу партийному боссу, вторгаясь в его личное пространство. Мой взгляд стал ледяным и давящим.

— Если бы я три дня назад не выгрыз зубами эти деньги у банка и не пригнал этот металл — сегодня утром три тысячи голодных, разъяренных рабочих «ТехМаша» стояли бы не у своих токарных станков. Они стояли бы на центральной площади, прямо перед мраморными колоннами вашего Обкома. И поверьте мне на слово: они пришли бы туда не с транспарантами «Слава КПСС». Они пришли бы с ломами и арматурой. И первыми, кого они подняли бы на вилы за задержку зарплаты, были бы вы лично и ваш комфортный отдел оборонной промышленности.

Щербаков на секунду потерял дар речи. Краснота на его обвисших щеках стремительно сменилась нездоровой, восковой бледностью. Он не был дураком и прекрасно знал взрывоопасную ситуацию в стране: шахтерские бунты в Кузбассе и забастовки в Омске уже заставляли высшую номенклатуру в Москве трястись от животного страха перед толпой.

— Ты… ты мне бунтами не угрожай! — прохрипел заведующий отделом, инстинктивно пятясь назад. — По закону ты превысил должностные полномочия! Я прямо сейчас назначаю полную финансовую и производственную проверку! Мы опечатаем бухгалтерию и склады!

— Опечатайте, — легко, с пугающим равнодушием согласился я. Развернулся к столу, взял в руки изящную фарфоровую чашку и сделал глоток. — Опечатывайте прямо сейчас, Лев Николаевич. У вас же есть полномочия. Но делать это вы пойдете лично. Ножками. В цеха. На глазах у двухсот суровых мужиков тяжелой смены. А заодно объявите им в рупор, что производство снова останавливается, металл изымается, а их аванс за следующий месяц аннулируется из-за вашей партийной принципиальности. Уверен, бригадир Степанчук и его слесари по достоинству оценят вашу верность советским инструкциям. Скорая помощь до вас доехать просто не успеет.

Инспектор Горисполкома и прокурорский следователь переглянулись с нескрываемым, липким ужасом. Никому из этих кабинетных мальчиков категорически не улыбалась перспектива выходить к озверевшему гегемону с новостью о закрытии кормильца-завода.

— Лев Николаевич… — тихо, одними губами шепнул прокурорский, осторожно дернув Щербакова за рукав тяжелого пальто. — Может, мы сначала в кабинете все документы посмотрим? Без эксцессов и лишнего шума? Нам резонанс в прессе сейчас ни к чему…

Щербаков судорожно сглотнул, пытаясь сохранить лицо и хотя бы видимость контроля над ситуацией.

— Документы… Разумеется! Мы начнем с бумаг! — прокашлявшись, заявил он, старательно избегая моего взгляда. — Показывай всю бухгалтерию, Крылов! Кредитный договор с Госбанком, накладные на металл, договоры обмена с Кузбассом! Если хоть в одной цифре будет фальшь или нецелевое расходование — вылетишь из партии и из кресла прямиком на нары!

— С превеликим удовольствием, господа аудиторы, — с хищной, но безупречно вежливой улыбкой произнес я. — Лидочка! Организуй нашим гостям чай. И срочно вызови ко мне из Особого КБ профессора Штейна. Пора показать областному руководству, как выглядит настоящее, высокомаржинальное будущее сибирской промышленности.

Следующие два часа мой кабинет напоминал поле жестокой позиционной битвы между отживающей, неповоротливой советской машиной и новой, дерзкой эпохой эффективного риск-менеджмента.

Обкомовские инспекторы с лупами ползали по бухгалтерским ведомостям, пытались найти юридические зацепки в кредитном договоре Сидорова и маниакально придирались к каждой печати на накладных. Но схема, которую я выстроил, была железобетонной. Кредит был официально оформлен под реальный, твердый товарный залог в пути. Металл принят на баланс завода по акту экстренной производственной необходимости, спасающему госзаказ. А выплата зарплаты прошла строго по ведомостям, без единой «серой» копейки. Придраться было физически не к чему.

А когда в кабинет робко вошел профессор Штейн — худой, взъерошенный, как безумный гений, но с горящими фанатичным огнем глазами, бережно держа в руках аккуратный металлический корпус первого опытного образца, — игра окончательно и бесповоротно перешла на мое поле. Поле продажи выгод.

— Вот, извольте видеть, Лев Николаевич, — я бесшумно, как величайшую драгоценность, опустил перед Щербаковым компактную матово-черную коробочку с идеальной пайкой печатных плат. — Гордость нашей инженерной мысли. Уникальная разработка нашего нового Особого Конструкторского Бюро, созданного на базе завода. Импульсный блок питания нового поколения. Габариты — в три раза меньше громоздких советских аналогов. КПД — девяносто четыре процента. Себестоимость при массовой сборке — копеечная.

Щербаков недоверчиво, словно неразорвавшуюся бомбу, покрутил прибор в пухлых пальцах:

— И что эта ваша пищалка дает экономике? Кому она вообще нужна?

— Кому? — я чуть подался вперед, нависая над столом и понизив голос до заговорщицкого, интимного полушепота. Так продают инсайды на миллиард. — Каждому заводу радиоэлектроники в разваливающемся Союзе. И каждому советскому гражданину, который спит и видит качественную отечественную видео- и аудиоаппаратуре. Через два месяца «ТехМаш» начинает конвейерный, серийный выпуск этих блоков. Мы в одиночку перекрываем жесточайший дефицит по всей Сибири и Дальнему Востоку. А чистая маржа от реализации первой же партии даст заводу столько валюты и безнала, что мы сможем навсегда отказаться от жалких государственных дотаций. Мы станем финансовыми донорами областного бюджета.

В тусклых глазах Щербакова внезапно зажглась сложнейшая гамма чувств. Классовая ненависть к молодому выскочке боролась в нем с сугубо чиновничьей, аппаратной жадностью. В 1991 году любой региональный руководитель, способный красиво отчитаться перед Москвой о «внедрении передовых технологий, реальном хозрасчете и успешной конверсии оборонки», мгновенно получал ордена, повышение и билет в высший эшелон власти. Это был беспроигрышный лотерейный билет. Я предлагал ему золотой парашют.

— Вы… вы хотите сказать, что это ваша собственная конверсионная программа? — медленно, тщательно подбирая слова, спросил партийный босс, начиная улавливать колоссальную политическую выгоду.

— Именно так, Лев Николаевич! — горячо подхватил я с пафосом настоящего прожженного трибуна, вбивая гвоздь в его сомнения. — Настоящая, глубокая, инновационная конверсия! Мы не собираемся клепать кастрюли из стратегического титана, как другие заводы! Мы запускаем высокотехнологичную микроэлектронику мирового уровня! И если Обком партии в вашем лице мудро возглавит и политически поддержит этот беспрецедентный эксперимент… Вы только представьте, как это мощно прозвучит в докладе в ЦК в Москве? «Новосибирский прорыв: опыт самоокупаемости и конверсии под руководством товарища Щербакова»! Это же гарантированная публикация на первой полосе «Правды»!

Щербаков окончательно замер. Пухлая кожаная папка с проектом протокола нарушений, которую еще час назад так сладострастно заполнял прокурорский работник, невольно сползла на край стола. Партийный мастодонт увидел перед собой не просто дерзкого директора-нарушителя, которого нужно распять. Он увидел спасательный круг в эпоху рушащегося строя.

— Хм… — Щербаков медленно снял очки, неторопливо протирая линзы замшевым платком. Это был жест капитуляции. — Конверсионный областной эксперимент, говоришь? Звучит масштабно и своевременно. А почему в отдел Обкома вовремя официальную заявку и сметы не подали?

— Так забастовка же была, Лев Николаевич! Жесточайший кризис! — с искренней горечью выдохнул я, мастерски изобразив глубокое партийное сожаление. — Саботаж и головотяпство прежнего руководства! Этот вор Шевцов и карьерист парторг Богомолов намеренно скрывали от нас реальные технологические возможности завода, готовя его к банкротству! Но сейчас, когда мы сплотили коллектив, вычистили ряды и навели железный порядок… Нам нужна только ваша мудрая, отеческая партийная поддержка. Без вашей административной крыши нам этот проект не вытянуть.

Инспекторы Горисполкома облегченно выдохнули и переглянулись, синхронно закрывая свои папки. Было абсолютно очевидно, что градус смертельной прокурорской проверки мгновенно снизился до нуля. Политика победила Уголовный кодекс.

— Ладно, Крылов… Убедил, чертяка языкастый, — Щербаков с кряхтением поднялся из-за стола, тяжело опираясь на руки. В его голосе зазвучали барские, покровительственные нотки. — Инспекцию и выемку документов мы пока приостановим. Ввиду вновь открывшихся перспектив. Но с одним жестким условием!

— Внимательно слушаю, — я вежливо склонил голову.

— Ровно через две недели ты кладешь мне на стол развернутый технико-экономический отчет по этой вашей… конверсионной линии. И первый рабочий, серийный образец этой аппаратуры привозишь ко мне в Обком. Лично! На закрытое заседание бюро! Если все твои сказки подтвердятся в железе — мы официально оформим «ТехМаш» как главную экспериментальную инновационную площадку Новосибирской области. Получишь от меня полный карт-бланш на прямые коммерческие поставки и зеленый свет в банках!

— Договорились, Лев Николаевич, — я крепко пожал его протянутую, влажную руку. — Поверьте моему слову инвестора, вы не пожалеете. «ТехМаш» еще заставит греметь рынки всего Союза!

Щербаков ответил на рукопожатие с невольным, тяжелым уважением. Настоящий, матерый номенклатурщик всегда чуял, откуда дует свежий ветер политических и экономических перемен. И сгорать в костре за мертвые советские инструкции категорически не собирался.

Когда массивная «Чайка» и черные «Волги» обкомовских гостей наконец скрылись за заводскими воротами, я выдохнул и вернулся в кабинет. Очередной раунд остался за мной.

День клонился к позднему вечеру. На рабочем столе уютно горела зеленым светом массивная настольная лампа. Лидочка тихо, почти на цыпочках наводила порядок, собирая кофейные чашки и улыбаясь так лучезарно, словно мы только что вдвоем взяли Рейхстаг.

— Виктор Сергеевич… Вы их просто танком раскатали! — с придыханием прошептала она, глядя на меня горящими глазами. — Щербаков же у нас во всем регионе считался самым страшным человеком, грозой директоров! А ушел, как миленький, бережно прижимая к груди вашу коробочку!

— Запомни базовое правило менеджмента, Лидочка: самый страшный человек — это не тот, кто громче орет. Это тот, у кого нет личной мотивации, — я устало опустился в кресло, ослабил шелковый галстук и глубоко затянулся «Кэмелом». — А у товарища Щербакова мотивация предельно простая, животная — удержаться в теплом кресле при любой грядущей смене власти. И пока мы даем ему конкретный финансовый результат и красивые инновационные отчеты для Москвы, он будет прикрывать наш бизнес лучше любой дивизии ОМОНа.

В дверь тихо, интеллигентно постучали. На пороге появился несменяемый майор Петрович.

— Виктор Сергеевич, не обессудьте за поздний визит. Там у проходной человек вас спрашивает. Из Академгородка примчался на такси. Говорит, от профессора Штейна. Привез чистовые чертежи пресс-форм для корпуса нашего нового импульсника. Пропустить?

— Зови, Петрович, немедленно зови, — я выдохнул красивое, ровное кольцо дыма в потолок. — Капитализм не спит, и мы не будем.

Я подошел к огромному окну. За стеклом холодная сибирская ночь медленно и властно накрывала гигантскую территорию завода «ТехМаш». В цехах горели тысячи ярких огней ртутных ламп, мощно гудели прессы, кипела настоящая, живая производственная жизнь.

Советская система, которая еще год назад казалась монолитной и нерушимой, с треском рвалась по всем швам. Но здесь, на этих гектарах бетона и стали, я уже начал строить свой собственный мир. Жесткий корпоративный мир, в котором не было места слабым, сомневающимся и закостенелым.

Я холодно улыбнулся своему уставшему, но хищному отражению в темном стекле.

«Ну что, тысяча девятьсот девяносто первый год… Разминка окончена. Теперь попрем захватывать рынки».

Глава 5

Глава 5. Золотые мозги и контрабандный кремний

Седьмой цех завода «ТехМаш» последние пять лет использовался руководством как гигантское, мрачное кладбище индустриального неликвида. Высокие пролеты с запыленными стеклянными фонарями под потолком, груды ржавых чугунных станин, битый кирпич и въедливый запах сурика вперемешку с прелым рубероидом. Мертвый актив, пожирающий место.

Но во вторник утром здесь кипела работа, больше напоминавшая экстренное развертывание военного госпиталя.

Тяжелые заводские самосвалы ЗИЛ-130 с натужным воем и скрежетом вывозили тонны хлама. А мобильная бригада маляров и электриков под жестким предводительством главного инженера Потапова с остервением сдирала со стен остатки истлевших кумачовых транспарантов «Пятилетку — в три года!», закрашивая серость светлой промышленной эмалью.

— Выше бери, выше, черти! — надрывался Семен Игоревич, задрав голову и энергично размахивая свернутым в трубку чертежом, как дирижерской палочкой. — Кабель-каналы прокладываем по первому классу чистоты! У нас тут, прости господи, высокоточная микроэлектроника будет, а не литейный двор! Если хоть одна пылинка с потолка на платы упадет — профессор меня лично на силовых кабелях повесит!

В центре расчищенного и наскоро вымытого пролета царило особое, почти мистическое оживление.

Профессор Аркадий Лазаревич Штейн, преобразившийся до неузнаваемости, в новеньком синем заводском халате суетливо носился вокруг доставленных из Академгородка осциллографов, частотомеров и немецких паяльных станций Weller, чудом выбитых им в свое время по золотым валютным лимитам Академии наук.

Рядом с профессором плотной стайкой сгрудилась его команда — пятеро молодых ребят, свежих выпускников физфака НГУ. Нечесаные, с кругами под глазами, в растянутых свитерах крупной вязки, но с взглядами, в которых горел фанатичный огонь голодных техно-гиков.

— Виктор Сергеевич! — Штейн метнулся ко мне, едва я переступил порог цеха. В руках профессор благоговейно сжимал массивный медный радиатор охлаждения. — Помещение — просто чудо! Потолки высокие, приточную вентиляцию Потапов обещал к вечеру наладить. Но у нас катастрофа! Полнейший производственный тупик! Срыв всех графиков!

— Аркадий Лазаревич, вы же академический ученый, — я оперся на свежевыкрашенный верстак, одарив профессора спокойной, открытой улыбкой уверенного инвестора. — В науке и бизнесе нет тупиков. Есть временные логистические сбои и отрицательные результаты, требующие корректировки сметы. Что стряслось?

— Компонентная база! Элементы! — профессор всплеснул руками, едва не уронив радиатор на бетон. — Для топологии нашей новой звуковой платы и импульсного блока критически необходимы специализированные микросхемы! Малошумящие операционные усилители серии К157УД2, полевые транзисторы и, главное, высококачественные электролитические конденсаторы! Советский ширпотреб «К50-6» сохнут за полгода и фонят, как пробитый трансформатор! Нам для прототипа жизненно нужны японские Nichicon или хотя бы рижские аналоги с завода «Альфа»!

— А гордые рижане что нам говорят? — прищурился я, мгновенно вычленяя суть проблемы.

— А рижане нас прямым текстом послали по известному адресу! — звонко подала голос единственная девушка в команде Штейна — Катя, девчонка лет двадцать двух в огромных роговых очках и с забавным тугим хвостом на затылке. — Мы сегодня ночью через междугородку связывались с отделом сбыта рижского ПО Radiotehnika. Они заявили, что с первых чисел мая все плановые фондовые поставки в РСФСР заморожены! Латвия отделяется. Требуют валюту, твердые аккредитивы или западный бартер! В общем, встали в глухую позу суверенитета!

Я неторопливо достал из кармана финского пиджака пачку «Кэмела», вытащил сигарету и с сочным лязгом щелкнул массивной золотой зажигалкой Ronson. Сизый ароматный дым плавно поплыл к высоким сводам цеха.

— Прибалтика, значит, независимость празднует и твердую валюту просит, — с легким, ироничным озорством выдохнул я. — Что ж, их можно понять — капитализм на марше. Но у нас жесткий дедлайн, и производственный цикл ждать не будет. Катенька, а скажи-ка мне как ведущий логист: в Новосибирске или области есть альтернативные запасы нужной нам номенклатуры? В закрытых ведомствах?

Девушка нервно поправила очки на переносице и вытащила из потертого кожаного портфеля испещренную карандашными пометками общую тетрадь:

— По закрытой номенклатуре ГРАУ… Есть. В Бердске. На секретном складе гарнизона неподалеку от завода «Вега». Там заложен стратегический резерв военной приемки для нужд ПВО. Около десяти тысяч импортных конденсаторов, перехваченных в свое время по линии Внешторга, и полные кассеты рижских чипов первой, военной категории. Но туда даже директора номерных НИИ по блату попасть не могут! Там базу держит полковник Воронов. Зверь, а не человек. Никакие бумажки из Горисполкома и звонки из Обкома на него не действуют. Служака.

— Зверь, говоришь? — я холодно усмехнулся, отправляя спичку в урну. — Отличный профиль клиента. Звери — они предельно простые и понятные существа. У них есть базовые потребности по пирамиде Маслоу: голод, инстинкт самосохранения и любовь к комфортной жизни в стае. Семен Игоревич!

Потапов мгновенно материализовался рядом, вытирая перемазанные мазутом руки суровой ветошью.

— Я здесь, Виктор Сергеевич!

— Выделяй мне закрытый бортовой ЗИЛ-130 с самым молчаливым и проверенным шофером. И подготовь две коробки из нашего особого фонда.

— Из какого еще фонда? — искренне не понял старый инженер.

— Из того самого, куда мы вчера сгрузили первую партию копченого балыка, армянского коньяка «Ани» и чешского хрусталя, выменянного у начальника областного горторга на наши неучтенные электродвигатели. И два новеньких импортных кинескопа для телевизоров захвати из сейфа. Лидочка!

Секретарша, скромно дежурившая у входа в цех с папкой на подпись, резво подбежала ко мне, цокая каблучками по бетону.

— На связи, Виктор Сергеевич!

— Звони на коммутатор в Бердск, связывай меня с управлением комендатуры гарнизона. Скажи дежурному: генеральный директор Новосибирского «ТехМаша» Крылов экстренно выезжает для согласования вопроса гуманитарной шефской помощи Бердскому полку.

— Сделаю в лучшем виде, шеф! — пискнула Лидочка и птицей полетела к междугороднему аппарату в прорабскую.

Профессор Штейн посмотрел на меня с крайним, академическим недоверием:

— Виктор Сергеевич… Вы правда хотите «взломать» военный резерв Главного ракетно-артиллерийского управления за пару коробок продуктового дефицита? Воронов — суровый, отбитый армейский сухарь, его за взятки дважды под трибунал пытались подвести, а он всех проверяющих с лестницы спускал!

— Аркадий Лазаревич, банальные взятки дают жалкие дилетанты, — я покровительственно похлопал профессора по плечу синего халата. — А мы предложим боевому полковнику жесткую сделку, от которой физически не сможет отказаться ни один советский командир на пороге развала великой страны. Готовьте рабочие места. Через четыре часа кремний будет здесь.

Трасса на Бердск змеилась сквозь хвойные сибирские просеки и серое, холодное зеркало Обского моря. Прохладный весенний ветер продувал кабину грузовика, но в салоне моей служебной «Волги», шедшей в авангарде, царил уют и тонкий аромат дорогого табака.

Бердский электромеханический завод и прилегающие к нему секретные склады резерва выглядели как неприступный феодальный замок. Высокий глухой бетонный забор с витками «Егозы» поверху, сторожевые вышки с прожекторами и хмурые, невыспавшиеся часовые в выцветших шинелях, с автоматами АК-74 на груди.

Наша «Волга» плавно затормозила перед массивными, выкрашенными суриком железными воротами КПП.

Из караульного помещения неторопливо, чеканя шаг хромовыми сапогами, вышел сам хозяин объекта — полковник Александр Иванович Воронов. Мужчина лет пятидесяти пяти, с идеальной выправкой старого строевика, лицом, словно грубо вырубленным из сибирского гранита, и суровыми, въедливыми глазами из-под густых седых бровей. На груди выцветшей повседневной формы поблескивали планки орденов Красной Звезды и «За службу Родине». Серьезный мужик.

Я вышел из машины, неспешно расправил широкие плечи и привычным жестом застегнул среднюю пуговицу темно-графитового пиджака.

— Полковник Воронов? — спокойно, без заискивания спросил я, первым протягивая руку. — Виктор Сергеевич Крылов. Генеральный директор завода «ТехМаш».

Воронов смерил меня с головы до ног ледяным, строевым презрением. Мой холеный вид, безупречный импортный костюм и легкая, обаятельная улыбка сытого хищника явно ассоциировались у него с «маменькиными сынками» из райкомов комсомола, которых старый вояка органически не переваривал.

— Гражданин Крылов, — сухо, проигнорировав протянутую руку, произнес полковник. Голос у него был металлический, раскатистый. — Мне звонили из штаба округа. Но я вас сразу, на берегу предупреждаю: если вы приехали клянчить радиодетали из резерва ГРАУ под очередные филькины грамоты вашего Обкома — можете разворачивать свой пепелац. Настоящие офицеры стратегическим государственным имуществом не торгуют. Тем более в такое смутное, паршивое время.

— Полковник, вы меня глубоко обижаете, — ничуть не смутившись, парировал я, опуская руку и неторопливо доставая сигарету. — Я приехал сюда не просить, не вымогать и не махать корочками. Я приехал с коммерческим предложением. Спасать ваш гарнизон от голодного пайка и технического дефолта.

Воронов прищурился, заложив жилистые руки за спину:

— Это как же, интересно, понимать?

— А так, Александр Иванович, — я глубоко затянулся и выдохнул сизый дым в сторону бердского соснового бора. — Аудит не врет. Ваши срочники в казармах третий месяц сидят на пустой сечке и гнилой перемороженной капусте. Окружное продовольственное снабжение свернулось на сорок процентов. Автопарк вашего батальона охраны стоит у забора без новых аккумуляторов и свечей зажигания, а в гарнизонном клубе крутят затертые фильмокопии на дышащем на ладан проекторе. Я прав? Можете не отвечать, я знаю, что прав.

Полковник на секунду замер. В его стальных глазах мелькнуло искреннее удивление, смешанное с глухим, бессильным раздражением командира. Я попал точно в болевую точку — снабжение военных частей в мае девяносто первого года валилось в пропасть с катастрофической скоростью.

— Допустим, — сквозь зубы выцедил Воронов, желваки на его скулах заиграли. — А вам-то, коммерсантам, что за дело до наших армейских бед?

— А дело в том, что «ТехМаш» — это не Обком, где только языком чешут, — я сделал шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство, и понизил голос до доверительного баритона переговорщика. — Мы — реальный сектор экономики. За моей спиной стоят сорок вагонов уральского металла, прямой бартерный канал с Кузбассом и сотни тысяч наличных рублей. Прямо сейчас в кузове этого ЗИЛа за вашей спиной лежат две тонны свежего мяса с нашего подсобного хозяйства, сорок новеньких сухозаряженных аккумуляторов «6СТ-55» и три комплекта дефицитной чешской сантехники для вашей гарнизонной санчасти. А на десерт — балык и коньяк для офицерского собрания.

Воронов судорожно сглотнул. Две тонны мяса — это сытые солдаты на месяц. Аккумуляторы для его армейских ЗИЛов были хронической головной болью последнего полугода — машины тупо стояли на приколе в боксах, срывая график караулов.

— И… что вы хотите взамен этой «шефской помощи», гражданин директор? — уже без прежнего ледяного металла, а с тяжелым, настороженным подозрением спросил комбат.

— Мне не нужны ни ваши танки, ни патроны, Александр Иванович, — я улыбнулся своей самой неотразимой, циничной улыбкой человека, знающего цену всему. — Мне нужны четыре кассеты малошумящих операционных усилителей К157УД2 и тысяча импортных японских конденсаторов Nichicon. Те самые, которые прямо сейчас бессмысленно пылятся у вас на третьем стеллаже спецхрана без малейшей надежды на применение. Срок их хранения по регламенту ГРАУ истекает через три месяца. Дальше — банальное списание, акт и утилизация под бульдозер. Я забираю мусор, вы получаете боеготовность части.

— Это секретный резерв первой категории! — упрямо мотнул головой Воронов, но в его голосе уже угадывалась брешь. Сделка была слишком хороша. — По акту списания нужна личная виза генерала-инспектора военного округа!

— Инспектор округа прямо сейчас судорожно ищет, где купить жене импортный финский гарнитур и достать дефицитный югославский кафель для ремонта дачи, — отсек я с холодной, хирургической практичностью. — Ему плевать на ваши транзисторы. Акт списания по «технологической усушке и естественному старению кристаллов» вы подпишете сами. Своей властью командира части. А я, в знак глубокого уважения к Советской Армии, добавлю к нашему бартеру два новеньких цветных телевизора «Рекорд» с японскими трубками. В вашу офицерскую столовую. Лично от завода «ТехМаш».

Полковник смотрел на меня долгих десять секунд. В его седой голове шла тяжелая, мучительная борьба между вбитой в подкорку воинской костенелостью и суровой рыночной реальностью рушащейся страны: либо сгноить на складе радиодетали, которые все равно украдут прапорщики при расформировании, либо накормить пацанов мясом и поставить технику на ход.

— Вы чертов демон, Крылов, — наконец тяжело выдохнул Воронов, нервно оглаживая усы. — Чертов коммерческий змей в финском пиджаке.

— Я просто эффективный менеджер, который помогает армии выжить в эпоху экономических потрясений, Александр Иванович, — я снова протянул ему руку. — Ну так что? Мы ударим по рукам, или мне прямо сейчас разворачивать ЗИЛ и везти мясо в соседний танковый полк? Там комдив куда более сговорчивый.

Полковник медленно поднял руку и намертво, по-мужски, до хруста костяшек стиснул мою ладонь:

— Загоняй грузовик к задней рампе складов. Но запомни, бизнесмен: если хоть одна живая душа из политотдела округа проведает про этот чейндж — я тебя сам из табельного ПМ застрелю. И сяду.

— Не проведает, Александр Иванович, — хмыкнул я. — Наша заводская бухгалтерия умеет прятать концы лучше, чем шифровальный отдел Генерального штаба.

К двум часам дня наш ЗИЛ, заметно просевший на рессорах под тяжестью металлической укупорки с зелеными штампами военной приемки «звездочка», победоносно въехал на территорию Седьмого цеха.

Когда майор Петрович вместе с молчаливыми заводскими ВОХРовцами выгрузил на верстаки четыре серых бронированных кейса, профессор Штейн буквально рухнул на колени перед столом. Его бледные пальцы с дрожью откинули тугие металлические защелки.

Внутри, бережно уложенные в бархатистый поролон, ровными черными рядами покоились новенькие, блестящие микросхемы и золоченые транзисторы военной серии «ОС» (Особо Стабильные). Элита советской и мировой микроэлектроники.

— Господи Иисусе… — прошептал Штейн-атеист, поднося кассету к самым очкам. Руки его тряслись. — Это же ромбики! Военная приемка! Нулевой уровень теплового шума! Да у рижан на хваленой Radiotehnika таких идеальных кристаллов в жизни не было! Где… где вы это достали, Виктор Сергеевич?! Кого вы ограбили?!

— В закромах нашей необъятной родины, Аркадий Лазаревич, — с озорной ухмылкой ответил я, сбрасывая пиджак. — Там, где умные люди умеют конвертировать мертвое железо в живой комфорт. А теперь хватит молиться на кремний. Катя, Денис, за паяльники! Время пошло. Через сорок восемь часов первый рабочий образец нашего стереокомплекса «ТехМаш-101» должен выдать такой звук, чтобы у обкомовских проверяющих уши в трубочку свернулись от восторга.

— Сделаем, шеф! — в один голос рявкнули молодые специалисты, сбрасывая куртки и с горящими глазами бросаясь к немецким станциям.

Следующие двое суток Седьмой цех напоминал секретную лабораторию Хьюстона перед запуском «Аполлона».

Профессор Штейн не спал вообще, питаясь исключительно зверски крепким чаем и бутербродами с докторской колбасой, которые ему каждые три часа заботливо приносила Лидочка. Главный инженер Потапов, забыв про статус, лично стоял у фрезерного станка с ЧПУ, с ювелирной точностью вытачивая из цельного куска авиационного алюминия переднюю панель будущего аудиокомплекса.

Я контролировал процесс на каждом этапе, выступая в роли строгого арт-директора. В своей прошлой корпоративной жизни я неоднократно проводил ребрендинг и агрессивный вывод на рынок премиальной потребительской электроники, поэтому четко знал психологию масс: советский покупатель смертельно устал от убогих серых пластмассовых коробок с тугими, заедающими кнопками. Ему нужен был западный стиль, тяжесть металла, блеск и тактильные ощущения дорогой, статусной вещи.

Панель нашего первенца была отполирована до зеркального блеска и анодирована в глубокий, благородный графитово-черный цвет. Строгие стрелочные индикаторы уровня сигнала получили приятную, обволакивающую янтарно-оранжевую подсветку. Массивные алюминиевые ручки громкости вращались с плавным, тяжелым маслянистым ходом, а клавиши переключения входов срабатывали с мягким, породистым кликом.

В ночь на четверг, ровно в три часа утра, сборочные работы были полностью завершены.

В центре обесточенного, гулкого цеха, под одиноким хирургическим софитом, на столе стоял он. Мой первый готовый продукт.

Опытный образец стереокомплекса «ТехМаш-101». Строгий, хищный, безупречно элегантный аппарат. Он выглядел так, словно его только что доставили прямым рейсом из Токио с закрытой выставки Sony или Technics. К нему толстыми бескислородными кабелями были подключены две массивные трехполосные акустические колонки в тяжелых корпусах из натурального мореного дуба, ювелирно собранные по чертежам Штейна в нашем столярном цехе.

Вокруг стола, затаив дыхание, сгрудилась вся наша измотанная команда: Штейн с остывающим паяльником в руке, бледный как полотно Потапов, растрепанная, но счастливая Катя, сонная Лидочка в наброшенном на плечи мужском пиджаке и я.

— Включай, Аркадий Лазаревич. Давай послушаем, как звучат инвестиции, — тихо скомандовал я.

Штейн перекрестился (чего я от советского профессора никак не ожидал) и щелкнул тугим металлическим тумблером питания.

Янтарные огоньки индикаторов на черной матовой панели мягко вспыхнули теплым светом. Чувствительные стрелки чуть качнулись и замерли на нуле. Профессор дрожащими, изрезанными пальцами вставил в кассетоприемник импортную хромовую кассету BASF с записью Лондонского симфонического оркестра и плавно нажал клавишу Play.

Огромное, пустое пространство бетонного цеха мгновенно заполнилось звуком.

Это был не привычный плоский, грязный, хрипящий советский треск «Маяков» и «Вег». Это был невероятно глубокий, прозрачный, кристально чистый бархатный шквал! Плотные басы мягко, но мощно ударили прямо в грудную клетку и бетон пола. Высокие частоты рассыпались тончайшим серебряным звоном под самой крышей фонаря. Каждая скрипка, каждый легчайший удар тарелок прослушивались с идеальной, пугающей стереофонической детализацией.

Потапов от неожиданности аж сел мимо стула на край верстака, разинув рот. Лидочка восторженно прижала ладони к щекам, а профессор Штейн медленно снял толстые очки и не стесняясь вытер слезу, блеснувшую в свете софита.

— Боже мой… — прошептал Штейн, глядя на свое детище. — Это же акустический феномен… Ни один советский магнитофон высшего класса так не звучит! Это же студийный, европейский Hi-Fi уровень!

— Это не европейский уровень, Аркадий Лазаревич, — я подошел к комплексу и чуть убавил громкость, наслаждаясь идеальным ходом регулятора. — Это новый стандарт «ТехМаша».

Я развернулся к своей команде, одарив их самой яркой, искренней победной улыбкой:

— Вы создали абсолютный шедевр, господа инженеры. А теперь — всем марш спать. Завтра ровно в десять утра мы везем этот аппарат на закрытое заседание Обкома партии. Пора показать нашим замшелым партийным боссам, как звучит настоящая, высокомаржинальная перестройка!

Утро четверга встретило Новосибирск проливным, холодным весенним дождем, смывающим остатки серой зимы.

Черная, вымытая до блеска служебная «Волга» дяди Миши, разбрызгивая лужи, мягко затормозила у монументального парадного подъезда здания Обкома КПСС на Красном проспекте. Гигантское серое здание с массивными колоннами и гербом СССР над входом веяло строгим, бюрократическим холодом уходящей эпохи.

Я вышел из машины в своем безупречном темно-графитовом финском костюме, прикрываясь черным зонтом. Майор Петрович и двое крепких, вооруженных заводских парней осторожно, как хрустальную вазу, выгрузили из багажника два тяжелых деревянных кофра с аппаратурой и колонками.

На третьем этаже, в обшитом дубовыми панелями зале заседаний Бюро Обкома, царила душная, напряженная и тягучая атмосфера номенклатурного судилища. За длинным столом в форме буквы «Т», покрытым зеленым сукном, восседало все руководство области: Первый секретарь Обкома, председатель Горисполкома, знакомый мне завотделом Щербаков и еще десятка два строгих, насупленных партийных функционеров в одинаковых серых костюмах.

Когда мы с конвоем вошли в зал и начали быстро устанавливать на отдельном постаменте наш комплекс, по рядам чиновников прокатился недовольный шепоток.

— Это что еще за импортная показуха? — гулко буркнул усатый зампредисполкома, щурясь. — Этот щегол Крылов из Японии за валюту технику привез пыль в глаза пускать? За чьи государственные деньги гуляем, товарищи?

Лев Николаевич Щербаков, сидевший по правую руку от Первого секретаря, сдержанно, но многозначительно откашлялся и поднял пухлую руку:

— Товарищи! Прошу тишины! В рамках инициированной нами проверки выполнения директив ЦК КПСС по глубокой конверсии и самоокупаемости предприятий мы заслушиваем генерального директора завода «ТехМаш» Крылова Виктора Сергеевича. Виктор Сергеевич, вам слово. Регламент — пять минут.

Я неторопливо вышел на полированную трибуну. Спокойно, без единой шпаргалки в руках, обвел присутствующих своим фирменным, ироничным и гипнотизирующим взглядом альфа-менеджера. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы все замолчали.

— Уважаемые члены Бюро Обкома, — произнес я глубоким, чеканным баритоном, разносящимся по залу без микрофона. — Пока одни предприятия области пишут длинные отчеты о временных трудностях, требуют фонды и просят дотационные субсидии из Центра, завод «ТехМаш» перешел от слов к делу. Мы запускаем реальную, прибыльную программу конверсии. Представляю вам первый отечественный стереокомплекс высшего класса «ТехМаш-101».

По залу снова пробежал возмущенный гул.

— Какого еще высшего класса?! — раздраженно подал голос Первый секретарь — грузный, седой и очень уставший мужчина с въедливыми, умными глазами. — Крылов, ты нам здесь сказки венского леса не рассказывай! У нас гигантский Бердский радиозавод пятилетки проваливает по качеству акустики, брак гонит, а ты на полумертвом заводе за неделю сваял высший класс?! Чудес не бывает!

— А вы не верьте красивым словам, товарищ Первый секретарь, — я с располагающей улыбкой сошел с трибуны и подошел к аппарату. — Слова в экономике ничего не стоят. Вы верьте своим собственным ушам. В бизнесе работает только конечный продукт.

Я плавно, с театральным щелчком перевел тумблер.

Янтарные огоньки индикаторов мягко, по-импортному озарили полированный палисандр колонок и черный металл корпуса. Я нажал тугую металлическую кнопку на кассетнике и крутнул ручку громкости на три четверти.

Из мощных дубовых колонок на весь монументальный зал Обкома, сметая партийную скуку, в идеальном, кристально чистом качестве ударила бессмертная, мощная музыка Георгия Свиридова «Время, вперед!».

Зал Бюро буквально вздрогнул физически. Звук был настолько объемным, сочным и упругим, что тяжелые хрустальные подвески на громадной обкомовской люстре начали мелко вибрировать в такт раскатистым басам! Мелодия, прочно ассоциировавшаяся у этих людей с индустриальной, непобедимой мощью державы, заполняла каждый уголок строгой залы, пробирая до мурашек и заставляя партийных боссов невольно выпрямить спины и вжаться в кресла.

Первый секретарь от неожиданности аж подался вперед, опершись на локти и затаив дыхание. Щербаков победно, самодовольно сиял, поглядывая на коллег, словно он лично, по ночам, паял эти микросхемы.

Спустя минуту я мягко, одним пальцем плавно убавил звук, оставив лишь тихий, благородный фоновый аккомпанемент.

В зале повисла звенящая, абсолютно пораженная тишина. Система была взломана.

— Вот это… да-а-а… — тихо, нарушая протокол, протянул Первый секретарь, доставая платок и вытирая лоб. — Это… это точно наш? Новосибирский?! Не переклейка шильдиков?

— Чистейшая сибирская сборка, — отчеканил я, уверенно опираясь ладонью на холодный металл панели «ТехМаша-101». — Компонентная база — стопроцентно отечественная, разработка плат — нашего нового заводского ОКБ и лучших ученых Академгородка. Себестоимость — в два раза ниже японских аналогов даже при текущих ценах на медь. А качество звука с запасом перекрывает европейские стандарты качества. Через три недели мы готовы выдать на-гора первую промышленную партию в тысячу штук!

— Тысячу штук?! — словно ужаленный, вскочил Председатель Горисполкома. — Да их же в Торговле с руками вырвут по коммерческой цене! Это же живые валютные поступления! Это налоги в пустой городской бюджет!

— Именно так, товарищи, — я улыбнулся своей самой обворожительной, победной улыбкой. — Мы готовы стать локомотивом бюджета. Но для полного запуска линии «ТехМашу» нужна официальная регистрация как регионального конверсионного предприятия. С правом прямого, независимого выхода на Сибирскую товарно-сырьевую биржу и льготным налогообложением на ближайшие три года. Без бюрократических проволочек.

Первый секретарь медленно поднялся со своего массивного кресла. На его строгом, иссеченном морщинами лице появилось выражение глубокого, нескрываемого уважения к человеку, который в тотальном хаосе 1991 года показал настоящий, осязаемый, железобетонный результат.

— Товарищи члены Бюро! — громко, с металлом в голосе произнес Главный партиец области. — Вот это и есть настоящая Перестройка! Не пустая трепотня на митингах, не демагогия, а реальная сибирская экономика в действии! Товарищ Щербаков! Прямо сегодня до вечера подготовить постановление Бюро Обкома! Предоставить заводу «ТехМаш» особый статус экспериментального конверсионного центра! Дать директору Крылову зеленый свет по всем биржевым и банковским операциям!

— Будет сделано в лучшем виде, Виктор Иванович! Сегодня же подпишем! — резво, вытягиваясь по стойке смирно, отрапортовал Щербаков.

Первый секретарь сошел со своего президиума, подошел ко мне вплотную и крепко, по-медвежьи пожал мою руку:

— Молодец, Крылов! Удивил. Спасал завод и на деле доказал, что сибирскую промышленность со счетов списывать рано! Если какая-то гнида из проверяющих будет вставлять палки в колеса — дверь моего личного кабинета для тебя открыта круглосуточно.

— Спасибо за доверие, Виктор Иванович, — ответил я с холодным достоинством равного. — Можете не сомневаться. Мы не подведем область.

Из монументального здания Обкома я вышел во втором часу дня.

Дождь уже закончился, и над умытым Красным проспектом проглянуло яркое, слепящее майское солнце. Город жил своей суетливой, тревожной жизнью, а в моей руке лежала тяжелая красная папка с официально подписанным, скрепленным гербовой печатью Постановлением Бюро Обкома. Бесценный актив.

«ТехМаш» получил полную юридическую независимость, налоговые льготы и прямые, легальные права на любые биржевые сделки. Бюрократические кандалы были сброшены.

Я с наслаждением сел на мягкое заднее сиденье служебной «Волги».

— На завод, Виктор Сергеевич? — уважительно спросил водитель дядя Миша, заводя мотор.

— На базу, Миша. Домой, — ответил я, щелкая зажигалкой, закуривая «Кэмел» и выдыхая дым в приоткрытое окно.

Я смотрел на пролетающие мимо серые улицы Новосибирска. Третья, ключевая арка нашего промышленного пасьянса прошла идеально, без единой осечки. Завод был спасен от бунта, переоборудован и запущен на полную мощность. Наш новый стереокомплекс был готов агрессивно завоевать пустой союзный рынок, а партийная верхушка заглотила мою наживку конверсии целиком и просила добавки.

Но я, как кризис-менеджер из будущего, прекрасно знал: впереди меня ждал самый главный, кровавый и опасный этап. Грядущий августовский путч, осенний приватизационный шторм, гиперинфляция, появление безжалостных столичных рейдеров и смертельная борьба за ваучеры.

Я одарил свое жесткое отражение в боковом стекле машины хищной, озорной и предвкушающей улыбкой.

«Ну что ж, господа будущие олигархи и бандиты в малиновых пиджаках… Попробуйте теперь забрать у меня мой „ТехМаш“. Посмотрим, чьи корпоративные клыки окажутся острее».

Глава 6

Глава 6. Великий Сибирский Бартер

К началу июня тысяча девятьсот девяносто первого года гиперинфляция в рушащемся Советском Союзе окончательно перешла из стадии вялотекущей, пугающей болезни в фазу буйного экономического сумасшествия.

Советский безналичный рубль, тот самый «деревянный», которым предприятия десятилетиями чинно рассчитывались друг с другом по бумажкам Госплана, превратился в бесполезную фантомную цифру в банковских компьютерах. Заводы-гиганты и фабрики по всей стране сидели с многомиллионными остатками на расчетных счетах, но физически не могли легально купить на них даже килограмма гвоздей. Экономика колоссальной империи стремительно, с леденящим душу треском проваливалась в натуральный обмен — в дикий, первобытный, беспощадный бартер. Выживал только тот, у кого был реальный товар, а не резаная бумага.

В моем огромном директорском кабинете уютно пахло свежей типографской краской, хорошим кофе и крепким сигаретным дымом. На приставном столике у окна аккуратной стопочкой лежали свежие выпуски газет «Известия» и первые номера дерзкого «Коммерсанта», а на полированном дубовом столе для совещаний расположилась масштабная схема логистики, нарисованная мною цветными маркерами прямо на листе ватмана. Моя новая паутина.

— Виктор Сергеевич, это же форменное безумие! Это производственный коллапс! — главный инженер Семен Игоревич Потапов мерил шагами ковровую дорожку вдоль стола, судорожно сжимая в руках деревянную логарифмическую линейку и нервно ероша седые вихры. — Сборка третьей линии встала колом! Корпуса для комплексов «ТехМаш-101» мы отпрессовали с опережением, схемы Штейна напаяны, а мотать силовые трансформаторы нам не из чего! Медь, которую вы гениально вытащили из Кемерово, полностью ушла на закрытие горящего оборонного заказа для ВМФ, иначе нас военпреды в порошок сотрут. Нам срочно нужен медный эмальпровод марки ПЭТВ-2! Тонн пятнадцать минимум, чтобы запустить серию!

— И где же его производят в нужных нам промышленных объемах, Семен Игоревич? — лениво, без капли тревоги спросил я, откидываясь на высокую спинку кресла и крутя в пальцах тяжелую золотую зажигалку. Паника — удел дилетантов.

— Где-где… На «Уралкабеле» в Свердловске! — с отчаянием выдохнул старый инженер. — Я вчера два часа на междугородке висел, с их замом по сбыту ругался до хрипоты. Так этот ушлый хлыщ мне открытым текстом заявил: «Ваши безналичные рубли, товарищ Потапов, оставьте себе на пышные похороны Госплана!» Им подавай либо кузбасский металлургический кокс для их подшефного сталелитейного завода, либо вагоны импортной тушенки, видеомагнитофонов и сигарет для рабочих, иначе эшелон с проводом даже с маневровых путей не тронется! Требуют бартер!

— Кокс и тушенка, значит… — я хищно прищурился, выдыхая сизую струю дыма к лепному потолку. — Стандартная продуктовая корзина сурового уральского снабженца эпохи развитого дефицита. А что у нас нынче просит за кокс суровый Кузбасс?

— Кузбасс просит всё! И желательно вчера! — в кабинет, словно вестник Апокалипсиса, стремительно впорхнула Лидочка с пухлой красной папкой срочных телеграмм. Вид у секретарши был боевой, карие глаза горели азартом соучастницы большой игры. — Виктор Сергеевич, вот утренняя селекторная сводка из Прокопьевска и Кемерово! Шахты задыхаются без наших высоковольтных пускателей и мощных шахтных вентиляторов. У них загазованность и аварийность зашкаливают, Ростехнадзор грозится закрыть проходки! А сами вентиляторы производит только наш смежник в Алма-Ате. А казахские товарищи затребовали за них… новенькие автомобили «Жигули» и два вагона шифера!

Потапов со стоном схватился за голову и тяжело, как куль с песком, осел на стул для посетителей:

— Круг замкнулся! Чтобы получить медь из Свердловска, нужен кокс из Кемерово. Чтобы выцарапать кокс из Кемерово, нужны вентиляторы из Казахстана. А чтобы достать вентиляторы из Алма-Аты, нужны дефицитные «Жигули» из Тольятти! А АвтоВАЗ за машины требует металлопрокат с Магнитки! Это же не плановая экономика, это какой-то гордиев узел! Проще завод на большой амбарный замок закрыть и распустить коллектив в бессрочный отпуск!

Я неторопливо, со вкусом затушил сигарету, поднялся из-за стола, подошел к ватману и уверенно взял из стаканчика яркий красный маркер.

— Семен Игоревич, запишите в свой инженерный блокнот: любой гордиев узел в бизнесе режется не мечом, а грамотным финансовым клирингом, — я одарил главного инженера своей самой победной, безжалостной улыбкой корпоративного рейдера. — В условиях, когда деньги как мерило стоимости умерли, королем положения становится тот, кто умеет выстраивать длинные, замкнутые бартерные кольца. Если в нашей цепочке есть хоть одно звено, производящее дефицитную финальную продукцию — а это наш стереокомплекс «ТехМаш-101» и наши пускатели, — мы можем заставить вращаться под нашу дудку всю эту горно-металлургическую махину! Мы станем центром эмиссии!

В этот момент массивная дверь кабинета без стука приоткрылась, и в щель проскользнул Николай Петрович Шевцов.

Зам по снабжению, изрядно похудевший и струхнувший после моих первых жестких показательных чисток, за прошедшие три недели радикально преобразился. Поняв, что новый, страшный директор не собирается сдавать его в ОБХСС, пока тот приносит реальную пользу и беспрекословно исполняет приказы, Шевцов перестал воровать мелочь и включил свои звериные снабженческие инстинкты на полную, легальную мощность.

— Виктор Сергеевич! — заговорщицки, с придыханием прошептал Шевцов, плотно закрывая за собой дверь на защелку. Лицо его лоснилось от пота и возбуждения. — Я только что с утренних торгов Сибирской товарно-сырьевой биржи вернулся. Там сегодня закрытый брокерский день. Полный, тотальный ажиотаж! Наш стартовый лот из первой сотни магнитол «ТехМаш-101» вызвал реальную драку среди приезжих варягов!

— И кто же победил в этой благородной коммерческой драке? — прищурился я, постукивая маркером по ладони.

— Официальный представитель Волжского автозавода! — сиял как начищенный пятак Шевцов, победоносно раскладывая на моем столе свежие, пахнущие копиркой брокерские записки. — АвтоВАЗу кровь из носу нужны наши импульсные блоки питания для их нового роботизированного цеха автоматики. Японские покупать — валюты нет, а старые советские горят как спички. Они готовы выменять сто наших магнитол для своего руководства и первую партию блоков на… пятнадцать новеньких автомобилей «ВАЗ-2107» с экспортной тольяттинской площадки! Прямая поставка автовозами прямо к нашим воротам! Баш на баш!

Потапов от неожиданности крякнул и с громким хрустом раздавил в пальцах свою деревянную линейку.

— Пятнадцать «семерок»?! Настоящих, экспортных?! — ахнул главный инженер, у которого в жизни не было личной машины.

— Самых что ни на есть настоящих, с реэкспортной площадки для Венгрии. Цвет «сафари» и «дипломат», — подтвердил Шевцов с нескрываемой гордостью за удачный ход. — Но есть жесткое условие тольяттинцев: машины нам отдадут только под банковскую гарантию немедленной отгрузки блоков. День в день.

Я размашисто, с наслаждением начертил красным маркером первую жирную стрелку на белом ватмане.

— Бинго, господа. Первое звено нашей цепи с громким щелчком встало на место, — я обвел фломастером кружок. — Пятнадцать ликвидных «Жигулей» с АвтоВАЗа мы делим по справедливости и экономической целесообразности. Пять машин немедленно уходят транзитом в Алма-Ату на завод тяжелого машиностроения — за этот бартер они экстренно отгружают в Кемерово десять дефицитнейших шахтных вентиляторов. Кемеровские шахтеры, получив вентиляторы и закрыв аварийность, тут же отгружают три эшелона отборного металлургического кокса на сталелитейный завод в Свердловске. Свердловск, получив кокс для печей, выдает нам пятнадцать тонн эмальпровода ПЭТВ-2 с «Уралкабеля»! Кольцо замкнулось. Мы с сырьем.

— А оставшиеся десять экспортных «семерок» куда? Снова на биржу менять? — вылупил глаза Шевцов, у которого уже потекли слюни от предвкушения наживы.

— А оставшиеся десять дефицитных машин мы пускаем в кровь нашего завода, Николай Петрович, — я жестко постучал колпачком маркера по столу, пресекая его воровские мысли на корню. — Три машины переводим на баланс в наш обветшавший автопарк для нужд руководства и оперативности. А семь автомобилей… семь автомобилей мы разыграем в открытую заводскую лотерею среди рабочих тяжелых цехов! По льготной заводской себестоимости! За перевыполнение плана по сборке третьей линии!

В кабинете повисла звенящая, ватная тишина.

Шевцов и Потапов смотрели на меня с немым, религиозным восхищением. В СССР девяносто первого года покупка нового легкового автомобиля «Жигули», да еще и экспортной сборки, даже по госцене была абсолютно недосягаемой, фантастической мечтой для девяноста процентов населения. Очереди на машины тянулись десятилетиями, за право купить колеса люди годами гробили здоровье на Крайнем Севере. Слух о том, что на «ТехМаше» рядовой работяга за ударный, честный труд может получить новенькую «семерку» здесь и сейчас, гарантировал такую колоссальную мотивацию, перед которой меркли любые партийные грамоты и комсомольские призывы.

— Виктор Сергеевич… — прошептал Потапов, судорожно вытирая онемевший от шока лоб остатками линейки. — Да мужики за эти экспортные «семерки» конвейер третьей линии на руках носить будут! Без выходных! Они же суточные нормы в три раза перекроют!

— Именно этого я и добиваюсь, Семен Игоревич. Нам нужен рекордный, стахановский выпуск продукции, чтобы агрессивно завалить рынок. А теперь — хватит лирики, все за телефоны! Шевцов, лети пулей на биржу, подписывай твердый брокерский договор с вазовцами, пока они не передумали. Потапов — бегом в КБ к Штейну, сформировать отгрузку блоков в Тольятти к сегодняшнему вечеру. Лидочка, дорогая, срочно соедини меня по ВЧ-связи с директорами в Кемерово и Свердловске. Пора запускать Большое Сибирское Кольцо!

Следующие трое суток мой уютный кабинет превратился в настоящий, пропахший кофе и табаком командный пункт крупномасштабной финансовой операции.

Междугородняя правительственная связь трещала и фонила, не замолкая ни на минуту. Я лично, используя весь свой арсенал переговорщика из корпоративных войн будущего, вел тяжелейшие торги с матерыми красными директорами союзных гигантов. Это были суровые, прожженные мужики, десятилетиями работавшие в тепличных условиях Госплана, но вынужденные в одночасье, с кровью стать прагматичными капиталистами-практиками на обломках империи.

— Крылов, ты мне зубы своими сказками не заговаривай! — гремел сквозь помехи в трубке басовитый, сорванный голос генерального директора Свердловского сталелитейного завода Маркова. — Мне твои распрекрасные магнитолы в горячих цехах нахрен не уперлись! Их на хлеб не намажешь! У меня сталевары из-за отсутствия мяса и курева в магазинах на грани политической забастовки стоят, плавильные печи грозятся остановить! Кокс давай! Будет кемеровский кокс — будет тебе медный провод! А пока — извини, подвинься.

— Марков, дорогой мой партнер, кокс уже на станции «Кемерово-Сортировочное» в хопперы грузится! — зубасто, с нажимом парировал я, вальяжно откидываясь в кресле и просматривая свежую диспетчерскую сводку МПС. — Первые двадцать пять вагонов под пломбами уходят на твою сортировку сегодня в полночь. Литерным маршрутом. Но у меня к тебе, старый черт, есть встречное жесткое предложение. Нам на «ТехМаш» нужен не только провод для катушек, но и оцинкованный прокат для штамповки корпусов. За каждую тонну сверхлимитного проката, которую ты мне отгрузишь в черную, я добавляю к вашему заводскому снабжению полтонны свежего кузбасского сливочного масла высшего сорта и пятьсот пачек дефицитного индийского чая со слоном.

— Откуда у тебя масло, директор?! — искренне, до хрипоты поразился матерый свердловчанин, разом сбавляя децибелы. — Его же в природе нет!

— А я его вчера элегантно выменял у начальника Кемеровского облагропрома на наши резервные электродвигатели для доильных аппаратов, Марков! — весело рассмеялся я. — В Сибири ресурса много, надо только уметь его крутить. Ну так что, бьем по рукам? Оформляем спецификацию на прокат?

— Оформляй, чертов ты кудесник! Уралмашу болт, а не масло! — радостно хохотнул в трубку директор-металлург, мгновенно почуяв выгоду. — Эшелон с проводом и прокатом выйдет в Новосибирск завтра в шесть утра. Под мою личную, генеральскую ответственность и честное партийное!

Один за другим, узлы этой безумной макроэкономической многоходовки затягивались в тугую, идеальную, безотказно работающую финансовую петлю. Мой механизм крутился.

В четверг ранним утром на закрытую товарную станцию «Новосибирск-Главный» под усиленной, зубастой охраной парней криминального авторитета Губы прибыли первые спецконтейнеры с Волжского автозавода.

Пятнадцать блестящих, пахнущих свежей акриловой эмалью и липкой заводской консервацией темно-синих и бежевых автомобилей ВАЗ-2107. Машины-мечта. Машины-статус.

Заводской автовоз медленно, торжественно выстроил новенькие автомобили идеальным строем прямо на широкой асфальтовой площади перед центральным заводоуправлением «ТехМаша».

Рабочие утренней смены, сотнями валившие из проходной, застывали на месте как вкопанные. Вокруг выставленных машин мгновенно, как железные опилки к магниту, образовалась гигантская, гудящая толпа. Суровые сибирские мужики в промасленных робах осторожно, как к святыне, прикасались пальцами к хромированным бамперам, с придыханием заглядывали через чистые стекла в салоны с высокими экспортными торпедами и неверяще качали головами.

Я уверенным, чеканным шагом вышел на гранитное крыльцо в своем безупречном темно-графитовом финском костюме, накинув на плечи легкое пальто. В лучах утреннего солнца я выглядел как хозяин жизни. Рядом со мной стояли распираемые от гордости Потапов, Шевцов и неформальный лидер завода — бригадир-гигант Степанчук.

— Мужики! — мой раскатистый, усиленный акустикой площади голос легко перекрыл фоновый шум заводских корпусов. Толпа мгновенно смолкла. — Я знаю, о чем вы сейчас думаете! Но эти машины — не для обкомовских чиновников! И не для руководства завода! Руководство как ездило, так и будет ездить на старых, битых служебных «Волгах»! Эти красавицы пришли на наш завод по честному прямому бартеру! За нашу новую сверхприбыльную продукцию, которую собрали вы!

Толпа прогудела с нескрываемым, огромным и настороженным интересом. Тишина стала звенящей.

— Семь этих экспортных автомобилей, — я широким, властным жестом указал рукой на ряд бежевых «семерок», сверкающих на солнце, — с этой секунды поступают в специальный фонд заводской премиальной системы! В конце текущего месяца мы проведем открытый, прозрачный распределительный аукцион прямо на этой площади! Среди лучших бригад третьего, пятого и седьмого цехов! Те из вас, кто выдаст наивысшее качество, кто не допустит ни одного процента брака и перевыполнит план по сборке «ТехМаша-101» — уедут домой на собственном экспортном автомобиле! По льготной заводской себестоимости! Никаких многолетних очередей в профкоме! Собрал магнитофоны — получил ключи!

Площадь на секунду замерла, осмысливая масштаб предложения, а затем буквально взорвалась оглушительным, яростным, ликующим ревом! Воздух задрожал от криков.

— Вот это директор! Мужик сказал — мужик сделал!

— Вот это размах, мать вашу! Батяня пришел!

— Степанчук, нажимай на третью линию! Ночью пахать будем! От станков не отойду!

— Крылову — уважуха!

Степанчук, перекрикивая толпу, тяжело подошел ко мне. Лицо огромного мужика сияло, как начищенный советский полтинник, он отчаянно и радостно крякнул:

— Виктор Сергеевич… Батя… Да у меня парняги из третьей бригады теперь из цеха уходить категорически отказываются! Требуют матрасы им принести! Спят прямо в бытовке по три часа — и снова за паяльники и станки! За такую тачку они тут за месяц не магнитолу — они космический корабль из спичек соберут!

— Космический корабль нам пока без надобности, Захар, мы не Илон Маск, — озорно, понимающе улыбнулся я, похлопав бригадира по пудовому плечу. — Нам нужно ровно три тысячи качественных стереокомплексов к концу месяца. Выдашь объем без брака — первая «семерка» железобетонно твоя. Гарантирую.

— Выдам, Сергеич! Костьми в цеху лягу, а выдам! — гаркнул бригадир и торпедой полетел в цех с невероятной для его комплекции скоростью молодого лося.

Однако громкий, победный марш нашего идеального бартерного кольца не мог долго оставаться незамеченным коммерческими падальщиками, которые в изобилии расплодились в Новосибирске на волне начавшегося развала государственного контроля. Большие деньги всегда пахнут кровью.

В пятницу во второй половине дня, когда на станцию уже заходили под разгрузку первые долгожданные вагоны с уральским медным проводом, в мою просторную приемную без предварительной записи и звонка нагло вломился гость.

Это был мужчина лет тридцати пяти. Холеный, откормленный, с сытым, выбритым коротким затылком. Одет он был в несоразмерно дорогое для Сибири импортное кожаное пальто, а на указательном пальце правой руки вызывающе поблескивал массивный золотой перстень-печатка.

Аркадий Борисович Вольфсон. Председатель правления наскоро сколоченной Сибирско-Уральской инвестиционной компании и один из крупнейших серых брокеров Сибирской товарно-сырьевой биржи. Человек со связями в теневом секторе, через которого за немалый процент проходила добрая половина поставок дефицитного металлопроката и сырья в регионе.

За его широкой спиной скромно, но угрожающе маячили двое накачанных, бритых амбалов в спортивных костюмах и кожанках. С хмурыми, отмороженными лицами классических торпед из девяностых.

— День добрый, Виктор Сергеевич, — Вольфсон бесцеремонно распахнул дверь моего кабинета и вальяжно прошелся по персидскому ковру, не снимая пальто. Он с брезгливой миной осмотрел старую советскую дубовую мебель. — А у вас тут… миленько. Скромненько, бедненько, со вкусом старой партийной номенклатуры. Никакого лоска.

Я даже не подумал подняться из-за стола. Лишь медленно, со скрипом откинулся на спинку глубокого кресла, не спеша прикурил сигарету и принялся оценивать визитера с холодным, почти анатомическим интересом патологоанатома. В моей прошлой корпоративной жизни такие «первоначальные накопители капитала с распальцовкой» пачками слетали с дистанции прямо в тюрьму или банкротство, едва сталкивались с настоящими, системными хищниками.

— Своих ручных амбалов оставьте за дверью, Аркадий Борисович, — ровно, не повышая голоса, но так, что воздух заледенел, произнес я. — У нас тут не дискотека в криминальном сельском клубе. Это заводоуправление стратегического оборонного предприятия. Выйдут оба. Сейчас.

Вольфсон чуть недовольно нахмурил ухоженные брови, высокомерно кивнул своим быкам, и те послушно, пятясь, выплыли в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

— А вы дерзкий молодой человек, Крылов, — Вольфсон по-хозяйски опустился в гостевое кресло напротив, закинув ногу на ногу и откровенно демонстрируя дорогие итальянские замшевые туфли. — Весь город, вся биржа только и говорит, что о твоем гениальном «бартерном кольце». Ты нагло подмял под себя Кузбасс, замкнул напрямую Свердловск и АвтоВАЗ. Красиво сыграно, как коллега признаю. Твой тесть из Обкома, видимо, отличные административные каналы тебе подогнал?

— Мой тесть тут абсолютно ни при чем, Вольфсон. Это чистый менеджмент, — я медленно выдохнул плотную струйку дыма прямо в его сторону. — Давайте ближе к делу. Вы пришли ко мне в пятницу вечером явно не для того, чтобы делать дешевые комплименты моим талантам.

— Разумеется, — брокер подался вперед, хищно опираясь перстнем о полировку стола. Улыбка слетела с его лица. — Скажу прямо, Виктор. Ты влез грязными сапогами в нашу делянку. Нашу поляну. Металл из Кузбасса и уральская медь в нашей области всегда шли транзитом исключительно через мою брокерскую компанию. Мы стабильно держали твердую маржу в тридцать процентов, снимали сливки и спокойно делились с нужными, уважаемыми людьми в Горисполкоме и профильных министерствах Москвы. А ты, как слон в посудной лавке, вышел напрямую к директорам, сбил нам цены и пустил колоссальные ресурсы в обход биржевых структур. Ты ломаешь нам рынок.

— И какой коммерческий вывод из этого занимательного исторического экскурса следует? Пожалуетесь маме? — с легким, откровенно издевательским прищуром спросил я, стряхивая пепел в хрусталь.

— А следует то, дорогой мой, — жестко, как приговор, отчеканил Вольфсон, глядя мне в глаза, — что со следующей недели абсолютно все твои бартерные поставки меди и проката должны по бумагам проходить через фиктивные агентские контракты нашей компании. Мы берем себе скромные, божеские пятнадцать процентов кэшем за «биржевое сопровождение и безопасность грузов». Взамен — мы великодушно гарантируем, что твои эшелоны не будут месяцами застревать на тупиковых станциях-сортировках, а местная таможня и транспортная прокуратура не станут задавать тебе лишних, очень неприятных вопросов о законности этих сверхлимитных сделок.

Я выдержал паузу. А затем тихо, искренне, раскатисто расхохотался. Так смеется хищник, которому мышь предлагает сдаться.

— Пятнадцать процентов? Налога на воздух и бумажки с печатями? Аркадий Борисович, вы случайно не перегрелись в своем пальто на ласковом майском солнышке?

Лицо Вольфсона мгновенно, как по щелчку, налилось дурной, тяжелой багровой злобой. С ним так давно никто не разговаривал.

— Ты не понял расклада, обкомовский щегол, — тихо, сквозь зубы зарычал брокер, брызгая слюной. — Это не коммерческое предложение. Это жесткий ультиматум. Если ты сегодня же не подпишешь со мной агентский договор — все твои драгоцен эшелоны из Свердловска завтра же сгниют в глухих тупиках под Тюменью. Железнодорожная администрация дороги полностью под нами, мы им зарплату платим. А твои подарочные экспортные «Жигули» на проходной случайно сгорят за одну ночь от короткого замыкания. И никакие твои оборванные работяги со Степанчуком тебе не помогут. Ты понял меня, директор?!

Я медленно, с садистской неторопливостью затушил окурок в хрустальной пепельнице. И бесшумно, плавно встал из-за стола.

Рост и разворот плеч у моего нового тела был внушительный. Когда я хищной, огромной тенью навис над сидящим холеным брокером, тот инстинктивно, невольно вжался в кожу кресла.

— А теперь слушай меня сюда очень внимательно, уличный коммерсант, — произнес я ледяным, промораживающим до самых костей, безжалостным тоном хищника. — Запомни раз и навсегда, выбей это на своем лбу, пока голова на плечах: «ТехМаш» никому, никогда и ни при каких обстоятельствах не платит дань за воздух и «крышу». Твои запрошенные жалкие пятнадцать процентов — это законные зарплаты моих инженеров. Это новые японские станки. Это научные разработки лаборатории Штейна. Это мои активы. И если с завтрашнего дня хотя бы один наш товарный вагон из-за тебя застрянет под Тюменью на лишний час — я лично, в тот же день приеду к начальнику управления железной дороги. Но приеду не с дипломатом денег, как ты привык. Я приеду с документальной папкой, в которой с бухгалтерской точностью расписаны все твои серые уклонения от налогов, фиктивные фирмы-однодневки и подкупы поездных диспетчеров. И через день ты уедешь валить лес по сто семьдесят третьей статье.

Вольфсон побледнел как мел, кадык дернулся, но он попытался выдержать мой давящий взгляд:

— Ты… ты мне мусорами не угрожай! Ты не знаешь, с кем связался! За мной очень серьезные московские люди стоят! Братва! Убьют!

— Серьезные люди, Аркаша, стоят за мной, — я шагнул к нему вплотную, обогнув стол, наклонился и тяжело, властно опустил руку на его обтянутое кожей плечо. Сжал так, что пальцы впились в ключицу. — За мной плотно стоит авторитет Губа и вся его Кировская силовая структура, которая с сегодняшнего дня по официальному договору берет под личный жесткий контроль всю логистику нашего завода. Ты хочешь воевать с Губой? За мной стоит Бюро Обкома партии во главе с Первым секретарем, которое вчера подписало официальный документ о нашем неприкосновенном конверсионном статусе. Ты хочешь воевать с Обкомом и братвой одновременно? И если твои тупые быки за дверью попробуют хотя бы приблизиться к нашим «Жигулям» на сто метров — поверь мне на слово, их потом будут очень долго искать водолазы на дне Обского водохранилища. В цементных ботинках.

Я сжал стальные пальцы на его плече чуть сильнее, находя болевую точку, да так, что Вольфсон тихо, жалобно пискнул и скривился от острой боли.

— А теперь — встал, поднял задницу и пошел вон из моего кабинета. И передай своим вороватым друзьям-спекулянтам на бирже: с сегодняшнего дня полновластным хозяином Сибирского Бартера являюсь я. Кто хочет работать с «ТехМашем» — платит и играет исключительно по моим правилам. Посредников я уничтожаю.

Брокер судорожно вырвал плечо, вскочил с кресла, дрожащими руками поправляя смятое пальто. В его бегающих глазах животный страх перемешался с глухой, затаенной и бессильной ненавистью поверженного стервятника.

— Ты еще кровавыми слезами умоешься, Крылов… — прохрипел он уже на пороге, судорожно держась за ручку двери. — Ты очень сильно пожалеешь! Ты не бессмертный!

— Пошел вон, мусор, — коротко, как нагадившей собаке, бросил я, уже не смотря в его сторону и возвращаясь к бумагам на столе. Дверь за ним захлопнулась с такой силой, что жалобно звякнули стекла.

Вечер пятницы встретил завод мощным, задорным, ритмичным треском запускаемой второй производственной линии.

Из Свердловска, строго по графику, под вооруженным до зубов конвоем парней Губы на завод благополучно, без задержек прибыла первая огромная партия медного эмальпровода ПЭТВ-2. Заводские автокары резво разгружали тяжелые деревянные барабаны с блестящей, специфически пахнущей свежим лаком медной проволокой прямо у распахнутых ворот третьего цеха.

Профессор Штейн, главный инженер Потапов и Катя встречали этот груз, как археологи встречают Святой Грааль.

— Провод… Подлинный, военный, высокотемпературный! Без примесей! Идеальное сечение! — Штейн благоговейно гладил пальцами тонкую медную жилу на барабане, словно драгоценный шелк. — Виктор Сергеевич! С этим первоклассным проводом наши импульсные трансформаторы будут работать вечно! Не перегорят! У них запас эксплуатационной прочности — триста процентов по советским ГОСТам!

— Нам не нужно вечно, Аркадий Лазаревич, нам нужно рентабельно. Вечные вещи убивают повторные продажи, — тепло, прагматично улыбнулся я, подходя к длинным сборочным верстакам. — Нам нужно, чтобы к утру следующего понедельника первая официальная коммерческая партия из трехсот стереокомплексов «ТехМаш-101» и пятисот промышленных пускателей была полностью упакована и готова к отгрузке брокерам на биржу.

— Сделаем! Не извольте сомневаться! — задорно выкрикнула чумазая Катя, поправляя съехавшие очки и махая дымящимся паяльником. — Мужики из третьей бригады за экспортные «семерки» тут свою смену в три смены перекрывают! Уже корпуса запечатывают! План порвем!

В этот момент ко мне тихо, неслышно подошел начальник СБ майор Петрович, и осторожно тронул за рукав пиджака:

— Виктор Сергеевич… Там по защищенной связи Губа звонил. Просил срочно передать: этот Вольфсон после жесткого разговора с вами как ошпаренный побежал в Горисполком к прикормленному зампреду. Пытается через продажную транспортную инспекцию и ГАИ заблокировать наши пустые автовозы на выезде из города. Ищет рычаги, кровь хочет попить.

Я вытащил сигарету, неторопливо щелкнул зажигалкой и сладко затянулся, глядя на суетящихся рабочих:

— Пусть бегает, стирает подметки, Петрович. Пусть суетится. У дураков ноги казенные. Завтра суббота. В субботу пузатые советские чиновники из Горисполкома отдыхают на своих дачах, пьют водку и глухи к мольбам. А мы с тобой, не теряя времени, за эти выходные полностью и легально перекроим логистику. Будем отгружать товар через закрытые военные терминалы и спецпути полковника Воронова в Бердске. Туда ни Горисполком, ни продажное ГАИ, ни бандитские брокеры Вольфсона свой нос сунуть не посмеют. Охрана ГРАУ стреляет на поражение без предупреждения.

Я вышел из шумного, пахнущего канифолью цеха на свежий, прохладный вечерний воздух.

Над темнеющим огромным Новосибирском загорались первые, яркие летние звезды. Гигантский комплекс завода «ТехМаш» мощно гудел, переливался сотнями огней и дышал полной, свободной индустриальной грудью.

Великий Сибирский Бартер, который я хладнокровно выстроил из ничего, из пепла и долгов всего за одну неделю, заработал как идеальный, высокоточный швейцарский часовой механизм. Мы безжалостно замыкали на себя цепочки дефицитного сырья, снабжали умирающие заводы-смежники, досыта кормили тысячи рабочих и легально, виртуозно выбивали из агонизирующей экономики Союза реальные, колоссальные ресурсы.

Я оперся на железные перила эстакады, выдыхая сизый дым в темнеющую сибирскую ночь, и одарил засыпающий, тревожный город своей самой хищной, озорной и железобетонно уверенной улыбкой.

Первый, самый тяжелый этап битвы за независимость «ТехМаша» был выигран мной с абсолютным, разгромным триумфом. Завод стал крепостью. Но я прекрасно знал: впереди неумолимо маячил жаркий июль, неминуемое падение советской политической системы, танки на улицах и великий, кровавый передел государственной собственности.

Но я был готов к этой бойне. Посмотрим, господа, кто станет настоящим хозяином новой России.

Глава 7

Глава 7. Инспекция из Обкома и женский фактор

К середине июня короткое, но яростное сибирское лето окончательно вступило в свои права, сбрасывая серую весеннюю хмарь.

Огромная территория завода «ТехМаш» за последний месяц преобразилась до неузнаваемости. Заброшенные десятилетиями газоны между бетонными цехами аккуратно выстригли, асфальтовые дорожки вычистили до блеска поливальными машинами, а на центральной площади перед заводоуправлением взорам всех входящих открывалась истинная, осязаемая гордость и главный мотиватор предприятия.

Семь новеньких, сверкающих акриловой эмалью бежевых и темно-синих экспортных автомобилей ВАЗ-2107 стояли ровным, идеальным строем, отражая хромированными бамперами яркое июньское солнце. Возле выставленных машин круглосуточно дежурил пост ВОХРа, а суровые рабочие первой и второй смен после гудка специально делали крюк, чтобы просто постоять, покурить и благоговейно посмотреть на стильные тольяттинские седаны. По заводу гулял здоровый, хищный спортивный азарт: распределительный аукцион за ударную, безбраковую сборку новой партии магнитол «ТехМаш-101» был официально назначен на следующую пятницу. Люди поверили в капитализм.

Я стоял у распахнутого окна своего монументального кабинета, с наслаждением вдыхая свежий запах тополиной листвы, перебивающий аромат крепкого, дорогого табака.

За моей спиной Лидочка, ритмично цокая каблучками, аккуратно раскладывала по кожаным папкам свежие финансовые сводки. Завод, еще месяц назад стоявший на грани бунта и банкротства, теперь работал как сверхточные швейцарские часы. Батареи уральского эмальпровода бесперебойно перерабатывались в силовые трансформаторы, Особое КБ профессора Штейна выдавало одну инновационную плату за другой, а бартерные цепочки через Кузбасс и Свердловск, находящиеся под зубастым присмотром бригад авторитета Губы, приносили «ТехМашу» непрерывный поток сырья и дефицитной наличности.

— Виктор Сергеевич, — тихо, заговорщицки позвала секретарша, вытирая тонкие пальчики салфеткой. — А парторг-то наш, Валерий Павлович Богомолов, какой-то очень странный последние два дня. Шебутной.

— И в чем же выражается его подозрительность, Лидочка? — не оборачиваясь, спросил я.

— Смывается куда-то в рабочее время в город на служебном «Москвиче». Шепчется по темным углам в коридорах с замом по кадрам. А сегодня на утренней планерке смотрел на вас… ну, прямо как сытый кот на сметану. С таким гаденьким торжеством. Затаился.

Я плавно развернулся, небрежно оперся бедром о подоконник и неторопливо прикурил сигарету от золотого Ronson.

— Кот на сметану, говоришь? Значит, наш дорогой Валерий Павлович искренне считает, что нащупал под нашим крейсером какую-то серьезную пробоину. Ну-ну. Старая советская партийная номенклатура предсказуема до тошноты, Лидочка. Когда эти аппаратчики не могут выиграть в открытом, честном производственном бою, они бегут строчить анонимные доносы в закрытые карательные инстанции. Это их генетический код.

— А вы… не боитесь? — с невольным, искренним трепетом в голосе спросила девушка, прижимая папку к груди.

— Бояться, милая моя, в бизнесе нужно только упущенной маржинальной выгоды и кассовых разрывов, — озорно, с легким прищуром подмигнул я ей. — А доносы… Грамотно спровоцированный донос — это просто прекрасный, легальный повод избавиться от управленческого балласта раз и навсегда. Чужими руками.

В этот момент правительственный селектор на столе зашелся сухим, надрывным, тревожным треском.

— Виктор Сергеевич! — в динамике прорезался басовитый, напряженный голос начальника СБ майора Петровича. — Шеф, к нам на внутреннюю территорию заезжает черная «Волга» с правительственными номерами спецсерии «НСО». Из машины вышли… Грозные гости, командир.

— Кто именно, Петрович? Опять горисполком на огонек заглянул? — прищурился я, стряхивая пепел.

— Берите выше. Сама Председатель комиссии партийного контроля Обкома КПСС. Романова. Елена Станиславовна лично. С ней двое крепких инспекторов в серых френчах с портфелями. А наш Богомолов их у ворот встречает, аж из штанов выпрыгивает от угодничества, чуть ли не кланяется!

— Ого. Вот это калибр, — я с предвкушающей, хищной улыбкой затушил сигарету в массивной хрустальной пепельнице. — Сама «Железная Елена» почтила нас визитом. А вот это становится по-настоящему интересным. Пропускай без задержек, Петрович.

Елена Станиславовна Романова в партийных и промышленных кругах всего региона имела железобетонную репутацию безжалостного, принципиального и абсолютно неподкупаемого инквизитора. Тридцативосьмилетняя вдова армейского генерала, сделавшая блестящую, жесткую карьеру в контрольно-ревизионных органах, она славилась острым мужским умом, абсолютной нетерпимостью к финансовым махинациям и бульдожьей хваткой. О её внезапных визитах на заводы-гиганты складывали мрачные легенды: после её въедливых проверок со скандалом снимали «неприкасаемых» директоров, ломали серые цеховые схемы, а виновные без лишних разговоров отправлялись сушить сухари по расстрельным статьям ОБХСС.

— Лидочка, — я провел ладонями по отворотам дорогого финского пиджака, проверяя идеальный узел шелкового бордового галстука. — Завари-ка нам настоящего зернового кофе. Двойного. И достань тот самый бельгийский шоколад из сейфа. К нам в гости пожаловала настоящая сибирская Афина Паллада с карающим мечом. Пойдем встречать на передовую.

Встреча двух миров состоялась на широкой, залитой светом мраморной лестнице второго этажа заводоуправления.

Навстречу мне, чеканя шаг, поднималась женщина, взглянув на которую я невольно, с эстетическим удовольствием оценил тонкую, ювелирную работу природы.

Елена Романова была высока, статна и чертовски хороша собой той строгой, холодной и породистой красотой, которую не в силах скрыть никакой унылый советский официоз. Густые темно-каштановые волосы уложены в безупречную, элегантную ракушку. Точеные, скульптурные черты лица, алебастровая кожа и невероятно выразительные, пронизывающие серо-зеленые глаза под изящными изгибами бровей. Строгий двубортный английский костюм глубокого темно-изумрудного цвета сидел на её великолепной фигуре с идеально выверенной, пугающей элегантностью.

Рядом с ней, на полшага позади, мелко семенил раскрасневшийся парторг Богомолов, суетливо размахивая пухлыми руками и подобострастно заглядывая гостье в глаза.

— …И я вам официально, со всей партийной ответственностью заявляю, Елена Станиславовна! — захлебывался желчью Богомолов, брызгая слюной. — Под видом так называемой лживой «конверсии» этот зарвавшийся гражданин Крылов развел на государственном заводе настоящий капиталистический притон! Живая наличность передается из рук в руки чемоданами, незаконные лотереи с экспортными машинами устроил, с дикими биржевыми спекулянтами и откровенным криминалом вась-вась! Это же прямой, наглый подрыв социалистических устоев! Диверсия!

Я неторопливо остановился на верхней площадке лестницы. Расслабленно заложил руки в карманы брюк, демонстрируя абсолютное превосходство хищника на своей территории, и с открытой, чарующей и откровенно издевательской улыбкой посмотрел на делегацию сверху вниз.

— Доброе утро, Елена Станиславовна, — мой глубокий, уверенный баритон гулко раскатился по лестничному пролету, мгновенно обрывая визг парторга. — Искренне приветствую вас на обновленном «ТехМаше». Хотя, признаться, о визите столь очаровательного главного инспектора меня могли бы предупредить заранее. Я бы хотя бы распорядился убрать с парадной площади наш скромный премиальный автопарк, дабы лишний раз не травмировать ранимую партийную совесть товарища Богомолова.

Романова остановилась на ступеньку ниже меня. Её строгий, сканирующий взгляд опытного следака въелся в мое лицо с хирургической точностью. В этих холодных серо-зеленых глазах читался огромный опыт допросов номенклатуры, привыкшей лебезить, заикаться или испуганно прятать бегающие глазки при виде ее мандата.

Но сейчас перед ней стоял мужчина из другой эпохи. Человек, в чьем взгляде не было ни капли чиновничьего страха — лишь ироничная, сытая уверенность, острый интеллект и откровенный, сильный мужской интерес. Сбой программы.

Елена чуть приподняла тонкую идеальную бровь.

— Крылов Виктор Сергеевич? — её голос звучал ровно, с красивыми, властными грудными нотками, от которых по спине бежали мурашки. — Вижу, вы не слишком обеспокоены внезапным приездом Окружной комиссии партийного контроля. У вас стальные нервы, директор.

— А почему я должен быть обеспокоен, Елена Станиславовна? Моя нервная система стоит слишком дорого, — я сделал медленный, пружинистый шаг навстречу, плавно сокращая дистанцию, и первым уверенно протянул руку. — Ревущее, работающее на полную мощность производство, выданная день в день зарплата, сытые рабочие и новые инновационные технологии — это не поводы для беспокойства инспекции. В нормальной экономике это поводы для гордости. И орденов.

Романова секунду медлила, оценивающе разглядывая мою открытую, сухую ладонь, затем аккуратно опустила в неё свои узкие, прохладные пальцы с безупречным маникюром. Наше рукопожатие затянулось ровно на одну лишнюю секунду. Невидимый, но мощный электрический разряд между нами пробежал настолько отчетливый, что парторг Богомолов рядом даже замялся и нервно поправил галстук.

— Гордость, говорите? Награды? — Романова плавно высвободила руку, не сводя с меня цепких, изучающих глаз. — А вот товарищ Богомолов в своем официальном сигнале на имя Первого секретаря пишет совсем о других достижениях. О незаконных, теневых бартерных схемах, нецелевом расходовании государственных фондов и вашем личном, беспрецедентном обогащении через распределение дефицитного автотранспорта.

— Товарищ Богомолов — нераскрытый, выдающийся писатель-фантаст нашего смутного времени. Ему бы книги писать, цены б не было, — с чарующей, издевательски-мягкой ухмылкой парировал я, одарив потеющего парторга взглядом, полным такого брезгливого, ледяного презрения, что тот попятился. — Если бы Валерий Павлович с такой же неукротимой творческой энергией занимался реальным снабжением нашей заводской столовой, наши свинарники уже превзошли бы показатели всей Сибири. Пройдемте ко мне в кабинет, Елена Станиславовна. Не будем обсуждать государственную безопасность на сквозняке. Прошу.

В моем просторном кабинете царил идеальный порядок. Уютно пахло свежесваренным зерновым кофе, дорогим табаком и теперь еще тонкими, изысканными французскими духами Climat, шлейф которых принесла с собой глава комиссии.

Елена Романова грациозно, по-хозяйски опустилась во главе приставного стола, привычным жестом расстегнув нижнюю пуговицу изумрудного пиджака. Двое её сопровождающих инспекторов с угрюмыми, непроницаемыми лицами синхронно выложили на стол пухлые папки с бланками проверок. Богомолов примостился на самом краешке стула, победно, в предвкушении скорой расправы потирая пухлые ручки.

— Итак, Виктор Сергеевич, приступим к фактам, — сухим, профессиональным тоном заговорила Романова, раскрывая доставленное заявление. — В сигнале указано, что на прошлой неделе на баланс «ТехМаша» прибыла партия автомобилей «ВАЗ-2107» экспортного исполнения в количестве пятнадцати штук. Без единого распределительного наряда Госкомитета по торговле. Без фондов. Это так?

— Абсолютно так. Факт подтверждаю, — свободно, не моргнув глазом кивнул я. Я вальяжно восседал в своем директорском кресле, небрежно и ритмично крутя в пальцах золотую зажигалку. — Только за этот блестящий маневр нужно не карательную комиссию вызывать, а выписывать квартальную премию нашему отделу коммерческого снабжения. За инициативу.

— Это прямая, махровая спекуляция! И грубейшее нарушение торгового баланса РСФСР! — визгливо ввернул Богомолов, вытягивая багровую шею. — Уголовщина!

— Валерий Павлович, — я взглянул на него так тяжело и холодно, что парторг невольно, судорожно сглотнув, вжал голову в плечи. — Запишите в свой блокнот агитатора: спекуляция по Уголовному кодексу — это когда покупают дешевле, а продают втридорога из-под полы, кладя разницу в свой личный, воровской карман. А когда гигантский казенный завод легально, по накладным меняет свои избыточные, никому не нужные на складе импульсные блоки питания на ликвидные машины исключительно для прямого стимулирования рабочих горячих цехов — это называется высокоэффективным стимулирующим менеджментом.

— Вы оперируете терминами дикого капиталистического рынка, Крылов! — строго, с ноткой прокурорского металла заметила Романова, но в её умных глазах мелькнула явная искорка профессионального интеллектуального интереса. — Советское госпредприятие не имеет права выстраивать прямые товарные цепи в обход Министерства и Госплана. Это анархия.

— Советское предприятие, Елена Станиславовна, в реалиях, когда неповоротливый Госплан не может выдать нам даже тонны медного провода для выполнения оборонного заказа ВМФ, имеет всего два выбора, — я резко подался вперед. Оперся локтями о полировку стола, вторгаясь в её пространство, и посмотрел Романовой прямо в расширившиеся зрачки. — Либо гордо встать колом, обанкротиться, распустить три тысячи голодных рабочих на улицу и ждать, пока они с арматурой пойдут громить ваш сытый Обком. Либо включать мозги, жестко находить ресурсы на открытом рынке и давать стране высококлассную продукцию. Какой выбор, по-вашему, должен сделать настоящий, болеющий за дело руководитель?

В кабинете повисла тяжелая, вязкая тишина. Суровые инспекторы комиссии неуверенно переглянулись.

Елена Романова молчала. Её блестящий, аналитический мозг мгновенно оценил и принял железобетонную, непрошибаемую логику моих слов. Она была слишком умна и слишком хорошо знала реальную ситуацию в стране, чтобы не видеть очевидного: старая плановая система снабжения мертва. А перед ней сидит человек новой формации, который в условиях тотального хаоса смог выстроить идеальный, легально работающий на благо людей финансовый механизм.

— Логика у вас железная и убедительная, Виктор Сергеевич, — наконец тихо, почти уважительно произнесла Елена, изящным жестом поправляя выбившуюся из прически темную прядь. — Но закон есть закон, пока он не отменен. Я должностное лицо и обязана отреагировать на сигнал. Проверить все ваши финансовые документы. Черную кассу, движение неучтенной наличности и досмотреть личные сейфы руководства завода.

— Пожалуйста. Я за абсолютную прозрачность, — я развел руками с победной, обезоруживающей искренностью человека, которому нечего скрывать. — Касса открыта, вся бухгалтерия в вашем полном распоряжении. Можете начинать прямо с этого кабинета.

— Вот! Вот именно с его личного директорского сейфа и надо немедленно начинать! — внезапно, истерично выкрикнул Богомолов, буквально подпрыгивая на стуле. Его лицо исказилось предвкушающим, мстительным злорадством. — Елена Станиславовна! Товарищи инспекторы! Я как парторг настаиваю на немедленном вскрытии и досмотре личного бронированного сейфа Крылова! В присутствии понятых!

Я чуть прищурился. Пазл окончательно сошелся.

В бегающих глазках парторга горел такой откровенный, сжигающий изнутри огонь предвкушения расправы, что мой тренированный мозг антикризисника мгновенно, за долю секунды выстроил полную логическую цепочку.

«Ах ты ж старая, примитивная гнида, — подумал я с ледяным, расчетливым азартом игрока. — Так вот где захлопывается твоя крысиная ловушка. Ты физически подложил что-то компрометирующее в мой сейф, пока я мотался в Бердск к полковнику Воронову. Устроил закладку».

— В личном сейфе? — с сомнением переспросила Романова, переведя строгий, подозрительный взгляд с брызжущего слюной парторга на меня. — Виктор Сергеевич, вы не возражаете против досмотра?

— Нисколько, — я легко, пружинисто поднялся из-за стола с самой невозмутимой, расслабленной и чуть озорной улыбкой иллюзиониста. — Если товарищ Богомолов так страстно, до дрожи в коленках жаждет заглянуть в мою святая святых — я с огромным удовольствием предоставлю комиссии такую легальную возможность. Но только с одним встречным, джентльменским условием. Справедливым.

— Каким же? — прищурилась Романова, чувствуя подвох.

— Если в моем сейфе инспекция найдет хоть что-то противозаконное — я прямо сегодня, при вас, пишу заявление об уходе по собственному желанию и покорно иду под прокурорский суд. Но если мой сейф окажется девственно чист, а вот при встречном обыске в сейфе кабинета самого товарища Богомолова инспекторы найдут вещи, о которых он предпочитает скромно умалчивать на партсобраниях... — я выдержал театральную паузу, впившись взглядом в парторга. — Валерий Павлович прямо из этого кабинета, в наручниках, отправляется в камеру СИЗО КГБ. Согласны? Пари?

Богомолов на долю секунды побледнел. Но тут же опомнился, свято уверившись в надежности и гениальности своей подставы. Брокер Вольфсон его явно обнадежил.

— Я согласен! Я чист перед партией! — гаркнул парторг, вытирая потные ладони о брюки. — Открывайте ваш сейф, Крылов! Хватит тянуть время!

Я медленно, чеканя шаг, подошел к массивному, встроенному в стену двухстворчатому огнеупорному сейфу «Парус», стоящему в углу кабинета.

За моей спиной плотной полусферой сгрудилась вся комиссия. Елена Романова стояла ближе всех, я физически ощущал тепло её тела, а тонкий, волнующий аромат ее дорогого парфюма слегка дразнил ноздри, добавляя адреналина в кровь.

Неторопливо набирая сложный шифр на потертом металлическом диске, я судорожно, по секундам прокручивал в памяти хронометраж событий последних двух суток. Вчера утром Богомолов заходил ко мне под благовидным предлогом «согласования» профсоюзных списков на дефицитное мясо из подсобного хозяйства. И он оставался в кабинете совершенно один ровно на три минуты, пока я выходил в приемную к Потапову расписаться в накладных. Замок сейфа был старый, примитивный, еще советских времен — для тертого, хозяйственного парторга-аппаратчика, наверняка имевшего дубликат ключа со времен прошлого директора, подкинуть туда фальшивку не составляло никакого труда.

«Что этот имбецил мог подкинуть? — холодно просчитывал я варианты на лету, сохраняя внешнее каменное спокойствие. — Валюту. Сто процентов валюту. Неучтенные американские доллары, немецкие марки или чеки „Внешпосылторга“. В девяносто первом году за хранение валюты без декларации дают от восьми до пятнадцати лет строгача с полной конфискацией по 88-й статье. Идеальное политическое убийство».

Диск издал финальный, сухой щелчок. Тяжелая, набитая песком стальная створка с протяжным скрипом подалась на себя.

Внутри сейфа, на средней полке, ровными, педантичными стопками лежали синие технические папки с грифом «ОКБ Штейна», толстый кредитный договор с Госбанком и две банковские упаковки новеньких советских сторублевок на текущие оперативные расходы. А прямо на самой верхней, синей папке, как на витрине, сиротливо покоился пухлый конверт из плотной коричневой крафтовой бумаги. Конверт, которого вчера утром здесь совершенно точно не было.

Богомолов громко, театрально ахнул, ткнул дрожащим пальцем в сейф и торжествующе завопил:

— Вот! Вот она, неучтенная грязная валюта! Конверт с американскими долларами! Я же в заявлении писал, Елена Станиславовна! Это черная плата Крылову от криминальных брокерских фирм за слив наших металлургических фондов! Взяточник! Изменник!

Елена Романова сурово нахмурилась, ее лицо окаменело. Она сделала решительный шаг к сейфу, инспекторы потянулись за протоколами изъятия.

— Отойдите, Крылов.

Я не стал касаться подозрительного конверта голыми руками. Спокойно, без лишней суеты достал из нагрудного кармана финского пиджака белый шелковый платок, изящно поддел им край крафтовой бумаги, вытащил на свет и небрежно развернул пухлый конверт прямо перед потрясенными глазами инспекции.

Внутри конверта, перехваченные банковскими резинками, аккуратными, тугими пачками лежали… новенькие, хрустящие стодолларовые купюры с надменными портретами Бенджамина Франклина. Навскидку — не меньше пяти тысяч баксов. Огромные, расстрельные по тем временам деньги.

Богомолов буквально зашелся в экстазе праведного, партийного гнева, брызгая слюной:

— Вы видели?! Товарищи инспекторы, вы все это фиксируете?! Это чистая государственная измена! Хищение в особо крупных! Вызывайте опергруппу КГБ! Крылов — шпион и расхититель! Наручники ему!

— Действительно, замечательная, весьма щедрая находка, — абсолютно ровно, академично, даже не моргнув глазом и не изменившись в лице, произнес я. — Только вот какая досада, Валерий Павлович… Вы так сильно торопились с триумфальным криком, так спешили меня посадить, что в суете забыли учесть одну крошечную, но фатальную канцелярскую деталь.

— Какую еще деталь?! Ты уже под статьей ходишь! — взвизгнул, срываясь на фальцет, парторг.

Я плавно повернулся к Романовой, посмотрев на нее с легким, ироничным и бесконечно снисходительным сожалением профессионала, поймавшего дешевого шулера за рукав:

— Елена Станиславовна, как опытный следователь, обратите ваше пристальное внимание на нижний угол этого замечательного крафтового конверта. Видите маленькую, чуть смазанную синюю печать в виде прямоугольного штампа?

Романова, прищурившись, наклонилась ближе, внимательно, профессиональным взглядом разглядывая плотную бумагу через платок. На самом уголке конверта, предательски просвечивая сквозь крафт, отчетливо, неопровержимо синел стандартный делопроизводственный штамп: «Канцелярия парткома завода „ТехМаш“. Входящий № 142».

В просторном директорском кабинете мгновенно наступила звенящая, ватная, гробовая тишина. Было слышно, как мерно тикают швейцарские часы на моем запястье.

Богомолов застыл изваянием с нелепо открытым ртом. Его поросячьи глазки медленно вылезли из орбит, а багровое лицо в секунду покрылось липким, крупным трупным потом. Осознание катастрофы накрыло его лавиной. Этот кабинетный идиот в спешке и панике схватил для подставы первый попавшийся чистый конверт из своего партийного стола, набил его купюрами, но от страха даже не подумал посмотреть на обратную сторону и заклеить заводской инвентарный штамп канцелярии!

Я тихо, весело, с искренним наслаждением расхохотался. Так смеются над поверженным клоуном:

— Ну надо же, Валерий Павлович! Какая у нас, оказывается, неприлично богатая и независимая партийная касса на заводе! Выходит, наш скромный, кристально честный секретарь парткома держит в своем столе казенные конверты, набитые тысячами нелегальных американских долларов! А потом, видимо, в состоянии глубокого помутнения рассудка, случайно путает кабинеты и по доброте душевной приносит их генеральному директору на ответственное хранение! Какая прелесть.

Оба инспектора партийной комиссии в шоке, как по команде, изумленно и враждебно уставились на парализованного парторга.

Елена Романова медленно, с грацией хищницы выпрямилась. Её серо-зеленые глаза вспыхнули таким ледяным, пронизывающим, арктическим гневом, что Богомолов невольно, с тихим скулежом шатнулся назад и едва не рухнул на приставной стеклянный столик.

— Ва-Валерий Павлович… — очень тихо, с опасной, режущей сталью в голосе произнесла Главный инспектор Обкома, чеканя каждый слог. — Вы хотите мне сказать, что этот валютный конверт — из вашей официальной канцелярии?

— Я… я ничего не знаю! Это грязная подстава! Это Крылов сам мою печать шлепнул, чтобы меня очернить! — заикаясь и брызгая слюной, заверещал Богомолов, судорожно вытирая заливающий глаза пот дрожащей ладонью о штаны. — Я не брал! Это не мое! Я вообще доллары в глаза не видел! Это заговор!

— А чтобы окончательно и бесповоротно снять все юридические вопросы комиссии, — я неторопливо подошел к двери, распахнул ее и властно выкликнул в пустой коридор. — Петрович! Приведи-ка сюда немедленно нашего дежурного вахтера со второго поста! Бегом!

Через пять секунд в кабинет быстрым, строевым шагом вошел майор Петрович, а за ним — бледный, вытянувшийся по струнке молоденький сержант-ВОХРовец с толстым прошнурованным журналом посещений в руках.

— Доложи инспекции Обкома четко и по уставу, боец, — жестко скомандовал я, указывая на парторга. — Кто конкретно вчера во время моего обеденного перерыва заходил в закрытый кабинет генерального директора, когда я лично выезжал на производственную линию в третий цех?

Охранник, поедая начальство глазами, бойко и громко отрапортовал:

— Товарищ парторг Богомолов заходил! Он своим личным ключом-дубликатом дубовые двери открывал. Мне сказал, что директору срочную секретную почту из Обкома на стол положить надо. У меня и строгая запись в вахтенном журнале имеется, с фиксацией времени под роспись! Вот, извольте убедиться, товарищи проверяющие!

Парторг Богомолов подкосился в ватных ногах, глухо, обреченно застонал и култышкой осел прямо на персидский ковер, обхватив голову руками. Игра была окончена. Шах и мат.

Романова повернулась и посмотрела на меня. В её умных глазах стальной, чиновничий гнев мгновенно, как по волшебству, сменился невольным, глубоким женским восхищением. Она была блестящим профессионалом и прекрасно, до мельчайших деталей поняла весь красивый, изящный расклад: молодой, циничный, чертовски обаятельный директор за пять минут, не испачкав рук и не повышая голоса, на её глазах разгромил и уничтожил топорную, грязную аппаратную провокацию партийного функционера, обратив ее против него самого.

— Товарищи инспекторы! — жестко, как бьет кнут, отчеканила Романова. — Немедленно изъять конверт с иностранной валютой в качестве вещдока в присутствии двух независимых понятых. Составить протокол выемки. Опечатать сургучом кабинет парткома завода «ТехМаш» и все его сейфы. Гражданина Богомолова отстранить от занимаемой должности с лишением партбилета прямо здесь и сейчас. Взять под конвой и передать все материалы в Следственное управление Прокуратуры области для возбуждения уголовного дела за организацию должностной провокации, клевету и незаконные валютные операции в особо крупных размерах!

— Есть, товарищ председатель комиссии! — слаженно гаркнули двое сопровождающих. Они жестко подхватили занемогшего, скулящего Богомолова под мышки и, не обращая внимания на его жалкое блеяние, как куль с мусором, поволокли к выходу.

Спустя полчаса оформления протоколов и суеты огромный кабинет наконец опустел.

За распахнутым окном мерно, успокаивающе гудели цеха гиганта. В кабинете остались только мы вдвоем — я и Елена Романова.

Лидочка, умница, уже оперативно унесла опечатанные папки с актами, принесла две чашки свежего эспрессо и незаметно, тактично прикрыла за собой тяжелые дубовые двери, отрезая нас от внешнего мира.

Елена стояла у окна, грациозно опираясь тонкими руками о подоконник и задумчиво смотря на индустриальную панораму работающего на полную мощь завода. Адреналиновое напряжение прошлых, взрывоопасных минут спало, строгий панцирь исчез, и в её силуэте появилось нечто невероятно женственное, мягкое и глубоко, пронзительно уставшее от этой бесконечной бюрократической грязи и подковерных интриг.

Я медленно, бесшумным шагом хищника подошел к ней со спины. Не переходя границ приличия, но находясь достаточно близко, чтобы кожей чувствовать исходящее от нее тепло и пьянящий аромат духов Climat. Достал из пачки сигарету, с тихим звоном открыл золотую зажигалку.

— Вы не против, Елена Станиславовна?

— Не против, Виктор Сергеевич, курите, — она плавно повернулась ко мне, чуть прислонившись прямой спиной к подоконнику. В её серо-зеленых глазах больше не было льда — там плясали теплые, живые и очень умные искорки. — Вы разыграли эту шахматную партию просто виртуозно. Как гроссмейстер. Скажите мне честно, только между нами: вы знали про этот конверт с долларами в сейфе заранее?

— Настоящий кризис-менеджер, Елена, никогда не знает будущего наверняка, — с чарующей, слегка озорной полуулыбкой ответил я, выдыхая тонкую струйку дыма в сторону. — Он просто умеет хладнокровно, вовремя и с максимальной выгодой поворачивать чужую тупость и жадность в свою абсолютную пользу. Богомолов был опасным, гнилым балластом. Он мешал заводу выживать и развиваться. Я лишь вежливо дал ему прекрасную возможность споткнуться о собственные кривые ноги.

Романова тихо, с легкой грустью усмехнулась:

— А вы ведь совершенно не похожи на остальных «красных директоров», Крылов. В вас абсолютно нет этого липкого, генетического рабского страха перед партийными креслами и корочками. Вы действуете, говорите и дышите так нагло и уверенно, будто за вашей спиной стоит… не знаю, целая транснациональная финансовая империя. Или мафия.

— За моей спиной стоит этот завод, — я чуть подался вперед, посмотрев ей прямо в глубокие глаза. Взгляд у меня был искренним, сканирующим и очень опасным для женского сердца, уставшего от слабых мужчин. — И стоят тысячи людей, которые впервые за годы снова поверили, что они не рабы и нужны этой рушащейся стране, а не выброшены на помойку. Я просто не имею права дать им погибнуть и превратиться в нищих в том экономическом хаосе, который неотвратимо надвигается на наш Союз. Я их защищаю.

Елена смотрела на меня молча, долгие, тягучие пять секунд. В её глазах строгий, застегнутый на все пуговицы партийный ревизор окончательно уступил место красивой, невероятно умной, одинокой женщине. Женщине, которая наконец встретила равного себе мужчину. Сильного, способного защитить, решить проблемы и доминировать в любом жизненном шторме.

— Хаос действительно надвигается, Виктор, — тихо произнесла она, впервые назвав меня по имени, отбросив официальный тон. — В Москве сейчас, в верхах, творится нечто страшное и неконтролируемое. Партия стремительно теряет власть над страной. Скоро все эти наши строгие инструкции, Госснабы и комиссии просто перестанут существовать. Мы останемся один на один с улицей.

— Тем более в такие шторма нам нужно держаться вместе, Елена, — я плавно, уверенным жестом накрыл её тонкую, прохладную ладонь, лежащую на подоконнике, своей сильной, горячей кистью.

Романова не отняла руку. Её длинные пальцы чуть вздрогнули, инстинктивно отвечая на мое прикосновение легким пожатием.

— И что же вы конкретно предлагаете, Виктор Сергеевич? — с легким, интригующим, чисто женским прищуром спросила она, не разрывая зрительного контакта.

— Я предлагаю вам стать не моим временным проверяющим, а моим постоянным, стратегическим союзником, — с неотразимым, искренним артистизмом и деловым цинизмом ответил я. — Председатель комиссии контроля Обкома — это огромная политическая и информационная сила. Вы знаете все скелеты в шкафах области. А мой «ТехМаш» — это уже сегодня крупнейшая независимая финансовая и производственная площадка в регионе с живыми деньгами. Если мы грамотно объединим ваш административный, инсайдерский ресурс и мои жесткие рыночные комбинации — мы сможем не просто пережить любой надвигающийся политический катаклизм. Мы сможем стать хозяевами ситуации.

Елена Романова медленно подняла взгляд, глядя на меня с глубоким, чувственным уважением и каплей здоровой женской провокации:

— Вы очень, очень опасный мужчина, Виктор Крылов. Вы умеете искушать женщин не только большими деньгами, но и смыслом. Это редкий дар.

— Я просто умею безошибочно выбирать самых лучших, красивых и умных партнеров, Елена, — я слегка приподнял её тонкую ладонь и галантно, но властно коснулся губами её прохладных пальцев.

Романова чуть слышно, прерывисто вздохнула, мягко, нехотя высвобождая руку, и деловым жестом поправила лацканы пиджака, возвращаясь в реальность. Но в её взгляде уже зажегся тот самый яркий, ровный огонь, который означал абсолютную, верную союзническую преданность сильному лидеру. Мы поняли друг друга без контрактов.

— Все официальные итоговые документы по комплексной проверке я подпишу и завизирую лично, сегодня же вечером, — произнесла она уже привычным, собранным тоном, грациозно направляясь к выходу из кабинета. — Завод «ТехМаш» официально признан образцовым, передовым конверсионным предприятием. Никаких, даже малейших финансовых нарушений в вашей работе комиссией не обнаружено. А товарищ Богомолов пойдет под суд по всей строгости закона. Я лично прослежу, чтобы ему дали по максимуму.

На пороге она изящно задержалась, обернулась и одарила меня своей первой — не холодной и строгой, номенклатурной, а невероятно женственной, многообещающей и теплой улыбкой:

— Виктор… В следующую пятницу у вас, кажется, аукцион по «Жигулям» для передовиков производства? Я приеду. Без протокола. Очень хочу лично посмотреть, как вы умеете радовать своих рабочих. И… как вы будете праздновать победу.

— Для вас, Елена Станиславовна, лучшая VIP-ложа на нашем импровизированном заводском стадионе всегда будет свободна, — с легким, победным полупоклоном ответил я.

Когда за великолепной Еленой мягко закрылась тяжелая дубовая дверь, я с чувством глубокого, заслуженного удовлетворения снова подошел к окну.

Над бескрайним зеленым массивом тайги и затянутым легкой индустриальной дымкой Новосибирском стояло жаркое, слепящее июньское солнце. Мой завод «ТехМаш» мощно, ровно гудел на полную мощность, чеканя высокотехнологичную продукцию и генерируя чистую прибыль.

Гнилой парторг Богомолов был филигранно, публично повержен и разгромлен на своем же минном поле. Опаснейшая Обкомовская карательная проверка превратилась в мой абсолютный, безоговорочный политический триумф. А сама «Железная Елена» — самая влиятельная, умная и опасная женщина Новосибирской области — стала моим верным политическим покровителем, инсайдером и союзником.

Я достал из пачки последнюю сигарету, с лязгом щелкнул золотой зажигалкой и с наслаждением выдохнул густой сизый дым к прозрачному, высокому сибирскому небу.

Наш сложнейший макроэкономический и политический пасьянс складывался просто идеально. Посмотрим, какие еще сюрпризы и испытания приготовит нам грядущий, переломный август девяносто первого! Я был готов ко всему.

Глава 8

Глава 8. «Народный магнитофон» и дефицитный психоз

Сборочный цех № 3 завода «ТехМаш» гудел, как гигантский, растревоженный улей. Но гул этот кардинально отличался от прежнего, хаотичного и бессмысленного индустриального шума старого советского предприятия. Это была мерная, ритмичная, завораживающая симфония конвейера, загруженного на пределе своих человеческих и технических возможностей. Музыка грядущих денег.

Вдоль длинных транспортных стеллажей, выстроенных в безупречную линию, тянулись ряды готовой, бережно упакованной в заводской целлофан продукции. Первая тысяча стереокомплексов «ТехМаш-101» в строгих, тяжелых черных корпусах с матовым блеском алюминиевых передних панелей и завораживающими янтарно-оранжевыми индикаторами уровня сигнала стояла ровным строем, словно элитная гвардейская дивизия перед парадом. От них восхитительно веяло горячим запахом свежего бакелитового лака, дорогого винила, новой японской смазки и канифоли. Запах готового, сверхприбыльного продукта.

— Ровно тысяча штук, Виктор Сергеевич! Собраны, протестированы и упакованы! — профессор Штейн, размахивая полами синего халата, торжественно сунул мне в руки акт приемки-передачи, привычным жестом натянув на нос очки с толстыми линзами. Впалые глаза пожилого ученого сияли фанатичным, абсолютно по-мальчишески искренним восторгом творца. — Ни единого процента брака! Никаких допусков! Суровая военная приемка полковника Воронова из Бердска выборочно прогнала на стендах каждую десятую плату. У них глаза на лоб полезли от наших показателей! Акустические и частотные характеристики — как у японских блочных магнитол премиум-класса, а лентопротяжный механизм вообще неубиваемый! Мы порвали их ГОСТы!

— Блестящая работа, Аркадий Лазаревич, — я с улыбкой, почти с нежностью провел ладонью по идеально отполированной верхней крышке ближайшего аппарата. Металл приятно холодил кожу. — Вы и ваша невероятная команда только что на деле доказали: сибирские мозги в правильных рыночных условиях способны играючи утереть нос любому заграничному бренду.

— Идиллия, конечно. Только вот куда мы всё это невероятное богатство сбывать будем? — нервно вклинился в разговор подошедший зам по снабжению Шевцов. В потных руках бывший цеховой рвач, а ныне мой преданный логист, судорожно сжимал пухлую пачку телеграмм и официальных казенных писем с гербовыми печатями. — Час назад в заводоуправление на служебной «Волге» лично примчался начальник Управления торговли Горисполкома Голощапов! Громы и молнии метал в приемной! Официальную бумагу привез из самого Облторга! Грозит санкциями!

— И чего же так отчаянно хочет от нас областной партийный торговец воздухом? — иронично прищурился я, неторопливо доставая из кармана финского пиджака пачку «Кэмела» и щелкая золотой зажигалкой.

— Чего хочет… — нервно хмыкнул Шевцов, вытирая лысину платком. — Требует немедленно, по разнарядке отгрузить всю нашу первую партию в госторговлю! Через центральный ЦУМ и магазин «Радиотехника» на Красном проспекте. Строго по государственным прейскурантам первого класса сложности — по четыреста двадцать рублей за штуку! Причем исключительно безналичным расчетом, через заблокированную картотеку Госбанка, да еще и с плановой рассрочкой платежа на три месяца! Приказ сверху!

— Четыреста двадцать рублей деревянным безналом в долг? — я тихо, искренне и раскатисто расхохотался, выдыхая густую сизую струю дыма к высоким бетонным пролетам цеха. — Товарищ Голощапов — настоящий гигант экономической мысли. Он на голубом глазу предлагает мне отдать чистейшее высокотехнологичное золото за сушеные советские мухоморы, да еще и терпеливо подождать три месяца, пока эти мухоморы окончательно сгниют от гиперинфляции! Какая трогательная наглость.

Главный инженер Потапов, стоявший рядом в своем засаленном халате, озабоченно почесал седой затылок:

— Виктор Сергеевич, смех смехом, но ведь по советскому закону мы действительно обязаны сдать первую промышленную партию товаров народного потребления исключительно через государственную торговую сеть. Фонды же никто не отменял! Иначе Горисполком взбеленится и просто перекроет нам кислород — в два счета срежет лимиты на электроэнергию и воду! Сожрут ведь.

— Закон в эпоху первоначального накопления капитала, Семен Игоревич, — это не священная скрижаль. Это гибкий инструмент в руках того, кто умеет им грамотно пользоваться, — я покровительственно, успокаивающе похлопал старого инженера по плечу. — Голощапов не о народе печется. Он банально хочет получить нашу премиальную технику под занавес умирающей советской торговли, чтобы распихать ее «из-под полы», с черного входа своим блатным людям, перекупщикам и нажиться на огромной черной марже. Не выйдет. Эта кормушка для них закрыта. Мы сами запустим розничный процесс, перед которым побледнеет любой классический советский дефицит.

Я резко повернулся к Шевцову, и мой голос мгновенно приобрел стальные командирские нотки:

— Николай Петрович, немедленно идешь к Голощапову и передаешь дословно: первая партия «ТехМаша-101» официально признана экспериментально-конверсионной, обкатывается по линии Бюро Обкома и поступает в прямую, розничную коммерческую реализацию исключительно через наш собственный заводской фирменный павильон и Сибирскую товарно-сырьевую биржу. Облторг идет лесом.

— Понял! По какой розничной цене на витрину ставить будем?! — ахнул зам по снабжению, готовя блокнот.

— По тысяче двести рублей за комплект. Ни копейкой меньше, — жестко отчеканил я. — Только живыми наличными рублями или по прямому, ликвидному бартерному эквиваленту! В розницу.

В огромном, грохочущем цеху мгновенно повисла такая звенящая, мертвая тишина, что стало слышно, как остывает паяльник. Даже профессор Штейн от неожиданности выронил из рук плату, которая со стуком упала на верстак.

— Тысяча двести?! — ошарашенно прошептал Потапов, судорожно вытирая онемевший от шока лоб куском ветоши. — Виктор Сергеевич… Побойтесь Бога! Да кто ж в здравом уме отдаст тысячу двести рублей за отечественный сибирский магнитофон?! У людей по стране средняя зарплата — двести пятьдесят, ну триста рублей! Это же обычному инженеру четыре месяца пахать надо и не есть! Не возьмут! Осядем на складах с убытками!

— В том-то и кроется секрет маркетинга, Семен Игоревич, — я одарил свою растерянную команду самой хищной, озорной и железобетонно уверенной улыбкой кризис-менеджера. — Советский человек генетически не ценит то, что свободно лежит на пыльных полках за бесценок. Он ценит статус. Он ценит то, за чем нужно смертоубийственно отстоять ночную очередь, достать по жуткому блату с переплатой и потом годами гордо хвастаться перед завидующими соседями. А за эксклюзивное право обладать аппаратом, который выглядит как импортный Technics, звучит лучше Sharp, но стоит в два раза дешевле заграничного спекулятивного аналога с «Гусинки», наш изголодавшийся покупатель снесет любые чугунные двери! Я вам это гарантирую.

К детальной разработке спецоперации под кодовым названием «Дефицитный психоз» я приступил во второй половине дня, наглухо закрывшись в своем кабинете.

За длинным столом для совещаний собрался узкий, проверенный в боях круг моего антикризисного штаба: Шевцов, всё фиксирующая в блокнот Лидочка, начальник СБ майор Петрович и прибывший по моему звонку криминальный авторитет Губа со своим хмурым правой рукой — Рябым.

— Значит так, господа акционеры, — жестко заговорил я, раскладывая на сукне стола подробную карту Новосибирска и прижимая края хрустальными пепельницами. — Нам нужно за сутки искусственно создать в городе такой колоссальный ажиотаж, чтобы о нашем «ТехМаше-101» завтра утром взахлеб говорили везде: от высоколобого Академгородка до бандитского Гусинобродского вещевого рынка. Товар должен стать вожделенной легендой еще до того, как ляжет на прилавок.

— И как мы этот информационный шум технично поднимем, Виктор Сергеевич? В газеты объявление за деньги дадим? — деловито спросил Губа, с интересом затягиваясь «Мальборо» и стряхивая пепел. — Мои пацаны могут, конечно, по барыгам на рынках проехаться, слух пустить, жути нагнать с паяльниками.

— Не просто базарный слух, Владимир, и уж точно без советских газет, — усмехнулся я. Прямая реклама в СССР девяносто первого года работала как антиреклама. — Нам нужна грамотная, точечная дезинформационная кампания. Партизанский маркетинг. Завтра рано утром твои самые языкастые парни через мелких фарцовщиков, таксистов и перекупщиков на Гусинобродской «туче» по секрету, страшным шепотом сливают железобетонную «инсайдерскую тайну».

Я подался вперед, оперся кулаками о карту и понизил голос до заговорщицкого, интимного полушепота. Именно так продают самые дорогие корпоративные тайны:

— Текст легенды следующий, запоминайте дословно: «Секретная правительственная партия. На военном „ТехМаше“ в рамках закрытой оборонной конверсии по спецзаказу Обкома собрали элитную лимитированную серию магнитол. Лентопротяжный механизм полностью от японской Sony, электроника — сугубо военная, космическая, с золочеными контактами и платиной. Собирали строго для элитного экспорта в ФРГ за валюту, но из-за каких-то политических санкций партию всего в тысячу штук завернули на таможне и пустили в закрытую продажу для своих партийных. Продавать будут только три дня в фирменном стеклянном павильоне завода. Строго по паспортам и не больше одного аппарата в одни руки, чтобы перекупы не смели!»

Губа, внимательно слушавший эту наглую маркетинговую ложь, вдруг выпучил глаза, а затем от души, громогласно расхохотался, с размаху ударив широкой ладонью по колену:

— Ну ты и акула, директор! Ну ты и жук! Да наши гусинобродские барыги за такую инфу последнюю рубаху в ломбард заложат! На «Гусинке» же половина города спит и видит, как за импортной электроникой гоняется! Если коммерсанты узнают про «японскую лентопротяжку» и «одни руки» — на твой завод обезумевшая толпа с баулами повалит через час! С руками оторвут!

— Именно такого эффекта мы и добиваемся, — спокойно подтвердил я. — Николай Петрович! Твоя задача — отмыть, расконсервировать и открыть наш старый заводской торговый павильон у центральной проходной завтра ровно в девять ноль-ноль утра. Посадить туда трех самых расторопных и стрессоустойчивых кассиров. Прямо на плоскую крышу павильона установите мощные концертные колонки «S-90», которые мы выменяли в Бердске. Запустите фирменную студийную кассету Modern Talking и новый альбом группы «Кино» на полную, предельную мощность нашего усилителя. Чтобы идеальный, чистый звук лупил по ушам за два квартала! Наживка должна звучать сочно.

— А порядок кто держать будет? — озабоченно, по-военному нахмурился майор Петрович, поглаживая кобуру. — Виктор Сергеевич, если реальная толпа с сумасшедшими деньгами повалит — они же нам стеклянную проходную вместе с бетонным забором снесут!

— Железный порядок по внешнему периметру обеспечат крепкие люди Губы, — я многозначительно взглянул на авторитета. — Вова, твои парни встают в жесткое физическое оцепление вместе с ВОХРом. Но запомни главное: никакой бычьей грубости, цепей и мата! Вежливо, культурно, по цепочке. Вы — секьюрити элитного казино, а не вышибалы в пивной. Формируем строгую, контролируемую очередь. Каждому счастливому покупателю на выходе — пробитый кассовый чек, именной талон с голографической печатью завода и железобетонная гарантия на два года. Все должно быть на высшем уровне. Сервис продает не хуже самого товара.

— Сделаем красиво, Виктор Сергеевич! — резво гаркнул Губа, туша сигарету. — Мои пацаны будут стоять ровно, как кремлевский караул! Муха без билета не пролетит!

Мой план сработал с безжалостной, часовой точностью.

Уже к семи часам утра пятницы, за два часа до официального открытия, перед коваными воротами завода «ТехМаш» собралась внушительная, гудящая толпа. Человек шестьсот, не меньше, и люди продолжали прибывать. Вброшенный на рынках слух о «запретной секретной немецко-японской партии для Обкома» с молниеносной скоростью лесного пожара облетел весь город-миллионник.

На просторную бетонную площадку у проходной съезжался специфический, платежеспособный контингент со всех районов: набитые теневыми деньгами цеховики в кожаных куртках, первые легальные кооператоры в «варенках», наглые фарцовщики с пухлыми прессованными пачками купюр в барсетках, ушлые студенты-физики из Академгородка и солидные номенклатурные дяденьки из областных ведомств, стыдливо припарковавшие свои черные «Волги» за углом.

Ровно в девять ноль-ноль утра из гигантских концертных колонок, установленных на крыше стеклянного павильона, в идеальном, кристально чистом качестве с пробирающими до печенок глубокими басами ударил задорный, гипнотический ритм хита You're a Woman группы Bad Boys Blue.

Звук был настолько объемным, сочным, лишенным малейшего фона и мощным, что огромная, искушенная толпа на площади буквально, физически ахнула и подалась вперед. Ни один убогий советский бытовой магнитофон, продававшийся в госмагазинах, и близко не давал такой фантастической акустической картинки на открытом воздухе.

— Матерь божья! — восторженно заорал какой-то усатый, солидный мужик в импортном плаще, яростно расталкивая толпу локтями и пробиваясь к открытому окошку кассы. — Это же чистокровный «японец»! Братцы, вы послушайте, как чисто низы берет! Смотри, как индикаторы лупят! Давай сразу два комплекта, дочка! Наличными, не глядя плачу! Сверху накину!

— Гражданин! Строго по правилам! Не больше одного аппарата в одни руки! — вежливо, но непреклонно, железным блоком останавливал его крепыш из структуры Губы, одетый в строгий импортный спортивный костюм. — Соблюдаем порядок и очередь, уважаемые граждане покупатели! Не давимся! Техники физически хватит не всем, экспортная партия строго лимитирована руководством! Задним не занимать!

Эти сакральные, триггерные для советского человека слова — «техники хватит не всем, больше одного не давать» — подействовали на толпу как канистра высокооктанового бензина, щедро вылитая в тлеющий пионерский костер.

Начался настоящий, неконтролируемый, первобытный дефицитный психоз.

Плотная очередь за «ТехМашем-101» мгновенно вытянулась змеей вдоль всей заводской аллеи на полкилометра, намертво перекрыв движение троллейбусов. Вполне интеллигентные с виду люди судорожно, трясущимися руками пересчитывали пачки красных сторублевок и зеленых пятидесятирублевок, с боем занимали места, ожесточенно записывали номера очереди на потных ладонях химическим карандашом, дрались за место поближе к кассе и наотрез отказывались уходить без заветного тяжелого черного корпуса.

Я молча, скрестив руки на груди, наблюдал за этим феноменальным коммерческим триумфом с высоты приоткрытого окна своего кабинета на втором этаже, неторопливо и с наслаждением потягивая горячий эспрессо.

Рядом со мной, почти вплотную, стояла Лидочка, неверяще, с открытым ртом прижав ладони к раскрасневшимся щекам:

— Виктор Сергеевич… Это же уму непостижимо! Это невероятно! Они же за сумасшедшие деньги — за тысячу двести рублей метут, как горячие пирожки! Без единой скидки и уговоров! В кассе инкассации уже четыре огромных банковских мешка деньгами набито под завязку! Наш главбух Анна Семеновна там от счастья и стресса валидол стаканами пьет!

— Это не магия, Лидочка, это базовые законы психологии дикого рынка, — усмехнулся я, пуская идеальное кольцо дыма к высокому потолку. — Люди в этой стране платят огромные деньги не за железные корпуса, болты и кремниевые транзисторы. Они платят за чистую эмоцию, за социальный престиж и за пьянящее ощущение того, что они оказались умнее и успели выхватить редкую, статусную вещь раньше остальных лохов. Мы продаем им их собственное эго.

В этот момент тяжелые дубовые двери моего кабинета без деликатного стука, с наглой бесцеремонностью распахнулись. На пороге появился высокий, тяжело дышащий мужчина в дорогом болоньевом плаще. С маслянистым, сытым лицом, золотой фиксой и невероятно хищными, бегающими, цепкими глазками профессионального барыги.

Марат по кличке «Белый» — теневой король сибирского аудио-черного рынка и главный оптовый скупщик импортной техники на Гусинобродской «туче». За его широкой спиной скромно, как побитый пес, маячил уже знакомый мне зам по снабжению Шевцов, пропустивший визитера.

— Виктор Сергеевич! Шалом! — с порога елейно, по-восточному запел Марат, мертвой хваткой сжимая в волосатых руках пухлый, тяжелый кожаный дипломат. — Едва живым пробился через вашу сумасшедшую толпу на улице! Это же настоящий дурдом у вас на проходной творится! Золотое дно!

— Добрый день, гражданин фарцовщик, — я даже не подумал подняться из-за стола, одарив незваного визитера ледяным, просвечивающим насквозь взглядом. — Вы, видимо, пришли честно купить магнитофон для личного пользования? Так очередь для всех физических лиц на улице. Конец где-то там, у трамвайной остановки. Вставайте, к вечеру успеете.

— Какая очередь, Виктор Сергеевич, окститесь! Мы же серьезные деловые люди! — Марат нервно, по-хозяйски подскочил к столу, с глухим грохотом опустил тяжелый дипломат на полировку и со звонким щелчком откинул латунные замки. — Я — не уличный покупатель! Я — крупный оптовик! Решаю вопросы быстро! Внутри дипломата — ровно триста тысяч рублей. Идеальным налом, в банковских упаковках! Забираю всю вашу оставшуюся на складе партию прямо сейчас! Оптом! Без всяких касс, налогов, бумажек и этой потной очереди! Ваша личная премия учтена!

В распахнутом дипломате, плотно прижатые друг к другу, ровными, тугими, безупречными банковскими пачками покоились новенькие, хрустящие банкноты с профилями Ленина. Густой, пьянящий запах больших денег ударил в нос.

Шевцов за спиной Марата судорожно, громко сглотнул, умоляюще и жадно посмотрев на меня собачьими глазами. Для советского, пугливого номенклатурного снабженца увидеть триста тысяч рублей живой, неучтенной наличкой в одном кейсе было сродни явлению ангелов. От такого не отказываются.

Я не спеша, с садистской медлительностью затушил сигарету в хрустальной пепельнице. Медленно, плавно встал из-за стола, застегнув пуговицу пиджака.

— Триста тысяч налом — это красиво, Марат. Солидно, — спокойно, без тени эмоций произнес я. — Только вот оптовая, специальная цена на нашу экспортную технику для таких ушлых дельцов, как ты, будет не тысяча двести рублей.

— А сколько, дарагой?! Тысячу сто? За опт и нал скидку дают! — вылупил глаза «Белый», радостно предвкушая наживу.

— Тысяча четыреста, — чеканя каждый слог, отрезал я. — И продам я тебе не всю оставшуюся партию, а ровно двести штук. Ни коробкой больше.

Марат аж поперхнулся воздухом, его лицо пошло красными пятнами возмущения:

— Тысяча четыреста?! Да ты совсем с ума сошел, директор! Берега попутал?! У вас розничная цена на улице для лохов — тысяча двести! А ты оптовику с живыми деньгами наценку в двести рублей делаешь?! Где логика?! Это же форменный грабеж!

— Именно грабеж, — я жестко подался вперед, нависая над спекулянтом своей мощной, подавляющей фигурой. Логика хищника была простой. — Потому что ты, Марат, сегодня же вечером погрузишь эти двести аппаратов в свои фуры и повезешь их в богатый нефтью Томск, Омск и Красноярск. И будешь спокойно, не напрягаясь, продавать их там на своих прикормленных «тучах» не по тысяче четыреста. Ты будешь толкать их по две с половиной, а то и по три тысячи рублей за штуку, выдавая за дефицитный японский импорт. Я прав? Я знаю твою маржинальность до копейки.

Марат замялся, судорожно сглотнул и невольно отступил на шаг. Мое абсолютно точное, инсайдерское знание его теневой экономики и ценообразования поразило его в самое сердце. Он понял, что его раскусили.

— И если ты хочешь без рисков заработать свои чистые пятьсот рублей сверхприбыли на каждом комплекте, — продолжал я с холодной, озорной ухмылкой, — ты без писка заплатишь государственному заводу мою цену. А взамен — ты получишь от меня официальную дилерскую франшизу от «ТехМаша», бесперебойные приоритетные поставки и личную силовую «крышу» от структуры Губы на всех трассах. Выбирай прямо сейчас, время пошло: либо ты работаешь с нами по нашим правилам и становишься легальным миллионером, либо твои барыги на всех «тучах» Сибири закроются Губой за один день из-за отсутствия ликвидного товара.

Марат судорожно вытер испарину со лба рукавом плаща. В его спекулятивных, изворотливых мозгах шла лихорадочная работа калькулятора. Он отчетливо понимал: перед ним сидит не лоховатый, забитый «красный директор», которого можно легко купить за взятку в конверте. Перед ним сидит акула совершенно новой, страшной породы, которая видит все его черные логистические схемы насквозь и жестко диктует правила.

— Двести штук… по четырнадцать сот… — глухо пробормотал «Белый», кусая губы. — Черт с тобой, Крылов! Ты не директор госпредприятия, ты чистый, породистый разбойник с большой дороги в дорогом костюме! По рукам! Давай товар!

Он резко, обреченно протянул мне потную руку. Я брезгливо, но крепко пожал его ладонь:

— Запомни раз и навсегда, Марат. На «ТехМаше» разбойников нет. Разбойники в лесу сидят. На «ТехМаше» есть жесткий, эффективный коммерческий расчет. Николай Петрович! Оформи этому господину передачу техники со склада. Наличность из дипломата — немедленно в главную кассу завода под роспись.

К пяти часам вечера сумасшедшей субботы розничная продажа первой партии стереокомплексов «ТехМаш-101» была полностью, до последней коробки завершена.

Все тысяча комплектов были подчистую раскуплены. Фирменный стеклянный павильон у проходной закрыл свои жалюзи под тяжкие, разочарованные вздохи тех сотен людей, кому банально не досталось техники. Но я лично вышел на мраморное крыльцо с мегафоном и официально объявил, что следующая, улучшенная партия в две тысячи штук поступит в свободную продажу ровно через две недели. Толпа встретила эту новость обнадеживающим, радостным гулом и клятвенным обещанием вернуться. Ажиотаж на рынке был закреплен намертво.

А в бронированном кассовом зале завода в это время кипела лихорадочная работа, больше напоминавшая концовку сказки про несметные сокровища Али-Бабы.

Главбух Анна Семеновна Громова вместе с тремя измученными кассирами сидела за огромным сдвинутым столом, в прямом смысле слова погребенная под горами наличных денег. Инкассаторские мешки с красными червонцами, зелеными пятидесятирублевками и желтыми сторублевками заполняли весь сейфовый отсек до самого потолка. Густой запах бумаги кружил голову.

— Виктор Сергеевич… — Громова подняла на меня красные от усталости глаза, в которых блестели слезы абсолютного, неверящего счастья. — Мы пересчитали всё дважды на машинках… Один миллион четыреста восемьдесят тысяч рублей наличными! Чистой выручки за один день! И это без учета бартера!

В кассовом зале наступила звенящая, святая тишина.

Потапов, Штейн, Шевцов и даже повидавший виды майор Петрович смотрели на эти гигантские горы денег с немым, первобытным трепетом. В июне 1991 года законно получить полтора миллиона рублей живыми, неучтенными Госпланом наличными деньгами на счет задыхающегося советского завода было абсолютным, фантастическим рекордом! Это была финансовая ядерная бомба.

— Ну что, коллеги, — я неторопливо обошел стол, с теплой, гордой улыбкой глядя на свою шокированную команду. — Завод «ТехМаш» больше не бедный, вечно просящий родственник с протянутой рукой. Мы — самодостаточны. У нас теперь есть реальные, свои деньги на закупку сырья по любым ценам, на двойные зарплаты рабочим, на новое импортное оборудование для КБ и на агрессивное развитие.

Я резко повернулся к смущенному профессору Штейну:

— Аркадий Лазаревич! Премия вашему конструкторскому отделу за прорыв — пятьдесят тысяч рублей налом. Распределите сами по справедливости. А лично вам — ключи от новенького, экспортного «ВАЗ-2107» вне всякой очереди! Стоит у подъезда!

Штейн ахнул, побледнел и едва не осел на стул, прижимая дрожащие руки к груди:

— Виктор Сергеевич… Да вы что такое говорите… Я же простой ученый, теоретик, мне машина… Господи Боже мой, спасибо вам огромное! Я же двадцать лет в очереди на «Москвич» стоял!

— Семен Игоревич! — я жестко взглянул на оторопевшего главного инженера. — Завтра же вывесить приказ: всем рабочим сборочного и прессового цехов, участвовавшим в серии — двойной оклад за этот месяц из премиального фонда! И три экспортные «семерки» передать на распределительный аукцион для бригад в следующую пятницу, как я и обещал! Слово директора — закон.

— Есть, Виктор Сергеевич! Будет исполнено! — по-армейски гаркнул Потапов, не стесняясь вытирая слезу с небритой щеки. — Да мужики за вас теперь в огонь и в воду пойдут! Вы им веру в себя вернули!

Теплый вечер субботы тяжелым бархатом опускался на засыпающий, уставший от суеты Новосибирск.

В моем тихом кабинете, освещенном лишь мягким светом настольной лампы, пахло изысканными духами Climat, свежими бордовыми розами и дорогим французским коньяком. В гостевом кресле за столом расслабленно восседала Главный инспектор Обкома Елена Станиславовна Романова. На ней было элегантное, идеально сидящее шелковое платье глубокого темно-василькового цвета, которое потрясающе подчеркивало безупречную линию ее шеи, стройные ноги и строгую, породистую женственную грацию.

В тонких пальцах Романова изящно держала пузатый хрустальный бокал с коньяком, с невольной, теплой и восхищенной улыбкой наблюдая за тем, как я уверенно подписываю последние финансовые ведомости на премии.

— Вы сегодня заставили весь город-миллионник говорить только о себе, Виктор, — тихо, с нескрываемым уважением произнесла Елена, делая маленький глоток. — В высоких кабинетах Обкома только и обсуждают ваш феноменальный «аудио-психоз». Первый секретарь сегодня утром лично звонил Голощапову из Горисполкома, обматерил его и велел навсегда закрыть рот по поводу ваших «спекулятивных» розничных цен. Вы за один день стали абсолютно неприкосновенным в этом регионе.

— Неприкосновенных в нашей суровой жизни нет и не бывает, Елена. Даже в политбюро, — я отложил ручку Parker, медленно поднялся из-за стола, подошел к ней и плавно, по-хозяйски опустился на край кожаного подлокотника ее кресла. — Есть только те, кто умеет на шаг опережать события и управлять хаосом.

Я посмотрел сверху вниз в ее глубокие, мерцающие в полумраке серо-зеленые глаза. В них больше не было ни капли холодного металла безжалостного партийного ревизора — там светилась лишь глубокая, чувственная отдача красивой женщины, наконец-то встретившей настоящего, сильного Мужчину, способного брать на себя ответственность.

— Вы заработали полтора миллиона наличными всего за два дня. Вы доказали всем свою силу, — очень тихо, почти интимно шепнула Елена, наклоняясь ближе ко мне. — И что мы будем делать теперь?

— А теперь мы хладнокровно готовимся к нашему главному, генеральному сражению, — я мягко, но властно накрыл ее прохладную ладонь своей сильной, теплой кистью, переплетая пальцы. — В конце лета Союз неотвратимо рухнет. Я это знаю точно. Начнется великая, кровавая приватизация и разграбление. Жадные столичные дельцы, банкиры и мошенники всех мастей стервятниками побегут скупать сибирские заводы-гиганты за бесценок, за безналичные бумажки и ваучеры. Но мой «ТехМаш» мы им не отдадим. Мы выкупим его сами. С потрохами. До последнего ржавого гвоздя в заборе. Он будет принадлежать нам.

Елена посмотрела на меня снизу вверх с легким, завлекающим и восхищенным прищуром:

— Вы абсолютный безумец, Виктор Крылов. Красивый, расчетливый и очень опасный безумец.

— Я просто человек из будущего, который строит свою собственную, независимую империю, Елена. И я предлагаю вам разделить ее со мной, — ответил я.

И, не давая ей шанса на возражения, плавно склонился и коснулся ее губ долгим, глубоким, уверенным и абсолютно победным поцелуем. Она ответила мне со всей страстью женщины, уставшей быть «железной леди».

За темным окном загорались первые, яркие летние звезды. Огромный индустриальный комплекс завода «ТехМаш» спал тихим, уверенным сном сытого зверя.

Первый миллион наличными был взят с боем. И это была только разминка перед настоящей Большой Игрой.

Глава 9

Глава 9. Приватизационный пасьянс и радиационный блеф

Август девяносто первого года навалился на Новосибирск сухим, изнуряющим, звенящим зноем. Серый асфальт на Красном проспекте плавился к полудню, превращаясь в липкую черную нугу под шинами троллейбусов, но на закрытой территории завода «ТехМаш» этот зной воспринимался совершенно иначе. Здесь кипела яростная, созидательная жизнь: воздух пах раскаленным металлом, горячим бакелитовым лаком, озоном и тем особым, пьянящим ароматом реального коммерческого успеха, который невозможно спутать ни с чем другим.

Завод, еще три месяца назад стоявший на коленях в преддверии бунта, теперь работал как сложнейший, идеально отлаженный швейцарский хронометр. С переоборудованного конвейера ежедневно сходили сотни премиальных стереокомплексов «ТехМаш-101». Они сметались дилерами еще на стадии отгрузки. Из закрытого ОКБ профессора Штейна на ходовые испытания передавали уже новые, прорывные образцы — портативные всеволновые радиоприемники и сверхнадежные импульсные блоки питания для промышленных станков с ЧПУ. Живая, неучтенная Госпланом наличность лилась в бронированную заводскую кассу полноводной рекой, а картотека долгов перед Госбанком была высокомерно вычищена до последней копейки. Моя корпоративная империя накачивала мышечную массу.

Я сидел в своем прохладном кабинете у настежь распахнутого окна, с глубоким удовлетворением вытягивая из сигареты «Кэмел» сизый дымок. На мне была белоснежная, сшитая на заказ итальянская сорочка с расстегнутым воротом и по-рабочему засученными рукавами.

— Виктор Сергеевич! — Лидочка неслышной тенью скользнула в кабинет, бережно держа на мельхиоровом подносе запотевший хрустальный стакан с ледяным нарзаном и ломтиком лимона. — Там из Москвы… Телеграмма по линии правительственной ВЧ-связи с грифом «Срочно. Вручить лично». Из союзного Министерства электротехнической промышленности и Фонда имущества РСФСР.

— Давай сюда, милая, — усмехнулся я, принимая стакан. — Посмотрим, какие нежные приветы шлет нам агонизирующая столица перед большим политическим штормом.

Я развернул бланк и быстро, по диагонали пробежал глазами по тексту на желтоватой бумажной ленте.

Сухой, наглый, рубящий с плеча бюрократический язык хищников: «В рамках экстренной подготовки к пилотной приватизации государственного имущества на завод „ТехМаш“ направляется полномочная спецкомиссия Фонда имущества и межотраслевого концерна „РосЭлектро“. Председатель комиссии — Казанцев И. С. Цель: проведение внеплановой оценки ликвидных активов, изъятие учредительной документации и реорганизация структуры управления предприятием».

— Приватизация… — тихо хмыкнул я, небрежно отправляя телеграмму в пепельницу. — Вот они и проснулись. Столичные стервятники почувствовали запах свежих денег и большой крови.

В моей прошлой корпоративной жизни в две тысячи двадцатых годах эти топорные, наглые схемы назывались «рейдерским поглощением первой волны». В августе девяносто первого года, когда великий Союз доживал свои последние недели, ушлые московские дельцы из бывших комсомольских вожаков, чекистов и чиновников министерств как саранча мотались по регионам, за бесценок скупая или переоформляя под себя самые лакомые промышленные гиганты. Они цинично пользовались абсолютной правовой безграмотностью региональных «красных директоров», давили их авторитетом министерских корочек с гербовыми печатями и вычищали оборотные фонды заводов досуха, оставляя рабочим лишь долги, голод и голые бетонные стены.

Но на «ТехМаше» этих господ ждал очень, очень горячий сюрприз. Смертельный для их психики.

— Виктор Сергеевич! — в тяжелую дубовую дверь без стука буквально ввалился запыхавшийся зам по снабжению Шевцов. Лицо у бывшего расхитителя социалистической собственности было бледным как полотно, а плешивая голова отчаянно блестела от липкого пота. — Они у центральных ворот! На двух черных «ГАЗ-3102» с московскими спецномерами! Майор Петрович со своими бойцами их пока на шлагбауме задерживает, а они там орлом кричат, министерскими удостоверениями машут, грозятся ОМОН вызвать и всех нас пересажать! Говорят, они новые хозяева!

— Пусть зайдут, Николай Петрович, не надо обострять на проходной, — абсолютно спокойно, без капли суеты ответил я, вставая из-за стола и неторопливо натягивая темно-графитовый финский пиджак. — Высоких столичных гостей надо встречать с полагающимся почтением. Лидочка, экстренно вызови ко мне главного инженера Потапова, профессора Штейна и майора Петровича. Время играть в очень крупную покерную партию. Карты на стол.

Спустя три минуты двойные двери моего кабинета распахнулись с холеным, барским, пинковым треском.

На пороге стоял мужчина лет тридцати пяти. Вылизанный до тошноты, с идеальной салонной гелевой укладкой, в легком импортном светло-бежевом костюме от Hugo Boss, от которого на три метра агрессивно разило свежим французским парфюмом Fahrenheit. В руках московский визитер по-хозяйски держал тонкий дипломат-атташе из крокодиловой кожи, а на левом запястье вызывающе поблескивали золотые швейцарские Longines.

Игнат Святославович Казанцев. Эталонный, чистокровный представитель новой московской «золотой поросли» — бывший инструктор ЦК ВЛКСМ, вовремя и грамотно перескочивший в непрозрачные структуры окологосударственных приватизационных фондов. Стервятник в шелках.

За его спиной монолитом маячили двое юристов с откормленными, сытыми лицами в строгих тройках и хмурый, плотный мужчина в кожаном плаще с тяжелым, бычьим затылком борца — явно силовое прикрытие из столичных «авторитетных» кругов. Рэкет в законе.

— Ну и духота у вас в Сибири, дышать нечем, — вместо приветствия вальяжно протянул Казанцев, даже не думая снимать темные очки Ray-Ban и оглядывая мой кабинет с брезгливой, барской ухмылкой патриция, приехавшего в варварскую провинцию. — И проходная какая-то дикая. Какой-то местный Рэмбо с автоматом спецпропуска требует. Вы что тут, директор Крылов, совсем в тайге от цивилизации отстали? В суверенный удел играете? Забыли, кто в стране настоящий хозяин?

Я даже не подумал подняться из глубокого кресла. Лишь медленно, со скрипом кожи откинулся на спинку, ритмично крутя в пальцах зажигалку и рассматривая гостя с тем же холодным, аналитическим интересом, с каким энтомолог рассматривает редкого, но уже мертвого подопытного жука.

— В этой стране, уважаемый Игнат Святославович, настоящий хозяин тот, у кого цеха перевыполняют план, а рабочие день в день получают зарплату живыми деньгами, — ровным, бархатным баритоном, от которого по спине должен был пробежать арктический холодок, произнес я. — А вот те пассажиры, кто приезжает без приглашения, качает права и с порога хамит моей охране на проходной, обычно уезжают обратным вечерним рейсом. В багажном отделении. В деревянной таре. Снимайте очки, комсомолец. Вы в помещении, перед генеральным директором стоите.

Казанцев на долю секунды замер. Сбой шаблона. Его отработанный, беспроигрышный столичный сценарий, в котором провинциальные пугливые директора должны были суетиться, краснеть и заискивающе заглядывать в рот московскому начальству, с грохотом рухнул в первую же секунду. Он медленно, нехотя стянул очки, обнажив холодные, водянистые и невероятно надменные, пустые глаза карьериста.

— А вы наглец, Крылов. Борзый, — Казанцев вальяжно, без спроса опустился в гостевое кресло напротив, с глухим хлопком опустив крокодиловый дипломат на полировку моего стола. — Мне в министерстве намекали, что вы тут устраиваете экономическое самоуправство и играете в капиталиста, но я не думал, что болезнь зашла так далеко.

— Ближе к делу, Казанцев. У меня время — деньги, — жестко перебил я его, без тени пиетета, глядя прямо в глаза. — Через двадцать минут у меня плановое совещание по биржевой отгрузке продукции. Читать лекции о субординации будете своим секретаршам в Москве. С чем пожаловали?

Московский гость хищно прищурился, звонко щелкнул замками дипломата и достал пухлую, скрепленную синими гербовыми печатями и красными лентами папку:

— Отгрузку вашей кустарной продукции можете смело сворачивать, Крылов. Лавочка закрывается. Согласно экстренному решению Президиума Фонда имущества РСФСР и официальной директиве Министерства, завод «ТехМаш» с сегодняшнего дня включается в пилотную программу ускоренной приватизации. Создается акционерное общество закрытого типа «РосЭлектро-ТехМаш». Ровно восемьдесят процентов голосующих акций уходит в управление нашему профильному московскому холдингу.

Он сделал театральную паузу, наслаждаясь властью.

— А вы лично, гражданин Крылов, за самоуправство немедленно снимаетесь с должности генерального директора и переводитесь на позицию исполняющего обязанности главного инженера по технологической части. Без права подписи. Ключи от сейфа, печати и чековые книжки передадите моим аудиторам прямо сейчас.

Юристы за его спиной синхронно, победно переглянулись, вытягивая подбородки. Классический рейдерский захват.

— Вот как? Захватывающе, — с легким, откровенно озорным прищуром протянул я, подаваясь вперед. — Значит, восемьдесят процентов ликвидных акций — вашему мутному фонду-однодневке за красивые глаза? А заводу и трем тысячам рабочих что в этой схеме достается?

— А рабочим — почетное право безвозмездно трудиться на благо обновления великой России. Ну и именные приватизационные чеки, когда правительство их наконец напечатает, — цинично хохотнул Казанцев. — Скажите мне спасибо, Крылов, что мы вас с вашей наглостью вообще на заводе оставляем, а не в прокуратуру сдаем. С вашими-то серыми бартерными схемами и неучтенной наличкой в кассе вы давно на расстрельную статью ОБХСС заработали. Так что давайте без истерик: берите ручку, подписывайте передаточный акт активов, сдавайте печати, и мы немедленно начнем полную инвентаризацию складов. И да, те экспортные «Жигули», что у вас на площади стоят, с этой минуты арестованы до выяснения обстоятельств.

Я улыбнулся. Широко, искренне, с тем самым пугающим, дьявольским обаянием, от которого у самых матерых корпоративных волков в моей прошлой жизни начинали нервно чесаться затылки и холодеть спины.

— Понимаю вашу спешку… Форсированная приватизация, контрольные пакеты, московский холдинг… Дело, безусловно, масштабное и благородное, — мягко начал я. — Но скажите мне честно, Игнат Святославович, как профессионал профессионалу: а вы перед тем, как фрахтовать спецрейс в Новосибирск и красиво рисовать себе на коленке восемьдесят процентов активов, с техническим паспортом и скрытым балансом нашего завода вообще ознакомились? Или только на циферки прибыли в отчетах облизывались?

— А чего мне с ним знакомиться? — надменно фыркнул Казанцев, откидываясь в кресле. — Классический советский оборонный гигант. Здания, цеха, станочный парк, оборотные средства, гигантская земля в черте города. Мы все это дистанционно оценили в пятьдесят миллионов рублей по остаточной стоимости. Берем оптом.

— В пятьдесят миллионов? — я тихо, со вкусом расхохотался, издевательски утирая платком мнимую слезу. — Боже мой, какие трогательные, девственно чистые московские фантазии! Николай Петрович!

Шевцов, боязливо и потно ждавший у приоткрытой двери, резво, как ужаленный, подскочил к моему столу.

— Слушаю, Виктор Сергеевич!

— Принеси-ка нашему наивному столичному инвестору папку из сейфа. Ту самую. «Спецучет Объекта № 4». Пора снять розовые очки и заглянуть в реальное, радиоактивное нутро нашего предприятия.

Спустя ровно две минуты на стол перед опешившим Казанцевым с глухим стуком легла пухлая, затертая на углах папка из плотного, пожелтевшего от времени серого картона. На ней красовался грозный, тяжелый сургучный штемпель, суровая шнуровка и перечеркивающая диагональная красная полоса: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. Особый технологический риск. Минсредмаш СССР. Хранить вечно».

— Это что еще за пыльная макулатура? При чем тут секретность? — брезгливо нахмурился московский рейдер, не решаясь дотронуться до папки.

— Это не макулатура, Игнат Святославович. Это ваш финансовый приговор, — я резко подался вперед, тяжело опираясь локтями о стол и понизив голос до заговорщицкого, леденящего кровь полушепота. — Это — официальное закрытое экспертное заключение Военно-промышленной комиссии и Министерства среднего машиностроения СССР от тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года. Вы ведь, когда свой бумажный холдинг в Москве регистрировали, не учли один маленький, но фатальный нюанс. В пятидесятые годы наш «ТехМаш» был не просто заводом трансформаторов. Он был закрытой, номерной испытательной базой.

— Испытательной базой чего? — Казанцев напрягся.

— Базой для секретных ресурсных испытаний радиоактивных изоляционных материалов для первых советских атомных подводных лодок. Проект «Тайфун». Слышали? — жестко, чеканя слова, выложил я свой козырь.

Казанцев замер как статуя. Его водянистые, надменные глазки мгновенно сузились, щеки дрогнули, а сытые юристы за спиной неуверенно переглянулись с невольным, липким напряжением. В воздухе отчетливо запахло страхом.

— Каких еще… радиационных материалов?.. — неуверенно пробормотал столичный гость, его голос дал петуха.

— Самых что ни на есть жестко фонящих, Игнат Святославович. Оружейных, изотопных, — с глубоким, трагическим огорчением выдохнул я. — Весь четвертый и шестой цеха завода стоят прямо, в десяти метрах над гигантским подпольным бетонным могильником высокоактивных жидких отходов Бериллиево-Ториевой группы. В пятьдесят седьмом году там, на нижнем горизонте, произошла закрытая микроавария. Могильник наглухо замуровали в свинцово-бетонный саркофаг на глубине двадцати метров. По всем советским нормам радиационной безопасности весь наш завод должен был подлежать полной дезактивации, сносу и заливке бетоном еще в восемьдесят пятом году!

— Что за антинаучный бред вы несете?! Какая радиация?! — истерично вскочил один из московских юристов, брызгая слюной и хватаясь за галстук. — Завод же работает на полную мощность! Тут тысячи людей по территории ходят! Мы сами видели!

— Работает исключительно потому, что мы на свой страх и риск, по ночам, каждые три месяца проводим экстренную локальную откачку тяжелого радиоактивного конденсата из подземных бункеров в отстойники! Иначе весь район вымрет! — убедительно, с пафосом настоящего, обреченного драматурга отрезал я, хлопнув ладонью по секретной папке. — На скрытом балансе завода мертвым, токсичным грузом висит колоссальный экологический долг перед Министерством обороны — тридцать пять миллионов полновесных рублей на утилизацию! И плюс недавнее закрытое решение Областного суда по будущей компенсации лучевых рисков рабочим — еще двадцать миллионов живыми деньгами!

Казанцев бледнел прямо на глазах, приобретая оттенок старого пергамента. В августе девяносто первого года, на свежей памяти трагедии Чернобыля, тема лучевой болезни и скрытых радиоактивных могильников была для населения и бизнеса абсолютным, первобытным, парализующим кошмаром. Попасть при приватизации на объект с таким экологическим обременением на пятьдесят пять миллионов рублей означало для новоиспеченного акционерного общества не просто мгновенное финансовое банкротство. Это означало верную тюрьму, расследование КГБ об экоциде и громкий международный скандал.

— Вы… вы все врете, Крылов! Это наглый блеф! — прохрипел Казанцев, но холеные пальцы его, судорожно сжимавшие ручку крокодилового дипломата, заметно, предательски задрожали. — Вы специально на ходу этот дешевый провинциальный спектакль разыгрываете, чтобы не отдавать активы! Я не идиот!

— Вру?! Блефую?! — я предельно искренне, картинно возмутился, резко вставая из-за стола и раскидывая руки. — Игнат Святославович, да вы что! Да я счастьем лучусь, я Богу молюсь, что вы наконец-то приехали! Мы со всем трудовым коллективом уже полгода мечтаем легально спихнуть этот светящийся в темноте, смертельно опасный клоповник на баланс вашему богатому московскому холдингу! Берите! Забирайте все восемьдесят процентов прямо сейчас! И даже сто! Вместе со всеми многомиллионными долгами по дезактивации стронция, уголовной ответственностью и необходимостью срочного выселения трех близлежащих жилых кварталов из зоны поражения за ваш счет!

Я размахнулся и с силой, через весь полированный стол, агрессивно подвинул к нему его же рейдерский передаточный акт:

— Подписывайте, Казанцев! Подписывайте эту бумагу, ставьте печать немедленно! А я с чистой, незамутненной совестью умываю руки, сдаю вам ключи, увольняюсь и уезжаю жить в Сочи! Я устал светиться в темноте! Ручка у вас есть!

Московский рейдер застыл с совершенно стеклянными, парализованными глазами, вжавшись в кресло. Передаточный акт на пятьдесят миллионов прибыли, который он еще пять минут назад так сладострастно пытался мне высокомерно всучить, теперь казался ему листом раскаленного плутония. Билетом на эшафот. Юристы за его спиной вжались в стену.

— Я… я как председатель комиссии должен лично, визуально осмотреть четвертый цех и подземные коммуникации, — выдавил из себя Казанцев пересохшими губами, пытаясь вернуть себе хотя бы жалкие остатки твердости перед свитой. — С независимой инспекцией! И с нашими армейскими дозиметрами! Если вы врете...

— Да с превеликим, огромным удовольствием! Хоть сейчас! — с чарующей, пугающей улыбкой маньяка выкрикнул я. И обернулся к двери: — Семен Игоревич! Срочно вызывай из лаборатории профессора Штейна! Пусть берет комплект тяжелых свинцовых фартуков, защитные костюмы ОЗК и армейские радиометры! Выдайте москвичам бахилы! Ведем наших дорогих столичных гостей на экскурсию в фонящий подземный бункер номер два! Прямо к саркофагу!

Специальная психологическая операция под моим кодовым названием «Радиационный спектакль», филигранно подготовленная мной и главным инженером всего за три часа до приезда москвичей, развернулась в глубоких, сырых подвалах старого Седьмого цеха с поистине голливудским размахом.

В свое время, в параноидальные пятидесятые годы Холодной войны, под цехами «ТехМаша» действительно были выстроены гигантские, глубокие железобетонные бомбоубежища на случай ядерного удара. Никакой радиации, бериллия или отходов там, разумеется, не было и в помине — обычные, заброшенные, сырые бетонные катакомбы с массивными ржавыми гермодверями, капающей с потолка водой и сгнившими деревянными стеллажами для сухпайков.

Но сегодня вечером эти катакомбы выглядели как идеальные, жуткие декорации к фильмам о чернобыльском апокалипсисе. Мы постарались на славу.

Профессор Штейн, наглухо запакованный в тяжелый, душный желтый прорезиненный костюм химической защиты «ОЗК» и натянувший уродливый армейский противогаз с длинным гофрированным хоботом, суетливо копошился у массивных, облезлых стальных дверей бункера. В толстых резиновых перчатках ученый бережно, как гранату, держал тяжелый армейский геологоразведочный радиометр ДП-5В с длинной штангой.

Рядом с ним, замерев как инопланетяне, стояли двое дюжих заводских парней из ВОХРа в таких же зловещих костюмах химзащиты, напряженно держа наготове длинные дозиметрические щупы и ломы.

Когда мы медленно, гуськом спустились по склизкой, влажной бетонной лестнице в темный подвал — я в своем дорогом финском пиджаке, с невозмутимым видом смертника, а Казанцев со своими потеющими юристами, испуганно жавшись к стенам и судорожно прижимая к носам надушенные французским одеколоном платки, — атмосфера внизу царила более чем гнетущая и убедительная. Пахло озоном, плесенью и страхом.

В кромешной глубине затопленного коридора зловеще мигали тусклые красные аварийные лампы в металлических сетках. Со сводчатых потолков с гулким эхом капала ледяная вода, а из мрачных глубин замурованного бункера доносился тяжелый, утробный, вибрирующий гул старых вентиляционных установок, похожий на дыхание монстра.

— Аркадий Лазаревич! — громко, раскатисто позвал я, остановившись в десяти метрах от дверей. — Доложите обстановку! Как там у нас сегодня с гамма-фоном на нижнем, зараженном горизонте?! Откачка идет?!

Штейн резко развернулся. Сквозь запотевшие, мутные круглые стекла противогаза его искаженный взгляд казался взглядом абсолютно безумного, обреченного ученого из зоны отчуждения. Профессор дрожащей рукой щелкнул тугим тумблером на пульте радиометра.

Встроенный динамик военного прибора мгновенно, без задержки зашелся бешеным, непрерывным, оглушительным, режущим слух треском:

«ТР-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р!»

Длинная черная стрелка на желтом циферблате дозиметра судорожно, с ударом забилась в крайнем правом, красном секторе шкалы, уходя за все мыслимые и немыслимые пределы смертельной опасности!

(На самом деле, наш гениальный радиофизик Штейн за час до этого просто впаял внутрь корпуса старого советского радиометра крошечный высокочастотный генератор от нашего стереокомплекса, который при незаметном нажатии потайной микрокнопки на ручке-штанге выдавал идеальный, стопроцентно достоверный акустический треск зашкаливающего ионизирующего излучения).

— Виктор Сергеевич! Опасность! — истошно, панически заголосил Штейн искаженным, металлическим голосом через мембрану противогаза, отчаянно махая свободной рукой. — Назад! Назад все, ради Бога! На четвертом горизонте зафиксирован тепловой пробой свинцовой рубашки бериллиевого контейнера! Саркофаг дал трещину! Вентиляция не справляется с выбросом изотопов! Фон превышен в триста раз от смертельной нормы! Без тяжелых свинцовых фартуков находиться здесь больше минуты смертельно опасно для репродуктивной функции! Доза облучения!

Один из холеных московских юристов тоненько, по-бабьи пискнул, в животном ужасе роняя свою дорогую кожаную папку с доверенностями прямо в грязную лужу, и резво попятился назад, расталкивая коллег.

Бык-телохранитель Казанцева, услышав пулеметный, смертоносный треск радиометра и слова про репродуктивную функцию, первым не выдержал психической атаки. Законы улицы здесь не работали. Он резко развернулся и с низкого старта рванул по скользкой бетонной лестнице наверх с такой феноменальной скоростью, словно за ним гнался лично сатана с вилами. Жизнь была дороже любых московских гонораров.

— Это… это что за чертовщина?! — бледный как гипсовая маска Казанцев с перекошенным лицом отскочил к мокрой стене, с непередаваемым ужасом гипнотизируя визжащий прибор в руках Штейна. — Вы что, совсем с ума сошли?! Вы самоубийцы?! Почему у вас люди наверху без защиты ходят?! Вы нас убить решили?!

— Так привыкли уже за долгие годы, Игнат Святославович! Мутанты мы! — я максимально сочувственно, с легкой долей обреченности улыбнулся. Сделал шаг к трясущемуся рейдеру и дружески, крепко хлопнул его ладонью по светло-бежевому плечу пиджака Hugo Boss. От моего прикосновения Казанцев шарахнулся, как от прокаженного. — Мы тут, в Сибири, народ суровый, закаленный! Нам эти триста микрорентген в час — как стакан парного молока перед сном! Притерпелись! Вы не бойтесь, радиация не кусается, она невидимая! Подходите ближе к гермодвери! Посмотрите в глазок своими глазами на замурованный контейнер! Там красиво светится синим! Вам же акт инвентаризации подписывать!

— Пошел ты к черту, больной ублюдок Крылов! — дико, срывая голос закричал Казанцев, судорожно вытирая платком холодный липкий пот с побелевшего лица. — Вы тут все конченые психопаты! Вы тут все ходячие смертники! В гробу я видел ваши акции! Ноги моей здесь больше не будет!

— Да куда же вы так торопитесь, Игнат Святославович?! Постойте! — издевательски, сокрушенно кричал я ему в спину, с трудом сдерживая смех, пока столичный рейдер и его перепуганные юристы, ломая дорогие итальянские каблуки, падая и давя друг друга в узком бетонном проходе, в дикой панике неслись по крутой лестнице наверх, к дневному свету. — А как же ваши законные восемьдесят процентов акций?! А как же программа ускоренной приватизации и московский холдинг?! Вернитесь, инвестор! Активы заберите, ради Бога! Документы в луже забыли!

Ответом мне был только панический, удаляющийся топот сбивающихся ног, сдавленные маты и глухой, тяжелый грохот наглухо захлопнувшейся далеко наверху спасительной металлической двери. Они бежали, бросив дипломаты, как крысы с тонущего корабля.

В полутемном подвале наступила благословенная тишина, нарушаемая лишь мерным, успокаивающим капаньем воды с потолка.

Профессор Штейн, кряхтя, аккуратно стянул с головы удушливый резиновый противогаз, вытер взмокший лысый лоб рукавом и со щелчком выключил визжащий генератор на радиометре. Из-за ржавой гермодвери соседнего отсека, где они прятались, с хохотом выскочили Потапов и Катя, вытирая слезы от с трудом удержанного приступа гомерического смеха.

— Виктор Сергеевич… — прохрипел Штейн, тяжело сгибаясь пополам, переводя дыхание и снимая резиновые перчатки. — Ой, не могу… Они же так от нас бежали… Они так летели, сверкая пятками, что один из этих франтов-юристов итальянскую туфлю в луже оставил! Вон валяется!

— Виртуозная, гениальная актерская работа, Аркадий Лазаревич! Станиславский бы аплодировал стоя! — я искренне, до слез расхохотался, крепко пожимая ученым руки и хлопая их по резиновым плечам химзащиты. — Эту эпичную сцену нужно золотыми буквами в фонд комедий советского кинематографа записывать! Оскар за спецэффекты — ваш!

Спустя десять минут, умывшись и поправив галстук, я поднялся обратно в свой залитый солнцем кабинет.

Из панорамного окна открывался поистине замечательный, умиротворяющий вид на заводскую площадь. Две черные министерские «Волги» на бешеной скорости, с визгом и свистом жженой резины вылетали через распахнутые центральные ворота «ТехМаша», даже не притормаживая перед опущенным шлагбаумом. Казанцев и его рейдерская команда уносили ноги из Новосибирска, сгорая от панического радиоактивного ужаса и мечтая навсегда выжечь из памяти само название нашего завода.

В кабинете меня уже ждала сияющая Лидочка и прибывший по моему вызову майор Петрович, который глупо и довольно улыбался в усы.

— Виктор Сергеевич! Шеф! — секретарша победно, ослепительно сияла, сжимая блокнот. — Московские машины прямой наводкой на трассу, на аэропорт Толмачево рванули! Петрович по рации перехватил доклад ГАИ. Этот Казанцев прямо из будки у проходной в свое министерство в Москву по межгороду звонил, аж заикался от страха! Орал матом в трубку, что сибирский «ТехМаш» — это смертельная радиоактивная помойка, Чернобыль номер два, и категорически потребовал немедленно, сегодня же вычеркнуть завод из всех приватизационных списков Фонда имущества! Открестился от нас!

— Отлично. Просто безупречно, — я с облегчением опустился в свое мягкое кресло, достал сигарету и сладко, глубоко затянулся, расслабляя мышцы. — Первый, самый опасный этап отражения наглого столичного налета прошел с нашим абсолютным триумфом. Московские бандиты и кабинетные рейдеры банально испугались собственной тени. Интеллект всегда бьет грубую силу. Обожаю применять токсичные активы.

В этот момент высокие дубовые двери кабинета тихо открылись. На пороге появилась моя главная союзница — Главный инспектор Обкома Елена Станиславовна Романова.

На ней было безупречное, струящееся белое шелковое платье с широким темным кожаным ремнем, потрясающе подчеркивающим изящную талию. В изящных руках Елена бережно держала плотную синюю папку с тисненым золотым гербом РСФСР.

— Вы разыграли настоящую, гениальную трагикомедию, Виктор, — Романова с легкой, чарующей и понимающей улыбкой закрыла за собой дверь и опустилась в кресло напротив. — Ваш испуганный господин Казанцев уже успел прямо из зала вылета аэропорта позвонить по правительственной «вертушке» Первому секретарю Обкома. Истерил. Требовал немедленно ввести в городе режим чрезвычайной радиационной ситуации и закрыть «ТехМаш» на жесткий карантин с войсками химзащиты.

— И что же мудро ответил ему наш дорогой Первый секретарь? — иронично прищурился я.

— А Первый секретарь перед этим разговором очень внимательно выслушал меня, — Елена мягко, с торжественным стуком положила синюю гербовую папку на мой стол. — Я весьма убедительно, с медицинскими терминами объяснила ему, что у изнеженного московского товарища Казанцева на непривычном, жарком сибирском солнце случился банальный тепловой удар, переутомление и, как следствие, тяжелые радиофобические галлюцинации. А заодно, пользуясь его хорошим настроением, я передала ему на подпись наш официальный, подготовленный проект трудовой приватизации завода. И он его подписал. Москва в ужасе сама отказалась от претензий.

Я медленно, предвкушая победу, открыл папку. Внутри на гербовой бумаге лежал готовый, юридически безупречно выверенный оригинал Постановления Областного Совета и Бюро Обкома с мокрыми печатями. Главный документ моей жизни.

— Мы официально оформляем «ТехМаш» по системе Акционерного общества закрытого типа (АОЗТ) трудового коллектива, — произнесла Елена, глядя на меня с глубоким, чувственным уважением и гордостью. — Пятьдесят один процент — контрольный пакет акций — легально выкупается рабочими и служащими завода за счет нашего специального заводского премиального фонда. Никаких ваучеров. Тридцать процентов голосующих акций остаются в личном, неделимом управлении генеральной дирекции — то есть у вас, Виктор. А оставшиеся девятнадцать — справедливо распределяются между учеными КБ профессора Штейна и фондом технологического развития области. Мы полностью независимы.

Я еще раз внимательно перечитал сухие строки документа. Это была полная, безоговорочная, абсолютная корпоративная победа.

Вместо столичных стервятников, рейдеров и будущих чековых мошенников, контрольный пакет акций гигантского, сверхприбыльного оборонного предприятия легально, по закону полностью переходил в руки самого трудового коллектива и моей дирекции! «ТехМаш» становился неприступной, вооруженной частной коммерческой крепостью, наглухо закрытой от любых внешних посягательств и захватов.

— Елена… — я медленно поднялся из-за стола, обошел его, подошел к ней, бережно взял ее прохладные ладони в свои руки и заглянул в ее бездонные глаза. — Вы совершили для нас настоящее бюрократическое чудо.

— Это не чудо, Виктор. В политике чудес не бывает, — тихо, проникновенно ответила Романова, поднимая на меня свой взгляд. — Это просто моя личная, самая надежная инвестиция в будущее. В сильного мужчину, который умеет делать это будущее своими руками, а не ждать подачек от государства.

Я слегка наклонился, притянул ее к себе и коснулся ее губ долгим, невероятно глубоким и страстным поцелуем победителя. Елена нежно, с отдачей ответила на поцелуй, мягко положив ладони на плечи моего темно-графитового пиджака.

Теплый, праздничный вечер пятницы золотым светом опускался на Новосибирск.

На огромном заводском стадионе «ТехМаша» из концертных колонок гремела музыка. Три тысячи рабочих первой и второй смен вместе со своими семьями, женами и детьми до отказа заполнили деревянные трибуны. В воздухе витал вкусный, мирный запах жареных шашлыков, повсюду гремел счастливый смех, свист и аплодисменты. Люди праздновали жизнь. Завод гулял на свои.

На красной беговой дорожке прямо перед трибунами, перевязанные подарочными лентами, стояли семь новеньких, сверкающих в лучах прожекторов бежевых и темно-синих экспортных автомобилей ВАЗ-2107. Главный приз эпохи.

Я стоял на импровизированной, украшенной кумачом трибуне у микрофона в своем безупречном финском костюме. Рядом со мной, плечом к плечу, стояли моя ослепительная Елена Романова, верный Потапов, сияющий Штейн и монументальный Степанчук в чистой белой рубашке. Моя команда. Моя армия.

— Товарищи заводчане! — мой глубокий, уверенный баритон многократным эхом гремел из мощных концертных колонок на весь гудящий стадион, заставляя трибуны затихнуть. — Сегодня мы подводим итоги нашего первого, самого тяжелого месяца работы нового, конверсионного производства! Месяц назад нас хотели закрыть, обанкротить и выкинуть на улицу. Но мы выстояли! Мы доказали всей стране, что завод «ТехМаш» — живет, работает на полной мощности и побеждает! Мы стали первыми!

Стадион взревел оглушительными, искренними, ликующими овациями! Мужики вставали с мест и бросали кепки в воздух.

— По совместному решению генеральной дирекции и профкома, — продолжал я, дождавшись тишины, — первые ключи от экспортных автомобилей сегодня торжественно вручаются лучшим, самым преданным людям нашего завода! Тем, кто спал в цехах и дал норму! Бригадиру третьего цеха Захару Степанчуку за рекордную сборку! Главным наладчикам второй линии! И нашему гениальному разработчику — профессору Штейну!

Гигант Степанчук, не стесняясь вытирая скупые мужские слезы со своего сурового, обветренного, измазанного мазутом лица, тяжело вышел к трибуне под рев толпы. Огромная, как лопата, ладонь бригадира заметно дрожала, когда он благоговейно принимал из моих рук заветную, звенящую связку ключей с фирменным брелоком от машины, о которой мечтал всю жизнь.

— Виктор Сергеевич… Батя… — сбиваясь, заговорил Степанчук в микрофон, громко, взволнованно сопя на весь стадион. — Мужики просили вам лично передать… Вы — наш настоящий директор. И если кто-то из Москвы, из министерств или из бандюков попробует на наш завод свои грязные руки наложить — мы за вас всем заводом, всеми цехами с арматурой встанем! Насмерть! До последнего станка не сдадим! Порвем любого!

— Спасибо, Захар. Я знаю, — я крепко, по-мужски обнял бригадира-великана за широкие плечи. И посмотрел на притихший стадион. — Но воевать на баррикадах нам больше не придется, мужики! Потому что с сегодняшнего дня, по закону, завод «ТехМаш» принадлежит исключительно нам! Каждому рабочему у станка, каждому инженеру в КБ и кассиру! Это наша собственность! Мы — акционеры!

Стадион буквально, физически взорвался ревом трех тысяч глоток. Люди кричали от счастья, обнимались, а в вечернее сибирское небо над футбольным полем с шипением взлетели и рассыпались искрами праздничные салютные ракеты!

Я стоял у самого края деревянной трибуны, крепко, надежно держа за руку Елену Романову.

За моей спиной монолитно гудел и переливался тысячами огней обновленный, спасенный завод-гигант. Мы блестяще выдержали первый налет матерых столичных рейдеров, сохранили сложнейшее производство, легально отдали предприятие коллективу, обезопасив тылы, и сделали свой первый миллион чистой прибыли. Мы стали силой.

Впереди неумолимо маячил черный август 1991 года — танки в Москве, рушащийся ГКЧП, жуткий политический шторм и великий, болезненный слом эпох. Но я смотрел в это пугающее многих будущее с хищной улыбкой. Ибо я уже знал правила этой игры.