Как я провел лето 99г

Глава 1

Звук. Первым вернулся звук. Бесконечное, монотонное бормотание, прорвавшееся сквозь мутную пелену сна. Николай пошевелился, и старая пружина под ним протяжно скрипнула. Болело всё — голова, шея, каждый сустав, каждая мышца. Как будто его переехал танк. И эта мысль, неожиданная и неуместная, заставила его дернуться всем телом.

Танк. Обгоревший Т-80 на окраине Мариуполя. Запах горелого мяса и раскаленного металла.

«Нет, — выдохнул Николай, всё ещё не открывая глаз. — Только не опять. Не надо».

Он часто просыпался так — с обрывками воспоминаний, с фантомными запахами войны в ноздрях. Если крепко зажмуриться, это пройдет. Всегда проходило. Следовало лишь ждать, пока исчезнут образы и вернется реальность: его шестидесятичетырехлетнее тело, маленькая квартира ветерана, скудная пенсия и постоянная боль в простреленном колене.

Телевизор продолжал бубнить. Николай не помнил, чтобы включал его перед сном. Впрочем, его память давно уже была как решето. Столько лет прошло, столько боли, столько потерь...

Он медленно открыл глаза. Низкий потолок. Желтые пятна сырости в углу. Незнакомый потолок.

Николай резко сел, и мир вокруг закружился. Комната. Маленькая, убогая комната с потертыми обоями и единственным окном, занавешенным выцветшей тряпкой. На столе — черно-белый телевизор с выпуклым экраном и антенной из алюминиевой проволоки.

— Какого хрена?..

Он осекся, не узнав собственный голос. Слишком высокий, слишком... молодой. Николай поднял руки перед собой и замер. Где морщины? Где шрамы от осколка, попавшего под Дебальцево? Где татуировка — крест с именами тех, кого не смог спасти?

Дрожащими пальцами он коснулся своего лица. Гладкая кожа, мягкий пушок вместо щетины. Он вскочил на ноги — и едва не упал, потому что тело отреагировало слишком резво, слишком легко. Колено не болело. Впервые за тридцать лет оно не болело.

— Что... что за...

Телевизор шипел и потрескивал, изображение плыло, но Николай всё равно узнал заставку новостей. Старая заставка, которой не существовало уже два десятка лет.

Он пошатнулся, ухватился за край стола. На экране телевизора молодая ведущая с высокой прической заканчивала читать сводку новостей:

«...отряды боевиков, перешедшие границу Дагестана, были отброшены федеральными силами...»

Николай почувствовал, как холодеет внутри.

«...продолжаются бои в Ботлихском районе...»

Ноги подкосились, и он тяжело опустился на стул.

«...по сообщениям из Кремля, ситуация в республике находится под контролем правительственных сил...»

Дагестан. Ботлихский район. Начало Второй чеченской кампании.

— Тысяча девятьсот девяносто девятый, — прошептал Николай. — Это невозможно.

Но он знал, что это правда. Не сон, не галлюцинация. Он помнил эту комнату. Помнил этот дешевый стол, этот продавленный матрас, эту затхлость нищего жилья. Его первое собственное жилье после детдома. Сорок рублей в месяц, треть стипендии. Комната в коммуналке на окраине. Август 1999-го.

Телевизор внезапно захрипел и изображение сменилось рекламой. Кто-то радостным голосом предлагал приобрести стиральный порошок. Николай сидел неподвижно, боясь пошевелиться, будто любое движение могло разрушить эту... эту реальность? Иллюзию? Чудо?

В тесной комнатушке было душно. Старое окно, не открывавшееся годами, пропускало лишь тонкую полоску света. Николай медленно встал, пересек комнату — три шага — и отдернул занавеску.

Мир снаружи поразил его своей... обыденностью. Старый двор, несколько тополей, детская площадка с покосившимися качелями. Древний «Москвич» у подъезда. Никаких следов войны, никаких руин, никакого кошмара, преследовавшего его десятилетиями.

«Значит, я всё-таки сошел с ума», — подумал Николай почти с облегчением. Сумасшествие было понятней, чем чудо. Проще, чем перемещение во времени. Логичней, чем шанс на искупление.

Его взгляд упал на запыленное зеркало, висевшее в углу. Он подошел, вгляделся в собственное отражение и почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.

Из зеркала на него смотрел восемнадцатилетний мальчишка. Худой, нескладный, с короткой стрижкой и испуганными глазами. Ни единого шрама, ни единой морщины, ни единого следа от пережитого ада.

Он поднес руку к щеке, и отражение повторило его жест. Это был он — не стареющий кошмар из снов, не призрак, вечно преследующий его по ночам. Он настоящий. Он живой. Юный. Прежний.

Николай отшатнулся от зеркала. Его затрясло.

— Нет. Нет-нет-нет. Это невозможно. Я сплю. Я... я...

Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль была настоящей. Слишком настоящей для сна.

Телевизор снова запищал, переключаясь на следующий сюжет. Теперь там показывали концерт. Пухлая блондинка выкрикивала что-то про любовь, обтягивающее платье сверкало блестками. «Это Аллегрова», — машинально отметил он. Ирина Аллегрова, чьи песни крутили по всем радиостанциям, когда он ещё был молод. Впервые.

Ощущение было такое, будто он тонет. Воздуха не хватало, мир сжимался вокруг. Николай опустился на пол, обхватил колени руками и закрыл глаза.

«Дыши. Просто дыши».

Он знал это упражнение. Годы, проведенные в плену у воспоминаний, научили его справляться с паническими атаками.

Вдох на четыре счета.

Задержка на семь.

Выдох на восемь.

Повторить.

Его сердце колотилось как безумное. Он вспомнил, как целый месяц провел в психиатрической лечебнице после третьей командировки. Как санитар объяснял ему, что флешбеки — это нормально, что боевая психическая травма излечима, что он не сумасшедший.

Но сейчас... сейчас, кажется, он действительно сошел с ума.

«Если я сплю, — подумал Николай, — то это лучший сон в моей жизни. И я не хочу просыпаться».

За окном хлопнула дверь, послышались шаги. Кто-то шаркал по лестнице, напевая. Звуки обычной жизни — совершенно обычной жизни без воя сирен и грохота артиллерии.

Николай с трудом поднялся на ноги. Тошнота немного отступила. Он прошел к столу, нащупал выключатель телевизора. Изображение схлопнулось в яркую точку в центре экрана, потом исчезло.

В наступившей тишине лучше думалось. Может быть, это и правда галлюцинация. Или предсмертный бред — кто знает, возможно, сейчас его настоящее тело лежит где-нибудь на больничной койке, а врачи борются за его жизнь. Но что, если нет?

Что, если каким-то непостижимым образом ему дали второй шанс?

Эта мысль заставила его вздрогнуть. Второй шанс. Возможность всё изменить. Спасти тех, кого не смог спасти в первый раз.

«Я знаю, что произойдет, — подумал он. — Я знаю, кто погибнет. Я знаю, где и когда случится беда. Я могу предотвратить это».

Он вспомнил Серегу Лисина, своего первого командира отделения. Нелепая смерть на блок-посту, случайная пуля снайпера. Вспомнил Димку Чернова, подорвавшегося на растяжке в заброшенном доме. Вспомнил Илью, Пашку, Костю... Десятки лиц, десятки имен, десятки жизней, оборвавшихся слишком рано.

А потом пришла другая мысль, холодная и отрезвляющая: «А если я не смогу ничего изменить? Если всё повторится, как в первый раз?»

От этой мысли стало жутко. Прожить всё заново, зная, что ждет впереди, зная, кто умрет, и не в силах ничего изменить — это было страшнее любого кошмара.

Николай потер лицо ладонями. Его руки дрожали. Мысли путались. Нужно было успокоиться, собраться, обдумать ситуацию рационально. Как учили на войне: оцени обстановку, определи угрозы, составь план действий.

Он медленно осмотрелся. На стуле висели потертые джинсы и линялая футболка. На полу стояли разношенные кроссовки. Всё, как он помнил. Каждая деталь, каждая мелочь. Ощущение дежавю было таким сильным, что кружилась голова.

На столе лежала пачка сигарет — «Прима» без фильтра, дешевле небывает — и потрепанная записная книжка. Николай взял ее дрожащими пальцами. Знакомый кожзаменитель, вытертые углы. Подарок воспитательницы на выпуск из детдома. «Записывай важные вещи, Коля. Память — штука ненадежная».

Он открыл книжку и увидел собственный почерк, размашистый, неровный. Телефоны, адреса, пометки. Расписание занятий в техникуме. Даты сдачи курсовых работ. Обычная жизнь обычного студента.

Николай перелистал страницы до конца и остановился. Последняя запись, сделанная его рукой, гласила: «21 августа. Комиссия в военкомате».

Прошло несколько секунд, прежде чем смысл написанного дошел до него. Он лихорадочно огляделся в поисках календаря. На стене висел отрывной календарь с полуголой девицей на обложке. Он рванул к нему, перелистал страницы.

19 августа 1999 года. Четверг.

Осталось совсем немного до повестки, а там комиссии и здраствуй, мама, я в Чечне.

«Я должен что-то сделать, — подумал Николай. — Должен как-то избежать призыва. Может, сбежать куда-нибудь? Уехать...»

Но даже думая об этом, он уже знал, что это невозможно. Куда сбежит нищий студент без связей, без денег, без возможностей? В первый раз он честно отслужил. Прошел ад от звонка до звонка. И теперь...

Стук в дверь был таким громким, что Николай подпрыгнул. Сердце снова заколотилось как сумасшедшее.

— Николай? Ты там? Открывай! — раздался женский голос.

Он застыл, не в силах пошевелиться. Этот голос... он не слышал его тридцать лет.

— Коля! Это я, Таня! Открой, я знаю, что ты дома!

Таня. Таня Соколова. Его первая любовь. Первая женщина, с которой он был. Первое настоящее чувство. Она работала медсестрой в поликлинике. Они встречались два месяца, прежде чем его призвали. Она писала ему в Чечню, но он никогда не отвечал. Не хватало сил. А когда вернулся, она уже была замужем. За каким-то юристом. У них родился ребенок. И больше они никогда не виделись.

— Коля! Ты чего молчишь? — дверь снова задрожала от стука.

Николай сделал несколько глубоких вдохов. Нельзя, чтобы она заметила неладное. Нельзя, чтобы кто-то узнал, что произошло. Его и так упекут в психушку, если он хоть слово скажет о своих воспоминаниях.

Он подошел к двери и открыл. На пороге стояла молодая девушка в легком сарафане. Каштановые волосы забраны в хвост, веснушки на носу, светло-карие глаза, улыбка, от которой перехватывало дыхание. Таня, которой было всего девятнадцать. Совсем еще девчонка.

— Ты что, спал? — она легко проскользнула мимо него в комнату. — Уже почти полдень, соня! Я звонила тебе с работы, но ты трубку не брал.

Николай закрыл дверь, не в силах отвести взгляд. Какая же она была красивая. Живая, настоящая, такая молодая. У него сдавило горло.

— Извини, — выдавил он. — Я... да, спал.

Таня бросила на стул свою сумочку и повернулась к нему, уперев руки в бока.

— Я взяла выходной, чтобы мы могли вместе сходить на рынок. Помнишь? Ты обещал.

Он не помнил. Вообще. Это было так давно, целая жизнь назад. Маленькие бытовые детали стерлись из памяти, оставив лишь ключевые моменты. Он помнил их первый поцелуй. Помнил, как они занимались любовью на ее узкой кровати под скрип пружин. Помнил, как плакала, узнав о повестке.

— Конечно, — соврал он. — Просто еще не проснулся толком.

Таня покачала головой и вдруг подошла ближе, положила ладони ему на плечи. От нее пахло сиренью. Дешевые духи, которые он подарил ей на день рождения. Те самые духи, флакон которых он хранил все эти годы, и которые давно выветрились, оставив только пустое стекло.

— Что с тобой сегодня? — она вглядывалась в его лицо. — Выглядишь так, будто привидение увидел.

Николай попытался улыбнуться:

— Просто странный сон приснился. Такой... реальный.

— Кошмар? — Таня провела кончиками пальцев по его щеке. Такой знакомый жест. Такой забытый.

— Да. Настоящий кошмар.

Она привстала на цыпочки и легко поцеловала его в губы:

— Бедный. Давай я сделаю тебе чай, и ты расскажешь.

— Нет! — он почти выкрикнул это, и Таня отшатнулась. — То есть... не надо, — уже тише добавил он. — Я не хочу вспоминать. Лучше... лучше просто посидим немного.

Ее взгляд стал внимательнее, между бровями появилась едва заметная морщинка:

— Что случилось, Коля? Ты сам не свой.

Николай отвернулся и прошел к окну. Он не мог смотреть ей в глаза. Слишком много знал. Слишком многое помнил.

— Тебе не кажется, что мы могли бы... уехать отсюда? — спросил он, глядя на пустой двор.

— Уехать? Куда?

— Не знаю. Куда-нибудь подальше. В другой город. В деревню. Просто... подальше.

Он услышал, как Таня подошла и встала рядом. Ее плечо почти касалось его руки.

— Ты о чем, Коль? У тебя техникум. У меня работа. Мы же планировали, что через год, когда ты закончишь учебу...

— Через год будет поздно, — тихо сказал он.

— Почему поздно?

Он не ответил. Что он мог сказать? «Потому что через два дня меня заберут в армию, а через четыре месяца отправят в Чечню, где я буду убивать и видеть, как убивают моих друзей, и это сломает меня, сломает так, что я никогда не стану прежним, и ты уйдешь от меня, и я проведу следующие сорок семь лет, вспоминая тебя и жалея о том, чего не сделал и не сказал?»

— Коля, — Таня осторожно тронула его за локоть. — Что случилось? Ты можешь рассказать мне. Что бы это ни было, мы справимся.

Что-то сломалось внутри. То ли от этой наивной веры, что можно «справиться» с тем, с чем не справишься, то ли от непривычной близости, от невозможности этого момента, от того, что ему было шестьдесят четыре, а ей — девятнадцать, и между ними лежала пропасть, которую не преодолеть.

Он резко развернулся и обнял её. Крепко. Слишком крепко. Прижал к себе, уткнулся лицом в волосы. Сирень и что-то еще, что-то неуловимо ее, Танино, запах, который он носил с собой все эти годы как призрак, как воспоминание, как надежду.

— Коля, ты меня пугаешь, — пробормотала она ему в плечо.

— Прости, — он заставил себя ослабить хватку. — Просто... я так сильно тебя люблю.

Эти слова. Он никогда не говорил их ей. В то время — в первый раз — он не понимал, что чувствует. Не умел назвать это любовью. Понял только потом, когда было поздно, когда лежал в госпитале с осколками в бедре и читал её последнее письмо. «Я больше не могу ждать, Коля. Прости меня, но я больше не могу».

Таня отстранилась, заглянула ему в лицо:

— Я тоже тебя люблю, глупый. Но ты правда меня пугаешь. Что на тебя нашло?

Николай отпустил ее и отошел к столу. Ему нужно было успокоиться, собраться. Решить, что делать дальше.

— Не знаю, — он взял пачку «Примы» и нервно вытащил сигарету. — Странное настроение. Наверное, выспался плохо.

Таня, кажется, не поверила, но не стала настаивать. Она села на край кровати, машинально расправляя складки сарафана.

— Так мы идем на рынок? Тебе нужны новые ботинки, помнишь? В этих уже подошва отваливается.

Он помнил эти ботинки. Помнил, как стеснялся их. Растрескавшаяся коричневая кожа, расходящиеся швы. Тогда это казалось важным. Его нищета, его оторванность от нормальной жизни. Как смешно. Как бессмысленно.

— Да, — сказал он, щелкая зажигалкой. — Конечно, пойдем.

Странная вещь — память. Он не помнил, что было на завтрак в то утро, но помнил каждую деталь разгромленного блок-поста в Шали. Не помнил последний фильм, который посмотрел в кинотеатре, но помнил имя чеченского боевика, который пытал его перед тем, как бросить умирать в овраге. Нурди. Нурди Аслаханов.

— Только я сначала душ приму, — Таня встала. — В поликлинике опять отключили воду, пришлось мыться в тазике. Вот позорище.

Она улыбнулась и вышла из комнаты. Николай слышал, как она здоровается с соседкой в коридоре. Тетя Зина. Алкоголичка со стажем, которая, впрочем, никогда не трогала соседей. Через год ее найдут мертвой в собственной постели — сердце не выдержит. Еще одна бессмысленная смерть в череде бессмысленных смертей.

Николай глубоко затянулся, закашлялся. Отвык от такого дерьма. В своей прошлой — будущей? — жизни он перешел на «Мальборо» после первой командировки. В последние годы вообще не курил. Врачи запретили из-за проблем с легкими.

Он сидел в душной комнате, курил дешевую сигарету и пытался осмыслить то, что с ним произошло. Сон? Чудо? Безумие? Не имело значения. Важно было то, что у него появился шанс всё изменить.

Повестка. Первым делом нужно избежать призыва. Тогда не будет Чечни. Не будет смертей. Не будет боли.

Сбежать? Но куда? Без денег, без связей, без возможностей. Откосить по здоровью? Но он абсолютно здоров. Купить военник? В девяносто девятом это еще было возможно, но нужны были деньги. Большие деньги. У него их не было.

«Думай, Николай, думай. Ты прожил шестьдесят четыре года. Должен был набраться ума-разума».

Он вспомнил Лёху Шустова. Если он не ошибался, именно в августе девяносто девятого Лёха залетел на пятнадцать суток за пьяную драку. Получил повестку, уже находясь в КПЗ, и поэтому пропустил отправку эшелона. Его забрали только через полгода, и он попал в другую часть. Выжил. Вернулся. Женился. Родил троих детей.

Драка. Мелкое правонарушение. Задержание на пятнадцать суток.

План был не идеальным, но это был план. Попасть на пятнадцать суток, пропустить отправку. Может быть, дальше получится что-то придумать. Коррупция в военкоматах процветала. С деньгами можно было решить многое.

Дверь снова открылась, и вошла Таня, на ходу вытирая полотенцем волосы.

— Душ свободен, — она бросила на него взгляд и нахмурилась. — Ты всё еще странный. Сигаретой дымишь, как паровоз. О чем думаешь?

Николай затушил окурок в пепельнице:

— О всякой ерунде.

Он думал о том, что если сейчас уже 19 августа, то осталось совсем мало времени. Повестку он получит 21-го, медкомиссию пройдет 25-го, а там и отправка. Нужно действовать быстро.

Но сначала — Таня. Драгоценные часы с ней, которых уже никогда не будет.

— Давай никуда не пойдем, — вдруг сказал он. — Давай просто побудем здесь. Вместе.

Таня удивленно моргнула:

— А как же ботинки?

— К черту ботинки. Они еще послужат.

Она рассмеялась, и этот звук был как музыка. Чистый, искренний, молодой.

— Вот это новости! А ты говорил, что стыдно в них ходить.

— Глупости это всё, — Николай встал и подошел к ней. — Есть вещи важнее ботинок.

Он снова обнял ее, на этот раз нежнее, осторожнее. Провел ладонью по влажным волосам. Поцеловал — медленно, со вкусом никотина и сожалений.

— М-м-м, — Таня отстранилась, с улыбкой глядя на него. — А что это на тебя нашло? С утра ты обычно не такой... романтичный.

Романтичный. Вот как это называлось. Он забыл. В его мире не было места такого рода нежности. Только боль, страх и выживание.

— Мне просто приснилось, что тебя нет рядом, — сказал он тихо. — И я понял, как это было бы страшно.

Она тронула его лицо, провела пальцами по скуле:

— Я никуда не денусь, глупый. Я же обещала, что дождусь тебя из армии. Это всего лишь два года, не так уж много.

Слова больно резанули по сердцу. Два года. Если бы она знала, что эти два года превратятся в целую жизнь. Что вернется он уже не тем мальчишкой, которого она провожала. Что письма её останутся непрочитанными, потому что было не до того. Что когда он наконец-то соберется ответить, будет слишком поздно.

— Два года — это очень много, — произнес он тихо. — Особенно для таких, как мы. Молодых.

Таня отстранилась и посмотрела на него внимательно, будто пыталась разгадать загадку:

— Ты точно в порядке? Обычно ты не говоришь такие вещи.

«Я не в порядке, — хотелось закричать ему. — Я из будущего. Я пережил ад. Я знаю, что ты выйдешь замуж через год после моего отъезда. Что родишь дочь. Что никогда больше меня не увидишь...»

— В полном, — соврал он, выдавив улыбку. — Просто подумал, как хорошо было бы никуда не уезжать из этой комнаты. Быть всегда вместе.

Она улыбнулась в ответ, теплой, нежной улыбкой. Взяла его за руку и потянула к кровати:

— Так давай и не будем никуда уезжать. Хотя бы сегодня.

Они проворно сдвинули в сторону колченогий стол и расстелили кровать. Огромное пространство — почти вся комната — вдруг стало интимным убежищем. Укрывая их от внешнего мира, от будущего, от неизбежности.

Близость была странной. Его тело помнило ее иначе, чем разум. Руки двигались неуверенно, словно впервые. Он знал, что заставит ее дрожать, знал каждый изгиб, каждую родинку, но одновременно открывал ее заново — юную, еще не изменившуюся от времени и тягот жизни.

Потом они лежали рядом, тесно прижавшись друг к другу на узкой кровати. Солнечные лучи пробивались сквозь тонкую занавеску, рисуя полосы на потолке. Где-то далеко играла музыка — наверное, кто-то во дворе включил магнитофон.

Николай не мог перестать смотреть на нее. Впитывал каждую черточку, каждую веснушку, каждый изгиб, зная, что этот образ должен будет согревать его долгие, долгие годы.

— О чем думаешь? — спросила Таня, поймав его взгляд.

— О том, как сильно я тебя люблю, — ответил он. В этот раз — правда. Чистая правда, которую прежний Николай не смог бы выразить.

Она смутилась, порозовела:

— Ты никогда раньше не говорил мне этого.

— Знаю. Я был дураком.

— Был? — она засмеялась. — Уже перестал?

Он не ответил, просто прижал ее крепче. Перестал ли он быть дураком? Он совершил столько ошибок, столько непоправимых глупостей. Но получил шанс все исправить. И первое, что нужно было сделать — это не потерять ее.

— Таня, — начал он осторожно. — Что, если бы я... не пошел в армию?

Она приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз:

— В каком смысле?

— Ну... — он замялся. — Допустим, я бы не пошел. Каким-то образом избежал призыва. Что бы ты сказала?

Таня нахмурилась:

— Ты хочешь откосить от армии? Серьезно?

Николай не знал, что ответить. Прежний он, наверное, был патриотом. Или просто смирился с неизбежным. Безропотно принял повестку, пошел на комиссию, уехал в учебку. Не задавал вопросов.

— Я просто спрашиваю гипотетически, — сказал он. — Хочу знать, что ты думаешь.

Она отвела взгляд, задумавшись.

— Честно? Я была бы только рада. Я... я так боюсь за тебя, Коля. С этой войной и всем остальным. Боюсь, что тебя отправят туда...

— В Чечню, — закончил он за нее.

— Да. И ты... не вернешься.

Он почувствовал, как у него сжалось сердце. Её страх был оправдан. Сколько парней не вернулись? Сколько матерей и девушек получили похоронки? Ему повезло — он вернулся. Хотя иногда, в самые темные моменты, он думал, что было бы милосерднее умереть там, на войне, чем нести в себе ее отзвуки десятилетиями.

— Но, — продолжила Таня, — я не хочу, чтобы ты делал что-то... незаконное. Или опасное. Или что-то, о чем будешь потом жалеть.

«Я уже сделал что-то, о чем жалел всю жизнь, — подумал Николай. — Я позволил тебе уйти».

— Не буду, — заверил он. — Я просто... думаю о возможностях.

— Есть какие-то возможности? — она приподняла бровь.

«Мелкое правонарушение. Пятнадцать суток. Пропустить отправку».

— Может быть, — уклончиво ответил он. — Посмотрим.

Таня легонько ударила его кулачком в плечо:

— Слушай, если ты что-то задумал, расскажи мне. Мы же вместе, помнишь?

Память, как ржавый нож. Да, он помнил. Помнил, как был уверен, что они вместе. Что она дождется. Что всё будет хорошо. А потом перестал писать ей, потому что писать о том, что он видел, что делал — было невозможно. А писать о чем-то другом казалось кощунством.

— Конечно, — он натянуто улыбнулся. — Если что-то придумаю, ты узнаешь первой.

Это была ложь. Ему нельзя было рассказывать ей о своем плане. Во-первых, она могла не одобрить. Во-вторых, если его поймают, её могли привлечь как соучастницу. А в-третьих... в-третьих, он не хотел, чтобы она видела его таким — отчаявшимся, готовым пойти против закона, против всего, во что верил прежний Николай.

Они провели день вместе. Бесцельно гуляли по городу, ели мороженое, смотрели на проплывающие по реке баржи. Смеялись над глупыми шутками. Целовались в переулках, как подростки. Николай наслаждался каждым мгновением, запоминал каждую деталь. Наверное, он никогда не был так счастлив — даже в первый раз.

Вечером, проводив Таню до дома и получив еще один долгий поцелуй на прощание, он вернулся в свою комнату. Сел на кровать, всё еще хранившую их запах, и стал думать.

Время поджимало. Завтра нужно было действовать. Устроить драку, нарваться на патруль, получить свои пятнадцать суток. Но с кем драться? Где? Как сделать так, чтобы это выглядело естественно?

Он откинулся на подушку и закрыл глаза. Перед мысленным взором промелькнула вся его жизнь — та, что он прожил до сегодняшнего дня. Учебка в Моздоке. Переброска в Чечню. Первый бой. Первый убитый чеченский боевик. Первый погибший товарищ. Госпиталь. Возвращение. Попытки забыть. Алкоголь. Кошмары. Снова война — уже добровольцем. Снова боль, снова потери. И так по кругу, бесконечным циклом, до старости, до изнеможения. До сегодняшнего дня, когда судьба почему-то решила дать ему второй шанс.

«Не упусти его, Николай. Не проживи всё заново. Измени судьбу. Свою и тех, кто тебе дорог».

С этой мыслью он провалился в сон.

Глава 2

Время после ухода Тани тянулось мучительно медленно. Николай сидел на кровати, глядя в окно, наблюдая, как солнечный свет постепенно меняет угол, рисуя длинные тени во дворе. Мысли о предстоящей встрече с Сергеем в «Одессе» не давали покоя. Он понимал, что ввязывается в авантюру, но другого выхода не видел.

Внезапно его пальцы нащупали что-то в кармане джинсов. Две плотные бумажки — купюры по тысяче рублей. В 1999-м это были деньги — не состояние, но и не мелочь. Недельное пропитание, если экономить. Или одна хорошая попойка, если не думать о завтрашнем дне.

Николай усмехнулся. Он и забыл, как это — быть молодым и голодным, считать каждую копейку, экономить на всём. В детдоме деньги были редкостью — карманные расходы не предусматривались. Уже живя самостоятельно, он подрабатывал где придется: разгружал вагоны на станции, помогал на стройке, мыл машины на стихийной мойке у реки. Гроши, но на еду и сигареты хватало.

«Сигареты», — мысль всплыла в голове, и рука автоматически потянулась к полупустой пачке «Примы» на столе. Только одна осталась. Он помнил, что в здании, на первом этаже, есть магазинчик, где можно купить всё необходимое для жизни студента: хлеб, консервы, сигареты и, конечно, водку. Самую дешевую, самую паленую, но какая разница? Алкоголь всегда помогал притупить боль — и физическую, и душевную.

«Может, стоит?» — подумал Николай. Ему нужно было собраться с мыслями, упорядочить воспоминания, подготовиться к вечеру. Немного выпить — почему бы и нет?

Он поднялся, сунул деньги в карман и вышел из комнаты, тщательно заперев дверь. Замок был хлипким — любой мало-мальски опытный вор мог открыть его за минуту. Но у Николая всё равно нечего было красть. Разве что старенький телевизор, который даже в ломбарде приняли бы за копейки.

Лестница была грязной, с обшарпанными стенами и запахом кошачьей мочи. Он спускался медленно, отмечая и эту деталь — в его настоящем времени уже давно не было таких запущенных подъездов. Даже в самых бедных районах появились домофоны, пластиковые окна, свежая краска. Но девяностые... девяностые были особенным временем. Временем разрухи, безденежья и безнадежности.

На первом этаже располагался крошечный магазин — бывшая колясочная, переоборудованная под торговую точку. За прилавком стояла полная женщина средних лет с крашеными в ярко-рыжий цвет волосами.

— Здравствуйте, — Николай кивнул ей. — «Приму» и «Столичную», пожалуйста.

— Одну пачку? — женщина окинула его оценивающим взглядом.

— Да, и бутылку.

Она достала из-под прилавка пачку сигарет и пыльную бутылку с мутноватой жидкостью. Николай знал, что вероятность нарваться на паленый алкоголь в таком магазинчике близка к ста процентам, но в его возрасте — настоящем возрасте — он давно уже научился определять качество по виду и запаху. Хотя нередко пил и дрянь, особенно в первые годы после возвращения из Чечни, когда кошмары были особенно яркими.

— Полтишок, родной, — сально улыбаясь, объявила продавщица.

Николай протянул одну из купюр. Женщина долго разглядывала ее на свет, проверяя на подлинность, затем со вздохом выдала сдачу мелочью.

— Закусить не хочешь? — спросила она, смягчившись. — Есть колбаса, хлеб...

— Не нужно, спасибо, — ответил Николай, забирая покупки.

Он вернулся в свою комнату, закрыл дверь и сел на кровать. Открыл бутылку, принюхался. Запах был резким, химическим — определенно не лучшего качества, но и не совсем отрава. Николай поискал глазами стакан, но нашел только чашку с отбитой ручкой. Подойдет.

Молча налил себе на два пальца и выпил залпом, не морщась. Тело, непривычное к алкоголю, отреагировало мгновенно — обожгло горло, потеплело в желудке, слегка закружилась голова. Николай закурил, глубоко затянулся и откинулся на кровати.

Николай улыбнулся воспоминанию. Он ушел в армию, а Серега... Серега выбрал свой путь. Короткий и яркий, как вспышка, и такой же мгновенно угасший.

Водка постепенно делала свое дело. Мысли путались, перед глазами плыли образы прошлого — яркие, отчетливые, до боли настоящие. Детдом, казенные коридоры, запах столовской каши, драки за выживание...

Он вспомнил Петьку Лазарева — невзрачного веснушчатого мальчишку, который умел рисовать как бог. С огрызком карандаша он творил чудеса — портреты такие точные, что дух захватывало. Воспитательница Марья Степановна даже возила его рисунки в город, показывала каким-то важным людям в галстуках. Говорили о художественной школе, о стипендии, о большом будущем.

А потом Петька утонул. Летом, когда их повезли на речку. Нырнул и не вынырнул. Нашли только через три дня — тело прибило к берегу в двух километрах ниже по течению. Хоронили всем детдомом, но плакали только девчонки и Марья Степановна. Мальчишки стояли молча, глядя на маленький гроб, и каждый думал о том, как это — уходить вот так, на полуслове, не успев ничего сделать, никем не став.

После смерти Петьки Николай стал рисовать — тайком, неумело, выводя кривые линии на обрывках бумаги. Не потому, что хотел стать художником. Просто так он чувствовал себя ближе к ушедшему товарищу, словно продолжал за него что-то важное, недосказанное.

Он отхлебнул еще водки прямо из горлышка, поперхнулся, закашлялся. Голова кружилась все сильнее, алкоголь бил в мозг, размывая границы между прошлым и настоящим.

Конечно, были в детдоме и хорошие моменты. Редкие, как солнечные дни зимой, но от того особенно ценные. Вот Николай сидит за шахматной доской напротив директора — лысоватого Геннадия Борисовича, который вечерами учил желающих премудростям игры. Коля оказался способным учеником — умел просчитывать на несколько ходов вперед, видел комбинации, чувствовал доску.

— У тебя аналитический склад ума, Воронов, — говорил Геннадий Борисович, когда Николай загонял его короля в угол. — С такими способностями можно в математический вуз поступать. А ты кем хочешь стать?

— Не знаю, — честно отвечал Коля. В четырнадцать лет будущее казалось чем-то абстрактным, далеким, как другая планета.

— Подумай хорошенько, — директор внимательно смотрел на него поверх очков. — У тебя всё получится, если захочешь. Главное — цель выбрать правильную.

Цель. Тогда это слово звучало пусто. Главной целью было выжить, прокормиться, не дать себя в обиду. Долгосрочное планирование казалось бессмысленным. Мир за стенами детдома был неизвестным и пугающим, но в то же время манящим. Там — настоящая жизнь, свобода, возможности. Там можно быть кем угодно, делать что хочешь, идти куда вздумается.

Но правда оказалась суровее. Выпускникам детдомов редко удавалось вырваться из круга бедности, неустроенности, порой — преступности. Они не умели жить в большом мире, не знали его правил, не имели поддержки, которую другие получали от семьи. Многие ломались, не выдержав давления. Спивались, скатывались на дно, исчезали бесследно.

Николай закурил очередную сигарету, наблюдая, как дым вьется к потолку причудливыми узорами. Бутылка на столе опустела наполовину, и он чувствовал себя приятно опьяневшим. В таком состоянии даже самые болезненные воспоминания не причиняли боли — они словно принадлежали кому-то другому, просто фильм, который он смотрел со стороны.

Был еще один человек, которого он помнил особенно ярко. Ленка Ковалева — тоненькая, большеглазая, с косой до пояса. Она появилась в детдоме, когда Николаю было пятнадцать. Ее семья погибла в автокатастрофе, и она попала в систему, будучи уже подростком. Это всегда тяжелее — привыкать к казенным стенам после домашнего тепла, к равнодушию после любви.

Ленка держалась особняком — ни с кем не дружила, мало говорила, часто плакала по ночам, уткнувшись в подушку, думая, что никто не слышит. Но в детдоме стены были тонкими, а уши — чуткими. Над ней посмеивались, называли «принцессой», пытались задирать.

Однажды Николай увидел, как двое старших мальчишек зажали ее в углу коридора и пытались отобрать медальон — единственную памятную вещь, оставшуюся от матери. Не раздумывая, он бросился на помощь. Сам получил пару крепких ударов, но обидчиков отогнал.

— Ты цел? — спросила Ленка, глядя на его разбитую губу.

— Жить буду, — он пожал плечами, как будто это было пустяком.

— Спасибо, — она сжимала медальон так крепко, что костяшки пальцев побелели. — Я... я бы без него не смогла.

— Носи под одеждой, — посоветовал Николай. — И не показывай никому. Здесь всё, что блестит, могут отобрать.

Она кивнула, а потом вдруг улыбнулась — впервые на его памяти:

— Ты хороший, Коля. Другие здесь не такие.

— Я как все, — буркнул он, смутившись.

— Нет, — она покачала головой. — Ты другой.

После этого случая они начали общаться. Не то чтобы дружить — в детдоме сближение мальчиков и девочек не поощрялось, да и времени для общения было мало. Но иногда они сидели рядом в столовой или гуляли по двору во время прогулок, разговаривая о книгах, о фильмах, о том, что ждет их после выпуска.

— Я хочу стать врачом, — говорила Ленка. — Лечить детей. Чтобы никто не умирал так глупо, как мои родители — из-за пьяного водителя и плохой дороги.

— У тебя получится, — Николай верил в нее. Ленка была умной, целеустремленной, сильной вопреки своей внешней хрупкости.

— А ты кем хочешь быть?

Он пожимал плечами:

— Не знаю еще. Просто хочу жить нормально. Чтобы дом был. Работа. Чтобы никто не смотрел как на отброс общества из-за того, что я детдомовский.

Они не целовались, не держались за руки, между ними не было ничего, что можно было бы назвать романом. Просто два одиноких человека, нашедших друг в друге понимание и поддержку в суровом мире казенного дома.

А потом ее забрали. Нашлась дальняя родственница — тетка из Новосибирска — и оформила опекунство. Ленка уехала холодным ноябрьским утром, успев лишь наспех попрощаться. Она обещала писать, но писем не было. Может, не хотела вспоминать о детдоме. Может, тетка запретила. А может, просто начала новую жизнь, в которой не было места для прошлого.

Николай никогда не узнал, стала ли она врачом. Не пытался найти — слишком много воды утекло, слишком много всего случилось. Но иногда, в редкие спокойные моменты, он вспоминал ее улыбку и думал, что где-то там, в другом городе, она, наверное, счастлива. И почему-то эта мысль согревала.

Он сделал еще глоток водки. Бутылка опустела почти на две трети, и комната уже слегка покачивалась перед глазами. Пьянел он быстро — сказывалось молодое тело, непривычное к большим дозам алкоголя. В «настоящем» времени он мог выпить литр водки и остаться на ногах — годы тренировок не прошли даром.

Странно было думать о своей жизни как о двух отдельных временных линиях. Прошлая — долгая, мучительная, полная боли и потерь. И эта, новая — еще только начинающаяся, чистый лист, на котором можно написать что угодно. Если, конечно, получится избежать армии, Чечни, войны...

Мысли снова вернулись к детдому, к годам становления, к моменту выпуска. Восемнадцатилетним юношам и девушкам вручили документы, скромные подарки и отправили во взрослую жизнь — безжалостную, неподготовленную, жестокую к сиротам.

Им полагалось жильё от государства, но в девяностые эти гарантии часто оставались на бумаге. Кто-то из выпускников уходил к дальним родственникам, кто-то снимал углы, кто-то просто бомжевал. Николаю повезло — как отличнику, ему дали направление в техникум и место в общежитии. Там было тесно, шумно, порой опасно, но всё же лучше, чем на улице.

В техникуме он выбрал специальность электрика — ничего особенного, но стабильная работа, востребованная профессия. Учился прилежно, не блистал талантами, но и не отставал. Держался особняком — сказывалась детдомовская привычка никому не доверять полностью.

И только с Таней, медсестрой из поликлиники, он позволил себе открыться. Она была первой, кто увидел в нем не сироту, не бывшего детдомовца, а просто парня — с мечтами, страхами, надеждами. С ней он мог быть собой, не притворяться, не строить стену из грубости и сарказма.

Именно поэтому повестка стала такой трагедией. Только начав строить что-то настоящее, он должен был всё бросить и уйти в неизвестность. А вернувшись — уже другим человеком, сломленным, опустошенным — не смог восстановить то, что было разрушено.

«Но теперь всё будет иначе, — подумал Николай, делая еще один глоток. — Теперь я знаю, что делать. И не повторю тех же ошибок».

В дверь постучали — громко, требовательно. Николай вздрогнул, проливая водку на джинсы. Он посмотрел на часы — половина седьмого. До встречи с Серегой оставалось еще полтора часа.

— Кто там? — хрипло спросил он.

— Открывай, Ворон! Это я! — раздался знакомый голос.

Сергей. Пришел раньше времени. Типично для него — непредсказуемого, вечно спешащего, не признающего договоренностей.

Николай поднялся, пошатываясь, и открыл дверь. На пороге стоял Сергей Литвиненко — живой, молодой, с хитрой усмешкой на губах и лихорадочным блеском в глазах. Именно таким он его и запомнил — вечный авантюрист, всегда на грани, всегда в поисках легких денег и острых ощущений.

— Здорово, братан! — Серега шагнул в комнату, хлопнув Николая по плечу. — А ты, я смотрю, уже накатил! И без меня! Непорядок!

Он бесцеремонно прошел к столу, взял бутылку, посмотрел на оставшееся содержимое.

— «Столичная», — усмехнулся он. — Бурда редкостная. Зато дешево и сердито. Есть чем запить?

— Вода из-под крана, — Николай пожал плечами. — Я не ждал гостей так рано.

— Ну и ладно, — Серега сделал глоток прямо из горлышка. — Ох, дрянь! Но на безрыбье и рак — рыба, верно?

Николай смотрел на него, и сердце сжималось. Перед ним стоял призрак — человек, которого он давно похоронил в своей памяти. Серега, который умрет через три года в заброшенном доме на окраине, один, брошенный всеми, с иглой в вене и пеной на губах. Но сейчас — молодой, полный энергии, с дикой жаждой жизни в глазах.

— Ты что уставился? — Серега плюхнулся на стул, закинув ноги на кровать. — Бухой уже, что ли?

— Немного, — Николай потер лицо, пытаясь собраться. — Я думал, мы в восемь встречаемся в «Одессе».

— Планы изменились, — Серега пожал плечами и закурил, не спрашивая разрешения. — Я подумал — зачем время терять? Дело-то серьезное, надо обсудить как следует.

Николай сел на край кровати, наблюдая, как Серега выпускает кольца дыма к потолку. Такой знакомый жест. Такой прежний Серый.

— Какое дело? — спросил он, хотя и помнил, о чем пойдет речь.

— Слушай сюда, — Серега наклонился ближе, понизив голос, словно стены могли их подслушать. — Есть такая тема — грузчиками на мебельный склад. Платят наличкой, без оформления. Три сотки за смену, а если сверхурочно — то и все пять можно заработать.

Николай кивнул. Именно так, как он и помнил. Работа на складе — тяжелая, выматывающая, но за приличные по тем временам деньги.

— И что нужно делать? — спросил он, поддерживая разговор.

— Ящики таскать, мебель собирать. Ничего сложного, — Серега сделал еще один глоток водки. — Хозяин — мужик нормальный, сам когда-то с нуля начинал. Наших детдомовских уважает, говорит, работящие. Только трепаться не умеем, но это даже хорошо — меньше языком чешешь, больше руками делаешь.

Николай помнил этого «хозяина» — коренастого лысоватого мужчину с золотой цепью на шее и холодными рыбьими глазами. Тот действительно платил честно, но и выжимал из работников все соки. А еще приторговывал палеными сигаретами и водкой, используя склад как прикрытие. Мелкий бизнесмен из девяностых, из тех, кто выживал как мог в хаосе переходного периода.

— Когда начинать? — спросил Николай, прикидывая, как это впишется в его план.

— Да хоть завтра, — Серега широко улыбнулся. — Только... есть одно условие. Нужно с хозяином побазарить сначала, показать, что мы не лыком шиты. Он сегодня в «Одессе» как раз будет, потому я тебя туда и звал.

«Одесса». Кафе на окраине. Место сходки местной шпаны и мелких бандитов. Идеальное место для того, чтобы устроить драку и загреметь на пятнадцать суток. Ничего даже придумывать не надо — само в руки идет.

— Поехали, — Николай встал. — Только дай умыться. И... может, ты закончишь бутылку? Мне и так уже хватит.

— Не вопрос, — Серега подмигнул и приложился к горлышку. — Продукт не должен пропадать.

Николай прошел в общую ванную комнату, умылся холодной водой. В зеркале отразилось молодое лицо — без шрамов, без морщин, без той вечной усталости, которая преследовала его в «прежней» жизни. Глаза, однако, были совсем не юношеские — слишком много знали, слишком много видели.

— Соберись, — прошептал он своему отражению. — Ты знаешь, что делать. Помни о цели.

Когда он вернулся в комнату, Серега уже допил водку и стоял у двери, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что, погнали? — спросил он с той же лихорадочной энергией, которая всегда его отличала. — Тачку поймаем до «Одессы»?

— Пешком дойдем, — ответил Николай. — Воздухом подышим. Идти-то всего ничего.

Серега пожал плечами:

— Как скажешь. Только, если что, я на мели. У тебя денег хватит, если придется выпить с хозяином?

— Хватит, — Николай похлопал по карману, где лежала вторая сотня. — Не переживай.

Они вышли из подъезда в теплый августовский вечер. Солнце уже клонилось к закату, но было еще светло. Во дворе играли дети, на лавочке у подъезда сидели старушки, обсуждая последние новости. Мирная картина обычной жизни — той, которой у Николая никогда не было.

— Слушай, Серый, — начал он, когда они шли по улице, — а ты когда-нибудь думал уехать отсюда? Ну, из города?

— Куда? — Серега усмехнулся. — В Москву, что ли? Так там таких, как мы, пруд пруди. Сожрут и не подавятся.

— Не обязательно в Москву. Просто... подальше. Новую жизнь начать.

— Философом заделался? — Серега искоса глянул на него. — Я думал, ты мечтаешь об армии, о долге перед родиной и всем таком.

— Я передумал, — просто сказал Николай.

Серега расхохотался:

— Испугался, что в Чечню отправят? Не ссы, Ворон. Там все по-честному: или ты — их, или они — тебя. Наши пацаны оттуда возвращаются героями.

«Не возвращаются, — подумал Николай. — Либо в цинке, либо с дырой в душе такой, что никакими медалями не заткнуть».

— Не в этом дело, — сказал он вслух. — Просто жизнь одна, и тратить ее на стрельбу по людям...

— Да ладно тебе, — Серега похлопал его по плечу. — Какие они люди? Чурки они, бандиты. Своих же режут, заложников берут. Телик смотрел? Нормальные люди так не поступают.

Николай не стал спорить. Спорить с Серегой всегда было бесполезно — упрямый, как баран, особенно когда дело касалось политики или национального вопроса. В девяностые такие взгляды были нормой, пропаганда работала безотказно, формируя образ врага.

Они шли по вечернему городу, мимо обшарпанных пятиэтажек, мимо закрытых магазинов с решетками на окнах, мимо стихийных рынков, где даже в такой час еще толпились люди. Николай впитывал каждую деталь, каждую мелочь. Всё это давно исчезло в его «прежнем» времени — на месте рынков выросли торговые центры, пятиэтажки снесли или отремонтировали, витрины магазинов засияли неоном.

Через двадцать минут они были на месте. «Одесса» — небольшое кафе на первом этаже старого дома, с выцветшей вывеской и тусклым светом из окон. Внутри — прокуренный зал, несколько столиков, барная стойка, за которой скучала полная женщина средних лет. В углу стоял старый музыкальный автомат, из которого доносились хриплые звуки какого-то шансона.

— О, народ уже собрался, — Серега кивнул на дальний столик, где сидели трое мужчин. — Вон тот, лысый, это и есть Палыч, хозяин склада. А с ним его шестерки — Гриша и Лом.

Николай узнал их всех. Палыч — тот самый «бизнесмен» с золотой цепью. Гриша — худощавый, с бегающими глазами и нервными движениями, кажется, всегда находился под кайфом. А Лом — здоровенный детина с низким лбом и маленькими злыми глазками — был, как нетрудно догадаться, силовым аргументом в любом споре.

— Пойдем, познакомлю, — Серега потянул Николая за рукав.

Но Николай медлил. Он искал глазами того, кто мог бы стать причиной драки. Ему нужен был конфликт — достаточно серьезный, чтобы привлечь внимание патруля, но не смертельный. В прошлый раз, насколько он помнил, в «Одессе» в тот вечер собиралась вся местная шпана, включая Костю Шрама — нервного отморозка с уголовным прошлым, который лез в драку по любому поводу.

И точно — в дальнем углу зала Николай заметил знакомую фигуру. Костя Шрам, в кожаной куртке не по сезону, с характерным шрамом через всю щеку (отсюда и прозвище), пил водку, окруженный парой таких же сомнительных личностей.

— Пойдем, — Николай кивнул, и они направились к столику Палыча.

— Здорово, мужики, — Серега протянул руку хозяину склада. — Как обещал, привел друга. Николай, отличный работник, руки из нужного места растут.

Палыч окинул Николая оценивающим взглядом:

— Здоров, Серый. А дружок твой не очень-то крепкий на вид. Там ящики по семьдесят кило таскать надо.

— Не смотри, что худой, — заверил Серега. — Он жилистый, выносливый. Мы в детдоме с ним вместе росли, я его знаю как облупленного.

Палыч кивнул, указал на свободные стулья:

— Садитесь. Выпьете?

— А то! — Серега расплылся в улыбке. — От такого предложения только дурак откажется!

Они сели за столик. Палыч жестом подозвал официантку — усталую женщину в засаленном фартуке.

— Еще водки, — скомандовал он. — И закуски какой-нибудь.

Николай незаметно оглядывал зал, прикидывая, как развернуть ситуацию в нужное русло. Костя Шрам пока не замечал их — был занят громкой беседой со своими дружками. Но долго это не продлится. В тесном пространстве «Одессы» все рано или поздно пересекались.

— Так вот, — Палыч посмотрел на Николая, — работа непыльная, но тяжелая. График — пять через два. Деньги — сразу после смены, наличкой. Без всяких там налогов и бумажек. Устраивает?

— Вполне, — кивнул Николай. — Когда можно приступать?

— Да хоть с понедельника, — Палыч сделал глоток водки. — Только условие одно есть. Никаких косяков. Опоздал, напился, сболтнул лишнего — сразу вылетаешь без выходного пособия. Я человек простой, но порядок люблю.

— Всё понятно, — Николай изобразил серьезный вид.

Официантка принесла бутылку водки и тарелку с нарезанной колбасой и солеными огурцами. Палыч разлил алкоголь по стаканам.

— За знакомство, — он поднял свой стакан.

— За знакомство, — эхом отозвались все за столом.

Николай пригубил водку, но пить не стал — ему нужна была ясная голова для того, что предстояло. Серега, однако, опрокинул стакан залпом и крякнул от удовольствия.

— Хорошо пошла, — он улыбнулся. — Не то что та бурда, что мы с Вороном пили у него дома.

— Здесь нормальная, — кивнул Палыч. — Я лично проверяю. Мне репутацию терять нельзя.

Разговор потек дальше — о работе, о городских новостях, о ситуации в стране. Николай участвовал минимально, в основном кивал и поддакивал. Его внимание было сосредоточено на Косте Шраме, который уже заметил их компанию и периодически бросал в их сторону недружелюбные взгляды.

— ...а эти черномазые совсем оборзели, — донеслось от стола, где сидел Шрам. — Всю страну захватили, на рынках всем заправляют, а наших парней в Чечне убивают как собак.

Его голос стал громче — явно для того, чтобы слышали за соседними столиками. Николай напрягся. Вот оно. Начинается.

— А я вот что скажу, — продолжал Шрам, опрокидывая очередную стопку. — Всех их на хер выселить надо. А лучше перестрелять, чтоб неповадно было.

— Молодец, Костян, правильно базаришь, — поддержал его один из собутыльников, коренастый парень с бритой головой.

Палыч покосился в сторону Шрама и тихо проронил:

— Опять буянит. Каждый раз одно и то же. Напьется и начинает бузить.

— А что, были проблемы раньше? — как бы между прочим спросил Николай.

— Да постоянно, — Палыч поморщился. — На прошлой неделе витрину разбил, когда его выставляли. Ментов вызывали. Но у него брат в милиции работает, так что отмазали.

Серега подался вперед:

— Палыч, а это правда, что у тебя на складе еще и левый товар есть? Ну, там, сигареты без акциза, водка...

Николай пнул его под столом, но было поздно. Лицо Палыча мгновенно окаменело.

— Ты что несешь, Серый? — процедил он. — Какой еще левый товар? Я легальный бизнесмен.

— Да я ничего такого, — Серега сразу пошел на попятную, почувствовав, что сказал лишнее. — Просто слухи ходят...

— Слухи, значит, — Палыч прищурился. — И кто же их распускает?

Обстановка за столом мгновенно накалилась. Лом, сидевший справа от Палыча, подался вперед, готовый в любой момент вскочить. Гриша нервно забарабанил пальцами по столу.

«Вот и повод для драки, — подумал Николай. — Но не тот, который нужен. С такими, как Палыч, лучше не связываться — эти могут и покалечить серьезно, а то и вовсе закопать где-нибудь».

Нужно было срочно разрядить ситуацию и перенаправить агрессию в другое русло.

— Брось, Палыч, — Николай улыбнулся максимально дружелюбно. — Серега просто перебрал малость. Язык без костей, сам знаешь. Не берите в голову.

Палыч медленно перевел взгляд на Николая, и в этот момент от стола Шрама донесся громкий возглас:

— Эй, лысый! Это твоя шестерка там языком мелет? Слышь, скажи своему дружку, что за базар надо отвечать!

Лицо Палыча потемнело от гнева. Он медленно повернулся к Шраму:

— Ты это кому, Костя?

— Тебе, кому ж еще, — Шрам поднялся, покачиваясь. Он был уже изрядно пьян, глаза мутные, движения неуверенные. — Набрал шпаны малолетней, а они языком треплют про чужие дела.

«Вот оно», — подумал Николай. Шрам явно услышал фразу Сереги про левый товар и теперь раздувал конфликт. Это уже интересно.

— Тебя не спрашивали, — отрезал Палыч. — Сиди тихо и не отсвечивай, пока зубы целы.

— Ты мне угрожаешь? — Шрам шагнул к их столику, сжимая кулаки. — Ты, лысая сволочь, мне угрожаешь?

Лом встал, загораживая Палыча:

— Слышь, ты, шрамированный, вали отсюда по-хорошему.

Два дружка Шрама тоже поднялись. Ситуация накалялась с каждой секундой. Посетители за другими столиками притихли, наблюдая за развитием событий. Официантка скрылась за барной стойкой — видимо, пошла звонить охране или сразу в милицию.

«Нужно действовать», — решил Николай. Его целью было попасть в КПЗ, а не стать свидетелем массовой драки, в которой кого-то могут серьезно покалечить. Он встал и шагнул вперед, намеренно вклиниваясь между Ломом и Шрамом:

— Давайте все успокоимся, мужики. Мы просто пришли выпить, никто ни с кем...

— А ты кто такой? — Шрам смерил его презрительным взглядом. — Сопляк детдомовский, я тебя знаю. За лысым прячешься?

— Я ни за кем не прячусь, — Николай говорил спокойно, но внутри уже подготовился. — Просто предлагаю разойтись миром.

— Миром? — Шрам рассмеялся, показывая желтые зубы. — Ну иди сюда, поговорим «миром».

Он сделал выпад, целясь Николаю в лицо. Николай легко уклонился — рефлексы, отточенные годами на войне, не подвели даже в восемнадцатилетнем теле. Но тут же сам нанес удар — аккуратно рассчитанный, чтобы не покалечить, но достаточно сильный, чтобы спровоцировать настоящую драку.

Кулак впечатался Шраму в солнечное сплетение. Тот охнул, согнулся, но тут же выпрямился с дикой яростью в глазах.

— Ах ты, сука! — выдохнул он и бросился вперед.

Дальше всё завертелось как в калейдоскопе. Шрам и его дружки против Лома, Гриши, Сереги и Николая. Летели стулья, бились стаканы, опрокидывались столы. Женщина за барной стойкой кричала, требуя прекратить, но ее никто не слушал.

Николай старался контролировать бой, чтобы никто серьезно не пострадал. Он не бил в полную силу, больше защищался и отвлекал, чем атаковал. Но Шрам был неумолим — пьяный, озверевший, он словно сорвался с цепи. В какой-то момент Костя выхватил из кармана нож — небольшой, но острый, блеснувший в тусклом свете «Одессы».

«Этого еще не хватало», — с тревогой подумал Николай. Холодное оружие меняло всё. Случайное ранение могло стать смертельным, а ему нужна была обычная драка, не убийство.

— Костя, брось нож! — крикнул он, но Шрам уже замахнулся, целясь ему в живот.

Николай мгновенно среагировал — отработанным движением перехватил руку с ножом, вывернул запястье, заставляя Шрама выронить оружие. Нож со звоном упал на кафельный пол. В тот же момент Лом, увидев опасность, налетел на Шрама сзади и с размаху припечатал его к стене. Костя глухо охнул и сполз на пол, оглушенный ударом.

— Мусора! — вдруг крикнул кто-то от двери. — Атас!

Глава 3

В зал ворвались двое милиционеров в форме — наверняка дежурный патруль, вызванный тревожной кнопкой.

— Всем стоять на местах! — рявкнул старший, невысокий коренастый мужчина с усами. — Документы приготовили!

Николай почувствовал облегчение. Вот оно. Всё идет по плану. Сейчас их заберут в отделение, оформят протокол за нарушение общественного порядка, и он получит свои пятнадцать суток. Пропустит отправку в учебку. Выиграет время.

— Это они начали! — закричал Шрам, поднимаясь с пола и указывая на их компанию. — У них нож! Они хотели меня убить!

— Что?! — возмутился Серега. — Да это ты, урод, нож достал!

— Всем молчать! — прикрикнул милиционер. — Разберемся в отделении!

Второй милиционер, молодой парень с угрюмым лицом, начал собирать документы у присутствующих. Дойдя до Николая, он внимательно изучил его паспорт.

— Воронов Николай Алексеевич, — прочитал он вслух. — Так-так... А ну-ка, пройдемте со мной.

Он отвел Николая в сторону, пока его напарник продолжал проверять остальных.

— Повестка из военкомата есть? — неожиданно спросил милиционер.

— Нет, — ответил Николай, удивленный вопросом. — Должна прийти на днях.

— Призывник, значит, — милиционер хмыкнул. — Дрался из-за чего?

— Он первый начал, — Николай кивнул на Шрама. — С ножом полез.

— Ясно всё с вами, — милиционер вздохнул. — Ладно, поехали в отделение, там разберемся.

Их всех вывели из кафе и усадили в милицейский «УАЗик», припаркованный у входа. Шрам продолжал кричать и сопротивляться, его дружки угрюмо молчали. Палыч что-то тихо объяснял старшему милиционеру — наверняка пытался решить вопрос на месте, возможно, предлагал шекели, но что разговор у них не заладился от слова «совсем», ибо выражение лица Палыча и сложная понтамима из застывшей экспрессии и невысказанного мата говорила о многом.

— Теперь суд, — милиционер собрал бумаги. — Завтра с утра судья рассмотрит ваше дело. А пока посидишь в камере предварительного задержания. Вещей с собой никаких?

— Нет, только паспорт, — ответил Николай.

— Давай сюда, — милиционер протянул руку. — Получишь при выходе.

Он отдал документ и встал. Милиционер повел его по коридору к камере предварительного задержания. В небольшом помещении с зарешеченным окном под потолком уже находились Серега и один из дружков Шрама — угрюмый бритоголовый парень, которого, кажется, звали Валера. Остальных, видимо, распределили по другим камерам.

— Свежее мясо, — усмехнулся милиционер, открывая решетку. — Принимайте постояльца.

Он закрыл за Николаем дверь и удалился, оставив троих задержанных наедине.

— Ну что, Ворон, какой расклад дали? — сразу спросил Серега, пересаживаясь на железную скамейку и освобождая место рядом с собой.

— Мелкое хулиганство, завтра суд, — Николай сел, стараясь не смотреть на дружка Шрама, который мрачно наблюдал за ними из угла.

— У меня то же самое, — кивнул Серега. — Вот только Палыч теперь нас точно не возьмет на склад. Такой куш упустили...

— Переживем, — повторил Николай. — Найдем другую работу.

— Легко тебе говорить, ты в техникуме учишься, стипуху получаешь, — Серега вздохнул. — А мне жрать нечего. Я на этот склад рассчитывал.

Николай внимательно посмотрел на друга. Вот оно, начало конца. Без работы, без денег, без перспектив. Очень скоро Серега начнет промышлять мелкими кражами, потом познакомится с нужными людьми и втянется в наркоторговлю. А потом и сам сядет на иглу. И, как говорится, нет участи печальней, чем сторчавшейся барыга, хуже может быть только лудоман на прикормке у казино. Но это уже совершенно другая история.

А впрочем...

Что, если попытаться изменить и его судьбу тоже?

— Слушай, Серый, — тихо сказал он, чтобы не услышал третий задержанный. — А что, если после всего этого... ну, после суда... мы с тобой уедем? Куда-нибудь подальше. Новую жизнь начнем.

Серега уставился на него, как на умалишенного:

— Ты что, совсем крышей поехал? Куда уедем? На какие шиши? Что мы там делать будем?

— Не знаю, — честно ответил Николай. — Но здесь — что нас ждет? Ты сам говорил — прозябание, нищета, в лучшем случае работа грузчиком за копейки.

— А в другом месте будет лучше? — Серега фыркнул. — Брось эти сказки, Ворон. Таким, как мы, везде одна дорога. В армейку, потом на завод или стройку, потом водка по выходным и телик по вечерам. Если повезет, конечно, и не сопьешься раньше времени.

«Это и есть лучший вариант, — подумал Николай. — А худший — это игла в вене и смерть в заброшенном доме».

— Ты не прав, — сказал он твердо. — Мы сами выбираем свою судьбу. Всегда есть выбор.

— Философ ты, Ворон, — Серега покачал головой, но в глазах мелькнуло что-то — не то сомнение, не то интерес. — Ладно, давай сначала суд переживем. А там видно будет.

Разговор прервал лязг открывающейся решетки. В камеру втолкнули еще одного задержанного. Им оказался совсем молодой парнишка, на вид лет шестнадцати, с широко раскрытыми от страха глазами и разбитой губой. Его дыхание было прерывистым, а на лице читался ужас. Он упал на колени, прижав руки к груди, словно моля о пощаде.

Парнишка дрожал, оглядываясь по сторонам, словно ожидая, что из темноты вот-вот появятся еще фигуры. Его сердце бешено колотилось, а дыхание становилось всё более прерывистым. Он не знал, что его ждет впереди, но чувствовал, что эта ночь станет одной из самых страшных в его жизни.

— Что, малец, допрыгался? — усмехнулся милиционер, запирая решетку. — Теперь посиди, подумай о своем поведении.

Парень затравленно огляделся и сел на край скамейки, стараясь занимать как можно меньше места. Типичный детдомовский рефлекс, сразу определил Николай. Не привлекать внимания, быть незаметным, не нарываться.

— Ты откуда такой? — спросил Серега у новенького. — За что загребли?

— Карманника поймали, — ответил парень, не поднимая глаз. — На рынке. Дядька какой-то заметил, как я у него бумажник вытащил, орать начал... Я побежал, а менты как раз рядом патрулировали.

— Неудачно, — Серега покачал головой. — Тебя как звать-то?

— Димка. Димка Чернов.

Николай вздрогнул так сильно, что Серега обернулся к нему:

— Ты чего, Ворон?

— Ничего, — он справился с собой, но внутри всё похолодело.

Димка Чернов. Тот самый Димка, который через полгода окажется вместе с ним в одной роте. Тот самый, который первым подорвется на растяжке в заброшенном доме на окраине чеченского села. Молодой, веселый, наивный Димка, которого отправят домой в цинковом гробу.

— Из детдома? — спросил Николай, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ага, — кивнул Димка. — Восьмой. Три месяца как выпустился.

— Мы тоже оттуда, — Серега хлопнул его по плечу. — Я на пару лет раньше, а Ворон в прошлом году. Земляки, выходит.

Димка слегка расслабился, почувствовав, что среди своих.

— А вы за что? — спросил он.

— Подрались в кабаке, — Серега пожал плечами. — Обычное дело.

— Дадут что-нибудь? — Димка явно беспокоился о последствиях.

— Думаю, штраф или суток пятнадцать, — ответил Серега. — А тебе, пацан, может и условочку впаять за карманную кражу. Особенно если уже привлекался.

— Первый раз попался, — Димка опустил голову. — Жрать нечего было, вот и... А теперь что делать, не знаю.

Николай молчал, обдумывая ситуацию. Еще одна жизнь, еще одна судьба, которую можно изменить. Вытащить Димку из этой спирали — кражи, хулиганка, армия, смерть на чужой земле.

— Есть где жить? — спросил он наконец.

— В общаге пока, — ответил Димка. — Но если посадят, то выселят, наверное.

— Не посадят, — уверенно сказал Николай. — Первый раз, несовершеннолетний, из детдома. Максимум — условный срок. Но работу надо искать, иначе снова за старое возьмешься.

— Да кто меня возьмет? — Димка горько усмехнулся. — Без образования, без опыта. Только и умею, что по карманам шарить.

— Научишься, — Николай внезапно принял решение. — Найдем тебе что-нибудь. Если выкрутимся из этого дерьма, приходи ко мне. Адрес запомнишь?

Он продиктовал адрес своей комнаты. Димка кивнул, но в глазах было недоверие — слишком часто его обманывали, чтобы вот так просто поверить в помощь от незнакомого человека.

— Я серьезно, — твердо сказал Николай. — Придешь — поможем тебе устроиться. Нормальную работу найдем, без криминала.

— С чего такая забота? — подозрительно спросил Димка.

— Свои должны помогать своим, — просто ответил Николай. — Иначе никак.

Серега смотрел на него с удивлением, но ничего не сказал. Дружок Шрама в углу хмыкнул и отвернулся — чужие проблемы его не интересовали.

Они просидели в камере до утра. Спать было почти невозможно — жесткие скамейки, шум снаружи, храп дружка Шрама, который все-таки задремал около трех ночи. Николай не сомкнул глаз, обдумывая план действий. Ситуация становилась всё интереснее и сложнее. Теперь он не просто пытался спасти себя от войны — он мог спасти и других. Изменить не одну судьбу, а несколько.

Спустя какое-то время

Первым увели Серегу, потом дружка Шрама. Димку, определили в отдельное производство. Николай остался в камере один, ожидая своей очереди.

Он не боялся суда. Знал, что дадут административное наказание — скорее всего, пятнадцать суток, как и планировал. Это означало, что он пропустит явку в военкомат и отправку в учебку. Выиграет время. А там... там видно будет.

Наконец пришли и за ним. Молодой милиционер, тот самый, что оформлял его вчера, открыл камеру:

— Воронов, на выход.

Он проводил Николая по коридору в маленький зал, где за столом сидела усталая женщина средних лет в судейской мантии. Это было даже не полноценное заседание — простая формальность для рассмотрения административных правонарушений.

— Воронов Николай Алексеевич, — монотонно произнесла судья, глядя в бумаги. — Обвиняется в нарушении общественного порядка, выразившемся в участии в драке в общественном месте. Статья двадцать мелкого хулиганства. Что скажете в свое оправдание?

— Виноват, — коротко ответил Николай. Не было смысла спорить или оправдываться.

Судья слегка удивленно подняла глаза — видимо, ожидала стандартных отговорок или возмущений.

— Признаете вину полностью?

— Да, Ваша честь.

— Ну что ж, — она вернулась к бумагам. — Учитывая признание вины, отсутствие отягчающих обстоятельств и то, что ранее к административной ответственности не привлекались... Назначить наказание в виде ареста сроком на двенадцать суток. Вопросы есть?

Двенадцать, а не пятнадцать. Но этого всё равно хватит, чтобы пропустить отправку. Казалось бы, такая мелочь, но вся история уже идёт совершенно по новым рельсам, а старушка судьба пускай идёт к чёрту на рога, ибо удача капризная, что любит смелых. Или всё-таки дерзких? Ворона на секунду задумался.

— Нет, Ваша честь.

— Судебное заседание окончено, — она стукнула молоточком и кивнула милиционеру: — Уведите.

Его снова вернули в камеру, но уже другую — для тех, кто получил наказание и ждал отправки в спецприемник для отбывания ареста. Там уже находился Серега.

— Ну что? — нетерпеливо спросил он, когда Николай вошел.

— Двенадцать суток, — ответил Николай, усаживаясь на скамейку.

— А мне десять, — Серега криво усмехнулся. — Повезло, что раньше не привлекался. Шраму, говорят, впаяли двадцать — за нож и рецидив. А дружкам его по пятнадцать.

— А мальчишка? Чернов?

— Его отпустили под подписку, — Серега пожал плечами. — Дело направили в комиссию по делам несовершеннолетних. Думаю, отделается условным сроком или вообще общественными работами.

Николай кивнул, чувствуя облегчение. По крайней мере, Димку не закроют. У него будет шанс исправиться, найти нормальную работу, избежать армии и гибели в Чечне.

— Знаешь, Ворон, — неожиданно серьезно сказал Серега, — я всю ночь думал о твоих словах. Про то, чтобы уехать отсюда. Начать с чистого листа.

Николай удивленно посмотрел на друга. Он не ожидал, что Серега воспримет его предложение всерьез.

— И что надумал? — осторожно спросил он.

— Да что тут думать, — Серега вздохнул. — Прав ты. Здесь меня ничего хорошего не ждет. Уже с полгода чувствую, что в какую-то яму скатываюсь. Всё глубже и глубже.

Он помолчал, глядя в пол, потом продолжил:

— Есть у меня кореш один, Витька Самойлов. Он в прошлом году в Краснодар уехал. Пишет, что устроился на стройку, общагу дали, зарплата нормальная. Звал к себе, говорил, что работы там навалом, рабочие руки всегда нужны. Я всё думал, мол, здесь дела наладятся. А теперь вижу — не наладятся.

— Краснодар — неплохой вариант, — медленно произнес Николай, обдумывая ситуацию. — Там тепло, работы много, от наших мест далеко.

— Вот и я так думаю, — Серега оживился. — Только денег на дорогу нет. И как первое время продержаться — тоже вопрос.

Николай задумался. У него была стипендия — скудная, едва на еду хватало. Но если экономить, можно было что-то накопить. Проблема в том, что сейчас они оба сидели в КПЗ и ближайшие две недели будут отбывать административный арест. Впрочем, кто хочет, тот всегда найдёт возможность, а работы Ворон никогда не боялся, тут скорее она сама в его руках горела и спорилась. Накопить немного цветных бумажек да рвануть в тёплые края и горя не знать, ибо та доля уже испита до дна и горя он нахлебался сполна.

— Слушай, Серый, — медленно сказал Николай. — Я могу помочь с деньгами на дорогу. Не сразу, конечно, но когда выйдем. Насобираем понемногу. Главное — решиться.

— Правда? — Серега посмотрел на него с недоверием. — Не шутишь? Зачем тебе это?

Николай пожал плечами:

— Мы же с тобой почти как братья. Детдом вместе прошли. И потом... я ведь тоже хочу уехать. Только мне нужно сначала с военкоматом разобраться. Повестку пропущу, пока здесь сижу, а там посмотрим.

— Так ты серьезно про отъезд? — Серега подался вперед. — Думал, ты просто треплешься.

— Серьезно, — кивнул Николай. — Нет у меня здесь будущего. Ни у тебя, ни у меня. Только уехать — это еще не всё. Нужно еще и жизнь свою поменять. Не лезть в дерьмо, понимаешь? Не ввязываться в криминал, в наркоту...

Серега вздрогнул при слове «наркота», отвел взгляд:

— Что ты несешь? Я и не думал...

— Перестань, — Николай посмотрел ему прямо в глаза. — Я же вижу. И знаю, что ты уже пробовал. И что тебе понравилось.

Серега побледнел:

— Откуда ты...

— Неважно. Важно то, что это тебя убьет, если не остановишься. Я много таких видел. Быстро скатываются, еще быстрее умирают.

Наступила тишина. Серега сидел, обхватив голову руками, Николай ждал, не давя. Наконец Серега выдохнул:

— Ты прав. Я... я уже пару раз пробовал. С ребятами с автостанции. Думал, так, попробую разок-другой, ничего такого. А потом заметил, что тянет. Всё время думаю об этом.

— Еще не поздно остановиться, — тихо сказал Николай. — Но если останешься здесь, среди тех же людей, с теми же проблемами — не справишься. Нужно уезжать.

— И ты со мной поедешь? — Серега поднял глаза, в которых читалась отчаянная надежда.

— Как только смогу, — пообещал Николай. — Сначала с военкоматом разберусь, с Таней. А потом приеду. Не брошу тебя.

— Клянешься?

— Клянусь.

Они ударили по рукам, скрепляя договор. Серега улыбнулся — первой искренней улыбкой за всё время:

— Ладно, Ворон. Договорились. Как выйдем — собираемся и валим. Новую жизнь начинать.

Дверь камеры лязгнула, и вошел милиционер:

— Так, арестанты, на выход с вещами. Транспорт в спецприемник подали.

Они встали, готовые к отправке. Николай чувствовал странное облегчение. План с пятнадцатью сутками удался даже лучше, чем он ожидал. И не только для него — возможно, ему удастся спасти еще одну жизнь. Жизнь друга, который в «прошлой реальности» умер по глупости и какой-то вшивой передозировке.

Глава 4

Двенадцать дней в спецприемнике тянулись мучительно медленно. Николай считал часы, минуты, секунды, приближающие его к освобождению. Жесткие нары, безвкусная еда, спертый воздух камеры – всё это было ничем по сравнению с постоянным беспокойством о том, что происходит во внешнем мире. О Тане – волнуется ли она, ищет ли его? О военкомате – зачислили его уже в уклонисты или еще нет? О Димке Чернове – вспомнил ли тот его обещание помочь, будет ли ждать?

На десятый день в камеру привели нового арестанта – хмурого мужичка средних лет, задержанного за мелкую кражу в супермаркете. Алексей Петрович, как он представился, до недавнего времени работал в администрации района секретарем.

— Жизнь – штука непредсказуемая, — философски заметил он вечером, когда все уже расположились на ночлег. — Еще месяц назад у меня были кабинет, зарплата, уважение. А теперь – нары в спецприемнике и судимость в перспективе.

— А что случилось? — спросил Серега, которому всегда было интересно узнать чужие истории.

— Сократили меня, — Алексей Петрович вздохнул. — Реорганизация, оптимизация и прочая бюрократическая чушь. Жена сразу ушла – куда ж без денег-то? В квартире отключили свет за неуплату. Вот и решил продукты… позаимствовать. Глупо, конечно. Но голод – не тетка.

Он помолчал, а потом добавил:

— А у вас военкоматы активизировались, слышали? Последний призыв перед зимой. Буквально облавы на призывников устраивают. Я когда еще в администрации работал, видел распоряжение – укомплектовать часть любой ценой.

Николай напрягся, прислушиваясь.

— В каком смысле – облавы? — спросил он осторожно.

— В прямом, — Алексей Петрович пожал плечами. — Участковые с офицерами из военкомата ходят по адресам, которые призывники указали. Ловят прямо на улицах, в институтах. Говорят, даже в спецприемники наведываются – проверяют списки задержанных. Пахнет войной, ребята. Второй чеченской. Солдатики нужны.

Холодок пробежал по спине Николая. Не зря, значит, его мучили дурные предчувствия. Даже находясь в спецприемнике, он не чувствовал себя в безопасности. Словно кто-то невидимый следил за ним, готовя ловушку.

— И когда начинается отправка? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Да вот-вот, — бывший секретарь покачал головой. — Буквально на днях первые эшелоны пойдут. Потому и торопятся всех подчистую загрести.

В ту ночь Николай не спал. Он лежал, глядя в темноту, и прокручивал в голове всевозможные варианты. Что, если они придут за ним прямо сюда? Что, если его уже ищут? Документы в спецприемнике, его личные данные – всё это доступно военкомату. Они могут просто дождаться его освобождения...

К утру он принял решение. Нужно было действовать быстро и решительно. Как только их выпустят, они с Серегой сразу же отправятся на вокзал. Купят билеты на первый же поезд в южном направлении. Деньги? У него оставалась сотня, у Сереги, кажется, тоже что-то было. На первое время хватит, а там устроятся на работу. Таню... Таню он найдет способ предупредить. Напишет письмо или позвонит, когда будет уже далеко. Объяснит. Она поймет.

Последние два дня тянулись особенно медленно. Николай был как на иголках. Каждый звук шагов в коридоре заставлял его вздрагивать. Каждый лязг открывающейся двери казался предвестником беды.

Наконец наступил день освобождения. С самого утра Николай не находил себе места.

— Ты чего дергаешься, Ворон? — спросил Серега, наблюдая, как он мерит шагами камеру. — Радоваться надо – сегодня на свободу выходим!

— Помнишь, о чем мы говорили? Про отъезд? — Николай понизил голос. — Нам нужно сразу на вокзал. Как только выйдем.

— Прямо сразу? — удивился Серега. — А как же вещи забрать? Документы? Я думал, мы сначала к тебе заедем, соберемся...

— Нельзя, — Николай покачал головой. — Слышал, что Петрович говорил? Про военкомат? Они могут ждать нас у выхода.

— Да брось, — Серега махнул рукой. — Никому мы не нужны. Подумаешь, повестку пропустил. Новую пришлют, делов-то.

— Не понимаешь ты, — Николай сжал кулаки. — Отправка на днях. Они всех подряд гребут. Если сейчас поймают – всё, пиши пропало. Чечня, война...

— Ладно-ладно, — Серега поднял руки в примирительном жесте. — Как скажешь. Сразу на вокзал так сразу на вокзал. Только надо будет Витьку с нами позвать, он сегодня тоже выходит. У него в Ростове родственники, поможет на первых порах.

К полудню за ними пришли. Дежурный офицер зачитал постановление об окончании срока ареста, велел расписаться в журнале и проводил к выходу, где должны были вернуть личные вещи и документы.

Николай шел по коридору спецприемника с колотящимся сердцем. Каждая клеточка его тела кричала об опасности. Инстинкт, отточенный годами войны, никогда не подводил его. И сейчас он буквально ощущал ловушку.

В комнате выдачи личных вещей сидела пожилая женщина с усталым лицом. Она монотонно зачитывала по списку:

— Воронов Николай Алексеевич: паспорт гражданина РФ, ключи от комнаты, расческа, носовой платок. Распишитесь здесь.

Он расписался дрожащей рукой, забрал вещи, сунул в карман. Рядом Серега получал свои пожитки, а чуть дальше – Витёк, который действительно освобождался в тот же день.

— Ну что, на волю? — бодро спросил Витёк, когда они вышли в предбанник. — Я, пожалуй, сначала домой загляну, вещички соберу, а потом на вокзал. Встретимся там в шесть вечера у касс, идет?

— Идет, — Серега пожал ему руку. — Только не опаздывай, а то поезд на Ростов в семь отходит.

— Буду как штык, — Витёк подмигнул и первым направился к выходу.

Николай и Серега последовали за ним. Тяжелая железная дверь спецприемника открылась, впуская солнечный свет и свежий воздух. После двенадцати дней в затхлой камере это было как глоток воды в пустыне.

Они сделали всего несколько шагов, когда Николай заметил их. У ворот спецприемника стояли двое в штатском и один милиционер. Они внимательно вглядывались в лица выходящих.

— Назад, — прошипел Николай, хватая Серегу за рукав. — Это за мной.

Но было поздно. Один из мужчин в штатском указал на них и что-то сказал остальным. Все трое двинулись навстречу.

— Воронов Николай Алексеевич? — спросил старший, коренастый мужчина с залысинами. На вид лет сорок, цепкий взгляд, уверенные движения. Явно не первый день в военкомате.

— Нет, — соврал Николай, пытаясь проскользнуть мимо. — Вы ошиблись.

— Не ошиблись, — мужчина преградил ему путь. — У нас ориентировка. Фотография. Воронов Николай Алексеевич, 1981 года рождения. Уклонист. Пропустил явку в военкомат 21 августа.

— Да какой он уклонист? — вмешался Серега. — Человек под арестом был! Как он мог явиться?

— Это не освобождает от ответственности, — мужчина достал из кармана сложенную бумагу. — Воронов, я, капитан Беляев из городского военкомата, вручаю вам повестку о немедленной явке на призывной пункт.

Он протянул бумагу. Николай не двинулся с места.

— Я не возьму, — твердо сказал он. — У меня есть отсрочка. Я учусь в техникуме.

— Отсрочки отменены для всех технических специальностей, — капитан говорил размеренно, явно повторяя эту фразу не в первый раз. — Приказ министра обороны от 5 августа. Сейчас вы проследуете с нами в военкомат для прохождения медкомиссии.

— А если не пойду? — Николай чувствовал, как внутри закипает ярость. Всё повторялось. Несмотря на все его усилия, его снова тащили туда – в армию, в Чечню, на войну.

— Тогда вас доставят принудительно, — капитан кивнул милиционеру. — У нас есть соответствующие полномочия.

— Значит, придется принудительно, — Николай сделал шаг назад. — Потому что добровольно я никуда не пойду.

Он бросил быстрый взгляд на Серегу: "Беги!". Тот понял без слов, развернулся и бросился к забору спецприемника, перемахнул через него с ловкостью, приобретенной за годы детдомовской жизни, и исчез.

— Стой! — крикнул милиционер, но капитан остановил его:

— Оставь. Нам нужен этот.

Николай приготовился драться. Не сдаваться же без боя? Может, удастся вырваться, скрыться, а дальше... Дальше будет видно.

Он принял стойку – не боксерскую, а ту, которой научился во время «прошлой службы»: тело развернуто боком, центр тяжести смещен, руки готовы как к удару, так и к блоку. Капитан Беляев, заметив его позу, усмехнулся:

— Не советую. Только хуже будет. Кроме неявки по повестке получишь еще и сопротивление представителям власти. А это уже уголовная статья.

— Плевать, — процедил Николай.

Он сделал выпад, целясь капитану в солнечное сплетение – удар, который должен был вывести его из строя на несколько минут, давая время убежать. Но тело подвело. Восемнадцатилетние мышцы не справились с задачей, которую ставил шестидесятичетырехлетний мозг, помнивший совсем другие движения. Удар вышел смазанным, неточным.

Капитан легко ушел в сторону, а второй мужчина в штатском и милиционер набросились на Николая сзади. Они повалили его на землю, заломили руки за спину. Николай почувствовал холод наручников на запястьях.

— Зря ты так, парень, — вздохнул капитан Беляев, глядя на него сверху вниз. — Только проблем себе добавил.

— Пошел ты, — выплюнул Николай.

— Дерзкий, — капитан покачал головой. — Ничего, армия быстро научит дисциплине. Поднимите его.

Его рывком подняли на ноги. Милиционер держал крепко, не давая ни малейшего шанса вырваться.

— Что теперь? — спросил Николай, тяжело дыша.

— Теперь поедем в военкомат, — капитан указал на стоявший неподалеку УАЗик с армейскими номерами. — Пройдешь медкомиссию. А дальше – как положено. Учебка, присяга, часть.

— Я не пройду медкомиссию, — Николай схватился за соломинку. — У меня проблемы со здоровьем.

— Все так говорят, — капитан Беляев махнул рукой. — Наши врачи решат, годен ты или нет. Поверь, сейчас таких, как ты, с двумя почками и без туберкулеза, берут не раздумывая.

Николая затолкали в УАЗик. Он оказался на заднем сиденье, зажатый между милиционером и вторым человеком из военкомата, который за всё время не произнес ни слова. Капитан Беляев сел впереди, рядом с водителем.

— Поехали, — скомандовал он, и машина тронулась.

В салоне повисла тяжелая тишина. Николай смотрел в окно, наблюдая, как проплывают мимо знакомые улицы города. Город, который он помнил совсем другим – изменившимся за годы, отстроенным, обновленным. А сейчас – всё такой же обшарпанный, серый, с разбитыми дорогами и унылыми фасадами девяностых.

Мысли лихорадочно метались в голове. Что делать? Как избежать призыва теперь, когда его поймали? Может, попытаться сбежать во время медкомиссии? Или прикинуться больным – эпилептиком, шизофреником? Но этот капитан Беляев, похоже, не первый год работает. Видел таких уклонистов сотнями. Вряд ли его проведешь.

— Слушай, капитан, — Николай решил попробовать зайти с другой стороны. — Давай договоримся. Как мужчина с мужчиной.

— О чем? — Беляев даже не повернулся.

— Я могу заплатить. У меня есть деньги, — солгал Николай. — Сейчас немного, но я могу достать. Сколько нужно, чтобы забыть о моем существовании?

Теперь капитан повернулся. В его глазах читалось что-то среднее между презрением и усталостью.

— Послушай, парень, — сказал он тихо. — Я на этой работе восемнадцать лет. За это время мне предлагали взятки, угрожали, обещали золотые горы и кары небесные. Знаешь, сколько таких, как ты, я отправил служить? Сотни. И все они живы-здоровы и благодарны потом.

— Благодарны? — Николай не сдержал горького смешка. — За что? За чеченские пули? За посттравматический синдром? За кошмары по ночам?

Что-то промелькнуло в глазах капитана. Он внимательно посмотрел на Николая:

— Ты так говоришь, будто уже там побывал.

— Я много читал, — Николай отвел взгляд. — И телевизор смотрю. Знаю, что там происходит.

— Не знаешь, — капитан покачал головой. — Никто не знает, пока сам не побывает. Но ты не переживай. Скорее всего, тебя и не отправят в горячую точку. Большинство служат в обычных частях, в тылу.

«Врет, – подумал Николай. – Знает, что врет. Сейчас, в августе девяносто девятого, они формируют части именно для Кавказа. Дагестан уже пылает, скоро начнется полномасштабное вторжение в Чечню».

— Я не хочу воевать, — тихо сказал он. — Не хочу убивать. Не хочу умирать.

— Никто не хочет, — капитан отвернулся. — Но если все такие умники, как ты, откосят, кто защищать страну будет?

На это Николаю нечего было ответить. Не рассказывать же ему, что эта «защита страны» выльется в гибель тысяч молодых ребят, в искалеченные судьбы выживших, в десятилетия нестабильности и террора? Что отправлять необученных пацанов на эту войну – все равно что отправлять их на убой?

Машина остановилась у здания военкомата – двухэтажного серого строения с потрескавшейся штукатуркой и полинявшим российским флагом над входом.

— Приехали, — капитан вышел первым. — Выводите его.

Николая вытащили из машины, не снимая наручников. У входа в военкомат стояли еще двое в камуфляже – видимо, дежурные. Они с интересом проводили взглядом странную процессию: двое штатских, милиционер и скованный наручниками парень.

— Задержанный уклонист, — бросил им капитан, проходя мимо. — Явится оформить.

Внутри военкомата было прохладно и пахло бумагами, пылью и почему-то щами – видимо, где-то рядом была столовая. Николая провели по коридору до кабинета с табличкой «Призывная комиссия» и втолкнули внутрь.

Просторное помещение было разделено на секции ширмами. В каждой секции – кушетка и стол, за которым сидел врач в белом халате. Сейчас здесь было всего два врача – пожилая женщина с усталым лицом и молодой мужчина в очках. У стены на стульях сидели еще трое призывников – совсем молодые ребята с испуганными лицами.

— Вот, привели еще одного, — капитан подтолкнул Николая к столу, за которым сидела женщина лет пятидесяти, судя по всему, секретарь комиссии. — Воронов Николай Алексеевич. Пропустил явку 21 августа.

— Причина? — женщина подняла глаза от бумаг.

— Административный арест за хулиганство, — ответил капитан. — Двенадцать суток. Освободился сегодня.

— Документы?

Капитан положил на стол паспорт Николая, личное дело из военкомата и несколько бланков.

— Отлично, — женщина начала быстро заполнять формы. — Снимите с него наручники, не на каторгу же привезли.

Милиционер неохотно подчинился. Когда металл перестал впиваться в запястья, Николай почувствовал, как кровь приливает к рукам. Он растер затекшие кисти и огляделся в поисках выхода. Дверь за спиной охранял милиционер, рядом стоял капитан. Окна были зарешечены. Да и что толку сбегать? Его найдут снова, и тогда уже могут возбудить уголовное дело.

— Распишитесь здесь, — секретарь протянула ему ручку и бланк. — Это подтверждение получения повестки.

— А если не распишусь?

— Тогда мы составим акт о вручении в присутствии понятых, — она пожала плечами. — В любом случае, повестка будет считаться врученной, и ты обязан явиться. А для тебя это сейчас и есть явка. Так что просто распишись и не усложняй.

Николай взял ручку. Пальцы предательски дрожали. Он понимал, что это – последний рубеж. Как только он распишется, назад пути уже не будет. Его оформят, направят на медкомиссию, потом – в учебку, а там... Там его ждет Чечня. Опять.

— Не могу, — он отложил ручку. — Физически не могу этого сделать.

— Что значит – не можешь? — секретарь нахмурилась. — Парень, не дури. От армии не убежишь.

— Я не годен, — Николай продолжал цепляться за соломинку. — У меня проблемы со здоровьем. Эпилепсия, — неожиданно для себя соврал он.

— Эпилепсия? — секретарь с сомнением посмотрела на капитана. — В деле об этом ни слова.

— Потому что я недавно узнал, — продолжал сочинять Николай. — Первый приступ был месяц назад. Я упал, бился в судорогах. Есть свидетели.

— Медицинские справки есть? — спросила секретарь.

— Нет, но...

— Тогда разговор окончен, — она отрезала решительно. — Если у тебя действительно эпилепсия, врачи здесь это определят. А россказни твои никого не интересуют. Распишись в получении повестки.

Николай понял, что проиграл. Медленно, как во сне, он взял ручку и расписался в указанном месте. Его рука оставила корявую, дрожащую подпись.

— Вот и умница, — секретарь отобрала бланк. — Теперь иди в кабинет номер пять, там тебя осмотрит терапевт. Потом – остальные специалисты по очереди. Капитан Беляев, проводите его?

— Конечно, — капитан положил руку на плечо Николая. — Идем, защитник отечества. Не дрейфь, наши врачи не кусаются.

Он повел Николая через зал к одной из ширм, за которой сидела та самая пожилая женщина-врач. На вид ей было хорошо за пятьдесят, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и глубокими морщинами вокруг глаз.

— Нина Сергеевна, вот вам пациент, — капитан подтолкнул Николая к стулу. — Говорит, эпилепсия у него. Проверьте, пожалуйста, повнимательнее.

— Все они говорят, — врач усмехнулась. — Садись, раздевайся до пояса.

Николай сел на край стула и медленно снял футболку. Его тело – молодое, стройное, без шрамов и следов ранений, которые он помнил так отчетливо, – казалось чужим.

Врач прослушала его легкие, проверила сердцебиение, измерила давление. Все это делалось быстро, механически, без особого внимания.

— Жалобы есть? — спросила она, записывая что-то в карту.

— Эпилепсия, — повторил Николай. — Были приступы.

— Когда последний?

— Две недели назад.

— Лечишься где-то?

— Нет, еще не успел обратиться...

— Понятно, — она даже не подняла глаз от бумаг. — Одевайся. По моей части годен.

— Но как же... — начал Николай.

— Слушай, парень, — врач впервые посмотрела на него прямо. — Я сорок лет в медицине. Эпилептиков видела не один десяток. У тебя ни одного признака. Здоровое сердце, ясные глаза, координация в норме. Так что не трать мое время. Если хочешь откосить, придумай что-нибудь поправдоподобнее.

Николай молча натянул футболку. Первый барьер пройден – вернее, не пройден. Его признали годным по терапевту. Впереди еще несколько врачей, но шансы на то, что кто-то из них найдет причину для освобождения от службы, стремились к нулю.

Капитан Беляев, ждавший у ширмы, удовлетворенно кивнул, увидев запись в карте.

— К окулисту теперь, — сказал он, указывая на соседнюю секцию.

Проверка зрения заняла всего пару минут. Николай видел отлично – в отличие от своего шестидесятичетырехлетнего «я», которому приходилось носить очки для чтения. Окулист, молодой мужчина в очках, даже похвалил его:

— Редко встречаю такое хорошее зрение. Единица с небольшим плюсом.

— Спасибо, — мрачно ответил Николай. Еще один шанс упущен.

Дальше были: хирург, который быстро ощупал суставы и записал «годен»; невропатолог, старательно проверивший рефлексы и тоже не нашедший отклонений; отоларинголог, лор, стоматолог... Все они работали конвейером, не особо вдаваясь в детали, ставя в карте одну и ту же отметку: «Годен».

Последним был психиатр – пожилой мужчина с умными, усталыми глазами. Он долго смотрел на Николая, прежде чем задать первый вопрос:

— Что беспокоит?

— Кошмары, — честно ответил Николай. — Каждую ночь снится война. Люди умирают. Я убиваю людей. Просыпаюсь в холодном поту, не могу понять, где я.

Психиатр внимательнее посмотрел на него:

— Интересно, — психиатр положил ручку. — Расскажите подробнее об этих кошмарах. Когда они начались?

Николай на секунду замялся. Говорить правду было невозможно — кто поверит в перемещение во времени? Но и солгать убедительно он не мог. Психиатры чувствуют фальшь, особенно такие опытные.

— Они... они были всегда, сколько себя помню, — ответил он, решив держаться как можно ближе к истине. — В детстве думал, это нормально. Потом понял, что нет.

— И что же вам снится? — голос психиатра был спокойным, участливым.

— Чечня, — Николай посмотрел врачу прямо в глаза. — Горы, разрушенные дома. Я в военной форме, с автоматом. Вокруг стреляют, взрывы, крики. Люди умирают — мои друзья, товарищи. Я вижу их лица так ясно... Я знаю их имена, знаю, откуда они, что любят, о чем мечтают. И я вижу, как они умирают, раз за разом. И ничего не могу сделать.

Он говорил чистую правду. Именно эти кошмары преследовали его половину жизни — до того, как он проснулся снова восемнадцатилетним. Только это были не сны, а воспоминания.

Психиатр молчал, внимательно слушая. В его взгляде не было ни насмешки, ни недоверия — только профессиональный интерес.

— Вы когда-нибудь бывали в Чечне? — спросил он, когда Николай замолчал.

— Нет.

— Смотрите много новостей?

— Да, но... эти сны начались задолго до нынешнего конфликта.

— Понимаю, — психиатр что-то записал. — А что еще вас беспокоит, кроме снов?

Николай решился:

— Иногда мне кажется, что я... что я прожил другую жизнь. Долгую, тяжелую. Что я был на войне, видел смерть, убивал, терял друзей. Что мне не восемнадцать, а гораздо больше. Что всё это — какой-то странный сон, и я вот-вот проснусь стариком.

Он замолчал, наблюдая за реакцией. Психиатр продолжал что-то писать, его лицо оставалось непроницаемым.

— Вы употребляете наркотики? — спросил он наконец.

— Нет.

— Алкоголь?

— Иногда, немного.

— В семье были случаи психических заболеваний?

— Я из детдома, — ответил Николай. — О своей семье почти ничего не знаю.

— Понятно, — психиатр закрыл карту. — Что ж, молодой человек, то, что вы описываете, напоминает диссоциативное расстройство с элементами деперсонализации. Это не редкость у людей с травматичным детством, особенно выросших в детских домах.

— Это означает, что я не годен к службе? — с надеждой спросил Николай.

Психиатр посмотрел на него долгим взглядом:

— Нет. Это означает, что вам стоит пройти курс терапии. Но к службе в армии вы вполне годны. Это расстройство не является препятствием, если нет других симптомов — галлюцинаций, суицидальных мыслей, агрессивного поведения.

— Но...

— Более того, — продолжил психиатр, словно не замечая его протеста, — структурированная среда, дисциплина и физические нагрузки могут быть даже полезны в вашем случае. Армия даст вам то, чего вам не хватает — чувство принадлежности, товарищество, ясные цели.

«Как же вы ошибаетесь, — подумал Николай с горечью. — Армия даст мне кошмары, которые будут преследовать до конца жизни. Даст мне потерю друзей, которых я не смогу спасти. Даст мне умение убивать и вечное чувство вины за то, что выжил, когда другие погибли».

— Так что, — психиатр поставил печать в карту, — по моей части — годен.

Последняя надежда растаяла. Николай сидел, глядя в пространство перед собой, пока психиатр не кашлянул:

— Вы свободны. Со всеми врачами закончили?

— Да.

— Тогда вернитесь к секретарю призывной комиссии, она оформит документы.

Николай поднялся и медленно вышел из-за ширмы. Капитан Беляев ждал его:

— Ну что, прошел всех?

— Да.

— Отлично. Идем, оформляться будем.

Секретарь уже ждала их. Она быстро просмотрела карту, делая пометки в каких-то бланках.

— Так, по всем параметрам годен, — она удовлетворенно кивнула. — Категория А. Идеальный призывник.

— А когда... когда отправка? — спросил Николай, с трудом выдавливая слова.

— Завтра утром, — ответила секретарь. — В шесть часов сбор здесь, в военкомате. С вещами согласно списку.

Она протянула ему лист бумаги:

— Вот что нужно взять с собой. Не опаздывай. И документы не забудь — паспорт, приписное свидетельство.

— А если я не приду?

Секретарь подняла на него усталые глаза:

— Тогда за тобой приедут. И уже не будет ни милого разговора, ни предупреждений. Сразу уголовное дело за уклонение. А оттуда — прямиком в дисбат. Поверь, обычная служба по сравнению с этим — курорт.

— Понятно, — Николай сложил список и сунул в карман.

— Можно мне... можно мне сейчас идти? — спросил он у капитана Беляева. — Мне нужно собрать вещи. Попрощаться...

Капитан кивнул:

— Иди. Только помни, что сказала Лидия Петровна. Завтра в шесть утра здесь. Без опозданий.

— Я понял.

Капитан протянул ему руку:

— Удачной службы, Воронов. Береги себя там.

Николай машинально пожал протянутую ладонь. Странно было слышать эти слова от человека, который фактически отправлял его на бойню.

— До свидания, — пробормотал он и направился к выходу.

На улице его оглушил шум города — гудки машин, голоса людей, музыка из открытых окон магазинов. Обычная жизнь шла своим чередом, люди спешили по своим делам, не подозревая о том, какая драма разворачивается вокруг.

Николай побрел по улице, не зная, куда идти. Завтра в шесть утра. Меньше суток свободы. А потом — учебка, присяга, отправка. Он знал этот путь наизусть. Знал, что будет потом — кровь, боль, смерть. Смерть друзей.

Он достал из кармана сотенную купюру — всё, что у него осталось. Можно было купить билет на электричку, уехать куда-нибудь подальше. Но они найдут его. Объявят в розыск. И тогда вместо обычной службы будет дисбат — дисциплинарный батальон, где с уклонистами церемониться не станут.

Можно было поехать на вокзал, попытаться найти Серегу. Тот наверняка ждет его там, волнуется. Может быть, Витёк уже тоже подтянулся. Они собирались вместе уехать в Ростов, начать новую жизнь...

Но какой в этом смысл теперь? Ему не убежать. Судьба загнала его в угол, не оставив выбора. Всё повторялось, как и в прошлый раз. Словно какая-то высшая сила насмехалась над ним, показывая, что от предназначения не уйти, как ни старайся.

Николай решил идти домой. Нужно было собрать вещи по списку. И, главное, найти Таню. Объясниться с ней, попросить прощения за исчезновение, сказать, что любит, что вернется. В прошлый раз он даже не попрощался толком — был так ошеломлен повесткой, так напуган предстоящей службой, что забыл самое важное.

В этот раз всё будет иначе. Он знает, что его ждет. Знает, как выжить. И, главное, знает, как спасти других — тех, кто погиб в его прошлой жизни. Эта мысль принесла неожиданное утешение. Может быть, в этом и был смысл его возвращения? Не избежать войны, а пройти ее заново, но уже по-другому. Спасти тех, кого можно спасти.

Он поднялся по лестнице дома, где снимал комнату, и остановился перед своей дверью. Ключ не хотел поворачиваться в замке — видимо, заел за время его отсутствия. Наконец замок поддался, и он вошел.

В комнате было тихо и душно. Всё так же, как он оставил двенадцать дней назад — смятая постель, пустая бутылка на столе, окурки в пепельнице. Только пыли прибавилось, да затхлый запах стоял.

Николай открыл окно, впуская свежий воздух. Сел на кровать, обхватив голову руками. Что делать дальше? Как готовиться? Что взять с собой, кроме вещей из списка?

Из задумчивости его вывел стук в дверь — резкий, требовательный. Он вздрогнул. Неужели военкомат передумал отпускать его до утра? Или это милиция, решившая добавить ему проблем за сопротивление?

— Кто там? — спросил он, не двигаясь с места.

— Коля? Это ты? — раздался женский голос. — Это я, Таня! Открой!

Сердце пропустило удар. Таня. Она пришла сама, избавив его от необходимости искать ее.

Он бросился к двери, распахнул ее. На пороге стояла Таня — растрепанная, с покрасневшими от слез глазами, но такая красивая, что перехватывало дыхание.

— Коля! — она бросилась ему на шею. — Где ты был? Я с ума сходила! Везде тебя искала!

Он крепко обнял ее, зарываясь лицом в волосы, вдыхая такой родной запах сирени.

— Прости, — прошептал он. — Так получилось. Я под арестом был.

— Под арестом? — она отстранилась, глядя ему в лицо. — За что?

— Драка в кафе. Глупо вышло.

— И ты не мог мне сообщить? — в ее голосе звучала обида. — Я чуть с ума не сошла! К твоим знакомым ходила, в морги звонила, в больницы!

— Прости, — повторил он. — Оттуда нельзя было позвонить. Я только сегодня освободился.

Таня всхлипнула и снова обняла его:

— Я так боялась, что с тобой что-то случилось. Не делай так больше, слышишь? Никогда!

Николай почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Если бы она только знала, что завтра он уйдет, и на этот раз — надолго. Может быть, навсегда.

— Пойдем, — он мягко потянул ее в комнату. — Нам нужно поговорить.

Они сели на кровать. Таня смотрела на него выжидающе, всё еще держа за руку, словно боялась, что он исчезнет.

— Таня, — начал он, тщательно подбирая слова. — Завтра я ухожу в армию.

— Что? — она побледнела. — Как? Ведь ты же... ты же говорил, что у тебя отсрочка?

— Была, — Николай вздохнул. — Но ее отменили. Сегодня меня поймали, когда я выходил из спецприемника. Привезли в военкомат, вручили повестку. Завтра утром отправка.

Таня смотрела на него широко раскрытыми глазами:

— Но это... это так внезапно! Я не готова... мы не успели...

— Я знаю, — он сжал ее руку. — Я тоже не готов. Но выбора нет.

— А может... может, можно что-то сделать? — в ее голосе звучала отчаянная надежда. — Мой дядя работает в больнице, может, он поможет с медицинской справкой? Или есть какие-то другие способы...

Николай печально покачал головой:

— Поздно, Танюш. Я уже прошел медкомиссию. Признан годным по всем статьям. Категория А. Завтра в шесть утра сбор в военкомате, оттуда — на сборный пункт, а потом в учебку.

— Так быстро? — она прикрыла рот ладонью. — Обычно же дают время на сборы, прощание...

— Ускоренный призыв, — он пожал плечами. — Видимо, нужно срочно пополнить ряды. Ситуация в стране сложная.

— Чечня, — прошептала Таня. — Тебя ведь туда отправят, да?

Николай отвел взгляд. Он не мог солгать ей, но и правду говорить не хотел. Правда была слишком страшной.

— Не обязательно, — уклончиво сказал он. — Куда направят, там и буду служить.

Но Таня всё поняла. Она была не из тех, кто обманывается легко.

— Я буду ждать, — твердо сказала она, хотя голос предательски дрогнул. — Сколько потребуется. Два года — не так много...

«Она говорит то же самое, что и в прошлый раз, — с горечью подумал Николай. — Слово в слово. И тогда она действительно ждала. Первые три месяца писала каждую неделю. Потом — реже. А когда я перестал отвечать...»

— Таня, — он взял ее за плечи, глядя прямо в глаза. — Послушай меня внимательно. Что бы ни случилось, помни, что я люблю тебя. Я буду думать о тебе каждый день. И я сделаю всё, чтобы вернуться.

— Конечно, вернешься, — она попыталась улыбнуться сквозь слезы. — Все возвращаются.

«Не все, — мысленно ответил он. — Далеко не все».

— Но если я вдруг... если я не смогу писать, — продолжил Николай, тщательно подбирая слова, — не думай, что я забыл тебя или разлюбил. Просто иногда бывают обстоятельства, когда писать невозможно. Или когда не находишь слов, чтобы описать то, что происходит.

— Ты меня пугаешь, — Таня сжала его руку. — Говоришь так, будто прощаешься навсегда.

— Нет, — он заставил себя улыбнуться. — Я просто хочу, чтобы ты знала, как много значишь для меня. В прошлый раз... — он осекся, — то есть, я хотел сказать, если бы мне сейчас сказали, что я уйду завтра, я бы многое не успел тебе сказать. Важные вещи. О том, как я тебя люблю. О том, что ты — лучшее, что случилось в моей жизни.

Таня заплакала — тихо, без всхлипов, просто слезы катились по щекам. Николай обнял ее, прижал к себе:

— Не плачь, пожалуйста. Я вернусь, обещаю. И всё будет хорошо.

— Я знаю, — она уткнулась ему в плечо. — Просто так страшно. Я смотрю новости, я вижу, что там происходит...

— Не смотри новости, — он гладил ее по волосам. — Они всё преувеличивают, чтобы рейтинги поднять.

Это была ложь. Новости, скорее, преуменьшали масштаб трагедии. Но ей не нужно было знать всю правду. Незачем множить страхи.

— Я должна собрать тебе вещи, — Таня вдруг выпрямилась, вытирая слезы. — У тебя же ничего нет, ты только из-под ареста. Что нужно взять?

— Вот список, — Николай достал из кармана помятый лист, выданный в военкомате. — Но большую часть у меня просто нет. Зубная щетка, паста, мыло, бритва — это всё у меня есть. А вот нижнее белье, носки... с этим сложнее.

— Сама сбегаю в магазин, — решительно сказала Таня. — Ещё успеем купить всё необходимое. Сколько у тебя денег?

— Почти ничего, — смущенно признался он. — Сотня осталась.

— У меня есть, — она достала из сумочки кошелек. — Зарплату недавно получила. Не волнуйся, всё купим.

— Таня...

— Не спорь, — она прижала палец к его губам. — Это самое малое, что я могу для тебя сделать.

Он поцеловал ее палец, потом — ладонь, потом притянул к себе и поцеловал в губы. Долго, нежно, отчаянно, словно пытался запомнить вкус, запах, ощущение ее близости.

— Я так люблю тебя, — прошептал он, отрываясь на мгновение. — Так сильно люблю...

— И я тебя, — она обвила его шею руками. — Больше жизни.

Они занимались любовью медленно, словно у них было всё время мира — хотя оба знали, что времени почти не осталось. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый поцелуй был наполнен особым смыслом, особой нежностью. Словно прощание и обещание одновременно. Но оба понимали, что всё было лишь юношеской ложью.

Затем лежали рядом, обнявшись, молча глядя в потолок. Николай поглаживал ее обнаженное плечо, думая о том, что мог бы остаться так навсегда — просто лежать рядом с ней, чувствовать тепло ее тела, слышать ее дыхание.

— О чем ты думаешь? — спросила Таня, поворачивая голову к нему.

— О том, как несправедлива жизнь, — честно ответил он. — Только нашел тебя — и вот, приходится уходить.

— Ты обязательно вернешься, — твердо сказала она. — И мы наверстаем всё упущенное время.

Он улыбнулся, но ничего не ответил. Зачем разрушать эту иллюзию? Пусть верит. Вера дает силы жить.

— Нам пора в магазин, — наконец сказала Таня, садясь на кровати. — Скоро всё закроется, а тебе нужно успеть собраться.

Они быстро оделись и вышли на улицу. Вечерний город жил своей обычной жизнью — люди спешили домой с работы, подростки слонялись у подъездов, в окнах зажигался свет. Обычная жизнь, такая далекая от того, что ждало Николая.

В магазине «Всё для дома» они купили необходимые мелочи — носки, трусы, майки, всё самое дешевое, но крепкое. В хозяйственном взяли мыло, бритвенные принадлежности, иголки с нитками. В продуктовом — несколько пачек сигарет, печенье, конфеты.

— Тебе ведь можно будет получать посылки? — спросила Таня, когда они возвращались домой с пакетами.

— Да, но не сразу, — ответил Николай. — В учебке с этим строго. Потом, когда попаду в часть, напишу адрес.

«Если попаду, — мысленно добавил он. — Если будет возможность написать».

Вернувшись в комнату, они занялись сборами. Таня методично складывала вещи в старый рюкзак, который нашелся у Николая, аккуратно упаковывала туалетные принадлежности, проверяла по списку, всё ли на месте.

— Фотографию мою возьмешь? — спросила она, когда почти всё было собрано.

— Конечно, — кивнул он. — Только у меня ее нет.

— Есть, — Таня достала из сумочки маленькую фотокарточку. — Я специально сделала на прошлой неделе. Почувствовала что-то... Будто знала, что так получится.

Николай взял фотографию. С нее смотрела Таня — серьезная, чуть грустная, такая красивая, что сжималось сердце.

— Спасибо, — он бережно спрятал снимок во внутренний карман куртки. — Я буду носить ее с собой всегда.

Сборы были закончены. Рюкзак стоял у двери, готовый к дороге. Часы показывали почти десять вечера.

— Может, поужинаем? — предложила Таня. — Я могу сбегать в магазин, купить что-нибудь вкусное. Твой последний гражданский ужин должен быть особенным.

— Не нужно никуда идти, — Николай покачал головой. — Давай просто посидим вместе. Поговорим. У меня есть макароны и тушенка, сделаем простой ужин.

Они вместе готовили на маленькой электроплитке — Таня резала луковицу, морщась от слез, Николай открывал банку тушенки. Простые, обыденные действия, которые вдруг стали невероятно ценными, словно сокровище, которое вот-вот отнимут.

За ужином говорили обо всём и ни о чем. О прошлом — как познакомились, как начали встречаться. О будущем — что будет, когда Николай вернется. Избегали только настоящего — слишком больно было думать о предстоящей разлуке.

— Ты придешь завтра проводить меня? — спросил Николай, когда они закончили ужин и сидели, держась за руки, на кровати.

— Конечно, — Таня кивнула. — Во сколько мне быть у военкомата?

— В шесть утра сбор, — он задумался. — Но лучше приходи к пяти тридцати. Неизвестно, сколько времени дадут на прощание.

— Я приду, — пообещала она. — Обязательно.

— Останешься на ночь? — спросил Николай, заранее зная ответ.

— Да, — Таня прижалась к нему. — Конечно, останусь. Всю ночь буду с тобой. До последней минуты.

Они легли в постель, обнявшись. Не для любви — просто чтобы быть вместе хотя бы эти последние секунды.

Спустя миг казавшийся целой вечностью лишь для них двоих.

— Пора. Идем, — Николай подхватил рюкзак и в последний раз оглядел комнату.

Маленькая, тесная, с облезлыми обоями и запахом сырости — но эта комната была его домом последние месяцы. Здесь он жил, учился, мечтал о будущем. Здесь он встретил Таню. Здесь проснулся в своём молодом теле после долгих лет войны.

Увидит ли он её снова?

Николай запер дверь и положил ключ в карман. Хозяйке он заплатил за месяц вперёд, так что комната будет ждать его. По крайней мере, теоретически.

Они вышли на улицу. Утро было прохладным, с лёгким туманом, поднимавшимся от реки. Таня зябко повела плечами, и Николай обнял её, притягивая к себе.

— Может, возьмем такси? — предложила она.

— Нет, — покачал головой Николай. — Лучше пройдёмся. Хочу запомнить город.

Они шли молча, держась за руки. Город постепенно просыпался — открывались первые киоски, дворники подметали тротуары, редкие прохожие спешили на ранние смены. Обыденная, мирная картина — такая далёкая от того, что ждало Николая.

— Я буду писать тебе каждый день, — нарушила молчание Таня. — И ждать твоих писем.

— Я тоже буду писать, когда смогу, — ответил Николай. — Но не всегда это возможно. Особенно в первое время.

— Я понимаю, — она сжала его руку. — Главное — возвращайся. Целым и невредимым.

Он не ответил. Что он мог обещать? Что выживет, когда вокруг будут гибнуть люди? Что вернётся прежним, когда знал наверняка — война изменит его навсегда?

Военкомат показался впереди — всё то же серое здание с российским флагом над входом. У крыльца уже собиралась небольшая толпа — призывники с рюкзаками и сумками, их родители, девушки, друзья. Лица у всех были напряжённые, кто-то плакал, кто-то нарочито бодрился.

— Приехали, — тихо сказал Николай, останавливаясь в нескольких метрах от крыльца. — Дальше ты не сможешь пройти. Только провожающим разрешают попрощаться у входа.

Таня кивнула, закусив губу. Она старалась держаться, но Николай видел, каких усилий ей это стоит.

— У нас ещё есть несколько минут, — он показал на часы. — Только пять двадцать.

— Несколько минут, — эхом отозвалась Таня. — И два года разлуки впереди.

Николай обнял её, крепко прижал к себе, зарываясь лицом в волосы. Запах сирени, тепло её тела, стук сердца — он хотел запомнить всё, унести с собой, сохранить в памяти.

— Таня, — прошептал он, — что бы ни случилось, знай — я люблю тебя. Всегда любил и всегда буду любить. Даже если... — он замялся, — даже если я не смогу вернуться, знай это.

— Не говори так, — она вскинула голову, в глазах блеснули слёзы. — Ты вернёшься. Обязательно вернёшься.

— Конечно, — он попытался улыбнуться. — Просто хотел, чтобы ты знала.

Они стояли, обнявшись, ещё несколько минут. Потом от входа в военкомат раздался громкий голос:

— Призывники! Начинаем регистрацию! Просьба пройти внутрь для оформления документов!

— Пора, — Николай осторожно отстранился. — Мне нужно идти.

— Да, — Таня вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Иди. И помни, что я жду тебя. Всегда.

Они поцеловались — последний раз, отчаянно, словно пытаясь удержать мгновение. Потом Николай мягко разжал её руки, лежавшие на его плечах, и сделал шаг назад.

— Прощай, Танюша, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я вернусь.

Она хотела что-то ответить, но не смогла — только кивнула, закусив губу.

Глава 5

Николай повернулся и пошёл к крыльцу военкомата, сливаясь с толпой других призывников. У самого входа он обернулся — Таня всё ещё стояла на том же месте, маленькая, хрупкая, с мокрыми от слёз глазами. Она подняла руку в прощальном жесте, и он ответил тем же, прежде чем войти в здание.

Внутри царила обычная для таких дней суета — офицеры с папками, призывники с документами, общая атмосфера нервозности и неопределённости. Николай подошёл к столу, где сидела знакомая секретарь призывной комиссии.

— Воронов Николай Алексеевич, — представился он, протягивая паспорт и приписное свидетельство.

— Явился, — удовлетворённо кивнула женщина, сверяясь со списком. — Хорошо. Проходи в актовый зал, там формируют команды.

Николай кивнул и направился в указанном направлении. Актовый зал военкомата был полон молодых парней — кто-то сидел на стульях, кто-то стоял у стен. Лица у всех были растерянные, испуганные, лишь некоторые пытались выглядеть бравыми.

«Дети, — подумал Николай, оглядывая будущих сослуживцев. — Совсем ещё дети».

А ведь многие из них через несколько месяцев окажутся на войне. В окопах, под обстрелами, в условиях, когда каждый день может стать последним. Сколько из них вернётся домой? И в каком состоянии?

На сцене появился офицер средних лет с папкой в руках. Он поднял руку, призывая к тишине.

— Внимание, призывники! Я — майор Карпов, ответственный за отправку сегодняшней команды. Сейчас я буду зачитывать фамилии по спискам. Каждый, кого назвали, подходит и занимает место в одной из трёх шеренг, — он указал на пространство перед сценой. — Первая шеренга — команда номер один, вторая — команда номер два, третья — команда номер три. Вопросы есть?

Вопросов не было. Майор кивнул и начал читать список. Николай вслушивался, ожидая своей фамилии и гадая, в какую команду его определят. От этого зависело многое — куда его отправят, с кем он будет служить.

— Воронов Николай Алексеевич! — наконец прозвучало его имя.

— Я! — он сделал шаг вперёд.

— Команда номер два, — объявил майор.

Николай подошёл ко второй шеренге и встал рядом с коренастым парнем в спортивном костюме.

— Привет, — шепнул парень. — Меня Димка зовут. Димка Чернов.

Николай вздрогнул. Димка Чернов. Тот самый Димка, которого он встретил в КПЗ. Тот самый, который должен был погибнуть в Чечне. А теперь он здесь, в одной команде с ним.

— Николай, — ответил он, протягивая руку. — Николай Воронов.

— А я тебя помню! — оживился Димка. — Ты в кутузке был, когда меня за карманную кражу привели. Обещал помочь с работой.

— Да, это я, — Николай кивнул, удивлённый, что парень его запомнил. — Прости, что не вышло с работой. Сам видишь, как получилось.

— Да ладно, — Димка махнул рукой. — Судьба, значит. Вместе служить будем.

«Если бы ты знал, что тебя ждёт, — подумал Николай с горечью, — не был бы так спокоен».

Шеренги постепенно заполнялись. В команде номер два оказалось около тридцати человек. Николай осматривал лица, пытаясь найти знакомые черты. Некоторые казались смутно знакомыми — то ли он действительно служил с ними в «прошлой жизни», то ли просто похожи на кого-то.

Когда все списки были зачитаны, майор Карпов снова обратился к призывникам:

— Значит так, бойцы. Сейчас получаете сухой паёк, грузитесь в автобусы и отправляетесь на сборный пункт. Команда номер один — на распределение в ВДВ, команда номер два — в мотострелковые войска, команда номер три — во внутренние войска МВД. Какие будут вопросы?

Мотострелковые войска. Значит, пехота. Николай не удивился — в прошлый раз он тоже попал в мотострелки. А оттуда — прямиком в Чечню.

Вопросов ни у кого не было — или, может быть, никто не решался их задать. Майор кивнул и продолжил:

— На сборном пункте вас переоденут в военную форму, распределят по командам и отправят в учебные части. Личные вещи сдадите на хранение, получите только после окончания службы. Мобильные телефоны, если у кого есть, тоже сдаются. Всё понятно?

— Так точно, — нестройно отозвались призывники.

— Тогда за мной, на погрузку, — скомандовал майор и первым направился к выходу.

Команды двинулись следом, сохраняя относительный строй. Николай шёл рядом с Димкой, который что-то бормотал себе под нос — то ли молитву, то ли просто ругательства.

У выхода из военкомата их встретила толпа провожающих. Крики, плач, объятия и поцелуи на прощание. Николай искал глазами Таню, но её нигде не было видно. Неужели ушла? Не дождалась?

И тут он увидел её — она стояла чуть в стороне от общей толпы, бледная, с решительно сжатыми губами. Заметив его взгляд, она слабо улыбнулась и помахала рукой.

— Ты можешь подойти попрощаться, — шепнул Николаю Димка. — Майор разрешает.

— Спасибо, — Николай благодарно кивнул и, выйдя из строя, быстро подошёл к Тане.

— Я думал, ты ушла, — сказал он, обнимая её.

— Как я могла? — она прижалась к нему. — Буду стоять здесь, пока автобус не скроется из виду.

— Таня, я...

— Не надо, — она приложила палец к его губам. — Не говори ничего. Я буду ждать. Сколько потребуется.

— Команда! По автобусам! — раздалась команда майора.

— Мне пора, — Николай осторожно отстранился. — Прощай, Танюша.

— До встречи, — твёрдо поправила она. — Не прощай, а до встречи.

Николай кивнул, не в силах произнести ни слова. Коснулся в последний раз её щеки и пошёл к автобусу, не оглядываясь. Он знал — если обернётся, то может не найти в себе сил уйти.

Автобус был старый, с потрёпанными сиденьями и запахом выхлопных газов. Николай сел у окна, рядом плюхнулся Димка. Двери закрылись, двигатель зарычал, и машина тронулась с места.

В последний момент Николай всё-таки посмотрел в окно. Таня стояла там же, маленькая фигурка на фоне серого здания военкомата, и махала ему рукой. Он поднял ладонь в ответном жесте, но не был уверен, что она увидела — автобус уже поворачивал за угол.

— Девушка твоя? — спросил Димка, когда они выехали на главную улицу.

— Да, — коротко ответил Николай.

— Красивая, — Димка вздохнул. — Повезло тебе. У меня никого нет. Детдомовский, сам понимаешь. Кому такие нужны?

— Найдётся и для тебя девушка, — Николай похлопал его по плечу. — Вот вернёмся со службы, я тебя с Таниными подругами познакомлю.

— Если вернёмся, — пробормотал Димка, глядя в окно. — Говорят, нас в Чечню отправят. А оттуда мало кто целым возвращается.

— Не верь слухам, — Николай постарался, чтобы голос звучал уверенно. — Не всех отправляют в горячие точки. Большинство служат в обычных частях.

— Да? — Димка с надеждой посмотрел на него. — А ты откуда знаешь?

— Читал... — Николай замялся. — Интересовался этим вопросом.

— Ну, может, и так, — неуверенно согласился Димка. — Всё равно страшно. Я же никогда даже оружия в руках не держал. Как воевать-то буду?

«Никак, — мысленно ответил Николай. — Потому что в первом же бою подорвёшься на растяжке в заброшенном доме».

— Научат, — сказал он вслух. — Для этого и учебка существует. Главное — слушай инструкторов внимательно и выполняй всё, что говорят. Особенно когда дело касается безопасности.

— Ты так говоришь, будто сам уже служил, — Димка хмыкнул.

Николай промолчал. Что он мог ответить? «Да, я служил, воевал, видел смерть, убивал и чуть не был убит». Его сочли бы сумасшедшим.

Автобус выехал за город, набирая скорость на шоссе. За окном проплывали знакомые пейзажи — поля, перелески, маленькие деревеньки. Мирная картина, такая далёкая от того, что ждало их впереди.

Николай прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. План действий: сначала учебка — нужно освоить всё заново, вспомнить навыки обращения с оружием, тактику, стратегию. Потом — часть. Если повезёт, это будет та же часть, что и в прошлый раз. Он знает местность, знает командиров, знает расположение чеченских позиций. Это даст преимущество.

Главное — спасти товарищей. Димку, который погибнет первым. Серёгу Лисина, которого снимет снайпер на блок-посту. Валеру Климова, раненого в живот и умершего от потери крови, пока ждали эвакуацию. Илью, Пашку, Костю... Десятки лиц, десятки имён, десятки смертей, которых можно избежать, если знать заранее, что произойдёт.

— Эй, ты чего такой серьёзный? — голос Димки вырвал его из задумчивости. — О девушке своей думаешь?

— Да, — солгал Николай. — О ней.

— Понимаю, — Димка вздохнул. — Тяжело расставаться. Особенно на два года.

«Если бы только на два, — подумал Николай. — У многих из нас впереди целая вечность разлуки».

Путь до сборного пункта занял около двух часов. За это время Николай узнал о Димке больше, чем знал в прошлой жизни: что он увлекается рисованием (как и Петька Лазарев из детдома, мелькнула непрошеная мысль), что мечтает поступить в художественное училище после армии, что любит фантастику и знает наизусть все фильмы про Терминатора. Обычный парень, со своими мечтами, планами, страхами. И этому обычному парню предстояло погибнуть в чужом городе от случайной растяжки.

«Нет, — твёрдо сказал себе Николай. — Не в этот раз. В этот раз я его спасу. И остальных тоже».

Сборный пункт представлял собой большую огороженную территорию с несколькими бараками и плацем посередине. У ворот автобус остановился, и майор Карпов, сопровождавший их, скомандовал:

— Выходим, строимся в шеренгу по двое. Рюкзаки и сумки держим при себе.

Призывники, сонные после дороги, неуклюже выбирались из автобуса и пытались построиться. Николай встал рядом с Димкой, мысленно отмечая, что нужно держаться к нему поближе. Чем раньше он начнёт опекать парня, тем больше шансов его спасти.

На плацу их встретил прапорщик — невысокий, коренастый, с красным от постоянных возлияний лицом.

— Так, орлы, слушай мою команду! — рявкнул он, окидывая строй презрительным взглядом. — Сейчас проходим в барак номер три, получаем форму, переодеваемся. Гражданскую одежду и личные вещи — в мешок, подписываем фамилию, сдаём на хранение. Вопросы?

— А когда нам выдадут оружие? — раздался голос из строя.

Прапорщик усмехнулся:

— Оружие выдадут в учебной части, салага. И не раньше, чем ты научишься отличать приклад от ствола. Ещё вопросы?

Вопросов больше не было. Прапорщик кивнул и скомандовал:

— За мной, шагом марш!

Строй неровной колонной двинулся к бараку. Внутри было прохладно и пахло хлоркой. Вдоль стен стояли длинные столы, за которыми сидели кладовщики, выдававшие обмундирование.

— Подходим по одному, называем рост и размер одежды, — скомандовал прапорщик. — Первый, марш!

Николай оказался в середине очереди. Когда подошла его очередь, он чётко произнёс:

— Воронов Николай Алексеевич, рост 178, размер 48.

Кладовщик — пожилой мужчина с усталыми глазами — молча выдал ему комплект формы: кители, брюки, шинель, фуражку, сапоги, нижнее бельё, портянки.

— Переодевайся там, — он кивнул в сторону длинного ряда скамеек. — Гражданское в мешок, подпиши и сдай вон той девушке.

Николай кивнул и отошёл к скамейкам, где уже переодевались другие призывники. Неловко снял джинсы и футболку, аккуратно сложил их в мешок. Достал бумажник, извлёк фотографию Тани и спрятал во внутренний карман кителя — чтобы была всегда с собой.

Военная форма была жёсткой, неудобной, новые сапоги натирали ноги. Но ощущение было странно знакомым, почти домашним. Сколько лет он провёл в такой форме? Сколько раз засыпал, не снимая её, потому что в любой момент могла начаться тревога?

— Ну как я выгляжу? — спросил подошедший Димка, неуклюже переминаясь с ноги на ногу в новых сапогах. — Как настоящий солдат?

Николай окинул его взглядом. Форма явно была великовата, фуражка съехала на бок, сапоги, кажется, тоже не по размеру. Но глаза горели энтузиазмом, и улыбка была такой открытой, такой мальчишеской...

— Как настоящий солдат, — подтвердил он. — Только фуражку поправь.

Димка торопливо поправил головной убор и гордо выпрямился:

— Вот теперь порядок!

— Прекратить разговоры! — рявкнул прапорщик, проходя мимо. — Кто переоделся — строиться на плацу!

Они вышли из барака и встали в строй. Постепенно подходили остальные призывники, занимая места в шеренге. Когда все собрались, перед строем появился офицер — капитан с суровым лицом и пронзительным взглядом.

— Равняйсь! Смирно! — скомандовал прапорщик, и строй замер.

— Товарищи призывники, — начал капитан, обходя шеренгу и внимательно всматриваясь в лица. — С этого момента вы являетесь военнослужащими Вооружённых Сил Российской Федерации. Это большая честь и большая ответственность. Я — капитан Корнеев, буду сопровождать вас до учебной части. Там вы пройдёте курс молодого бойца, примете присягу и станете настоящими солдатами.

Он остановился, оглядывая строй:

— Служба будет нелёгкой. Но если вы будете добросовестно выполнять свой долг, соблюдать дисциплину и выполнять приказы командиров, всё будет хорошо. Вопросы есть?

Вопросов не было. Или, может быть, никто не решался их задать. Капитан кивнул и продолжил:

— Через час прибудет поезд, который доставит вас в учебную часть. А пока — обед в столовой. Прапорщик Глушков, ведите бойцов на обед.

— Есть! — прапорщик вытянулся. — Команда, равняйсь! Смирно! Шагом марш в столовую!

Строй неровной колонной двинулся через плац к длинному одноэтажному зданию с вывеской «Столовая». Внутри пахло щами и подгоревшей кашей. За длинными столами уже сидели другие призывники — видимо, из других команд.

— Разбираем подносы, встаём в очередь, — скомандовал прапорщик. — И без лишнего шума!

Николай взял поднос и встал в конец очереди. Рядом, как всегда, оказался Димка.

— Слушай, Ворон, — шепнул он, используя детдомовское прозвище, которое Николай ему так и не назвал (откуда узнал?). — А правда, что в армии постоянно недокармливают? Что еда всегда невкусная?

— Как повезёт, — пожал плечами Николай. — Зависит от части, от поваров, от снабжения. В учебке обычно кормят нормально — там проверки часто бывают. А в обычных частях по-разному. Иногда голодно, иногда вполне сносно.

— Ты откуда столько знаешь? — подозрительно прищурился Димка. — У тебя что, брат служил?

— Да, — Николай ухватился за подсказку. — Старший брат. Рассказывал много.

— А-а-а, — протянул Димка, явно успокоившись. — А то я уж подумал... неважно. Вот мы и до раздачи дошли.

Полные пожилые женщины в засаленных фартуках раскладывали порции на подносы. Щи, каша, компот, хлеб — всё предельно просто, но сытно. Николай и Димка, получив свою еду, нашли свободные места за длинным столом и сели.

— Не так уж и плохо, — заметил Димка, пробуя щи. — Вполне съедобно. В детдоме, бывало, и похуже кормили.

— Ешь побольше, — посоветовал Николай. — Неизвестно, когда в следующий раз накормят. Дорога до учебки может быть долгой.

Он сам ел методично, не торопясь, но и не оставляя ничего на тарелке. За годы службы он научился есть в любых условиях и любую пищу. Это был один из ключевых навыков выживания на войне — уметь поддерживать силы даже тогда, когда нет аппетита или еда кажется несъедобной.

— А куда нас отправят? — спросил Димка с набитым ртом. — Где учебка-то?

— Не знаю, — честно ответил Николай. — Скорее всего, где-нибудь в центральной полосе. Там большинство учебных частей.

Он на самом деле не помнил точно, где проходил подготовку в прошлый раз. Месяцы в учебке слились в один бесконечный день, наполненный тренировками, строевой подготовкой, изучением устава и оружия. Важно было то, что потом их отправили в Чечню — вот это он помнил отчётливо.

После обеда их снова построили на плацу. Солнце уже клонилось к горизонту, становилось прохладно. Николай поёжился в новой, ещё непривычной форме.

— Внимание, товарищи бойцы! — капитан Корнеев вышел перед строем. — Поезд прибывает через двадцать минут. Сейчас вы получите сухой паёк на дорогу и проследуете организованно на станцию. Во время пути соблюдать дисциплину, из вагонов не выходить без разрешения сопровождающих. Ясно?

— Так точно! — нестройно ответил строй.

— Хорошо, — капитан кивнул прапорщику. — Глушков, раздайте пайки и ведите их на станцию.

Паёк состоял из двух банок тушёнки, пакета сухарей, нескольких кусков сахара и пакетиков чая. Николай сунул всё в карманы шинели, стараясь разместить так, чтобы не оттопыривалось.

— Становись! — скомандовал прапорщик. — На выход строевым шагом марш!

Колонна двинулась к воротам сборного пункта. За территорией их ждали три грузовика с открытыми кузовами.

— Грузимся по десять человек в машину, — скомандовал прапорщик. — Живо!

Николай и Димка забрались в кузов первого грузовика. Вскоре все машины были заполнены, и колонна тронулась в путь. Станция находилась в нескольких километрах от сборного пункта — небольшая платформа с одиноким зданием кассы и навесом от дождя.

Когда они прибыли, на платформе уже стоял состав — длинная вереница защитного цвета вагонов. Возле каждого вагона дежурил сержант, проверяющий списки и распределяющий призывников по местам.

— Выгружаемся, строимся в колонну по два, — скомандовал прапорщик, когда грузовики остановились у платформы.

Сержант с планшетом подошёл к их группе:

— Команда номер два?

— Так точно, — ответил прапорщик. — Тридцать два человека.

— Вагоны с пятого по седьмой, — сержант сверился со списком. — Распределяйте равномерно.

Прапорщик начал быстро отсчитывать:

— Первые десять — в пятый вагон, следующие одиннадцать — в шестой, остальные — в седьмой.

Николай и Димка попали в шестой вагон. Внутри было тесно и душно. Двухъярусные нары вместо обычных полок, маленькие зарешеченные окна, печка в углу. Типичный вагон для перевозки войск — "теплушка", как их называли со времён второй мировой.

— Занимаем места и не шумим, — скомандовал сопровождающий их сержант — молодой парень с усталыми глазами. — На верхних полках по два человека, на нижних по три. Размещаемся.

Николай и Димка заняли место на верхних нарах у окна. Было тесно, но терпимо. Главное — они могли видеть, что происходит снаружи, и при этом были относительно защищены от сквозняков.

— Когда отправляемся? — спросил кто-то из призывников.

— Минут через двадцать, — ответил сержант. — Сейчас закончат погрузку, проверят состав и тронемся. Поездка продлится примерно сутки, так что устраивайтесь поудобнее.

Николай прислонился спиной к стенке вагона и прикрыл глаза. Тело гудело от усталости, мысли путались. Слишком много всего произошло за один день: прощание с Таней, военкомат, сборный пункт, форма, теперь вот поезд... Но главное испытание было впереди. Учебка, часть, война. И его миссия — спасти тех, кто должен погибнуть.

— О чём думаешь? — шёпотом спросил Димка, устраиваясь рядом.

— О будущем, — честно ответил Николай. — О том, что нас ждёт.

— Страшно?

— Немного, — солгал Николай. На самом деле ему было очень страшно. Не за себя — за других. За Димку, который сидел рядом и не подозревал, что без вмешательства Николая проживёт меньше года. За всех тех, кто ехал с ними в этом поезде навстречу своей судьбе.

— Мне тоже, — признался Димка. — Но вместе легче, верно? Мы же теперь вроде как друзья?

Николай посмотрел на него — совсем ещё мальчишка, с открытым взглядом и доверчивой улыбкой. И этому мальчишке предстояло пройти через ад войны.

— Друзья, — подтвердил он, протягивая руку. — И я тебя не брошу, что бы ни случилось.

Они пожали руки, скрепляя договор. Димка улыбнулся, явно успокоенный.

— Тогда не так страшно, — сказал он. — Вдвоём-то мы справимся!

«Если бы ты только знал, через что нам предстоит пройти, — подумал Николай. — Если бы ты только знал...»

Вагон постепенно заполнялся. Молодые ребята, ещё вчера бывшие гражданскими, неловко перемещались в новой форме, пытались найти удобные места, негромко переговаривались. Лица у всех были напряжённые, озабоченные — никто не знал, что ждёт впереди.

Наконец раздался свисток, вагон дёрнулся, и поезд медленно тронулся с места. Николай смотрел в окно на проплывающий мимо пейзаж. Вот и всё. Пути назад нет. Впереди — только то, что он уже пережил когда-то. Но в этот раз он был готов. В этот раз он знал, что делать.

— Эй, призывники! — окликнул их сержант. — Сейчас проведём перекличку, а потом можете отдыхать. Завтра в это время будем на месте.

Он начал зачитывать фамилии по списку, отмечая присутствующих. Когда дошла очередь до Николая, он чётко ответил: "Я!", стараясь не выделяться. Важно было не привлекать к себе лишнего внимания. По крайней мере, пока.

После переклички некоторые призывники достали сухой паёк и начали есть. Другие просто лежали, глядя в потолок или переговариваясь вполголоса. Кто-то пытался дремать, привыкая к мерному стуку колёс.

— Может, перекусим? — предложил Димка, доставая свой паёк. — Я с утра толком ничего не ел, только в столовой немного.

— Давай, — согласился Николай. — Но оставь часть на потом. Неизвестно, когда в следующий раз покормят.

Они открыли по банке тушёнки, разломили сухари. Ели молча, каждый думая о своём. За окном темнело — наступал вечер. Поезд набирал ход, увозя их всё дальше от дома, от гражданской жизни, от всего, что было дорого и привычно.

— Расскажи о себе, — попросил Димка, когда они закончили есть. — Откуда ты, кем работал до армии?

Николай помедлил, решая, сколько можно рассказать. Димка не должен заподозрить ничего странного, но и слишком откровенничать опасно.

— Я из детского дома, как и ты, — начал он. — Выпустился год назад, учился в техникуме на электрика. Жил в съёмной комнате, перебивался случайными заработками. Ничего особенного.

— А девушка твоя, Таня? Как вы познакомились?

— В поликлинике, — Николай невольно улыбнулся, вспоминая их первую встречу. — Я порезал руку на практике, пришёл в перевязочную, а она там медсестрой работала. Так и познакомились.

— Повезло тебе, — вздохнул Димка. — Она красивая. И любит тебя, это видно.

— Да, — тихо согласился Николай. — Мне очень повезло.

Он не стал говорить, что в его первой жизни он потерял Таню. Что она ждала год, писала письма, а потом не выдержала молчания и вышла замуж за другого. Что он узнал об этом, только вернувшись с войны, и это знание почти сломало его.

— А ты? — спросил он, чтобы сменить тему. — Чем занимался после детдома?

— Да ничем толком, — Димка пожал плечами. — Болтался, перебивался случайными заработками. Пытался рисовать — у меня неплохо получается. Думал, может, когда-нибудь в художественное училище поступлю. Но денег не было, а потом... сам знаешь, поймали на карманной краже.

— Я помню, — кивнул Николай. — В КПЗ.

— Ага, — Димка смутился. — Не горжусь этим, но есть-то хотелось. После армии, думаю, всё изменится. Буду честно работать, учиться. Может, даже семью заведу.

«Ты заведёшь, — мысленно пообещал Николай. — Я сделаю всё, чтобы ты вернулся живым и смог осуществить свои мечты».

Постепенно разговор затих. Димка, утомлённый событиями дня, задремал, привалившись к стенке вагона. Николай сидел, глядя в окно на проплывающие в сумерках пейзажи, и думал о предстоящих испытаниях.

Учебка будет первым этапом. Там они научатся основам: как обращаться с оружием, как вести себя в бою, как выживать в экстремальных условиях. Николай всё это уже знал, но придётся притворяться новичком, чтобы не вызывать подозрений.

Потом будет отправка в часть. Если повезёт, их направят туда же, куда и в прошлый раз — в мотострелковый полк, дислоцированный в Северо-Кавказском военном округе. А оттуда уже прямая дорога в Чечню.

Он помнил свой первый бой. Помнил оглушительный грохот выстрелов, крики раненых, запах пороха и крови. Помнил, как тряслись руки, когда он впервые выстрелил в человека. Помнил ужас и отвращение к себе, когда понял, что попал.

Но самое страшное было потом — когда начали гибнуть товарищи. Один за другим, от пуль, осколков, растяжек, снайперов. Молодые парни, которые ещё недавно мечтали о будущем, строили планы, любили, надеялись...

«Не в этот раз, — твёрдо сказал себе Николай. — В этот раз я спасу тех, кого смогу».

Он не знал, почему судьба дала ему второй шанс. Может быть, чтобы искупить какую-то вину? Или чтобы доказать, что даже в самых страшных обстоятельствах можно сохранить человечность? Или просто потому, что кто-то наверху решил, что он заслуживает попытки всё исправить?

Причина не имела значения. Важен был только результат. И Николай был полон решимости сделать всё возможное, чтобы изменить судьбу как можно большего числа людей.

С этими мыслями он задремал под мерный стук колёс, увозивших их в неизвестность.

Глава 6

Учебка промелькнула как один бесконечно длинный день, наполненный бесконечными повторяющимися действиями. Подъем в 6:00, зарядка, утренний осмотр, завтрак, занятия, обед, снова занятия, ужин, вечерняя поверка, отбой в 22:00. И так день за днем, неделя за неделей.

Для Николая эти три месяца были одновременно и испытанием, и передышкой. Испытанием — потому что приходилось заново привыкать к армейской дисциплине, к постоянному контролю, к отсутствию личного пространства и времени. Передышкой — потому что он знал: настоящие трудности еще впереди, когда их отправят в Чечню.

Он старался держаться рядом с Димкой, незаметно опекая его, подсказывая, помогая освоить солдатскую науку. Вскоре они сдружились и с другими ребятами из взвода — Пашкой Глушко, веселым, кудрявым парнем из Воронежа; Сергеем Лисиным, серьезным, рассудительным студентом-заочником; молчаливым Рамилем Нигматуллиным и шумным, неугомонным Вадиком Певзнером. Все они, как помнил Николай, попадут вместе с ним в одну роту. И почти все погибнут, если он не вмешается.

Дежа вю преследовало Николая на каждом шагу. Инструкторы, офицеры, даже некоторые фразы и события — всё повторялось в точности, как в его прошлой жизни. Словно кто-то поставил старый, знакомый до каждого кадра фильм.

В конце ноября, после принятия присяги, стало известно о направлении. Как Николай и ожидал, их взвод полным составом отправляли в мотострелковый полк, базировавшийся в Северо-Кавказском военном округе. Оттуда — он знал — дорога вела только в одном направлении: на войну.

— А говорят, там сейчас не так и страшно, — делился Пашка за ужином, накануне отправки. — Боевиков почти всех вытеснили, города под контролем наших. Нормальная служба будет.

— Не верь слухам, — тихо сказал Николай. — Там все еще стреляют. И будут стрелять еще долго.

— Да ладно тебе, Ворон, — Сергей Лисин похлопал его по плечу. — Не нагнетай. Все будет нормально.

— Надеюсь, — ответил Николай, хотя знал: нормально не будет.

Перед самой отправкой им выдали боевое оружие — автоматы Калашникова, хорошо смазанные, но явно не новые, с потертыми прикладами и царапинами на стволах. Николай, принимая свой, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Вот оно, началось. До войны осталось совсем немного.

Эшелон, перевозивший их на юг, двигался медленно, подолгу простаивая на станциях. За окном сменялись пейзажи: леса центральной России сменились степями, потом постепенно начали появляться предгорья. Бойцы коротали время за разговорами, карточными играми, кто-то даже пытался читать, но в основном просто смотрели в окно, думая каждый о своем.

Николай чаще молчал, вспоминая прошлое и пытаясь составить план действий. Он знал, что их ждет: прибытие в полк, размещение, еще два месяца относительно спокойной службы, а потом в конце января — резкий приказ о передислокации, погрузка в грузовики и долгий путь в Чечню. А там — проверка блок-постов, зачистки, засады, обстрелы, потери...

— О чем думаешь, Ворон? — спросил Димка, заметив его отрешенный взгляд.

— О доме, — соврал Николай. — О Тане.

— Я тоже часто о доме думаю, — вздохнул Димка. — Хотя что там? Общага разваливающаяся да пустой холодильник. Но все равно — свое, родное.

— Ты сможешь вернуться, — неожиданно для себя сказал Николай. — Обязательно вернешься.

— Конечно, вернусь, — Димка улыбнулся своей открытой, мальчишеской улыбкой. — Все вернемся, чего ты?

Николай промолчал. Он знал, что скоро эта улыбка исчезнет с лица Димки. Война меняет людей, стирает наивность, губит открытость. А у Димки и вовсе не было шансов вернуться прежним — в первой жизни Николая он не вернулся вообще.

К месту назначения — небольшому городку на границе с Чечней — они прибыли промозглым декабрьским днем. Серое небо, промозглый ветер, голые деревья. Разместились в казармах учебного центра, расположенного на территории старой советской военной части. Условия были спартанские: двухъярусные кровати, печное отопление, туалет на улице. Но после тесного вагона даже это казалось роскошью.

Январь 2000 года встретили в казарме — без шампанского, без курантов, только дежурные офицеры разрешили не спать до полуночи и негромко спеть пару песен. Лисин достал откуда-то гитару, и они сидели на койках, слушая его хриплый голос, вспоминая дом и думая каждый о своем.

Николай мысленно поздравил Таню с Новым годом. Она писала ему каждую неделю — длинные, полные нежности и тревоги письма. Он отвечал, как мог, стараясь успокоить, не пугать, не намекать на опасность. "У нас все хорошо", "Служба идет нормально", "Не волнуйся, я в полном порядке". Пустые, формальные фразы, за которыми скрывалась бездна страха и напряжения.

Через две недели после Нового года в часть приехало высокое начальство — генерал с целой свитой штабных офицеров. В тот же день прошел слух: едем в Чечню. Слух подтвердился на следующее утро — командир роты, молодой капитан Захаров, построил бойцов и объявил:

— Товарищи солдаты, нашему подразделению поставлена боевая задача. Завтра с утра выдвигаемся в Чеченскую Республику для поддержания конституционного порядка. Получите дополнительное снаряжение, боеприпасы, сухой паек. Настроение должно быть боевым. Вопросы?

Вопросов не было — или, точнее, никто не решался их задать. Все были оглушены новостью, хотя многие и подозревали, что рано или поздно это произойдет.

После построения в казарме царило напряженное молчание. Каждый готовился по-своему: кто-то писал письма домой, кто-то проверял снаряжение, кто-то просто лежал, уставившись в потолок.

— Слушай, Ворон, — шепнул Димка, присев на край койки Николая. — Страшно, да?

— Да, — честно ответил Николай. — Страшно.

— И что нам теперь делать?

— Держаться вместе, — Николай положил руку ему на плечо. — И помнить: главное — вернуться живыми. Не геройствовать, не лезть на рожон. Слушать опытных бойцов и командиров.

— А если...

— Никаких "если", — прервал его Николай. — Мы вернемся. Все вернемся.

Он знал, что лжет, но не мог сказать правду. Не мог сказать Димке, что по плану судьбы тот должен погибнуть через три месяца, подорвавшись на растяжке в заброшенном доме во время зачистки села. Не мог сказать, что Лисина снимет снайпер на блок-посту, что Пашку Глушко убьют при штурме Грозного, что Вадика Певзнера с половиной взвода накроет "Градами" в горном ущелье.

Все, что он мог, — это пытаться изменить их судьбу, используя свое знание будущего. И он собирался сделать это любой ценой.

Утром они погрузились в колонну грузовиков, накрытых брезентом. День был холодный, моросил мелкий дождь, переходящий в снег. Бойцы жались друг к другу, пытаясь согреться. Офицеры нервничали, проверяя и перепроверяя списки и снаряжение.

— Поехали, — коротко скомандовал капитан Захаров, и колонна медленно тронулась с места.

На границе с Чечней их встретил первый блок-пост — мешки с песком, колючая проволока, усталые лица дежурных солдат. Документы проверили быстро, и колонна двинулась дальше, уже по территории мятежной республики.

Пейзаж за бортом грузовика менялся. Городки сменялись полуразрушенными селами, ухоженные поля — заброшенными, заросшими сорняками участками. Все чаще на обочинах виднелись сгоревшие автомобили, разрушенные дома, следы недавних боев.

Николай смотрел на мелькающие за бортом картины и вспоминал. Все было таким знакомым — до каждого поворота дороги, до каждого разрушенного здания. Словно кто-то перематывал пленку его жизни назад, показывая уже виденное, уже пережитое.

К вечеру они добрались до места дислокации — окраины небольшого городка, который федеральные войска отбили у боевиков несколько недель назад. Их разместили в полуразрушенной школе — оббитые стены, выбитые окна, заклеенные пленкой, отсутствие электричества и воды. Но после долгой дороги в открытом кузове даже это казалось относительным комфортом.

— Располагайтесь, — сказал капитан Захаров. — Завтра получите боевую задачу. А пока отдыхайте. Дежурные — по графику. Лейтенант Соколов, проследите за организацией караула.

Молодой лейтенант, недавний выпускник военного училища, кивнул и начал распределять посты. Николай попросился в первую смену — хотел осмотреться, оценить обстановку, вспомнить местность, которую видел двадцать лет назад.

Ночное дежурство в незнакомом месте, на вражеской территории, было испытанием для неопытных солдат. Каждый шорох, каждая тень казались потенциальной угрозой. Николай, стоя на посту у входа в школу, внимательно всматривался в темноту, вслушивался в ночные звуки. Но было тихо — только ветер шелестел голыми ветками деревьев да где-то вдалеке слышались редкие выстрелы.

Утром их построили во дворе школы. Капитан Захаров, сверяясь с картой, объявил задачу:

— Сегодня наша рота будет проверять блок-посты на западной окраине города и проводить зачистку в секторе А. Первый взвод — проверка блок-постов, второй — зачистка, третий — в резерве. Боеприпасов взять из расчета на средней интенсивности бой. Выдвигаемся через полчаса.

Николай был во втором взводе, значит, им предстояла зачистка — проверка домов на предмет наличия боевиков, оружия, боеприпасов. Одна из самых опасных и непредсказуемых задач в городских условиях.

— Что такое зачистка? — шепотом спросил Димка, когда они готовили снаряжение. — Как это происходит?

— Заходим в дома, проверяем документы у жителей, ищем оружие, подозрительных лиц, — объяснил Николай. — Главное — быть предельно внимательным. Смотреть под ноги, на стены, на потолок. Боевики часто устанавливают растяжки, мины-ловушки.

— А если кто-то начнет стрелять?

— Занимаем укрытие и отвечаем огнем только по команде. Без приказа не стрелять, — Николай посмотрел ему прямо в глаза. — И держись рядом со мной. Всегда.

Димка кивнул, пытаясь скрыть страх. Николай видел, как дрожат его руки, когда он проверял магазин автомата, как бегают глаза, как судорожно сглатывает юноша. В первый раз, в той жизни, которую помнил Николай, он не обратил на это внимания. Был занят собственным страхом, своими переживаниями. Теперь же он видел всё другими глазами.

— Не бойся, — тихо сказал Николай, помогая Димке застегнуть разгрузку. — Страх — это нормально. Главное — не дай ему себя парализовать. Используй его как топливо, как предупреждение. Бойся, но действуй.

— А ты не боишься? — Димка поднял на него глаза.

— Боюсь, — честно ответил Николай. — Каждый боится. Но делать всё равно надо.

Их взвод выдвинулся в девять утра. День был серым, пасмурным, с низкими облаками, скрывавшими вершины окрестных гор. Они шли пешком по разрушенным улицам, держась ближе к стенам домов, внимательно осматривая окна, крыши, подозрительные предметы на дороге. Лейтенант Соколов шел впереди, периодически сверяясь с картой и рацией.

Сектор А, который им предстояло зачистить, представлял собой несколько кварталов частных домов на окраине города. Большинство строений были одноэтажными, с небольшими приусадебными участками, обнесенными заборами. Идеальное место для засад и ловушек.

— Разбиваемся на тройки, — скомандовал лейтенант, когда они достигли первых домов сектора. — Работаем методично, дом за домом. Никуда не спешим. Безопасность превыше всего.

Николай, Димка и Сергей Лисин образовали одну тройку. Трое других ребят из их отделения — вторую. Остальные разбились таким же образом.

— Начинаем с этого дома, — лейтенант указал на ближайшее строение — небольшой одноэтажный дом с выбитыми окнами и полуобрушенной крышей. — Максимальная осторожность. Если встретите сопротивление, немедленно отходите и докладываете.

Николай, как самый опытный (хотя никто, разумеется, не знал о его реальном опыте), взял на себя роль ведущего. Он первым подошел к дому, внимательно осмотрел входную дверь на предмет ловушек, прислушался к звукам изнутри. Тишина.

— Я захожу первым, — сказал он Димке и Лисину. — Вы прикрываете. Если что-то случится, отходите немедленно. Не пытайтесь меня вытащить, просто докладывайте лейтенанту.

— Но... — начал было Димка.

— Без обсуждений, — отрезал Николай. — Так безопаснее.

Он медленно открыл дверь, которая со скрипом подалась внутрь. Тёмный коридор, пыль, запах сырости и запустения. Николай вошел, держа автомат наготове, осторожно проверяя каждый шаг. За его спиной маячили фигуры Димки и Лисина.

Дом оказался пуст — очевидно, хозяева покинули его в начале боевых действий, забрав с собой всё ценное. Остались только тяжелая мебель, разбросанные вещи, следы поспешного бегства.

— Чисто, — сказал Николай, закончив осмотр последней комнаты. — Двигаемся к следующему дому.

Так они проработали первые несколько часов — методично, дом за домом, улица за улицей. Большинство зданий были заброшены, в некоторых оставались мирные жители — в основном пожилые люди, которым некуда было идти. Их документы проверяли, записывали данные, иногда проводили поверхностный обыск. Оружия не находили.

К полудню они проверили около двадцати домов. Усталость начала сказываться — ноги гудели, спина ныла от тяжести бронежилета и снаряжения, глаза слезились от пыли и напряжения.

— Перекур пять минут, — скомандовал сержант Климов, старший их группы. — Потом продолжаем.

Они расселись в тени полуразрушенного забора. Николай достал фляжку с водой, сделал глоток и передал Димке. Тот жадно припал к горлышку.

— Как думаешь, тут вообще есть боевики? — спросил Лисин, вытирая пот со лба. — Что-то мы никого не встретили.

— Они здесь, — уверенно сказал Николай. — Просто выжидают удобного момента.

— Откуда знаешь? — прищурился Лисин.

— Чувствую, — уклончиво ответил Николай.

На самом деле он помнил. Помнил, что на третий день зачистки их подразделение попадет в засаду в районе заброшенной фермы. Боевики откроют огонь из окон верхних этажей, они понесут потери. А еще через неделю в одном из домов Димка наступит на растяжку...

— Пора двигаться дальше, — сержант Климов поднялся на ноги. — Впереди еще целый квартал.

Они продолжили методичный обход домов. Стало немного теплее, из-за туч даже выглянуло слабое зимнее солнце. Но Николай не расслаблялся ни на секунду. Он помнил эти улицы, помнил эти дома. И знал, что опасность может подстерегать за любым углом.

Следующий дом внешне ничем не отличался от десятков других — одноэтажный, с маленькими окнами, покосившимся забором и заросшим сорняками двором. Но что-то заставило Николая насторожиться. Какое-то шестое чувство, выработанное годами на войне, подсказывало: здесь что-то не так.

— Постойте, — он остановил Димку и Лисина, собиравшихся, как обычно, следовать за ним. — Этот дом я проверю один.

— Почему? — удивился Лисин. — Что в нем особенного?

— Не знаю, — честно ответил Николай. — Просто чувствую. Вы оставайтесь здесь, прикрывайте вход. Если через пять минут не выйду или не подам сигнал — докладывайте сержанту.

Не дожидаясь возражений, он направился к дому. Осторожно, шаг за шагом, внимательно осматривая землю перед собой, проверяя на наличие проводов, странных предметов, свежевскопанной земли — всего, что могло указывать на мину или растяжку.

Входная дверь была приоткрыта — еще один настораживающий признак. Николай медленно отодвинул ее стволом автомата и замер, прислушиваясь. Тишина. Но какая-то неправильная, напряженная тишина.

Он заглянул внутрь. Полумрак, пыль, запах сырости. И что-то еще — слабый, но различимый запах табачного дыма. Свежего табачного дыма.

Николай присел на корточки, чтобы представлять меньшую цель, и медленно вошел в дом. Коридор, ведущий вглубь здания, был пуст. Но в одной из комнат справа он заметил движение — быстрое, почти незаметное, словно кто-то отпрянул от окна.

Он замер, прислушиваясь к своим ощущениям. В прошлой жизни он не помнил, чтобы что-то случилось именно в этом доме. Но память могла подвести, да и события могли развиваться иначе из-за его вмешательства.

— Федеральные войска, — громко произнес Николай на русском, а затем, насколько позволяли его знания, повторил на чеченском: — Выходите с поднятыми руками. Никто не пострадает.

В ответ тишина. Но теперь он был уверен — в доме кто-то есть. И этот кто-то явно не собирался выходить с поднятыми руками.

Николай осторожно продвинулся вдоль стены, держа автомат наготове. Дойдя до дверного проема, ведущего в комнату, где он заметил движение, он глубоко вдохнул и резко выглянул.

В ту же секунду грянул выстрел. Пуля просвистела в нескольких сантиметрах от его головы, впившись в дверной косяк. Николай отпрянул, прижавшись спиной к стене.

— Контакт! — крикнул он в сторону выхода, надеясь, что Димка и Лисин услышат и доложат сержанту. — В доме боевик!

Он услышал, как кто-то бежит к выходу через другую комнату. Быстро, не раздумывая, Николай метнулся через дверной проем, перекатился по полу и оказался в той самой комнате, откуда стреляли. Успел увидеть спину убегающего человека — молодой парень в камуфляже, с автоматом.

— Стой! — крикнул Николай, но боевик, конечно, не остановился.

Перед Николаем встал выбор: стрелять или преследовать. Стрелять — значит почти наверняка убить. Преследовать — рискованно, боевик мог устроить засаду или у него могли быть сообщники.

В своей прошлой жизни Николай не колебался бы — выстрелил бы в спину без раздумий. Но сейчас что-то удержало его. Может быть, мысль о том, что этот молодой парень тоже чей-то сын, брат, друг. Может быть, усталость от бесконечного круговорота насилия.

— Чисто! — крикнул он, решив, что преследовать в одиночку слишком опасно. — Боевик ушел через черный ход!

Через несколько секунд в дом ворвались Димка, Лисин и еще несколько бойцов. Сержант Климов, тяжело дыша, спросил:

— Что произошло? Мы слышали выстрел.

— В доме был боевик, — объяснил Николай. — Один, молодой, вооружен автоматом. Выстрелил в меня, потом сбежал через черный ход.

— Почему не преследовал? — нахмурился сержант.

— Решил не рисковать в одиночку, — ответил Николай. — Мог быть не один.

Сержант какое-то время сверлил его взглядом, потом кивнул:

— Правильно. В одиночку не действовать. Осмотрите дом, может, найдем что-нибудь.

Они обыскали дом, но не нашли ничего, кроме нескольких стреляных гильз и окурков — следов недавнего присутствия боевиков. Видимо, это был временный наблюдательный пост, откуда следили за передвижениями федеральных войск.

— Отметим дом на карте и двигаемся дальше, — решил сержант. — Но теперь еще осторожнее. Раз один боевик был, могут быть и другие.

Они продолжили зачистку, но больше никого не встретили. К вечеру, закончив с сектором А, вернулись на базу — усталые, грязные, но живые.

В школе, служившей временной казармой, их ждал ужин — каша из сухпайка, разогретая на костре, чай в алюминиевых кружках. После долгого дня даже это казалось пиром.

— Ты мог его застрелить, — сказал Лисин, когда они сидели во дворе, куря на тушем после ужина. — Почему не выстрелил?

— Не успел, — солгал Николай. — Он быстро скрылся.

— А я бы выстрелил, — серьезно сказал Лисин. — Они же в нас стреляют без раздумий. Почему мы должны их жалеть?

— Да я рад, что обошлось без стрельбы, — вмешался Димка. — Я еще никогда... ну, в человека не стрелял. И не хочу.

— Привыкай, — мрачно сказал Лисин. — Здесь либо ты, либо тебя. Другого выбора нет.

Николай молчал, глядя на догорающий закат. Он понимал правоту Лисина — на войне действительно часто нет другого выбора, кроме как убить или быть убитым. Но в то же время он помнил, как это медленно разъедало душу, как превращало в чудовище вчерашнего пацана и ломало им всем психику, делая из вчерашних детей обычных убийц с искалеченной судьбой, телом и мыслями.

Глава 7

Первый месяц в Чечне прошел в монотонном, выматывающем ритме: зачистки, патрулирование, проверка блок-постов, короткие передышки на базе, и снова в бой. Николай, как и все, постепенно погружался в мрачную рутину войны, где каждый день мог стать последним.

Их рота потеряла уже троих бойцов: двоих убило случайным минометным обстрелом, когда они возвращались с патрулирования, третий подорвался на мине во время проверки дороги. Парни, которых Николай не знал в своей прошлой жизни — случайности войны, новые жертвы, не вписанные в его воспоминания.

Февраль выдался на удивление мягким. Снег почти не выпадал, дневная температура нередко поднималась выше нуля. Это облегчало службу, но одновременно активизировало боевиков, которые могли более свободно передвигаться по горным тропам.

В середине месяца их роту перебросили в новый район — небольшое село в предгорьях, километрах в тридцати от Грозного. По данным разведки, неподалеку скрывалась группа боевиков, и федеральным войскам предстояло провести операцию по их ликвидации.

Село встретило их молчаливой настороженностью. Мутные взгляды из-за заборов, плотно закрытые ставни, тишина, нарушаемая только лаем собак и редкими окриками женщин, загоняющих детей в дома при виде приближающейся колонны.

— Не нравится мне это место, — пробормотал Димка, когда они разгружали грузовики на центральной площади села. — Как будто все они знают что-то, чего не знаем мы.

— Так и есть, — тихо ответил Николай. — Они знают, кто в селе свой, а кто чужой. Где прячутся боевики. Где заложены мины и растяжки.

— Но почему не скажут нам? — недоумевал Димка. — Мы же их защищаем от террористов.

Николай посмотрел на друга с горькой усмешкой:

— Думаешь, они видят разницу? Для них что боевики, что федералы — все чужаки, врывающиеся в их дома с оружием. Мы для них такие же оккупанты, как и те, с кем воюем.

— Не говори ерунды, — вмешался подошедший Лисин. — Мы здесь порядок наводим. Защищаем мирных жителей от бандитов.

— Если ты сам в это веришь, то верь дальше, — Николай закинул вещмешок на плечо. — Только спину прикрывай. И смотри внимательно, кто вокруг. Здесь каждый — потенциальный враг.

Они разместились в здании бывшей школы на окраине села. Строение было полуразрушено — следы артобстрела, выбитые окна, закопченные стены. Но крыша была более-менее целой, что в конце февраля было важнее всего остального.

Капитан Захаров собрал офицеров и сержантов для постановки задач. Николай, как рядовой, не присутствовал на совещании, но суть приказа вскоре стала известна всем: прочесать окрестности, выявить места возможного укрытия боевиков, взять под контроль стратегические высоты.

Вечером, когда они устроились на ночлег в классах бывшей школы, Николай вышел во двор покурить. Ночь была на удивление ясной, звездной. В горах такие ночи бывают обманчиво мирными — и оттого особенно опасными.

К нему подошел сержант Климов, протянул зажигалку:

— Прикурить дать?

— Спасибо, — Николай наклонился к огоньку. — Как думаешь, завтра начнем прочесывать?

— Да, с утра пораньше, — кивнул сержант. — Первым пойдет наш взвод. Лейтенант Соколов будет командовать. Ты в первом отделении.

Николай молча затянулся. Он пытался вспомнить, что произошло в этом селе в его прошлой жизни. Но память была фрагментарной — слишком много было подобных сел, подобных операций. Он помнил только общую картину: в некоторых селах местные помогали боевикам, предупреждали их о передвижениях федеральных войск, прятали оружие. В других, наоборот, сообщали о боевиках федералам, помогали выявлять схроны. Но чаще всего местные просто пытались выжить между двух огней, не принимая ничью сторону явно.

— Ты бывал здесь раньше? — внезапно спросил Климов.

Николай вздрогнул:

— Что? Нет, конечно. Откуда?

— Не знаю, — сержант пожал плечами. — Просто ты как-то слишком уверенно себя ведешь. Как человек, который знает, чего ожидать.

— Прочитал много перед отправкой, — соврал Николай. — О войне. О тактике боевиков. О том, как себя вести.

— Дельно поступил, — одобрительно кивнул Климов. — Большинство сюда попадают совсем зелеными, ничего не знают, не понимают. А потом платят за это кровью. Хорошо, что ты подготовился.

Николай промолчал. Если бы сержант знал правду, то решил бы, что он сошел с ума. Как объяснить, что он уже был здесь? Что уже видел эту войну от начала до конца? Что знает, чем она закончится и сколько жизней унесет?

— Ладно, бывай, — Климов затушил сигарету. — Завтра тяжелый день.

Утро началось, как обычно, с раннего подъема, скудного завтрака из сухпайка и короткого инструктажа. Лейтенант Соколов, молодой, но уже порядком измотанный войной офицер, четко обрисовал задачу:

— Двигаемся двумя группами. Первая — вдоль русла пересохшей реки, вторая — по восточному склону. Дистанция между бойцами — пять метров. Все внимание — на возможные схроны, тайники, следы недавнего пребывания людей. При обнаружении противника — доклад по рации, без самодеятельности. Вопросы?

Вопросов не было. Бойцы молча проверяли оружие, подгоняли амуницию. За месяц в Чечне они уже привыкли к таким заданиям, отработали взаимодействие до автоматизма.

Николай оказался во второй группе, вместе с Димкой и Лисиным. Им предстояло подниматься по восточному склону холма, поросшему редким кустарником и чахлыми деревцами.

Выдвинулись на рассвете, когда туман еще стелился по низинам, а солнце только начинало золотить верхушки дальних гор. Село осталось позади, молчаливое и настороженное, словно затаившийся зверь.

Они шли цепью, внимательно осматривая каждый куст, каждую подозрительную ямку или груду камней. Все знали, что боевики мастерски маскируют свои укрытия, используя особенности местного ландшафта.

Примерно через час пути, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, Лисин, шедший чуть впереди, вдруг замер, подняв руку в предупреждающем жесте. Все остановились, инстинктивно приседая и готовя оружие.

— Что там? — шепотом спросил сержант Климов, подползая к Лисину.

— Там, за теми камнями, — Лисин указал на груду валунов метрах в тридцати впереди. — Мне показалось, что-то блеснуло. Металл, может быть оптика.

Сержант осторожно приподнялся, вглядываясь в указанном направлении:

— Ничего не вижу. Но проверить надо. Воронов, Чернов — обойдите справа. Мы прикроем.

Николай кивнул Димке, и они начали осторожно двигаться по склону, стараясь использовать каждое естественное укрытие. Когда они приблизились к валунам метров на пятнадцать, Николай вдруг почувствовал какое-то смутное беспокойство. Что-то было не так, но он не мог понять, что именно.

И вдруг его осенило. Тишина. Полная, абсолютная тишина. Ни птиц, ни шороха ветра в кустах, ни стрекота насекомых. Природа словно замерла в ожидании.

— Назад! — скомандовал он Димке. — Быстро!

Они отпрыгнули назад, и в ту же секунду из-за камней раздалась автоматная очередь. Пули взбили землю в том месте, где они только что находились.

— Контакт! — закричал Николай, падая за ближайший выступ почвы. — Огонь из-за камней!

Завязалась перестрелка. Боевики — судя по интенсивности огня, их было не меньше трех-четырех человек — стреляли короткими, точными очередями, явно экономя боеприпасы. Федералы отвечали более плотным огнем, но без особого эффекта — противник хорошо укрылся за валунами.

— Обходим слева! — скомандовал сержант Климов. — Воронов, Чернов, Лисин — прикрывайте!

Николай, Димка и Лисин открыли огонь по валунам, позволяя сержанту и еще двум бойцам начать маневр обхода. Перестрелка длилась уже минут пять, когда Николай заметил, что огонь противника начал смещаться вправо — видимо, боевики поняли замысел и тоже начали маневрировать.

— Они уходят! — крикнул он. — Отходят по тропе за скалами!

Сержант Климов выругался:

— Преследуем! Всем вперед!

Они бросились вперед, перебежками приближаясь к валунам. Николай первым достиг укрытия и осторожно выглянул из-за камня. За скалами действительно была узкая тропа, уходящая вверх по склону, но боевиков уже не было видно — только следы поспешного отступления.

— Ушли, — констатировал сержант, тяжело дыша. — Хорошо знают местность, твари.

— Надо проверить их укрытие, — предложил Лисин. — Может, найдем что-нибудь важное.

Они осторожно обследовали место, где укрывались боевики. Нашли несколько стреляных гильз, обертки от шоколада, пустую пачку сигарет и, что важнее всего, небольшую записную книжку, оставленную в спешке отступления.

— Передай лейтенанту, — сержант протянул находку Лисину. — Пусть смотрят разведчики, может, там что-то ценное.

По рации сообщили о стычке и дальнейшем направлении движения, после чего продолжили патрулирование. Теперь все были предельно напряжены, ожидая новой засады в любой момент.

К полудню они обследовали весь восточный склон и спустились обратно к руслу пересохшей реки, где должны были встретиться со второй группой. Лейтенант Соколов выглядел озабоченным:

— У нас тоже был контакт. Двое легкораненых. Похоже, нас заманивают вглубь территории.

— Что будем делать, товарищ лейтенант? — спросил сержант Климов.

— Возвращаемся в село, — решил Соколов. — Докладываем капитану, запрашиваем поддержку. Нужна более масштабная операция, чтобы выбить их из этих мест.

Николай слушал это с растущим беспокойством. Что-то не складывалось. Слишком легко отходили боевики, словно не хотели ввязываться в серьезный бой. Что если это была просто отвлекающая тактика? Что если настоящая опасность ждала их в другом месте?

К селу вернулись затемно. Усталые, измотанные бойцы мечтали только о ужине и отдыхе. Но что-то в атмосфере деревни изменилось. Стало еще тише, еще напряженнее. Даже собаки не лаяли, что было особенно странно.

— Что-то не так, — сказал Николай Димке, когда они шли по центральной улице к школе. — Чувствуешь?

— Чувствую, — Димка нервно оглядывался по сторонам. — Как будто за нами кто-то наблюдает. Из каждого окна, из-за каждого забора. Паранойя или обострившееся чутьё?

— Так и есть, — тихо ответил Николай. — Нас наблюдают. И ждут.

— Чего ждут?

— Когда мы расслабимся. Когда потеряем бдительность.

Они дошли до школы, где разместился их временный штаб. Капитан Захаров внимательно выслушал доклад лейтенанта Соколова о результатах патрулирования и отдал новые распоряжения:

— Усиливаем охрану периметра. Удваиваем посты. Никто не выходит в село в одиночку. Взводам быть в полной боевой готовности, при себе постоянно иметь оружие и боекомплект.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться, — Николай сделал шаг вперед, нарушая субординацию.

Захаров удивленно посмотрел на него:

— Рядовой Воронов? Что такое?

— Товарищ капитан, нужно провести обыск в селе. Немедленно. Боевики могут прятаться здесь, среди местных.

— На основании чего вы делаете такие выводы, рядовой? — нахмурился капитан.

— Интуиция, товарищ капитан, — честно ответил Николай. — И опыт.

— Опыт? — еще больше удивился Захаров. — Какой опыт может быть у рядового, месяц назад прибывшего в часть?

Николай замялся. Он не мог рассказать правду, но и оставить свои подозрения при себе не мог — слишком большая была опасность.

— Я много наблюдал, товарищ капитан. За местными. За их поведением. Сегодня что-то изменилось. Они будто... ждут чего-то.

Капитан Захаров задумчиво потер подбородок:

— Лейтенант Соколов, что вы думаете?

— В словах рядового есть рациональное зерно, — осторожно ответил Соколов. — Сегодня село действительно выглядит иначе. Тише. Напряженнее.

— Хорошо, — решил капитан. — Проведем выборочную проверку. Первый взвод — восточная часть села, второй — западная. Проверить подозрительные дома, особое внимание — подвалам, сараям, любым хозяйственным постройкам.

— Разрешите выполнять? — Соколов козырнул.

— Выполняйте. Начало операции — через полчаса. И берегите людей, лейтенант.

Соколов быстро распределил задачи. Отделение, в котором были Николай, Димка и Лисин, получило для проверки несколько домов на окраине села, ближе к горам.

— Все помнят правила проведения спецопераций? — уточнил лейтенант перед выходом. — Действуем группами минимум по трое. Без приказа не стрелять. При обнаружении подозрительных лиц или предметов немедленно докладывать. Всем все ясно?

— Так точно, — нестройным хором отозвались бойцы.

Они выдвинулись, когда сумерки уже сгустились до полной темноты. Село было погружено во мрак — электричества не было, редкие окна светились тусклым светом керосиновых ламп. Где-то вдалеке выли собаки — первый признак жизни за весь вечер.

Их группа в составе пяти человек — Николай, Димка, Лисин, сержант Климов и рядовой Петров — осторожно продвигалась по узкой улочке, ведущей к окраине села. Дома здесь стояли на значительном расстоянии друг от друга, окруженные высокими заборами и густыми садами. Идеальное место для засады.

— Начинаем с этого, — сержант Климов указал на ближайший дом — приземистое строение с закрытыми ставнями и отдельно стоящим сараем. — Я и Петров прикрываем, остальные проверяют. Стандартная процедура.

Они приблизились к воротам. Сержант громко постучал прикладом автомата:

— Хозяева! Федеральные войска! Откройте для проверки!

Тишина. Только ветер шелестел в ветвях деревьев да где-то вдалеке лаяли собаки.

— Еще раз, — сержант снова постучал, громче. — Открывайте! Иначе войдем силой!

Внутри дома наконец послышалось движение. Кто-то медленно, шаркающей походкой, приближался к воротам. Щелкнул засов, и створка приоткрылась, являя седобородого старика в традиционной папахе.

— Зачем стучите так громко? — спросил он на ломаном русском. — Старых людей пугаете.

— Проверка документов и помещений, — объяснил сержант. — Противодействие терроризму. Пропустите нас для осмотра.

Старик неохотно открыл ворота шире:

— Заходите. Только аккуратно, пожалуйста. У меня внуки маленькие спят.

Они вошли во двор. Климов и Петров остались у ворот, контролируя вход, а Николай, Димка и Лисин направились к дому.

— Документы есть? — спросил Лисин у старика.

Тот кивнул, достал из внутреннего кармана потертый паспорт и протянул его:

— Вот, пожалуйста. Все в порядке.

Пока Лисин проверял документы, Николай внимательно осматривал двор. Ничего подозрительного на первый взгляд — обычное горское хозяйство: несколько фруктовых деревьев, небольшой огород, сарай для инструментов, загон для скота.

Но что-то не давало ему покоя. Какая-то деталь, на которую он сначала не обратил внимания. И вдруг понял: следы. Много следов на мягкой после недавнего дождя земле. Слишком много для одинокого старика с внуками.

— В доме кто-нибудь есть, кроме вас и внуков? — спросил Николай, внимательно глядя в глаза старику.

— Нет, никого, — тот выдержал взгляд, не моргнув. — Только я и двое внуков. Дочь в город уехала, за лекарствами.

— А это чьи следы? — Николай указал на землю. — Здесь явно ходили несколько человек. Совсем недавно.

Старик на мгновение замешкался, но быстро нашелся:

— Соседи приходили. Помогали по хозяйству. Я старый, сам не справляюсь.

— Понятно, — Николай кивнул, делая вид, что поверил. — Нам нужно осмотреть дом и хозяйственные постройки. Это не займет много времени.

— Конечно, конечно, — старик сделал приглашающий жест. — Только тихо, пожалуйста. Внуки спят.

Они вошли в дом. Внутри было тепло и пахло чем-то съестным — видимо, недавно готовили ужин. В первой комнате на низких кроватях действительно спали двое детей — мальчик лет пяти и девочка чуть постарше. В остальных комнатах — а их было всего две — ничего подозрительного не обнаружили.

— Теперь сарай, — сказал Николай, выходя во двор.

— Там только инструменты, — попытался возразить старик. — И немного сена для козы.

— Мы должны проверить, — твердо сказал Лисин. — Таков порядок.

Они направились к сараю — приземистой постройке с дощатыми стенами и плоской крышей. Дверь была заперта на простой засов. Старик, явно нервничая, отодвинул его и позволил бойцам войти.

Внутри было темно. Лисин посветил фонариком, выхватывая из мрака сельскохозяйственные инструменты, мешки с чем-то сыпучим, тюки сена. На первый взгляд — ничего подозрительного.

Но Николай, наученный годами боевого опыта, обратил внимание на одну странность: сена было слишком много для одной козы. И лежало оно как-то неестественно, словно его недавно переворошили.

— Проверим сено, — сказал он, подходя к тюкам.

— Зачем? — старик заметно занервничал. — Там ничего нет. Только сено.

— Проверим на всякий случай, — настоял Николай и начал разворошивать верхний слой.

Под сеном что-то блеснуло. Николай отбросил еще несколько пучков и замер: в тайнике лежали два автомата Калашникова, несколько магазинов к ним, пара гранат и какие-то документы.

— Твою мать, — выдохнул Лисин. — Схрон.

Николай мгновенно развернулся к старику, но того уже не было в сарае.

— Тревога! — крикнул он. — Оружие в сарае! Хозяин сбежал!

Они выскочили наружу. Во дворе завязалась суматоха — старик бежал к дому, а ему наперерез уже двигались сержант Климов и Петров. Но в этот момент из-за угла дома появились еще двое мужчин с оружием.

— В укрытие! — закричал Николай, толкая Димку за ближайшее дерево.

Грянули выстрелы. Боевики стреляли короткими, точными очередями. Петров упал, схватившись за плечо, сержант Климов успел укрыться за каменной оградой и открыл ответный огонь.

Николай, Димка и Лисин присоединились к перестрелке, ведя огонь из своих укрытий. Бой был скоротечным — уже через минуту один из боевиков был убит, второй ранен и пытался отползти за дом. Старик где-то исчез — возможно, успел скрыться в доме или за его пределами.

— Чисто? — крикнул сержант Климов.

— Вроде чисто, — отозвался Лисин. — Один готов, второй ранен.

— Проверьте дом! — скомандовал сержант. — Петров ранен, но жить будет. Я вызываю подкрепление.

Николай и Димка осторожно приблизились к дому. Дверь была приоткрыта. Изнутри не доносилось ни звука.

— Я первый, ты прикрываешь, — шепнул Николай Димке.

Он медленно открыл дверь шире и вошел, держа автомат наготове. В первой комнате по-прежнему спали дети — очевидно, выстрелы их не разбудили, или они просто привыкли к подобным звукам. Во второй комнате нашли старика — он лежал на полу, зажимая рукой окровавленный бок. Видимо, получил шальную пулю во время перестрелки.

— Помощь нужна, — сказал Николай, проверяя пульс старика. — Он еще жив.

— Вот гад, — процедил Димка. — Оружие прятал, а теперь помогай ему.

— У него внуки, — тихо ответил Николай. — О них кто позаботится, если он умрет?

Димка помрачнел, но спорить не стал. Они вынесли раненого во двор, где уже собрались другие бойцы из их взвода, прибежавшие на звуки выстрелов.

— Что у вас тут? — спросил лейтенант Соколов, быстро оценивая ситуацию.

— Нашли схрон с оружием, товарищ лейтенант, — доложил сержант Климов. — Двое боевиков открыли огонь. Одного уничтожили, второй ранен. Рядовой Петров получил ранение в плечо, старик тоже ранен.

— А дети? — резко спросил Соколов.

— Двое детей в доме, — ответил Николай. — Спят. Не пострадали.

— Хорошо, — лейтенант кивнул. — Раненых — к медикам. Детей... детей придется передать местным властям. Дом и территорию — под охрану, продолжить обыск на предмет дополнительных схронов.

Уже через час выяснилось, что их интуиция оказалась верной — после перестрелки в других частях села также начались проверки, и еще в трех домах обнаружили схроны с оружием и боеприпасами. И завязался серьезный бой, в результате которого двое боевиков были убиты, один взят в плен, а со стороны федеральных сил трое получили ранения разной степени тяжести.

К утру ситуация стабилизировалась. Село было полностью блокировано, проводились тщательные обыски каждого дома. Население — в основном женщины, дети и старики — собрали в центре, на площади перед мечетью, где проверяли документы и опрашивали на предмет связей с боевиками.

Николай, Димка и Лисин отдыхали во дворе школы после ночного дежурства. Усталость брала своё — Димка прислонился к стене и почти дремал, Лисин молча курил, а Николай задумчиво смотрел на горы, синеющие вдалеке.

— Знаешь, я не понимаю, — внезапно сказал Лисин, нарушив молчание. — Как они могут жить так? Вроде обычные люди, старики, дети... И тут же прячут оружие, укрывают боевиков, стреляют в нас.

— А ты откуда знаешь, что старик укрывал боевиков? — спросил Николай. — Может, они просто пришли, сделали схрон, а ему приказали молчать. Выбор небогатый: или ты помогаешь, или тебя и твою семью убивают.

— Мог бы нам сообщить, — упрямо возразил Лисин. — Мы бы его защитили.

— Защитили? — Николай грустно усмехнулся. — Мы уйдем рано или поздно. А боевики останутся. И они не забывают тех, кто "предал". Посмотри на этих людей, — он кивнул в сторону площади, где продолжался допрос местных жителей. — Они оказались между молотом и наковальней. Для боевиков они — возможная поддержка и укрытие. Для нас — потенциальный враг. И каждый их выбор может стоить жизни.

— Ты их оправдываешь? — напрягся Лисин.

— Не оправдываю, — покачал головой Николай. — Просто пытаюсь понять. Есть разница.

— Какая нахрен разница, — вдруг вмешался проснувшийся Димка. — Из-за этих "мирных жителей" Петрова ранило. А могли бы и убить.

— Помнишь детей в том доме? — спросил Николай. — Что с ними будет теперь, когда их дед ранен и, скорее всего, отправится в тюрьму? Кто о них позаботится?

Димка отвёл взгляд, но упрямо продолжил:

— Не наши проблемы. Не нужно было деду оружие прятать.

— Наверное, — Николай пожал плечами. — Но дети-то в чём виноваты?

Их разговор прервал сержант Климов:

— Воронов, Чернов, Лисин — к лейтенанту Соколову! Срочно!

Они поднялись и направились к штабу, расположенному в здании школы. Лейтенант Соколов сидел за столом, разложив перед собой карту местности и делая какие-то пометки карандашом.

— Вызывали, товарищ лейтенант? — спросил Лисин, когда они вошли.

— Да, — Соколов поднял на них усталые глаза. — У меня для вас новое задание. По результатам допроса пленного боевика мы получили информацию о крупном схроне с оружием, расположенном на окраине села, в заброшенном доме. Нужно проверить эти сведения.

— Разрешите выполнять? — Лисин щёлкнул каблуками.

— Погодите, — лейтенант продолжил. — Задача непростая. Дом находится в стороне от основного села, на возвышенности. Подходы просматриваются, возможна засада. Поэтому действуем осторожно. Ваша группа — основная, ещё одно отделение будет в резерве, прикрывать отход в случае необходимости.

Николай напряжённо вслушивался в слова лейтенанта. В его памяти внезапно всплыло что-то смутно знакомое. Заброшенный дом на окраине... Где-то он уже это слышал или видел.

— Вот карта, — Соколов указал на отметку на окраине села. — Здесь находится этот дом. По описанию — одноэтажный, каменный, с провалившейся крышей. Раньше там жил местный учитель, но во время первой чеченской его семья уехала, а дом остался заброшенным.

И тут Николая накрыло осознание. Дом на окраине. Заброшенный. Именно там, в его прошлой жизни, Димка подорвался на растяжке. Именно там он погиб, получив страшные раны при взрыве мины-ловушки, установленной боевиками.

— Товарищ лейтенант, — резко сказал Николай, сам удивляясь своей смелости. — Разрешите предложить альтернативный вариант?

Соколов удивлённо поднял брови:

— Что ещё за альтернативный вариант, рядовой?

— Скорее всего, дом заминирован, — быстро проговорил Николай. — Это стандартная тактика боевиков — оставлять мины-ловушки в местах хранения оружия, особенно если есть риск, что место могут раскрыть. Предлагаю сначала провести дистанционную разведку, а потом уже входить.

— Дистанционную разведку? — переспросил Соколов. — Что вы имеете в виду?

— Можно использовать местных, — предложил Николай. — Того же пленного боевика. Под прицелом заставить его первым войти в дом и проверить наличие растяжек и мин.

Лейтенант задумался, барабаня пальцами по столу:

— Это... нестандартный подход, Воронов. И не вполне соответствует уставу.

— Зато соответствует здравому смыслу, товарищ лейтенант, — упрямо сказал Николай. — Лучше рискнуть жизнью боевика, чем потерять наших бойцов.

— А если он соврёт? Скажет, что мин нет, а сам заведёт на них? — спросил Лисин.

— Он знает, что в случае подрыва наших бойцов его ждёт расстрел, — холодно ответил Николай. — И это очень серьёзная мотивация быть честным.

Лейтенант Соколов долго молчал, явно взвешивая все "за" и "против". Наконец он кивнул:

— Хорошо, Воронов. Делаем по-вашему. Я поговорю с капитаном насчёт использования пленного для проверки. Выдвигаетесь через час. Готовьтесь.

— Есть! — они синхронно козырнули и вышли из штаба.

— Ну ты даёшь, — присвистнул Димка, когда они отошли на достаточное расстояние. — Откуда такие идеи? Про пленного для проверки?

"Оттуда, где я видел, как ты умирал, подорвавшись на растяжке в этом самом доме", — мысленно ответил Николай, но вслух сказал:

— Логика. Боевики всегда минируют схроны. Это известный факт. Так почему бы не использовать тех, кто эти мины ставил, чтобы их обезвредить?

— Умно, — согласился Лисин. — Хотя и жёстко.

— На войне или ты жёсткий, или ты мёртвый, — пожал плечами Николай.

Через час их группа в составе пяти человек — Николай, Димка, Лисин, сержант Климов и рядовой Гаврилов из другого отделения — выдвинулась к указанному месту. С ними был и пленный боевик — худощавый молодой чеченец с разбитой губой и кровоподтёком под глазом. Руки его были связаны впереди, чтобы он мог обезвреживать мины, если потребуется.

Заброшенный дом находился примерно в километре от основного села, на небольшом холме. Вокруг — редкие деревья и кустарник, много камней, почти никакого укрытия. Подходы действительно хорошо просматривались, что делало позицию идеальной для обороны.

— Останавливаемся здесь, — скомандовал сержант Климов, когда они подошли метров на двести к дому. — Гаврилов, останешься с резервной группой, прикрывать наш отход в случае необходимости. Остальные двигаются со мной.

Они осторожно приблизились к дому ещё на сотню метров. Дальше начиналась открытая местность, преодолевать которую было рискованно без предварительной разведки.

— Так, — сержант повернулся к пленному. — Сейчас ты пойдёшь первым. Проверишь, есть ли в доме мины, растяжки или другие ловушки. Если попытаешься сбежать — застрелим. Если обманешь нас насчёт мин — тоже застрелим. Понял?

Боевик угрюмо кивнул. Он явно не горел желанием идти проверять заминированный дом, но выбора у него не было.

— Идёшь прямо к двери, медленно, — продолжил инструктаж сержант. — Внимательно смотришь под ноги. Если увидишь проволоку, верёвку или что-то подозрительное — останавливаешься и показываешь нам. Не пытайся обезвредить самостоятельно, просто укажи на опасность. Ясно?

— Ясно, — хрипло ответил пленный. Это было первое слово, которое он произнёс при них.

— Тогда вперёд, — сержант слегка подтолкнул его в спину. — И помни: мы следим за каждым твоим движением.

Боевик начал медленно двигаться к дому, внимательно глядя под ноги и по сторонам. Николай, Димка, Лисин и сержант Климов наблюдали за ним, держа оружие наготове.

Когда до дома оставалось метров тридцать, пленный внезапно остановился и поднял связанные руки, сигнализируя, что заметил что-то подозрительное.

— Что там? — крикнул сержант.

— Проволока, — ответил боевик. — Тонкая, почти незаметная. Идёт от куста к дверному проёму.

— Растяжка, — тихо сказал Николай. — Если бы мы пошли сами, то наверняка бы не заметили.

Они приблизились к месту, где остановился пленный, соблюдая предельную осторожность. Действительно, от небольшого куста к дверному косяку дома была натянута тонкая проволока, почти незаметная на фоне земли и травы.

— Можешь обезвредить? — спросил сержант у боевика.

Тот пожал плечами:

— Могу попробовать. Нужно найти, к чему она прикреплена.

Под наблюдением Николая и сержанта боевик осторожно проследил проволоку до куста и обнаружил небольшую мину, искусно замаскированную среди корней.

— Ф-1, — определил он. — Радиус поражения — метров двести, не меньше. Половина вашей группы легла бы на месте.

— Обезвреживай, — приказал сержант.

Боевик, несмотря на связанные руки, довольно ловко извлёк чеку, предварительно зафиксировав рычаг, и отсоединил взрыватель от мины.

— Готово, — сказал он. — Но там могут быть и другие.

Они продолжили продвигаться к дому, теперь уже ещё более осторожно. Боевик шёл впереди, внимательно осматривая каждый метр земли перед собой. Действительно, у самого входа он обнаружил ещё одну растяжку, на этот раз привязанную к гранате РГД-5, спрятанной в груде камней.

— Эти свиньи всё заминировали, — процедил сквозь зубы Лисин, когда и вторая ловушка была обезврежена. — Если бы не твоя идея, Ворон, мы бы уже отправляли домой "груз 200".

Николай промолчал, но внутренне испытал огромное облегчение. Его план сработал. Он изменил ход событий. Димка не подорвётся на растяжке, не погибнет мучительной смертью на холодной земле заброшенного дома.

После обезвреживания второй растяжки они наконец вошли в дом. Внутри царил полумрак – окна были забиты досками, крыша частично обвалилась, на полу валялся мусор и обломки мебели. Воздух был затхлым, с примесью запаха плесени и чего-то ещё, неопределённого, но настораживающего.

— Светите фонарями, — скомандовал сержант Климов. — И будьте предельно осторожны. Пленный идёт впереди.

Они медленно продвигались по комнатам, тщательно проверяя каждый угол, каждую подозрительную доску, каждую груду мусора. В третьей комнате, бывшей, судя по остаткам мебели, спальней, боевик внезапно остановился и указал на тонкую леску, натянутую у самого пола.

— Ещё одна растяжка, — сказал он. — Но странная. Обычно к такой должна быть прикреплена граната или мина, но я не вижу взрывного устройства. Возможно, оно под половицами.

— Не трогай, — предупредил сержант. — Мы просто обойдём. Нужно найти схрон с оружием.

В последней комнате дома они наконец обнаружили то, за чем пришли. Под тщательно замаскированным люком в полу находился небольшой подвал, заполненный оружием и боеприпасами: несколько автоматов Калашникова, два ручных пулемёта, гранатомёт, ящики с патронами и гранатами, даже несколько противопехотных мин.

— Твою мать, — выдохнул Лисин, оглядывая арсенал. — Да тут на целый отряд хватит.

— Товарищ сержант, разрешите связаться со штабом? — спросил Николай. — Доложим о находке и запросим транспорт для вывоза оружия.

— Действуй, — кивнул Климов.

Николай вышел во двор, чтобы установить связь по рации. Когда он передал сообщение и получил подтверждение от лейтенанта Соколова, что транспорт уже выехал, внезапно раздался выстрел из дома.

Николай бросился обратно, держа автомат наготове. Внутри он увидел странную картину: на полу лежал боевик с простреленной головой, над ним стоял Лисин с дымящимся пистолетом, а Димка и сержант Климов просто наблюдали, не вмешиваясь.

— Что произошло? — резко спросил Николай.

— Он пытался сбежать, — ответил Лисин, пряча пистолет в кобуру. — Напал на сержанта, когда тот повернулся спиной. Пришлось принять меры.

Николай перевёл взгляд на сержанта Климова. Тот встретил его взгляд без тени смущения:

— Всё так и было, Воронов. Он попытался вырвать у меня автомат. Лисин среагировал быстрее всех.

Что-то в этой истории казалось Николаю неправильным. Пленный боевик, который только что помог им обнаружить три смертельные ловушки и целый арсенал оружия, внезапно решает напасть на вооружённого сержанта, когда вокруг ещё трое солдат с оружием? Это не имело смысла.

Но оспаривать версию сержанта и Лисина он не стал. На войне действуют другие законы, и гуманизм часто оказывается первой жертвой.

— Транспорт уже выехал, — сказал он вместо этого. — Будет здесь через полчаса. Нужно закончить проверку дома и подготовить оружие к вывозу.

— Верно, — кивнул сержант. — Лисин, Чернов — займитесь подвалом. Вытаскивайте всё наверх, считайте, сортируйте. Воронов, ты со мной — проверим ещё раз все комнаты, убедимся, что не осталось ловушек.

Они разделились. Николай и сержант Климов методично обходили дом, осматривая каждый угол, каждую щель.

— Ты не веришь в мою версию, — внезапно сказал сержант, когда они остались одни в дальней комнате.

— Не моё дело оценивать ваши решения, товарищ сержант, — осторожно ответил Николай.

— Брось, я же вижу, — Климов усмехнулся. — Ты думаешь, что мы убили его просто так, без причины. Но ты не знаешь всей истории.

— Какой истории?

Сержант помолчал, словно решая, стоит ли продолжать разговор. Потом тихо сказал:

— Я родом из Будённовска. Был там в 95-м, когда банда Басаева захватила больницу. Моя тётка была среди заложников. Её застрелили. Просто так, чтобы показать серьёзность намерений.

Николай молчал, не зная, что ответить.

— Поэтому я не испытываю никакой жалости к этим, — продолжил Климов. — Каждый убитый боевик — это потенциально спасённые жизни наших людей. А этот, — он кивнул в сторону комнаты, где лежал труп пленного, — он был не просто боевиком. Он был подрывником. Именно он ставил растяжки. Сколько наших ребят погибло из-за таких, как он?

— Я понимаю, товарищ сержант, — тихо сказал Николай. — Но есть определённые правила ведения войны... И обращения с пленными.

— Правила? — Климов горько усмехнулся. — Ты думаешь, они соблюдают правила? Ты видел, что они делают с нашими пленными? Пытки, издевательства, казни на камеру... Какие, к чёрту, правила?

— Если мы опустимся до их уровня, то чем мы тогда от них отличаемся? — спросил Николай.

Этот вопрос повис в воздухе. Сержант долго смотрел на Николая, потом махнул рукой:

— Забудь. Ты ещё слишком зелёный. Поживёшь здесь подольше, увидишь больше — тогда поймёшь.

Они закончили проверку в молчании. К тому времени, когда прибыл транспорт, всё оружие было уже вынесено из подвала и аккуратно сложено во дворе. Тело боевика завернули в брезент и тоже погрузили — нужно было доставить его в штаб для идентификации.

Возвращались в село уже затемно. Операция была признана успешной — крупный схрон с оружием обнаружен и изъят, потерь среди личного состава нет. В рапорте сержант Климов особо отметил роль Николая, предложившего использовать пленного для проверки дома на наличие мин-ловушек.

— Если бы не твоя идея, могли быть жертвы, — сказал ему лейтенант Соколов, когда они докладывали о результатах. — Представлю тебя к награде.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — ответил Николай. — Я просто делал свою работу.

В ту ночь он долго не мог уснуть, прокручивая в голове события дня. Он спас Димку — это главное. Изменил ход событий, переписал судьбу. Но какой ценой? Ценой жизни пленного боевика, который, возможно, не заслуживал такой смерти, особенно после того, как помог им.

"Война меняет всех, — думал Николай, глядя в темноту. — И не всегда в лучшую сторону. Главное — не потерять себя окончательно, не превратиться в такое же чудовище, с каким сражаешься, ибо рыцарь, убивший дракона, постепенно сам становится этим драконом.

Глава 8

Вечера на блок-посту тянулись особенно медленно. После захода солнца движение на дороге затихало — комендантский час никто не отменял, и редкий местный житель рисковал выезжать в тёмное время суток. Поток машин иссякал, и долгие часы дежурства приходилось коротать кто как мог: кто-то спал, подложив под голову рюкзак, кто-то писал письма домой при тусклом свете фонарика, кто-то просто смотрел на звёзды, если ночь выдавалась ясной.

В один из таких вечеров Николай сидел на перевёрнутом ящике от патронов возле наспех сколоченной будки КПП, подставив лицо прохладному ветру. Март уже вступил в свои права, и ночи стали теплее, но в горах всё ещё чувствовалось дыхание зимы.

Сегодня Николай не был в наряде — его смена заканчивалась в шесть вечера, а следующая начиналась только утром. Можно было пойти в палатку и попытаться заснуть, но сон не шёл. Слишком много мыслей кружилось в голове, слишком много воспоминаний — как из этой жизни, так и из прошлой.

Тихие шаги за спиной заставили его обернуться. Димка, тоже свободный от дежурства, приближался с неизменной дружелюбной улыбкой.

— Не спится? — спросил он, останавливаясь рядом. — Можно присесть?

— Конечно, — Николай подвинулся, освобождая часть ящика. — Да, не спится. А ты чего не в палатке?

— Там Петров храпит, как медведь в берлоге, — поморщился Димка. — Никакой тишины. А я хотел письмо дописать.

— Письмо? — Николай удивлённо посмотрел на товарища. — Кому? Ты же говорил, что у тебя никого нет.

Димка слегка смутился:

— Ну... это не совсем письмо. Скорее дневник. Записываю, что видел, что чувствовал. Может, когда-нибудь, если выберусь отсюда, напишу книгу или нарисую картины. Чтобы люди знали, как оно было на самом деле.

Николай с интересом посмотрел на Димку. В той, прошлой жизни, он почти не узнал его — не успел. Димка погиб слишком рано, оставшись в памяти Николая просто молодым испуганным парнем, одним из многих. Теперь же, когда у них было больше времени, Николай начинал видеть в нём личность, человека со своими мечтами, страхами, надеждами.

— Никогда не думал, что ты такой... творческий, — сказал Николай. — Помню, ты говорил, что рисуешь, но чтобы ещё и писать...

— Ну да, я с детства рисовал, — Димка присел рядом, прислонившись спиной к стене будки. — В детдоме воспитательница заметила, что у меня получается, давала карандаши, альбомы. Потом даже в художественный кружок водила в Доме пионеров. Там преподавал настоящий художник, выставки у него были и всё такое.

— И как, получалось?

— Вроде неплохо, — Димка пожал плечами. — Учитель говорил, что есть талант, советовал поступать в художественное училище. Но куда мне, детдомовскому? Без денег, без поддержки, с одним общим образованием... Так что пришлось забыть об этой мечте.

В его голосе не было горечи — только спокойное принятие реальности. Николай невольно задумался: сколько таких талантов пропадает из-за обстоятельств, из-за отсутствия возможностей, из-за войн, наконец.

— А сейчас рисуешь? — спросил он.

— Иногда, когда есть чем, — Димка улыбнулся. — На обрывках бумаги, карандашом, если удаётся раздобыть. В основном пейзажи, лица сослуживцев. Тебя вот тоже нарисовал однажды, когда ты спал после дежурства.

— Правда? — удивился Николай. — Можно посмотреть?

— Да там так, набросок, — Димка явно смутился. — Но если хочешь... Подожди, схожу в палатку, принесу.

Он убежал и вернулся через минуту с потрёпанной записной книжкой в кожаном переплёте — видимо, той самой, куда записывал свои наблюдения.

— Вот, — Димка протянул раскрытую книжку.

Николай с удивлением увидел собственный портрет — несколькими точными штрихами карандаша Димка сумел передать не только внешние черты, но и какое-то внутреннее напряжение, стержень, который прятался за обычным, ничем не примечательным лицом молодого солдата.

— Это... очень хорошо, — искренне сказал Николай. — Правда. У тебя действительно талант.

— Спасибо, — Димка забрал книжку, но не спрятал, а продолжил листать. — Вот ещё Лисин, Петров, сержант Климов... А это наш блок-пост и горы вдалеке.

Николай рассматривал рисунки, всё больше удивляясь. Димка действительно был талантлив — несколькими штрихами он умел передать и характер человека, и атмосферу места, и даже настроение момента.

— После войны тебе обязательно нужно продолжить, — сказал Николай. — Поступить куда-нибудь учиться, развивать талант.

— Если вернусь, — тихо произнёс Димка.

— Вернёшься, — твёрдо сказал Николай. — Обязательно вернёшься.

Он знал, что говорит правду. Во что бы то ни стало он обеспечит возвращение Димки домой — живым и невредимым, чтобы тот мог рисовать, писать, учиться, жить полной жизнью.

Димка закрыл записную книжку и спрятал её во внутренний карман бушлата.

— Слушай, а ты в карты играешь? — внезапно спросил он. — У меня колода есть, можем в дурака перекинуться. Всё веселее, чем просто сидеть.

— Давай, — согласился Николай. — Только не на деньги. Я не очень хорошо играю.

Это было не совсем правдой. В своей прошлой жизни, особенно в первые годы после возвращения из Чечни, он много играл — в карты, в нарды, в домино. Обычные развлечения в госпиталях, в санаториях для ветеранов, да и просто в компаниях бывших сослуживцев, которые собирались, чтобы вспомнить прошлое и напиться до беспамятства.

Димка достал из кармана потёртую колоду карт и начал ловко тасовать.

— А у меня и нет денег, — усмехнулся он. — Так что просто для развлечения. А что, в детдоме не играл?

— Играл, конечно, — Николай пожал плечами. — Но без особого интереса. У нас там больше в футбол гоняли или в догонялки. А зимой — снежки, естественно.

— У нас тоже, — кивнул Димка, раздавая карты. — Но карты — это особая тема. Когда на улице холодно или дождь, самое то. К тому же, за карточной игрой как-то легче разговаривается, не находишь?

— Пожалуй, — согласился Николай.

Они устроились поудобнее, разложив карты. Первые партии прошли в сосредоточенном молчании — каждый присматривался к стилю игры другого, вырабатывал стратегию. Потом, освоившись, начали разговаривать — сначала о пустяках, о службе, о товарищах, о еде в столовой — обычные солдатские темы.

— А что там с твоей девушкой? — спросил Димка, ходя шестёркой пик. — Таней, кажется? Пишет?

— Пишет, — Николай побил шестёрку восьмёркой. — Почти каждую неделю. Длинные письма, страниц по пять-шесть.

— О чём пишет?

— О жизни, о работе, о том, как скучает, — Николай улыбнулся. — Обычные девичьи письма. Но для меня они как глоток свежего воздуха среди всего этого, — он обвёл рукой окружающее пространство.

— Понимаю, — Димка кивнул, делая новый ход. — А она красивая...

— Очень, — Николай вытащил из нагрудного кармана слегка помятую фотографию.

Димка взял фотографию, внимательно разглядывая.

— Да, действительно красивая, — он вернул снимок. — Тебе повезло, Ворон. Есть ради кого возвращаться.

— А у тебя никого нет? — спросил Николай, хотя уже знал ответ.

— Неа, — Димка покачал головой. — Как-то не сложилось. В детдоме, конечно, были девчонки, но это всё несерьёзно. А потом... потом жизнь такая началась, что не до отношений было. Выживал как мог.

Он сделал ход, задумчиво глядя на свои карты.

— Знаешь, я иногда думаю — может, оно и к лучшему, — продолжил Димка. — Никто не ждёт, не волнуется, не плачет по ночам. Если что случится, никому не будет больно.

— Не говори так, — резко сказал Николай. — Ничего с тобой не случится. Мы все вернёмся домой.

— Да я не в этом смысле, — Димка смутился. — Просто рассуждаю. Конечно, мы вернёмся. Куда мы денемся.

Игра продолжалась. Тусклый свет керосиновой лампы, которую они поставили рядом, создавал вокруг небольшой островок света, за пределами которого царила чернильная тьма чеченской ночи. Где-то вдалеке время от времени слышались выстрелы — одиночные или короткие очереди. Обычные звуки войны, к которым они уже привыкли, как городской житель привыкаетк шуму машин за окном.

— Ты не думал, чем будешь заниматься после армии? — спросил Николай, когда они начали третью партию.

— Как-то не загадывал далеко, — признался Димка. — Но если всё сложится, хотел бы учиться рисовать. Может, поступить в какое-нибудь училище или на курсы. А потом, не знаю... может, иллюстрировать книги. Или писать картины.

— А жить на что будешь? — практично спросил Николай. — Пока учишься, пока начнёшь зарабатывать искусством... Это же не быстро.

— Да найду какую-нибудь подработку, — беззаботно отмахнулся Димка. — Грузчиком, охранником, продавцом — неважно. Лишь бы время оставалось на рисование.

Николай невольно залюбовался этой юношеской уверенностью, что всё как-нибудь сложится, устроится само собой. В своей прошлой жизни он давно растерял такой оптимизм, стал циником, реалистом до мозга костей. Может быть, в чём-то Димка был мудрее его — умел радоваться простым вещам, верить в хорошее, не загадывать слишком далеко.

— А ты? — спросил Димка, вырывая Николая из задумчивости. — Какие у тебя планы на гражданке?

Николай задумался. В прошлой жизни после армии он долго не мог найти себя — работал охранником, потом экспедитором, потом на стройке. Нигде подолгу не задерживался, часто менял не только работу, но и города, словно пытаясь убежать от собственных демонов. Лишь годам к тридцати немного успокоился, получил образование, нашёл более-менее стабильную работу.

Но сейчас, с опытом всей прожитой жизни, он мог сделать всё иначе. И должен был.

— Я думаю сразу после армии поступить учиться, — сказал Николай. — Может быть, на юридический. Или на экономический. Что-то практичное, с чем потом можно найти хорошую работу. Жениться на Тане, конечно. Купить квартиру, хотя бы маленькую. Жить нормальной, спокойной жизнью.

— Звучит очень... взросло, — заметил Димка, делая ход. — Как будто ты уже всё для себя решил.

— Наверное, так и есть, — Николай пожал плечами. — Я просто знаю, чего хочу.

— А я вот не уверен, — Димка задумчиво перебирал карты. — То есть, рисовать я точно хочу, это понятно. Но всё остальное... Семья, дети, ответственность, работа с девяти до шести — не знаю, готов ли я к такому. Может быть, хочется сначала пожить для себя, повидать мир, попробовать разное.

— Это нормально, — кивнул Николай. — Тебе же всего... сколько? Девятнадцать?

— Восемнадцать, — поправил Димка. — В январе исполнилось.

Восемнадцать лет. Совсем ещё мальчишка. В его первой жизни Димка так и остался восемнадцатилетним — погиб, не успев ничего увидеть, ничего попробовать, ничего создать.

— У тебя ещё будет время всё решить, — сказал Николай. — Главное — вернуться домой целым и невредимым. А там разберёшься.

— Да уж, — Димка вздохнул. — Только это не всегда от нас зависит. Смотри, что с Витей Морозовым случилось — шёл по дороге, ни о чём не думал, а тут снайпер. И всё, нет человека. Один выстрел — и жизнь оборвалась.

Николай помнил этот случай. Рядовой Морозов погиб неделю назад во время патрулирования — шальная пуля снайпера попала точно в сердце. Он умер мгновенно, даже не успев понять, что произошло. Морозова Николай не знал по своей прошлой жизни — видимо, их пути не пересеклись тогда, или он просто не запомнил этого бойца среди десятков других.

— Знаешь, я после этого случая с Морозовым стал как-то больше о жизни думать, — продолжил Димка. — О том, что всё может закончиться в любой момент. И начал записывать свои мысли, рисовать больше. Вроде как... оставить что-то после себя. Понимаешь?

— Понимаю, — тихо сказал Николай. — Очень хорошо понимаю.

— И ещё я решил, что если выберусь отсюда, то не буду больше откладывать то, о чём мечтаю, — Димка внезапно оживился. — Сразу подам документы в художественное училище. Пусть без денег, пусть придётся подрабатывать грузчиком или дворником — плевать. Но я буду делать то, что люблю.

Николай молча кивнул. Он вспомнил, как в своей прошлой жизни долгие годы откладывал мечты и желания «на потом», «когда будет время», «когда будут деньги», «когда будут условия». А в итоге многие из этих желаний так и остались неосуществлёнными.

— Правильное решение, — сказал он. — Нельзя откладывать жизнь на потом. Никто не знает, сколько этого «потом» нам отпущено.

— Вот и я о том же, — Димка победно выложил последнюю карту. — Ха, я выиграл! Ты остался в дураках, Ворон!

— Так нечестно, — шутливо возмутился Николай. — Я отвлёкся на разговор.

— Война вообще нечестная штука, — философски заметил Димка, собирая карты. — Ещё партию?

— Давай.

Они продолжили игру. Ночь становилась всё глубже, в небе ярко сияли звёзды — такие близкие здесь, в горах, что казалось, протяни руку — и достанешь. Иногда издалека доносился вой — то ли волки, то ли собаки, а может, просто ветер в ущельях играл свою заунывную песню.

— А у тебя какие-нибудь мечты есть? — спросил Димка, когда они начали пятую или шестую партию. — Ну, такие, немного безумные, не как квартира и работа, а что-то... необычное?

Николай задумался. Были ли у него мечты? Когда-то, наверное, были. Но война выжгла их, оставив только стремление выжить, а потом — помочь выжить другим. И всё же, если копнуть глубже...

— Знаешь, я всегда хотел путешествовать, — сказал он наконец. — Не как турист на две недели в отель с бассейном, а по-настоящему. Увидеть разные страны, разные культуры. Подняться в горы, не такие, как здесь, проклятые войной, а красивые, величественные. Увидеть океан — я никогда не видел океан. Пересечь пустыню. Может быть, даже побывать на другом конце света — в Австралии или Новой Зеландии.

Он говорил, и перед глазами вставали картины — яркие, красочные, зовущие. Горные вершины, сверкающие снегом в лучах солнца. Бескрайние водные просторы, синие, зелёные, фиолетовые в закатных сумерках. Золотистый песок пустыни, раскалённый дневным зноем и леденящий ночной прохладой.

— Это хорошая мечта, — одобрительно сказал Димка. — И вполне осуществимая. Нужно только немного денег и свободного времени.

— Дело не только в деньгах и времени, — задумчиво сказал Николай. — Нужно ещё и... не знаю, как объяснить... внутреннее разрешение, что ли. Понимаешь, многие люди проживают всю жизнь в одном городе, на одной улице, хотя теоретически могли бы путешествовать. Но им кажется, что это не для них, что это что-то недоступное, почти запретное.

— Как будто они сами себе не разрешают мечтать и делать то, что хочется, — подхватил Димка. — Да, я это понимаю. В детдоме у многих так было. Ты им говоришь: «Давай попробуем научиться играть на гитаре» или «Давай запишемся в секцию бокса», а они отвечают: «Нет, это не для нас, это для нормальных детей, у которых есть родители».

— Точно, — кивнул Николай. — А на самом деле, единственное, что нас ограничивает, — это мы сами. Наши страхи, наши комплексы, наши предубеждения.

— Слушай, а ты правда какой-то странный, — вдруг сказал Димка, внимательно глядя на Николая. — Иногда говоришь такие вещи, будто тебе не восемнадцать лет, а все сорок, и ты уже половину жизни прожил, всё повидал, всё понял.

Николай внутренне напрягся. Он слишком увлёкся, забылся. А ведь действительно: откуда у восемнадцатилетнего парня, только что из детдома, такие мысли, такой взгляд на мир?

— Просто много читал, — соврал он. — И думал много. В детдоме особо нечем было заняться, кроме как читать и размышлять.

— Может быть, — Димка не выглядел полностью убеждённым. — Но всё равно, ты какой-то... особенный. Не как все. Иногда смотришь на нас, на Лисина, на сержанта, даже на офицеров — и такое чувство, что видишь насквозь, знаешь что-то, чего мы не знаем.

— Чепуха, — Николай постарался улыбнуться как можно беззаботнее. — Я такой же, как все. Просто иногда слишком много думаю, вот и всё.

Димка пожал плечами, но тему не стал развивать, за что Николай был ему благодарен. Они продолжили игру в молчании, нарушаемом только шелестом карт и редкими короткими возгласами, когда кому-то особенно везло или не везло.

После очередной партии Димка вдруг спросил:

— Слушай, а ты во что-нибудь веришь? Ну, в Бога, в судьбу, в реинкарнацию — во что-нибудь такое?

Вопрос застал Николая врасплох. В своей первой жизни он долго искал ответы на эти вопросы. После войны перечитал кучу философских и религиозных книг, даже ходил в церковь какое-то время, потом увлёкся восточными учениями. Но в конечном итоге так и не нашёл ничего, что дало бы ему окончательные ответы.

А потом случилось это странное перемещение во времени, в молодое тело, в прошлое. Если уж это не доказательство того, что в мире есть что-то большее, чем видимая реальность, то что тогда?

— Я верю, что мир устроен сложнее, чем мы думаем, — осторожно сказал Николай. — Что есть какие-то законы и силы, которые мы пока не понимаем. Не знаю, называть ли это Богом или судьбой, или как-то иначе, но я верю, что не всё в жизни случайно.

— Я тоже так думаю, — серьёзно кивнул Димка. — Особенно здесь, на войне. Почему один погибает, а другой, стоявший рядом, остаётся жив? Почему пуля попадает именно в этого человека, а не в другого? Почему мина взрывается именно в этот момент, а не секундой раньше или позже? Это же не может быть просто случайностью.

— Не знаю, — честно ответил Николай. — Может быть, это часть какого-то большего плана. А может быть, просто хаос, в котором мы пытаемся найти смысл, потому что нам страшно думать, что смысла нет.

— А ты бы хотел, чтобы был смысл? Чтобы всё это, — Димка обвёл рукой окружающее пространство, — было для чего-то?

— Конечно, — Николай грустно улыбнулся. — Кому хочется думать, что он страдает и умирает просто так, ни за что?

— Вот и я о том же, — Димка собрал карты, явно потеряв интерес к игре. — Знаешь, я иногда молюсь. Не по-настоящему, не по всем правилам — я их и не знаю толком. Просто... разговариваю с кем-то там, наверху. Рассказываю, как прошёл день, о чём думаю, чего боюсь. Прошу защитить не столько себя, сколько ребят наших. Не знаю, слышит ли кто-то эти молитвы, но мне становится легче.

— Думаю, в этом и есть смысл молитвы, — сказал Николай. — Не в том, чтобы кто-то там наверху обязательно выполнил твою просьбу, а в том, чтобы тебе самому стало спокойнее на душе. Чтобы ты почувствовал, что не один в этом мире.

— Наверное, — Димка задумчиво смотрел в звёздное небо. — Знаешь, перед тем как мы пошли к тому заброшенному дому, ну, где были мины-ловушки, я тоже молился. И как-то сразу на душе спокойно стало, появилась уверенность, что всё будет хорошо. И ведь действительно, обошлось без потерь. Может, это совпадение, а может...

Он не закончил фразу, но Николай понял. Может быть, кто-то действительно услышал молитву Димки. Или, что более вероятно, услышал безмолвную мольбу самого Николая, отчаянную просьбу изменить судьбу, спасти тех, кого можно спасти.

— Давай договоримся, — внезапно сказал Димка. — Если один из нас... ну, не вернётся, то другой обязательно осуществит свою мечту. За двоих. Идёт?

— Добро, — ответил Николай, хотя внутренне содрогнулся от этих слов. — Но лучше мы оба вернёмся и оба осуществим свои мечты. Я на твои выставки буду ходить, а ты мне открытки с красивыми видами из путешествий присылать.

— Заметано, — Димка протянул руку, и они скрепили договор рукопожатием. — Только, чур, не просто открытки, а с моими рисунками. Я буду сидеть где-нибудь на берегу моря или в горах и рисовать пейзажи. Специально для тебя.

— Идёт, — Николай улыбнулся, представив эту картину. Димка за мольбертом где-нибудь в Альпах или на Средиземноморском побережье — умиротворённый, счастливый, погружённый в творчество. Эта мысль придала ему сил. Ради такого будущего стоило бороться.

Они ещё немного посидели в тишине, наблюдая за звёздами и слушая ночные звуки. Потом Димка зевнул:

— Что-то меня в сон клонит. Наверное, пора в палатку. Завтра рано вставать — у меня смена на КПП с шести утра.

— Да, пора, — согласился Николай. — Спасибо за игру. И за разговор.

— Тебе спасибо, — серьёзно сказал Димка. — Знаешь, с тобой как-то... спокойнее. Как будто ты точно знаешь, что всё будет хорошо, и эта уверенность передаётся другим.

Николай не нашёлся, что ответить. Он и правда знал многое — но далеко не всё, и уж точно не мог гарантировать, что сумеет изменить судьбу каждого.

— Спокойной ночи, — сказал он вместо этого.

— И тебе, — Димка поднялся, потянулся, разминая затёкшие мышцы. — До завтра.

Он ушёл в направлении палаток, а Николай остался сидеть, глядя на звёзды и думая о состоявшемся разговоре. Что-то в Димке глубоко тронуло его — эта юношеская открытость, эта готовность мечтать и верить, несмотря на все ужасы войны вокруг. Защитить, сохранить это в нём стало для Николая не просто долгом, но и чем-то личным, почти священным.

— Он вернётся домой, — тихо произнёс Ворон. — Обязательно вернётся домой...

Глава 9

Апрель в Чечне выдался на удивление тёплым. Снег в долинах уже давно сошёл, на склонах гор зазеленела трава, кусты покрылись нежными листочками. Природа просыпалась, словно не замечая продолжающейся войны.

Их рота получила новый приказ — провести рейд в горный кишлак Верхний Алкун. По данным разведки, там скрывались несколько полевых командиров, планирующих операцию против федеральных сил. Задача была предельно ясной: выдвинуться на бронетехнике до определённой точки, оттуда пешим порядком подойти к селению, блокировать его и провести зачистку на предмет обнаружения боевиков и схронов с оружием.

— Стандартная операция, ничего особенного, — говорил капитан Захаров на инструктаже. — Но будьте предельно бдительны. Жители этого кишлака известны своей поддержкой сепаратистов. Любой может оказаться боевиком или их пособником.

Николай слушал инструктаж с тяжёлым сердцем. После двух месяцев в Чечне он начал понимать, что нет здесь "стандартных операций" и "ничего особенного". Каждый выход, каждый рейд, каждая зачистка могли обернуться трагедией — для их отряда или для местных жителей. Или для всех.

— Выдвигаемся на рассвете, — продолжал капитан. — Возьмём два БТРа, доедем до Нижнего Алкуна, оттуда пешком через лес. Подразделения разбиты на группы. Лейтенант Соколов, у вас первая группа — обеспечиваете блокирование кишлака с восточной стороны. Лейтенант Орлов — ваши ребята заходят с запада. Я с центральной группой иду через главную улицу.

Николай оказался в группе лейтенанта Соколова вместе с Димкой, Лисиным и ещё пятью бойцами. Он был рад, что они остаются в одном подразделении — так ему будет легче присматривать за друзьями.

После инструктажа они разошлись по палаткам — готовиться, проверять снаряжение, писать письма домой. Неизвестно, когда будет следующая возможность.

Димка был непривычно молчалив. Он сидел на своей койке, перебирая вещи в рюкзаке, и не участвовал в общем разговоре.

— Что случилось? — спросил его Николай, подсаживаясь рядом. — Не похоже на тебя — так тихо сидеть.

— Да ничего, — Димка пожал плечами, но потом всё же признался: — Сон плохой видел. Будто мы идём по кишлаку, и вдруг началась стрельба, крики, взрывы. И я вижу, как всех наших убивают одного за другим. Тебя, Лисина, сержанта... А я стою, хочу помочь и не могу пошевелиться, будто парализовало.

— Это просто сон, — Николай попытался говорить уверенно. — Обычный кошмар, как у всех здесь бывает.

— Наверное, — Димка кивнул, но было видно, что он не особо убеждён. — Просто такой реальный. Я даже проснулся весь в поту, сердце колотилось как сумасшедшее.

— Забудь, — Николай положил руку ему на плечо. — Завтра проведём операцию и вернёмся на базу. Все целые и невредимые. Обещаю.

Димка благодарно улыбнулся:

— Знаешь, когда ты так говоришь, я почему-то верю. Как будто ты можешь контролировать судьбу или что-то вроде того.

"Если бы," — горько подумал Николай. Если бы он действительно мог контролировать судьбу, они все были бы сейчас далеко отсюда, а не готовились к очередному рейду в кишлак, где каждый куст, каждый дом, каждый камень мог таить смертельную опасность.

Утро началось рано — ещё до рассвета их подняли по тревоге. Быстрый завтрак, последняя проверка снаряжения, построение. Небо на востоке только начинало светлеть, когда отряд погрузился в БТРы.

Двигатели взревели, и бронемашины тронулись по разбитой горной дороге. Внутри было тесно, шумно и душно. Бойцы сидели, прижавшись друг к другу, держа оружие между коленями, покачиваясь в такт движению БТРа.

Николай прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Этот рейд не был в его воспоминаниях — во всяком случае, он не помнил ничего конкретного о зачистке кишлака под названием Верхний Алкун. Возможно, в его прошлой жизни операция прошла без происшествий. Или, что более вероятно, он просто забыл — слишком много было таких рейдов, слишком похожих один на другой.

Дорога до Нижнего Алкуна заняла около двух часов. Солнце уже поднялось над горизонтом, когда БТРы остановились на окраине небольшого селения, состоящего из нескольких десятков каменных домов.

— Дальше пешком, — скомандовал капитан, когда они выгрузились. — Лейтенант Соколов, ваша группа идёт первой. Держитесь лесной тропы, не выходите на открытые участки. Мы последуем за вами через пятнадцать минут.

Лейтенант Соколов кивнул и повёл свою группу к лесу, раскинувшемуся вдоль склона горы. Николай шёл третьим в цепочке, сразу за Лисиным. Димка — в середине группы, что немного успокаивало Николая: в случае засады первыми попадают под огонь идущие впереди и замыкающие.

Лес встретил их прохладной тенью и щебетом птиц. После пыльной дороги и тряски в БТРе было приятно идти по мягкой земле, вдыхать запах прелых листьев и хвои. Если бы не обстоятельства, можно было бы решить, что они просто на прогулке.

Тропа петляла между деревьями, постепенно поднимаясь выше по склону. Идти становилось труднее, бойцы начали дышать тяжелее — сказывалась нагрузка и горный воздух.

— Привал пять минут, — скомандовал лейтенант, когда они преодолели примерно половину пути.

Все с облегчением опустились на землю, доставая фляги с водой. Николай сел рядом с Димкой, который выглядел уставшим, но держался неплохо для человека, никогда ранее не бывавшего в горах.

— Как ты? — спросил Николай.

— Нормально, — Димка сделал глоток воды. — Немного ноги гудят, но терпимо. А ты?

— Порядок, — Николай огляделся. — Красиво здесь, да? Если бы не война...

— Да, — задумчиво кивнул Димка. — Я бы обязательно всё это нарисовал. Горы, лес, туманную дымку внизу в долине. Мирный, спокойный пейзаж.

— Ещё нарисуешь, — сказал Николай. — Когда всё закончится.

Лейтенант Соколов, проверив по рации связь с основной группой, дал команду продолжать движение. Они снова выстроились цепочкой и направились дальше, взбираясь всё выше по склону. Теперь тропа сужалась, местами исчезая совсем, и им приходилось продираться через кустарник, цепляясь за ветки, чтобы не соскользнуть вниз.

Наконец деревья расступились, и они увидели село — небольшое скопление каменных домов на плато, окружённом со всех сторон лесистыми склонами. Несколько дымков поднимались над крышами — обычная картина мирной жизни. Если бы не знать, что там могут прятаться вооружённые боевики, можно было бы залюбоваться этим видом.

— Здесь ждём основную группу, — скомандовал лейтенант, проверяя по карте их местоположение. — Сержант, организуйте наблюдение. Двоих наблюдателей, остальные могут отдохнуть, но быть готовыми.

Сержант Климов назначил наблюдателями Лисина и ещё одного бойца, Васильева. Остальные расположились в тени деревьев, не выпуская, впрочем, оружия из рук.

Примерно через двадцать минут прибыла основная группа во главе с капитаном Захаровым. За ней с другой стороны подтянулась группа лейтенанта Орлова.

— Все на местах, — доложил Соколов капитану. — В кишлаке спокойно, видимой активности не наблюдается.

— Хорошо, — капитан развернул карту. — Напоминаю план: вы блокируете восточную окраину, группа Орлова — западную. Мы входим с севера, через главную дорогу. Зачищаем дом за домом. Если встретите сопротивление — докладывайте немедленно. Действуем максимально быстро и скрытно, чтобы не дать им времени подготовиться.

Все кивнули, понимая задачу.

— Начинаем через десять минут, — капитан посмотрел на часы. — Сейчас 10:15. В 10:25 все группы одновременно выдвигаются на исходные позиции. Вопросы?

Вопросов не было, и капитан отпустил командиров подразделений готовиться. Николай ещё раз проверил автомат, передёрнул затвор, убедился, что магазин полон. Рядом то же самое делали остальные бойцы. Лица сосредоточенные, движения чёткие, отработанные. Два месяца войны сделали их профессионалами.

— Нервничаешь? — тихо спросил Лисин, заметив, как Николай в третий раз проверяет магазин.

— Немного, — признался Николай. — Плохое предчувствие.

— У меня тоже, — неожиданно сказал Лисин. — Как будто что-то должно случиться. Что-то нехорошее.

— Будем надеяться, что мы оба ошибаемся.

— Будем, — Лисин хлопнул его по плечу. — Главное — держаться вместе и прикрывать друг друга.

Ровно в 10:25 группы начали выдвижение. Отряд лейтенанта Соколова быстро пересёк открытое пространство и вышел на восточную окраину села. Здесь дома стояли редко, между ними — небольшие огороды, сараи, загоны для скота. Людей почти не было видно — только пара стариков сидела на завалинке у одного из домов, да женщина развешивала бельё во дворе.

— Рассредоточиться, — тихо скомандовал лейтенант. — Парами проверяем каждый дом. Сержант, вы с Васильевым — первый, Лисин, Воронов — второй, Чернов, Петров — третий. Остальные прикрывают.

Николай и Лисин двинулись ко второму дому — приземистому строению с плоской крышей и маленькими окнами. Двор был пуст, если не считать пары куриц, копошившихся в пыли.

— Я первый, ты прикрываешь, — сказал Лисин, и Николай кивнул, зная, что спорить бесполезно — Лисин всегда стремился идти впереди, как будто доказывая что-то самому себе.

Они подошли к двери. Лисин постучал прикладом автомата:

— Федеральные войска! Открывайте для проверки!

Никакого ответа. Лисин переглянулся с Николаем и повторил стук, громче:

— Открывайте! Иначе выломаем дверь!

Изнутри послышались шаги, и дверь медленно открылась. На пороге стоял пожилой чеченец в традиционной папахе — худой, с изборождённым морщинами лицом и настороженным взглядом.

— Что нужно? — спросил он на ломаном русском.

— Проверка документов и помещений, — ответил Лисин. — Пропустите нас.

Старик неохотно отступил, пропуская их в дом. Внутри было прохладно и сумрачно — маленькие окна пропускали мало света. Простая обстановка: несколько низких лавок вдоль стен, стол, сундук, на стенах — ковры с традиционными узорами.

— Документы есть? — спросил Лисин, оглядываясь по сторонам.

Старик кивнул и медленно пошел в угол комнаты, где на стене висел небольшой деревянный шкафчик.

— Медленнее, — предупредил Николай, не спуская глаз со старика. — И держите руки так, чтобы мы их видели.

Хозяин дома снова кивнул, открыл шкафчик и достал потрепанный паспорт. Лисин взял документ, бегло просмотрел.

— Ахмедов Шамиль Магомедович, 1932 года рождения, — прочитал он вслух. — Прописка здесь, всё совпадает.

Он вернул паспорт старику.

— Кто еще в доме? — спросил Николай.

— Никого, — ответил Ахмедов. — Один живу. Жена умерла пять лет назад. Дети в городе, в Грозном.

— Нам нужно осмотреть весь дом, — сказал Лисин. — Это стандартная процедура.

Старик снова кивнул, но в глазах мелькнуло что-то похожее на страх или тревогу.

— Он покажет нам все комнаты, — Николай обратился к Лисину. — Ты первый, я прикрываю.

Они начали методичный осмотр дома. Помимо основной комнаты были еще две — спальня хозяина с низкой кроватью и сундуком для вещей, и кладовая, где хранились припасы, инструменты и прочий хозяйственный инвентарь. Ничего подозрительного не обнаружили.

— Теперь хозяйственные постройки, — сказал Лисин, когда они закончили с домом.

Они вышли во двор. Солнце уже поднялось высоко, было жарко. Из соседних домов доносились голоса — там работали другие группы. Пока всё шло гладко, никаких признаков сопротивления или опасности.

Сарай был небольшим, с земляным полом и соломенной крышей. Внутри — сельскохозяйственные инструменты, несколько мешков с зерном, в углу — клетка с курами.

— Чисто, — сказал Лисин, осмотрев постройку. — Вроде всё обычное, никаких тайников.

Они вернулись к дому, где их ждал хозяин, нервно перебирающий четки.

— Всё в порядке, — сказал ему Николай. — Оставайтесь дома, не выходите, пока операция не закончится.

Старик кивнул, но вдруг замялся, как будто хотел что-то сказать.

— Что такое? — спросил Николай, заметив его нерешительность.

— Дети... в соседнем доме, — с трудом подбирая русские слова, сказал Ахмедов. — Маленькие. Не стреляйте там, пожалуйста.

— Если никто не будет стрелять в нас, мы не будем стрелять в ответ, — ответил Лисин. — Это стандартная проверка, не боевая операция.

Они вышли со двора и направились к следующему дому, где должны были встретиться с Димкой и Петровым.

— Как думаешь, он что-то скрывает? — спросил Лисин, когда они отошли на достаточное расстояние.

— Не знаю, — честно ответил Николай. — Было в нем что-то... неспокойное. Но может, просто боится. В конце концов, не каждый день к тебе в дом врываются вооруженные люди.

Они подошли к третьему дому, где Димка и Петров уже заканчивали проверку.

— Всё чисто, — доложил Петров. — Обычная семья — мать, трое детей. Муж погиб в прошлом году, подорвался на мине в поле.

— Понятно, — кивнул Лисин. — Двигаемся дальше, к четвертому дому.

Они прошли еще несколько домов, не обнаружив ничего подозрительного. Местные жители — в основном женщины, дети и старики — встречали их настороженно, но без явной враждебности. Документы у всех были в порядке, оружия или следов присутствия боевиков не находили.

К полудню проверили почти всю восточную часть села. Жара усиливалась, бойцы устали, но оставались собранными и внимательными.

— Осталось два дома, — сказал лейтенант Соколов, сверяясь с картой. — Воронов, Чернов — проверьте вон тот, с зеленой крышей. Лисин, Петров — второй, с пристройкой. Остальные — на позициях.

Николай и Димка направились к указанному дому — довольно большому по местным меркам, с добротными каменными стенами и черепичной крышей, выкрашенной в зеленый цвет. Двор был обнесен высоким забором, калитка оказалась не заперта.

— Я первый, — сказал Николай, не желая рисковать Димкой.

Они вошли во двор. В отличие от других домов, здесь было безукоризненно чисто — подметенная дорожка, аккуратные грядки с зеленью, цветы в горшках у крыльца. Богатый дом по местным меркам.

Николай поднялся на крыльцо и постучал в дверь:

— Федеральные войска! Откройте для проверки!

Никакого ответа. Он постучал сильнее:

— Откройте немедленно!

Из-за двери послышался какой-то шорох, затем звук торопливых шагов. Николай напрягся, крепче сжимая автомат. Что-то было не так, он чувствовал это нутром.

Дверь медленно открылась, и на пороге появился мужчина средних лет — высокий, крепкий, с короткой черной бородой и пронзительными темными глазами. Одет он был в обычную одежду: рубашку, брюки, на ногах — домашние тапочки.

— Что нужно? — спросил он по-русски, без акцента.

— Проверка документов и помещений, — ответил Николай. — Пропустите нас в дом.

Мужчина явно колебался, но отступил, пропуская их внутрь. В доме было гораздо богаче, чем у соседей — хорошая мебель, ковры на полу и стенах, на столе — современный кассетный магнитофон.

— Документы, — потребовал Николай, стараясь не выпускать хозяина из виду.

— Сейчас принесу, — мужчина сделал движение к шкафу, но что-то в его поведении — легкая напряженность, беспокойный взгляд — заставило Николая насторожиться.

— Стоять, — резко сказал он. — Димка, держи его на прицеле. Я сам проверю.

Димка направил автомат на хозяина, а Николай, не спуская с мужчины глаз, подошел к шкафу.

— Где документы?

— В верхнем ящике, — ответил хозяин, и голос его слегка дрогнул.

Николай открыл ящик, нашел паспорт и раскрыл его.

— Магомедов Аслан Хасанович, — прочитал он. — 1964 года рождения.

Что-то в этом имени показалось ему знакомым. Хасанович... Сын Хасана? Не того ли полевого командира, о котором говорили на базе? Того, кого они собирались искать в горном ущелье через несколько дней?

— Кто еще в доме? — спросил Николай, возвращая паспорт в ящик.

— Никого, — быстро ответил Магомедов. — Я живу один.

Но по его глазам Николай понял, что это ложь. И Димка тоже это почувствовал:

— Кто-то есть в дальней комнате, — тихо сказал он. — Я слышал шорох.

Лицо хозяина дома дрогнуло, а потом внезапно изменилось — исчезла нервозность, появилась решимость. Он быстро сунул руку за пазуху.

— СТОЙ! — крикнул Николай, вскидывая автомат.

Но Магомедов не остановился. В его руке мелькнуло что-то металлическое. Долей секунды хватило Николаю, чтобы принять решение. Он нажал на спусковой крючок. Автомат дернулся, выплевывая короткую очередь.

Пули попали Магомедову в грудь и шею. Он отшатнулся, выронил предмет, который держал в руке, и рухнул на пол, заливая ковер кровью.

— Проверь дальние комнаты! — крикнул Николай Димке, сам опускаясь на колено рядом с раненым.

Магомедов был еще жив. Кровь пузырилась на его губах, глаза были широко раскрыты от шока и боли.

— Зачем... — выдохнул он, пытаясь что-то сказать.

Николай перевел взгляд на предмет, выпавший из его руки, и застыл. Это был не пистолет и не нож, как он ожидал.

Это были очки. Обычные очки в простой металлической оправе.

Холодный ужас охватил Николая. Он застрелил невооруженного человека, который просто хотел надеть очки. Возможно, чтобы лучше видеть своих "гостей".

— Я... я думал, у тебя оружие, — пробормотал он, глядя в гаснущие глаза Магомедова.

Тот попытался что-то сказать, но изо рта вырвался только хрип, а потом тело обмякло. Магомедов был мертв.

— Там женщина и ребенок! — крикнул Димка из глубины дома. — Прячутся в спальне!

Николай не мог пошевелиться. Он смотрел на тело у своих ног, на кровь, впитывающуюся в ковер, на очки, блестящие в луче солнца, проникающего через окно.

"Что я наделал?" — мысль билась в его голове, как пойманная птица.

— Что произошло? — Димка вернулся в комнату и застыл, увидев тело. — Он был вооружен?

— Нет, — глухо ответил Николай. — Он просто хотел достать очки.

Димка побледнел:

— Но я слышал, как ты крикнул ему остановиться. Он не послушался...

— Это не оправдание, — перебил его Николай. — Я убил безоружного человека.

В этот момент в дом ворвались Лисин и сержант Климов, привлеченные звуками выстрелов.

— Что здесь? — резко спросил сержант, оценивая ситуацию. — Воронов, доложите!

Николай медленно поднялся, не отводя взгляда от убитого:

— Хозяин дома сделал резкое движение, сунул руку за пазуху. Я решил, что он достает оружие, и открыл огонь. Но у него были только очки.

Сержант Климов подошел к телу, перевернул его, проверил карманы.

— Чисто, — сказал он. — Оружия нет.

— В доме женщина и ребенок, — добавил Димка. — В дальней комнате.

Сержант помрачнел:

— Значит, нужно составить рапорт о непреднамеренном убийстве гражданского лица.

— Сержант, — Лисин присел у шкафа, куда ранее заглядывал Николай, — это странно, но паспорт...

— Что с ним? — резко спросил Климов.

— Фамилия. Магомедов Аслан Хасанович. Хасан — это же имя того полевого командира, которого мы ищем. Может быть, это его сын?

Сержант подошел к шкафу, взял паспорт, внимательно изучил.

— Возможно, — медленно сказал он. — Нужно доложить капитану.

Он вышел из дома, чтобы связаться по рации с командиром. Лисин последовал за ним. Николай и Димка остались в комнате с телом.

— Что теперь будет? — тихо спросил Димка.

— Не знаю, — честно ответил Николай. — Служебное расследование, наверное. Возможно, трибунал. За убийство безоружного гражданского...

Он не договорил. Мысли путались. Перед глазами стояла картина: рука, тянущаяся за пазуху, металлический блеск, а потом — кровь, растекающаяся по ковру. Очки. Всего лишь очки. Не пистолет, не нож — очки в металлической оправе.

Через несколько минут вернулись сержант Климов и Лисин. С ними был лейтенант Соколов.

— Воронов, — обратился к нему лейтенант, — объясните, что произошло.

Николай снова рассказал всё, ничего не скрывая и не оправдываясь. Когда он закончил, повисло тяжёлое молчание.

— Капитан приказал обыскать дом, — наконец сказал Соколов. — Тщательно. Проверить все комнаты, все закоулки. Возможно, тут что-то есть.

— Товарищ лейтенант, — неуверенно начал Димка, — а как же... женщина и ребёнок?

— Их нужно вывести и передать местным властям, — ответил Соколов. — Лисин, Чернов — займитесь этим. Я должен поговорить с Вороновым наедине.

Лисин и Димка направились в дальнюю комнату. Когда они скрылись из виду, лейтенант повернулся к Николаю:

— Это серьёзно, Воронов. Очень серьёзно. Убийство гражданского лица без явной причины — трибунал однозначно.

Николай молча кивнул. Он понимал это и без объяснений.

— Но капитан предполагает, что этот человек может быть связан с боевиками, — продолжил Соколов. — Сын Хасана — это не простое совпадение. Если мы найдём что-то в доме — оружие, документы, доказательства связи с НВФ — ситуация может измениться.

— Я не ищу оправданий, товарищ лейтенант, — тихо сказал Николай. — Я виноват. Поторопился с выводами, не дал ему шанса объяснить.

— Сейчас не время для самобичевания, — резко оборвал его Соколов. — Ещё наплачешься на трибунале, если придётся. А сейчас помоги с обыском. У тебя глаз намётанный.

Они начали тщательный осмотр дома, методично проверяя каждую комнату, каждый шкаф, каждый сундук. Простукивали стены и полы, искали тайники, обращали внимание на любую мелочь, которая могла показаться подозрительной.

В гостиной нашли альбом с фотографиями. На нескольких снимках был изображён убитый хозяин дома в компании бородатых мужчин с автоматами.

— Это может быть доказательством связи с боевиками, — заметил сержант Климов. — Хотя не стопроцентное. Мог просто позировать с ними, особенно если это родственники.

В одной из спален обнаружили свежевырытый тайник под половицей. Внутри — несколько тысяч долларов наличными, пачка документов на арабском языке и списки с какими-то фамилиями и адресами.

— Вот это уже серьёзнее, — сказал лейтенант, просматривая бумаги. — Если это списки боевиков или карты расположения федеральных сил...

— Товарищ лейтенант! — окликнул их Лисин из другой комнаты. — Я нашёл кое-что!

Они поспешили на его голос. Лисин стоял в маленькой кладовке, освещая фонариком угол за стеллажом.

— Посмотрите, — он указал на стену.

В тусклом свете фонаря они увидели небольшую дверцу, замаскированную под обычную стеновую панель. Сержант Климов осторожно открыл её. За дверцей оказался тайник, а в нём — целый арсенал: два автомата, пистолет, несколько гранат, коробки с патронами различного калибра.

— Вот и всё, — мрачно сказал сержант. — Теперь ясно, что он не просто мирный житель. Боевик или пособник.

Николай молча смотрел на находку. Оружие в тайнике не меняло того факта, что он застрелил безоружного человека. Магомедов не угрожал ему, не оказывал сопротивления. Просто потянулся за очками.

— Нужно доложить капитану, — сказал лейтенант Соколов. — Воронов, Лисин — продолжайте обыск. Сержант, пойдёмте со мной.

Они вышли, оставив Николая и Лисина в кладовке с найденным оружием.

— Повезло тебе, — тихо сказал Лисин, когда они остались вдвоём. — Теперь точно трибунала не будет. Скорее всего, даже не отстранят от службы. Может, выговор дадут для галочки, и всё.

— Это ничего не меняет, — глухо ответил Николай. —

Я убил человека, который не угрожал мне. В тот момент он был безоружен.

— Брось, — Лисин положил руку ему на плечо. — Он всё равно боевик. Может, сам не воевал, но помогал им, прятал оружие, деньги передавал. Таких тысячи — днём мирные жители, ночью пособники. Ты сделал то, что должен был.

Николай покачал головой. Он не мог объяснить Лисину то, что чувствовал. Дело было не в том, боевик Магомедов или нет. Дело было в самом моменте — когда безоружный человек тянется за очками, а ты стреляешь ему в грудь. Где-то в этой точке произошёл перелом, после которого уже не будет возврата к прежнему себе.

— Что с женщиной и ребёнком? — спросил он, меняя тему.

— Димка с ними разговаривает, — ответил Лисин. — Женщина — жена убитого, ребёнок — их сын, лет пяти от силы. Перепуганы до смерти, конечно. Димка их успокаивает, у него с детьми хорошо получается.

Они закончили обыск кладовки и вернулись в основную часть дома. В гостиной теперь были капитан Захаров, лейтенант Соколов и ещё несколько офицеров из штаба роты. Тело Магомедова уже накрыли брезентом.

— Воронов, — позвал капитан, заметив его. — Твой рапорт уже написал лейтенант Соколов. По нему выходит, что ты действовал по уставу — Магомедов сделал резкое движение, не подчинился приказу остановиться, и была угроза выхватывания оружия. Потом выяснилось, что он был связан с боевиками, в доме найден схрон с оружием. Всё понял?

— Так точно, товарищ капитан, — автоматически ответил Николай.

— Хорошо, — капитан кивнул. — Будет служебное расследование, но скорее всего, дело закроют. Ты действовал правильно. В следующий раз только будь внимательнее. У тебя репутация рассудительного бойца, не нервного.

"В следующий раз," — эхом отозвалось в голове Николая. Будет ли следующий раз? Сколько ещё таких ситуаций ждёт его в этой войне?

— Разрешите идти, товарищ капитан? — спросил он.

— Да, иди, — капитан махнул рукой. — Помоги товарищам с зачисткой остальных домов. Операция ещё не закончена.

Николай вышел из дома на яркое полуденное солнце. Во дворе стояли Димка и женщина с ребёнком — жена и сын убитого. Женщина тихо плакала, прижимая к себе мальчика, который смотрел на Николая огромными испуганными глазами. Взгляд, который будет преследовать его до конца жизни.

Он отвернулся и быстро пошёл к калитке. Дальше, прочь от этого дома, от этой женщины, от этого ребёнка. От того, что он сделал.

— Ворон, подожди! — окликнул его Димка, догоняя. — Ты куда?

— Продолжать зачистку, — глухо ответил Николай. — Капитан приказал помочь с другими домами.

— Я с тобой, — Димка пошёл рядом, внимательно глядя на друга. — Слушай, ты не вини себя. Это война. Здесь всякое случается.

— Ты не понимаешь, — Николай остановился и посмотрел на Димку. — Я убил человека, который не представлял для меня непосредственной угрозы. Убил потому, что испугался, потому что решил, будто знаю лучше. Это не война, Димка. Это убийство.

— Но он был боевиком! — возразил Димка. — В доме нашли оружие, документы...

— В тот момент, когда я нажал на спусковой крючок, я этого не знал, — отрезал Николай. — Я не стрелял в боевика. Я стрелял в человека, который потянулся за очками.

Они продолжили путь в молчании. Димка, видимо, понял, что сейчас лучше не трогать Николая. А тот погрузился в свои мысли, мрачные и безрадостные.

Он вспомнил свою первую жизнь, первую войну. Тогда всё было иначе — он был молод, наивен, напуган. Убивал, потому что должен был, потому что в него стреляли. И даже тогда, после первого убитого им человека, он не мог спать ночами, мучился кошмарами.

Теперь же он убил безоружного. Сознательно, хладнокровно, при свете дня. И хотя рациональная часть его понимала, что на войне такое случается, что он действовал по инструкции, что в дому нашли оружие и что, возможно, этот человек действительно был пособником боевиков... всё равно в глубине души он знал: что-то в нём сломалось сегодня. Какая-то важная часть, делавшая его человеком.

Операция продолжалась до позднего вечера. Они проверили все дома в селе, обнаружили ещё несколько тайников с оружием и боеприпасами, задержали троих подозреваемых в связях с боевиками мужчин. Обошлось без дальнейших жертв — ни среди местных жителей, ни среди федеральных войск.

Когда солнце начало клониться к горизонту, капитан отдал приказ возвращаться на базу. Задержанных и изъятое оружие погрузили в БТРы, и колонна тронулась в обратный путь.

Николай сидел в боевой машине, зажатый между Димкой и Лисиным. Никто из них не разговаривал — все устали от долгого дня, от напряжения, от жары. Только мерный рокот двигателя да редкие команды по рации нарушали тишину.

Николай смотрел в никуда, перед глазами снова и снова прокручивались события в зелёном доме. Рука, тянущаяся за пазуху. Блеск металла. Выстрел. Кровь на ковре. Очки. Глаза умирающего человека. А потом — глаза ребёнка, который теперь остался без отца.

«Что я делаю здесь?» — думал он. — «Зачем я снова проживаю эту войну? Чтобы спасти других или чтобы потерять себя?»

Он вспомнил свою первую жизнь. Тогда, после войны, он долго не мог вернуться к нормальной жизни. Кошмары, агрессия, алкоголь, бессонные ночи — всё это преследовало его годами. Лишь спустя десять лет после возвращения из Чечни он начал как-то налаживать свою жизнь. А потом наступил шестьдесят четвёртый год рождения, странный сон — и вот он снова здесь, в котле войны, снова убивает и видит, как убивают других.

Димка, заметив его состояние, осторожно тронул за плечо:

— Эй, ты как? Нормально?

— Нормально, — механически ответил Николай.

— Знаешь, то, что случилось сегодня... — Димка запнулся, подбирая слова. — Это могло произойти с любым из нас. На твоём месте я бы, наверное, тоже выстрелил. Тут доли секунды на решение, и... ну, ты понимаешь.

— Понимаю, — тихо сказал Николай. — Но легче от этого не становится.

БТР тряхнуло на ухабе, все качнулись. Лисин, сидевший с другой стороны от Николая, тихо выругался и поправил автомат.

— Знаешь, что мне рассказывал дед? — внезапно произнёс он. — Он воевал в Великую Отечественную, дошёл до Берлина. Так вот, он говорил, что на войне есть только два типа людей: те, кто убивает, и те, кого убивают. И первые возвращаются домой. Грубо, но правда.

Николай не ответил. Что тут скажешь? Лисин прав по-своему. На войне действительно всё просто: или ты, или тебя. Только вот с безоружными мирными жителями это правило не работает. Или не должно работать, если ты хочешь остаться человеком.

Они вернулись на базу поздно вечером. Уставшие, пропылённые, с пустыми глазами, в которых отражались события дня. Капитан построил роту, кратко подвёл итоги операции: обнаружены схроны с оружием, задержаны трое подозреваемых, ликвидирован один боевик (так теперь официально значился Магомедов), потерь среди личного состава нет.

Потом был ужин — обычный сухпаёк, разогретый на костре, чай в алюминиевых кружках. Николай почти не ел, просто сидел в стороне, механически пережёвывая кусок хлеба и запивая крепким, почти чёрным чаем.

К нему подсел сержант Климов:

— Как ты, Воронов?

— Нормально, товарищ сержант, — без выражения ответил Николай.

— Брось, я же вижу, — Климов говорил непривычно мягко. — Первый раз всегда тяжело. Особенно когда вот так... неоднозначно.

— Я уже убивал раньше, — сказал Николай, не задумываясь.

Климов удивлённо приподнял брови:

— Вот как? И когда же?

Николай понял, что сболтнул лишнее. В этой "новой" жизни он ещё не убивал никого до сегодняшнего дня. По крайней мере, насколько было известно сослуживцам.

— В смысле... при отражении нападения на блок-пост, — быстро нашёлся он. — Помните, две недели назад? Правда, я не видел, попал или нет.

— А, ты про тот ночной обстрел, — кивнул Климов. — Да, возможно. Но это другое. Там и лиц не видно, и точно враг. А тут... глаза в глаза.

Он помолчал, затем добавил:

— У меня тоже был такой случай. На первой чеченской. Мы зачищали один посёлок, и я застрелил мужика, который выхватил нож. Потом оказалось, что он просто хотел помочь сыну-инвалиду что-то порезать. Я долго не мог спать после этого. Снился он мне. А потом... как-то отпустило. Война, что поделаешь.

Николай посмотрел на сержанта другими глазами. До сих пор Климов казался ему просто солдафоном, исполнителем приказов, не обременённым особыми моральными терзаниями. А тут вдруг такое откровение.

— Как вы с этим справились? — спросил он.

Климов пожал плечами:

— Никак. Просто живёшь дальше. Воюешь. Прикрываешь товарищей. Стараешься не думать. А когда всё закончится и вернёшься домой — тогда уже будешь разбираться со своими демонами. Если будет чем.

Он похлопал Николая по плечу и ушёл, оставив его наедине с мыслями.

Ночью Николай не мог уснуть. Лежал на своей койке в палатке, слушая храп и бормотание спящих товарищей, и смотрел в темноту. Перед глазами снова и снова прокручивался момент в доме: рука Магомедова, тянущаяся за пазуху, металлический блеск, выстрел. Но теперь сцена менялась: вместо очков в руке убитого появлялся пистолет. Или нож. Или граната. И Николай видел, как этот человек стреляет в Димку. В Лисина. В него самого. А потом всё снова становилось реальным: очки, кровь на ковре, испуганные глаза ребёнка.

Под утро он всё-таки задремал, но сон был беспокойным, наполненным кошмарами. Ему снились убитые — и те, кого он знал по прошлой жизни, и Магомедов, и какие-то незнакомые лица. Все они смотрели на него молча, обвиняюще, их глаза были полны боли и непонимания.

Проснулся он от прикосновения к плечу. Над ним стоял Димка:

— Эй, Ворон, подъём. Капитан всех собирает, что-то срочное.

Николай молча поднялся, чувствуя себя разбитым. Голова гудела, во рту пересохло, мышцы ныли, словно он пробежал марафон.

На построении капитан объявил новости:

— По результатам допроса задержанных получена важная информация. Предполагаемая база полевого командира Хасана находится не в горном ущелье, как считалось ранее, а в заброшенной деревне Старые Атаги. Операция по ликвидации группировки переносится, новая дата будет сообщена дополнительно.

Лисин, стоявший рядом с Николаем, тихо присвистнул:

— Повезло нам. В ущелье нас бы точно перестреляли, как куропаток.

Николай кивнул, вспомнив, что в его прошлой жизни именно в этом ущелье погиб Лисин — от пули снайпера, внезапно, не успев даже понять, что произошло.

— Это всё Воронов, — шепнул кто-то сзади. — Если бы не ликвидировал того боевика, мы бы не узнали ничего.

Николай внутренне поморщился от этих слов. Получалось, что убийство Магомедова спасло жизни его товарищей. Но легче от этого не становилось. Как будто он выменял одну жизнь на несколько других. А имел ли он право на такой обмен?

После построения к нему подошёл лейтенант Соколов:

— Воронов, тебя вызывает капитан. Срочно.

Николай направился к штабной палатке. Внутри, кроме капитана Захарова, находились ещё несколько офицеров, которых он не знал — судя по знакам различия, из штаба бригады.

— Рядовой Воронов по вашему приказанию прибыл, — отрапортовал он, входя.

— Вольно, — кивнул капитан. — Воронов, расскажи товарищам из штаба всё, что произошло вчера в доме Магомедова. В деталях.

Николай ещё раз изложил события — сухо, по-военному, без эмоций. Как они вошли в дом, как потребовали документы, как хозяин сделал резкое движение и потянулся к пазухе, как он, Воронов, решил, что Магомедов достаёт оружие, и открыл огонь. Как потом выяснилось, что это были очки, но в доме нашли схрон с оружием и документами.

Один из штабных офицеров, седоватый подполковник с жёстким, неулыбчивым лицом, задал вопрос:

— Скажите, рядовой, вы каким-то образом знали, что этот человек связан с боевиками?

— Никак нет, товарищ подполковник, — ответил Николай. — У меня были подозрения из-за его нервозности и того, что он солгал, будто в доме никого нет. Но наверняка я не знал.

— Интересно, — подполковник переглянулся с другим офицером, потом снова обратился к Николаю: — А вам известно, что этот Магомедов действительно был сыном Хасана, одного из крупнейших полевых командиров? И что он выполнял функции связного между группировками?

— Никак нет, товарищ подполковник, — Николай начал чувствовать себя неуютно. Куда клонит этот разговор?

— В документах, найденных в его доме, содержится важная информация о расположении баз боевиков, их перемещениях, планах. Эти сведения помогут нам ликвидировать несколько крупных группировок, включая отряд самого Хасана. Вы понимаете, что ваши действия спасли жизни десятков, если не сотен наших солдат?

Николай не знал, что ответить. Правда была в том, что он застрелил Магомедова не потому, что тот был сыном полевого командира, а просто из-за мгновенной паники, из-за неверной оценки ситуации. И теперь оказывается, что это случайное убийство привело к таким важным результатам.

— Я просто действовал по обстановке, товарищ подполковник, — наконец сказал он.

— Молодец, — кивнул подполковник. — Хороший солдат. Капитан Захаров, я рекомендую представить рядового Воронова к медали. За проявленную бдительность и решительность при выполнении боевой задачи.

— Есть, товарищ подполковник, — козырнул капитан.

Николай стоял, оглушённый этой новостью. Медаль? За убийство безоружного человека? За ошибку, которая случайно оказалась полезной?

— Разрешите идти, товарищ капитан? — спросил он.

— Иди, — кивнул Захаров. — И запомни: ты поступил правильно. Таких, как Магомедов, нечего жалеть. Они все повязаны с боевиками — если не напрямую, так через родственников или соседей.

Николай вышел из штабной палатки, чувствуя себя ещё хуже, чем до разговора. Теперь его не просто не собирались наказывать за убийство — его собирались наградить. Это казалось кощунством, насмешкой над справедливостью.

Он побрёл к окраине лагеря, где мог побыть в одиночестве. Села оттуда видно не было — только горы вдалеке, величественные и равнодушные к людским страданиям.

Николай присел на поваленное дерево и закурил, глядя на далёкие вершины. Он вспомнил другую войну — в другом времени, с другими людьми. Войну, которая, возможно, сейчас только готовилась где-то там, в кабинетах власть имущих. Украину, Донбасс, разрушенные города, погибших друзей. Неужели и там было так же? Случайные убийства, которые оказывались «полезными»? Мирные жители, которые «все повязаны с противником»?

— Можно к тебе? — голос Димки вырвал его из мрачных мыслей.

Николай поднял глаза. Димка стоял рядом, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.

— Конечно, — Николай подвинулся, освобождая место на бревне.

Димка сел рядом и тоже закурил. Некоторое время они молчали, глядя вдаль.

— Я слышал, тебя наградить хотят, — наконец сказал Димка. — За вчерашнее.

— Да, — коротко ответил Николай.

— Ты не рад?

— А должен быть?

Димка пожал плечами:

— Ну, обычно люди радуются наградам. Особенно за такое... важное дело.

— Важное дело, — эхом повторил Николай. — Убийство человека, который тянулся за очками. Очень важное и достойное награды.

— Ты не справедлив к себе, — Димка повернулся к нему. — Ты не мог знать, что у него в руке. А этот человек оказался пособником боевиков, в его доме нашли оружие, документы. Говорят, благодаря этим документам поймают много боевиков и спасут жизни наших ребят.

— Это не отменяет того, что я застрелил невооружённого человека, — тихо сказал Николай. — Я мог дать ему шанс показать, что у него в руках. Мог предупредить, выстрелить в воздух. Мог поступить иначе.

— На войне нет времени на "иначе", — серьёзно ответил Димка. — Ты действовал, как тебя учили. И результат оказался правильным.

Николай посмотрел на Димку, удивляясь перемене в нём. Куда делся тот мечтательный художник, который говорил о рисунках, о будущем, о мирной жизни? Когда он успел стать таким... солдатом?

— Результат не всегда оправдывает средства, Димка, — сказал Николай. — Иногда важнее не то, чего ты достиг, а как ты этого достиг.

— Это в мирной жизни, — покачал головой Димка. — Там можно рассуждать о морали, о правильном и неправильном. Там есть полутона. А здесь... здесь только чёрное и белое. Они и мы. Враги и свои.

— И где граница? — спросил Николай. — Где проходит эта чёрно-белая линия? Как понять, кто враг, а кто просто оказался не в том месте не в то время?

Димка задумался, затянулся сигаретой.

— Не знаю, — признался он. — Наверное, поэтому и бывают ошибки. Но лучше ошибиться и застрелить не того, чем промедлить и потерять своих.

Николай промолчал. Что он мог возразить? В словах Димки была своя правда — жестокая правда войны, которую Николай помнил слишком хорошо. И всё же что-то внутри него протестовало, не желало принимать эту логику.

— Знаешь, что меня больше всего мучает? — вдруг спросил он. — Не сам факт убийства. А то, что я не чувствую достаточной вины. Понимаю умом, что поступил неправильно, что убил человека, который в тот момент не представлял угрозы. Но вот здесь, — он приложил руку к груди, — ничего. Пустота. Как будто во мне что-то сломалось, умерло.

Димка долго смотрел на него, потом тихо сказал:

— Может, это защитная реакция? Мозг блокирует эмоции, чтобы ты мог функционировать дальше. Это как... анестезия. Боль вернётся потом, когда будет безопасно её чувствовать.

Николай удивлённо посмотрел на Димку. Для восемнадцатилетнего парня, недавно оказавшегося на войне, тот рассуждал неожиданно мудро.

— Может быть, ты прав, — задумчиво произнёс Николай. — Только я боюсь, что потом может быть уже поздно. Что я привыкну к этой пустоте, к отсутствию чувств. И однажды пойму, что больше не способен чувствовать вообще ничего.

— Ты не такой, — убеждённо сказал Димка. — Уже то, что ты мучаешься из-за этого, говорит о многом. Настоящий убийца, настоящий циник даже не задумался бы над этим. А ты переживаешь, размышляешь. Значит, всё с тобой в порядке. Насколько это возможно здесь, конечно.

Николай слабо улыбнулся:

— Когда ты успел стать таким мудрым?

— Я всегда был мудрым, — Димка шутливо ткнул его в бок. — Просто скрывал до поры до времени.

Они помолчали, глядя на горы. Солнце уже поднялось высоко, день обещал быть жарким.

— Пойдём обратно в лагерь, — наконец сказал Димка. — Скоро обед, а потом у нас дежурство на блок-посту.

Николай кивнул, и они поднялись. Когда они уже подходили к лагерю, Димка вдруг остановился:

— Знаешь, Ворон, я рад, что ты рядом. С тобой как-то... спокойнее. Как будто ты знаешь что-то такое, чего не знаем мы. И это знание защищает не только тебя, но и всех, кто рядом.

Он не дождался ответа и пошёл дальше. А Николай остался стоять, глядя ему вслед, всё так же думая о своём, но уже без показного раскаянья и чувства вины.

Глава 10

Май в горах выдался неожиданно прохладным. По утрам землю покрывала роса, а иногда даже лёгкий туман стелился между деревьями. Их подразделение перебросили на новую точку — небольшую высоту на окраине одного из сел, откуда хорошо просматривалась местность. Задача была стандартной: контролировать движение в районе, пресекать передвижения боевиков, в случае необходимости — обеспечивать огневую поддержку другим подразделениям.

База представляла собой несколько блиндажей, вырытых в склоне холма, и систему окопов с пулемётными точками. Ничего особенного — стандартное полевое укрепление, таких по всей Чечне были сотни.

Николай нёс дежурство на наблюдательном пункте, внимательно всматриваясь в долину через бинокль. День был ясный, солнечный, видимость отличная. Внизу раскинулось село — небольшое скопление домов, окружённых садами и огородами. С такого расстояния оно казалось мирным, почти идиллическим — если бы не следы разрушений на некоторых зданиях и не блок-пост на въезде, где время от времени останавливали и проверяли машины.

— Воронов, смена, — окликнул его Петров, поднимаясь по склону. — Иди отдыхай, я заступаю.

Николай передал ему бинокль и сделал краткий доклад — ничего особенного за время дежурства не произошло, только обычное движение в селе: местные жители работали в огородах, иногда проезжали машины, в основном старые "Жигули" или УАЗики.

— Всё тихо, в общем, — заключил он.

— Ну и хорошо, — Петров зевнул. — Лучше скука, чем неприятности.

Николай спустился в лагерь, где царила обычная армейская жизнь — кто-то чистил оружие, кто-то писал письма домой, кто-то просто дремал, используя редкую возможность отдохнуть. Лейтенант Соколов о чём-то переговаривался с сержантом Климовым у входа в командирский блиндаж.

— А, Воронов, — заметил его лейтенант. — Ты-то мне и нужен. Где Лисин?

— Не видел его, товарищ лейтенант, — ответил Николай. — Я только с наблюдательного пункта.

— Найди его, — приказал Соколов. — Мне нужно, чтобы вы вдвоём заминировали западный склон. Разведка доложила о возможной активности боевиков в том районе. Надо подстраховаться.

— Есть, товарищ лейтенант, — Николай козырнул и отправился искать Лисина.

Его нигде не было видно — ни в блиндажах, ни в окопах, ни в импровизированной столовой под навесом из плащ-палатки. Николай начал беспокоиться. Самовольно покидать расположение было строго запрещено — слишком опасно, можно нарваться на снайпера или попасть в засаду.

— Ты Лисина не видел? — спросил он у Димки, который чистил автомат, сидя на ящике из-под патронов.

— Видел, — кивнул Димка. — Он вниз спустился, в село. Часа полтора назад.

— В село? — удивился Николай. — Зачем?

Димка пожал плечами:

— Не знаю. Может, знакомый там у него. Он иногда ходит.

Николай нахмурился. Это было странно и опасно. Без приказа, без сопровождения, без видимой причины. На что рассчитывал Лисин?

— Давно он так ходит? — спросил Николай.

— Не знаю точно, — Димка задумался. — Пару недель, может, больше. Я случайно заметил однажды, но решил не говорить никому. Мало ли какие у человека дела. Может, девушка там у него.

— Девушка? В чеченском селе? — недоверчиво переспросил Николай. — Не смеши меня.

— Ну, или что-то другое, — Димка явно чувствовал себя неуютно от того, что, возможно, выдал товарища. — Слушай, если лейтенант спрашивает, не говори ему, ладно? Не хочу, чтобы у Лисина были проблемы.

— Ладно, — согласился Николай. — Скажу, что он пошёл проверять западный периметр или ещё что-нибудь.

Но внутри росло беспокойство. Зачем Лисин регулярно ходит в село? Что у него там за дела? Это не походило на простое любопытство или желание разнообразить армейские будни.

Николай решил проверить сам. Он спустился по тропинке, ведущей к селу, стараясь держаться в тени деревьев, чтобы его не заметили ни сверху, с базы, ни снизу, из села. Примерно на полпути он нашёл удобное место для наблюдения — густой куст на склоне, откуда открывался хороший вид на окраину села.

Он устроился там и стал ждать. Если Лисин ушёл полтора часа назад, то должен был скоро возвращаться — дольше отсутствовать было слишком рискованно.

Ожидание не заняло много времени. Минут через двадцать Николай заметил знакомую фигуру, поднимающуюся по тропе из села. Лисин шёл неторопливо, время от времени останавливаясь и оглядываясь, словно проверяя, не следят ли за ним. Это выглядело ещё более подозрительно.

Когда Лисин поравнялся с его укрытием, Николай тихо окликнул:

— Далеко ходил?

Лисин вздрогнул, мгновенно вскинул автомат, крутя головой в поисках источника голоса.

— Это я, — Николай вышел из-за куста, держа руки на виду. — Не нервничай так.

— Твою мать, Воронов, — выдохнул Лисин, опуская оружие. — Тебя что, контрразведка завербовала? Какого хрена ты следишь за мной?

— Лейтенант Соколов тебя ищет, — спокойно ответил Николай. — Нам вместе поручено заминировать западный склон. Димка сказал, что видел, как ты пошёл в село, вот я и решил тебя встретить.

— А, — Лисин немного расслабился. — Ясно. Ну, пойдём тогда. Не будем заставлять лейтенанта ждать.

Он сделал шаг, но Николай загородил ему дорогу:

— Подожди. Что ты делал в селе?

— Не твоё дело, — резко ответил Лисин.

— Моё, — Николай не двигался с места. — Потому что если ты влип во что-то опасное, это касается всех нас. Мы одно подразделение. Проблемы одного — проблемы всех.

Лисин некоторое время сверлил его взглядом, потом вздохнул:

— Ладно. Но только между нами. Обещаешь?

— Обещаю, — кивнул Николай. — Если, конечно, это не угрожает безопасности наших ребят.

— Не угрожает, — Лисин быстро огляделся и достал из внутреннего кармана бушлата небольшой свёрток. — Вот, смотри. Чуйская долина, лучший сорт.

Николай взял свёрток и развернул. Внутри был кусок тёмно-коричневого гашиша размером с половину ладони.

— Понятно, — он вернул свёрток Лисину. — Значит, наркотики.

— Да какие наркотики, — махнул рукой Лисин. — Это так, для расслабления. Травка, просто в спрессованном виде. Не героин же.

— И давно ты так... расслабляешься? — спросил Николай.

— С месяц примерно, — Лисин спрятал свёрток обратно в карман. — Как мы на эту точку перебрались. Местный дед торгует. Хороший дед, адекватный, воевал ещё в Великую Отечественную. Говорит, что не любит ни наших, ни боевиков — все мы, мол, дураки, из-за которых простым людям жизни нет.

— И часто ты к нему ходишь?

— Раз в неделю, может, чуть чаще. Смотря как быстро заканчивается, — Лисин усмехнулся. — Я же не один употребляю. Половина взвода угощается, просто они сами боятся ходить. А я не боюсь.

Николай задумался. Ситуация была серьёзнее, чем он предполагал. Не просто Лисин с его личными проблемами, а целая сеть употребления наркотиков в подразделении. Это могло плохо кончиться — и не только дисциплинарными взысканиями. В состоянии наркотического опьянения бойцы становились уязвимыми, могли пропустить опасность, неправильно среагировать, подвергнуть риску себя и товарищей.

— Слушай, — Николай решил быть откровенным, — это серьёзная тема. Ты же понимаешь, что если хоть один из обкуренных бойцов проморгает снайпера или растяжку, могут погибнуть люди? Наши ребята, Лисин. Димка, ты, я — любой из нас.

— Да ладно тебе, — поморщился Лисин. — Никто не несёт дежурство обкуренным. Только вечером, после отбоя, когда опасности нет. Для лучшего сна, чтоб кошмары не мучили.

— Да? — Николай скептически поднял бровь. — А если ночью тревога? Внезапная атака? Как вы будете реагировать, полусонные и под кайфом?

Лисин задумался, потом неохотно признал:

— Ну да, об этом я как-то не подумал. Но слушай, без этого иногда просто не выдержать. Ты сам знаешь, какая здесь жизнь — постоянный стресс, опасность, смерть вокруг. Надо же как-то расслабляться, отвлекаться.

— Есть другие способы, — сказал Николай. — Письма домой писать, книги читать, в карты играть, наконец. Даже алкоголь, хоть это и нарушение устава, всё же меньшее зло, чем наркотики.

— Проповеди мне тут не читай, — огрызнулся Лисин. — Я не мальчик, сам решу, что мне делать.

Николай понял, что давит слишком сильно. С Лисиным такой подход мог не сработать — только вызвать сопротивление и окончательно оттолкнуть.

— Извини, — он сменил тон. — Я не хотел читать мораль. Просто беспокоюсь. За тебя, за ребят. Мы должны выбраться отсюда живыми, все вместе. И желательно не с наркотической зависимостью.

Лисин фыркнул, но, кажется, немного смягчился:

— Нашёлся тоже психолог. Какая зависимость от травки? Это же не героин. Бросить можно в любой момент.

— Тогда давай попробуем, — предложил Николай. — Прямо сейчас. Выбрось эту дрянь, и больше не ходи к своему деду. Посмотрим, насколько легко тебе будет бросить.

Лисин задумался, поворачивая в руках свёрток.

— А если я не хочу бросать? — наконец спросил он.

— Тогда я вынужден доложить лейтенанту, — твёрдо сказал Николай. — Потому что это уже вопрос не личного выбора, а безопасности подразделения.

— Ты обещал молчать! — возмутился Лисин.

— Я обещал молчать, если это не угрожает нашим ребятам, — напомнил Николай. — А это угрожает. Сам только что признал.

Лисин смотрел на него с яростью, сжимая и разжимая кулаки. Николай приготовился к тому, что тот может ударить. Но Лисин внезапно обмяк, словно из него выпустили воздух.

— Чёрт с тобой, — он вытащил свёрток и протянул Николаю. — Держи. Делай с ним, что хочешь. И давай договоримся так: я больше не хожу к деду, не покупаю эту дрянь. А ты молчишь о том, что было раньше. По рукам?

Николай взял свёрток, подумал секунду и швырнул его с обрыва. Коричневый кусочек прочертил в воздухе дугу и исчез в густой растительности внизу.

— По рукам, — он протянул ладонь.

Лисин неохотно пожал её.

— Только учти, — добавил Николай, — это касается и других ребят. Если узнаю, что ты или кто-то ещё продолжает употреблять — разговор будет другим. И с лейтенантом в том числе.

— Понял я, понял, — буркнул Лисин. — Можно идти теперь? Лейтенант же ждёт.

Они поднялись по тропе обратно в расположение. Лисин молчал, явно дуясь на Николая. Тот не пытался начать разговор — понимал, что нужно дать Лисину время остыть, переварить ситуацию. Возможно, сейчас он злится, но потом, если повезёт, поймёт, что это было сделано для его же блага.

Лейтенант Соколов ждал их у склада с инженерным имуществом — небольшой палатки, где хранились мины, взрыватели, детонирующий шнур и прочее оборудование.

— Явились наконец, — недовольно сказал он. — Где вас носило?

— Проверяли западный периметр, товарищ лейтенант, — не моргнув глазом, соврал Николай. — Заметили следы на тропе, решили убедиться, что это не боевики.

— И что? — насторожился Соколов.

— Ничего особенного, — пожал плечами Николай. — Скорее всего, местные проходили. Никаких признаков подготовки к нападению.

— Хорошо, — кивнул лейтенант. — Но в следующий раз докладывайте перед тем, как отлучаться. Ясно?

— Так точно, — в один голос ответили Николай и Лисин.

— Теперь о задании, — Соколов развернул на ящике карту местности. — Вот здесь, на западном склоне, есть тропа. По данным разведки, боевики могут использовать её для подхода к нашим позициям. Надо установить сигнальные мины по периметру, а в нескольких ключевых точках — противопехотные ОЗМ. Вопросы?

— Сколько мин устанавливать? — спросил Лисин.

— Сигнальных — десять, противопехотных — три, — ответил Соколов. — Расстояние между ними — согласно инструкции, с учётом рельефа. Прикрытие вам обеспечит снайперская пара — Ковалёв и Маринин. Они уже заняли позицию. Выдвигаетесь через полчаса. За это время подготовьте всё необходимое и проверьте оборудование.

— Есть, — козырнул Николай.

Лейтенант ушёл, а они занялись подготовкой. Молча достали из ящиков мины, взрыватели, проволоку, инструменты. Всё как положено, всё по инструкции. Лисин по-прежнему хмурился и избегал смотреть на Николая.

— Слушай, — наконец не выдержал Николай, — долго дуться будешь? Я же для твоего же блага это сделал.

— Да-да, — кивнул Лисин. — Все всегда всё делают для моего блага. Только почему-то не спрашивают, чего я сам хочу.

— А чего ты хочешь? — серьёзно спросил Николай.

Лисин задумался, перестав возиться с минами.

— Не знаю, — наконец признался он. — Я даже не понимаю, кто я и зачем здесь. Иногда мне кажется, что я вообще не должен тут быть, что моя настоящая жизнь где-то в другом месте. Но обстоятельства сложились так, что я здесь, в этой чёртовой дыре, рискую жизнью каждый день, и единственное, что помогало немного расслабиться, хоть ненадолго забыть обо всём — это... — он кивнул в сторону обрыва, где исчез брошенный Николаем свёрток.

— Понимаю, — кивнул Николай. — Правда, понимаю. Эта война выматывает, ломает, меняет нас. Но наркотики — не выход. Они только усугубляют проблему, делают тебя уязвимым. Поверь, я видел, как люди скатывались по этой дорожке. Начинали с "безобидной травки", а заканчивали героином в подворотне.

Лисин скептически хмыкнул:

— Ты говоришь так, будто тебе лет сорок, и ты повидал жизнь. А тебе сколько? Девятнадцать? Двадцать?

— Восемнадцать, — тихо ответил Николай, чувствуя горькую иронию ситуации. Ему действительно было под шестьдесят пять, если считать обе жизни. Он действительно повидал слишком многое для своего формального возраста.

— Ну вот, — Лисин махнул рукой. — Откуда тебе знать, что будет дальше? Ты такой же пацан, как и я. Просто почему-то решил, что можешь всех учить жизни.

— Я не учу, — покачал головой Николай. — Я просто делюсь тем, что знаю. И что видел.

— И где же ты видел наркоманов в восемнадцать лет? — ехидно спросил Лисин. — В детдоме своём?

— В том числе, — Николай вспомнил Серёгу Литвиненко, своего приятеля, умершего от передозировки в заброшенном доме. — Там тоже всякое бывало.

Лисин помолчал, потом неожиданно спросил:

— А что ты вообще делал до армии? Я знаю, что ты из детдома, и вроде в техникуме каком-то учился. А дальше что? Были какие-то увлечения, мечты?

Николай понял, что Лисин пытается сменить тему, уйти от неприятного разговора о наркотиках. Но, возможно, это был шанс узнать его лучше, найти точки соприкосновения.

— Был в техникуме, на электрика учился, — подтвердил он. — Мечты? Обычные, наверное. Получить образование, найти хорошую работу, жениться. Особых талантов у меня нет, не то что у Димки с его рисованием.

— А мне всегда нравилась техника, — неожиданно признался Лисин. — Особенно моторы. Разобрать, собрать, понять, как работает. В детстве соседский мотоцикл чинил. Потом в школе помогал учителю физики с разными механизмами. Я даже хотел на автомеханика пойти учиться, но не сложилось — родители настояли на экономическом. Мол, престижнее, денежнее.

— У тебя есть родители? — удивился Николай. Он почему-то думал, что Лисин тоже из детдома или из неблагополучной семьи.

— Да, обычная семья, — кивнул Лисин. — Отец — инженер на заводе, мать — учительница математики. Брат младший есть, ещё в школе учится. Обычная такая советская интеллигенция, знаешь? С книжками, с разговорами на кухне о политике, с верой в светлое будущее. Только будущее оказалось не очень светлым.

Он усмехнулся, но без обычной своей ехидности — скорее грустно.

— А как ты здесь оказался? — спросил Николай. — Не смог откосить?

— Мог бы, наверное, — пожал плечами Лисин. — Отец предлагал через знакомых военкома решить вопрос. Но я отказался. Решил, что должен пройти через это, как настоящий мужчина. Романтика, долг перед Родиной — все эти высокие слова. А оказался в дерьме по уши.

— И не жалеешь?

— Жалею, конечно, — Лисин горько усмехнулся. — Каждый день жалею. Особенно когда вижу, как гибнут ребята. Ни за что, просто потому, что какие-то мудаки наверху решили поиграть в войнушку. Но выбора уже нет. Надо дослужить до конца.

Они закончили с подготовкой оборудования и сложили всё в рюкзаки — мины, взрыватели, инструменты, провода. Получилось довольно тяжело, но нести было недалеко — всего несколько сотен метров до западного склона.

— Готов? — спросил Николай, закидывая рюкзак на плечи.

— Готов, — кивнул Лисин, тоже поднимая свою ношу. — Пошли, работа сама себя не сделает.

Они спустились по тропе к западному склону холма. Здесь местность была сложнее — крутые участки чередовались с относительно пологими, много камней, кустарника, в некоторых местах — небольшие осыпи. Идеальное место для засады: противник мог незаметно подобраться почти вплотную к их позициям, используя естественные укрытия.

— Начнём отсюда, — Николай указал на большой валун у начала тропы. — Первую сигнальную тут поставим, остальные — через каждые тридцать метров по периметру.

Они приступили к работе. Устанавливать мины было делом кропотливым и опасным, требующим предельной концентрации. Сигнальные мины не представляли смертельной опасности — при срабатывании они лишь выпускали яркую осветительную ракету, сигнализируя о приближении противника. Но противопехотные ОЗМ были совсем другим делом — эти убивали и калечили в радиусе до двадцати пяти метров.

Несмотря на напряжённость предыдущего разговора, работали они слаженно, почти не разговаривая — каждый знал свою часть задачи. Лисин выкапывал ямки для мин, Николай устанавливал взрыватели и проверял механизмы.

— Знаешь, — вдруг сказал Лисин, когда они устанавливали третью сигнальную мину, — я иногда думаю: а что, если бы я всё-таки пошёл учиться на автомеханика? Открыл бы свою мастерскую, занимался любимым делом. Никакой войны, никакой стрельбы, никаких наркотиков. Просто нормальная жизнь.

— Ещё не поздно, — ответил Николай, осторожно присыпая мину землёй. — Когда вернёшься домой, сможешь всё изменить. Пойти учиться заново, найти работу по душе.

— Если вернусь, — невесело усмехнулся Лисин. — Что-то мне подсказывает, что не все из нас доживут до дембеля.

— Не говори глупостей, — резко сказал Николай. — Все вернутся. Я прослежу за этим.

Лисин удивлённо посмотрел на него:

— Ты так говоришь, будто это в твоей власти. Будто ты какой-то ангел-хранитель.

— Не ангел, — Николай покачал головой. — Просто человек, который хочет, чтобы его друзья вернулись домой живыми.

Они продолжили работу в тишине. Установка всех десяти сигнальных мин заняла около часа. Затем перешли к противопехотным — более сложным и опасным.

— Эти ставим в ключевых точках, — сказал Николай, разворачивая карту, которую дал им лейтенант. — Вот здесь, здесь и здесь, — он указал на три отметки. — Это места, где тропа сужается до минимума, обойти по сторонам сложно. Если боевики пойдут этим путём, им придётся проходить именно там.

Лисин кивнул, изучая карту:

— Логично. Но нужно хорошо замаскировать. Они же не дураки, будут смотреть под ноги.

— Конечно, — согласился Николай. — Используем естественные укрытия. Вон тот выступ скалы идеально подходит для первой мины.

Они двинулись к указанному месту — небольшому скальному выступу, нависающему над узкой частью тропы. Идеальная позиция: проходящие мимо боевики не смогут заметить мину, установленную сверху, но если она сработает, поражающие элементы накроют всю узкую часть тропы.

— Я залезу, а ты подавай мне инструменты, — сказал Николай, примериваясь к каменному выступу. — Отсюда удобнее устанавливать.

Он ловко взобрался наверх, цепляясь за неровности камня, и протянул руку:

— Давай сапёрную лопатку.

Лисин подал инструмент, а сам остался внизу, готовый по первому требованию передавать всё необходимое.

— Знаешь, — задумчиво произнёс он, пока Николай работал, — я всё думаю о том, что ты сказал насчёт возвращения домой и новой жизни. Может, ты и прав. Может, стоит действительно попробовать начать заново.

— Конечно, стоит, — Николай осторожно рыхлил землю на выступе, готовя место для установки мины. — У тебя же есть талант, страсть к моторам. Было бы глупо этим не воспользоваться.

— А у тебя что? — спросил Лисин. — Какие планы на мирную жизнь?

Николай на секунду задумался. В своей первой жизни он долго не мог найти себя после войны. Работал охранником, потом экспедитором, потом на стройке. Нигде подолгу не задерживался, часто менял не только работу, но и города. Лишь годам к тридцати немного успокоился, получил образование, нашёл более-менее стабильную работу.

Но теперь, со вторым шансом, всё могло быть иначе.

— Хочу учиться, — сказал он. — Может быть, юриспруденция или экономика. Что-то практичное, с чем можно найти хорошую работу. Жениться на Тане, конечно. Купить квартиру, хотя бы маленькую.

— Звучит очень... обычно, — заметил Лисин. — Никаких грандиозных мечтаний?

— После войны начинаешь ценить обычные вещи, — ответил Николай, продолжая работать. — Крыша над головой, любимый человек рядом, работа, которая позволяет кормить семью — что ещё нужно для счастья?

— А как же самореализация, творчество, какие-то амбиции? — Лисин явно не был удовлетворён ответом. — Неужели не хочется чего-то большего?

Николай на секунду прервал работу и посмотрел вниз, на Лисина:

— Я видел, как умирают люди с большими мечтами и амбициями. Как они умирают, так и не успев ничего сделать. Я предпочитаю скромные цели, но достижимые. И знаешь что? В них тоже может быть счастье.

Он вернулся к работе, а Лисин задумчиво молчал, обдумывая его слова.

Установка первой противопехотной мины заняла около получаса. Николай тщательно проверил детонатор, замаскировал установку ветками и камнями, так, чтобы снизу она была абсолютно незаметна.

— Готово, — сказал он, спускаясь. — Теперь к следующей точке.

Они двинулись дальше по тропе. Второе место для установки находилось примерно в двухстах метрах — там, где тропа делала резкий поворот вокруг большого валуна. Это тоже была идеальная позиция: проходящие вынуждены были огибать камень по узкой тропинке, и установленная в нужном месте мина могла накрыть всю группу.

— Здесь я сам установлю, — сказал Лисин, когда они добрались до места. — Ты первую сделал, эта моя.

Николай кивнул, передавая ему сапёрную лопатку:

— Только аккуратнее с детонатором. Он довольно чувствительный.

— Не учи учёного, — усмехнулся Лисин. — Я инструкцию наизусть знаю.

Он принялся за работу, а Николай наблюдал, готовый в любой момент подсказать или помочь. Но Лисин действительно знал своё дело — движения точные, уверенные, никакой суеты или нервозности.

— А что, если... — вдруг сказал Лисин, не прерывая работы, — что, если мы с тобой никогда не вернёмся домой? Что, если вся эта болтовня о будущем — просто самообман? Способ не сойти с ума здесь и сейчас?

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Николай.

— Ну, смотри, — Лисин аккуратно рыхлил землю вокруг валуна, готовя место для установки. — Каждый день кто-то из наших погибает. Не обязательно в нашей роте, но где-то в Чечне точно. И каждый из этих парней тоже, наверное, мечтал вернуться, строил планы. А теперь их нет. И никаких планов тоже нет.

— И что ты предлагаешь? — спросил Николай. — Перестать надеяться, опустить руки, сдаться?

— Нет, — Лисин покачал головой. — Просто... быть реалистом. Признать, что мы все ходим по лезвию ножа. Что любой из нас может не дожить до завтра, не то что до дембеля. И жить соответственно — не откладывая ничего на потом, не экономя эмоции, не сдерживаясь.

— Поэтому ты употреблял наркотики? — понимающе кивнул Николай. — Жил одним днём, брал от жизни всё?

— Может быть, — не стал отрицать Лисин. — Но дело не только в наркотиках. Дело в отношении к жизни вообще. Когда я был гражданским, я всё время что-то откладывал на потом. Думал: вот сдам экзамены, тогда отдохну. Вот закончу институт, тогда начну жить по-настоящему. Вот вернусь из армии... А сейчас я понимаю, что никакого «потом» может просто не быть.

Николай задумался. В словах Лисина была своя правда. Сколько раз он сам, в своей первой жизни, откладывал что-то важное «на потом», а это «потом» так и не наступало? Сколько возможностей упустил, сколько слов не сказал, сколько поступков не совершил — потому что казалось, что впереди ещё уйма времени?

— Знаешь, — медленно произнёс он, — в чём-то ты прав. Жить надо сейчас, не откладывая на потом. Но это не значит разрушать себя наркотиками или безрассудным поведением. Это значит ценить каждый момент, быть честным с собой и другими, не тратить время на ерунду и пустые сожаления.

Лисин на секунду прервал работу и посмотрел на Николая внимательным взглядом:

— Иногда ты говоришь такие вещи... словно прожил не восемнадцать лет, а все восемьдесят. Словно уже всё видел, всё понял, всё испытал.

Николай отвёл взгляд. Если бы Лисин только знал, насколько он близок к истине.

— Просто много думал об этом, — сказал он. — В детдоме много времени на размышления.

— Ага, конечно, — Лисин вернулся к работе, но было видно, что ответ его не убедил. — Знаешь, в чём твоя проблема, Ворон? Ты слишком закрытый. Никого не подпускаешь близко, ничего о себе не рассказываешь. Даже Димка, с которым ты вроде дружишь, на самом деле тебя не знает.

— А зачем меня знать? — пожал плечами Николай. — Я обычный парень. Ничего особенного.

— Ага, конечно, — повторил Лисин с иронией. — Самый обычный. Только почему-то все к тебе тянутся, прислушиваются. Даже лейтенант Соколов, хоть и пытается этого не показывать. Даже капитан. В тебе есть что-то... не знаю, как объяснить. Какая-то сила, уверенность. Словно ты знаешь что-то, чего не знаем мы.

Николай промолчал, не зная, что ответить. Лисин тоже не стал развивать тему, сосредоточившись на установке мины.

Через двадцать минут он закончил работу, тщательно замаскировав установку так, чтобы она сливалась с окружающим ландшафтом.

— Готово, — сказал он, поднимаясь и отряхивая руки от земли. — Осталась последняя.

Они двинулись к третьей точке — ещё дальше по тропе, где она спускалась в небольшой овраг, а затем снова поднималась вверх. Идеальное место для засады: поднимающиеся по крутому склону люди уязвимы, движутся медленно, все силы тратят на подъём.

— Здесь, — указал Николай на место у самого начала подъёма. — Установим так, чтобы накрыло весь склон, когда они будут подниматься.

Лисин кивнул и начал готовить место для установки. Николай помогал ему, подавая инструменты, проверяя детонатор.

— Знаешь, о чём я думаю? — вдруг сказал Лисин, работая. — О том, что возможно, через несколько дней или недель именно эта мина убьёт кого-то. Человека, у которого тоже есть семья, друзья, мечты. И я буду в этом виноват.

— Это война, — тихо ответил Николай. — Здесь нет правых и виноватых. Только те, кто выжил, и те, кому не повезло.

— Звучит слишком просто, — покачал головой Лисин. — Слишком удобно. Мол, это война, поэтому можно всё — убивать, калечить, разрушать. А потом вернуться домой и жить как ни в чём не бывало.

— Никто не возвращается с войны прежним, — серьёзно сказал Николай. — И никто не живёт как ни в чём не бывало. Война оставляет шрамы, и не только на теле. Вот поэтому... — он запнулся, подбирая слова, — поэтому так важно сохранить в себе человека. Не превратиться в машину для убийства. Не потерять способность чувствовать, сопереживать, думать.

Лисин долго смотрел на него, затем медленно кивнул:

— Может, ты прав. Может, именно в этом разница между нами и теми, с кем мы воюем. Не в форме, не в оружии, а в том, что мы помним: даже на войне нужно оставаться людьми.

Он вернулся к работе, и они завершили установку в молчании, каждый погружённый в свои мысли.

Солнце уже клонилось к закату, когда они закончили с последней миной. Все три противопехотные установки были надёжно замаскированы, детонаторы проверены, места тщательно запомнены, чтобы потом отметить на карте.

— Возвращаемся? — спросил Лисин, собирая инструменты.

— Да, — кивнул Николай. — Задание выполнено. Надо доложить лейтенанту.

Они двинулись обратно по тропе, стараясь запомнить все места установки мин, чтобы случайно не подорваться на собственных минах при следующем патрулировании. Путь назад занял около получаса.

Лейтенант Соколов ждал их у командирского блиндажа, изучая какие-то бумаги.

— Товарищ лейтенант, задание выполнено, — доложил Николай, когда они подошли. — Десять сигнальных и три противопехотные мины установлены согласно инструкции.

— Хорошо, — кивнул Соколов. — Отметьте места установки на карте, особенно противопехотных. Нельзя, чтобы кто-то из наших случайно подорвался.

Они склонились над картой, и Николай аккуратно отметил все точки, где были установлены мины.

— Вот здесь, здесь и здесь, — указал он на три места. — Сигнальные расставлены по периметру западного склона с интервалом примерно в тридцать метров.

— Отлично, — Соколов внимательно изучил отметки. — Теперь западный подход под контролем. Если боевики попытаются подойти с той стороны, мы узнаем об этом заранее. А если они пойдут напролом... что ж, тогда сработают ваши "сюрпризы".

Последнее слово он произнёс с какой-то мрачной удовлетворённостью. Николай заметил, как изменился лейтенант за последние месяцы. Когда они только прибыли в Чечню, Соколов был молодым, несколько идеалистичным офицером, говорившим о "восстановлении конституционного порядка" и "защите мирных граждан". Теперь же, после нескольких ожесточённых боёв, после потери бойцов, он стал жёстче, циничнее. Война меняла всех, даже таких идеалистов, как Соколов.

— Разрешите идти, товарищ лейтенант? — спросил Николай.

— Да, идите, — кивнул Соколов. — Ужин через час, потом отдыхайте. Завтра обычный график дежурств.

Они отошли от командирского блиндажа и направились к своему.

— Слушай, Ворон, — вдруг сказал Лисин, — я хотел... ну, вроде как извиниться. За наркотики, за то, что психанул. Наверное, ты был прав. Это действительно могло плохо кончиться.

Николай удивлённо посмотрел на него. Такого поворота он не ожидал. Лисин не был из тех, кто легко признаёт свои ошибки.

— Да ладно, забыли, — он легонько хлопнул Лисина по плечу. — Главное, что ты сам всё понял.

— Да, понял, — кивнул Лисин. — Сегодня, пока мы устанавливали мины, я много думал. О жизни, о смерти, о будущем. И знаешь, что удивительно? Я вдруг понял, что хочу этого будущего. Хочу вернуться домой, открыть свою мастерскую, возиться с моторами. Не хочу умирать здесь, в горах, от шальной пули или осколка. Не хочу, чтобы всё закончилось так бессмысленно.

— И не закончится, — убеждённо сказал Николай. — Ты вернёшься, откроешь свою мастерскую. Может, даже возьмёшь меня на работу, — добавил он с улыбкой. — Я, конечно, не моторы, а электрику знаю, но в автомастерской и это пригодится.

— Заметано, — Лисин протянул руку. — Как выберемся отсюда — сразу начинаем дело. "Автосервис Лисина и Воронова". Как звучит, а? Почти как в басне той...

— Неплохо, — Николай пожал протянутую руку. — Только сначала всё-таки нужно выучиться. Я своё образование закончу, ты на автомеханика пойдёшь. А там уже и мастерскую можно открывать.

— Договорились, — кивнул Лисин.

Они дошли до своего блиндажа, где уже собирались остальные бойцы их отделения, готовясь к ужину. Димка, увидев их, приветственно махнул рукой:

— Заминировали? Всё в порядке?

— Всё по плану, — ответил Николай, усаживаясь рядом. — Если боевики сунутся с запада, им будет неприятный сюрприз.

— И поделом, — мрачно заметил Петров. — Нечего по нашей территории шастать.

— Нашей, — усмехнулся Лисин. — Интересно, что бы сказали местные, услышав это. Для них-то она как раз их территория.

— Ну и сидели бы тихо на своей территории, — пожал плечами Петров. — Не воевали бы, не взрывали бы дома в Москве и Волгодонске, не захватывали бы заложников. Глядишь, и нас бы здесь не было.

Николай промолчал. Говорить о политике в армии — дело неблагодарное и опасное. Каждый имеет своё мнение, но высказывать его вслух не всегда разумно, особенно если оно не совпадает с официальной позицией командования.

Ужин прошёл в обычной атмосфере: разговоры о доме, о девушках, о планах на будущее. Кто-то рассказывал анекдоты, кто-то делился последними новостями, полученными из писем. Обычный вечер на войне — эти короткие моменты относительного спокойствия, когда можно почувствовать себя просто человеком, а не солдатом.

После ужина Николай и Лисин вышли покурить у входа в блиндаж. Ночь была ясная, звёздная. С их позиции на холме открывался потрясающий вид на долину и горы вдалеке.

— Красиво здесь, — сказал Лисин, выпуская дым. — Если бы не война, это был бы отличный туристический маршрут. Горы, леса, чистый воздух.

— Когда-нибудь здесь снова будет мирно, — отозвался Николай. — Люди будут приезжать отдыхать, наслаждаться природой. И никто даже не вспомнит, что когда-то тут гремели взрывы и свистели пули.

— Только не в ближайшее время, — покачал головой Лисин. — Слишком много крови пролито, слишком много ненависти накопилось. Такое быстро не забывается.

— Не быстро, — согласился Николай. — Но рано или поздно война закончится. Все войны заканчиваются.

Они помолчали, глядя на звёзды. Где-то вдалеке послышались одиночные выстрелы — обычное дело для ночной Чечни. Возможно, какая-то другая часть проводила операцию, или это был просто нервный часовой, выстреливший в тень.

— Знаешь, — вдруг сказал Лисин, — я рад, что мы сегодня поговорили. По-настоящему поговорили, не как обычно. Мне кажется, я начинаю понимать тебя немного лучше.

— Взаимно, — кивнул Николай. — Не думал, что ты интересуешься моторами.

— А я не думал, что в тебе скрывается мудрец, — усмехнулся Лисин. — Серьёзно, Ворон, у тебя талант находить правильные слова. Знаешь, после нашего разговора я как-то... не знаю, успокоился, что ли. Как будто увидел какой-то свет в конце туннеля.

— Рад, что смог помочь, — просто сказал Николай. — В этом месте, в этой ситуации мы должны поддерживать друг друга. Иначе не выжить.

— Это точно, — Лисин затушил сигарету и выбросил окурок. — Ладно, я спать. Завтра в шесть утра на дежурство.

— Я тоже скоро, — кивнул Николай. — Только ещё немного покурю.

Лисин ушёл в блиндаж, а Николай остался наедине со звёздами и своими мыслями. День выдался непростым, но в целом удачным. Возможно, ему удалось достучаться до Лисина, помочь ему выбрать правильный путь. Один человек точно изменил свою судьбу — уже неплохо.

Теперь нужно было сосредоточиться на следующей задаче: через две недели их подразделение должны были отправить в горное ущелье, где в прошлой жизни Николая погиб Лисин — от пули снайпера, в первые же минуты боя. Но теперь, когда они стали ближе, когда Лисин начал думать о будущем и строить планы, всё может пойти совершенно иначе. Дайте только время, и горы свернём!