Как я провалила свои 16

Сентябрь

31 августа 1997, воскресенье

Последний день лета и первая страница дневника.

На душе муторно. Завтра идти в этот вонючий 10 класс. Опять каждый день как мерзкий слепок с предыдущего. Я хотела уйти из школы после 9-го. Поступить в парикмахерское училище или куда угодно, лишь не тянуть эту бессмысленную лямку дальше. Но маме почему-то не хватило девяти лет, чтобы понять: я не способна воспринимать математику и химию. А еще физику, геометрию и биологию. Они мне в жизни не понадобятся! Зачем еще два года?!!

Есть в этом что-то противное природе — заставлять 16-летнего человека ходить в школу, подчиняться учителям и родителям, как будто это малыш. Моя прабабушка в этом возрасте уже была замужем и родила своего первого ребенка. Не то, чтобы я хотела такой участи, но и держать взрослого человека в воспитательном заведении, шпынять его как неразумного — тоже неправильно.

Мама говорит, если мне сейчас дать самой рулить своей жизнью, я ее сломаю в два счета. Она считает, я не способна сама справиться и хочет засунуть меня в вуз после двух лет мучений в старшей школе. Чтобы, значит, я подольше помариновалась прежде, чем смогу хоть что-то решить сама!

Вчера я решила устроить проводы свободной жизни, позвала Вичку. Мы придумали сделать настоящую пиццу, как из фильмов, а не эту мешанину, которую печет бабушка. Она сует в пиццу всё подряд: соленые огурцы, консервированный горошек, даже вареные яйца!! И тесто берет как на пирожки. Получается, конечно, объедение, но это не пицца. А мы хотели испечь настоящую, американскую, только с колбасой и помидорами. Как в «Один дома».

Пока пицца пеклась, я нашла у отчима спирт и предложила Вичке намешать коктейли, тоже как в фильмах. Она сначала сделала круглые глаза — ей религия не позволяет пить, но потом согласилась попробовать.

Я смешала спирт с водой и смородиновым вареньем, налила в красивые бокалы. Мы достали пиццу, накрыли стол, зажгли мамину свечку, которую она бережет на случай отключения света, и приступили. Господи, ну и мерзость же получилась! Пицца вышла ужасной, твердокаменной по краям и сырой по середине. Бабушкина с горошком гораздо вкуснее.

Потом мы попробовали коктейли и побежали в ванную, выплевывать. Вичку чуть не стошнило. Это было самое отвратное, что я когда-либо пробовала. Отчим у меня совсем ку-ку, если может это пить.

Выковыривали засушенную колбасу из пиццы, смотрели «Привет, мама» и всякую туфту по ночному каналу. А потом включились новости и по ним объявили, что принцесса Диана разбилась на машине. Как жаль, она была такая красивая! Настоящая принцесса.

Мы отрубились, когда уже светало, встали в обед, потом пришлось очень быстро прибраться, потому что мама с отчимом должны были скоро вернуться. В новостях сказали, что принцесса Диана умерла. Настроение у меня совсем упало.

Завтра в школу, это меня убивает, убивает, убивает!!! На линейке все будут выпендриваться, а мне будет нечего рассказать.

Слушаю Иванушек, чтобы немного взбодриться.

1 сентября 1997, понедельник

Наш 10 гуманитарный класс — это сборная солянка из всяких выпендрежников, которых нагнали из других классов. Считается, что все мы — будущие студенты иняза и журналистики. На самом деле, мы — сборище отборных тупиц, которым не по зубам математика и физика, но наши родители слишком амбициозны, чтобы позволить школе вытурить нас в профессиональные училища, и продавили создание вот такого отстойника.

В этом классе оказалось не мало моих настоящих одноклассников. Некоторые радуют — например, Вичка и, ну пусть будет Ленка. А вот Хорьков сюда попал не иначе как в наказание за мои грехи. Я надеялась, эту змею все-таки отправят изучать столярное дело, но нет, его мамка не может допустить, чтобы сына пошел по стопам предков.

На линейке все ужасно выделывались, хвастались кто где был летом. Круче всех, конечно, Королев, у него богатый отец, и они ездили в Турцию. Вичка была на Алтае и в Питере со своими кришнаитами. Куча народу побывала в спортивных лагерях, на Байкале, в Шории, и только я не была нигде, кроме своего дома и дома бабушки, потому что у нашей семьи нет денег на поездки.

Но нос всем утерла Ленка: она тоже нигде не была, зато завела себе парня, взрослого, на целых 7 лет ее старше. Я думаю, она врет. Какой 23-летний захочет встречаться с 16-летней, если он не извращенец? Ленка показывала его портрет, который нарисовала сама. Подозрительно смахивает на Фокса Малдера, от которого она без ума.

Если честно, я тоже хотела придумать какую-то историю, которая изменила меня за лето. Прийти загадочной и рассказывать ее только под большим секретом. Типа, например, объявился мой отец и забрал меня с собой в Новую Зеландию. Но потом плюнула на эти враки, все равно никто не поверит.

Поэтому на линейке я только слушала и помалкивала. Да меня особо никто и не спрашивал ни о чем. Только Хорьков опять доставал: «Пономарева-то посмотрите, как похорошела! Как расцвела!». Все вежливо и недоуменно смотрели на меня. Ведь я за лето совершенно не изменилась. Ублюдок.

С 1 сентября я решила начать новую жизнь и записалась в актерский кружок. Хочу стать знаменитой и уехать из этой дыры. Ненавижу Кемерово! Здесь так грязно и скучно. Иногда иду по улице и хочется пнуть этот город.

Дома рассматривала себя в зеркало. Я чересчур высокая — почти метр 80. Фигура у меня нескладная, размер ноги как у великана. А ноги сами некрасивой формы, худые, как палки. Поэтому я всегда ношу штаны.

Но самый отстой — волосы, прямые и обычного цвета. Я бы их покрасила, но мама не дает денег на краску, говорит, рано. Еще у меня глаза небольшие и тоже обычного цвета, карего. И лицо, очень бледное.

Другой человек и жить бы не захотел, если бы так выглядел.

Включила «Тучи» «Иванушек» и немного потанцевала перед зеркалом. Потом читала «Повелителя мух» и долго думала, что бы произошло с нашим новым классом, если бы мы попали на необитаемый остров. Кого бы грохнули первым?

2 сентября 1997 года, вторник

Преподаватель в театральной студии просто чума: он высокий, белокурый, молодой и носит шарф в помещении. Он сказал нам звать его Дэнисом — именно так, через «э» и с ударением. Еще он сказал, что собирается вытряхнуть из нас всё, что мы успели нажить за свои короткие маленькие жизни, ведь играть на сцене значит делиться всем, что у тебя есть за душой. Звучит классно, но я не очень понимаю, как применить мой жизненный опыт к пьесе «Про Федота-стрельца», которую он собирается поставить с нами.

Дэнису нужно время, чтобы распределить роли. Он хочет посмотреть на нас в действии, проникнуть в суть каждого из нас. Всего в кружок пришло 10 человек, крупных ролей на всех не хватит, кому-то придется играть сразу 2-3 мелких. Конечно, мне хотелось бы быть сыграть Марусю, жену Федота-стрельца, потому что это главная женская роль, но с моим везением вряд ли мне она светит.

3 сентября 1997 года, среда — День, Когда Я Влюбилась

В школе скука смертная. Еще только третье сентября, а новая классуха уже орёт на нас так, будто мы допекали ее все лето. С этого года мы — гуманитарный класс с усиленной программой по литературе и русскому. Это придумали родители и она, не мы, а теперь она недовольна, что никто не хочет читать «Витязя в тигровой шкуре» и зубрить все виды связей в предложениях. Я бы своего прочитала, но кот Пижон разодрал книжку в клочки за то, что не выпустила его шляться по улицам. Достал уже возвращаться с порванными ушами, пускай сидит дома. А за книжку придется платить, о чем мама еще не знает.

Единственное, что в этой жизни делает меня счастливой — театральная студия. Сегодня мы катались по полу из одного конца зала в другой. Дэнис сказал, это раскрепостит нас, раскроет наши умы.

Следующим упражнением мы должны были рассказать о себе что-то ужасно личное. Первым начал Федор, ушастый мальчик, который нас всех старше, ему 17 лет. Он признался, что этим летом украл у соседа по даче лодку и продал ее вниз по реке незнакомому пьяному мужику.

Судя по лицу Дэниса, он ждал каких-то других откровений.

Не знаю, что бы он сказал Феде, если бы в студию не вошел самый красивый парень в мире. Его зовут Илья. Очень похож на Брэда Питта — у него волосы медового цвета, огромные прозрачные глаза и очень мужественные скулы. Сказал, что хотел прийти в первый день, но не успел, потому что их рейс из Москвы задержали. Дэнис сразу предложил Илье рассказать откровенность и Илья сказал, что его сердце осталось в Москве, с девочкой, в которую он влюбился, когда был на спортивных хоккейных сборах.

Все девки чуть не попадали со стульев: от того, какой он красивый, мускулистый и романтичный. Мне кажется, главное откровение, которым они все могли бы поделиться, это то, что каждая тут готова заменить Илье ту москвичку хоть прямо сейчас.

Я, конечно, тоже не стала исключением, но изо всех сил делала вид, будто красавчик меня вообще не впечатлил. Рассматривала свои ногти и зевала так широко и фальшиво, что Дэнис сказал: «А следующей будет Настенька Пономарева. Ну, Настя, расскажи нам свою тайну».

Тут и я чуть не упала со стула. Мне в голову почему-то не пришло, что нужно будет тоже поделиться. Мысли заметались как тараканы, на которых посветили фонариком. В итоге я выдала ужасную чушь, как иногда мечтаю усыпить своего тупого кота. В зале повисла тишина. Кажется, на сегодня с Дэниса было достаточно наших секретов, он сказал, что упражнение завершено и завтра он вывесит списки, кто кого будет играть в пьесе.

Записка маминым почерком:

Настя, на комоде в зале лежат вещи, в мешке, тетя Света передала. Примерь, пожалуйста. Завтра надо вернуть всё, что не подойдет.

PS: как померишь, АККУРАТНО сложи их обратно в мешок

5 сентября 1997 года, пятница

Одна радость в этой школе — учимся во вторую смену. Просыпаюсь, когда все сваливают из дома и наслаждаюсь одиночеством: смотрю телек, пью чай, слушаю музыку, танцую. Бывает, что и уроки учу.

Но сегодня отчим почему-то не свинтил в восемь как обычно в свое училище, и мне пришлось завтракать вместе с ним.

Не то, чтобы у нас были плохие отношения. Скорее у нас нет никаких отношений. Он почти не разговаривает в принципе и никогда не разговаривает со мной конкретно. Он живет с нами года три или четыре и мы сказали друг другу может быть слов десять или меньше.

Было так странно сидеть с ним в нашей крошечной кухне. Почти все место там занимает гарнитур, стиралка и плита, ты можешь одной рукой залезть в холодильник, а другой взять хлеб в противоположном конце кухни. И стол такой маленький, что есть приходится буквально лицом к лицу. Я чуть ли не впервые разглядела лицо отчима: у него усы и волоски в них такие толстенные, как усы у Пижона, только светлые, и глаза у него цвета болота, круглые и испуганные. Божечки, он отвратительный просто.

Вдруг поняла — мы никогда не едим все втроем: в обед я дома одна, а ужинаем и завтракаем мы как попало — на диване перед телеком. Мама иногда прибегает с работы и ест вообще стоя над раковиной, а я часто ем в своей комнате, поставив тарелку на колени.

И вот — сидим тесно, рядом, как лучше в мире друзья. Не знаю как отчиму, а мне было очень странно. И противно.

Мы поели в тишине и он наконец-то свалил на работу, в военное училище. Он преподает там что-то про радио. Я прямо выдохнула, наконец-то врубила музыку и стала мерить вещи тети Светиной дочери. Она (дочь) полтора года назад развелась с мужем и теперь непрерывно толстеет. Из-за этого ее матери приходится постоянно раздавать одежду, из которой дочь «вырастает».

По началу одежда вроде мне подходила, хоть и была еще уродливей моей собственной. Но в этот раз все водолазки, джемперы и юбки болтались так, что в них можно разместить еще одну Настю.

Моя новая жизнь требует нового имиджа. Я быстро запихала гигантские шмотки обратно в мешок попробовала соорудить что-то из маминых вещей. Конечно, мама ниже меня сантиметров на 10, но по крайней мере она худенькая. Померила одну ее блузку, другую — нет, это безнадежно. Рукава заканчиваются сильно выше запястий.

Зато нашла длинную шерстяную юбку, которая мне вполне подошла. Если надеть ее вместе с моей старой серой водолазкой и добавить нить маминых янтарных бус получается очень даже интересный образ, в котором я становлюсь похожа на настоящую актрису.

Тщательно расчесала вымытые с вечера волосы и подкрасила ресницы и губы. Получилось совсем неплохо! Мои осенние ботинки не очень подходят такому утонченному наряду, они тяжелые и грубые, но что есть. Так и пошла в школу.

Вечер.

Дэнис объявил состав спектакля. Только два слова: я — Няня.

Пойду убьюсь.

PS: в школе классуха попросила меня выйти из класса, смыть косметику и убрать волосы. Поплакала в школьном туалете, кое-как отмыла тушь. Всё равно остались разводы и глаза покраснели. Только после этого она пустила меня обратно. Ненавижу ее. После выпуска пусть не ждет от меня открыток на день учителя.

Хорьков чуть не сдох от счастья, пока она меня шпыняла.

Скорее бы вырваться из этой школы, где все тебе указывают какой быть!

6 сентября 1997 года, суббота

Никогда не прощу Дэнису этого унижения. Лучше бы определил меня в массовку. Федотом, конечно же, стал Илья, кто же еще, Марусей он выбрал Ксюшу Юрьевскую — классическую русскую красавицу с русой косой и голубыми глазами. Мне он сказал, что моя энергетика — это чисто Няня, во мне чувствуется горечь и сарказм.

Смотрела в новостях похороны принцессы Дианы. Когда показали принцев Уильяма и Гарри, сильно расплакалась, так было их жалко. Стало страшно, что моя мама тоже может умереть. Что если она попадет в плен к террористам? Отчим же военный, вдруг террористы решат отомстить их училищу и пошлют туда своих боевиков?

Их с отчимом как раз не было дома, они ушли в гости. Нашла в справочнике фамилию этих чуваков, к которым они пошли, и попросила маму к телефону. Она очень удивилась и испугалась, спросила, что случилось. У меня в горле застрял ком от всего: из-за Няни этой дурацкой, из-за разбившейся в аварии принцессы Дианы, из-за того, что глаза у меня карие, а не голубые… Соврала, что плачу, потому что не могу найти сахар. Мама вздохнула и сказала, сахар в шкафу над плитой. Потом мы помолчали и попрощались.

Пижон, зараза такая, наблевал прямо на мою подушку. Ненавижу кошек. Собаки в сто раз лучше. Когда-то, когда я была маленькой и папа жил с нами, он завел английского сеттера, назвал Валет. Как я любила его! Это был самый добрый пес на свете. Катал меня на санках, когда мы с ним и с папой ходили гулять. Разрешал играть со своими ушами. И спал всегда возле моей постели, хотя любил, конечно, больше всех папу.

Через несколько лет Валет попал под машину. И папа тогда почти сразу ушел.

От расстройства читала «Витязя в тигровой шкуре» или точнее то, что от него осталось, но оказалась ужасная скука. Бросила это дело, завалилась на диван в зале, где спят родаки, и взялась за мамину «Рабыню страсти», пока никто не видит.

Стихи про лучшего друга

Глубоко под землей восемь лет

Зарыт собачий скелет.

Тонкокостный, шёлковошерстный,

Белоснежный и легковесный.

Глубоко под землей восемь лет

Лежит наш сеттер Валет.

В целом мире лишь луг в камышах

Помнит его легколапый шаг.

НевысОко над лугом лишь я

Помню пятна на морде и след лишая,

Куропаточный пестрый окрас,

В отражении леса — отражение глаз.

Глубоко меж корней хилых ив

Чье-то тихое детство лежит,

Хоть уж красный ошейник трухляв,

Лай иногда блуждает в полях.

7 сентября 1997 года, воскресенье

Родаки были на даче. Пошла к Вичке, вместе учить математику. Не знаю, чем мы хотели друг другу помочь, обе ни бельмеса не понимаем. Но я люблю ходить к Вичке. Ее мама кришнаитка. Дома у них всегда вкусно пахнет ароматическими палочками, которые стоят перед алтарем с Кришной, всегда полумрак, чистота, все полки уставлены книгами.

Две Вичкиных сестры учатся в музыкалке и иногда упражняются на фортепьяно, я люблю слушать даже если они ошибаются в какой-то ноте. По-моему, играть на чем-то — это очень круто. Жаль моя мама не захотела отдавать меня в музыкалку. Сама-то она пианистка по первому образованию, но так ненавидит музыку, что сказала: в ее доме этой заразы больше не будет.

Вичкина мама как раз медитировала, когда мы пришли: сидела с ногами в тазу, закрытыми глазами и развернутыми вверх ладонями. Это какой-то кришнаитский ритуал. Она нам обрадовалась и вкусно накормила, когда закончила с медитацией.

Выпустила Пижона, пусть идет на все четыре стороны, достал орать.

8 сентября 1997 года, понедельник

На математике смотрела в окно и представляла, как спасу Илью, если он будет тонуть. Или закрою его собой от пули.

Получила еще одну двойку, потому что не слышала вопрос Мухи, нашей математички. Неплохое начало учебного года.

На первом сентября нам пообещали двух новеньких (хотя мы все в этом классе, можно сказать, новенькие). И вот одна наконец-то явилась. Переехала из Новосибирска. Зовут Таня. Выглядит она странно. У нее короткая стрижка, такая будто рваными перьями, одета во все черное, а на майке у нее нарисован здоровенный пацифик во всю грудь. Но самое прикольное — у нее подведены глаза! Всю математику я была в нетерпении — наконец-то классуха выгонит умываться кого-то кроме меня.

Но она не выгнала! И даже ничего не сказала! Только представила нам эту Таню и всё!!

Это так несправедливо, ненавижу классуху. Я — единственный человек в классе, кто читает этого долбаного «Витязя», и даже после этого мне нельзя хоть немножко побыть любимчиком.

9 сентября 1997 года, вторник

Дэнис решил, наша постановка будет авангардной, экспериментальной. Это значит никаких русских народных костюмов и манер. Мы все будем вести себя как современные люди и оденемся по моде наших дней: Царь в малиновом пиджаке и с золотой цепью на шее, Федот (Илья ♥) в кожаной куртке, а Маруся — в мини-юбке, с начесом на голове и ярко накрашена. Интересно, как ей такое пойдет. Вынуждена признать: она — вылитая девушка с обложки «Рабыни страсти».

Самое ужасное, мне придется соорудить на голове что-то вроде химзавивки и найти огромные очки.

Да, Дэнис придумал, какая одежда на нас будет, но найти ее нам нужно самим. Еще он сказал, что декораций не будет, они не должны отвлекать зрителя от комедии, которую мы разыграем с подтекстом — зрителям предстоит узнать в героях себя.

Я прочитала текст пьесы и начала ее учить. Она очень смешная! Но экспериментировать с нарядами мне не хочется. Кажется, задумка Дэниса только всё портит. Впрочем, если я собираюсь стать актрисой, нужно привыкать слушаться режиссера.

Вечером рассказала маме про постановку. Она, как всегда, пришла с работы очень уставшая. Сидела за столом и грела руки об чашку с чаем. В ответ она только покивала и несколько раз пробормотала «Хорошо, хорошо». Мне кажется, мама не вслушивалась в мои слова. Потом она пошла смотреть сериал «Девушка по имени судьба» — жуткую тягомотину, где всех зовут типа Энкарнасьон или Асунсьон.

Удивительное дело: когда-то, еще до моего рождения, мама была творческой, яркой. На старых фотографиях, где она сидит за фортепьяно, прямо вся светится! Ничего общего с этой потухшей женщиной.

Я обещаю себе:

Никогда-никогда не потухнуть.Свалить из этого города к чертям сразу после школы.Стать актрисой.

10 сентября 1997 года, среда

Все уроки украдкой читала «Федота-стрельца» и хихикала. Классуха заметила и попросила поделиться весельем. Я не успела сориентироваться и сказала, что читаю смешную книгу. Она тонко заметила: «Витязь в тигровой шкуре», единственная книга, которую нам всем надлежит сейчас изучать, совсем не смешной (тут я с ней соглашусь в первый и, надеюсь, в последний раз в жизни).

Пока она злобным шагом шла к моей последней парте, где я так счастливо вот уже который год сижу одна, я успела запихнуть «Федота» в сумку. У нас в школе ни у кого нет уважения к личным вещам, поэтому классуха бесцеремонно сунула туда руку и достала о божечки, нет, не «Федота-стрельца», а «Рабыню страсти»!

Чертова привычка носить с собой сразу несколько книг. Я взяла ее сегодня, чтобы хоть на несколько минут сбежать от реальности в мир прекрасной кельтской красотки Риган и ее учителя любви Карима. Думала, незаметно верну вечером на место, пока мама не заметила. И вот…

Классуха несколько секунд смотрела на обложку, а потом воскликнула: «Но ведь это порнография!»

Наш тупой класс просто взорвался от хохота. Даже предательница Ленка смеялась. Только у Вички лицо было сочувственное, а у новенькой Тани непроницаемое, как маска.

Поганец Хорьков орал «Пономарева, какая ты проказница!» На что я ему ответила цитатой из «Федота» — «Ты у нас такой дурак по субботам али как?». Придурок сразу надулся. Конечно, ведь только ему можно оскорблять людей.

Еще один кошмарный день. Теперь Хорьков будет доставать меня до скончания времен. Дорогу домой я не помню, шла машинально, на автомате. Мысли скакали и казалось, что жизнь моя кончена этим позором.

11 сентября 1997 года, четверг

Вчера вечером классуха позвонила маме и рассказала, что я читаю порнографию. Мама покраснела и сказала «И где она только ее взяла?». Классуха ответила, что я не созналась, но книжку она выбросила в мусорное ведро.

Мама явно не в восторге, ведь «Рабыню страсти» ей одолжили на работе.

Состоялся неприятный разговор, в котором мне пришлось оправдываться. Не понимаю, почему в 16 лет человек должен оправдываться? И вообще, почему в 16 лет человек должен ходить в школу и вести себя как ребенок? Наши предки в этом возрасте уже считались взрослыми.

Хлопнула дверью и ушла к Вичке. У них в гостях была целая толпа кришнаитов, они пили чай с булочками, а потом пели хором мантры. Было так хорошо, что я даже на пару часов забыла про свой позор.

А еще я забыла про репетицию. Когда вернулась домой, мама передала, мне звонил возмущенный мужчина с тонким голосом и спрашивал, почему я не на репетиции. Теперь у меня будут проблемы еще и с Дэнисом.

Записка, прикрепленная скрепкой к книге «Похититель невест»:

Настя, не смей трогать эту книгу.

12 сентября 1997 года, пятница

Еле заставила себя пойти в школу. Надо мной всё еще смеются, а Хорьков кричит на весь коридор «Привет, рабыня страсти!» и вообще теперь называет меня только так.

Настроение упало, даже читать не хочется. Не взяла с собой ни одной книги, на уроках скучала. Фантазировала про Илью всякое. Думала, как было бы здорово встретить его где-нибудь в городе, по дороге из школы, например. А еще лучше, чтобы он перевелся в нашу школу! Но вот уж фигушки, он учится в лицее с усиленной математикой, а у нас тут отстойник для тупых.

И вот, пока я думала эти думы, прямо посреди геометрии в класс вошла новая одноклассница — Полина. Все просто отпали. Потому что это было эффектное появление: посреди сентября, в конце недели. Если бы я так вошла, Муха спустила бы с меня шкуру. А Полине она обрадовалась, как родной дочери. Видимо, потому, что Полина красивая и даже очень. Красивым людям можно то, что нельзя некрасивым.

Меня она поразила. Но не так, как Ксюша Юрьевская из театралки — сравнив Ксюшу и Полину, я неожиданно поняла различие между красотой и смазливостью. Эта Ксюша вся какая-то как кукла нарисованная — голубыми глазками хлоп-хлоп, вечно эту свою русую косу перебрасывает туда-сюда и теребит… Даже жалко ее стало — она-то себя красавицей считает.

Полина — вот кто настоящая красавица. У всех наших пацанов рты пооткрывались сами собой, как у марионеток, а у девчонок в основном беспокойство на лицах появилось.

Только новенькая рокерша так криво усмехнулась, жуть.

Я же была скорее на стороне пацанов — обожаю красивых людей, хоть какого пола (только если они не Ксюша Юрьевская, конечно).

У Полины густые черные волосы, гладкие, волосок к волоску, лицо в форме сердечка, синие глаза и умопомрачительная фигура. Ростом она почти как я, только ноги у нее красивые — это сразу видно, ведь одета она в короткую кожаную юбку, у нас запрещают такое носить. Но в этот раз мне почему-то не хотелось со злорадством ждать, когда после математики будет русский, ее увидит классуха и выгонит из класса.

15 сентября 1997 года, понедельник

Пишу с утра. Все выходные я отгоняла от себя мысли о школе. Идти туда — все равно что к бешеным собакам. Сейчас тупица Хорьков увидит меня — и начнется. «Как прошли выходные, рабыня страсти? Достаточно страстно?»

Позвонила маме на работу, сказала, что у меня температура. Мама тяжело вздохнула и ответила: «Не выдумывай, Настя, давай дуй в школу». А если бы у меня и правда была температура?

Пишу вечером. В школу я зашла ровно за минуту до звонка. Специально стояла за воротами и ждала, чтобы не появляться там слишком рано. План сработал: когда я заскочила в класс, дразнить меня было уже поздно, следом зашел историк. Он бывший военный, обычно ни у кого не возникает желания выпендриваться на его уроках — все боятся даже его взгляда. Мне он нравится: в коридоре он пропустил меня вперед, тихо и спокойно сказав «Заходи, Настя».

Когда я вошла в класс, у Хорькова наготове были разные веселые шутки, но увидев за моей спиной историка, он их тут же проглотил.

Учитель едва успел поздороваться со всеми и начать рассказывать про типа, который застрелил эрцгерцога и запустил Первую мировую войну, как следом в класс заглянула новенькая, Полина. Она улыбнулась, извинилась и историк, не переставая рассказывать, жестом пригласил ее не задерживаться в дверях. Полина вошла в класс и направилась… прямо к моей последней парте, где я сижу в одиночестве вот уже несколько лет!

Все 30 пар глаза проследили, как она подходит и спрашивает у меня «Можно?». Ну а я что? Конечно, убрала свою сумку с соседнего стула, и Полина, грациозным движением поправив юбку, расположилась по правую руку от меня.

Это было так удивительно! На моей камчатке не хочет сидеть даже Вичка, говорит, это место автоматически снижает все оценки. А тут рядом села самая красивая девушка в мире, улыбнулась мне и стала внимательно слушать историка. У нее роскошные духи, мне такие раньше не встречались: тяжелый, дурманящий, цветочный аромат.

16 сентября 1997 года, вторник

Полина Трейзе, новенькая — теперь моя подруга! Она такая классная! В ней красиво всё, даже фамилия (я потом спросила, оказывается, ее предки были немцами, не повезло им оказаться в Сибири). Когда закончился урок истории, она спросила, как меня зовут и сказала, что у меня красивая кожа! Я об этом никогда не задумывалась, а ведь правда: у всех в классе цветут прыщи и только меня эта напасть обошла стороной. Кожа у меня правда чистая, но очень белая и почти не загорает. Полина сказала, что она похожа на фарфор. Так приятно слышать такое! Кажется, никто никогда не хвалил мою внешность. Даже мама. Она обычно говорит: «Ой, Настя, не переживай, ты нормальная». Я всегда считала, что это синоним для «уродина».

Мы болтали с Полиной все перемены и переписывались на уроках. Хорьков попытался очернить меня в ее глазах, опять заладил про рабыню страсти. Но Полина только посмотрела на него с недоумением, повернулась ко мне и спросила, о чем это он. Я объяснила и она долго смеялась, а потом попросила почитать эту книжку. Пришлось признаться, что классуха конфисковала ее без возврата. Тогда Полина пообещала найти такую же, прочитать и отдать мне. Какая она чудесная!

Потом вместе пошли из школы, она домой, а я в театралку. Многое узнала про нее по дороге: она переехала в Кемерово с севера, из Норильска. Говорит, там жутко холодно зимой, ее мама из-за этого постоянно болела и папа нашел работу здесь. Сама Полина хорошо знает наш город, тут живут родственники мамы и она часто проводила каникулы у кемеровских бабушки с дедушкой.

Полина страшно обрадовалась, когда родители решили переехать, потому что летом встретила здесь любовь всей своей жизни — Кирилла. Ему 18 лет, он закончил техникум и работает в автомастерской. Иногда по ночам он берет машины своих клиентов и катает Полину по городу. Это очень романтично!

Еще она рассказала, что у нее есть старшая сестра, ей 21 год. Она работает манекенщицей в Милане! Ходит по подиуму и фотографируется для журналов! Сестра обещает забрать Полину к себе сразу после окончания школа и найти ей работу модели.

Она пригласила меня зайти к ней, посмотреть фотографии сестры, но я не осмелилась пропустить еще одну репетицию. Договорились, что приду в пятницу. С нетерпением жду этот день.

На репетиции Дэнис ехидно сообщил, что прогульщиков он будет исключать из театралки.

— Вы должны знать, малышня: я здесь работаю исключительно на благотворительных началах, потому что зарплата, которую мне платят, не может так называться, ее следовало назвать «милостыней». Просто я очень добрый и желаю нести свет искусства для ваших юных, неокрепших умов. Но я не готов тратить свое время на лиц, незаинтересованных в театре. Прогульщиков буду выгонять с позором, навсегда, без возврата! — закончил свою речь самый добрый педагог в мире. Я поняла, что адресовался он в основном ко мне.

Исподтишка глазела на Илью. Он такой красивый и артистичный. Перед репетицией Дэнис опять придумал безумное упражнение: нужно было представить, что по твоей руке ползет змея или ящерица и показать это пластикой.

Федор, который играет Скомороха, выступил в своем репертуаре: сначала уставился на руку, потом его лицо исказилось ужасом, а потом он начал орать, бегать по залу, как будто пытается сбросить мерзкую тварь с себя. Мы просто ухохотались! Дэнис сильно его хвалил.

Но потом в центр вышел Илья и сыграл еще круче: он сначала застыл, потом как будто бы поборол страх, потом стал гладить и приручать невидимую рептилию, и здорово показал, как она заползает к нему сначала на плечо и обвивает шею и он прикасается к ней щекой как к любимой. У всех девок, конечно, глаза затуманились от этой сцены, такой он был романтичный и нежный.

Всё испортила Ксюша: она вышла следом и совершенно бездарно отыграла что-то невнятное и топорное. Типа она тоже приручает рептилию, но это больше походило на сюсюканье.

Я честно скажу: всегда боюсь этих диких дэнисовых упражнений. Играть в спектакле, читать роль я могу без проблем, а вот эти штуки на раскрытие своего нутра вгоняют меня в стыд и ступор. Когда подошла моя очередь, я представила, что держу в кулаке крохотную ящерку, такие живут у нас на даче в дровнике. И вот как будто бы разжимаю кулак, она пробирается в мой рукав и начинает носиться под одеждой по всему телу. На этом месте попыталась изобразить что-то комедийное. Народ сдержанно поржал, Дэнис ничего не сказал и вызвал следующего.

Полинины духи называются Kenzo Flower. Я теперь мечтаю о таких же, хоть и понимаю, что это нереально дорого, да и не найти их в кемеровских магазинах.

17 сентября 1997 года, среда

Моя жизнь превратилась в сплошное ожидание пятницы, когда мы пойдем к Полине домой. В школе опять болтали с ней всё свободное время. К нам подошли другие девочки — Ленка, Вичка, Кристина Бойко (очень скучная, очень толстая) и еще Королев с Хорьковым. Полина была с ними приветлива, все о себе рассказала (но не про Кирилла, это меня обрадовало — наш первый секрет). А мне хотелось, чтобы они ушли и мы с ней остались вдвоем.

С утра, когда все сгинули на работу, опять два часа смотрела на себя в зеркало. После комплиментов от Полины вижу себя по-другому. Больше не считаю такой уродкой. Мерила мамины туфли на высоких каблуках. Ноги у меня сильно длинные и худые, туфли выглядят как копыта, совсем мне не идут.

Надела как всегда широкие джинсы и свитер, но подкрасила ресницы. Хорошо бы раздобыть коричневую тушь. Черная на моем белом лице слишком выделяется.

Решила порыться на полке у мамы и отчима, в поисках интересного взрослого чтива. Нашла книжку под названием «Антикиллер». Оказалось про ментов и бандитские разборки. Сначала плевалась, а потом ничего, втянулась. В школу брать не буду, не хватало мне новых проблем с классухой.

Дэнис отдал мне еще одну роль в спектакле — Бабы-Яги. Господи, за что. Мне придется не только изображать Няню в костюме замшелого бухгалтера, но и какую-то стрёмную бабку. Все самые ужасные роли — мне! Почему?!

19 сентября 1997 года, пятница

Рассказала Полине, как мне не везет с ролями. Она пришла в восторг и от идеи всех действующих лиц одеть в современные костюмы, и от ролей, которые мне достались. Оказывается, она обожает «Сказ про Федота-стрельца», знает наизусть целые куски из пьесы и считает Няню и Бабу-Ягу самыми интересными персонажами. Сразу начала фонтанировать классными идеями: предложила из Бабы-Яги сделать эдакую роковую красавицу 20-х годов на склоне лет, а Няню приодеть в стиле певицы Мадонны. Полина считает, совершенно необязательно изображать их как старух. Она пообещала, что у нее дома найдем всё необходимое.

Я еле дотерпела до конца уроков. Схватила две двойки, по математике и по биологии, потому что даже не услышала вопросов. Классуха написала маме записку и велела в понедельник вернуть с маминой подписью.

Да и плевать! Я чувствую, начинается настоящая жизнь, в которой школе больше нет места. Записку выкину.

После школы мы пошли к Полине домой. Трейзе живут в старом доме с высокими потолками и просторными комнатами. Сколько у них комнат, я так и не поняла. Кажется, четыре.

Дома была только мама — красивая, но очень худая, даже изможденная женщина с густыми «стрелками» на глазах. Она лежала на диване, курила и смотрела повтор вчерашней серии «Девушки по имени Судьба». Одета она была так, будто с минуты на минуту пойдет в театр: длинное зеленое платье из шифона, с воздушным подолом и прозрачными рукавами, на ногах туфли-лодочки на низком каблуке, несколько ниток жемчужных бус. Ногти у нее длинные, аккуратно покрашенные ярким красным лаком. Волосы тоже длинные, распущенные по плечам, черные, как у Полины.

Рядом с диваном на журнальном столике стоял кофейник и крохотная чашечка и лежала огромная, шаткая стопка глянцевых журналов. Я обожаю Cosmopolitan и Elle, но читала их, может, один раз. У моей мамы есть всякие там «Крестьянки» и Burda, но это совсем не то. А тут на столике лежат целые горы сокровищ! Некоторые на английском языке!

Мама Полины — Алла, как она представилась, без отчества — нам обрадовалась, но с дивана не встала. Попросила самим разобраться с обедом. Мы нашли на кухне хлеб, колбасу и яблочный сок. Всё это Полина красиво поставила на поднос и мы пошли в ее комнату. Там на стенах висят ее рисунки — офигенные. На них всякие голые шикарные женщины, коты, мужчины во фраках… Она объяснила, что это иллюстрации к «Мастеру и Маргарите» — ее любимой книге. Я сразу же пообещала себе как можно скорее прочитать, судя по рисункам, должно быть интересно.

Еще у нее много книг со стихами, гитара и самый гигантский плательный шкаф, какой мне приходилось видеть в жизни. Надо сказать, что одежда у них в квартире разбросана ну просто везде, включая кухню, также как и косметика, журналы, какие-то безделушки и предметы, чье предназначение мне неизвестно. Например, когда мы пошли мыть руки, я наступила на странные щипцы, больше похожие на врачебный инструмент. Полина объяснила, что это для завивки ресниц. А в коридоре на стене на плечиках висит весьма откровенный корсет.

Мы так классно провели время! Сначала Полина показала мне фото своей сестры и я просто отпала, какая она красавица. Таких девушек показывают в рекламе Лореаль и Мэйбеллин. Нет, ее сестра, Лариса, даже красивее, чем те девушки.

Потом Полина показала мне свои рисунки и стихи — всё очень талантливое. Я была в восторге и тоже призналась в сочинительстве стихов. Она обрадовалась, что мы так похожи, и упросила прочитать что-нибудь. Я жутко стесняюсь своих стихов, но она прямо умоляла, пришлось вспомнить самое лучшее, про прогулку в лесу. Полина сказала, я настоящая поэтесса.

Мы слушали всякую невероятно прекрасную музыку — Милен Фармер, Мадонну, Энию. Мне вдруг стало стыдно признаться, что обычно я слушаю Иванушек и Татьяну Овсиенко. Попросила дать мне кассеты, переписать.

Но самое главное, чем мы занимались в этот вечер — примеряли одежду! Полину увлекла идея стать моим костюмером, она долго одевала меня в то и это, пока наконец не подобрала идеальные образы.

Для Няни она нашла в шкафу приталенный желтый пиджак с гигантскими плечами и черную юбку-карандаш, в которой я могу ходить только мелкими шажками. Потом она пошла в коридор и открыла здоровенный кованный сундук, который я сначала не заметила. Он оказался под завязку набит обувью. Там отыскалась пара черных туфель моего размера, на высоком каблуке. Я начала отнекиваться, аргументируя тем, что мои ноги не созданы для таких туфель. В этот момент в коридор вышла Алла. Потягивая кофе из кружечки, она приподняла бровь и спросила:

— Это еще почему — не созданы? Любые женские ноги созданы именно что для высоких каблуков.

Я очень застенялась, но все-таки смогла из себя выдавить, что, мол, некрасивая форма у меня.

Алла вдруг ужасно разозлилась, прямо метала молнии глазами, сказала, что мы, девчонки, такие глупые, ужас! Потом она заметалась по квартире, выгребая все из шкафов, пока наконец не нашла пачку фотографий. На них были запечатлены разные манекенщицы на подиуме. У некоторых я с удивлением увидела ноги, очень похожие на мои — худые, длинные, палкообразные, без икр и мускулов.

— Эти красавицы работают манекенщицами, как видишь, лучших модельеров устаревают их ноги,— сказала Алла. — Не пори чушь и надевай туфли.

Потом Полина разыскала где-то огромные круглые очки, но в них были вставлены стекла для близоруких и я не могла даже открыть глаза в них — начинала кружиться голова. Тогда Алла, не долго думая, выдавила стекла и отдала очки мне. Потом она давала указания, как начесать мне волосы в духе начала 90х и не позволяла Полине спорить, аргументируя это тем, что мы ходили пешком под стол и носили косички, когда она собственноручно сделала сотни таких причесок.

Всё это было так весело и так удивительно! В итоге мы все трое устали и Алла сварила нам кофе, который я не смогла пить и украдкой вылила в горшок с алоэ. С образом няни было покончено, все вещи для меня упаковали и велели не возвращать. А на следующую пятницу мы наметили еще одну встречу — будем решать, как нарядить Бабу-Ягу.

Когда я вернулась домой, мама с отчимом смотрели телевизор и не заметили, как я пронесла пакет в комнату. Дома мне показалось как никогда тухло, но настроение все равно было на невероятном подъеме. Кажется, в моей жизни правда начинается новый этап.

Записка рукой классухи:

Анна Петровна, призываю обратить внимание на учебу Насти: еще только начало года, а у нее уже семь двоек по разным предметам. Если дело так пойдет дальше, до экзаменов ее не допустят.

С уважением,

Римма Александровна.

20 сентября 1997 года, суббота

Проснулась с полным ощущением, что я теперь совсем другой человек и меня ждет совсем другая жизнь. Взрослая и интересная.

Но мама вернула меня обратно на землю — заставила ехать на дачу, помогать с уборкой. Мы погрузились в отчимову белую «шестерку», заехали за бабушкой и она всю дорогу то поправляла мне волосы, то вытирала что-то невидимое на моем лице платком, который перед этим слюнявила, и без конца допытывалась, не голодная ли я.

Я люблю бабушку, но иногда мне кажется, что она ест меня большой ложкой.

В нашем крошечном дачном домике, в окружении других таких же убогих дач мне просто не верилось, что вчера я была в гостях у Полины и ее мамы. Пока перебирала и раскладывала по коробкам репчатый лук, всё пыталась представить здесь Аллу, как она могла бы, подобно моей маме, расхаживать в синих трениках с вытянутыми коленками, в косынке и старом свитере, подвязывать малину, обрывать сухую ботву — и не смогла. Некоторые женщины просто не созданы для такой жизни. Чувствую, что я как раз такая женщина.

Соседи, Мастрюковы, тоже готовились к зиме. С собой они привезли сына Валеру, моего ровесника, и бабушка просто дико меня достала всякими намеками, чтобы я обратила внимание на такого роскошного жениха. Надо сказать, что Валера очень высокий, это, конечно, большой ему плюс. Но в остальном он ужасен: у него толстые блестящие губы, маленькие черные глаза, как у хищного животного, какая-то приплюснутая сзади голова с вечно слежавшимися сальными волосами, будто он не расчесывается и спит исключительно на спине. Какой у него характер я толком не знаю, хотя мы знакомы с детства. Когда мы были маленькими, он не хотел со мной играть, только пакостил и обзывался, а сейчас стал бояться как огня: никогда не смотрит в глаза и все время норовит свалить, как только видит меня.

Я с нетерпением ждала единственную радость — обед. Бабушка как всегда наготовила кучу всего вкусного, напекла блинов и горячих бутербродов, обожаю все это есть со сладким чаем. Обедать мы как всегда уселись как попало, кто где. Мама ела быстро, стоя, каждую минуту она любит посвящать работе, поэтому всегда спешит. Отчим взял бутер и ушел куда-то за угол, в дровник. Я уселась на перила веранды, куда бабушка передавала мне кушанья. Сама же она единственная, кто сел за шаткий столик, который стоит у нас на крыльце, и ел по-человечески.

На время еды она перестала сватать мне Валеру и поправлять на мне одежду, и я даже насладилась этими мгновениями: погода стояла замечательная, золотая осень, прозрачный воздух, по поселку стелился дымок от костров. Конечно, такой день — это всего лишь предвестие мрака и слякоти, но об ужасах поздней осени думать не хотелось.

Хотелось думать об Илье, Полине и моем прекрасном будущем. Я даже немного увлеклась, представляя, как буду давать интервью, когда стану знаменитой актрисой кино и театра: «В юности мне приходилось много работать на огороде, чтобы помочь семье». Все будут очень удивляться и не верить, как такая утонченная девушка могла копать картошку и сортировать лук.

21 сентября 1997 года, воскресенье

Родители сжалились надо мной и сегодня не стали тащить на дачу. Дочитала «Антикиллера» и смотрела все воскресные передачи, сплошняком. Снова стали показывать «Любовь с первого взгляда», в детстве я эту передачу обожала. Посмотрела даже «Дог-шоу» и волшебный мир Диснея, было приятно вернуться в детство.

Маленькая я не пропускала ни одного выпуска. И до сих пор у меня так сладко замирает сердце, когда начинает диснеевская заставка. И еще я каждый раз чувствую грусть, потому что Дисней значит воскресенье, а воскресенье — это последний день перед школой.

22 сентября 1997 года, понедельник

Очень надеялась, что сегодня Полина опять позовет меня в гости и мы снова будем подбирать мне костюм для второй роли. Вообще я была полна надежд, когда шла в школу. Но случился день обломов.

Во-первых, Хорьков был в ударе и решил сегодня портить мне кровь до последнего. Перед первым уроком он собрал вокруг себя нескольких прихвостней и начал: «Посмотрите на волосы Пономаревой. Она моет их растительным маслом», «Посмотрите на оценки Пономаревой. Ее возьмут только в училище по блату, на повариху» и все в таком духе. Остальные бараны только скалились и никто не сказал: «Саша, харэ, отвали от нее». Большинство его свиты из других классов, боятся его и я им никто. Так что помощи ждать не от кого.

Как назло, Полина куда-то запропастилась. В итоге вступилась за меня Вичка. Ее в нашем старом классе все любили и даже такая скотина как Хорьков не может придумать, как бы над ней поиздеваться. Он пробовал шутить над ее религией, но выходило настолько тупо, что это понимал даже он.

Полина пришла ко второму уроку. Почему-то всё, что она делает, получается очень шикарным, включая прогулы. Я снова задумалась: если я прогуляю первый урок, из этого ничего, кроме неприятностей, не получится. И выглядеть буду полной дурой, которая проспала или случайно проехала остановку. Когда опаздывает Полина, кажется, будто она сделала это намеренно, потому что ей так захотелось, или у нее были какие-то потрясающе важные и интересные дела.

На самом деле, так и оказалось: она опоздала, потому что гуляла со своим парнем Кириллом. Он взял на работе черный «мерседес» и они ездили за город, на озеро. Немного забыли о времени — в этом месте Полина лукаво на меня посмотрела.

Я смутилась, потому что эта сторона отношений с парнями все еще кажется мне загадочной и пугающей. Конечно, я люблю фантазировать всякое в связи с Ильей, но материал для фантазий приходится брать из книжек типа «Рабыни страсти», потому что собственный опыт у меня ограничивается одним глупым случаем лет в 14, о котором и вспоминать не хочется. Даже бабушка в моем возрасте была уже опытной в этом деле и через год вышла замуж.

Как бы то ни было, мои надежды на вечер у Полины не сбылись. На уроках и переменах мы общались мало, она сидела задумчивая, с мечтательной улыбкой. После школы снова встречалась с Кириллом, и в отличии от парня Ленки, этот оказался очень даже реальным: мы всем классом видели, как он остановился возле школьных ворот на синей «девятке» и Полина нырнула на переднее сидение. Я успела разглядеть только солнцезащитные очки и короткую стрижку.

— Мутный чувак, — сказал Королев, провожая «девятку» завистливым взглядом.

А мне показалось, что наоборот, очень четкий.

23 сентября 1997 года, вторник

Вот если день начался наперекосяк, то и закончится он наперекосяк. Вчерашний вечер — это просто ад!!

После школы я пошла домой и решила для разнообразия поучить уроки. По дороге встретила девчонок — Ленку, Кристину и еще пару из параллели. Они предложили двинуть в парк на «пятак» и там покурить сигареты с ментолом (внезапно — Кристинины). Я решила, что это будет повеселее, чем уроки, и пошла с ними. Мы неплохо провели время, поугарали и обсудили пацанов из класса (оказалось, Кристине нравится Королев, этот тошнотворный тип, фуууу, а к Наде — девчонке из параллельного — подкатывал Хорьков! И она даже не против! Тут уже меня прям затошнило. Некоторые вещи лучше вообще не знать).

По дороге я старалась, чтобы одежду и волосы как следует обдуло ветром, чтобы мама не унюхала сигареты. Она очень строгая насчет этого, узнает — не сдобровать мне.

Но оказалось, зря я старалась, их с отчимом не было дома. Зато на пороге лежал Пижон. Ну, или то, что от него осталось, потому что он был весь изодранный, в кровище, живого места буквально нету. Сначала я решила, что он мертвый и очень испугалась. Но когда дотронулась до него, он открыл свой единственный зрячий глаз и жалобно мяукнул. Я сняла куртку, аккуратно завернула его и со всех ног побежала в ветеринарную больницу, которая у нас через два квартала. Благодаря Пижону, мы там постоянные клиенты, но честно говоря, в таком состоянии мы его еще туда не приносили.

Я боялась, он помрет по дороге, прямо у меня на руках. Из пасти у него текла какая-то мутная жидкость, а задняя лапа болталась как будто бы на какой-то ниточке. Я влетела в ветеринарку, не обращая внимание на людей с большими собаками. Обычно и они, и Пижон реагируют друг на друга весьма злобно, но тут я была так напугана, что напугала всех остальных. Люди в очереди пропустили меня и я рванула в кабинет врача.

Ветеринара в кабинете не было, он куда-то вышел, зато там был… господи боже, за что? — Хорьков! В руках у него была деревянная, грубо выструганная швабра, на ней болталась супер-грязная вековая тряпка, которой он возил по полу. Увидев меня, он оторопел. На какую-то секунду меня охватило радостное злорадство: наконец-то он меня испугался, а не я его.

Но уже в следующее мгновение я поняла, как встряла.

Хорьков отшвырнул швабру и двинулся на меня. Лицо его исказила настоящая, звериная злоба.

— Если ты кому-то вякнешь, что я тут делал, я тебя убью. Поняла? Убью, без шуток.

Он навис надо мной (до чего длинный оказался, мало кто может смотреть на меня сверху вниз). Из глаз сыпались искры, кулаки сжимались, как будто он хочет ударить меня по лицу.

— Ты совсем больной? Чего тут стыдится? Работа есть работа, — сказала я.

— Заткнись, дура! Еще раз тебе говорю: раззвонишь — прибью тебя в переулке.

Мне стало страшно. Всем известно, что батя у Хорькова сидит в тюрьме, воспитывает его одна мать, которая работает уборщицей. Судя по всему, сюда его устроила она. Живут они совсем не богато, еще беднее нас, и зарабатывает он после школы не на карманные расходы, а, скорее всего, на еду и жизнь. Какой бы он ни был мне враг и как бы я его ни ненавидела, где-то в глубине души зашевелилась жалость.

— Позови ветеринара, у меня кот при смерти, — я решила перевести тему, к тому же Пижону совсем поплохело, начались судороги.

Желтые глаза Хорькова сверкнули ненавистью. Не знаю, что бы он мне сказал, если бы ветеринар, легкий на помине, не вошел в кабинет.

Он сказал положить кота на операционный стол и выйти из кабинета. Я просидела под дверью целый час. Хорьков куда-то сгинул окольными тропами, не попался больше на глаза. Через час ветеринар вышел и сказал, жить будет. Но не стоит его больше отпускать на улицу. Он каждый раз так говорит. Но попробовал бы он не пустить Пижона на улицу, я бы потом посмотрела на его обувь, одежду и книжки.

Еще ветеринар сказал, что отрезал коту его мужское достоинство. Мол, это было нужно и по медицинским показаниям, и вообще так кот будет меньше рваться на улицу. Потом он предложил оплатить операцию и уколы на кассе.

Тут-то я вспомнила, что денег у меня нет. И обмерла от стыда. Начала мямлить и оправдываться. Ветеринар посмотрел на меня устало и сказал, чтобы мама зашла и заплатила как можно скорее.

Кота пришлось оставить в больнице до завтра, нести его в таком состоянии было нельзя. Я поплелась домой по совсем уже темным улицам. Дома пахло корвалолом, а мама звонила в милицию. Она набросилась на меня с порога. Я рассказала про Пижона и про деньги, которые мы теперь должны больнице и мама совсем расстроилась.

— Да лучше бы этот кот сдох совсем! Откуда у нас такие деньги? — вскричала она и заплакала.

Отчим тоже присутствовал при этой сцене, но только молчал. Как можно быть таким истуканом?

В школе сегодня я ни о чем не могла думать, только все косилась на Хорькова, но он не подавал виду, что между нами что-то произошло, и почти не докапывался.

В театралке Дэнис говорил, я плохо включена в творческий процесс и призывал прийти в себя. Отвечала, что все в порядке.

— Ничего с тобой не в порядке, Настя, — сказал он с проницательным прищуром. — Надеюсь, к завтрашнему дню ты придешь в себя.

Больше он на занятии меня не трогал, не вызывал, куски пьесы с моим участием не прогонял, да я и рада была. Пока все играли, решила пошариться на полках с книгами, которые в этом древнем актовом зале стоят за кулисами. Кажется, они тут уже тысячу лет, навалены как попало — какие-то стоят, какие-то лежат. Пахнут сыростью. В основном хлам: «Малая земля» Брежнева, календарь огородника за 1975 год, какие-то замшелые новосибирские авторы, изданные Западно-Сибирским книжным издательством, с названиями типа «Весна в колхозе имени Красного Знамени» или «Конец атамана Вирягина».

И вдруг в этой куче макулатуры я нашла «Мастера и Маргариту». Спросила Дэниса, можно ли взять почитать. Он ответил, что могу взять насовсем.

Илья на репетицию не пришел, а мне так нужно было хотя бы просто увидеть его лицо. Я вдруг осознала, что где-то примерно на 90% мой интерес к студии состоит из интереса к Илье, а не к театру.

24 сентября 1997 года, среда

Забрали Пижона из клиники. Мама где-то заняла денег и заплатила за лечение. Эта наглая скотина уже пытается встать и сбежать, несмотря на швы, переломанные лапы и на все уверения ветеринара, что без бубенцов его не будет так тянуть на приключения.

«Мастера и Маргариту» начала читать еще по дороге из театралки домой, прямо на ходу. Книга захватила меня с первой строчки и я не могла остановиться до трех часов ночи. Ужасно не выспалась, проснулась в обед, кое-как успела школу. Уроки, конечно, не выучила. Чувствовала себя разбитой и уставшей. Классуха спросила у меня что-то там про «Госпожу Бовари». Ответ я знала, но мне было так тоскливо и сонно, что я поленилась отвечать и она поставила мне двойку.

Хорьков ходит притихший и не лезет. Не нравится мне это всё.

25 сентября 1997 года, четверг

Полина так похожа на Маргариту! И внешне, и по характеру — такая же загадочная и волшебная. Очень хорошо представляю ее на балу у Сатаны.

Дела начали налаживаться. Полина вчера прогуляла (по ее словам), но сегодня пришла и была так рада мне, что все мое плохое настроение как ветром сдуло. Она была внимательна, спрашивала, чем я без нее занималась, заметила перемену в Хорькове и удивилась, что это с ним — совсем не цепляется. Я было хотела ей рассказать случай в ветеринарке, но не стала. Не потому, что боюсь его, а… ну, даже не знаю. Жалко его что ли. Он так боится выглядеть не круто в глазах людей, так переживает из-за этой своей стрёмной работы. Вообще-то, я его хорошо понимаю. Не буду никому рассказывать.

Полина порадовалась, что я прочитала «Мастера и Маргариту», долго расспрашивала про мои любимые куски. Оказалось, она так же, как я, пролистала половину этой не очень интересной истории с Иешуа, и так же, как я, больше всего любит главу, где Маргарита мажется кремом Азазелло, летает на метле и принимает нечисть на балу! Теперь мне стали понятны Полинины рисунки. Тоже захотелось что-то такое нарисовать, но, боюсь, у меня плохо получится.

Она снова зовет меня в гости в пятницу. Продолжим подбирать мне костюм.

Илья пропускает уже вторую репетицию подряд. Дэнис сильно им недоволен.

26 сентября 1997 года, пятница

После школы пошли к Полине. Ее планы изменились: она как будто забыла про мой костюм и все перемены без умолку болтала про тусовку, которая будет у нее дома (родители куда-то уезжают на все выходные).

Когда мы подошли к ее дому, там уже ждал ее парень Кирилл. Теперь я смогла его рассмотреть. Без темных очков в нем нет ничего особенного. Рядом с яркой красивой Полиной его даже можно назвать невзрачным. Еще он показался мне не сильно приятным. Он толком не поздоровался со мной, буркнул что-то нечленораздельное, почти не смотрел на меня и разговаривал только с Полиной. Мы вошли в квартиру и они оба немедленно закурили прямо в зале.

— Скоро придет Гена, — сказала Полина и предложила мне сигарету.

Я подумала, как страшно провоняю тут с ними дымом, но взяла одну. Курю я редко. Если честно, мне это дело не очень нравится. Но раз уж по-другому не получается выглядеть крутой, то придется курить.

Полина с Кириллом сели на диван в обнимку. Я примостилась в кресле. Кирилл все время что-то шептал Полине на ухо. Это выглядело ужасно не вежливо и, кажется, она это понимала, потому что периодически передавал мне, что он там ей шепчет.

— Кирилл рассказывает, как к ним сегодня приехал мужик на черном «вольво». Сказал, его жена возила на дачу навоз в багажнике! Представляешь, навоз?

Мы посмеялись и Кирилл снова зашептал. Следующая история, как поведала мне Полина, касалась «БМВ» и украденных зеркал заднего вида.

Я бы узнала не мало историй о машинах таким странным опосредованным образом, если бы не звонок в дверь. Это оказался еще один парень, куда более симпатичный, чем Кирилл. Он был высоким, зеленоглазым и, самое главное, его стрижка не выглядела как последний писк моды в педикулезном отделении кожвендиспансера. Единственное, что меня немного в нем сразу разочаровало, это имя — его звали Геннадий. После выхода мультика про Чебурашку, это имя нужно было официально запретить цензурой.

Зато Гена оказался куда более приятным и милым, чем Кирилл. Он расспросил меня, чем я занимаюсь и что люблю, потом рассказал о себе. Оказывается, ему 20 лет, он работает вместе с Кириллом на СТО и учится в техникуме.

Потом Полина откуда-то принесла бутылку коньяку. Я тихонько спросила, не отругают ли нас ее родители, когда заметят пропажу. Она только махнула рукой и сказала, что они никогда не замечают. Еще она включила Линду, альбом «Ворона» и атмосфера стала такой расслабленной и взрослой, в какой мне еще не доводилось бывать.

Полина перебралась Кириллу на колени, а Гена подал мне бокал с коньяком и предложил сигарету. Меня уже тошнило от табачного дыма и я с трудом отгоняла мысли о возвращении домой в виде ходячей пепельницы. Попробовала коньяк — отвратительно. Еле сдержалась, чтобы не выплюнуть. Но нужно было сохранить лицо и продолжать сидеть с видом, будто такие светские тусовки для меня обычное дело.

Гена тем временем рассказывал мне историю с «вольво» и навозом. Мои мысли были сосредоточены на поддержании лица и я не стала говорить, что уже слышала об этом казусе.

Улучив минутку, когда Полина пошла на кухню, я догнала ее и спросила, где остальные гости. Она сказала, что больше никто не придет. Когда мы вернулись в зал, парни рассматривали фотографии Полининой сестры, не скрывая своего восхищения. На мой взгляд, со стороны Кирилла это было не очень красиво, но Полину это как будто не трогало, она очень гордится Ларисой и готова бесконечно слушать похвалы в ее адрес.

Она заметила мою панику и спросила, что не так. Я честно призналась в своих переживаниях насчет табачного дыма. Полина сказала, что даст мне что-нибудь переодеть.

Там мы засиделись до позднего вечера, когда я вдруг поняла, что мама не знает, где я. Это озарение подкинуло меня словно пружина. Кирилл и Полина как раз танцевали под очень печальную песню Don’t Speak группы No Doubt. Вдруг оказалось, что Гена хорошо знает английский. Он сказал, название группы переводится как «Без сомнения», а песня про то, как парень с девушкой расстаются и она умоляет ничего не говорить и не объяснять, чтобы не причинять боль.

Признаться, я здорово удивилась. СТОшные парни обычно не производят впечатление полиглотов. Но Гена, кажется, умный, воспитанный и образованный. Его мама — преподаватель английского, учила его языку с самого детства. Он взял с журнального столика телефонную книгу, вырвал оттуда страницу со своим адресом и подчеркнул свой телефон. На полях он написал первые два куплета песни.

И отдал мне.

— Может, наберешь как-нибудь, — сказал он, глядя мне в глаза. Я почувствовала, что он мне нравится, но в следующее мгновение глянула на настенные часы позади него и обомлела — 11 вечера!

Мама уже, наверное, второй раз за неделю обзванивает морги и милицию. Мне конец.

Полина быстро выдала свои джинсы и свитер и я со всех ног кинулась домой без шапки, чтобы проветрить волосы. Дома, конечно же, мама стояла на ушах, опять пахло корвалолом. Телефон разрывался, бабушка названивала каждую минуту.

— Почему на тебе чужая одежда?! — закричала мама, как только я показалась на пороге.

Объяснила, что мы с Полиной подбирали мне костюм к спектаклю и она дала мне поносить свою одежду. Мама пришла в еще более ужасную ярость. Не понятно, почему одежду толстой тети Светиной дочери мне носить можно, а Полинину нельзя.

Мама разорялась еще битых 15 минут. Отчим сидел на кухне с таким видом, будто это он накосячил. Из моей комнаты выглянула наглая морда Пижона. Мне кажется, этот крысюк ухмылялся и был очень доволен, что герой вечера в кое-то веки не он.

Я старалась стоять от мамы подальше и не дышать в ее сторону коньячными парами. Хотя и было очень обидно все это слушать. Можно было бы огрызнуться, но тогда пришлось бы открыть рот и обдать родственников запахом перегара.

Когда мама прокричалась, она потребовала телефон и адрес Полины, а еще запретила мне гулять до поздна. Теперь дома я должна быть уже в 8.

И все равно моя душа искрилась предвкушением чего-то прекрасного как шампанское в бокале от открывшихся перспектив взрослой жизни, с парнями и вот такими посиделками, где мне будут оставлять телефоны и красивые песни. Полночи представляла на месте Гены Илью.

28 сентября 1997 года, воскресенье

Решила заняться английским. В школе у нас его почти нет, вести некому: если появляется учительница, через пару месяцев обязательно уходит в декрет. Волшебная должность.

Так что я решила начать с песни Don’t Speak. Взяла текст, который записал Гена, прошлась по нему со словарем, всё перевела и написала в русской транскрипции, буду учить:

Ю энд ми, ви юзд ту би тугезе

Эври дэй тугезе, олвэйс

Ай рили фил зат айм лузинг май бест френд

Ай кэнт белив зис куд би зе энд…

Одна за другой позвонили Вичка и Ленка, звали гулять или в гости. Сказала, мама не пускает. Это не далеко от правды, хотя на самом деле мне просто неохота было с ними встречаться.

29 сентября 1997 года, понедельник

Полина сегодня звала гулять с Кириллом и Геной, но я как назло пообещала бабушке сходить с ней в погреб, отнести соленья. Никогда в жизни еще так не жалела о своем обещании!

30 сентября 1997 года, вторник

Илья пришел в театралку. Оказывается, он ездил на хоккейные сборы — уважительная причина, но Дэнис все равно не доволен. Гоняет сегодня все сцены с Федотом-стрельцом, не дает Илье даже выдохнуть. У меня общих сцен с ним нет, так что просто сижу, смотрю, как играют другие, и пишу дневник.

После того, как начала тусоваться с Полиной, после вечерники с Геной, я на несколько дней как будто забыла про Илью. Моя собственная ветреность меня же поражает!

В театралку сегодня шла нехотя. Полина каждый день гуляет с СТОшниками и теперь все время зовет меня к ним в гараж. Мне очень хочется снова встретиться с Геной, но из-за театралки свободное время появится только в пятницу. По дороге на репетицию у меня даже промелькнула мысль, а не бросить ли всё это дело? Тогда у меня освободилась бы уйма времени.

Но когда я вот так смотрю, как репетируют другие и наблюдаю за Ильей, крамольные думы сами собой испаряются. Я втянулась в действие и стала анализировать игру: Федор-скоморох, конечно, в этой роли как влитой. Очень забавно играет и так уместно, вот прямо как надо для этой пьесы. Максим, который Царь, тоже неплох. У него внешность подходящая: какая-то плюгавая, уши торчат, на них будет отлично болтаться корона, довершит образ глупого, жадного царька.

С мальчиками в театралке напряг, поэтому Генерала играет девочка — Марина. Она очень большая — и ввысь, и вширь, у нее низкий голос и полоска черных усиков над верхней губой. Я бы на ее месте из дома не вышла, пока не избавилась бы от этих волос, а Марина ничего, как будто не обращает внимания. И Генерал у нее получается хорошо, хотя чувствуется, что она не сильно врубается в весь этот юмор.

Больше всех над своим образом надо поработать Ксюше, она, кажется, совсем не понимает, что играет в комедии, и выдает нечто странное, будто проходит пробы в бразильский сериал. Дэнис это тоже видит, потому что все мысли и чувства обычно написаны на его лице. Как только Ксюша открывает рот, у него становится такой вид, будто ноет зуб.

Пристальнее, чем за остальными, наблюдаю за Ильей. И не понимаю, как могла только подумать о том, чтобы предать его, променять на какого-то парня из гаража! В каждом движении Ильи столько мягкости и врожденной грации. Несмотря на высокий рост и внушительную фигуру, он очень пластичный, так хорошо владеет каждым своим мускулом, и очень умный и тонко чувствующий, не знаю никого, кто мог бы лучше сыграть Федота со всеми его перипетиями. Когда я смотрю на него, на душе становится спокойно и уютно, как будто мы с ним знаем друг друга всю жизнь. Он дурачится и шутит между сценами, одаривая всех своим теплом, даже меня, сидящую в углу как зритель, даже остальных одногруппников, которые разбрелись по залу в ожидании своей очереди на сцену.

А я представляю, что всё это только мне одной, и фантазирую, как было бы здорово, если бы Илья был только моим. Вот сейчас после репетиции мы бы вышли вместе, держась за руки, и пришли бы к нему или ко мне, и мы могли бы быть уже знакомы с родителями друг друга и приходить как к себе. Мысль о такой близости не кажется нереальной, потому что сам Илья очень близкий и доступный. Хотя, если подумать, с чего бы? Мы мало знакомы, он просто разливает свою природную доброту кругом, а я сижу в радиусе поражения.

Последние пару недель благодаря Полине я начала чувствовать себя новым человеком, более крутым и интересным. У меня появилась тайная взрослая жизнь. Но когда вижу Илью, весь этот новый слой с меня как рукой снимает. Я снова обыкновенная, замкнутая, одинокая Настя. И всё, чего мне хотелось бы, это оттаять под воздействием его тепла.

Время 22:30, тот же день

Из грустно-сладостных дум меня вырвал Дэнис. Ему надоело смотреть, как Ксюша давит из себя драму и он вызвал на сцену меня. Спросил, знаю ли слова Маруси. Я уже давно выучила вообще все слова, потому что несколько раз прочитала и миллион раз прослушала реплики в исполнении одногруппников. Тогда Дэнис попросил меня сыграть роль вместе с Ильей, одну из последних сцен, когда Федот возвращается из заморского путешествия. Ну, я и сыграла.

На это Дэнис сделал такое, чего никогда нельзя делать в творческом коллективе: он указал на меня перстом и, обращаясь к Ксюше, сказал: «Вот как надо играть Марусю, Ксюшенька!»

В этот момент я прямо физически почувствовала, как Ксюша меня возненавидела. И будет ненавидеть до скончания веков.

Октябрь

1 октября 1997 года, среда

Утром в полдевятого разбудил телефонный звонок. Я кое-как открыла глаза, так рано никогда не встаю. Звонила Полина.

— Что делаешь? Спишь еще что ли? Ну ты как моя мама, любительница поспать до обеда. Давай, продирай глаза и приходи ко мне пить кофе. С твоим театром тебя в другое время не поймать.

Быстро умылась, собрала в пакет Полинину одежду и побежала. Она открыла дверь, одетая в кружевной черный пеньюар, на голове у нее был красный атласный тюрбан, а в руке дымящаяся амортизированная сигарета.

В зале по телевизору шла передача «Вести-Кузбасс Утро». На столике перед диваном стоял кофейник и две чашечки, поверх журналов разложены пилки для ногтей, лак, раскидана грязная, благоухающая ацетоном вата. Полина занималась маникюром и иногда брала из пепельницы сигарету, чтобы затянуться.

Она налила мне кофе и я опять не смогла признаться, что не перевариваю эту густую массу, которую принято варить у них в семье. Я бы не отказалась от напитка «3 в 1» — растворимый кофе с растворимыми сливками и много сахара.

По телевизору ведущий сказал, по данным областного управления статистики, в среднем кузбасские мужчины живут 55 лет, а женщины 69. Это ниже, чем общероссийские показатели. Причины — убийства, самоубийства, алкоголизм. Также в области растет количество новорожденных с умственной отсталостью.

— Фу, мерзость какая, — сказала Полина и стала переключать каналы, пока не наткнулась на сериал «Альф», про смешного пришельца.

Она заметила, что я не пью, пришлось отхлебнуть. Следом она предложила сигарету. Последнее, чего мне хотелось после дегтярного вкуса кофе, так это вонючего дыма, но я опасалась выдать свою безнадежную детскость.

Когда я приложилась к сигарете, в зал вошла Полинина мама. Я думала, ее нет дома! Алла обвела нас заспанными глазами, зевнула и поздоровалась, как ни в чем не бывало. Как будто мы тут вышиваем, а не курим сигареты. Потом она пошла в ванную, снимать бигуди, в которых спала.

Я медленно положила сигарету в пепельницу.

— Почему ты не сказала, что мама дома? — спросила я Полину шепотом.

— Ой, да не парься ты, — махнула она свеженакрашенной рукой. — Ей плевать вообще. Кури спокойно.

— Слушай, а она не работает что ли?

— Неа. На моей памяти никогда не работала. Типа сидела с детьми. Она не приспособлена к работе. Несколько раз пыталась выйти куда-то кадровиком или бухгалтером, но уже к вечеру увольнялась. Не переносит ранние подъемы и других женщин. Особенно таких, кто работает в бухгалтериях. Сама-то она говорит, что ей жалко этих бедняжек, клуш, как она их называет, но я знаю, что на самом деле ее раздражает, как они одеты, их прически, их разговоры про детей и мужей…

На это я ничего не ответила, задумавшись о своей маме. Она — как раз такая женщина из бухгалтерии. Мама, конечно, бывает очень скучной, но это из-за усталости. Одевается она со вкусом, у нее стройная фигура… неужели она обсуждает на работе меня?! Или еще хуже — отчима? Мне всегда подспудно казалось, что связь с таким, как отчим, любая уважающая себя женщина будет скрывать, чтобы не позориться.

Алла вернулась в комнату, сверкающая легким свежим макияжем. По плечам красиво разметались уложенные локоны. Я к тому времени уже затушила свою сигарету в пепельнице, а вот Полина прикурила новую, на что Алла не обратила никакого внимания. Она тоже взяла сигарету и налила кофе.

— Остывший, — сморщилась она после первого глотка и пошла на кухню. Оттуда она спросила: «Девочки, я делаю бутерброды, на вашу долю нарезать?»

— Да! — крикнула Полина.

Вдруг кто-то начал открывать дверь ключом, вошел и некоторое время разувался и раздевался в коридоре. Полина не повела ухом, перейдя на покраску ногтей на ногах. В зале появился высокий седой мужчина. У него были пронзительно синие глаза, обрамленные черными ресницами, как у Полины.

— Привет. Ты опять куришь, что ли? — спросил он Полину.

— Это мама, — сказала она вместо «здравствуй» и не отрываясь от ногтей.

— А ты у нас кто? — повернулся он ко мне.

Я немного испугалась. Вообще я этим утром постоянно чувствовала себя не в своей тарелке. Полина опередила меня:

— Это Настя, моя одноклассница. Мы подруги. Настя, это мой папа, Владимир.

— Яковлевич, — добавил он и сел рядом со мной, во второе кресло. — Это она с тобой в пятницу мальчиков в гостях принимала? — спросил он Полину так, как будто меня тут не было.

От этого мне стало страшно и неприятно.

— Ну паааа, — протянула она.

— Что «ну паааа»? Мать тебя совсем запустила. Вы уроки сделали? В школу во сколько выходить?

— Кого я опять запустила? — поинтересовалась Алла безмятежным тоном, внося в зал поднос с бутербродами.

— Я нормально пообедать хочу, есть какая-то еда? — спросил Владимир Яковлевич с ударением на слове «еда».

— Это — еда, — указала Алла на бутерброды.

В ответ папа Полины только гневно фыркнул, резко поднялся, ушел на кухню и стал хлопать шкафами.

— Сегодня экзекуции, — констатировала Алла, а Полина только кивнула. Они как будто бы вообще не воспринимали отца семейства всерьез, но на меня он нагнал такой жути, что захотелось немедленно уйти.

— Слушай, я пойду уже, увидимся в школе, — прошептала я Полине.

— Господи, ты Вовика что ли испугалась? Расслабься, сиди. Сейчас он побушует и свалит на работу.

Но «Вовик» не сваливал. Я, как испуганное животное, прислушивалась к звукам, доносившимся их кухни, а Полина и Алла безмятежно смотрели телевизор и прихлебывали кофе, как будто у них по кухне не метался разъяренный отец.

Судя по всему, он швырнул на плиту сковородку и теперь яростно колотил яйцами об ее край, чертыхался и рычал. Яичница оглушительно зашкворчала, по дому немедленно поплыло облако гари. Затем Владимир Яковлевич включил кран, раздалось оглушительное шипение и грохот сковороды, которую с размаху швырнули в раковину.

Потом он очень зло обулся, выскочил из квартиры и громко хлопнул дверью.

Если бы все это произошло в моем доме, мы с мамой обе умерли бы от разрыва сердца. Но здесь у всех, похоже, были железные нервы. Еще какое-то время после спешного ухода папы, Полина и Алла как ни в чем не бывало смотрели «Магазин на диване», а я сидела, пригвозжденная к креслу ужасом и боялась даже моргнуть.

— Так, вроде просохли. Ну что, пора собираться, — Полина встала, посмотрела на ногти, потянулась и походкой довольной кошечки направилась к гардеробу.

По дороге в школу она рассказывала про Кирилла, гараж и обмолвилась, что Гена ждет моего звонка. И ни слова про всё, что случилось у нее дома! Я же была так заворожена этим происшествием, что не могла думать даже об интересе взрослого парня ко мне.

2 октября 1997 года, четверг

Когда я вошла в класс сегодня, все притихли и уставились на меня. Я поздоровалась, мне ответили всего несколько человек. Взгляды одноклассников устремились за мою спину. Я обернулась. На доске была нарисовала длинная костлявая фигура в штанах и кофте, у которых были слишком коротки брючины и рукава. С головы свисало несколько жалких волосинок. Даже без подписи можно было догадаться, кто это, но подпись тоже имелась — Пономарь. Так Хорьков обзывал меня с самого детства. С тех пор, как мы все повзрослели, он почти перестал пользоваться этим обзывком, но тут решил вспомнить славные деньки.

Сам он с очень довольным видом раскачивался на стуле. Я посмотрела на него. В этот момент вошла Полина и увидела хорьковские художества.

— Кто это нарисовал? — спросила она.

За ней вошла Вичка, у меня собиралась группа поддержки. Вичка сразу все поняла и спросила:

— Хорьков, ты совсем дурак?

— Так это твоих рук дело? — спросила Полина и Хорьков довольно разулыбался. — Ты дебил что ли? Или тебе пять лет?

Народ засмеялся. Интересно. Если бы я так сказала, все бы промолчали, а Хорьков разъярился бы еще больше, но после Полининых слов он как будто бы уменьшился в размерах и только что-то пробурчал.

Полина взяла тряпку и стерла рисунок с доски. Следом вошла Муха, математичка.

— Спасибо, Полина, садись. Александр, перестань мучить стул. Все открыли учебники и сфокусировались на мне. Кому это не по силам, можете идти.

В тот момент я еще не поняла, что этот рисунок — только предвестник настоящих проблем.

После уроков мы вышли из школы вместе с девчонками, среди них были Вичка, Полина, Ленка и еще несколько других. Ленка рассказывала, как продвигается ее роман, что-то плела про то, как целых три дня прожила в квартире у своего хахаля (это возмутительная ложь, у Ленки такие строгие родители, аж жалко ее иногда).

Я потеряла бдительность, хохотала и щипалась с девчонками, как вдруг меня со всей дури ударили по голове! Такой мощный подзатыльник, от которого меня бросило вперед. В ушах у меня зазвенело, а в глазах на мгновение потемнело, волосы закрыли лицо и до меня не сразу дошло, что прямо перед нами в толпе других пацанов стоит Хорьков и ржет.

— Пономарь тупой, даже не заметила меня, — ухохатывался он.

Остальные будто онемели от ужаса, и девчонки, и пацаны. Всем было очевидно, что Харьков перешел всякие границы, но никто ничего не мог сделать против такого безумия. Наш класс — как стадо баранов, никто ни за кого и все друг против друга.

Дальше все начало происходить еще быстрее и неожиданнее. К Хорькову подскочил откуда ни возьмись Гена и с размаху врезал ему кулаком в челюсть. Голова Хорькова крутнулась чуть не на 180 градусов, на асфальт брызнула кровь. Но Гене этого показалось мало, он схватил Саню за шиворот и принялся методично колотить его в живот, как будто плюшевого мишку ватой набивал.

Первой опомнилась Полина, она подбежала, отважно схватила Гену за вторую руку и умоляла остановиться. Очень вовремя, потому что он уже почти вышиб весь дух из нашего одноклассника. Генины глаза горели яростью, от которой кровь в жилах стыла, но как только он услышал голос Полины, он как будто бы пришел в себя и Саню сразу выпустил. Тот повалился на землю словно мешок.

Подошел историк и спросил, какого черта тут происходит и кто это вообще такой (про Гену, который уже удалялся к машине, где его ждал Кирилл)? Девчонки уверили историка, что этот парень не из нашей школы. Историк сразу успокоился и посоветовал пацанам отвести Хорькова в медпункт.

Во всём этом кошмаре не принимала участия только я. С того момента, как Хорьков ударил меня по голове, у меня как будто бы остановилось сердце, кровь и все процессы в организме, я только пялилась на всё бессмысленными глазами.

Полина взяла меня за руку и потащила к машине, запихала на заднее сиденье, к Гене, а сама села вперед рядом с Кириллом.

— Ты с ума сошел?! А если бы ты его прибил? — Полина повернулась к Гене и даже шлепнула его по руке.

Удивительно, но Гена, который еще минуту назад на человек не походил от ярости, сейчас вдруг рассмеялся, будто над смешной шуткой:

— Ну а чо делать, если пацан берега попутал?

— Ну не убивать же!

— Не я, так кто-нибудь другой его прибьет, если будет таким мудаком. С тобой все нормально, малыш? — обратился он ко мне.

Меня никогда-никогда никто не защищал и не завывал «малышом»! Я думала, заплАчу.

— Испугалась, бедная моя, — сказал Гена ласково и погладил меня по лицу.

— Спасибо, — прохрипела я, не в силах придумать больше ничего другого.

— Не надо благодарить. Так и должно быть, — сказал Гена, пристально глядя мне в глаза.

От этого почему-то стало страшновато.

— Мне в театральный надо, — это я хотела сказать, но в итоге просипела и никто не понял. — В театральный мне надо, — повторила я.

— А, это кружок, из-за которого ты мне не звонишь, — сказал Гена с улыбкой. — Ну надо так надо. Кирюх, давай вези Настю в театральный.

— Это в бывшем детском саду, на Суворова, — пропищала я, и мы тронулись.

Что было в театральном, я помню как бы сквозь туман. Даже Илья не смог вернуть меня на землю.

— Да вы нешто надо мной издеваетесь, лицедеи малолетние? — взревел к концу урока Дэнис. В этот день все были как будто не в себе или мне так казалось.

Но чем-то мы его здорово выбесили именно всей толпой.

4 октября 1997 года, суббота

Родители уехали закрывать дачный сезон, с ночевкой. Мне удалось отбрехаться от участия в этом удовольствии. Думала наконец-то разгрестись с уроками: у меня несколько долгов по каждому предмету. Непонятно, за что хвататься. А конец четверти так близок.

Только села за учебники, зазвонил телефон. Это была Полина. Она поинтересовалась, почему меня не было вчера в школе и спросила мой адрес. Они с Кириллом и Геной собирались покататься на какой-то очередной чужой машине и предлагали мне присоединиться.

Не знаю, правильно ли я поступаю, но вот теперь сижу жду их.

5 октября 1997 года, воскресенье

Единственная однозначно хорошая новость за последние два дня — я успела заскочить в квартиру сегодня за 15 минут до возвращения родителей с дачи и принять расслабленный вид, будто так и сижу тут со вчера. Они ничего не заметили.

На самом деле за эти сутки я успела влипнуть в крупные неприятности, стать другим человеком и… влюбиться? сойти с ума? или что?

Точнее влипли Гена и Кирилл, но мы с Полиной тоже в этом участвовали.

Итак, вчера эти трое приехали за мной слишком быстро и начали сигналить под окном (будет чудом, если соседка не разболтает маме). Я выскочила к ним в домашних джинсах, выгоревших добела, и в футболке «Голосуй или проиграешь», которую отчиму выдали на работе в прошлом году. На улице третий день хлестал дождь, завывал ветер, так что я надела вязанную шапку и стеганную куртку. Короче, выглядела как бомж.

На этот раз парни позаимствовали на работе огромную черную «БМВ». На заднем сидении можно было поместить отряд октябрят.

Сегодня за рулем был Гена. Он сказал, нас ждет сюрприз. Я сильно нервничала, мне было страшно угонять чужую машину и, если честно, хотелось домой.

Гена нажал на газ и на огромной скорости мы запетляли по городским улицам. Через несколько минут мы выехали на трассу. Я не смогла скрыть беспокойства и настояла, чтобы мне объяснили, куда мы едем. Оказалось, в Новосибирск! Мы ехали в новосибирский ночной клуб!

Это одновременно привело меня в ужас и в восторг. Для кемеровчан съездить в Новосибирск — это как в Лас-Вегас: огни большого города, рестораны и клубы на каждом углу, красивые богатые люди, театры и магазины — вот что такое столица Сибири. Я никогда там не была и даже не мечтала вот так запросто туда попасть.

Но это было так неожиданно! Я даже Пижону еды не оставила. И самое ужасное, была совершенно не одета для такого мероприятия. Полина, напротив, сверкала как бриллиант: на ней была короткая кожаная юбка, топик, расшитый серебристыми пайетками, черная косуха в заклепках и сапоги-ботфорты выше колена. Ее темные волнистые волосы были собраны в высокий хвосты, на губах — красная помада, веки густо покрыты тенями. Она могла бы совершенно естественно влиться в компанию Клаудии Шиффер, Синди Кроуфорд и Кристи Терлингтон.

Полина словно прочитала мои мысли. Мы с ней сидели на заднем сидении, она перегнула куда-то за него и достала пакет.

— Держи, надевай.

В пакете лежали вещи и флакон духов.

— Прямо тут?

— Мы не смотрим, — сказал Гена с ухмылкой, а Кирилл, как всегда, промолчал.

В пакете нашлось синее бархатное платье на бретельках, сделанных из страз, новые колготки в упаковке и черные туфли на высоком каблуке. Полина еще раз нырнула за сиденье и выудила оттуда элегантный короткий плащ.

— Давай, снимай дедушкину одежду, — скомандовала она.

Я со всей возможной скоростью стянула куртку и футболку и нырнула в платье. В зеркале заднего вида успела поймать взгляд Гены, но смущаться было некогда: в платье было довольно холодно и стало еще холоднее, когда с горем пополам удалось снять джинсы. Эти гимнастические упражнения я совершала на скорости 160 км в час и, хотя «БМВ» шел очень мягко, на поворотах довольно ощутимо кренило из стороны в сторону.

— Так, красить мы тебя сейчас не будем, а то ненароком выткнем тебе глаз карандашом. А вот духами можно уже побрызгаться, — Полина принялась поливать меня тем самым ароматом Flower от Кензо, который так мне запомнился в день нашего с ней знакомства.

Кириллу это не очень понравилось и он открыл окно на полминуты, отчего нас охватило ледяным ветром, немного полило дождем и вызвало волну возмущения у Полины. В наказание за дерзость она полила и себя щедрой порцией туалетной воды и на этот раз Кирилл не осмелился проветривать салон.

Потом Полина причесала меня, разделив волосы на прямой пробор и проведя по ним щеткой с щетиной не меньше миллиона раз. От этого они заблестели и стали как будто гуще и шелковистее, что обычно им не свойственно.

— Ну что, прихорошились, красавицы? — спросил Гены, не отрывая глаз от дороги.

— Почти. Поставь что-нибудь, зайчик, — обратилась Полина примирительным тоном к Кириллу и обвила его сзади руками.

Он откуда-то достал кассету и засунул в магнитолу. Из колонок томный голос читал:

Последний раз я с тобой,

Последний раз я твой,

Последний раз

Слезы из глаз…

— Фигня какая-то, — вынес вердикт Гена, не открывая глаз от дороги пошарил на полочке в приборной панели и достал другую кассету. На этот раз из колонок рванула жуткая какофония.

— Продиджи, — сообщил нам Гена, перекрикивая колонки. — Смэк май бич ап.

Полина спросила, как переводится, Гена ответил, что не знает, какая-то тарабарщина. И мы продолжили лететь наперегонки с сумерками, мимо полей и редких перелесков.

Меня знобило, в платье было холодно. И в целом мне было как-то не очень. Я пыталась забить это чувство поглубже, не признаваться самой себе, но на самом деле мне всё это не нравилось и всё еще хотелось домой.

Кирилл достал из бардачка чекушку водки и хорошо к ней приложился. В машине сладко запахло спиртом. Он отдал бутылку Полине и она тоже глотнула, а потом протянула мне. Я призналась, что мне не очень хочется водки.

— И правильно, умная девочка, — бросил Гена через плечо.

— А я что ли глупая?! — деланно взвизгнула Полина и отвесила ему шуточный подзатыльник.

Мы долетели до Новосибирска уже ночью. Накрапывал бесконечный октябрьский дождь, мне прямо не хотелось выходить из теплой машины. Мы подкатили к каким-то задворкам и остановились. Вокруг все было погружено во мрак и ничем не отличалось от Кемерова. Не такой я представляла себе столицу Сибири.

Парни сказали посидеть в машине, а сами скрылись за ничем не примечательной дверью. Их не было довольно долго и за это время Полина успела меня накрасить. Мне даже думать не хотелось, что там у нее получилось в темноте.

Наконец, они вернулись и позвали нас за собой. За дверью оказалась мрачная лестница, ведущая куда-то очень глубоко. Судя по всему, в преисподнюю, потому что внизу разливался приглушенный красный свет и орала музыка. В конце лестницы стояли двое крепких мужиков без шей.

— Сколько лет девушкам? — спросил один из них.

— Девятнадцать, — ответила Полина.

Мужик посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом. Гена заметил его сомнения и встрял:

— Выглядит как малолетка, да? Все удивляются. Просто она у меня худышка, — он обнял меня за талию и прижал к себе.

Мужик явно не поверил ни одному его слову, но по какой-то причине кивнул и мы прошли.

В клубе творилось такое, что я засомневалась, готова ли ко взрослой жизни. На потолках висело несколько гигантских клеток, в трех танцевали абсолютно голые женщины, а в одной — почти голый парень. По залу тут и там были расставлены диванчики, такие низкие, что приходилось почти лечь на пол, чтобы усесться в них. На диванчиках возлежали-восседали мужчины и женщины, каких я никогда не видела в реальной жизни, ни на улицах, ни в магазинах.

Женщины почти все были очень красивы и очень оголены, а еще густо накрашены. Мужчины в основном отличались уродством, толщиной и через одного были одеты в кожаные пиджаки. Все они пили напитки ядовитых оттенков, что-то кричали друг другу в самое ухо, многие пары обнимались и даже целовались.

У самой дальней стены находился танцпол, но людей на нем было немного. В основном публика предпочитала лежать на диванах. На танцоров в клетках никто не смотрел.

А вот я не могла оторвать глаз. Кажется, стриптиз я до этого не видела даже в фильмах. Только читала.

Гена уверенно провел нас к пустовавшему дивану, а сам куда-то ушел. Вернулся он с такими же разноцветными коктейлями, как у остальных посетителей. Мне достался ярко-голубой. Полина сообщила, что это «голубая лагуна», ее любимый, но ей хочется, чтобы его попробовала я. Сама она принялась за что-то с говорящим названием «зеленая фея».

Коктейль оказался вкусным, хотя я сразу учуяла там спирт. Смешан он был с разными сладкими штуками, поэтому пился легко. Почти сразу у меня закружилась голова, я согрелась и почувствовала себя в клубе как дома.

— Пошли сходим в туалет, — позвала меня Полина.

В туалете все оказалось в тонах преисподней: пол в красно-черных ромбах, красные раковины и черные стены. Пока Полина была в кабинке, я увидела себя в зеркало и не узнала. На меня смотрела ужасно взрослая девушка, с густо накрашенными веками и губами. От коктейля выражение лица у меня стало надменным и порочным.

Разве не об этом я мечтала? Что, если меня сейчас увидел бы Илья? Или… Харьков?! Они бы глазам своим не поверили или просто не узнали.

— Эй, малолетки, вы тут работаете что ли? — раздался визгливый голос у меня за спиной.

Я обернулась и лицом к лицу столкнулась с высокой смуглой черноволосой девушкой. Она дохнула мне в лицо ароматом мятной жвачки.

Не успела ответить, как появилась Полина, схватила меня за руку и потащила вон. До меня вдруг дошло, что нас приняли за проституток! Этой догадкой я поделилась с ней, а она лишь фыркнула:

— По себе людей не судят. Забей, сейчас допьем и пойдем танцевать.

На диване сидел один Кирилл. Через Полину он поведал, что Гена куда-то пропал сразу за нами.

Мы стали допивать коктейли. У меня окончательно поехала крыша. Кирилл танцевать отказался и мы пошли на танцпол вместе с Полиной.

До этого я бывала только на школьных дискотеках, где все девчонки обычно становятся в большой круг и танцуют как будто бы друг для друга, но на самом деле для пацанов, которые в это время сидят на горе из стульев, стащенных в кучу.

На самом деле, здесь тоже было похоже на школу, отличалось только тем, что женщины наоборот старались максимально друг от друга отдалиться и танцевать на виду у мужчин в одиночку.

Ну и танцевали все, конечно, совсем не так, как у принято у нас. Девушки извивались и двигались плавно, грациозно и сексуально. Попробуй мы так в школе, немедленно появилась бы завуч и призвала к пристойности.

Полина, оказывается, тоже владела этими соблазнительными танцами и они ей очень шли. Несмотря на выпитый коктейль, я осознавала, что у меня с первого раза так не получится, поэтому я придерживалась школьной методики, основанной на притопах и прихлопах.

Так мы протанцевали пару песен, пока не начался медляк. К Полине немедленно подошел низкий, круглый мужичок с толстой золотой цепью на шее и пригласил ее. В мгновение ока рядом нарисовался Кирилл, хотя мне казалось, он сидит довольно далеко, и оттеснил мужичка, который было стал проявлять недовольство и не знаю, чем бы это закончилось, если бы на танцпол не ворвался Гена. Он что-то проорал в ухо Кириллу. Тот схватил за руку Полину и побежал вслед за Геной.

Полина успела ухватить меня и мы пронеслись через зал словно в игре «ручеек».

Но на улице игры кончились. Там нас поджидали четверо парней, у одного в руках была монтировка, а у другого — бита (я такие видела только в американском кино). Они начали наезжать на Гену матом, он отвечал им тем же. Как я поняла, парням не понравилось, что мы припарковались на их месте.

Кирилл, как обычно, молчал, но вдруг он также молча врезал одному из парней.

С этого момента начались по-настоящему крупные неприятности. Те, что были вооружены, принялись лупить по бэхе, на которой мы приехали, оставляя вмятины на красивом гладком корпусе, одну за другой!

Полина завизжала и бросилась на парней с криками «Прекратите! Это не наша машина!»

Гена сцепился с тем, что был без какой-либо палки или биты, зато с кастетом. Этим кастетом он и вмазал Гене в нос.

У меня, как и всегда в критических ситуациях, словно отнялся язык и отказали ноги: я просто стояла и тупо пялилась на потасовку. О холоде я думать забыла, хотя была в одном платье и туфлях.

Не знаю, чем бы все это закончилось, если бы из клуба не выскочили охранники. Они быстро всех растащили, запихали нас в машину и велели больше никогда не показываться в этом клубе.

Некоторое время мы ехали молча. Гена задумчиво следил за дорогой, словно не замечая распухшего носа, возможно сломанного. Кирилл вообще выглядел как обычно — заторможенно и ни в чем не заинтересованно.

Вдруг Гена сбавил скорость и съехал на обочину. К тому времени мы давно ехали в полях, которые простираются между Новосибирском и Кемерово. Дождь прекратился, тучи рассеялись и на поля хлынул яркий рассвет. Траву чуть покоробило инеем.

Гена вышел из машины и закурил. Мы тоже решили выйти, как мне показалось, из солидарности. Не знаю, на чей ответственности была эта машина, но теперь ребятам светили большие неприятности.

Я давно переоделась в свой домашний наряд и наконец согрелась. Полина продолжала стойко нести знамя красоты и элегантности в своем вечернем наряде. Она тоже достала тонкую сигарету с ментолом, дала одну мне.

Вдруг Гена засмеялся.

— А это было весело, а, девчонки? — подмигнул он нам и озорно улыбнулся. Я снова поразилась контрасту: только что он ожесточенно стучал кулаками по лицу незнакомому человеку и сам получал кастетом в нос, а теперь такой добрый и милый, словно совсем другой человек.

Полина тоже засмеялась, через водительскую дверь забралась в машину и включила Продиджи. Над кузбасскими полями понеслось «Смэк май бич ап».

На нас напало веселье. Все вчетвером мы принялись прыгать и хохотать, руки взлетали вверх, наши с Полиной волосы разлетались во все стороны, а вокруг Гены разлетались еще и капли крови, которая до сих пор шла у него из носа. Даже Кирилл заразился нашим весельем, схватил Полину на руки и закружил, очень довольный ее заливистым смехом.

Несмотря ни на что, я вдруг почувствовала, до чего крутая это была ночь! Как в фильме! Домой я вернусь совсем другим человеком и моя старая жизнь точно останется позади.

Вдруг Гена обнял меня, прижал к себе. Посмотрела ему в глаза, не замечая разбитого носа.

— Ну что ты за котенок такой, а? — сказал он тихо и поцеловал меня.

Ноги у меня как будто начали размягчаться и подкашиваться, голова закружилась еще сильнее, чем от коктейля. От Гены пахло табаком, кровью и ментолом.

Господи божечки, я в ужасе, ничего не понимаю и не знаю, что нужно делать и чувствовать теперь после всего, что с нами случилось.

6 октября 1997 года, понедельник

Утром меня разбудил телефонный звонок от мамы, с работы. Оказывается, прямо туда ей позвонила классуха и настучала, что в этой четверти у меня выходят двойки по пяти предметам. Мама была в ярости. Сказала, что я, оказывается, младенец, за которым глаз да глаз и что теперь я буду учить уроки под ее надзором вечером, а утром она будет поднимать меня и следить, чтобы я повторяла выученное. Еще она сказала, что в театралку я не пойду, пока не исправлю оценки.

Мне стало жутко обидно от этих слов. Почему взрослость измеряется оценками? Да я могла бы прямо сейчас бросить эту вонючую школу и в моей жизни ничего к худшему бы не изменилось, только к лучшему! Мама сто раз спросила, что я собираюсь делать со своим будущим, чем я собираюсь заниматься, если меня сейчас выгонят, и я тоже стала кричать, что спокойно поступлю в театральное училище с девятью классами. А она ответила, никто меня в училище не возьмет, там нужна серьезная подготовка, особенно по русскому, а у меня по нему будет двойка.

— Если ты думаешь, твой кружок тебе поможет в этом деле, спешу разочаровать, — сказала она язвительно.

Мне стало очень, очень обидно. Во-первых, разговаривала она явно из своего кабинета, где десяток бухгалтерш развешали уши и сейчас по-любому радовались, что я не их дочь. Во-вторых, это было просто больно и несправедливо. Она ведь знала, как я люблю ходить в кружок, сколько он для меня значит, я столько ей про него рассказывала! Предательство, сплошное предательство.

Мне захотелось тоже обидеть маму посильнее и сказала:

— Если у тебя не получилось, это не значит, что не получится у меня! Я не собираюсь жить такой же скучной жизнью, как ты.

Мама сразу замолчала и я пожалела о сказанном. Но было поздно.

— Ладно, вечером поговорим, — сказала она и положила трубку.

Мне вдруг страшно захотелось уйти из дома, куда глаза глядят.

7 октября 1997 года, вторник

Вчера в школе Полина рассказала мне, что Гена и Кирилл уехали из города, и передала записку от Гены. Машина была в ужасном состоянии, а владелец ее — какой-то сильно крутой дядя, хозяин угольного разреза. Он пообещал похоронить их в этом разрезе, если не заплатят.

Эти известия повергли меня в шок. Полина сказала, нам с ней беспокоиться не о чем, бочку катят только на парней. В общем, они сбежали, чтобы спастись.

Мне было страшно читать записку. Сначала я вообще хотела ее выбросить, не читая. После школы я все-таки подчинилась маме и сразу пошла домой. Только там я осмелилась развернуть тетрадный листок в клеточку. Уже знакомым мне аккуратным почерком Гены там было написано:

«Котенок, мне так жаль, приходится исчезнуть как раз, когда у нас всё могло бы получиться. Я обещаю вернуться очень скоро. Жди меня. Буду думать о тебе.

'Cause it's a bittersweet symphony, that's life

Tryna make ends meet, you're a slave to money then you die

I'll take you down the only road I've ever been down

You know the one that takes you to the places where all the veins meet, yeah».

Я попыталась перевести со словарем, но ничего не поняла. Надо будет узнать, из какой это песни.

Что я почувствовала в связи с побегом Гены? Сильно расстроилась. Не потому, что влюбилась, а потому что он открыл мне новый мир, где я могу быть взрослой и жить на полную катушку.

Вечером мама сдержала свое обещание и села рядом со мной, контролировать, как я учу уроки. Я покорно открыла учебник химии и поняла, что не понимаю там ни-че-го

Слава богу, мама тоже не знает химию, поэтому я от балды понаписала в тетрадке каких-то формул и ее это устроило. А вот с русским пришлось попыхтеть. За прошедшие месяцы я отвыкла учиться и не могла сосредоточиться на морфологическом разборе слова «нагреться». Досиделась до того, что суффиксы начали двоиться в глазах, в итоге выделила корень «грет» и покончила с этим кошмарным предметом, из-за которого меня не возьмут в театральное училище.

8 октября 1997 года, среда

Впервые за всю историю человечества Хорьков молчит. Ни словечка мне не молвит. Обходит под дуге. Надеюсь, он не узнает, что Гена сбежал. Иначе мне не сдобровать. Я боюсь, он просто меня убьет, без всяких шуток.

Получила сегодня две двойки, по химии и по русскому. Но совсем не расстроилась. Учеба меня больше не интересует. Будет даже хорошо, если меня все-таки выгонят. Мама наконец отстанет и я смогу делать что хочу.

Вчера она строго-настрого наказала мне идти после школы домой, и никакой театралки. Но я решила плюнуть на эти запреты и в театралку пойти. Мне хочется к Дэнису, к ребятам, хочется разыграть каких-нибудь придурковатых упражнений, например, покататься по полу или инсценировать пословицу «Баба с возу — кобыле легче»…

Илью мне тоже хочется увидеть, но как-то слегка боязно. После выходных словно прошла вечность, за которую я успела измениться полностью, до последней молекулы. Я стала девушкой, в которую влюблен опасный парень. А Илью любила какая-то другая девчонка, маленькая и глупая.

9 октября 1997 года, четверг

Ой божечки, что я за человек такой? Как я могла даже в мыслях предать Илью?

Вчера я пришла на репетицию и эти балбесы — Илья, Федя и Максим — на три голоса запели «Язвительная моя» на мотив песни Киркорова «Единственная». Это было так мило и смешно! Я вдруг поняла, что за этот месяц мы стали друзьями. В театралке мне гораздо приятней, чем в классе.

Настроение омрачает только Ксюша, которая все время поджимает губы, когда меня видит. Но это мелочи жизни. После Хорькова мне такое не страшно.

Еще парни отвешали мне комплиментов. Я надела то самое платье, в котором ездила в клуб, только сверху набросила мамин кардиган.

— Выглядишь — отпад, нянька, — подмигнул мне Илья и я даже смогла выдавить подобие кокетливой улыбки. Такие штуки даются мне не легко, не умею принимать комплименты, но душа моя воспарила от счастья.

Когда я вернулась из театралки, меня ждал ад на земле. Мама была в ярости за то, что я нарушила ее приказ после школы идти домой. Кажется, я первые видела ее такой. «Что за платье? Ты на панель ходила?!» заорала она. «Думаешь, такая звезда, да? Чтобы завтра же платье вернула, где взяла!»

Потом она открыла мой школьный шкаф и принялась выгребать и швырять всё на пол. Из этой кучи она выуживала разные тетрадки, открывала их и тыкала мне в лицо каждой двойкой. Она швыряла в меня тетрадки и я не выдержала: схватила с пола учебник истории и запустила им в маму. Весьма метко. С небольшого расстояния это оказалось больно, я попала ей прямо в грудь, она вскрикнула и мы обе замерли. Потом мама горько расплакалась и ушла в зал и закрыла дверь.

Первая моя мысль была «Что я наделала?!» И первый порыв побежать, обнять и долго просить прощания. Но потом я вспомнила про панель, про «звезду» и насмешки над театральным кружком, и сердце мое наполнилось обидой и упрямством.

Я думала, отчима всё это время не было дома, но нет, он был. Сидел тихо, не отсвечивал. Я слышала его глухое «бу-бу-бу» за стенкой. Не знаю, что он там маме говорил. Надеюсь, не вздумает меня воспитывать, потому что ему я сразу стул в голову запущу. Достало такое отношение! Я взрослый человек!

Собрала вещей, зубную щетку, учебники на завтра и ушла к Полине. Они с Аллой увидели мое заплаканное лицо и с радостью пустили переночевать. Ближе к ночи мама позвонила, Алла о чем-то с ней довольно говорила, а мы с Полиной прислушивались. Потом Алла зашла сказать, что всё в порядке и что завтра мне надо пойти домой и помириться с мамой.

Ни вечером, ни утром я не видела отца семейства Трейзе, как будто он не ночевал дома.

Сегодня после школы опять пойду в театралку. Если она думает, что со мной можно так поступать, ее ждет разочарование.

10 октября 1997 года, пятница

Мама со мной не разговаривает. Даже об уроках. Отморозилась полностью. Приходит с работы, готовит и садится смотреть телек. Ну и я тоже ничего не говорю, не высовываюсь из комнаты. Где-то глубоко внутри меня маленький ребенок плачет от того, что обидел маму и больше всего на свете желает помириться. Но взрослая я этого не допущу, потому что это будет равносильно признанию, что она права, а я нет. Хочу, чтобы она признала: я выросла и сама могу управлять своей судьбой. Вот сама она школу закончила на круглые пятерки — и что? Сильно это ей в жизни помогло?

Ход в зал мне закрыт, и я не могу ни посмотреть телек, ни подрезать чтива у отчима. Захотелось почитать чего-нибудь такого, что разбередит душу еще сильнее. Достала две книги, от которых у меня прямо сжимается все внутри от стыда и неловкости — «Вам и не снилось» и «Школьный вальс» — и читала их по очереди.

Всё еще ломаю голову, откуда этот английский текст в записке от Гены.

11 октября 1997 года, суббота

Субботним утром мама как всегда готовила еду на неделю и провоняла весь дом котлетами, тушеной капустой и борщом. Я очень обрадовалась, когда позвонила Вичка. Мы так давно с ней не разговаривали по душам, хотелось рассказать всё, что со мной произошло этой осенью.

Заглянула в кухню к маме и бросила, перекрикивая шкворчание сковороды: «Я к Вичке!». Ответа не последовало.

У Вички мы долго сидели на кухне, смотрели мультик «Кэнди-Кэнди» по маленькому телеку и пили чай. Вокруг сновала ее семья. Сначала зашла ее мама, Тамара Георгиевна, села рядом со мной:

— Как давно тебя не видно, я так соскучилась. Расскажи, как твои дела? — спросила она и погладила меня по руке.

На душе у меня стало тепло. У Тамары Георгиевны теплые каре-зеленые глаза и очень добрая улыбка, она вся кругленькая и уютная в этих своих сари, которые она носит дома и на улице совершено не стесняясь. Я знаю ее буквально с яслей, куда мы ходили вместе с Вичкой (потом мы вместе перешли в садик, а следом — в один класс). Всегда тайно завидовала Вичке, что у нее такая понимающая, всегда готовая выслушать мама. Еще в начальной школе мы могли рассказать ей что угодно и она всегда нас подбадривала и поддерживала.

Но несмотря на это, рассказать о своих похождениях Тамаре Георгиевне я, конечно, не могла. Нет такой мамы, которая восприняла бы это нормально. Может быть, кроме Полининой.

В общем, я отделалась каким-то общим ответом. Потом в кухню прибежала младшая сестренка Вички, Мира, ей 8 лет. Она такая прелесть! Всегда обнимается и целуется при встрече и тут же принимается болтать обо всем на свете. Мне вдруг страстно захотелось тоже стать 8-летней, и чтобы со мной никогда не случалось никаких влюбленностей, поездок в ночные клубы, танцев в полях и поцелуев, пахнущих кровью и ментолом.

Потом мы вдвоем пошли прогуляться и я наконец рассказала Вичке всё, что со мной произошло: и как я влюбилась в Илью, а потом встретила Гену, и как мы ездили в Новосибирск на угнанной тачке, и про странную семью Полины, и про свою отвратительную ссору с мамой (как я запустила в нее книжкой тоже рассказала). Всё это вызвало беспокойство у Вички. Она считает, ситуация с СТОшниками очень опасная.

— Настя, надо как можно скорее прекратить это общение. Во-первых, пахнет уже настоящим криминалом, а во-вторых, Гена, похоже, очень неуравновешенный. Сейчас он окружает заботой и защищает, а завтра его агрессия обрушится на тебя. Так всегда бывает. К нам в общину каждый год приходит несколько женщин, которых избивали их мужья и парни. И каждый раз это вот такая история: он и опекает, и бьет. Если тебе так уж хочется тусоваться с Полиной, можно это делать как-то без этого Гены?

— Да он все равно уехал, — с досадой отмахнулась я.

— Вот и хорошо. Надеюсь, он не вернется. Лучше расскажи еще про Илью.

Вичка полностью одобрила Илью, только засомневалась, правильные ли я методы выбрала, чтобы привлечь его внимание.

— Настя, если ты будешь сама собой, он скорее рассмотрит тебя, поверь. Ты — один из лучших людей, кого я знаю. Самая умная и добрая девушка. Даже у нас в общине таких нету.

У меня навернулись слезы на глаза от благодарности и стыда и я обняла Вичку прямо посреди улицы. Она обняла меня в ответ и мы стояли так добрых пару минут посреди парковой аллеи, пока собачники аккуратно обходили нас по газонам.

Потом мы вернулись домой и отлично провели время с семьей Ежовых: Мира и Вичкин брат Коля играли на фортепьяно в две руки (в основном играл Коля, а Мира только помогала). Вечером Тамара Георгиевна позвонила моей маме и попросила разрешить мне остаться ночевать. Не знаю, что ответила мама, они какое-то время поговорили, причем Тамара Георгиевна полушепотом о чем-то ее просила и увещевала.

13 октября 1997 года, понедельник

Две недели до конца четверти. Полины в школе не было. Я готовлюсь идти на педсовет и забирать документы из школы. К черту это всё! Надоело каждый день трястись из-за Хорькова, учить какую-то ненужную мутотень и перед всеми отчитываться. Заберу документы, устроюсь на работу, буду готовиться к поступлению в театральное училище.

Эти планы меня прямо окрыляют, но я все равно не осмеливаюсь перестать ходить на уроки. Сегодня классуха придумала очередную придурь — нам нужно разбиться на пары и до конца четверти сдать проект по литературе. Любой автор, любая книга, любая тема. Просто класс. Спорю на что угодно, ей было лень придумывать и она всё свалила на нас. Но тогда логично было бы и пару выбрать самим, так нет же, тут она всем назначила напарников. Если бы я выбирала сама, то взяла бы Вичку, Полину или на худой конец Ленку. Но классуха приказала работать с Таней, этой новенькой панкушкой!

Когда она сказала «Марченко — Пономарева», Таня повернулась ко мне (она тоже сидит на последней парте, справа от меня, на центральном ряду, и вечно качается на стуле) и посмотрела взглядом, полным отвращения. Ответила ей тем же.

После уроков никто из нас двоих не подошел к другой, чтобы обсудить проект. Мне лично плевать, я ничего не собираюсь делать. Пусть идут к черту — мама, классуха, Хорьков, Марченко.

14 октября 1997 года, вторник

Набралась смелости и в школу не пошла. До трех часов дня подбирала одежду и рылась в маминой косметичке. К телефону не подходила и телек громко не включала. Потом пошла гулять и догуляла до Полининого дома. Она увидела меня в окно и замахал, чтобы я зашла.

Оказалось, она второй день не ходит в школу просто так, без всякой причины. Точнее, по ее мнению, причина у нее есть — она скучает по Кириллу. Все эти дни она слушает песни «Мальчишника», плачет, пишет стихи и красит ногти. Потом она их стирает и красит снова — попеременно то в черный, то в красный.

Я спросила, как ее родители относятся к прогулам. Оказалось, они ничего не знают, потому что на три дня уехали на север, в Норильск. И даже не оставили никого с Полиной.

Оторвавшись от ногтей, она сказала:

— Дорогая, у тебя милый кардиган, но я бы на твоем месте его сняла. Ну или как минимум убрала этот пояс. Что ты хотела сказать этим нарядом?

А я хотела им сказать: «Илья, посмотри, какая я крутая! Предложи мне погулять! Возьми мой телефон!»

Но Полине я в этом не призналась. Кажется, она считает, что я влюблена в Гену, и может посчитать предательством мои заигрывания с Ильей.

— И брови твои… Надо подкорректировать.

Через час я стояла перед зеркалом, одетая в узкие черные джинсы, белую водолазку, с завитыми кончиками волос, баклажановой помадой на губах и со слезами, которые сами текли из глаз благодаря садистскому обращению Полины с моими бровям.

Нужно было признать — выглядела я гораздо круче, современней и взрослее, чем в маминых шмотках.

— Вот теперь я могу отпустить тебя в люди, — сказала Полина, застегивая на мне серебряную цепочку с кулоном в виде пацифика.

В театралку пришлось бежать бегом, но я все равно опоздала. Ворвалась, когда все уже сидели полукругом и разминали артикуляционный аппарат, сбивчивым хором повторяя фразу: «Это колониализм? — Нет, это не колониализм, а неоколониализм!»

Дэнис сидел с нахмуренным лицом, и я уже готовилась к неприятностям. Но он, увидев меня, вдруг просиял и сказал:

— Все замолчали и посмотрели на Настю!

Народ обернулся на меня, от чего я привычно похолодела изнутри. Тем не менее успела заметить Илью, который улыбался мне.

Дэнис, между тем, выдержал паузу и прибавил:

— Не правда ли, она прекрасна? Давайте поприветствуем ее!

И зааплодировал, а вслед за ним и захлопали и остальные. Парни подхватили эту шалость, кто-то засвистел, кто-то выкрикнул «Красотка!». Некоторые девчонки тоже присоединились к ним, но не Ксюша. Она только фыркнула и скрестила руки на груди, как бы подчеркивая, что хлопать мне она отказывается.

Что меня немного беспокоит: для актрисы я как-то чересчур застенчива. Чуть не схватила сердечный приступ, когда Дэнис вывел меня в центр внимания. Боюсь, он это тоже заметил.

Но внимание Ильи было бесценным, я ни о чем не пожалела.

15 октября 1997 года, среда

Мама подхватила грипп, теперь будет дома не меньше недели. Пришлось плестись в школу. Там ко мне сразу подошла Таня и сказала:

— Эта… У тебя есть предпочтения насчет книжки для проекта?

Я ей ответила, что мне плевать на проект. Она истолковала мои слова по-своему и сказала, что раз предпочтений нет, то она предлагает взять за основу один очень крутой новый роман. И протянула мне книжку под названием «Чапаев и Пустота» автора В. Пелевина. Мне было лень объяснять ей что-то и книжку я взяла. К тому же, читать совсем нечего. По программе сейчас Вашингтон Ирвинг, ужасная муть.

*в дневник Насти вложено несколько тетрадных листков, которые как попало распиханы по разным местам*

Мои Мысли Про Настю Пономареву

Марченко Т.

Настя Пономарева это как бы моя одноклассница. Мы познакомились в сентябре, когда меня черти принесли в этот стрёмный класс, где можно лошить людей просто так и ничего тебе за это не будет. В моем прошлом классе, если бы кто-то докапывался до кого-то, как этот мерзкий тип Хорек до Насти, его бы уже прополоскали в сортире и повесили сушиться на дереве. А тут — всем пох. Ну подумаешь чувак изводит и лупит девушку.

Настя прикольная, не от мира сего. Вечно такая как будто мысленно не с нами. В первый день в этом говноклассе она показалась мне единственным интересным челом: она ничего никогда не слушала на уроках и вечно норовила уткнуться в книжку. Мы затусили не сразу, потому что Настя запала на эту мочалку, Полину, но потом она одумалась и мы стали зависать вместе.

Это было прикольно. С Настей ваще прикольно. Она такая серьезная, погруженная в себя, вечно пытается понять, как она выглядит со стороны и старается выглядеть круто. Она не пытается делать что-то забавное, но забавным у нее выходит ВСЁ, потому что мозги у нее устроены иначе, чем у большинства людей. Она не вписывается в рамки общества. Я бы тоже хотела не выписываться, но, надо признать, я супер-нормальная по сравнению с Настей.

Короче, Настя — клевая девчонка. Надеюсь, она скоро забудет всё дерьмо, которое с ней приключилось, перестанет вести себя как кто-то другой и станет сама собой — инопланетянкой с зелеными волосами.

18 октября 1997 года, суббота

Хоть мама со мной и не разговаривает, но гриппом она меня наградила. Температура у меня три дня уже не меньше 39. Валяюсь в постели, читаю этого Пелевина и все не могу понять — это наркоманство мерещится мне или правда так написано?

Зато мама сжалилась: хоть и болеет сама, а чай с малиной мне заваривает и приносит в комнату. Правда, до сих пор не разговаривает.

21 октября 1997 года, вторник

Как же я люблю болеть!!! Больничный — это дополнительные каникулы. Не жалею даже о пропущенной театралке.

Пелевина этого бросила, муть какая-то. Целыми днями болтаю по телефону: с Ленкой, с Вичкой, с Полиной. Кстати, Полина принесла мне целый пакет Космополитенов. Рассматриваю всех этих сногсшибательных красоток с рекламных страниц и думаю, что быть моделью возможно даже лучше, чем актрисой. Вряд ли кто-то станет требовать пятерку по русскому при поступлении в модельное училище.

23 октября 1997 года, четверг

Приходила классуха. Беспокоилась за мое здоровье видите ли. Мама испугалась, как бы мы ее не заразили, но Римма Александровна сказала, что за годы, проведенные в школе, она ни разу не болела гриппом благодаря зимним лыжам, на которых она бегает с детства.

Вот вроде ничего такого человек не сказал, почему же так раздражает?

Они о чем-то с мамой долго совещались в кухне. Наконец, классуха ушла, а мама зашла в мою комнату и впервые нормально мне что-то сказала со времен нашей ссоры.

Оказывается, с понедельника учителя начинают забастовку. В прошлом году они бастовали целых три месяца, сколько получится теперь, неизвестно. Лично для меня это отличная новость по мнению мамы, потому что мы досрочно закончим четверть без выставления оценок и у меня будет куча времени всё исправить.

Я не стала ей говорить, что вообще больше не собираюсь учиться. Из-за гриппа силы меня покинули.

28 октября 1997 года, вторник

Иисус, Мария и Иосиф (как говорят в мексиканских сериалах), я больше не могу сидеть дома! За неделю так насмотрелась телека, начиталась маминых книжек про разных неистовых любовников и належалась на всех боках, что готова выйти из дома прямо сейчас, в пижаме.

За время болезни поняла, как важно для меня видеть Илью эти три раза в неделю, когда у нас проходят репетиции. Пока не вижу его, я похожа на лист, который ветер бросает туда-сюда как хочет по улице, крутит и играет. Я все время мечусь, то мне хочется стать актрисой, то моделью, то я погружаюсь в пучину тоски из-за школы, или в пучину ужаса из-за Хорькова. Но когда я прихожу в театралку и Илья приветствует меня своей улыбкой, всё это становится неважным, далеким, каким-то не моим.

Вчера позвонил Дэнис и предупредил, что несмотря на школьные забастовки, занятия в театральном не отменяются. Я искренне обрадовалась известию и пообещала прийти во вторник.

31 октября 1997 года, пятница

Я совсем поправилась и вчера уже решила выйти в люди. Хотелось сходить к Полине, но она уехала к бабушке. Поэтому я решила стаскаться к Ленке, давно мы не тусовались.

Застала ее за странным занятием: в видике у нее стояла кассета «Секрет идеальной фигуры с Синди Кроуфорд», по телеку Синди на фоне океана показывала, как нужно приседать для формирования красивых ягодиц.

Мне стало слегка смешно, но я не подала виду. Ленка — невысокая и склонная к округлостям. На мой взгляд, она очень симпатичная, но как только ей исполнилось 13 лет, она люто возненавидела свою фигуру. С тех пор вечно на диете. Тренировки с Синди — это что-то новое, так далеко она не заходила.

— Давай со мной, — пригласила меня Ленка. Сама она уже была вся потная и запыхавшаяся.

Я взяла стул, как показывалось в видео, и тоже начала выполнять махи ногами, держась за него. Через полминуты мне стало плохо — сказывалась слабость после гриппа. Я решила пока посидеть на диване и просто посмотреть тренировку.

Вскоре Ленка закончила и мы пошли на кухню. Мне она налила чаю и насыпала в блюдце печенек, а сама стала пить минералку.

— Сегодня мне можно только минералку, стакан кефира и кусок курицы, — сказала она бодрым голосом.

— Ты так помрешь от голода, — заметила я.

— Нет, так я похудею к Новому году и влезу платье 44 размера.

— Господи, зачем тебе это? Ты и так отлично выглядишь!

Я была абсолютно искренна: Ленка такой румяный персик, ей очень идет быть слегка в теле, подходит к ее круглым карим глазам, губкам бантиком и пушистым темно-русым волосам.

— Валера сказал, мне нужно скинуть килограммов пять, — ответила она беззаботно.

— Какой Валера?! Какие пять килограммов? Ты всего пять килограммов и весишь, по-моему.

— Ну здрасьте «Какой Валера», — возмутилась Ленка и я поняла, что это она про своего выдуманного парня. Ничего себе у нее в голове бардак. Воображаемый друг уже диктует, сколько ей весить.

— И вообще, у меня индекс массы тела 20, это слишком много. Нужно не больше 18, — добавила она.

Потом Ленка пошла мыться, а я села полистать новый молодежный журнал, о котором у нас в классе много говорили. Называется Cool. Состоит он в основном из статей, посвященных музыке и сексу. С интересом просмотрела статью про контрацепцию.

В рубрике «Поговорим откровенно» было письмо какой-то девчонки, которая влюблена в парня и не знает, что с этой любовью делать, мучается и страдает. Кого-то мне это всё напомнило и я с интересом прочитала ответ редакции: совет оказался банальным, но, похоже, другого вариант просто нет — нужно показать парню, что он тебе нравится, позвонить или пригласить сходить на матч (там оба вроде как фанаты футбола).

Всё правильно, но не могли бы они еще написать, как превозмочь стеснительность? Как перестать закатывать глаза и делать вид, что тебе пофиг, каждый раз, когда он посмотрит в твою сторону или сделает комплимент?

Мне кажется, если я выдам свой интерес к Илье, все будут смеяться и показывать пальцем. И прежде всего он сам. Скажет: «Привет, мать. Ты с дуба рухнула? Такие, как я, вообще не для таких, как ты».

А потом мы пошли с Ленкой прогуляться, она умяла два пирожных и я поняла, что ее индекс массы тела в полной безопасности.

Ноябрь

4 ноября 1997 года, вторник

Какой кайф — забастовка! Нет, мне, конечно, жаль учителей и их семьи. Мы с мамой и отчимом совсем не богачи, но зарплату им всегда платят и мы не сидим без еды, по крайней мере. А этим беднягам приходится буквально выживать.

И все-таки не могу не наслаждаться этой законной свободой от школы и отложенными неприятностями с отчислением.

Дэнис сегодня начал занятие с того, что он лично солидарен с учителями, и, работай он в школе, обязательно тоже стал бы бастовать. Но он педагог дополнительного образования на полставки и работает исключительно по велению сердца. В связи с этим он считает, с его стороны будет этично не бросать нас болтаться на улицах и бить витрины камнями, как беспризорники, а немного помочь обществу обуздать нашу подростковость.

(У пары одногруппников на словах про витрины словно засветились лампочки над головой. Возможно, Дэнис подкинул им неплохую идею для досуга).

Без Полининой помощи мне больше не удалось произвести такого впечатления, как пару недель назад. Но Илья все равно тепло со мной поздоровался. Изо всех сил старалась сделать приветливое лицо и послать ему знаки, что я готова к большему. Вместо этого получилось высокомерно кивнуть и поджать губы.

Позже хотела исправить промах и спросить, где можно посмотреть его игру в хоккей. Но Илья все время ускользал, был занят репетицией, болтал с кем-то… Зато мне постоянно подворачивался Федор-скоморох. Как ни обернусь — то сидит рядом, то стоит прямо за моей спиной.

Дэнис дал задание на дом: придумать название нашей театральной труппе.

Труппа! Надо же. Я — часть настоящей труппы. И у нас будут гастроли, если весной выиграем конкурс.

6 ноября 1997 года, четверг

В начале репетиции все, кто придумал название, записали его на бумажках и Дэнис их собрал.

— Сначала я зачитаю все варианты, потом мы попробуем коллегиально выбрать лучший.

И добавил с улыбочкой:

— А потом я всё равно выберу сам, потому что решает режиссер.

Не все придумали названия (я в том числе), в шапке их оказалось семь, я запомнила пять, самых отмороженных:

- Безумные шалуны

- Вопли из-за кулис

- Режиссер не пришел

- Голоса в твоей голосе

- Шок Станиславского

Народ дико ржал и по ходу дела подкидывал новые идеи типа «Труппотворцы», «Неудачное падение с лестницы», «Мечтатели и Вруны» и все такое. Больше всего голосов ушло вариантам «Режиссер не пришел» и «Безумные шалуны», и Дэнис в итоге выбрал последних.

Так стали «Шалунами».

11 ноября 1997 года, вторник

Конфликт с Ксюшей перешел в острую стадию.

Дэнис затеял упражнение на доверие. Я в такое еще в детстве в лагере играла — нужно залезть повыше и упасть спиной вперед в руки товарищей. Ловить он вызывал четверых. Я была в числе тех, на чьи руки падала сама Ксюша. И добросовестно ее поймала. Но когда падать настала моя очередь, и в числе моих ловцов оказалась она, эта коза меня уронила! Она должна была поймать меня справа, за плечи, и специально сделала так, что я вывалилась из рук ловящих!

Я не особо стукнулась, но со стороны это выглядело жутко, все за меня испугались, а эта мочалка стояла и довольно улыбалась. Вот недалекая, нужно было сделать вид, что так вышло случайно, а не подставляться. Честно говоря, я предпочла бы нажить более интеллектуального врага.

Дэнис рвал и метал. Его румяное розовое лицо раскраснелось, обычно ясные глаза горели опасным огнем. Он сорвал с себя шарф и держал его в руке как хлыст, как Карабас-Барабас.

— Я не потерплю в своей труппе соперничества и предательства! Если вы что-то слышали о театральных интригах — забудьте. У нас такое не пройдет.

Он вдруг яростно зачиркал что-то в своем огромном блокноте. Было слышно, как бумага рвется под ручкой. Потом он вскочил и показал листок, где крупными буквами было написано:

«Безумные шалуны» — друзья.«Безумные шалуны» поддерживают друг друга.Если один из «шалунов» чувствует зависть к другому, он признается в этом при всех и остальные помогают ему пережить это неприемлемое чувство.Если один «шалун» намеренно навредил другому, он исключается из труппы.

Ксюшины глаза стали еще более круглыми, чем обычно, и наполнились слезами, но Дэнис сказал, что на первый раз он ее прощает, однако предупредил — в следующий после подобной выходки ей придется уйти.

Вот спасибо ему. Теперь она возненавидела меня еще сильнее.

12 ноября 1997 года, среда

Благодаря забастовке, моя жизнь стала похожа на сказку. Весь день я валяюсь с книжкой, смотрю телек, слушаю музыку и крашусь, а после обеда иду в театралку, где прекрасно провожу время и уже даже почти собралась с духом спросить Илью про расписание его матчей. Мы с ним целых два раза болтали! Именно не в группе, когда все трещат со всеми, а один на один, только он и я.

Первый раз мы обсудили сериал «Горец» — оказалось, он его тоже обожает, как и я! А второй — наше новое название, «Безумные шалуны». Ни он, ни я не голосовали за этот вариант и сошлись на том, что оно очень тупое.

Эту прекрасную идиллию (ее каждый день немножко омрачают мамины напоминания о пересдачах) взорвал телефонный звонок — звонила Таня. Не представляю, откуда она взяла мой номер телефона, а главное, зачем! Своим мрачным, монотонным голосом она прохрипела в трубку:

— Привет. Говорят, забастовка скоро закончится. Нам бы проект доделать. Ты дочитала Пелевина?

Мысленно я ей ответила: «Ничего я не дочитала, потому что Пелевин твой — полный отстой и бред. И вообще, иди ты на фиг со своей учебой!». Зачем нарушать покой человека, который сколько всего пережил и только начал восстанавливать душевные силы?

Но вслух я сказала, что все дочитала и конечно, давай доделаем проект. На что Таня предложила мне прийти к ней домой. Мол, она уже начала оформлять проект на ватмане и ей бы не помешала помощь. Пришлось пообещать, что приду завтра в обед.

13 ноября 1997 года, четверг

Сходила к Марченко, окончательно убедилась, что она ку-ку.

Ее комната — это жуть какая-то. Стены оклеены обоями со всякими мультяшными персонажами — пятачками, винни-пухами, волками и зайцами из «Ну-погоди!», мартышками и удавами. Это само по себе ничего, в моей комнате, например, полно мягких игрушек, которые я любила в детстве. Но каждому из этих персонажей подрисованы панковские гребни, шипастые наручники, цепи, всякая другая рокерская символика, а промежутки между персонажами исписаны куплетами песен группы «Король и Шут» и «Агата Кристи». Моя мама меня бы убила, нарисуй я на обоях хоть черточку. А тут — вся комната размалевана!

Ну это еще ладно. Самое главное впечатление на меня произвел наш так называемый совместный проект: Таня где-то раздобыла черный ватман и усеяла его вырезками из журнала «Огонек» — какими-то головами разных усатых мужиков и прочей странной фигней. Она принялась задавать всякие вопросы, связанные с книжкой, на которые у меня не было ответов, потому что я так и не дочитала эту муру. Хорошо, что она на них сама же и отвечала. Так мы типа договорились, как нужно завершить этот шедевр. Я ничего не поняла.

Отдала ей Пелевина и засобиралась. Как раз вернулась из магазина ее мама — очень милая женщина. Совсем не похожа на маму панка или на женщину, которая сквозь пальцы смотрит на роспись обоев. Она очень уговаривала меня остаться попить чаю, но я наврала, что мне пора кормить черепаху и сбежала.

Таня Марченко наводит на меня жуть.

18 ноября 1997 год, вторник

До театралки решила сходить к Полине. Она говорит, у нее депрессия. Скучает по сестре и по Кириллу, от которого пока нет даже весточки.

От скуки и тоски Полина увлеклась черной магией. Откуда-то раздобыла несколько книг с заклинаниями и всякими колдовскими рекомендациями. Теперь в их квартире пахнет не только сигаретами и кофе, но еще и сандаловыми палочками — я знаю этот запах с детства, потому что именно такие палочки постоянно жжет мама Вички.

Полина целыми днями сидит за своим письменным столом и учит наизусть заклинания из книги, где всё напечатано дореволюционным шрифтом, с ятями. Стол завален всякими странными предметами: золотыми и серебряными кольцами, солонками, яичной скорлупой, есть даже статуэтка в виде дракона…

Полина решила стать ведьмой. В книге по этому повод даны очень четкие рекомендации: сначала нужно поститься три дня, то есть вообще ничего не есть. Потом ночью выйти на перекресток полностью голой, прочитать заклинание, поджечь клочок своих волос, а оставшийся от них пепел полить своей кровью. В книге утверждается, что этот ритуал пробудит скрытую в каждом человеке первородную силу и связь со Вселенной. Человек, выполнивший ритуал, сможет видеть будущее, проклинать врагов, привораживать любимых, а самое главное — всегда будет в курсе, что происходит с людьми даже на большом расстоянии. Вот этот пункт Полину интересует больше всего, потому что Кирилл не звонит и не пишет, и кажется единственный способ узнать о нем что-то — это черная магия.

Мне эта идея очень понравилась. Во-первых, выглядит Полина эффектно, когда ее темные волосы струятся по плечам и падают на страницы магических книг. Так она еще больше похожа на Маргариту. Я бы тоже не отказалась так выглядеть. Во-вторых, мне не помешает оружие в борьбе против мерзкого Хорькова — вот будет классно наслать на него чудовищные прыщи, чтобы он не смел свою рожу в школу казать. В-третьих, меня очень заинтересовало заклинание, которое помогает приворожить парня. Не то, чтобы я хотела приворожить Илью, моя мечта — чтобы он влюбился в меня без всякой потусторонней помощи, но на всякий случай я бы эти приемы узнала.

В итоге мы так увлеклись изучением магии, что я забыла про театралку. Завтра придется оправдываться.

Договорились с Полиной, что начнем поститься с 28 ноября, чтобы совершить обряд на новолуние. Она пообещала найти перчатки из змеиной кожи, которые потребуются для вызова магического помощника из мира духов (он поможет разыскать Кирилла в дальних землях), мое задание — раздобыть фимиам, его нужно будет воскурить после обряда посвящения в ведьмы.

23 ноября 1997 года, воскресенье

Сегодня последний день свободы, завтра забастовка закончится и мы снова будем учиться. У меня всегда подпорченное настроение в любое воскресенье из-за близящегося понедельника, но в этот раз оно просто ужасное. Единственное домашнее задание, которое я выполнила на каникулах — прочитала рассказы этого Вашингтона Ирвинга. В принципе, оказалось ничего так. Но больше ни строчки, ни формулы не выучила.

Мама не пыталась меня заставлять. Ее запал иссяк и она продолжает меня не замечать, живет по схеме «работа-дом-готовка». Даже с отчимом они особо не разговаривают, как будто у нее не хватает сил и на него тоже.

Да и пошло оно всё. Пора переходить от планов к действиям. Во вторник поговорю с Дэнисом, скажу, что собираюсь поступать в училище. Может, он мне чем-то поможет.

Мы с Полиной полностью ушли в магию. Готовимся к обряду, учим заклинания. Если честно, я их плохо запоминаю, они ужасно похожи между собой и все начинаются словами «Встану я, раба Божия, благословясь, пойду, перекрестясь, поклонюсь солнцу-батюшке, луне-батюшке…» Дальше главное не перепутать слова любовного заклинания и, например, навлекающего чуму или останавливающего кровь. Очень похожи, серьезно.

В книгах написано, что для лучшей связи с астральным миром ведьме полагается носить распущенные волосы и свободные одежды. Тут бы мне пригодились шмотки толстой дочери маминой подруги. Пока что довольствуюсь волосами.

Представляю, как классно будет колдовать летом! Собирать всякие травы, прыгать через костер…

Спросила у бабушки, можно ли попросить в церкви, куда она ходит молиться и тусоваться с подругами, немного ладана. Бабушка была озадачена, но обещала спросить.

24 ноября 1997 года, понедельник

Школа душит меня, я там как будто в заложниках. Атмосфера — унылее некуда. Я думала, Хорьков в новыми силами начнет меня травить, но он вернулся с забастовочных каникул другим человеком. Такой тихий, задумчивый. Девчонки говорят, он начал встречаться с одной девахой из 8 класса. Кажется, мне не придется применять заклинание, изгоняющее врага.

Классуха радостно сообщила, что договорилась для меня о пересдачах по химии, физике и математике. Вот спасибо ей. И что я должна с этим делать? Еще она вытянула мне по русскому тройку (сказала, это мне за высокую грамотность, но синтаксический разбор я должна буду все-таки выучить), а по литературе поставила пятерку в четверти. Это благодаря Марченко, которая сдала проект за нас двоих и совершенно восхитила классуху выбором смелым выбором произведения и творческим подходом. Ну и еще оказывается она замечает, что я читаю всю эту муру по ее предмету, в отличии от остального класса.

25 ноября 1997 года, вторник

Пришла в театралку раньше всех, чтобы поговорить с Дэнисом насчет училища. Изложила ему свои планы. Что тут началось!

Он завелся с полуоборота. Сказал, и речи быть не может о том, чтобы бросить школу сейчас. А с тройкой по русскому я могу вообще сразу идти в поварское ПТУ.

— Настя, никто из вашей труппы пока не готов поступать в театральное. Я скажу это тебе по большому секрету и сразу попрошу не обижаться и не расстраиваться. Вы только начали обучение и вам многое еще предстоит понять об актерском искусстве. Я не зря перед каждый репетицией заставляю вас выполнять упражнения на раскрепощение: вы должны научиться быстро входить в рабочее состояние, отточить умение перевоплощаться в мягкое тесто в руках режиссера. Вы же пока… м-м-м… я бы сказал, скорее каменный уголь, чем тесто. Мне предстоит еще над вами поработать. Так что, красавица моя, марш пересдавать химию и физику и чтобы 11-ый класс закончила как миленькая. Вот тогда и посмотрим, годишься ли ты для театрального вуза.

Эта речь меня просто убила! Последние недели я жила в блаженстве и предвкушении как скоро избавлюсь от ненавистной школы. И тут такой удар — Дэнис считает, меня не возьмут в театральное! Он такой же, как мама, такой же, как все взрослые.

Всю репетицию я не могла взять себя в руки, свои слова проговаривала вяло и Дэнис на меня без конца шипел, цокал и фыркал.

*листок голубой бумаги с водяными знаками в виде лилий*

Настя Пономарева, у меня для тебя две новости — хорошая и плохая. Начну с плохой.

Актрисой тебе не стать, родная моя, увы. Статьи в глянцевых журналах постоянно рассказывают чудесные истории про застенчивых мальчиков и девочек, которые тем не менее смогли выбиться в голивудские звезды. Это очень вредные истории, они вводят в заблуждение. Не каждый человек может нести бремя актерства, для этого нужно родиться со способностью оборачиваться. Я выбираю именно это слово, хотя другие обычно говорят «перевоплощаться». На мой взгляд, первое, чем должен обладать актер — это подвижная мораль и полная внутренняя пустота, которая только и ждет, чтобы ее наполнили. Человек с твердыми моральными принципами, тот, кто рожден с внутренним компасом, уже как бы закрывает для себя две трети лучших театральных ролей.

Скажем, Ольга Ларина. Может ли ее сыграть девушка, пстоянно обременная размышлениями, как ты? Сможет ли сыграть эту поверхностность и наивность? Или Элен Безухова. Не представляю, Настя, тебя с твоими глазами, которые как нож разрезают людей, чтобы вытащить их сердце и положить на весы Осириса, играющей настолько циничную женщину.

Это не значит, что я считаю Фаину Раневскую или Иннокентия Смоктуновского пустыми жбанами Господними или людьми без морали. Однако эти люди умели себя опустошать для роли. Они могли вызывать у это состояние, чтобы подставить себя под источник в виде режиссера и самой пьесы и наполниться персонажем. Можно сказать, что у великих актеров внутри фабрика для переработки самой жизни.

У тебя немножко не так. Всё, что попадает извне в твой внутренний мир, будет исправлено им в ту же секунду. Ты из тех людей, кто мир меняет. Актеры не меняют.

Теперь к хорошей новости.

*листок заканчивается, второго нет*

29 ноября 1997 года, суббота

Как будто мало мне всех неприятностей последних дней, так тут еще отчим. Мама попросила его позаниматься со мной химией и физикой. Сегодня в обед он острожненько заглянул в комнату и застенчиво сказал, что должен со мной позаниматься. Впервые в жизни посочувствовала ему: сразу видно, что эти занятия нужны ему так же, как мне. Из-за сочувствия не удалось вовремя сориентироваться и выпроводить его куда подальше. Так что он протиснулся в дверь, сел на краешек дивана и уткнулся в мои учебники.

Господи, ну до чего жалкий мужик! Ну скажи ты этой своей женщине, чтобы катилась куда подальше со своей дочкой-двоечницей, так нет, не может и пикнуть.

Я смотрела на его веснушчатые руки, смешные усы щеточкой, круглые ногти, подстриженные чуть ли не до мяса и вся бесилась внутри.

Потом он начал мне объяснять про этилен и его гомологи. А я все никак не могла сосредоточиться на словах, потому что без конца бесилась от его тихого голоса. Он так не похож на моего папу! Как будто мама специально искала полную противоположность.

В итоге я, конечно, даже близко ничего не поняла, но ему сказала, что поняла, и он довольный собой объяснил еще и тему по физике, с тем же результатом.

Когда он свалил, я вздохнула с облегчением. Не воспринимаю его никак.

Готовлюсь к посту. С завтрашнего дня и до 30-го числа буду только пить воду.

28 ноября 1997 года, пятница

Ну вот, уже обед, а я совершенно не хочу есть. Сказала маме, что Алла Трейзе будет готовить нас с Полиной к пересдаче по химии и физике и отпросилась к ним с ночевкой. План такой: 30-го вечером, когда родители Полины лягут спать, мы с ней выскользнем за дверь и отправимся на пустырь, который находится не далеко от ее дома. Там гуляют с собаками и как раз есть перекрещивающиеся тропинки.

Вечер. Кажется, пойду по стопам Ленки. Сил нет выносить этот голод. Мама еще эти котлеты опять жарит. А на гарнир пюрешка. Даже голова кружится от божественного аромата.

Если бы сейчас золотая рыбка подарила мне одно-единственное желание, я бы попросила кусок хлеба с маслом и сахаром.

29 ноября 1997 года, суббота

Мне ужасно стыдно, но я не выдержала пост и вчера вечером съела две котлеты с пюре. Просто в какой-то момент сознание словно выключилось и я очнулась уже на второй котлете, когда было поздно поворачивать назад. Кажется, я не готова стать ведьмой.

Полина пришла ужасно бледная, но какая-то радостная. Она держится и собирается держаться до завтрашней ночи. Я пообещала всё равно ее поддержать и пойти ночью на перекресток. Ей понадобится помощь, по крайней мере я могу покараулить, чтобы припозднившиеся собачники не помешали ей проводить обряд.

Декабрь

1 декабря 1997 года, понедельник

Затея с посвящением в ведьмы полностью провалилась. Полина тоже не выдержала поста. Но, кажется, это ей больше и не надо, потому что Кирилл внезапно позвонил. Она пришла в школу счастливая и окрыленная. Говорит, быть ведьмой можно и без посвящения: она посылала Кириллу горячие мысленные просьбы объявиться, и вот он позвонил. Не сказал, где он и что делает, только успокоил, что с ним в порядке и еще сказал, что с Геной они поссорились и пути их разошлись.

Пришлось немного прикинуться перед Полиной, что я беспокоюсь. На самом деле, особо ничего не чувствую. Те дни, когда он заступился за меня и навалял Хорькову, и когда мы ездили в новосибирский клуб, видятся мне очень далекими и произошедшими будто бы не со мной.

В четверг у меня пересдача по физике и химии. Готовиться бесполезно.

2 декабря 1997 года, вторник

У меня разрывается мозг от всего, что произошло в последние дни!

Самое главное — теперь мы с Ильей созваниваемся каждый день! Всё благодаря Дэнису, дай ему бог здоровья, как говорит бабушка.

Дело в том, что Дэнис очень переживает из-за всех тёрок, которые происходят у нас в театралке. Я, правда, знаю только те, что между нами с Ксюшей, но, может, кто-то еще потихоньку враждует. Может быть, парни завидуют Илье или еще что-то в этом роде, хотя сомневаюсь, выглядят они очень дружными.

Ну так вот, Дэнис жаждет, чтобы мы стали чуть ли ни семьей, лучшими в мире друзьями. Он сказал, мы мало тусуемся за пределами театралки и это надо исправить. Во-первых, он объявил, что в конце декабря у нас будет большой праздник. Но не обычные посиделки, как в школе, когда все приносят печенье, а потом танцуют в темном классе под песню Coco Jumbo, а языческая мистерия в честь дня зимнего солнцестояния — вот как. Это значит, что в самый короткий день года мы отправимся в лес, будем там жечь костер, петь песни и дарить друг другу подарки. Это должно нас сблизить и положительно отразиться на актерской игре и партнерском духе.

Но самое главное, Дэнис затеял новое дикое упражнение: на этот раз он разбил нас на пары и приказал каждый вечер созваниваться и задавать друг другу три вопроса — «Что в твоем дне было самое хорошее?», «Что было самое ужасное?», «За что ты благодарен этому дню?». Он назвал это «полезной рефлексией». Таким образом, мы сможем не только жить осознанно, но и станем друг другу кем-то вроде психотерапевтов, что, опять же, должно сплотить нас.

С моим везением мне должен был попасться странный Федор или Марина-Генерал, и я каждый вечер слушала бы, как она басом рассказывает мне о своих горестях. Или и того хуже — мне могла попасться Ксюша!

Но Дэнис назначил мне в пару Илью. Красивого, умного, доброго Илью, самого лучшего парня на свете! И он будет звонить мне каждый вечер. Или я ему.

Что абсолютно невозможно. Я просто не смогу взять трубку. Божечки, за что?! Почему мне не попался Федя, да пусть бы даже Ксюша, это было бы не так ужасно! Теперь Илья поймет, какая я на самом деле зажатая, неинтересная, нисколечко не крутая!

А он совершенно спокойно подошел ко мне, как ни в чем не бывало предложил обменяться телефонами и созваниваться по вечерам, в 9 часов. Кажется, я умру на месте, как только прозвонит телефон.

Но разве не об этом я мечтаю с сентября? Конечно, об этом. Но я не знаю, как быть. Я могу спокойно чувствовать себя только с парнями, которые мне не очень нравятся, как с Геной, например.

А, да. Про учебу. По русскому и литературе классуха поставила мне четверки за четверть, благодаря проекту, который сделала Марченко. Физик на пересдаче помог решить все задачи и вытянул меня на тройку, а химию я списала у Полины, которая принесла шпоры. Кажется, из школы меня все-таки не выгонят. Не скажу, что очень рада. Мама тоже не впечатлена, ее устроят только пятерки, хотя я бы на ее месте радовалась и такому результату.

3 декабря 1997 года, среда

Весь день ломала голову, как быть с телефоном. У нас допотопный аппарат, с диском и коротким проводом. Ну что мы за отстойная семья! Даже у Ежовых беспроводной телефон, а они, между прочим, кришнаиты. В девять вечера в пятницу мама с отчимом еще вовсю смотрят телек, отрываются на полную катушку после рабочего дня. И тут я буду говорить с парнем, в которого влюблена — отлично просто.

Кое-как удалось перетащить телефон в коридор, дальше провод не тянется. Тоже так себе вариант, но уже лучше. Сейчас полдевятого, я закрыла дверь в зал, где родители смотрят новости, сижу на полу и записываю, о чем буду рассказывать Илье.

На уроках составила список прекрасных вещей, которые могу назвать в разговоре.

Самое хорошее:

Новый альбом Продиджи (потому что это крутая группа, а не потому, что я реально люблю их).Прочитала роман Пелевина (полуправда, ну, или правда процентов на 20% — столько «Чапаева и Пустоты» я смогла осилить, но Пелевин тоже крутой и модный).Успешно закончила первую четверть (про оценки никакой конкретики не скажу, успех — он для всех разный, ведь так?).Продвинулась в самостоятельном изучении английского языка (я и правда почти разобрала тот текст, который мне оставил Гена на прощание, и выучила Don’t Speak).Самое плохое:

Я ненавижу школу, но мне не дают ее бросить мама, классуха и Дэнис.Дэнис считает нас всех плохими актерами.Я боюсь, что тебе будет скучно разговаривать со мной каждый день.Все честные ответы пришлось зачеркнуть. Я прихожу в тихий ужас при мысли, что Илья может узнать обо мне хоть какую-то правду. Он сразу поймет до чего я тупая, заурядная и ненавижу учиться.

Надеюсь, придумаю что-то на ходу.

4 декабря 1997 года, четверг

Даже не знаю, как описать вчерашний разговор. Одно слово — восторг. Он такой внимательный, интересный, остроумный! С ним я даже не чувствую себя такой тупой, как обычно.

Началось с того, что он позвонил первым. Я выждала три звонка, чтобы не палиться (мама уже начала орать из зала «Возьми трубку!»). Когда услышала его голос, внутри у меня все замерло от страха, но Илья начал рассказывать про свой день первым.

Сначала он сказал, что вся эта затея Дэниса кажется странной и смущающей, но на самом деле идея очень крутая и он рад, что будет созваниваться именно со мной (тут я сказала что-то вроде «Муууу-ыы-аа-э», что означало «Я тоже рада»).

Потом он рассказал про самое радостное событие за день — их команда выиграла отборочные соревнования и теперь они едут весной в Москву на юношеский чемпионат России. Оказывается, ему сложно совмещать хоккей и театральную студию, приходится иногда пропускать то одно, то другое. Родители его не в восторге от увлечения театром и не понимают, зачем ему вообще это надо, ведь он делает отличную карьеру в спорте. Но сам Илья всей душой тянется к театру. Он даже признался мне, что театр любит больше, чем спорт! А я-то думала, разногласия с родителями могут быть только у двоечников типа меня.

Самым плохим он назвал… тоже эту победу! Он боится, что даты чемпионата и нашей премьеры на театральном конкурсе совпадут и тут-то ему придется сделать очень тяжелый выбор.

— Ну а насчет того, за что я благодарен этому дню… Даже не знаю, — сказал он и задумался. — Наверное, я каждый день благодарен за то, что все живы и здоровы, родители и бабушки с дедушками, и всё у нас в целом хорошо. А ты? Что у тебя было сегодня замечательного?

И тут мне сорвало крышу. Не знаю, почему. Может, из-за упоминания Москвы сразу вспомнился тот день, когда Илья впервые появился в театралке и рассказал, как оставил возлюбленную в столице.

В голове мелькнула идея — что, если немного набить себе цену? Не у него одного есть личная жизнь.

Вместо того, чтобы действовать по плану, я начала рассказывать про Гену, только отредактированный вариант: мол, самое лучшее в сегодняшнем дне — позвонил парень, с которым мы мутили, но он уехал в Питер и теперь у нас отношения на расстоянии.

Мне показалось, Илья немного смутился! Я попала в яблочко. Нужно продолжать гнуть свою линию: крутая, стильная девчонка с загадочным питерским поклонником.

Ну и дальше как-то само собой придумалось и самое неприятное — разлука с Геной и тоска по нему. Илья выразил свои искренние сожаления и заверил, что понимает, каково мне.

Мы попрощались, договорившись, что завтра созвонимся снова. Не верю, что это теперь на целую неделю. Я буду слушать его прекрасный голос еще шесть вечеров!

5 декабря 1997 года, пятница

Вчера всё воскресенье провела, придумывая, о чем расскажу Илье. В итоге наплела что-то про то, как мы с моей подругой Полиной ходили гулять в парк. Я надеялась, что это натолкнет его на мысль позвать погулять меня, но он только вежливо выслушал и сам рассказал про свою тренировку, про какой-то удачный прием, который он применил на льду. Разговор уже не был таким волшебным, как в первый вечер.

Я должна набраться храбрости и сама позвать его. Что в этом такого? Он обычный парень с планеты Земля, а не божество с Олимпа. Я — уже довольно крутая девчонка, не то, что в начале учебного года. Я наконец-то научилась красиво краситься маминой косметикой и создать какой-никакой стиль из тех шмоток, что у меня есть. Мне уже сто раз сказали, что я красивая! Так почему же мне так трудно пригласить его? Почему я все еще боюсь отказа?

8 декабря 1997 года, понедельник

На этой неделе у нас нет театралки: Дэнис уехал на курсы повышения квалификации педагогов в Красноярск. Это мне сообщила Марина-Генерал, он попросил ее обзвонить всех. Думаю, он выбрал Марину из-за ее грозного голоса, которым она приказала созваниваться каждый день, а потом отчитаться, какими мы стали друзьями.

— Чтоб к его возвращению никто даже в мыслях не смел ни с кем рамсить! — прорычала Марина.

Ну а мне-то что, я и так ни на кого бочку не качу, пусть рычит на Ксюшу.

Как-то выдохлась я придумывать, что бы такое соврать Илье. Ничего в голову не приходит.

9 декабря 1997 года, вторник

Как мы сегодня поговорили! Я так никогда и ни с кем в жизни не говорила.

Я была очень уставшая от напряжения, от того, что не смогла никаких рассказов придумать, а Илья был такой воодушевленный. Рассказал, как он ходил Кемеровский университет, писать пробные экзамены. Вообще-то, после школы он собирается учиться в Новосибирске, но вроде как пробные экзамены можно написать и тут. Так вот он ходил решать математику и там у них разгорелась жаркая дискуссия с преподавателем, на какую-то умную тему. И препод оказался таким заинтересованным, выслушал всех, кто хотел выступить и потом они по очереди брали слово и защищали свою точку зрения.

Мне не удалось запомнить даже тему. Я просто слушала его взволнованный голос и представляла, как могла бы слушать этот рассказ на правах его девушки. Например, сидя в его комнате. Жаль, что я такая тупая и не могу поддержать разговор. Но зато никто лучше меня не смог бы слушать и наслаждаться его голосом!

Потом Илья сказал, что из-за дискуссии никто из них не успел написать экзамен и придется идти туда еще раз. Это он посчитал смешным, хотя и отнес в неудачи дня. Я бы на его месте умерла от ужаса, а он — смеется.

Искренний, воодушевленный рассказ размягчил меня и я неожиданно выложила Илье всю правду про свой день: что в нем не было ничего заслуживающего внимания, ни плохого, ни хорошего. Что в школе все ходят как сонные мухи и только вяло обсуждают новогоднюю вечеринку перед каникулами (она будет как всегда в актовом зале, под надзором физрука и историка). Я продолжаю копить новые долги, но из-за забастовок четверть будет короткая и, кажется, с нас не много спросят.

Илья спросил, из-за чего у меня проблемы с учебой и куда я собираюсь потом поступать и я честно сказала, что вообще не хочу учиться в школе, а хочу пойти в театральное училище, но мама и Дэнис считают, что я не готова.

— Знаешь, я бы на твоем месте тоже не спешил уходить из школы. Не потому, что считаю, будто у тебя ничего не получится. Просто так больше времени на подготовку, увеличиваются шансы на поступление, — сказал он.

Может он и прав. Но я уже не представляю, как въехать во всю эту физику, химию и математику. Они отскакивают от меня как мячики от стены.

— А как твой парень, есть о нем вести? — внезапно спросил Илья. Голос его мне показался напряженным, если я не выдаю желаемое за действительное.

Сказала, с ним всё в порядке, мы созваниваемся каждый день. Но на этот раз мне было как-то неприятно врать. Я запуталась с паутине лжи, которую сплела сама.

10 декабря 1997 года, среда

Я просто с афиге! Так меня не оскорблял даже Хорьков!

Илья уехал на сборы и попросил Федора-Скомороха позвонить мне вместо себя!!! Как ему могло прийти такое в голову только?! Я что, переходящее знамя???

Вечером я ждала его звонка, собиралась сказать, что с парнем своим я порвала, сочинила проникновенную речь — и что же? Беру трубку, а там:

— Эта, привет, Настюх. Федя беспокоит. Тут такое дело, Илюхе отскочить по делам понадобилось, ну а я говорю: «Давай мне свою Настюху. У меня, конечно, еще с Маринкой по вечерам разговорчики, но я и двух девок потяну», гы-гы…

Никогда Илье этого не прощу. Мог бы предупредить. Лучше бы уж мне никто не звонил, чем этот хам.

20 декабря 1997 года, суббота

Сегодня в школе был новогодний вечер. К тому времени, как мы, старшеклассники, пришли в актовый зал, он уже напоминал поле, где в битве сошлись все деды морозы мира, так он был усыпан дождиком, фантиками и обрывками мишуры. Утром и в обед здесь шли праздники для малышни.

Вообще я не хотела идти, но меня уговорила Полина. Мы нарядились у нее в те же шмотки, в которых ездили в Новосибирск, но в коридоре столкнулись с ее папой и он сказал, что скорее убьет нас, чем пустит в таком виде в школу.

— Вы в зеркало себя видели? Выглядите как протигосподи. Куда вы так вырядились? В школу? Да вы туда не дойдете, по дороге кто-нибудь примет за работающих. А ну марш переодеваться! Приду проверю. Настя, мне вот интересно, твоя мама тебя бы отпустила в таком виде в люди? С этой-то все понятно, — и он махнул рукой в сторону зала, где Алла смотрела «Девушку по имени судьба», — но мне вот почему-то кажется, что твоя мама воспитанием занимается.

Я была в шоке от такой грубости! Так неприятно, что помыться захотелось. Как только Полина и Алла живут с таким хамом? Правильно они на него внимание не обращают.

Но все-таки пришлось переодеваться в джинсы и водолазки. Зато мы от души накрасились, так, что обе выглядели лет на 30. В бездонном сундуке, стоящем в коридоре, обнаружились два разноцветных боа и мы решили, что их будет достаточно для новогоднего образа.

Владимир Яковлевич посмотрел на нас и махнул рукой, мол, идите. И еще пробурчал, что чего-то в этой новой жизни не понимает.

Когда мы пришли в школу, старшеклассники из параллели были в сборе. Первая картина, которая бросилась мне в глаза — Хорьков, милующийся с девчонкой из 8 класса. Зачем-то представила себя на ее месте и аж замутило, я повернулась в Полине и показала жестом «два пальца в рот», насколько это мерзко. На мою беду, Хорьков это заметил и что-то сказал своей подружке.

Вдруг восьмиклассница подскочила ко мне и затараторила:

— Чо морду воротишь, коза? Завидно, да? Саша мне всё про тебя рассказал, да-да. И как ты за ним бегала много лет, и как уговаривала. Я всё-ё-ё про тебя знаю. Лучше даже не смотри в его сторону, поняла? Он теперь со мной, я тебе весь хлебальник разобью, будешь лезть к нему!

Мелкая гопница была примерно на голову ниже меня, поэтому говорить это всё ей приходилось, вплотную ко мне приблизившись и высоко задрав подбородок. Мне, к сожалению, удалось рассмотреть ее замаскированные тональником прыщи и неаккуратно накрашенные ресницы, с которых свисала бахрома туши.

Тут Полина втиснулась между нами.

— Ты чо несешь, малолетка? Навешал Хорьков лапши на уши? Давай, иди отсюда со своей лапшой, мальчик твой Насте нахрен не упал, у нее есть парень и уж получше Хорька.

Полина, такая утонченная и поэтичная, могла быть страшной в гневе, когда хотела. Восьмиклассница выплюнула какое-то неразборчивое ругательство и убралась обратно.

— Что это было? Что за бред она несла? Ты бегала за Хорьком?! — изумилась Полина.

— Нет, конечно, шутишь что ли, — только и ответила я. День, когда мы с Хорьковым встретились, определенно был роковым.

Ну а потом всё было как всегда: девчонки танцуют, парни сидят на сдвинутых в кучу стульях, ржут и посматривают на девчонок.

Точнее, так было, пока к девчонкам не присоединилась Полина. Как только она начала эти свои зажигательные извивы, пацаны сразу окружили ее и начали исполнять что-то вроде танца бандерлогов. Лучше бы сидели уже.

Настроение у меня было — мрачняк. После дискотеки все собирались идти к Королеву, в его большую богатую хату, пить пиво. Я решила тоже пойти при условии, что Хорькова там не будет, все равно делать нечего, но для этого нужно было переждать дискотеку, участвовать в которой вообще не хотелось.

Чтобы скоротать время, я попросила у Полины тонкую ароматизированную сигарету (от них меня тошнит меньше, чем от обычных) и пошла на задний двор школы, где обычно курили учителя и старшеклассники. Я предвкушала, как буду курить в вечерних сумерках и смотреть на загорающиеся звезды, одинокая, в дали от обезумевшей толпы, и предаваться грусти из-за предательства Ильи.

Но мой план провалился. Только я запалила сигарету, на крыльцо вышел историк. Вообще-то ему полагалось быть в актовом зале и смотреть, чтобы никто не бухал и не обжимался слишком рьяно.

Я испугалась и хотела уже отшвырнуть бычок, но он сказал:

— Да ладно ты, кури уже.

Пришлось курить, чтобы окончательно не потерять лицо.

Какое-то время мы молчали. Потом Виктор Александрович достал маленькую фляжку и протянул мне:

— Будешь? Коньяк.

Я кое-как скрыла свое удивление и вежливо отказалась. Никогда мне не понять, почему люди пьют этот ужас.

— А я глотну, с твоего позволения.

Не знаю, требовалось ли ему на самом деле мое позволение.

— Значит, ты на сегодняшнюю пьянку не пойдешь? — вдруг спросил он.

— На какую еще… — попыталась сделать вид, что не понимаю.

— У Королева которая намечается. Ты, значит, непьющая.

Я задумалась, кто проболтался, но историк, похоже, умел читать мысли.

— Вы бы еще громче обсуждали свои планы, чтобы завуч тоже услышала. Эх вы, конспирологи.

Потом он помолчал и добавил.

— Жалко мне вас, молодежь.

Я спросила, это еще почему?

— В страшное время живете. Брошенные на произвол судьбы. Родители ваши живут в оцепенении, школа рушится, работать негде. Всем не до вас, будущее ваше туманно. Хорошо, что вы сейчас не понимаете своего положения — молодость, задор, кровь бурлит. А я вот с ужасом смотрю вперед. Нам было легче: всё понятно, всё предопределено. Выбираешь профессию и трудишься в одной борозде до пенсии.

— По-моему, в ваши времена ничего хорошего не было, — осмелилась я противоречить историку. Он очень заинтересовался, с чего я так взяла.

— Да просто жизнь в ваше время была скучная и серая. У всех всё одинаковое, в магазинах очереди, одежды нормальной нет. Машины стремные, отдохнуть можно только или на Черном море, или у себя на огороде. А перед нами все дороги открыты, столько возможностей достичь успеха.

Историк посмотрел на меня очень серьезно, без насмешки, как это делали другие взрослые, если я вдруг бралась рассуждать о жизни.

— Ты так думаешь? Но ведь у вас и больше возможностей достичь самого дна. Что в наше время было сделать довольно трудно: нас поддерживало государство и люди вокруг. Не каждый человек может добиться успеха, стать богатым или знаменитым. У большинства ничего не получится в этой конкурентной гонке. А кого-то новая жизнь просто сломает и выбросит. Или ты думаешь, что сама-то уж точно попадешь в компанию к счастливчикам и поэтому так рассуждаешь?

Конечно, я именно так и думала. Но казалось, нескромно будет сознаться. Да и вообще, какого черта я тут откровенничаю с каким-то историком?

— Так что, мне кажется, раньше было лучше. Без вот этого размаха, когда ты можешь сделать и карьеру олигарха, и карьеру бомжа. Я лично предпочитаю золотую середину. И еще мне нравится чувствовать, что я не дерусь в этом мире за кусок хлеба, а могу жить спокойно, достойно и на равных со всеми.

Тут я все-таки не выдержала.

— Ну уж прямо так достойно и равноправно жилось во времена вашей молодости.

— Да, ты права. Я идеализирую прошлое. Старики часто так делают. И все же… То, что происходит сейчас, это ужасно. Опасности, несправедливость, нищета — мне иногда больно смотреть, в каких условиях начинается ваша жизнь.

Потом он взглянул на меня.

— Как же хорошо, что вы ничего сейчас не понимаете, люди эпохи перемен. Тот редкий случай, когда незнание — это сила.

В его голосе было столько тоски и обреченности, что настроение мое упало окончательно. Я поняла — совершенно не хочу пить пиво у Королева, и ушла домой.

Сижу вот теперь и думаю, что мне делать завтра, на театральном празднике. Мы идем в лес, жечь костер и жарить сосиски. Я все еще очень зла на Илью за то, что он по сути отдал меня этому Федьке! То ли демонстративно его игнорировать, то ли вести себя как ни в чем не бывало.

21 декабря 1997 года, воскресенье

Что я делаю в этой жизни не так? Может быть, я была великим грешником в прошлой? Сажала людей на кол, топила младенцев, вырезала деревни? Не знаю, как еще объяснить такое феерическое невезение.

Началось всё просто замечательно. Мы собрались возле драмтеатра. Все тепло оделись и принесли с собой какую-то еду и термосы с чаем. Только Дэнис пришел в дубленке на распашу, без шапки, зато шея его была замотана несколькими слоями полосатого шарфа. Его светлые волосы покрылись инеем, и без того розовое лицо разрумянилось. За спиной у него болталась гитара и рюкзак, из которого, словно стрелы из колчана, торчали шампуры. Он, как предводитель команчей, повел нас на остановку, где мы погрузились в автобус и долго и весело ехали до конечной в сторону Ботсада.

Было так классно, все шутили и смеялись. Илья тоже пришел и с первой же секунды, как его увидела, я поняла, что никогда в жизни не смогу на него злиться. Он прикалывался с девчонками, играл в догоняшки и ронял их в сугроб. Мне тоже очень хотелось, чтобы он уронил и меня, но я не могла решиться вступить в эту игру и только глупо улыбалась, глядя на хохочущих девок.

Федор и Максим было тоже попробовали поиграть, но на них девчонки фыркали и шипели, и им пришлось угорать друг с другом: они выхватили у Дэниса из рюкзака пару шампуров и фехтовались на них всю дорогу, пока Федор не порвал Максову куртку, да так, что оттуда клоками полез синтепон.

Дэнис держался с достоинством, но в автобусе он расчехлил гитару и звонко спел «Хару Мамбуру», отчего народ разошелся еще сильнее. Даже пара бабусек, которых тоже за каким-то чертом понесло зимой в Ботсад, не осмелились делать нам внушения, такими буйными выглядели мои коллеги по труппе.

Я завидовала раскованности Ксюши и других девчонок, которые так смело нападали на Илью, обхватывая его руки за шею, пикировались с пацанами кто кого переязвит, непринужденно болтали с Дэнисом. Сама я всё больше помалкивала и только наблюдала, как они веселятся. Когда парни развели костер, я вызвалась пожарить сосиски, о чем потом страшно пожалела, потому что постоянно боялась сделать что-то не так, сжечь их или недожарить.

Пока я боролась с сосисками, в голове моей крутились мысли, почему я не могу быть нормальной, такой, как все. Почему не могу обхватить Илью за шею и повалить его в снег? Или хотя бы натянуть Феде шапку до подбородка, как это непринужденно получалось у Марины-Генерала?

Илья, казалось, про меня забыл, и я вдруг со всей ясностью поняла, что если не буду ничего делать, то мне не видать его как своих ушей! И не только его, но и всего остального в жизни: если я буду стоять в сторонке, жарить сосиски, мимо меня пройдут все возможности, которые предлагает жизнь — карьерные, денежные, любовные. Всё самое лучшее достанется смелым девочкам.

Я глубоко вздохнула и заставила себя вспомнить всё, что произошло со мной за последние четыре месяца: я подружилась с самой крутой девочкой в школе, в меня влюбился взрослый крутой парень, ударившийся в бега, я научилась эффектно выглядеть и появляться в компании. Может быть, мне и не нужно быть такой уж простецкой девчонкой, своей в доску? Не нужно натягивать парню шапку на лицо, чтобы обратить на себя внимание?

И я решилась. Решилась подгадать подходящий момент и поговорить с Ильей. Рассказать ему, что рассталась с Геной и спросить, где можно посмотреть его игру. В конце концов, в этом нет ничего сверхестественного. Я видела, как легко флиртуют другие девчонки: не моргнув глазом приглашают погулять, набиваются в гости и назначают свидания. Думаю, у меня тоже все получится.

Начало смеркаться и холодать. У Дэниса замерзла голова и он намотал на нее свой шарф, как тюрбан.

— О, римляне, сограждане, друзья! Меня своим вниманьем удостойте! — он забрался на сугроб и оттуда обратился к нам. — Сегодня самая длинная ночь в году. Дальше мы повернем на день, который будет всё удлиняться и удлиняться. Поздравляю вас с тем, что вы пережили темный час, сделали это вместе, дружно, занимаясь благороднейшим из искусств — театром. Впереди нас ждет весна и нас ждет премьера, на которой вы покажете, на что способны. Я верю в вас и благодарю за то, что доверились мне, доверили большую часть своих маленьких жизней и поделились ею со всей труппой. Безумные шалуны, я пью этот какао за вас!

Он поднял вверх крышку от термоса, лицо его снизу подсвечивалось костром и в своем тюрбане он выглядел очень торжественно, словно древний царь или волхв с картинок про рождение Иисуса, которые я видела в детстве у Свидетелей Иегова, к которым мы ходили пару раз с бабушкой. И никто не засмеялся и не пошутил над столь пламенной речью. Мы чокнулись чаем и какао и поздравили друг друга с новым годом.

Лучшего момента было не дождаться. Я стала искать Илью, чтобы поговорить с ним, но он куда-то пропал. Я видела Федора, Марину, Максима, Свету и Вову, которые в спектакле играли Тита Кузьмича и Фрола Фомича, но Ильи и Ксюши нигде не было.

Ко мне подскочил Федор и предложил выпить чаю на брудершафт. Пришлось отвлечься.

Тут Дэнис объявил, что по традициям дня зимнего солнцестояния мы должны спеть песню, взявшись за руки и поводив вокруг костра хоровод. Оказалось, что единственная подходящая песня, которую более-менее знают все — это «Ой мороз-мороз». Мы стали выстраиваться в хоровод, но в нем явно не хватало людей.

— Илья, Ксюша, вы где, голубки? — гаркнул Дэнис и через мгновение они вынырнули откуда-то из темени.

Сердце мое в ту же секунду ссохлось в изюминку, потому что по лицам парочки было всё понятно: Ксюши глаза сверкали ярче загорающихся на небе звезд, лицо светилось счастьем, а Илья был похож на довольного кота. Они крепко держались за руки и так и встали в хоровод. Больше этим вечером мне не удалось поймать взгляд Ильи или подгадать момент, когда можно было бы поговорить с ним с глазу на глаз. Они с Ксюшей больше не расставались.

Потом мы еще поводили хоровод и спели песню «Мы ждем перемен». Дэнис затеял игры: мы сыграли в «ручеек», «цепи кованные» и «горелки». Наверное, было весело, но я уже ничего не воспринимала. Старалась смеяться и угорать вместе со всеми, чтобы не подать виду, как мне больно. Все мое внимание было сосредоточено на Илье и Ксюше, которые старались не расставаться ни в одной игре, а все силы уходили на то, чтобы это скрыть.

Во тьме мы пошли на последний автобус. Уже почти ни у кого не было задора, только Федор продолжал балагурить из последних сил. Когда мы прощались на Драмтеатре, он спросил, можно ли проводить меня домой, но я сказала, дойду одна. Не было мочи выносить кого-либо рядом.

Какая ж я дура! Зачем выдумала эту историю с Геной, зачем оттолкнула Илью от себя?!

24 декабря 1997 года, среда

Жизнь похожа на новостной выпуск кузбасских новостей: беспросветная, серая, без проблеска надежды на счастье.

Хожу в школу, что-то там записываю. Каким-то невероятным чудом получила четыре по физике.

Краситься и наряжаться перестала. В театралке сказала, что заболела. Дома до обеда читаю мамины детективы про Анастасию Каменскую. Истории про маньяков ложатся бальзамом на душу.

Полина все время меня тормошит и спрашивает, что случилось. Мне так хочется поделиться с ней своей душевной болью! Рассказать, какая я глупая, попросить совета. Но я боюсь ее реакции. Слишком долго скрывала от нее свою влюбленность. К тому же, Полина считает, что у меня что-то есть с Геной.

В субботу у Вички дома будет кришнаитский новый год. Меня всегда зовут на эту сходку, сколько себя помню. Вот и сегодня она напомнила мне и пригласила к двум часам.

Там собираются разные их кришнаитские друзья, полдня готовят вкусности, а потом стелят скатерть прямо на пол, рассаживаются по-турецки, возносят молитвы, едят, поют и играют на музыкальных инструментах. Это всегда ужасно весело. Я даже могу подпевать, выучила все эти их мантры. Кришнаиты — отличные ребята. Они не навязывают свои взгляды, но всегда готовы радушно принять любого в свои ряды, чтобы отлично провести время.

После праздника позову Вичку погулять и расскажу о своих горестях. Может, станет полегче.

25 декабря 1997 года, четверг

Сегодня утром видела Полинину маму в телевизоре! Она теперь ведет прогноз погоды в утренних новостях. Смотрится она просто отпадно, ей очень идет быть ведущей.

Спросила Полину, как Алла туда попала. Оказалось, у ее папы на работе был праздник, а работает он на одной шахте. Там Аллу увидел владелец этой шахты, по совместительству соучредитель местного телеканала, и сразу пригласил ее на пробы в ведущие! Теперь она встает рано утром, едет на студию и возвращается уже почти в ночи.

— Батон рвет и мечет, — сказала Полина про своего папу.

Не представляю, как можно было разозлить этого гневного мужчину еще сильнее и что теперь творится у них дома.

Полина летает как на крыльях — завтра приезжает ее сестра Лариса. Очень хочу ее увидеть, интересно, как выглядит настоящая модель.

27 декабря 1997 года, суббота

Пару часов назад позвонила Полина и буквально потребовала, чтобы я пришла сегодня к ней как можно раньше и осталась на как можно дольше. Аллу пригласили на съемки за город, а Владимир Яковлевич отказался отпускать ее одну, так что они уехали с ночевкой. Полина с сестрой решили воспользоваться этим и устроить вечернику в честь приезда Ларисы. Они пригласили всех ее взрослых друзей, некоторые даже приедут из Новосибирска.

Полина попросила, чтобы я помогла нарядить квартиру и приготовить угощение и, конечно, зовет на саму вечеринку. Мне так хочется пойти! У Ларисы по-любому шикарные интересные друзья. И я могла бы потусоваться с ними, а может быть даже подружиться.

Но есть одна проблема: через три часа мне надо быть у Вички на кришнаитском празднике. Она ждет меня, ведь мы с самого детства празднуем приближение Нового года вместе. Эта туса для меня всегда была даже важнее самого Нового года с моей семьей. И я так хочу выплакаться ей и спросить совета.

Что же мне делать?

КАТАСТРОФА

28 декабря 1997 года, воскресенье

За окном уже тьма, а я только проснулась. Точнее будет сказать — очухалась. Лежу в постели, корябаю эти слова. Возможно зря, лучше бы мне забыть последние сутки навсегда, стереть из памяти. Потому что каждый раз, когда я вспоминаю, что наделала, мне хочется сжаться в эту первобытную точку, из которой потом вывалилась Вселенная, если верить нашему физику. Нет, правда, схлопнуть бы всё обратно — время, пространство, мой позор…

Рядом с кроватью стоит тазик. Всю ночь меня рвало так, что мама уже хотела вызывать скорую. Под утро стало получше. Мама позвонила домой Полине, трубку взял кто-то из парней, которые были в гостях. Она потребовала к телефону родителей, но их всё еще не было дома. Теперь она названивает туда каждый час. Полина и Лариса уже перестали брать трубку или выключили телефон. Мама от ярости ходит по стенам и только и ждет приезда Аллы и Владимира Яковлевича, чтобы помчаться к ним и разнести всё их семейство по кусочкам за то, что они спаивают несовершеннолетних детей.

Мне все еще так плохо физически, ни о чем другом думать не могу. Кажется, хуже мне еще не было и быть не может. Когда я засыпаю, чертов кот Пижон приходит и ложится мне на грудь, чего отродясь не делал, и я мне начинает сниться, что меня душит толстяк с Ларисиной вечеринки.

29 декабря 1997 года, понедельник

Я написала, что хуже быть не может? Ха-ха два раза. Может, и еще как!

Перед тем, как пойти на вечеринку к Полине, я позвонила Вичке, сочинила ложь про то, что разболелась и поэтому не смогу быть у нее. Врать всё это мне пришлось ее маме, потому что Вичка была в магазине. Тамара Георгиевна заметно расстроилась и спросила, что со мной такое. Пришлось на ходу сочинять про больной живот, тошноту и головную боль (всё это настигло меня очень скоро по причине алкогольного отравления, так что, получается, карма существует).

Наплела я всю эту чушь и отправилась к Полине, совершенно не подумав, что Вика может перезвонить. Конечно же, она так и сделала, ведь она хороший друг и волнуется за меня. И к тому же за 6 лет я ни разу не пропускала их предновогодний праздник. Трубку взяла моя мама и доложила, что я ушла на вечеринку к Полине.

Теперь меня давят не только остатки похмелья, но и кое-что похуже: чувство вины, страх, что Вичка больше никогда не захочет со мной дружить, стыд перед Тамарой Георгиевной и всей семьей Ежовых.

Ну и вишенка: сегодня в обед родители Полины наконец-то вернулись и мама тут же понеслась к ним. Еще пока точно не знаю, что она там устроила, но могу представить. Вернулась она с каменным решительным лицом — любой в нашей семье знает, это плохой знак. Она распахнула дверь в мою комнату, где я лежала, скрюченная и зеленая, и отчеканила:

— С этого дня я запрещаю тебе дружить с Полиной. Ты больше не будешь гулять с ней, ходить в гости и созваниваться. Если узнаю, что ты с ней встречаешься вне школы, отправлю тебя к отцу и пусть дальше он разбирается, что с тобой делать.

Ну вот эта угроза, конечно, смешная. Во-первых, никто не знает, где сейчас носит моего отца, он постоянно переезжает и вечно от кого-то скрывается. Во-вторых, он меня просто не заберет, я ему не нужна, как не нужен никто в этой жизни.

30 декабря 1997 года, вторник

Сегодня первый день, когда меня не тошнит и я даже могу есть.

Атмосфера дома — как будто кто-то умер. Мама со мной не разговаривает, с утра до вечера варит овощи и холодец, бегает в магазин и только иногда созванивается с бабушкой. Та, видимо, звонит поинтересоваться, как дела с моим здоровьем, мама отвечает отрывисто, бросает трубку и снова куда-то бежит — на кухню или в продуктовый.

Отчим тоже молчалив, но это обычное дело. Принес крошечную пихту, поставил в зале. Ко мне в комнату никто не заходит, я вижу все эти новогодние приготовления только, когда иду в туалет. Пару раз, пока мамы не было, я таскала из кухни вареные овощи и говяжий язык.

Наверное, пора записать всё, что случилось на вечеринке у Полины. Я решила быть безжалостной к себе и загадала: если не позволю себе в эти дни никакой радости, а буду только порицать и наказывать себя, Вичка простит меня и мы будем дружить всю жизнь до старости, пока смерть не разлучит нас. У меня текут слезы каждый раз, когда я думаю, что она не простит. Вспоминаю, как мы вместе ходили в детский сад, смотрю на нашу фотку с 1 сентября первого класса, где мы обе в огромных пышных белых бантах с портфелями стоим рядышком и на лицах у нас написана обреченность. И плачу.

Так вот, суббота. Наврав с три короба Тамаре Георгиевне, я сразу побежала к Полине. Дверь мне открыла Полинина сестра Лариса и я кое-как подобрала челюсть с порога, потому что эта девушка оказалась примерно в триллион раз красивей, чем на фото. Если честно, я не думала, что бывают девушки красивей Полины, но оказалось, это возможно.

Лариса высокая, выше меня. Но бОльшую часть ее роста составляют ноги, которые начинаются почти сразу под грудью. Одета она была в леггинсы и короткий топик и я смогла оценить — они бесконечные! При этом стройные, как у статуэтки. Плечи у нее узкие, очень женственные, тонкая талия и самое красивое лицо в мире: кожа у нее гораздо светлее, чем у Полины, глаза дымчато-серые, небольшие, но очень выразительные. Волосы длинные, ниже лопаток, абсолютно прямые, светло-русые. Но самое красивое в ее лице — губы. Нижняя пухлее верхней, но зато верхняя словно нарисована тушью — в два лукавых штриха.

— Ты, наверное, сестренкина подруга, — сказала она неожиданно низким приятным голосом. — Проходи, мы тебя ждем.

Я чуть не умерла от счастья почему-то, хотя она не сказала ничего особенного. Почему красивые люди так действуют на других?!

Квартира оказалась просто завалена вещами. Повсюду на всех поверхностях лежали груды одежды — шелковые платья, капроновые колготки, бесчисленные джинсы, шляпы и даже нижнее белье невероятной красоты. В комнату Полины было вообще невозможно зайти, весь пол там оказался заставлен обувью, босоножками, туфлями и сапогами, причем не для всех наблюдались пары.

Лариса походкой сытой пантеры проследовала в зал, забралась на диван, изящно переплела ноги, взяла с журнального столика дымящуюся сигарету и раскрыла журнал, но смотрела при этом в телевизор, где показывали какой-то незнакомый мне сериал.

— «Друзья», — кивнула Лариса на телек. — Не смотрела такой?

Я отрицательно покачала головой.

— Так забавно смотреть в русском переводе. В Барселоне я смотрела на испанском, совсем другая озвучка, — пробормотала она то ли мне, то ли просто мысли вслух.

Сериал оказался очень смешным и я засмотрелась, так и застыв в дверном проеме, облокотившись о косяк.

Вдруг за спиной раздался крик Полины:

— Ну девочки-и-и!!! Почему я одна тут пластаюсь?! Хватит зырить телек, помогите лучше!

Такой я ее еще не видела: волосы растрепанные, лицо раскраснелось, в руках тряпка, а следом стелется шлейф хлорки. Видимо, она только что убиралась в ванной. Никогда бы не подумала, что Полина может убираться.

Лариса взглянула на нее мельком и пробормотала что-то вроде «сейчас», но даже не попыталась встать с дивана.

Я пошла за Полиной в ванную и спросила, как помочь. Она довольно раздраженно и даже как-то визгливо сказала помыть посуду и прибраться на кухне. Тогда я поинтересовалась, чего она так нервничает. Оказалось, сегодня придут не только друзья Ларисы, но Кирилл. Вот сюрприз так сюрприз.

— А Гена? — осторожно спросила я.

— А он где-то потерялся, — бросила Полина пренебрежительно.

Ничего себе — где-то потерялся. Человек, может быть, в беде или вообще убит, а его друзей это не интересует. Я помнила, что они с Кириллом разругались, но все равно, нельзя же так совсем…

Пока мыла посуду, в зале произошел натуральный скандал. Лариса так и не удосужилась встать с дивана, и в какой-то момент Полина взорвалась. Я услышала, как она кричит:

— Это твои гости, а убираться должна я?!

Лариса отвечала что-то спокойным тихим голосом. Этот разговор мне напомнил стычки между их родителями: Полина кипятилась совсем как их отец, а Лариса была невозмутима, как Алла.

Всё это ужасно удивительно, ведь Полина так ждала сестру, так гордилась ей. Я думала, у них идеальные любящие отношения. Я знаю об отношениях между сестрами только со стороны. У моих двоюродных сестер это вечное соперничество и даже драки, у Ежовых довольно дружно, но тоже не обходится без стычек. Но тут как будто что-то другое: Полина была на грани истерики, почти плакала, тогда как Лариса была дружелюбна, но непреклонна в своем нежелании убираться.

Ничего на добившись, Полина вихрем полетела по квартире, собирая разбросанную одежду и запихивая ее комком в сундук.

Я уже прибрала в кухню, когда она влетела и начала метать продукты из холодильника. Нам предстояло нарезать бутербродов на двенадцать человек, сделать оливье и запечь рыбу. Мне раньше не приходилось так много готовить. Максимум, к чему меня допускала мама, это нарезка вареных овощей для салата, но обычно осмотрев мою работу, она вздыхала и принималась каждый нарезанный мною кусочек разрезать еще на две части.

Полина двигалась уверенно, как будто ей уже приходилось готовить стол на такую толпу. Тут на кухне появилась Лариса. Она оглядела набор продуктов и изрекла томным ленивым голосом:

— Вы, наверное, с ума сошли? Здесь миллиард калорий. Нам потом придется до следующего года не есть, чтобы избавиться от жира на заднице.

Полина резко вскинулась и посмотрела на сестру взором, в котором полыхали языки пламени. Я внутренне сжалась, предчувствуя бурю. Но она только спросила нарочито спокойным голосом.

— Ладно, давай твои предложения. Что будем готовить?

— Конечно же ничего. Если ты, дорогая моя, хочешь летом поехать в Барселону на просмотр, забудь про бутерброды. А это что? Картошка? Картошку забудь вообще навсегда. Нет такого предмета больше в твоей жизни. Нам надо убирать эти сочные бочка, а не наращивать их дальше, — Лариса указала на бедра Полины, которые всегда казались мне идеалом красоты. Надо признать, что по сравнению с бедрами сестры, они были довольно круглыми.

Полина сразу как будто сдулась, руки, в которых она держала нож, опустились.

— И что же мы будем есть? — спросила она удрученным голосом.

Лариса открыла холодильник и достала оттуда бутылку шампанского.

— Это. Здесь достаточно калорий, самая подходящая еда для модели.

Мы недоверчиво смотрели на нее.

— Что уставились? Этим мы и питаемся в Барселоне. Ну, можно еще тарталетку с креветкой, но потом придется отработать в спортзале часа два.

Хлопнула пробка, Лариса потребовала бокалы. Полина достала хрусталь из посудного шкафа.

Шампанское на Новый год мне начали наливать лет в 14. Я никогда его не любила, потому что оно пахнет дрожжами, и пила пару глотков просто из-за традиции. Но когда я попробовала шампанское Ларисы, это оказался совсем другой напиток, очень вкусный, как газировка, и я не заметила, как опрокинула бокал. Потом мы допили бутылку и все разногласия между Полиной и Ларисой улетучились между собой. Настроение было отличным, Лариса рассказывала разные смешные истории про показы, в которых она участвовала, например, как однажды одна модель из Африки на показе, где был очень узкий подиум, оступилась и упала прямо на первый ряд, где сидели всякие знаменитости, включая Джулию Робертс. (Это поразительно! Я знаю человека, который знает человека, падавшего на Джулию Робертс!)

Потом мы перебрались в комнату Ларисы и смотрели фотки из разных европейских городов. На всех она была с очень худыми и очень высокими девушками.

Как-то незаметно мы выпили вторую бутылку шампанского и Полина словно забыла про уборку и еду. Всё, что мы успели сделать к приходу первого гостя, это натянуть в зале бумажную гирлянду, врубить сборник русских хитов (помню играли «Ветер с моря дул», «Он уехал в ночь на ночной электричке» и «Отшумели летние дожди»), накраситься и переодеться.

Лариса щедро поделилась с нами дорогой косметикой (ее тушь реально удлиняла ресницы, причем они не выглядели как лапки паука-птицееда!) и одеждой. Мне досталось шикарное платье из кремового атласа, на бретельках. Обычно я такое стесняюсь носить, потому что у меня широкие плечи, но девчонки настояли. Потом Лариса мастерски начесала мне волосы спереди, накрутила концы и получилось какое-то подобие прически Синди Кроуфорд.

Себя она тоже не забыла, нарядившись в умопомрачительное замшевое мини и пышную белую блузку с рукавами-буф. Полина же надела платье как у диснеевской принцессы, голубое, в воланах, с открытыми плечами.

К тому времени, как раздался первый звонок в дверь, мы открыли третью бутылку. Мы хохотали без остановки, оступались на своих высоких каблуках, постоянно рискуя вывихнуть лодыжку. Этот момент вечера уже расплывается в моей памяти акварельным пятном, а дальше только хуже.

Помню, как открыла дверь и впустила Кирилла, который как всегда не поздоровался, зато уставился на Ларису с открытым ртом.

Почти следом пришел веселый парень в кожанке, в каждой руке у него было по бутылке коньяку. Он осмотрел меня и присвистнул:

— Это Лариска с собой своих моделей что ли привезла?

За спиной нарисовалась сама Лариса:

— Не приставай к ребенку, это Полькина одноклассница.

— А чего она такая бухая? — заржал парень.

Мне он показался дико остроумным и я захохотала так, что мне дали попить воды.

Дальше помню вспышками.

Вспышка раз — в квартиру вваливается две пары девиц-близняшек (потом оказалось, это были две девушки, которые раздвоились у меня в глазах) с двухлитровыми бутылками «колокольчика» и гигантской бутылкой водки.

Вспышка два — кто-то мешает коктейли и я их пью.

Вспышка три — я танцую на журнальном столике под Modern Talking, а какой-то лысый толстяк пытается целовать мне ноги.

Вспышка четыре — я сижу на диване, зажатая между немолодой женщиной, похожей на Анну Ахматову, и Кириллом, реву в три ручья и жалуюсь этой женщине на свою безответную любовь к Илье. Кажется, потом она гадала мне по руке и сказала, что свою истинную любовь я встречу только после 30 лет и только при условии, что уеду из родного города.

Помню, что в квартире было очень накурено и очень людно, невероятное количество разнообразной выпивки и совсем никакой еды. Кто-то из мужчин в итоге пожелал закуски и на журнальном столике появились запчасти оливье — нарезанная докторская, горошек, пересыпанный в вазочку, соленые огурцы и майонез. К тому времени я была на грани потери сознания.

Последняя вспышка сознания случилась, когда Полина вдруг выдернула меня из компании и потащила вон из квартиры. Мы поднялись на последний этаж, а дальше по лестнице на чердак, который оказался открыт. Там пахло деревом, пылью и снегом. Полина открыла маленькое окошко и мы закурили.

— Я никогда не дружила с девочками, ты моя первая подруга, ты лучше всех на свете, — сказала она заплетающимся языком, а я снова зарыдала, но на этот раз от счастья. Мы обнялись, роняя пепел на наши прекрасные вечерние платья, потом закружились и упали прямо в пыль.

— Тебе тоже надо стать моделью, — сказала Полина, сидя на балке и прикуривая новую сигарету. — Лариска нам поможет. Уедем в Европу, будем путешествовать вместе. Школу эту к черту пошлем, пустая трата времени.

— А как же Кирилл? — неожиданно спросила я.

Полина нахмурилась.

— Точно, Кирилл… Посмотрим. Может быть, приедет ко мне в Барселону.

Я представила этого мальчика, который и говорит-то с трудом, путешествующим по миру.

Чердачная прохлада немного протрезвила меня. Но когда мы вернулись в квартиру, там играли в лимбо: девчонки-неблизняшки держали швабру почти у самого пола, а толстяк, проявляя чудеса гибкости, под песню I’m the Scatman проходил под ней, даже не задев своим пузом. За эту победу полагалось пить всем, кто в комнате. В случае же, если игрок задевал швабру, выпивал он.

Народ с удовольствием поднял бокалы за гибкого толстяка, а тот, хоть и выиграл, тоже налил себе стопку коньяку и опрокинул ее одним махом. Потом он заметил нас с Полиной и заорал:

— Теперь пусть школьницы играют!

Кто-то поменял в магнитофоне кассету и зазвучала песня «Сказочная страна» Наташи Королевой. Швабру нам сразу опустили как-то очень низко. Даже после проветривания на чердаке, голова у меня шла кругом, а ноги еле держали. Плюс, я никогда не могла похвастаться гибкостью. В общем, мне пришлось выпить три бокала шампанского один за другим, потому что в лимбо я оказалась очень плоха.

Очнулась я в комнате Аллы и Владимира Яковлевича, глубокой ночью. По обеим сторонам от меня спали какие-то люди. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядела тех самых девчонок, которых приняла за близняшек.

Кое-как сползла с постели. Меня страшно мутило, ноги не держали. В зале еще было полно народу. Лариса красиво изгибалась возле окна, толстяк фотографировал ее «полароидом». Полина спала на коленях у Кирилла, который так и продолжал пялиться на Ларису со слабоумным видом. «Анна Ахматова» самозабвенно танцевала в полном одиночестве под песню «Прощай цыганка Сэра».

Держась за стены, я доползла до коридора и заглянула в кухню. Там тоже праздник шел во всю, народ продолжал выпивать и поедать продукты из холодильника. Кто-то жарил на сковородке рыбу, которую Полина планировала запечь до того, как мы начали пить шампанское. По столу были разбросаны фотографии Ларисы, где она рекламировала разную одежду. Меня заметил тот самый первый гость, парень в кожанке, и вышел в коридор.

— О, малолетняя пьяница явилась. Что, плохо тебе, чумазик?

— Сколько время? — пробулькала я.

— Да уж четвертый час ночи. Родители поди потеряли? — усмехнулся он.

Мне стало еще хуже. Маме я обещала вернуться не позже одиннадцати.

— Где моя одежда? — заметалась я и чуть не упала от тошноты.

— Да погоди ты, не суетись. Найдем твою одежду. Давай я тебя провожу.

Ему пришлось не только провожать меня, но и почти тащить на себе, потому что сама я идти не могла. По дороге меня страшно мутило и несколько раз рвало.

Когда мы дошли до моего подъезда, я посмотрела наверх, на наши окна и с тоской увидела в них свет, во всех комнатах.

Парень (имени я его так и не спросила, как и он моего) заметил это и сказал:

— Ну все, тут я откланиваюсь. С родителями своими сама разбирайся. Удачи тебе, чумазик.

Тут я наконец осмотрела себя. Свою одежду я не нашла, куртку мне пришлось надеть прямо поверх белого атласного платья, напрочь испорченного, прожженного сигаретами и искрами бенгальских огней, залитого коньяком, испачканного чердачной пылью. Но делать было нечего, пришлось подниматься домой как есть.

В подъезде меня еще раз вырвало. Мама услышала и открыла дверь. Она молча смотрела на меня и коридорная люстра подсвечивала сзади ее силуэт, делая похожей на ангела мести.

Она втащила меня в квартиру, рывком засунула в ванную и принялась поливать из душа прямо в некогда белом платье. Всё это время она зловеще молчала.

В ванную заглянули отчим и бабушка.

— Ой, Настён, что же ты… — сказала тихо бабушка.

А я заплакала.

После этого меня уложили в постель и поставили рядом тазик, в который меня рвало почти два дня.

Господи, сделай так, чтобы Вичка меня простила! Я клянусь Тебе больше никогда-никогда не пить алкоголь, если Ты поможешь мне.

31 декабря 1997 года, среда

Худший Новый год в моей жизни. С самого утра дома не замолкает телефон. Звонят мамины братья, их жены, разные тетушки и дядюшки, друзья семьи и коллеги, и всем мама рассказывает, как я нажралась в субботу у одноклассницы, поносит последними словами семью Трейзе:

— Ага, представляешь?! Ну я конечно сразу к ним понеслась. На вид вроде приличные, не маргиналы. Да ты видела эту Трейзе, она утром прогноз погоды читает после новостей (пауза). Ага, ага. И муж такой солидный, видно, что сам расстроен. А она — «Ну подумаешь девочки немножко пошалили» (это она говорит нарочито писклявым голоском, изображает Аллу). Ничего себе — пошалили! Я ей сразу сказала: еще раз подобное повторится — я в милицию обращусь!

Каждое ее слово отдается во мне болью и я трясу головой от стыда и повторяю про себя: пусть мне будет больно. Если мне будет больно, Вичка простит меня.

На самом деле, я прислушиваюсь к телефонным звонкам еще и потому, что жду звонка от Вички. Может, она поймет меня, пожалеет и позвонит поздравить с Новым годом. Сама я ей набрать не могу, мне слишком стыдно.

В обед позвонил папа. Ему мама тоже все рассказала, но уже не так цветисто, куда более сжато и сухо. С тех пор, как он ушел, он с ним только так и общается — строго по делу и только насчет меня. Он позвал меня к телефону, я взяла трубку и услышала его смех:

— Ну ты даешь, дурилка картоновая! Не закусывали поди?

— Угу, — отвечаю я.

— Насть, ну ёлки-палки. Летом приеду, буду учить тебя закусывать, лады?

— Угу.

— Ладно, не расстраивайся, котяра. Все через это проходят. Ты хорошая девочка, с тобой всё всегда будет в порядке. С Новым годом, моя родная.

На глаза у меня навернулись слезы. Никто не должен меня жалеть, иначе Вичка не простит. Я была не в силах ничего ответить папе, повторила свое «угу» и положила трубку.

Январь

3 января 1998 года, суббота

Я попала в дыру времени, провалилась куда-то, где меня никто не видит и все забыли.

И рада этому, и нет.

Мама меня, благо, не трогает и вроде даже перестала позорить перед родней и знакомыми (видимо, просто уже всем, кому можно было, рассказала). Она даже пустила ко мне Ленку! Вообще мама ненавидит, когда к нам приходят гости, а особенно мои подруги. Ей непременно нужно вымыть всю квартиру, включая потолки и косяки, перед приходом гостей, приготовить обед минимум из пяти блюд, сделать прическу и полный макияж. Поэтому гости у нас бывают примерно раз в год или реже. Когда я была маленькой, подруги в нашем доме были под строжайшим запретом, потому что маме нужно было много убираться не только перед их приходом, но и после. Со временем мы позврослели, перестали разбрасывать игрушки, и они разрешила иногда приглашать Вичку или Ленку — но не двоих сразу.

Ленка принесла подарки и конфеты, поздравила маму с Новым годом, зашла ко мне и закрыла дверь.

— Ну, что случилось?

— С чего ты взяла, что что-то случилось?

— Ты отказываешься гулять, лежишь тут в каникулы и никуда не выходишь.

— Холодно на улице.

— Давай не ври. Рассказывай.

Пришлось в общих чертах рассказать. Ленка сделала большие глаза и сказала «Во ты даешь!».

— Ты с Вичкой разговаривала? — спросила я.

— 31го звонила ей. Ну, она вроде была обычная, ничего не сказала про тебя. Да ты не парься, она тебя простит. Ничего такого не случилось, подумаешь, сходила на другую вечеринку.

— Но я соврала ей. Вот я дура! Почему не могла так и сказать прямо — хочу в этот раз у Полины потусить?

— Да, это ты зря. И всё равно — не парься. Хочешь, я с ней поговорю?

— Ой, а ты можешь? Мне самой так стыдно. Я прям не знаю, как после каникул в глаза ей смотреть в школе буду.

Потом мы еще обсудили Ленкиного воображаемого друга Валеру. Я старалась делать вид, будто правда верю в него, не хотелось ее обижать. Еще она мне показывала как здорово похудела: задирала свитер и демонстрировала бока, которые, на мой взгляд, были точно такие же, как всегда, но она утверждала, что скинула три килограмма. Потом я переписала ей кассету группы «Восток» и она ушла домой, пообещав вечером позвонить Вичке.

Мама в этот раз как-то прохладно предложила Ленке чай, даже не попытавшись накрыть на стол. Видимо, это часть моего наказания — презрение и к моим друзьям тоже.

11 января 1998 года, воскресенье

Две недели я провела как преступница или как прокаженная. Никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой и ненужной. Все время сидела в своей комнате, иногда украдкой, по стеночке, выбиралась стащить чего-нибудь из кухни. Когда мама с отчимом уходили из дома, смотрела телевизор, в постоянном страхе, что они неожиданно вернутся и застанут меня на своем диване. Однажды я засмотрелась сериал «Друзья» и очнулась, когда мама открывала дверь. Они с отчимом сделали вид, будто не замечают, как я выхожу из зала. Ужасное чувство, как будто я живу у чужих людей. Жалеет меня только бабушка. Она пару раз приходила, привозила блинов и пирожков. Заходила посидеть у меня.

— Ну что ты тут, козочка моя? Хандришь? Ты на мать не обижайся, она тебе только добра желает.

— Так почему она уже две недели со мной не разговаривает? Сколько можно меня наказывать?

— А как ты хотела? Мать есть мать. Если она не будет наказывать, жизнь накажет.

— Лучше б она меня ударила и дело с концом, чем вот так, как на пустое место смотреть. Знаешь, баб, как это больно и обидно?

— Ничего, ничего, всё тебе на пользу пойдет.

Вот как с этими людьми жить?

Набрала Ленке, та сказала, Вичка уехала на большой съезд кришнаитов куда-то в Томскую область. Вернется только на второй учебной неделе, типа мама ее отпросила из школы.

Несколько раз пыталась дозвониться до Полины (тоже пока не было родителей). Но там никто не брал трубку.

Неожиданно позвонил Федор из театралки. Долго что-то плел про свои новогодние приключения, потом позвал погулять. Я отказалась. Нет настроения никуда идти, особенно с Федором.

Прочитала три книжки — «Королек птичка певчая», «Педагогическую поэму» Макаренко и «Всадника без головы».

Пыталась погадать в ночь перед Рождеством: лила парафин со свечки в воду, спрашивала, что меня ждет в этом году. Получилось что-то похожее скрюченную руку, которая тянется, чтобы задушить. Эта картинка, скорее, про мое настоящее.

Есть только одно хорошее во всём этом — в тяжелые времена так легко пишутся стихи. Строчки сами возникли в голове в четыре часа утра, когда я сидела на подоконнике и смотрела на наш темный, занесенный снегом двор, торчащие из сугробов столбы, на которых летом сушат белье, на единственное горящее окно в доме напротив. Мне осталось только записать.

В бутылочном горлышке плавится желтая свечка.

Я ночью стелю по листу завитки вдохновенья.

Рассвет через тысячу лет, через вечность,

За окнами мох темноты окутал деревья.

Расставлю солдатиков ночи против рассвета,

Чья армия выйдет с победой, не важно. Ты знаешь,

Мы будем сражаться, пока ты читаешь историю эту,

И канем в рассвет, когда дочитаешь.

*желтый грязный листок, вырванный из ежедневника за 1989 год, 21 июля, пятница. Наверху страницы колонтитул «Кемеровский механический завод»

От Федора Груздева

Для Анастасии Пономаревой

Дорогая Настя!

Пишет тебе Федя Груздев, твой соратник по театральной труппе «Безумные шалуны». Наш наставник Дэнис попросил написать тебе письмо или описать, как мы тебя видим и какой знаем, чтобы поддержать в трудный час. Я плохо умею выражать свои мысли, поэтому сразу прошу простить, если что не так напишу.

Когда я тебя впервые увидел, мне стало так грустно, я даже плакал, думая о тебе. Может показаться, что это от моей глупости, и я всё долго не мог понять, чего я так раскисаю, когда вижу тебя. Но потом понял: во-первых, я сразу в тебя влюбился. А во-вторых, как влюбился, так ты стала мне самым дорогим человеком и я жалел тебя, потому что мне было больно видеть, какая ты неприкаянная.

У нас в труппе есть разные люди, каждый со своими проблемами. Вот взять Илюху Семеновича (ничего, что я про него упоминаю?): кажется — счастливчик, красавчик и вообще звезда. Но иногда видно, как ему тяжко этот имидж держать на уровне. Бывает, он такой усталый, а все ждут от него этих роскошных шуток, и комплиментов, и джентельменства. Он бы, может, иной раз тихонько в уголке посидел, но нет, на него все софиты, нужно соответствовать. Я прекрасно понимаю, почему вы, девчонки, на него так западаете. И его мне тоже жалко бывает, ведь я-то вижу, что он не настолько крутой, как вам кажется. Не вывозит он.

Или даже наш Диня (ну так мы Дэниса между собой зовем). Тоже еще тот иллюзионист. Прирожденный лидер и утонченный эстет. Помнишь, как мы узнали, кто он на самом деле, когда искали его в мае по всему городу? Ну вот я так и знал, что непростой он чувак, чувствуется на нем какое-то бремя.

Или Ксюша с ее комплексами, или Марина с ее дуболомством. Или даже я — с моей глупостью, с моей неказистой рожей! У всех свои приколы и свои тараканы.

Но только у остальных они безобидные, а от твоих меня окутывает тоской. Знаешь, так передергивает, будто кто-то прошел по моей будущей могиле.

Это потому, что ты будто поражена одиночеством. Как будто заколдована, обречена вечно скитаться на сумрачной стороне. Не знаю уж, родилась ты такая или жизнь у тебя тяжелая. Печальная ты и одинокая. Даже, когда выглядишь шикарно.

И так мне тебя из-за этого жалко, что иногда кажется, я бы жизнь отдал, только бы снять с тебя заклятье.

Пожалуйста, позвони мне в любое время, и я помогу тебе чем могу.

14 января 1998 года, среда

Тело мое ходит в школу, третий день. Но не ум и не душа. Они как будто впали в кому. Вижу все как будто сквозь сон. Мне так безразлично все окружающее, что я сплю до обеда, не крашусь, а потом беру со стула вчерашнюю смятую одежду и так иду.

Ни Вички, ни Полины в школе нет и ни до кого не дозвонишься. Вчера ходила в театралку, наблюдала расцвет любви двух юных сердец — Ильи и Ксюши. Как хорошо, что внутри я омертвела, иначе пережить это не смогла бы и скорее бросила бы театралку. Но я будто под анестезией, наблюдаю, как эти двое садятся рядом, используют каждый предлог, чтобы прикоснуться друг к другу, смотрят с большим значением и явно общаются на телепатическом уровне.

Дэнис, естественно, не в восторге. Ксюша и раньше не блистала талантом, а сейчас она еще и перестала стараться: только и делает, что без конца строит Илье глазки, забывает слова и играет что попало.

После репетиции Дэнис сказал:

— Я прекрасно понимаю, в сплоченном коллективе между людьми возникает симпатия. Но вы не люди. Вы — актеры. А это значит, работа превыше всего. До премьеры у нас всего четыре месяца. Еще не поздно выйти из пьесы, если не можете взять себя в руки.

Тут он выразительно посмотрел на Илью и Ксюшу. Те промолчали.

— Следующее занятие без репетиции. Будут только упражнения. И еще: сегодня даю домашнее задание. Каждый сегодня вечером встает перед зеркалом, представляет, что отражение — это отдельный от вас человек, ваш друг, и исповедуется этому другу, как на духу. Смысл в том, чтобы быть очень честными, дети. Не пытайтесь мухлевать: если вы решите не делать упражнение, или будете неискренни со своим отражением, обманутым в конечном счете окажется только один человек — вы сами.

На этой пафосной ноте (впрочем, мы так привыкли к Дэнисову пафосу, что воспринимаем его как норму) мы, слегка подавленные, разошлись по домам.

Дома мне не хотелось ничего, ни учить уроки, ни выполнять дурацкое упражнение. Но все же я решила сделать хотя бы что-то одно и выбрала задание Дэниса.

Поставила на письменный стол маленькое зеркальце и всмотрелась в свое бледное, сероватое тусклое лицо, которое заполнило весь крошечный кружок. Без туши мои глаза выглядели как две нарисованные точки. Я долго думала, что сказать этому некрасивому другу из зеркала. И вдруг заплакала.

— Мне больно, больно, больно! — вот всё, что я могла ему поведать. — Мне больно и тошно. Хочу, чтобы всё закончилось! Хочу никогда не существовать! Меня никто не любит, я никому не нужна, зачем я здесь?

Я горько разрыдалась, не сдерживаясь.

Тут дверь в комнату открылась, на пороге стояла мама. Я повернула к ней заплаканное лицо, размазывая слезы, всхлипывая, потому что скрываться не было ни сил, ни желания. Подумала: пусть видит! Это она довела меня до ручки. Может, хоть что-то в ней дрогнет, она раскается и пожалеет меня, может, даже попросит прощения за свою жестокость.

Но она только сказала:

— Иди ужинать.

И ушла в зал.

Ужинать я не стала.

15 января 1998 года, четверг

Сегодня после уроков ко мне неожиданно подошла Марченко. За те месяцы, что она с нами учится, я не видела, чтобы она с кем-то разговаривала и уж тем более дружила. Остальные тоже не особо тянутся к ней. Может, дело в ее внешнем виде (лохматая стрижка, закрывающая глаза, тяжелая цепь на поясе, черная футболка, джинсы-трубы — девочки в нашей школе обычно так не одевались). А может в ее ауре. Она странная. Но при этом никто, даже дебил-Хорьков, не осмеливается ей что-то обидное сказать. Есть ощущение, что ответ будет очень неприятным.

Так вот, она вдруг подошла ко мне и предложила после школы пойти к ней домой, послушать музыку. Не знаю, может на меня так подействовало одиночество последних недель, но я вдруг согласилась. До театралки оставалось три часа, почему бы и не тусануть, подумала я.

Мы оделись в гардеробе и я с удивлением заметила, что Таня носит кожаную куртку в январе, в минус 17. И ходит без шапки. Нет, я, конечно, ее прекрасно понимаю: сама ненавижу свою уродскую мутоновую шубу и страшную песцовую шапку. Но уши дороже.

Мы быстро добежали до Таниного дома. У нее никого не было. Она сразу прошла на кухню, там на печке стояли разные кастрюли и сковородки. Мы очень вкусно пообедали щами и пюрешкой с гуляшом. Потом Таня взяла сигареты с подоконника, вытащила одну и встряхнула пачку, чтобы была не так заметна пропажа. Мы выкурили ее на двоих, в форточку. Все это время мы не особо разговаривали, Таня вообще очень молчаливая, ну и я не знала, что тут сказать. Да как-то и не хотелось, и так было хорошо.

Мы перешли в Танину комнату. Разрисованные мультяшки на обоях в этот раз не казались мне такими отталкивающими. Таня поставила кассету и включила магнитофон. Заорал какой-то рок. Два мужских голоса частично речитативом, частично пением рассказывали страшные сказки про отрезанные головы и оживших мертвецов. Абсолютно не в моем вкусе, но в тот момент мне неожиданно понравилось!

Музон был такой зажигательный, настроение у меня поднялось впервые за последние недели, и мы пустились в пляс. Просто бесновались, как будто нам по семь лет, прыгали по дивану, трясли волосами и подпевали. Слова песен прилипали очень быстро. Так мы прокрутили альбом на два раза. Я была в восторге!

Таня сказала, это группа «Король и шут» и пообещала к завтрашнему дню переписать мне альбом.

Потом с работы вернулась Танина мама, а я засобиралась на репетицию.

Удивительно на человека действует веселая музыка и дружеское общение. Сегодня я не чувствовала себя под наркозом и при этом мне не было больно смотреть на сюсюканья Ильи и Ксюши. Я как будто начала выздоравливать. И даже прикольчики от Дэниса меня не смутили.

Он придумал очередное безумное упражнение: поставил на сцене ширму, вызывал нас за нее по одному, завязывал глаза и давал понюхать разные штуки, после чего нужно было для всех остальных сыграть этот запах, а народ должен был угадать.

Федор, например, устроил пляску святого Витта и мы сразу поняли, что это лимон, а Макс показал резкое пробуждение и все заорали «Кофе!», но это оказался нашатырный спирь.

Когда я зашла за ширму, Дэнис поднес к моему носу печенье. Такой уютный, успокаивающий запах. Мне понадобилась минута, чтобы придумать, как показать его. Я обняла себя руками, закрыла глаза и начала тихонько себя баюкать, напевая колыбельную. Народ выкрикивал и мяту, и молоко, и лаванду, и даже валерианку.

Дэнис с интересом наблюдал за этим действом и в итоге попросил меня уступить ему сцену. Он и раньше показывал нам, как исполнять те или иные реплики, но по-настоящему в деле мы его не видели. Он изобразил малыша, заковылял по сцене, потом плюхнулся, рассмеялся совсем как младенец! Это была прекрасная игра, но печенье так никто и не угадал.

Мы круто провели время. Как будто сбросили осоловелость праздничных дней и пришли в себя. Даже сладкая парочка оторвалась друг от друга и включилась в работу.

Дома застала Пижон дремлющим на моих учебниках. Все они были целы. Кот исправился, жизнь налаживается!

21 января 1998 года, среда

Так много всякого случилось за неделю. Во-первых, вернулась Вичка и мы сразу же помирились! У меня с души спал пятитонный камень. Она призналась, что здорово расстроилась из-за обмана. Но потом помедитировала и поняла, что она не может на меня обижаться, потому что я — хороший человек, блуждающий наощупь во мраке. У них, кришнаитов, есть наставник и есть законы, которые ведут их как свет фонарика во тьме. Все остальные люди вынуждены искать верную дорогу с помощью проб и ошибок. Это очень непростой путь, так что нужно к таким людям относиться снисходительно. Она не рассказала своей семьей о моем обмане и предложила обо всем забыть.

Мне было немножко обидно от ее великодушия и покровительственного тона, но я была так счастлива ее видеть и знать, что мы по-прежнему друзья! После школы пошли к ним домой, как в старые добрые времена. Тамара Георгиевна накормила нас вкусными вегетарианскими лепешками, мы посмотрели «Сэйлор-Мун» и даже выучили уроки (алгебру просто списали из ответов в конце учебника).

Еще Вичка показала мне фотки с их кришнаитского нового года, который я променяла на пьянку у Полины. Судя по всему, они шикарно провели время: мастерили себе всякие маски и шляпы из бумаги, играли в «крокодила» и фанты, и всё это без всякого алкоголя.

В общем, мир между нами восстановлен, ура.

Но есть новости и похуже. Сегодня в школу вернулась и Полина, с которой мы не виделись с той злополучной вечеринки. Она очень грустная, осунувшаяся и непохожая на себя. Перед началом уроков мы поговорить не успели, потому что она как всегда пришла одновременно со звонком, поэтому переписывались на листочке. Полина написала: «Папа ушел от нас. Дома капец. Мама плачет».

Оказалось, им с Ларисой здорово влетело за бардак, который мы учинили, и за попойку. А когда к ним фурией прилетела моя мама, Владимир Яковлевич просто взбесился. Он обвинил Аллу во всех смертных грехах, а Ларисе сказал, что больше ни в какую Европу ее не пустит, «нечего жопой вертеть» — его цитата. Полине он запретил встречаться с Кириллом и потребовал список всех гостей, чтобы знать, кого гнать поганой метлой, если вдруг они попробуют снова переступить порог их дома.

Так он бушевал пару дней, и они с мамой и сестрой ходили тише воды, ниже травы, и даже готовили любимую папину еду, чтобы его задобрить. Наконец, после Нового года он набесился и успокоился. Больше не упоминались ни запреты, ни угрозы. Но на беду Аллу пригласили за город, вместе со всей съемочной группой их телеканала. Каждый мог взять с собой свою семью, и Трейзе поехали полным составом.

Тучи начали сгущаться, когда один из операторов приударил за Ларисой и имел среди нее некоторый успех. Владимир Яковлевич мрачно наблюдал, но ничего не говорил взрослой совершеннолетней дочери. Все кругом веселились, катались на снегоходе, жарили шашлыки и ходили в баню. Спали до обеда, засиживались до утра. Периодически приезжали новые гости, друзья хозяина телеканала.

Веселые каникулы резко оборвались, когда Владимир Яковлевич встретил Аллу и хозяина выходящими из ее номера. И хотя она клялась, что зашли туда поискать в ее чемодане таблетки от головной боли, Полинин папа несколько раз ударил хозяина по лицу, сел в машину и уехал.

Когда женская часть семьи вернулась домой, там не было ни Владимира Яковлевича, ни его вещей. Алла два дня просидела на телефоне прежде, чем обнаружила его… дома у главной бухгалтерши, вместе с которой Владимир Яковлевич работал на одном заводе!

Полина говорит, сначала Алла была в ярости — ведь больше всего на свете она терпеть не может бухгалтеров. Потом она долго рыдала и в итоге впала в депрессию. С тех пор она лежит в постели, не умывается, почти не ест, только смотрит в потолок и периодически умоляет дочерей вернуть отца домой. Прогноз погоды теперь ведет какая-то молодая девица, а в редакцию звонят разные люди с вопросом, куда подевалась Алла Трейзе.

После уроков я спросила, думает ли Полина, что ее мама и впрямь изменила папе?

— Да ну! Ты прикалываешься. Алла, конечно, может производить впечатление роковой женщины, но на самом деле она очень застенчивая и домашняя. И любит папу. А вот он поступил как козлина последняя. Надо же — глазом не успели моргнуть, а он уже у бухгалтерши! Мама слегла, потому что поняла: они давно мутят. Иначе так быстро он бы к ней не ушел. Я вообще считаю, пусть идет и больше не возвращается, предатель.

Голос у Полины сорвался. Мне хотелось ее утешить, но я не знала, как. Когда мой папа ушел, я была маленькая. Тоже очень горевала, но в детстве любые неприятности переживаются легче.

Потом оказалось, что это не всё: Кирилл снова исчез. Почти сразу после той попойки перед Новым годом. Его нашел владелец машины, которую нам разбили в Новосибирске осенью и хотел живьем закопать в лесополосе, но Кириллу удалось отбиться и свинтить. Не знаю, с чего он взял, что можно просто так вернуться.

Полина умоляла прийти к ней в гости. Я пообещала, но немного переживаю — вдруг узнает мама. Она только начала более менее со мной разговаривать, не хочу, чтобы снова взъелась.

24 января 1998 года, суббота

Весь день проторчала у Тани. Мы переслушали почти все ее кассеты: «Мумий-Тролля», «Короля и шута», «Сплина», «Агаты Кристи». Таня раздобыла где-то гитару и пытается на ней играть. Еще она пишет песни: у нее целая тетрадка стихов, в ее голове крутятся мелодии, но она не владеет ни одним музыкальным инструментом и нотной грамотой и не может их записать.

Ее мама позвала нас обедать. Между ней и Таней завязалась перепалка: Таня обвинила маму в том, что та не отдала ее в детстве в музыкалку и теперь ей приходится учиться самой. На что мама ответила:

— Танюш, но ведь ты все кружки бросала после первого занятия. Загоралась и сразу потухала. Ну я и перестала тебя куда-либо водить. Кто ж знал, что ты так увлечешься музыкой?

Сказала она всё это очень миролюбиво, но Таня только фыркнула, отшвырнула чайную ложку и ушла в комнату. Не понимаю, чего она так на свою мама взъелась? По-моему, она классная. Одолжила вон гитару на работе. Я была бы счастлива, если бы моя для меня так расстаралась.

Февраль. Начало

1 февраля 1998 года, воскресенье

Каждый день после школы мы теперь ходим к Таньке. Даже, если до театралки всего час, все равно к ней заруливаю, это уже традиция. Мы у нее перекусываем, курим на балконе, а потом сидим в ее комнате. Она мучает гитару, а я валяюсь на диване, или дорисовываю мультяшкам на обоях платья и прически (делать это приходится у самого пола, либо ближе к потолку, потому что остальные давно разрисованы), или листаю книжки. Танька обожает Пелевина, Бэрроуза, Генри Миллера и журнал «Птюч». Меня от большинства из этих авторов мутит, но журнал мне нравится.

Или бывает читаю Танькины стихи. На мой взгляд, они несколько однообразны и написаны под сильным влиянием «КиШа», хотя и не такие юморные. Но в целом ничего. Что-то в духе:

Мертвец горит любовью как в огне

Крошатся пясти, ребра и глазницы.

Готов сломать он свод гробницы,

Лишь бы увидеть то созданье,

Что ходит по земле.

Пафосно, но Таньке идет. Она и сама вся такая мрачная и величественная.

Мать притащила ей древний советский самоучитель игры на гитаре. Теперь она занимается по нему и часто грязно ругается — там черт ногу сломит. Говорит, ей нужен учитель, но денег на него нет.

На днях она приперла из кухни несколько кастрюль, дала мне большую ложку и заставила отбивать ритм, пока сама она терзала струны в попытках напеть стихи про мертвеца. Конечно же, получилась лажа, и Танька расстроилась. А когда Танька так сильно расстраивается, жди какого-то фортеля. Так вышло и в этот раз.

Вчера в обед, когда я только собиралась сбежать из дома, потому что мама жарила селедку и невыносимо провоняла всю квартиру, Танька позвонила мне и потребовала, чтобы я явилась к ней немедленно. Я была только рада, лишь бы подальше от тошнотворной селедочной вони. Еще на подходе к дому, увидела ее, нетерпеливо переминавшуюся у подъезда. Мороз жал за двадцать градусов, и она соизволила натянуть на уши вязаную повязку, а под кожак толстый вязаный свитер. Лохматые пряди на макушке покрылись инеем.

— Ну чо ты там плетешься как смерть? Я тут околею щас, пошли давай.

— Ну дак ты бы еще голая вышла, епта, модница-огородница.

Это мы так с ней разговариваем, это типа наш с ней язык. Всегда друг друга подкалываем и как будто вот-вот разругаемся, но на самом деле не ругаемся никогда.

Мы углубились куда-то во дворы и вскоре подошли к уродливому двухэтажному зданию, напоминавшему кирпичную коробку. С риском для здоровья спустились в подвал по крутой лестнице без перил. Из подвала доносилась какофония, в которой различалась электрогитара, ударные и труба.

Спустившись, мы попали в зал с низким потолком, небольшой сценой, на которой играла группа. За барабанами сидел толстый румяный парень с добродушным лицом. Выглядел он вполне обычно, ни за что не приняла бы его за музыканта, увидев где-то на улице.

В трубу дул мелкий, щуплый пацан, похожий на ученика старшей школы. Одет он был с иголочки, как стиляга, голову украшала шляпа «пирожок» и почему-то он был в темных очках, хотя лампочка в помещении еле светила.

На этих двоих я взглянула только мельком, и взгляд мой оказался прикован к солисту и по совместительству бас-гитаристу.

О, там было на что посмотреть. Высокий, широкоплечий, прекрасное сложение его подчеркивала ветхая рванина, в которую он был одет — древний свитер, истертые джинсы, разношенные кеды. В этом тряпье он выглядел как греческий бог. Волосы его, стоящие дыбом, были выжжены пергидролем до желтизны, виски побриты, шею покрывали непонятные синие знаки, уши были проколоты во всех возможных местах и украшены английскими булавками вместо сережек. Любой на его месте смотрелся бы как последний бомж и наркоман, но не этот парень. Он словно сошел с обложки «Птюча». Грация большой кошки, огромные пронзительно синие глаза, длинный аристократический нос, острый подбородок. В общем, он выглядел как человек, который умрет не позже 27 лет. Выглядел он ослепительно. Незабываемо.

Когда мы вошли, греческий бог открыл рот и заорал дурным голосом:

Бойня — руки залиты кровью,

Бойня — погиб твой друг.

Бойня — раны разверзлись,

Бойня без конца вокруг.

Проклятия звучат — гнев наполняет сердца,

Выстрел, выстрел — тело падает ниц.

Безумие — наш недобрый бог,

Безумие — без границ.

При этом он дико вращал глазами, лупил по струнам, разбивая руки в кровь и весь трясся будто в религиозном экстазе. Труба верещала невпопад, она совершенно не подходила к этой так называемой песне. И только барабанщик играл методично и профессионально.

Греческий бог прокричал свои заклинания и Таня бурно заапладировала. На это солист проорал в микрофон:

— Мы — группа «Нелепые повстанцы»! Всем фанаткам выстроиться перед гримеркой без лифчиков для определения самой сисястой!

Это меня дико возмутило, но тут я услышала ржач, раздавшийся из темного угла в противоположном от сцены закутке. Оказалось, там стоят старые потертые плюшевые диванчики, на которых развалилось несколько девах и парочка парней. Одна из девчонок стянула водолазку под одобрительное улюлюканье и вразвалочку подошла к сцене. С довольной усмешкой солист склонился и наградил ее долгим поцелуем.

Тут он заметил нас.

— Ты, лисья шапка, — крикнул солист в микрофон, указывая на меня пальцем, — ты откуда такая?

Я смутилась и не нашлась, что сказать. В этот момент к Тане подошел трубач и даль ей пять.

— Это ко мне, — отрекомендовал он нас, а я под шумок стянула с себя злополучную шапку, привлекающую столько внимания.

Пока мы с Таней раздевались, «Нелепые повстанцы» спрыгнули со сцены и присоединились с сидящим на диванчиках. По кругу пошла полторашка пива «Баг Бир».

— Чо за клюшки? — спросила одна деваха с крашенными ярко-рыжими волосами и фиолетовой помадой на губах. Присмотревшись, я поняла, что они близняшки с другой девчонкой, только у той волосы русые и никакого макияжа на лице.

— Расслабься, Ква, нормальные клюшки, потусуются с нами, — снова вступился саксофонист.

— Шнырь опять каких-то малолеток притащил, — усмехнулась рыжая. — Вас мамы отпустили?

Я была просто в шоке от такого приема, а Танька не вела и ухом. Она перехватила «багбир» и сделала несколько глотков.

— Как звать вас, красавицы? — спросил солист, обращаясь ко мне.

— Настя, — промямлила я. Очень хотелось оттуда уйти.

— Будешь Лисья Шапка, — постановил солист. — Я — Грендель. Это Толстый (показал на ударника), Шнырь (трубач), Валькирия (девушка в бюстгалтере), Ква и Прю (близняшки), Санёк, Шпал и Рыжий (остальные на диванах).

Как интересно! Значит, сам он и его девушка носят благородные кликухи, а остальные у него лисьи шапк и шныри.

— А ты, сестра? — обратился он к Тане.

Таня оказалась умнее и сама придумала себе кличку:

— Королла.

Ну офигеть, скромненько и со вкусом!

— На чем лабаешь, Королла?

Не моргнув глазом, Таня сказала:

— На гитаре.

Еще двадцать минут назад этот человек матерился как сапожник, потому что не мог раскорячить пальцы для простенького аккорда.

— Ништяк. Ну, милости просим, мы тут девушек очень любим и уважаем, — раскланялся Грендель.

Первую мою завороженность его грацией и красотой как рукой сняло. От него веяло непредсказуемостью, опасностью и истерикой. Любое его движение могло начаться как безобидный жест — он мог потянуться за полторашкой или провести рукой по волосам, а потом неожиданно обнять одну из девушек (точнее смять в объятиях) или прописать парню саечку за испуг. Мне он жутко напоминал Хорькова и от этого все внутри меня замирало от страха.

Танька плюхнулась на диван рядом с трубачом и тот начал показывать ей аккорды. Остальные болтали одновременно, очень громко и невпопад. Я примостилась на ободранном венском стуле, в стороне от основной компании, отказавшись от «багбира» (открыли уже вторую полторашку). Чтобы не выглядеть напряженной и напуганной и занять руки пришлось попросить сигарету у барабанщика, который сидел рядом в полуистлевшем кожаном кресле. Он молча выдал мне сразу две и я как-то прониклась к нему симпатией. Только он во всем этом подвале выглядел нормальным человеком.

Тут Танька посмотрела на нас и выдала:

— Толстый, а ты не можешь показать Насте, как играть на барабанах?

Идея показалась мне абсолютно тупой, но Толстый просто поднялся из кресла, прошел за установку и вопросительно посмотрел на меня. Пришлось подойти.

Этот парень явно не любил понапрасну сотрясать воздух словами. Жестами же он пригласил сесть за установку и вложил мне в руки палочки, при этом взял мои руки в свои и показал, как правильно их держать. Оказалось, это так приятно — сидеть за ударной установкой! Очень комфортное место, ты будто бы защищен барабанами и тарелками от всего мира, а палочки в твоих руках защищают тебя от праздности и необходимости общаться с неприятными людьми. Волшебные палочки!

Потом Толстый, щелкая пальцами, задал ритм, взял мою левую руку за запястье несколько раз отбил ритм по тарелке. Потом пригласил меня сделать это самостоятельно — и у меня получилось. Тогда он взял уже обе мои руки, левой отбивал ритм по тарелкам, а правой по барабану. Получился прикольный ритмический рисунок и я его легко повторила его сама.

Мой учитель махнул, мол, продолжай, и вернулся к «багбиру». Так я упражнялась какое-то время, пока на диванчиках кипело веселье. Народ поднабрался, начал громче ржать и несвязней болтать. Обсуждали грядущий концерт «Короля и шута» в Кемерово.

Наконец Грендель решил, что пора порепетировать и я уступила место. Мы прослушали еще несколько довольно похожих песен, в каждой из которых обязательно была драка стенку на стенку, разбитые кулаки и отчаяние.

Слава богу, Таня предложила свалить пораньше и мы не остались на послерепетиционные возлияния.

Надевать при всех шапку я не решилась, вышла без нее. Как только мы выбрались из подвала, я с удовольствием вдохнула свежий морозный воздух и натянула ее на голову.

Таня сказала:

— Я договорилась. Пацаны научат нас с тобой играть. Шнырь сказал, приходить за час до репетиций, по средам и пятницам, вечером. Тебя будет учить Толстый.

— В смысле? Я не собиралась учиться играть, — возмутилась я.

— Да ты прикалываешься? Это такой шанс, бесплатно научиться! К лету у нас с тобой уже будет группа. Останется только бас-гитариста найти. А лучше — бас-гитаристку. Мы будем первой кемеровской женской панк-группой. У меня песен написано уже на целый альбом.

— Вот спасибо, что поставила меня в известность. Я-то понятия не имела, что стану ударницей в женской панк-группе, — возмутилась я.

— Пожалуйста, — сказала Таня со своим пуленепробиваемым видом. Мы посмотрели друг на друга и расхохотались. Это так в нашем с ней духе: она задумывает какую-то безумную фигню, а я просто иду за ней следом.

— Ладно, хрен с тобой, Королла. Но по средам я не могу, у меня театралка.

— Прогуляй ты свою театралку, да и всё.

Вот так у Тани всё просто.

Я спросила, где она раскопала этих «Нелепых повстанцев» и с чего это они вызвались нас учить, да еще бесплатно?

— А это мать их нашла. Шнырь — сынок ее коллеги по отделу закупок на заводе. Я не вдавалась в подробности. Она только сказала, что мы можем пойти к ним на репетицию, а он будет нас ждать.

Не устаю восхищаться Танькиной мамой, она просто лучшая.

По пути домой я вдруг вспомнила про Полину и мое сердце сжалось от стыда и жалости, что я бросила ее в беде ради дружбы с Танькой. Плевать на мамин запрет, в понедельник пойду к ней прямо с утра.

Февраль. Продолжение

6 февраля 1998 года, пятница

Неделя выдалась что надо. Я начинаю входить во вкус всей этой музыкальной тусовки. В среду прогуляла театралку, просто забила. Мне нужно отдохнуть от «шалунов». Пошли с Таней на репетицию к «Нелепым повстанцам». В подвальном помещении нас ждали Шнырь и Толстый. Судя по всему, к тому времени они уже успели выпить полторашку «багбира» на двоих. Только на этот раз пили они из эмалированных кружек с загадочной надписью «Калязин 72». Нам тоже предложили, но на этот раз мы отказались.

Таня принесла свою гитару, они со Шнырем тут же уселись рядышком на диван и он ей начал что-то объяснять.

Толстый снова изъяснялся жестами. Он указал мне на установку, подал палочки и я принялась повторять то упражнение, которое он показывал мне на выходных. Потом он объяснил, как подключить ноги и тут я начала путаться.

В целом, мы классно проводили время. Ребята оказались очень дельными: несмотря на то, что они периодически выпивали, никто из них не пьянел, не отвлекался от уроков и мы продвигались вперед. Я очень увлеклась, мне страшно понравились барабаны.

Всё испортило появление Гренделя. В какой-то момент дверь распахнулась и он предстал перед нами. Именно не вошел, как все нормальные люди, а предстал, ну или явился, подобно демону. Одет он был в потертый кожак, который был велик ему размера на два. Куртку усеивали разные железяки: булавки, шляпки дверных гвоздей, ржавые цепочки. Джинсы выглядели так, будто с минуты на минуту рассыплются в прах. Всего за три дня он успел перекрасить волосы в фиолетовый цвет.

Глаза его лихорадочно сверкали, перебегая с меня на Таню. Я невольно съежилась, предвидя неприятности.

— О, кого я вижу, свеженькие чики! Мое почтение.

Он изогнулся в изящном поклоне, из которого выпрыгнул, как напружиненный, и с мгновение оказался прямо передо мной.

— Лисья Шапка, тебе надо что-то делать с внешкой. Ты выглядишь как сельская отличница. Таких не берут в рокерши.

— Слушай, не называй меня Лисьей Шапкой, — попросила я.

— А как же мне тебя называть? — сказано это было с нарочитым удивлением.

— Давай «Настя».

— Ужас! Кошмар! Ни за что! Самое банальное слово в мире — «Настя». Хуже только «Таня», — провозгласил Грендель.

Я глянула на Таню, но она и ухом не повела.

— Надо тебя обрить наголо и сделать татуировку вот здесь, — он провел пальцем по моей щеке от глаза и задержал палец у подбородка. — Набить такую длинную слезу. Знаешь выражение «Слезы ручьем»?

От его прикосновения я испытала смешанные чувства — страх и приятный трепет. Совсем другой, чем с Геной. Тот тоже излучал опасность, но при этом был холодный и продуманный. Грендель же кроме всего прочего просто светился безумием. Как будто он и сам не знал, что выкинет в следующий момент.

Было ясно, что урок на сегодня закончен, этот обалдуй в покое никого не оставит. Я встала, собираясь одеться, но Шнырь сказал:

— Да не уходите вы, девчонки, щас он успокоится. Останьтесь на репетицию.

Мне совершенно этого не хотелось, но быть невежливой с нашими добровольными учителям не хотелось еще больше.

Пока Грендель подключал гитару, а Толстый со Шнырем допивали пиво, в зал начал подтягиваться народ. Первой пришла Валькирия. Одета она была в короткую рыжую шубу, сшитую из какой-то несчастной лохматой собаки, широкие джинсы и тяжелые армейские ботинки. За спиной болтался рюкзак, сшитый из разноцветных кусочков кожзама и почти невидный за невероятным количеством значков.

Ни с кем не здороваясь, она проследовала прямо к Гренделю и они снова слились в таком страстном поцелуе, что Таню перекосило, а я поспешила отвернуться.

Потом Валькирия сняла шубу, плюхнулась в кресло и закурила.

— Ну чо, опять вы? — сказала она нам с Таней, окинув взглядом из-под прикрытых век.

— А чо не так? — спросила Таня, а я, желая сгладить обстановку, малодушно проблеяла «Привет!», который не был удостоен ответом.

На этом разговор исчерпал себя, и слава богу. Я еще немного посидела, попрощалась и выскользнула из подвала почти незамеченной: Таня была занята гитарой, остальные друг другом.

Домой не хотелось и я решилась навестить Полину, впервые с той вечеринки.

На улице уже стемнело, я издалека увидела свет в окнах у Трейзе. Дверь открыла Лариса. Она была одета в костюм для аэробики, но при этом курила сигарету.

— О, какие люди и без охраны. Заходи.

В квартире пахло сигаретами, корвалолом и борщом. Проходя мимо кухни, я заметила там крошечную старушку, которая хозяйничала у плиты. Поздоровалась с ней, но она меня не услышала.

— Это кто? — шепотом спросила у Ларисы.

— А, да это бабуля. Мамина мама. Уже пару недель тут живет. Готовит бесконечно и потом мы всё выбрасываем, потому что мы с Полькой на диете, а мама просто ничего не ест. Круглые сутки лежит в спальне, плачет и спит.

— Ужас какой. Может, ей врача?

— Вызывали уже. Прописал успокоительные, но они ей не помогают. Она хочет, чтобы этот дебил, козлина вернулся.

Меня в который раз шокировало отношение женской части семьи Трейзе к отцу. При всех моих напрягах с мамой, да и с папой, язык бы никогда не повернулся так сказать.

— Ты к Польке ж? Она в своей комнате, — Лариса указала сигаретой на дверь и плюхнулась на диван. Она снова смотрела «Друзей».

— Блин, классная прическа у Рейчел, — сказала она как будто сама себе. — Вернусь в Барселону, сделаю себе такую же.

Я согласилась, что прическа класс — такой каскад волос вокруг лица, и очень красивый цвет. Чтобы мне получить такой, наверное, надо сначала выжечь волосы до бела.

Я постучала в дверь Полининой комнаты и осторожно приоткрыла ее.

Комната была погружена в полумрак, светила лишь тусклая настольная лампа. Царил необычный для этого дома порядок, видимо, дело рук бабушки. Только письменный стол был завален тетрадями, книгами, акварельными красками и альбомной бумагой. Полина спала на диване, сжавшись в комок, обхватив себя руками. Лицо ее выражало страдание даже во сне.

Я тихонько села на стул. Сердце мое разрывалось от жалости и стыда. Как я могла бросить ее в такой беде? Да даже если бы моя мама выгнала меня из дома, я все равно не должна была бросать ее!

Чтобы отвлечься, стала перебирать рисунки. Кажется, в последнее время Полина увлеклась стихами Есенина. Причем самыми мрачными. Штук пять рисунков были посвящены «Черному человеку»: на каждом было написано несколько строф и нарисован мужчина — черной гуашью, почти сухой кистью, рваными линиями. На одном листе он смотрелся в зеркало, на другом сидел на кровати, обхватив голову руками.

Тут мой взгляд упал на раскрытую тетрадь. Прежде, чем сообразила, что это личный дневник, я успела прочитать: «23 декабря. Сегодня на перемене Настя что-то долго мне рассказывала, а я смотрела на нее и представляла на ее месте Кирилла. Как я скучаю по нему!»

— Привет, — Полина проснулась, села, скрючив спину и повесив руки. Она не смотрела на меня, уставилась в пол.

— Привет. Как ты тут? — спросила я, сгорая от стыда.

— По-разному, в основном плохо.

— Давно тебя в школе не видно.

— Да ну ее, — отмахнулась она. — Ты совсем перестала со мной общаться. Маму боишься?

— Если честно, да. Она дико злится из-за той тусни.

Мы помолчали. Наконец я решилась говорить, как есть.

— Ты прости меня, Полин. Нельзя было вот так тебя бросать.

Она вдруг резко прижала ладони к лицу и расплакалась навзрыд. Я поспешила подсесть к ней, обхватила ее руками и прижалась щекой к ее плечу.

Так мы сидели какое-то время. Полину сотрясала крупная дрожь и я все сильнее сжимала руки, как будто иначе ее было не удержать на месте.

В комнату заглянула Лариса.

— Вы чего тут? Рыдаете что ли?

— Ой, уйди отсюда, — вдруг заорала Полина. Но Ларису было таким не пронять.

— Полька, ну хватит. Небо на землю не упало, живем дальше. Пусть катится к херам. Насть, скажи же?

— Да причем тут отец! — взвыла Полина. — Я вообще не из-за него!

— А из-за кого? Из-за гопника этого что ли? — удивилась Лариса.

— УЙДИ ОТСЮДА НАФИГ!

Лариса только закатила глаза и цокнула.

— Мда… Надо вытаскивать тебя из этой деревни. Ну ладно, поори, может, полегчает.

И она удалилась, сверкая своими лосинами.

Если честно, я согласна с Ларисой — Кирилл не стоит слёз. Но Полине я такого не сказала.

Мы включили Энию и поговорили обо всём, что случилось за последний месяц. Я беспокоюсь, что Полину оставят на второй год, она слишком много пропустила, а за прошлую четверть у нее даже есть двойки.

Почему-то мне неохота было рассказывать о своей новой дружбе с Таней и о наших музыкальных занятиях. Кажется, Полина не одобрит это увлечение, а мне сейчас не хочется ее расстраивать.

Домой вернулась поздно. Мама даже не вышла встретить. Как будто махнула рукой на мою жизнь.

7 февраля 1998 года, суббота

Утро началось традиционно — меня разбудил запах готовящейся еды. Сегодня мама решила не травить меня ароматом жаренной рыбы. Но морковно-луковая поджарка тоже не очень вдохновляла. Решила сбежать к бабушке, давно у нее не была.

У бабушки вкусно пахло блинами. Я уселась за стол и принялась таскать один за другим, намазывая их по очереди то смородиновым, то клубничным вареньем.

Бабушка сидела напротив и смотрела, как я ем. Вообще я не люблю, когда кто-то так делает, но бабушку ведь не попросишь отвернуться. Как обычно в таких ситуациях, она крутила в голове мысль, которую собиралась позже высказать, я это видела ясно как божий день, и уже внутренне сжималась в предвкушении, что она сегодня выдаст.

— Мать говорит, ты все по подружкам бегаешь, — начала она с козырей. — И не закатывай глаза, я дольше живу и лучше знаю: от подруг одни беды, моя хорошая. Сначала они тебя отвлекают, на ложный путь направляют, потом жениха увести могут. Оглянуться не успеешь — они все устроенные, при мужьях, а ты так и осталась в девках.

— Но у тебя же самой полно подружек.

— Да я-то что, я человек старый, доживаю жизнь. Мне уже всё равно, можно и подруг рядом держать, не страшно.

— У тебя очень искаженные представления о дружбе, баб.

Ну и дальше разговор про белого бычка. Бабушка монотонно талдычит про предательство и уведенных женихов, а я ем блины и возмущаюсь. В итоге запихала последний, не чувствуя вкуса, и поспешила распрощаться.

По дороге всё не могла решить, к кому пойти — к Тане или к Полине. В последний момент всё же свернула к Таньке. Угрызения совести упрятала поглубже. Не знаю почему, но к Полине не очень хотелось. И совсем не из-за маминого запрета.

Танька открыла дверь и я вздрогнула. Голова ее была замотана полиэтиленовым пакетом, из-под которого виднелись зеленые потёки на коже. Оказалось, она решила покрасить волосы тонирующим шампунем. На бутылке было написано, что он отмоется через несколько помывок головы.

— А если не отмоется? — спросила я.

— Вот и отличненько будет, — сказала Танька.

В итоге получилось то, что получилось. Волосы не столько позеленели, сколько посинели. А вместе с ними лоб и руки до запястий. Я бы, наверное, умерла на месте, случись со мной такое, а Танька ничего — сидит себе, оттирает перекисью руки, напевает песенки.

— Давай тебя тоже покрасим? — вдруг предложила она. — Краска осталась.

Я в ужасе отказалась. Хотя в голове звучала фраза Гренделя: «Тебе надо что-то делать с внешкой. Ты выглядишь как сельская отличница».

Но я бы скорее хотела прическу как у Рейчел, чем зеленые волосы.

10 февраля 1998 года, вторник

Пришла я сегодня в театралку, уже заранее предвкушая, как Дэнис отругает меня за пропущенные занятия — а Дэниса-то и нет.

Собралось нас примерно половина от всей труппы (Ильи и Ксюши не было). Федор сказал, на прошлое занятие Дэнис тоже не пришел. Они посидели немного и разошлись, решив, что он заболел.

Но почему тогда не предупредил? Главное, нам он прогуливать запрещает под страхом смерти.

Мы поболтали с полчаса и стали расходиться. За мной увязался Федя. Всю дорогу расспрашивал, как я встретила новый год да куда я собираюсь поступать после школы… Каждый из вопросов бил ниже пояса, приходилось врать. Но в целом мы неплохо прогулялись и я поймала себя на мысли, что было приятно.

Наверное, я излечиваюсь от болезненной любви к Илье.

17 февраля 1998 года, вторник

Дэнис не появляется на репетициях уже больше недели. Полина не ходит в школу третью неделю. Что-то происходит с людьми: по мере того, как мне становится всё лучше, у моих друзей всё наоборот.

Я пару раз звонила и один раз приходила к Полине — и ни разу не застала ее дома. Ее милая глуховатая бабушка отвечала, что Поля гуляет, но где, с кем — не могла сказать. То ли не слышала меня, то ли просто не хотела говорить.

В среду наше с Танькой обучение у «Нелепых повстанцев» прошло тихо — мы успели позаниматься до явления Гренделя, а когда он ввалился в подвал с окружении своей женской свиты, уже собирались уходить.

Зато в пятницу мы попали на грандиозную репетицию. Припёрлись все: и обычная компания, и куча каких-то новых для меня людей. Толстый и Шнырь так толком и не успели нам ничего показать. Через неделю у них будет концерт в рок-клубе. Там пройдет отбор местных групп, лучшие будут выступать на разогреве у «Короля и шута» (они приедут в Кемерово через месяц). Под это дело было решено устроить замену: убрать трубу, а Шныря поставить гитаристом. Как по мне, так идея отличная. Теперь не хочется зажимать уши руками, когда ребята играют.

Так вот в пятницу на репточке случилась настоящая вакханалия. Кто-то принес целый ящик «багбира» и народ начал неистово бухать.

«Повстанцы» были в ударе: Грендель орал в микрофон как в последний раз, Толстый скинул свое обычное сонное оцепенение и лупил в барабаны со всей дури, а Шнырь умудрялся одновременно кружиться на месте волчком и наяривать на гитаре. Девчонки, все эти Ква, Прю и какие-то еще там со странными кличками, прыгали, бесились и подпевали.

Я с трудом отличала песни одну от другой.

Вдруг Грендель объявил, что сейчас они исполнят песню, которую еще никто не слышал. Мол, он написал ее на днях и только сегодня показал группе. Это первый медляк в их творчестве.

— Ща мы удостоим вас чести стать первыми слушателями гениальной песни «Истреби меня». Вы будете помнить этот момент как лучший в вашей жизни, без бэ.

На этой скромной ноте они заиграли, чуть более разлажено, чем обычно, со скидкой на то, что песню не репетировали.

Танька фыркнула «Чо за попсятина», за что словила гневный взгляд Валькирии. А мне наоборот понравилось, хоть и было ощущение, что я уже слышала похожую рок-балладу.

Всё изменилось, когда Грендель запел. Я поняла, что по сути и не знала, какой у него голос, ведь обычно он просто блажит как ненормальный. Оказалось, голос прекрасен: глубокий, лиричный, с хрипотцой. Вместе со словами неуловимо знакомая музыка заиграла иначе:

Любовь — это взрыв, любовь — это крик,

Это нож в сердце, полураспад в бреду.

Любовь — это боль, любовь — это стыд,

Когда мы вместе, но каждый в своём аду.

Истреби меня, я хочу погибнуть в твоих руках,

Пыль на ветру, искра в ночи.

Истреби меня и развей мой прах,

Задуй меня как пламя свечи.

Пьяная толпа, собравшаяся в подвале, разом замолкла, утих ржач, полторашка перестала переходить из рук в руки.

Грендель закрыл глаза и пел так, будто песня ткалась в реальном времени, будто она рождалась на глазах, сразу цельная, как настоящее произведение искусства. Он изменился: движения стали плавными, напряжение ушло из тела и лица. Грендель преобразился в нежного, ранимого парня, несчастного влюбленного. Дэнис был бы в восторге от такой игры.

Песня закончилась, в подвале на секунду повисла тишина, никто не решался нарушить ее.

— Надеюсь, он не будет это петь на конкурсе. Представляю себе: такие сопли на разогреве у «Киша», — прокомментировала вполголоса Таня. Ее никто не услышал, кроме меня, потому что к тому моменту народ уже загомонил, расхваливая песню и Гренделя на все лады.

Вдруг Грендель посмотрел прямо мне в глаза и в микрофон спросил:

– Лисья Шапка, что скажешь?

Песня так размягчила мои чувства, что смогла только прошептать:

— Это чудесно…

Тогда он объявил:

— Я верю Лисьей Шапке, она девка шарящая. Раз она одобряет, выйдем на конкурс с «Истреби меня».

Все восторженно заорали, а Валькирия кинула на меня взгляд, от которого стало не по себе.

Вечеринка начала принимать совсем уж пьяный характер и я свалила, рассудив, что Танька сама разберется.

18 февраля 1998 года, среда

И снова Дэниса не было на репетиции. Ксюша тоже не пришла. Без нее Илья становится самим собой, ведет себя как раньше. От этого я снова почувствовала боль, но на этот раз не острую, а ноющую, особо мучительную, такая бывает, когда вдруг увидишь нечто потерянное для тебя.

Пока я пыталась разобраться, отчего так плохо, Илья сказал, что уже обратился к комитет по делам молодежи и узнал телефон и адрес Дэниса. Мы дружно вышли к вахте и попросили дедушку-вахтера пустить к телефону, но на звонки никто не ответил.

— Значит, нужно ехать по адресу, — сказал Федор. — Мало ли что там с ним, вдруг помощь нужна.

Сказано — сделано. Погрузились в автобус и долго ехали до конечной остановки, пока не прибыли в новый коттеджный поселок.

— Ой, может не будем искать? — струсила Марина. Но остальные были настроены решительно.

Мы долго шагали мимо здоровенных кирпичных особняков, пока не добрались до самого огромного, трехэтажного, необозримого дома с арочными окнами.

Все немного прифигели от такой подробности Дэнисовой жизни и задались вопросом, откуда у него столько бабла. Теперь даже самые смелые сдрейфили, но Илья в итоге нажал кнопку звонка на воротах. Из динамиков раздался вежливый вопрос кто мы такие и что нам нужно. Илья ответил, что мы ученики Дэниса и ищем его. Автоматические ворота медленно поползли в разные стороны. По ту сторону открылся просторный двор с тщательно очищенными от снега дорожками, изящной беседкой и… парой немецких овчарок в вольере. Собаки смотрели на нас молча, но что-то в их взгляде как будто говорило: веди себя хорошо, а то тебя съедят.

На высоком крыльце стоял пожилой мужчина, украшенный густыми усами. Несмотря не седину, было заметно, что фигура у него крепкая и подтянутая. Он приветливо улыбался.

— Как вас много. Ну проходите, проходите. Нужно было давно позвать вас к Денису. Он совсем расклеился.

— Он болеет? — спросила Марина.

— Ну… в общем-то да, — ответил мужчина не уверенно. — Вы зайдите в дом, отогрейтесь, чаю выпейте для начала.

Мы переглянулись. Если честно, было страшновато заходить в незнакомый дворец на окраине города. Кто знает, что это за мужчина такой, подозрительно похожий на кота. Но отступать было поздно.

Прошли через холл с высоким потолком, украшенным лепниной и позолотой, и оказались в просторном зале, в том же стиле. Несмотря на то, что нас была целая толпа, в зале мы как-то сразу потерялись. Неуклюже расположились кто где, рассевшись на кожаных диванах и замысловатых стульях в духе какого-то там Людовика.

Через пару минут в зал вошла пожилая женщина с подносом, уставленным чашками с чаем. Мы вежливо разобрали чашки и через минуту перед нами на журнальном столике появилась вазочка с домашним печеньем. Мне пришлось себе напомнить, что мы пришли к Дэнису, который с сентября носит одно и то же пальто, а не к владельцу Тадж-Махала.

Когда мы напились чаю, снова появился мужчина с усами.

— Вы, ребята, пройдите к Денису, его комната на втором этаже. Может, не все, выберите двоих или троих. Он сейчас немного болен, учтите.

Мы переглянулись. Илья и Федор сразу вызвались пойти. Мне не очень хотелось, но Федя потянул меня с собой.

Поднялись по лестнице и увидели длинный коридор, просторную анфиладу, расходившуюся бесчисленными комнатами. Усач проводил нас примерно до середины этого коридора, постучал в дверь, чуть приоткрыл ее и жестом предложил нам действовать самим.

Когда мы вошли, то сразу споткнулись о россыпь водочных бутылок, усевающих пол, а я наступила на пустой тетрапак из-под апельсинового сока.

Денис спал на гигантский дубовой кровати под бархатным балдахином, весь опутанный проводами от «Дэнди», в которую, по всей видимости, играл пока не вырубился. Напротив кровати стоял телевизор, на экране крутилась заставка какой-то игры.

— Так. Ну всё ясно, — сказал Илья, подошел к Дэнису и потряс его за плечо.

Тот вздрогнул, открыл глаза и резко сел в кровати.

— Вы сюда репетировать пришли? — неожиданно спросил он трезвым звонким голосом. — Репетиция отменяется, идите домой.

— А как же спектакль? Как же конкурс?

— Не будет никакого конкурса. Мы не готовы.

— Дэнис, так еще впереди два с половиной месяца. Подготовимся, — начал увещевать его Илья.

Бодрость, снизошедшая на Дэнис в первую минуту пробуждения, слетела вместе со сном. Он вдруг опьянел на глазах, всё лицо его обвисло и он постарел на десять лет.

— Вы что тут вообще делаете? Я разве разрешал вам врываться в мой дом? — забрюзжал он.

— Мы тебя потеряли, — сказал Федор. — Волнуемся за тебя. И за конкурс.

— Всё это напрасно, на конкурсе нас только на смех поднимут. Вы — хреновые актеры, а я еще худший режиссер.

Мы застыли в дверях, не зная, что на это ответить.

— Слушай, Дэнис, а это чьё всё? — спросил Федор, обведя рукой комнату. — Ну, домина этот, он что, в натуре твой?

— В натуре моей мачехи, — передразнил его Дэнис. — Вот она сейчас с минуты на минуту приедет и выставит вас отсюда, охламонов.

Мне стало страшновато. Не хотелось бы, чтобы нас выгоняли поганой метлой.

Я потянула Илью за рукав, но он не сдвинулся с места.

— Ладно, Дэнис, не будет спектакля, значит, не будет. Но мы же можем остаться друзьями?

Тот уставился туманным взором куда-то в пол и не отвечал.

— Можем мы хотя бы иногда тебя навещать?

Было полное ощущение, что прозвучит ответ «нет», но Дэнис вдруг как-то размяк, опухшее лицо приняло плаксивое выражение и он, сдерживая слезы, промямлил «Ладно».

— Ну хорошо, мы тогда сейчас пойдем, а завтра вернемся и заберем тебя погулять. Лады? — Илья говорил так, будто за плечами у него было лет десять работы в сумасшедшем доме.

Слезы уже были готовы хлынуть из глаз Дэниса и он только судорожно кивнул в ответ. На этом мы поспешили закрыть за собой дверь, чтобы не ставить его в неловкое положение.

В гостиной остальные наши сидели будто проглотили оглобли, всё еще не в состоянии справиться с величием окружающей обстановки. Они радостно повскакивали с мест, мы дружно подхватили одежду и, едва попрощавшись с усачом и приятной женщиной, понеслись на выход. Даже немецкие овчарки были удивлены такой спешке. Я все время боялась столкнуться с мачехой Дэниса и, наверное, умерла бы на месте, если бы столкновение произошло.

Но мы благополучно унесли ноги и всю поездку в автобусе держали совет: как нам вытащить своего учителя из запоя?

Март

20 февраля 1998 года, пятница

Толстый и Шнырь отменили урок, готовятся выступать на конкурсном отборе.

Дома мама спросила, как я поздравлю отчима с 23 февраля. Я слегка опешила от этого вопроса. Меня отчим не поздравляет ни с чем и никогда — ни с 8 марта, ни с днем рождения. Ну и я обычно не рвусь поздравлять его. Почему в этом году возник такой вопрос? Честно ответила, что никак не собираюсь. На это мама возмутилась и спросила, как мне не стыдно и почему я такая неблагодарная, ведь он делает всё для нас. Эта информация для меня тоже новая. Не стала ничего отвечать. За два месяца я привыкла к ее отчуждению и сейчас меня мало колышет, что она думает.

Совершенно хладнокровно утащила у нее с этажерки книжку «Благородный соблазнитель» Линн Грэхем. Не знаю, заметит или нет, у нее там накопилась целая стопка.

Книжка просто класс: рыжеволосая красотка-няня с молочной кожей мутит с арабским принцем, которые тоже очень красив. Полночи размышляла, как бы я поступила, окажись я няней у миллиардера. Не выходит у меня представить, как я легко падаю в мускулистые объятия. Да и принц на меня бы не запал.

23 февраля 1998 года, понедельник

Утром нашла на своем письменном столе пену для бритья и записку «Подари это дяде Мише». Это мама положила, пока я спала. Не сразу поняла, какому еще дяде Мише, потом вспомнила, что так зовут отчима. Положила пену в ее платяной шкаф. Пусть сама дарит.

24 февраля 1998 года, вторник

Решила вспомнить, зачем я начинала вести дневник.

Пришлось перечитать начало и признать, что моя жизнь здорово изменилась за прошедшие месяцы, хотя я и не стала ближе к исполнению своих целей. На самом деле, я стала от них дальше: Илья не только не влюбился в меня, он еще и прямо на моих глазах связался с другой.

Ну и с карьерой актрисы не заладилось — Дэнис прямым текстом заявил, что актеры из нас как из лягушки прокурор. Плюс, из-за его депрессии мы совершенно не готовимся к конкурсу. А как поступать в театральный, если у тебя за плечами ни одного спектакля?

Впрочем, из депрессии мы его как раз сейчас пытаемся вытащить. Просто потому, что он, прежде всего, наш друг. Руководит этим процессом, конечно же, Илья, наш Данко с пылающим сердцем.

Когда мы в тот вечер добежали до остановки и заскочили в отъезжающий автобус, Илья тут же начал выкладывать свои мысли по поводу Дэнисова запоя: он сказал, этот спектакль нужен нам всем и признался, что ему самому в первую очередь, потому что он, вопреки желанию родителей, собрался поступать в театральное училище, а туда тяжело попасть без рекомендации театрального педагога и хотя бы одного сыгранного спектакля.

Тут вклинился Федор:

— Но, чувак, ты же слышал: Дэнис считает, что как актеры мы говно.

Народ заинтересовался и потребовал объяснений, и тогда Федор пересказал всё, что случилось в комнате Дэниса.

— Охренеть, ну его в пень тогда! — забасила Марина. — Пусть хоть совсем сбухается. Я лучше найду нормальную театральную студию.

Остальные согласно закивали.

— Знаете, чуваки, это неправильно — бросать его в беде, — убеждал Федор. — Мне на этот кружок ваще плевать, честно говоря. Актером я даже не мечтаю стать. Моя судьба — известно какая: горный техник, он же «шахтер», по завету предков. Я на репетиции хожу, чтобы с вами потусить и с Дэнисом. Потому что вы прикольные. А он… Он не такой как все. Необычный человек. Нам, может, такие больше не встретятся. Не, чуваки, я голосую за операцию спасения.

— И как ты собираешься его спасть? — спросила Марина. — У меня вот отец тоже алкаш всю жизнь, и я тебе скажу, никто его спасти не может. Просто потому, что он сам не хочет.

— Очень просто: будем действовать его же методами, — вмешался Илья. — Будем каждый день к нему приезжать и вытаскивать на прогулку. Пусть рассказывает всё лучшее и худшее, что было в его дне. Возьмем шефство, составим расписание. Я могу поехать к нему завтра, Настя — послезавтра, Федька в четверг, ты, Марин, в пятницу…

— Еще чего! — гаркнула Марина. — С меня хватит алкашни. Не буду я этим заниматься. Еще и ездить в этот дворец, чтобы в один прекрасный день меня там собаки сожрали…

— Ладно, а кто вообще хочет участвовать, поднимите руки, — сказал Илья и посмотрел на нас всех.

Я разделяла чувства Марины: не знаю, как вести себя с людьми с запое, а еще боюсь этого огромного дома, дядьку с усами и злую мачеху. Но Дэнис для меня очень важен. Во-первых, не смотря на его обидное мнение о наших актерских данных, я не собираюсь сдаваться и буду поступать в театральный, потому что в Кемерово мне жизни нет. Во-вторых, я по-прежнему люблю Илью. По-прежнему не знаю никого лучше, умнее, красивее и добрее. Пусть они с Ксюшей хоть поженятся, я хочу дружить с ним, хочу иметь повод видеться, разговаривать.

Руки подняли Илья, Федор, я и Вова. Марина и Макс нет.

Илья сказал за Ксюшу, что она тоже в деле. Хоть она и не давала пока согласия, он не сомневается — она согласится. Еще он сказал, нежелающих участвовать в операции спасения ни в чем не винит, это их дело. Марина сказала, ей плевать, если бы и винил, всему в этой жизни есть границы, а Макс признался, что не испытывает к Дэнису особой симпатии и не видит смысла претворяться.

Так был сформирован отряд спасения. Понятия не имею, что мы в итоге будем делать.

26 февраля 1998 года, четверг

В школе у меня дела в кое-то веки не совсем отстойно. Русский так вообще блестяще. Биология и история — терпимо, может даже будут четверки. Но с математикой, физикой и химией плохо.

И не только у меня.

Сегодня классуха пожертвовала целым уроком литературы, чтобы устроить нам головомойку. Почти у половины класса есть проблемы как минимум с математикой, и под проблемами я имею ввиду маячащую на горизонте двойку. По-моему, мы в этом не виноваты. Они сами собрали полный класс гуманитариев (попросту говоря, полных нолей), пусть сами и думают, как теперь дотянуть нас до конца 11 класса.

Классуха со мной не согласна: она сегодня бесилась как никогда. Просто листала журнал, выкрикивала оттуда фамилии и всячески оскорбляла. Мне, как всегда, досталось особо, за все грехи. Мерзкий Хорьков, который не отсвечивал с самого Нового года, вдруг вспомнил о таком замечательном развлечении как травля Насти и всячески комментировал мои двойки. Докомментировался он до того, что классуха перепрыгнула через половину алфавита и принялась за него. А у него дела еще хуже. Конечно же, тупой Хорьков решил, что я виновата в этой выволочке и после урока, проходя мимо, громко сказал:

— Пономарева, видел тебя вчера на помойке. Классный свитер. Молодец, что подралась из-за него с бомжом, оно того стоило.

Как всегда я не нашлась, что ответить. Отвыкла от этих дурацких нападок. Да и не было особой нужды отвечать: все, кто слышал, посмотрели как на дурака именно на Хорькова, а не на меня. Когда он поймет, что только позорится?

Еще заметила, что с той восьмиклассницей он больше на переменах не обжимается. Кто кого бросил мне неизвестно, да и знать не хочу.

Жду звонка от Ильи. Он обещал поговорить с Дэнисом и уломать его на прогулки с нами.

27 февраля 1998 года, пятница

Произошло нечто сногсшибательное.

Во-первых, Полина пришла в школу. Не помню, когда я в последний раз ее тут видела.

Во-вторых, она подстриглась под Рэйчел и покрасила волосы в блонд! Буквально воплотила в жизнь мою мечту! Лариса возила ее в Новосибирск к какому-то крутому парикмахеру, который учился в Париже. И похоже не зря учился, потому что Полина из просто красавицы стала роскошной, убийственной, умопомрачительной красавицей! Все в классе натурально отпали, когда она вошла, как всегда, на один шаг впереди учителя (классухи).

Прошагала к моей парте и уселась рядом. Несмотря на нашу дружбу с Танькой, сидеть вместе мы так и не стали, это не круто в нашем понимании. Мы по-прежнему обе сидим на последних партах, только я на последнем ряду, а она на втором. Когда Полина села по сути между нами, лицо у Таньки приняло выражение брезгливости и досады. На нее явно не произвела впечатление прическа Рейчел.

А на меня — очень даже. Я тут же настрочила Полине на листочке «Это бомба!» Она же только благосклонно улыбнулась и с несвойственной ей внимательностью сосредоточилась на речах классухи об «Отцах и детях». Мне от этого стало неприятно, я почувствовала свою вину и ее обиду на меня.

На перемене на Полину набросилось пол-класса, всем хотелось знать, куда она пропала, откуда такая шикарная прическа и вообще всё на свете. Она же только стояла в красивой позе, прислонясь к подоконнику, и с загадочной улыбкой отвечала, что была больна, но теперь поправилась и все такое.

Меня эта толпа от Полины оттерла и я сидела за партой. Недалеко раскачивалась на стуле Танька. Тут она сказала:

— Ты пойдешь во вторник на конкурс? Поболеть за наших.

— Как пойду, это же поздно вечером, в каком-то клубе. Кто меня отпустит?

Танька закатила глаза:

— Я иногда забываю, что ты у нас маленькая, мама тебя никуда не пускает.

Это меня разозлило. И так настроения не было из-за Полины, теперь еще и эта.

— Все равно не могу. Во вторник моя очередь ехать к Дэнису.

Я рассказывала Таньке про запой и наш план. На этот раз я даже не врала: Илья целую неделю убеждал Дэниса принять помощь и вот наконец договорился. На выходных к нему едут парни, в понедельник Ксюша, а во вторник я. Понятия не имею, что мы будем с ним делать, но раз уж обещала, надо выполнять.

— Ну это ништяк, вы нереальные молодцы, — одобрила Танька. — Но ты ж там не до вечера, так? После Дэниса сразу прикатывай ко мне, соберемся и пойдем. А у матери отпросись с ночевкой ко мне. Скажи, будем к контрольной готовится.

Я тяжело вздохнула. Холодная война между мной и мамой вышла на новый виток после того, как я отказалась поздравлять отчима и стащила «Благородного соблазнителя». Теперь свои книжки она запирает в буфете, на ключ.

— Ладно, попробую.

С Полиной в тот день так и не поговорили. Она всем своим видом дала понять, что не больно ей охота со мной общаться. От этого мне стало очень грустно.

После уроков меня и еще пару неудачников заставили поднимать стулья на парты и подметать. Классуха попросила остаться и Полину, но не для уборки, а для разговора. Конечно же, Ленка и Королев, которым тоже выпал уборочный жребий, навострили ушки и старались не греметь стульями, чтобы всё расслышать.

Дела Полины с учебой совсем плохи. Можно сказать, непоправимо плохи по всем предметам.

— Полина, я очень не хочу, чтобы ты осталась на второй год. Вы все ребятки уже взрослые, хотите вылететь во взрослую жизнь, я это понимаю. Нечего вам за партой засиживаться. Но чудес творить тоже не умею: почти все учителя не допускают тебя до промежуточной аттестации. У тебя же попросту нет оценок, никаких, даже двоек.

Полина на это кивала с очень серьезным видом и говорила «Я понимаю, я понимаю…».

— В общем так, Полина: за учебу надо браться прямо сейчас, еще есть месяц до конца четверти. Нужно каждый день ходить в школу, нужно вызываться к доске, писать все работы, зарабатывать оценки — желательно не ниже тройки, конечно. Соберись, девочка. Ты же не хочешь снова пойти в десятый класс?

Тут Ленка заслушалась, уронила себе на ногу стул и взвыла. Классуха и Полина обернулись, а потом начали шептаться так, что стало не слышно.

По сравнению с Полиной у нас у всех дела идут просто блестяще.

4 марта 1998 год, среда

Очень много всего случилось за последние дни. Нет времени описывать подробно, потому что к нам приехал мамин младший брат Толик (вернулся из армии) и занял мою комнату. А меня сослали жить к бабушке, потому что он к ней видите ли не хочет! Хочет жить у нас, пока не найдет работу и квартиру. В их семье так водится испокон веков — что Толян хочет, то он и получит.

Запишу пока коротко, подробности потом:

Я отлично съездила к Дэнису, познакомилась с его мачехой и овчарками — меня никто не съел и даже не пытался укусить. Теперь у меня зеленые волосы. Мама разрешила бросить школу. Грендель, кажется, ко мне подкатывает!

5 марта 1998 года, четверг

Я перебралась к бабушке, в крохотную комнатенку, которая когда-то принадлежала Толяну. Тут до сих пор всё завалено кассетами «Кино» и «Алисы». Таньке бы тут понравилось, короче.

Жить с бабушкой нелегко. Во-первых, она все время готовит и заставляет есть. Я пожрать люблю, но не до такой степени. Во-вторых, она пилит меня из-за всего: волосы у меня зеленые, я все время ношу штаны, много общаюсь с подругами, у меня нет жениха и скоро стану старой девой — ей не нравится во мне почти ничего и она не видит для меня никакого светлого будущего.

Пока она увлеклась приготовлением холодца и оставила меня в покое, запишу события последних дней.

Начнем с того, что после разговора с классухой Полина в школу больше не пришла. В понедельник я ходила к ней, но дверь снова открыла ее глухая бабушка, которая сообщила мне, что Полина в школе. Написала ей записку с просьбой позвонить и засунула под кнопку дверного звонка.

Во вторник поехала к Дэнису, как и договаривались с Ильей. Нужно хотя бы тут честно признаться: мне решительно плевать на проблемы Дэниса (хотя я к нему хорошо отношусь) и даже на спектакль. Я делаю это всё только из-за Ильи. Чтобы он вот так звонил мне вечером и инструктировал, что делать, а я бы слушала его голос и плавала в нем, как в ласковом море.

Ну и еще ради таких приятных сюрпризов:

— И еще, Насть, — замялся он в конце разговора, — … в общем, Ксюша вчера к нему не поехала. Она отказалась участвовать.

Тон у него был упавший и разочарованный. У меня над головой как будто бы загорелась лампочка.

— Ясно. Ну что поделать, это личное дело каждого — помогать или нет, — сказала я таким понимающим голосом, что аж саму затошнило от фальши. — Получается, в деле только ты, я, Федя и Вова?

— Вова тоже в итоге отвалился…

— Не переживай, мы справимся втроем.

Перед этим Илья рассказал, что Дэнис, хоть и делал негодующий вид, но на самом деле был ужасно тронут и рад, когда к нему приехал сначала Федька, а на следующий день Илья.

— Самое ужасное, в воскресенье я пообещал: завтра приедет Ксюша, и он радовался, как ребенок. А она вечером устроила…. В общем, отказалась ехать, и мне пришлось звонить ему, трубку взяла домработница, Мария Алексеевна ее зовут. Я просил передать ему, наврал, что Ксюша заболела. Так неприятно теперь. Не знаю, как выкрутиться.

Тут я ему от души посочувствовала и мысленно назвала Ксюшу драной козой. Ну и конечно уверила, что на меня положиться можно и подленько так прибавила что-то типа «Каждый сам решает помогать другим или нет». Кажется, моя бабушка на меня плохо влияет, превращаюсь в интриганку.

На следующий день я приехала к Дэнису. Выглядел он гораздо лучше. Сам накрыл нам стол в огромной гостиной и мы пили там чай, как какие-то аристократы. Дэнис был трезв, свеж и говорлив.

— Я не ожидал от вас, ребята, такой заботы! Сначала даже не поверил и не понял, зачем приехал Федор. Но он буквально насильно вытолкнул меня из дома, мы пошли к реке и гуляли почти три часа. Обсуждали Ибсена. Ты знала, какой он начитанный? Так жалко, что он считает, будто непременно станет шахтером.

Я сильно удивилась, Федька не производил впечатление читающего человека, а уж Ибсен — я даже не знаю, кто это такой.

Тут в гостиную вошла высокая женщина с красивым восточным лицом. Одета она была с норковую шубу и замшевые сапоги, сильно накрашена и завита. Она строго взглянула на нас и я немного оробела. Дэнис тоже смешался и занервничал.

— Анаит, это Настя, моя ученица.

— Анаит Михайловна, — сказала она с сильным акцентом.

— Очень приятно… — проблеяла я.

Она еще раз смерила нас надменным взглядом.

— Пил? — этот вопрос она запустила в Дэниса как копье.

— Нет, — буркнул он.

— Это хорошо. Вы, дети, хорошо делаете, что ездите к нему. Вы ему помогаете, — отчеканила она, и до меня дошло, что она вовсе не злится, а наоборот, довольна.

— Хорошие дети, — подытожила она и удалилась куда-то вглубь дома.

У меня отлегло от сердца, а вот Дэнис наоборот сник.

— Пойдем погуляем с собаками, — предложил он неожиданно и тут же подскочил собираться.

Мне эта мысль не понравилась, овчарки выглядели опасными, но он заверил, что они милейшие звери, и мы стремительно понеслись на улицу.

Стояла оттепель, Дэнис не застегнулся и уж конечно не надел шапку. Не дав мне даже высказать беспокойства, он откинул засов на вольере и собаки радостно выскочили прямо на него, потом они кинулись ко мне и начали обнюхивать. Я замерла, скованная ужасом.

— Расслабься, они дрессированные, без команды не тронут. Смотри, этот, который пожелтее — Гёте, а второй, потощее который — Герман. Они славные парни. Давай к реке, там так приятно гуляется в начале весны.

Собакам я быстро надоела и они усвистали в открытые ворота дальше по улице, а мы пошли следом.

— Слушай, а как вышло, что у тебя такая мачеха? — спросила я Дэниса.

— Такая — это какая? Не отвечай, я и так понял. Ну тут все просто: мой отец на ней женился, когда мне было 14 лет. Она армянка по происхождению. Очень деловая, у нее несколько бизнесов, я даже не знаю толком каких. Точно помню, что есть брачное агентство и несколько точек на рынке. Этот дом она построила. Не представляю, как они с отцом сошлись: он был тихий интеллигентный препод философии, а она армянская бизнес-акула. Встретились на каком-то мероприятии и она его в оборот взяла. Мама-то моя нас с ним давно бросила, я ее почти и не помню. Наверное, отец-одиночка — очень жалобное зрелище, а Анаит на самом деле добрая, хоть так и не скажешь. Пожалела его, приютила. У нее у самой двое взрослых сыновей. Один отучился в Англии, другой в Штатах, там и остались. А я ее непутевый подкидыш. Папа умер четыре года назад, от рака. Приходится ей за мной присматривать, я же ни на что не годен.

— Почему ты так говоришь? Ведь ты закончил театральное, преподаешь…

Тут он посмотрел на реку с такой тоской, будто хотел в ней утопиться.

— Да ничего я не закончил. Хоть она и пихала меня в разные заведения, и платила… Я оказался неспособен доводить дела до конца.

— Как же тебя тогда приняли в школу?!

— Ой, Настя, брось ты. Сейчас такие времена, всем на всё плевать. Анаит устроила. Но ты не думай, я правда могу преподавать: все положенные учебники я прочел, и даже больше. Всё, что нужно, знаю не хуже любого выпускника. А может даже лучше.

— Так почему ты сам не играешь в театре? Если она тебя куда угодно может устроить…

— Если бы всё было так просто, добрая девочка Настя…

— Но я правда не понимаю.

— Наверное, дело в том, что я сломленный человек. Мне всего 24 года, а я уже проиграл эту жизнь. Берусь за дело с энтузиазмом, по началу всё хорошо, а потом на меня накатывает… такое чувство тщеты, бессмысленности, что я просто не могу двигаться дальше. Понимаешь?

Я задумалась, пытаясь понять.

— Не понимаешь. И это и правильно, и хорошо. В худшем случае тебе предстоит понять это чувство через много-много лет, в лучшем — ты никогда его не узнаешь.

Тут он достал из кармана чекушу водки, быстро открутил крышку и приложился. В ответ на мой изумленный взгляд сказал:

— Да не возмущайся ты. Нельзя из запоя резко выходить. Терапевтическая доза. Каждый день в два раза урезаю. К пятнице совсем брошу.

А я вдруг подумала, как водка просто невероятно изменила Дэниса. Из утонченного, одухотворенного эстета он превратился в обычного кемеровского мужика, грубого и злого.

К чести Дэниса, он действительно при мне больше в тот день не пил.

Мы еще немного погуляли, поговорили и вернулись домой. Мария Алексеевна, домработница, приготовила ужин, Анаит Михайловна пригласила меня, но я отказалась, всячески рассыпавшись в извинениях. Дэнис пошел проводить меня. В дверях он сказал:

— Прости меня за все, Насть. Очень безответственно было бросить вас вот так. Дайте мне еще несколько дней и мы вернемся к репетициям. Теперь мы точно должны победить в этом конкурсе, чтобы вы забыли те мои пьяные слова. Для меня очень важно, чтобы вы их забыли.

Мы попрощались и я побежала на автобус. В тот вечер мне удалось уговорить бабушку отпустить меня к Таньке с ночевкой. И она обещала ничего не докладывать маме. Так что предстояло еще собраться в клуб, на выступление «Повстанцев».

На сегодня, пожалуй, хватит записывать. Еще нужно позвонить Дэнису, моя очередь. Он сказал, ездить к нему больше не надо, он держится молодцом, но Илья настоял на созвонах. Пойду задавать всякие дурацкие вопросы, типа что там было самого лучшего в его дне.

Март. Продолжение

6 марта 1998 года, пятница

Бабушка каждый день предлагает мне перекрасить волосы хной.

— Не могу на тебя смотреть! Ты на кикимору похожа.

А сегодня она даже купила краску для волос цвета красное дерево и теперь настойчиво предлагает мне перестать позорить мать и перекраситься.

Как только я сажусь писать дневник, она заглядывает по какому-нибудь поводу. Потом еще приперся Толик. Мы виделись мельком, когда он въезжал в мою комнату. Он называет меня не иначе как «алкашня», потому что мама ему рассказала декабрьскую историю.

У бабушки он поел, забрал свои кассеты и убрался куда-то шляться, хотя им с мамой, конечно, сказал, что идет устраиваться на работу. Бабушка вышла вместе с ним, закупиться продуктами для очередного вагона готовки.

После этого я наконец-то смогла сесть и сосредоточиться. С концерта «Нелепых повстанцев» прошло уже четыре дня и некоторые события теперь вижу яснее.

После Дэниса я приехала к Таньке, до концерта оставалось буквально два часа. У нее на всю квартиру орал «Гранатовый альбом», а сама она сидела на диване в трусах и майке и пыталась подыграть Сплину. Мама ее ушла на день рождения коллеги, так что мы стащили сигарету и покурили в форточку.

Потом Танька начала собираться. Это целый ритуал, дело не быстрое. Она несколько раз красит ногти разными оттенками синего, фиолетового и зеленого, бесконечно стирает и красит опять, потом она минут по двадцать подводит глаза, тоже все время терпеливо стирая и начиная заново. Меряет кольца, ремни, одежду. Ни разу еще не было, чтобы подходящий образ у нее сложился сразу. Я приготовилась и на этот раз долго ждать, но она неожиданно сказала:

— Слушай, мать, мне с тобой стыдно ходить, ей богу. Ты выглядишь как зауканка. Хуже только, когда ты одеваешься под эту свою подружайку, как ее там… Трейзе.

Меня возмутило это замечание и я посоветовала Таньке идти в жопу.

— Ну правда, — не сдавалась она, — эти нафталиновые проститутошные образы — полный отстой. Давай сделаем с тобой что-нибудь?

— Сделай с собой что-нибудь, убейся об стену, например.

Тут она на меня так посмотрела, с прищуром. Обычно это означало, что сейчас Таня отставит шутки и будет молвить серьезные вещи.

— Ты вот всё время говоришь, что ненавидишь этот город, эту школу, эту жизнь. Всё мечтаешь вырваться отсюда, стать актрисой, уехать. Но на самом деле ведешь ты себя как самая настоящая кемеровчанка.

— В каком это смысле? — почему-то меня это замечание дико напрягло и я почувствовала — сейчас она меня выбесит.

— В том смысле, что на самом деле ты такая же, как все — банальная конформистка. Хочешь, расскажу тебе твою будущую жизнь?

— Нет.

— Закончишь школу, потом поступишь в какой-нибудь местный вуз, не важно какой, потому что вынесет тебя один фиг в бухгалтерию или в отдел закупок какого-нибудь завода, ты сделаешь химзавивку, купишь себе пиджак букле. Нет, сошьешь у швеи. Выйдешь замуж за придурка и будешь всю жизнь смотреть вечерами телевизор…

— Ты дура что ли?

— Я не дура, просто умею предсказывать будущее по прическам людей. Твоя мне говорит, что ты без пяти минут бухгалтер на Кеммаше.

Конечно, я не выдержала. Накинулась на нее и принялась мутузить.

Танька только ржала и закрывала голову руками:

— Тебе не нравится, потому что я правду говорю!

Потом добавила:

— Давай покрасим тебе бошку. Как символ того, что ты изменишь свою судьбу. Точно! Если покрасим — изменишь, а если не покрасим — быть тебе обычной кемеровской теткой, причем уже скоро.

Так она меня достала, сил нет!

— Да черт с тобой, давай покрасим. Прямо вот ты у нас будущая супер-звезда, раз башка у тебя синяя, да?

— Да, именно так, — спокойно ответила она. — Моя синяя башка — символ свободы от конформизма и цивильности. И это только начало. Следующий шаг — татуировка. Следующий — своя группа. Следующий — я супер-звезда и меня снимает «Птюч».

Вот так я и стала зеленоволосой. Из-за Танькиной мании величия и из-за того, что меня легко взять на слабо.

Уже через полчаса мы смыли с меня оттеночный шампунь и на волосах заиграла яркая болотная зелень. Почему — я не знаю. На этикетке были нарисованы волосы вполне нормального цвета, с благородным темно-зеленым отливом. На Танькиных волосах получился синий, на моих — термоядерный зеленый. И всё это из одной и той же бутылки.

Сказать, что я была в шоке, не сказать ничего. На глаза навернулись слезы, пока Танька сушила меня феном. Я представила, как меня выгоняют из дома, из школы, из театралки, а потом возможно и из города.

— Это отпад, Анастас! Во тебе повезло! Блиииин, тоже такой цвет хочу, — восхищалась Танька.

У меня совсем пропала воля и я разрешила себя еще и накрасить и надеть на меня широчайшие горчичные вельветовые штаны, которые носил Танькин покойный отец.

В общем, в клуб мы явились при полном параде. Танька не позволила надеть меховую шапку и у меня почти отвалились уши к тому времени, как мы добежали.

В клубе под названием «Обезьянник» было битком. Буквально не протолкнуться. За право выступить на разогреве у «Киша» боролись аж 12 групп! У меня возникло ощущение, что борьба началась еще до выступлений и велась он за самое странное название. Выступали панк-группа «Ногти», кабаре-дуэт «Несгораемый косяк», рок-группы «Жечь тряпки», «Пуговица судьбы» и «Пропагандистский жупел». Весь этот народ, стоявший буквально на ногах друг у друга, пришел болеть за своих друзей.

Танька, как всегда, не захотела терпеть неудобства, схватила меня и начала пропихивать вперед, орудуя мной как тараном. Благодаря этому на меня посыпались оскорбления и мат, но она не остановилась, пока не пробила нам путь к гримеркам. В которых, конечно же, никто не гримировался, зато все бухали.

Мы быстро нашли «Повстанцев», они как всегда хлестали «багбир» в компании группы парней, одетых фавнами — в кожаные штаны и меховые жилеты.

— О, какие люди! — обрадовался Грендель. Его волосы снова были выжжены пергидролем до бела. — Вы посмотрите на эти девок, они прихорошились в честь нашего выступления! Вот это я понимаю настоящие группи.

— Сам ты группи, — сказала Танька. — Пацаны, организуйте нам с Настей нормальные места в зале, а? Ну это капец там стоять в толпе, сдохнуть можно.

Но Грендель не слушал. Он впился в меня глазами и не моргал.

— Лисья Шапка, прими мои комплименты. Ты стала совершенно офигительной и с этой поры я повышаю тебя. Теперь ты будешь не Лисья Шапка, а Русалка. Как тебе? Нравится?

Он подошел почти вплотную ко мне и провел рукой по моим волосам.

— Просто чудесно. Ты совсем другая. Я всегда знал, что ты другая, — пробормотал он, любовно разглядывая мои волосы.

— Отвали от Настьки, — вмешалась Таня, — лучше давай места нам найди.

Грендель обернулся на парней в костюмах фавнов:

— Что скажете, мужики? Есть куда усадить благородных дев с зелеными волосами?

— Не знаю, Грендель, балкон наши матрёны заняли…

— И впрямь говорят: все мужики — козлы, — заржал Грендель, — давайте, не жмитесь. Я хочу, чтобы Русалка слушала меня с лучших мест.

Так мы попали на балкон. Оттуда было отлично видно сцену и гораздо легче дышалось. Еще мы встретили там стайку девчонок совершенно обычного вида. Они пили яблочный сидр из пластиковых бутылок.

Ведущий объявил начало концерта и пожелал группам удачи. Первыми на сцену вышли фавны. Девчонки рядом с нами выдали визг на грани ультразвука и запрыгали как мячики.

Фавны вжарили невероятно веселую плясовую мелодию, от которой и впрямь захотелось пуститься в пляс. У них были необычные инструменты — дудочка, здоровенный кожаный барабан, скрипка. Ну и еще басуха и гитара, конечно. Играли они просто классно. Вокала у них не было, но это совершенно не портило музыку. Мне подумалось, что на этом конкурс можно завершать, «Фавны» идеально подходили на разогрев «Кишу», на месте организаторов я бы не стала дальше слушать.

Но по правилам каждый мог исполнить две песни. После зажигательных фавнов на сцену вышли тщедушные панки из группы «Ногти» и отвратительно заверещали что-то типа:

Идут дожди кирпичами,

Псы войны цепями,

Умирать — идеальный момент,

Жрать цемент жрать цемент, жрать цемент…

Остальные группы слились в памяти, потому что все пели примерно одно и то же, примерно одинаково плохо играли и вокалом тоже никто не блистал.

От нечего делать я рассматривала толпу. Нашла в ней знакомые головы — Валькирию, одну из близняшек и еще пару типов, периодически ошивавшихся на репах. Мне стало скучно и жалко этого вечера. И еще обидно: и ради вот этого я покрасилась в зеленый? Ради этого нудного панк-концерта приму муки от мамы, классухи и Хорькова?

Когда я уже готова была рухнуть на пол от тоски и усталости (ведь тот день начался так рано, я успела побывать в школе, у Дэниса, нагуляться на свежем воздухе), на сцену вышли «Нелепые повстанцы». На фоне остальных групп с неблагополучного вида солистами и грязноволосыми музыкантами смотрелись они очень даже ничего, а Грендель даже аристократично.

Шнырь ударил по струнам и зал захлестнула мощная волна, вступили остальные и звук стал таким плотным и фатальным, что у меня волосы на руках встали дыбом. Нужно было признать — пацаны неплохо подготовились. Они исполнили одну из своих коронных песен, где в разных пропорциях смешивались кровь, смерть, битвы и раны.

Но по-настоящему они порвали зал, когда заиграли «Истреби меня», балладу, которую Грендель написал недавно.

Истреби меня, я хочу погибнуть в твоих руках,

Пыль на ветру, искра в ночи.

Истреби меня и развей мой прах,

Задуй меня как пламя свечи.

В какой-то момент стало бесполезно отрицать: он пел песню для меня! Его девушка, Валькирия, стояла прямо перед сценой, в толпе, но смотрел он наверх, на балкон, на… меня.

У меня перехватило дух, в клубе будто закончился последний воздух. Я не могла оторвать глаз от него — от смеси ужаса и восторга.

Это было похоже на один из маминых романов в мягкой обложке: отчаянный бунтарь, плохой парень пел мне нежную песню, не стесняясь двух сотен человек. Люди в зале стали оборачиваться, задирать головы и искать, на кого певец смотрит с таким отчаянием и такой страстью?

Я запаниковала и отступила вглубь. Валькирия обернулась и свирепо вглядывалась в толпу на балконе в поисках соперницы. Поняла, что она меня просто убьет, едва я выйду из клуба, если просечет, кому поет Грендель.

Не дослушав песню, я схватила Таньку за руку и потащил вниз.

— Ты чего?! — начала она вырываться.

— Пошли отсюда скорее.

— Ты прикалываешься, еще две группы осталось! Да отцепись, дай Гренделя дослушать. Что случилось-то?

— Просто хочу уйти.

— Кукушка ты, — ругнулась Таня, но дала себя увести.

Мы быстро забрали в гардеробе одежду и вышли на улицу уже в двенадцатом часу ночи. Я спросила, не будет ли волноваться Танина мама, на что та только фыркнула.

Когда мы зашли к ним домой, мама уже спала. Ну, или делала вид, что спит. Мы налили себе чаю, взяли на кухне пачку печенья и принялись усеивать крошками Танькину кровать.

— Вот зачем я только тебя с собой взяла? — сокрушалась Танька. — Теперь до пятницы не узнаю, победили наши или нет. Какая собака тебя укусила? Чего мы оттуда вылетели пулей?

Она посмотрела на меня так пристально, испытующе, что я чуть было всё не выложила. Но сдержалась и что-то наплела про то, что устала. Я вдруг засомневалась — а что, если она смотрел вовсе не на меня? Возомнила черт знает что.

Хотя, если честно НА МЕНЯ ОН СМОТРЕЛ, НА МЕНЯ! И ПЕЛ ПЕСНЮ ИМЕННО ДЛЯ МЕНЯ!

Это словно приподнимает меня над землей, выбивает из-под ног почву и заставляет лететь, в ужасе и в восторге одновременно.

Если бы мою жизнь описывала одна из писательниц маминых любовных книг, она могла бы написать такую сцену:

Парень стоял спиной к сцене, где репетировала группа, руки заложены за голову. Его силуэт подсвечивали огни софитов, делая фигуру еще более притягательной. Рядом сидела девушка с ярко-зелеными волосами, скрестив ноги и опершись подбородком на руку. Она пристально наблюдала за каждым движением музыканта, сердце билось чаще обычного.

— Ты потрясающий, — прошептала она едва слышно, ощущая тепло своего дыхания на губах.

Ее собеседник медленно повернулся лицом к зрителю, глаза потемнели от желания и страсти. Губы тронула легкая улыбка, подчеркнутая полутьмой сцены.

— Я играю музыку ради тебя, Русалка, — произнес он низким голосом, чувственным шепотом заполнившим пространство зала.

Девушка почувствовала жаркое дыхание возле уха, заставляющее кровь быстрее бежать по венам. Каждый звук гитары становился эхом глубоких эмоций, вспыхивающих между ними. Ее тело напряглось, мышцы натянулись струнами, вибрирующими в такт мелодии.

Они стояли рядом друг с другом, словно магниты, притянутые невидимой нитью чувств. Девушка закрыла глаза, наслаждаясь моментом близости и красоты момента. Парень приблизился ближе, слегка коснувшись пальцами шеи девушки, вызывая дрожь восторга.

Его губы почти соприкоснулись с ее кожей, оставляя след тепла и нежности. Девушку охватило чувство счастья и радости, ощущение бесконечности любви и свободы. Музыкант провел рукой по ее щеке.

— Давай убежим отсюда вместе... Прямо сейчас, — тихо предложил парень, глядя ей прямо в глаза.

Она кивнула молча, понимая, что ничего больше не хочет, кроме того, чтобы оказаться рядом с ним. Их взгляды встретились вновь, сверкая огнем взаимного понимания и единения душ. Сердца бились синхронно, сливаясь в единое целое.

Наступила тишина, нарушаемая лишь тихими вздохами влюбленных. Время остановилось, замерло в ожидании следующего шага. Девушка взяла его за руку, крепко сжала ладонь. Вместе они покинули зал, направляясь навстречу новым приключениям и неизведанным горизонтам жизни. Лишь музыка продолжала звучать вдали, сопровождая их путь...

8 марта 1998 года, воскресенье

Сегодня утром я помыла голову и чертов шампунь облез! Но, зараза, не весь: местами на волосах осталась какая-то мерзкая зелень, оттенок как у плесени, которая образуется на поверхности воды в дачной бочке. Я выгляжу ужасно! Кожа тоже стала сзелена. Меня как будто все время тошнит!

Еще и 8 марта это. Ненавижу. Бабушка вытаскивает кухонный стол в зал и накрывает его яствами. Приходим мы с мамой и отчимом, бабушкина сестра тетя Галя и кто-нибудь из ее подруг. И начинается истязание отчима: женщины без конца заставляют его говорить тосты в честь дам и пьют водку рюмку за рюмкой. Потом бабушка приносит дедов аккордеон, тетя Галя играет на нем, а все остальные старушки поют древние песни типа «Вот кто-то с горочки спустился».

В этом году отчима выручил Толян. Он подарил всем женщинам, включая старушек-подруг, по три гвоздики (от своих я поспешила избавиться, потому что уверена на 100% — он спёр их на чьих-то похоронах), толкал длинные тосты за прекрасных дам и следил, чтобы рюмки не пустели.

Надо отдать ему должное, он немного отвлек внимание от моих волос, хотя мама все равно делала брезгливое лицо каждый раз, когда ее взгляд останавливался на мне, а одна бабуля хвасталась красавицей-внучкой, у которой коса до пояса и всё натуральное.

Быстро заглотила пару салатов и смылась в комнату. В бабушкиной библиотеке иногда можно найти удивительные книги и в этот раз я раскопала «Гедду Габлер» Ибсена. Несмотря на то, что книжка была издана в 74 году, страницы у нее оказались склеены, ее никто ни разу не читал. Бабушка говорит, что книги раньше покупали для украшения интерьера, а не для чтения, и, похоже, так оно и было.

Едва начала читать, в комнату ввалился Толян и принялся шарить в шкафу. Я попросила его покинуть помещение, на это он внимания не обратил, зато спросил, нет ли у меня случайно денег (ха-ха два раза) и не желаю ли я пойти с ним на какую-то тусню. Конечно же, отказалась. Представляю, что это за тусня: скорее всего, проходит она в подъезде и приглашенные там будут распивать пузырь водки.

— Ты права, там тебе лучше не показываться с такой дриснёй на голове, — сказал этот подлец и, не дожидаясь ответа, ушуршал.

Не удивлюсь, если у бабушкиных подружек пропала мелочь из карманов.

11 марта 1998 года, среда

Так всё осточертело. В понедельник сказала бабушке, что болит горло. Решила пользоваться своей ссылкой. Бабушке можно и повод помельче, она всегда готова оставить меня дома, кормить и лечить. Позвонила Таньке. Оказывается, «Нелепые повстанцы» выиграли конкурс! Вместе с «Фавнами». Жюри поделило первое место. На разогреве будут играть «Фавны», а Грендель с парнями выступят в середине концерта, пока «Киши» будут переводить дух. Танька говорит, Грендель расстроился — на разогреве выступать круче. Он даже запустил пивную бутылку в стену из-за чего поссорился с директором клуба, и чуть не подрался с гитаристом «Фавнов», обвинив тех в блате. Шнырю удалось все уладить и теперь они репетируют каждый день.

Танька зовет на концерт «Киша», но я в эту сторону даже думать не смею, денег мне никто на билет не даст.

Еще позвонила Дэнису (он обещал возобновить занятия на этой неделе) и просто отмазалась от всего. Залегла читать Ибсена, трескать чай с вареньем, не думать ни о ком. Даже об Илье.

Ибсен классный. Почему Дэнис выбрал этого «Федота-стрельца»? Пьеса, конечно, смешная, но в ней нет глубины, нет интересных характеров. Откуда бы нам раскрыться как актерам, если играть приходится всего лишь смешных персонажей?

Я могла бы сыграть Гедду, а Илья Йоргана.

12 марта 1998 года, четверг

Каждый день проверяю на сколько отросла зелень на голове. За неделю почти ни на сколько. Мне придется притворяться больной десять лет, прежде чем этот позор полностью отмоется.

Вчера уже готова была согласиться на бабушкину хну или на краску.

Приходила Вичка. Мы так долго не общались. Было приятно поболтать с ней обо всем. Она беспокоится за мою учебу и вообще жизнь. Расспросила про Полину (она так и не ходит в школу), про Таньку и про наше обучение музыке.

— Знаешь, Насть, тебе надо помириться с мамой. И тогда почти все твои проблемы решатся, потому что снимешь камень с души.

Не знаю, о каком камне она говорит.

13 марта 1998 года, пятница

За неделю я насиделась у бабушки по горло и начиталась так, что полезло из ушей. Сходила в поликлинику за справкой (врачом работает бабушкина подруга, она всегда выписывает мне справки задним числом) и на обратной дороге решила завернуть к Полине.

Когда я шла через грязный пустырь, уже недалеко от ее дома, вдруг увидела Ларису. Она стояла прямо посреди грязищи, застывших гребней глины и льда, летающих по воздуху пакетов и бумажек, и пыталась прикурить сигарету. Зрелище было незабываемое: элегантная стройная топ-модель, одетая в длинную тонкую дубленку, аккуратно причесанная, при полном макияже — посреди этого серого мартовского дня, когда на улице ни весна, ни зима, посреди помоечного кемеровского пустыря, где шныряют бродячие псы и продавцы наркоты встречаются с клиентами… Я остановилась и на секунду залюбовалась Ларисой.

Тут она прикурила и посмотрела прямо на меня, как будто заметила меня уже давно. Помахала свободной рукой и целеустремленно пошла на встречу.

— Ну и где тебя носит, подружка? — спросила она и изо рта у нее вырывались клочья сигаретного дыма, который тут же уносило ветром.

Я что-то промямлила про болезнь.

— Вот и эта, — она кивнула в сторону дома, — тоже все время врет, что болеет. А сама только и делает, что рисует картинки, пишет фиговые стихи и таскается к гаражным гопникам.

— А разве Кирилл вернулся? — изумилась я.

— Этот-то нет, а вот второй вернулся. Вроде как откупился он того бычары, которому тачку угробил. Там еще какие-то придурки в гараже появились, и эту дурочку Польку тянет туда как магнитом. Пролетарские гены пальцем не раздавишь. Будешь?

Лариса протянула пачку сигарет Davidoff. Я взяла одну, а она закурила вторую.

— Слушай, ты мозговитая девчонка, это сразу видно, — сказала она, прищурив глаза, красиво подведенные золотым карандашом. — Повлияй на нее. Я стараюсь, таскаю ее в Новосиб к стилистам, к лучшим фотографам. Хочу ей портфолио нормальное сделать и увезти летом с собой. Ну, может и раньше, как мать поправится. Только она упирается. Вроде согласится, а потом опять начинает виснуть с гопниками. Поговори с ней. Уговори сделать фотосессию у Варшавского. Это без базара лучший фотограф за Уралом. Мне надо только фотки ее получить — и дальше дело решено, я ее вытащу.

Не стала говорить ей, что Полина меня вряд ли теперь послушает, промямлила в ответ что-то невразумительное и мы попрощались. По дороге я пыталась осознать, что Гена вернулся и понять, что я по этому поводу чувствую. Пришла к выводу, что ничего.

Дверь у Трейзе оказалась приоткрытой. Я постучалась и вошла. Заглянула в комнату Полины — никого, на кухне — никого. Нашла всех в зале: Алла и Полина сидели на диване, курили и смотрели «Любовь и тайны Сансет-Бич». Бабушки не было видно.

Я поздоровалась и обе они подпрыгнули от неожиданности.

— Настька, ну ты даешь! — Полина схватилась за сердце. — Господи, что у тебя на голове?

Я извинилась и сказала, что дверь была открыта.

— Это бабушка опять куда-то упорхнула и забыла закрыть, — сказала Алла и снова сосредоточилась на сериале. Выглядела она как всегда безупречно, о перенесенной депрессии говорила только крайняя худоба, от которой скулы у нее заострились еще сильнее.

— Давай досмотрим, — сказала Полина и я уселась в кресло. Сюжет мне был не известен, у нас дома в это время смотрели «Бандитский Петербург» и про «Сансет-Бич» я знала только понаслышке.

Вникнуть в проблемы героев не успела, серия закончилась и мы пошли в комнату Полины.

В этот раз она вела себя со мной приветливо, ни словом не упомянув причину своей холодности в школе. Сказала, что пойдет туда теперь только за справкой, учиться и сдавать экзамены больше не будет. О планах Ларисы не обмолвилась и словом, всё трещала про возвращение Гены и про то, как они классно зависают с новенькими работниками гаража. Гена где-то поднял бабла, откупился от владельца БМВ и теперь он очень крутой, подумывает открыть свою СТОшку.

— Спрашивал про тебя, — многозначительно сказала она. Я только улыбнулась в ответ. — Тебе надо встретиться с ним, но сначала что-то сделать с волосами. Кто тебя так изуродовал, эта хиппушка?

Ларисину просьбу мне выполнить не удалось — Полина все говорила, говорила и говорила, и у меня не получилось вклиниться с вопросами про отъезд в Европу.

Вскоре я посмотрела на часы и поняла, еще полчаса и бабушка начнет поднимать на уши милицию. Быстренько позвонила ей и обещалась быть через двадцать минут.

Но не тут-то было. Когда я выбежала из подъезда, от кустов сирени отделилась тень и шагнула мне на встречу. Сказать, что перепугалась, ничего не сказать. Тень оказалась Владимиром Яковлевичем Трейзе. Даже в мартовских сумерках было видно, как он постарел. Сигарету он курил точно так же, как Лариса, выпуская дым небольшими порциями.

— Привет, Настя. Удели минутку, будь добра.

— Здрасьте. Я очень спешу, бабушка ждет.

— Садись в машину, довезу до бабушки и там поговорим.

Уже через пару минут мы оказались в бабушкином дворе. Я заметила ее силуэт в окне, вышла из машины, помахала и показала жестами, что зайду через пять минут.

Владимир Яковлевич начал из далека:

— Как там мои девчонки?

— Сейчас уже лучше.

— Лучше, но все равно плохо?

— Более или менее. Лариса только как всегда.

— Даже не сомневался, этой на всё плевать. Слушай, Насть, ты прости мою грубость. Я старый злой человек, ничего не могу с этим поделать. Не представляю, как я мог обижать такого ребенка, как ты, совсем с ума сбрендил. Простишь?

— Я и не обижалась, — соврала, глазом не моргнув.

— А раз так, поможешь мне?

— Не думаю, что могу…

— Только ты и можешь. Ты Полькина подруга. А Полька, если ты еще не поняла, у нас глава семьи.

— Разве не вы?

— Нет. Я много ору и приказываю, только никто не слушается. Настоящая сила — это Полька. Она может повлиять и на мать, и на Ларку. Дело такое, я хочу вернуться.

— Так возвращайтесь просто и всё. Алле так плохо без вас…

— Они меня не пустят, Насть, — грустно сказал он. — Нужно, чтобы Полька простила, и остальные тогда ее послушают. Ты бы поговорила с ней, а?

Тут я разволновалась и ляпнула:

— Да с чего вы все взяли, что я могу уговорить на что-то Полину!

Владимир Яковлевич насторожился, как охотничий пёс.

— Кто это — все?

Загнал меня в угол. Вру я ужасно, неправдоподобно, а тогда и вовсе не успела ничего сообразить, только открыла рот и уставилась на него. Он все прочитал по моему лицу. Глаза его загорелись знакомым бешеным огнем.

— Ага, значит эта ведьма уже к тебе приходила. О чем просила?

— Какая ведьма?

— Настена, не дури. Это не игрушки. Ларка просит о пособничестве, так? Хочет увезти Польку с собой?

Я замерла, не зная, что сказать. Эти люди требовали от меня слишком многого.

— Я понял. Прошу тебя, девочка, если ты любишь свою подругу, не делай, как просит Ларка. Она угробит сестре жизнь, лишит образования и пустит по кривой дорожке, по которой идет сама. Поговори с Полиной. Пусть простит меня и позволит вернуться. А я всё исправлю.

Он смотрел своими строгими честными глазами так внимательно, как будто от исхода нашего разговора действительно всё зависело.

В этот день семейство Трейзе решило возложить всю ответственность за спасение своей семьи на меня.

Март. Окончание

18 марта 1998 года, среда

Дэнис возобновил репетиции. Атмосфера на них слегка паническая, а местами истерическая: в труппу не вернулись Марина и Макс, а это значит, нам не хватает актеров. Дату конкурса сдвинули на 8 апреля — у нас всего три недели, чтобы вспомнить роли и мезансцены.

Я предложила Дэнису отказаться от идеи играть «Федота-стрельца» в современных костюмах и сделать постановку более классической. На это он возмутился и разразился речью про то, что его задумка — гарант нашего успеха. В жюри будут сидеть какbе-то дико передовые режиссеры, они заскучают от классических пьес.

— Я вам точно говорю: наши соперники будут играть классику драмы. Мы выгодно выделимся на их фоне: во-первых, у нас комедия — никто больше не приедет с комедией. Во-вторых, мы добавим актуальности, злободневности там, где никто этого не ожидает. Нас заметят, ребята, определенно заметят.

Что заметила я: Ксюша не разговаривает с Ильей и явно еле терпит Дэниса. Ей стало всё противно в нашем театре, играет так, будто делает одолжение. Дэнис после своей «болезни» весел и милостив, почти не ругается, со всеми мягок. Но я уже вижу, как начинает дергаться его щека, когда Ксюша из рук вон плохо читает свой текст. Не за горами взрыв.

Илья воодушевлен, играет наоборот с большой отдачей. Много шутит и разговаривает со всем, включая меня. Я просто кайфую — мой Илья вернулся, мои друзья вернулись!

21 марта 1998 года, суббота

Сегодня позвонила мама и впервые за долгое время поговорила со мной нормально. Сказала, что Толян скоро освободит мою комнату (он нашел какую-то бабу, старше себя на десять лет, съедет к ней, чертов альфонс) и я могу собираться домой. Мне показалось, она соскучилась по мне. Я, если честно, тоже соскучилась по дому и по ней. Но не по отчиму.

Есть и другая хорошая новость. Ходила к Таньке, она мне наиграла мелодию, которую сочинила сама. Просто отличную! Удивительно, как быстро Танька освоила гитару. Завидую белой завистью ее способности упорно к чему-то стремиться. За те полгода, что я хожу в театралку, уже тысячу раз разочаровалась в своей мечте стать актрисой и сейчас тусуюсь там скорее из-за Ильи. Теряю фокус постоянно. А Танька нет, она всегда сосредоточена на цели.

Так вот, сначала она мне сыграла свою песню. Потом сказала, что ей требуются стихи. Мол, её никуда не годятся, они вторичные и написаны под сильным влиянием «Киша». Это правда, но я в шоке, до чего она самокритичная. Я бы скорее удавилась, чем признала свои стихи плохими.

— Ты же пишешь стихи? Напиши мне песню на эту мелодию, — вдруг предложила она.

Я начала отнекиваться, мол, какие там стихи, одно баловство. Но Танька вцепилась в меня бульдожьей хваткой, пришлось пообещать.

— Я уже даже знаю, какие ударные тут нужны. Вот закончат «Повстанцы» готовиться и сразу после концерта засядем с тобой, будешь разучивать партию свою.

Таня как-то слишком хорошо обо мне думает. Считает, я могу и песню написать, и сыграть ее на барабанах. Честно сказать, я в отличии от нее в музыке совсем не продвинулась. Но ничего этого говорить ей не стала.

Тут Танька объявила, что 27го, в пятницу, мы идем с ней на «Киша»! Оказалось, Шнырь пробил у организаторов четыре бесплатных билета, для гостей музыкантов. Грендель было начал скандалить, ведь «Фавнам» дали пять, но он уже и так выбесил владельцев клуба, так что они чуть не отобрали те четыре. Короче, парни договорились, что каждый из них выберет, кому отдать билет, Гренделю, конечно, полагалось выбрать Валькирию, Шнырь выбрал Таньку, а Толстый меня! Туса с репточки негодует: отдали билеты двум каким-то профурсеткам, которые даже не фанатки «Повстанцев». Но еще хуже, что четвертый билет было решено отдать Прю и Ква, чтобы они там между собой его поделили, и они рассорились в хлам! В итоге они тянули жребий, повезло Прю, а Ква должна где-то раздобыть бабла на билет. Она обиделась на сестру и на концерт они идут порознь.

Я не сильно рада билету, потому что чувствую себя неловко. Признаться, по сравнению с ребятами с репточки я не большой фанат «Киша», рока да и тех же «Повстанцев». Но отказываться от билета не собираюсь!

22 марта 1998 года, воскресенье

Мама дорогая, Грендель облысел! Из-за его многочисленных обесцвечиваний и перекрашиваний у него вылезли волосы! Это мне рассказала по телефону Танька. Сказала, он сначала постенал и побегал по потолку, а потом взял и собственноручно обрился наголо. И всё это перед концертом.

Танька забраковала мое стихотворение, сказала, она и сама такое писать умеет. А мне нравится, запишу его на память:

Мой сон глубок и перина черна,

В мой дом сырой не заглянет весна,

Зима пройдет, растает снег,

А мне здесь лежать сотни лет.

В свой мир ввести меня ты решил,

Назвать своею в соборной тиши,

Канун всех святых настал как всегда,

А я собралась сказать тебе "Да".

Купить иглу меня мать послала.

Жизнь бедной невесты цена ей была.

Наряд не дошит, подарки не вскрыты:

Я на пороге лавки убита.

Мой сон глубок и перина черна,

В подземном чертоге заточена,

Навеки невеста, жена — никогда,

Сказала я смерти покорное "Да".

28 марта 1998 года, суббота

Моя карьера рокера закончилась, не успев начаться. После вчерашнего я больше никогда не смогу слушать рок, а людей в косухах буду обходить за километр. Пусть Танька обзывает меня цивилом, выпендрёжницей и конформисткой, с меня хватит. Да что там, после вчерашнего мне страшно даже просто на улицу выходить.

Сейчас я лежу у бабушки, снова в Толяновой комнате. У меня высокая температура и дико болит затылок. Но самое ужасное происходит внутри. Чувствую себя раздавленной и униженной. Стоило мне надо секунду открыть свое сердце, на одно мгновение поверить, что кто-то может влюбиться в меня, сделать шаг навстречу, как жизнь тут же в прямом смысле жестоко указала на мое настоящее место.

Хочу записать всю эту историю, несмотря на то, что больше всего на свете мне хочется ее забыть. Заставлю себя запечатлеть ее навеки, чтобы в подобные моменты перечитывать и напоминать себе: ты, Настя, не смей ничего о себе возомнить.

В пятницу мы с Танькой еле высидели уроки, нахватали двоек и побежали домой, краситься и причесываться. Хоть я и не такая большая фанатка «Киша», как она, меня тоже съедало нетерпение, ведь если не считать отборочный конкурс «Нелепых повстанцев», я ни разу не бывала на настоящем концерте, особенно на столичной группе.

У Таньки оказывается был план: прорваться в гримерку и отдать музыкантам кассету с записью ее песен. Я не очень поняла, зачем, но Танька была настроена решительно.

Она извела банку геля для волос и флакон лака, чтобы сделать себе прическу как у Горшка. Припрягла и меня: кое-как навертела ей на голове этих шипов, вся угваздалась в геле.

Насчет меня Танька сказала отказывается идти, если я стану собираться сама. Сказала, я опять оденусь как тетка или, еще хуже, как шлюхенция (так она называет стиль Полины). Она вытащила из шкафа черное платье в пол с рисунком в мелкий траурный цветочек, отделанное кружевом по рукавам и горловине, с помощью фена, геля и расчески выпрямила мои зелено-коричневые волосы и густо накрасила мне веки черными тенями, а губы фиолетовой помадой. Лицо она напудрила мне чем-то вроде детской присыпки — и я стала похожа на Панночку из «Вия», только страшнее.

Начала было возмущаться, но Танька сказала, что я выгляжу отпадно, очуменно, как невеста Горшка, и я поняла — сопротивление бесполезно.

Надеть шапку она мне тоже не разрешила и мы бегом побежали на автобус до центра. Погода стояла самая кошмарная: сырой, ледяной ветер, кругом грязные ноздреватые сугробы и ледяная крошка, которая режет кожу на ботинках, по небу, гонимые сильным ветром летели серые облака. Я закрыла уши руками, чтобы не обморозить, а гель у Таньки на голове схватился на морозе и эти ее шипы стали холодным оружием — я даже побоялась, что она проткнет кого-нибудь ими случайно. Люди в автобусе таращились на нас в ужасе, никто ничего не сказал, но запомнили нас надолго.

Возле клуба творилось столпотворение. Толпа выпивших молодых людей, закованных в цепи — это страшно. Мне чуть ни прилетело по лицу шипованным браслетом, еле увернулась. Примерно половина этой толпы потрудилась сделать прическу Горшка, что невероятно расстроило Таньку.

Она пробила нам дорогу ко входу, мы показали билеты, сдали одежду в гардероб и оказались в огромном зале бывшего ДК, переделанного под клуб. В углу высилась гигантская башня из кресел, как будто приготовленная для костра. Зал уже был битком и я с трудом представляла, как сюда поместятся все, кто еще толпился на входе.

Мы смогли пробраться поближе к сцене, хотя и не в первый ряд. Со всех сторон мы оказались зажаты людьми в косухах, черным футболках, пахнущих спиртом и потом. Мне вспомнилась наша осенняя поездка в ночной клуб в Новосибирск, уютные столики, вкусные коктейли, красивые люди, от которых пахло духами и пинаколадой… Кажется, Танька права, я — безднадежный цивил.

Через мучительные полтора часа, с почти часовым опозданием, на сцену вышли «Фавны». К тому времени я уже семь раз вспотела и этот странный белый порошок, которым Танька меня напудрила, сходил с лица пятнами.

Толпа в зале к тому времени уже изрядно набралась пива и разъярилась. «Фавнов» встретили рёвом непонятной сущности — то ли радостным, то ли возмущенным. На сцену полетела пивная бутылка и в ту часть зала, которая была ее источником, тут же выдвинулось несколько милиционеров, оцепивших сцену.

Мне было жаль «Фавнов», они не заслужили такую встречу. Как и на конкурсе, они вжарили невероятно крутую народную мелодию, приправленную басухой и электрогитарой. И народ в итоге их заценил: по залу побежала игра «ручеек» и закружились какие-то брутальные смертоносные хороводы из бородатых мальчиков.

В толпе я заметила девчонок с репточки: Прю и Валькирия тусили возле одного края сцены, а Ква с какими-то незнакомыми мне парнями и девчонками возле другого. Сестры явно рассорились.

И вот свет на сцене погас, а когда зажегся снова, мы увидели скрипачку, одетую в клетчатый сарафан и гольфы. Она заиграла вступление к песне «Кукла колдуна», свет упал на возвышение на сцене, высветил вступившего ударника, потом белоголового басиста, а потом Князя и Горшка, которая сидели на высоких стульях, с гитарами в руках.

Зал взревел и первый куплет в исполнении Князя потонул в этом рёве.

И тут я почувствовала это впервые — энергию, бешеную силу музыкантов и толпы вокруг. Ничего подобного не было ни на репетициях «Повстанцев», ни на отборочном концерте.

Я как будто скинула с себя тяжелый груз и мне захотелось прыгать и подпевать вместе со всеми. Едва опомнившись, я обнаружила себя втянутой в один из этих хороводов, который лучше было бы назвать водоворотом: люди, парни и девчонки, положив руки друг другу на плечи, неслись с бешеной скоростью под «Отца и маски», «Ели мясо мужики», пока наконец Горшок не запел «Рыбака». Хоровод распался и зал запел:

Сидел на озере рыбак,

В лодке с удочкой дремал

И потому не замечал,

Как на воду лёг туман…

Я была рада, что Настя заставила выучить меня все слова, петь вместе со всеми оказалось так классно!

А потом «Киши» внезапно скрылись за кулисами и на сцене появились «Нелепые повстанцы»… Я прямо физически почувствовала, как людей выдернули из эйфории в которую все успели погрузиться, и как жестко все обломались.

В зале раздались один-два неуверенных девичьих визга, которые быстро сошли на нет. Думаю, это были Валькирия и кто-то из сестричек. Прозвучали визги как медвежья услуга музыкантам и я с тревогой вгляделась в лицо Гренделя — психанёт или нет?

Но Грендель был предельно собран и спокоен. Он был совершенно лысый, все трое они были одеты в белое, отчего Грендель стал похожим на религиозного фанатика, безумного и прекрасного, но для меня он сразу стал каким-то отталкивающим. Из Толстого белые одежды сделали какого-то восточного мудреца, а из Шныря — обычно такого элегантного — сбежавшего из палаты интенсивной психиатрической терапии. С «Королем и шутом» у них было столько же общего, сколько с группой «Ласковый май».

Несмотря ни на что, бутылок больше никто не кидал. «Повстанцы» очень аккуратно и профессионально сыграли «Истреби меня», а потом вдарили одну из своих песен про битвы и раны.

В Гренделя как демон вселился! И он смог заразить зал: заскучавший было народ встрепенулся, засвистел и запрыгал так, будто на сцену вернулись «Киши».

Ой, устала писать, сил нет. Тот вечер длился, кажется, бесконечно, за один присест его не охватишь. Продолжу завтра.

29 марта 1998 года, воскресенье

Так вот, «Нелепые повстанцы» отлично выступили. Когда «Киши» вернулись на сцену, Горшок сказал «Спасибо пацанам, отлично отожгли» и зал одобрительно взревел, тем более что дальше группа дала «Ведьму и осла».

Мы с Танькой радостно заскакали вместе со всеми, как вдруг я спиной налетела на кого-то. Обернулась, передо мной стоял Грендель. Он смотрел прямо на меня и улыбался.

— Ну, как тебе? — прокричал он мне в ухо, перекрикивая «Кишей».

— Офигенно, вы — звезды, — прокричала ему в ответ.

Мне пришлось приблизиться, чтобы сказать ему это, и когда я хотела отстраниться, он вдруг обхватил рукой мой затылок и мы оказались прижатыми щека к щеке.

— Не знаю почему, но мне так важно твое мнение, Русалка. Ты не такая, как все. Тебе сложно понравится. Я тебе нравлюсь? Скажи, да. Я хочу тебе нравится.

Мое сердце бухало в такт бас-бочке, по которой лупил барабанщик «Киша». Щека Гренделя была горячей, гладкой и твердой, его скула больно врезалась в мою щеку. Он держал меня за шею властной рукой, я чувствовала, что если он не захочет, я не вырвусь. Но я не могла определенно сказать, что хочу вырваться.

«Киши» заиграли «Смельчака и ветер» и зал достиг пика неистовства. Таньку уже давно унесло куда-то вихрем слэма. Парни вокруг принялись прыгать, сшибая всех вокруг, включая нас, но Грендель не отпускал меня.

— Давай, отвечай: нравлюсь? Скажешь «да», и мы уйдем отсюда. Валька останется в прошлом. Я буду с тобой. Буду писать о тебе песни. О тебе хочется писать песни, загадочная молчаливая русалка.

И я подумала: хочу, чтобы обо мне писали песни! Хочу, чтобы мне пели со сцены! Все мои предыдущие увлечения показались никчемными по сравнению с этими странными объятиями посреди бушующей толпы. Мелькнула предательская мысль: какой же нерешительный и мягкий Илья в сравнении с Гренделем, какой неприятный и скользкий Гена в сравнении с этим напором и честностью.

Я хотела сказать «Нравишься», но не успела: кто-то сгреб сзади меня за волосы и со всей силы оттащил от Гренделя. Из глаз хлынули слезы, я не могла повернуться, держали меня крепко, но по матеркам узнала Валькирию.

— Ах ты крыса! Падла вонючая! Ну тебе кабзда, сволочь, всю морду разобью. А ну-ка, врежьте ей!

Я открыла глаза и сквозь слезы увидела Прю и еще каких-то девок, которые смотрели на меня с точно таким же ужасом на лицах, какой, видимо, застыл и на моем. Слава богу, бить меня они явно не собирались.

Вокруг нас образовалось пустое пространство, кто-то засвистел и заорал «Бабы дерутся!», толпа начала скандировать «Бей, бей, бей!». Валькирия поняла, что от подруг она помощи не дождется, обозвала их тупыми дурами и попыталась согнуть меня пополам, чтобы заехать коленом мне по лицу. К этому времени, я осознала, что подмоги ждать неоткуда, Грендель испарился в толпе, как только начался замес, а Таньку я не видела уже довольно давно.

Изловчившись, вцепилась ногтями в запястье Валькирии и рванула кожу, она от этого только еще сильнее начала материться, но руку на разжала. Тогда я двинула каблуком ей по голени, она взвыла и отпустила. Я кинулась бежать, но тут «Киши» со всеми попрощались, и толпа сама понесла меня к выходу. Где-то позади на волнах толпы колыхалась и Валькирия, и я отчаянно продиралась вперед, только бы с ней больше не встречаться.

О том, чтобы попасть в гардероб, не было никакой речи, там толпилась пара сотня человек и работали всего две гардеробщицы. Я прорывалась сразу на улицу. В фойе налетела на Гренделя.

— Ненавижу тебя, придурок! — закричала я, умываясь слезами и унижением. Кожа головы дико болела, я боялась провести там рукой, почти уверенная, что эта падла выдрала мне клок волос.

— Стой, давай поговорим, — Грендель попытался схватить меня за руку, но я вырвалась.

— Больше никогда не хочу тебя видеть! Ты трус и предатель!

Впервые на его лице отразилось нечто вроде растерянности. Он не успел ответить, к ДК подошла толпа человек двадцать, по виду отпетые гопники — все лысые, кое-кто сжимал в руках биту, а кто-то примеривал костет.

— О, пацаны, тут съезд у клоунов разукрашенных.

Из дверей ДК валил народ. Рокеры выходили прямо на встречу гопоте. На моих глазах случился первый удар, с которого начался лютый замес. Панки, как оказалось, были готовы к встрече и тоже принесли с собой много интересного в виде цепей и костетов. Грязный снег перед входом быстро окрасился красным. Один особенно мерзкий гопник с железными зубами налетел на парня в косухе, стоявшего прямо рядом со мной, и вмазал ему по носу. Раздался хруст. Из моих легких сам собою вырвался визг, но прежде, чем гопота обратила на меня внимание, Грендель схватил меня за руку и стремительно поволок за собой вглубь микрорайона. Мы бежали во весь опор, пока легкие не загорелись огнем и во рту не появился ржавый привкус крови. Несмотря на то, что я была в одном легком платье, а на улице стоял уверенный минус, всё мое тело горело огнем. Грендель тоже был одет лишь в свои белые одежды, теперь уже основательно забрызганные грязью. Лицо его исказил страх. Он явно был не из тех, кого зовут королями драки.

Немного придя в себя и оглядевшись, я обнаружила, что мы добежали почти до дома моей бабушки.

— Настя, я… — начал что-то говорить Грендель, но я попросила его заткнуться и быстрым шагом пошла к бабушкином подъезду.

Он бежал следом и пытался что-то объяснить:

— Я не так всё планировал, пойми ты… Ты правда нравишься мне…

— Да отвали ты уже от меня! Мерзко слушать!

У подъезда я остановилась и развернулась к нему.

— Ты сам не понимаешь, до чего ты жалкий?

Тут Грендель остановился, лицо его приняло знакомое безумное выражение.

— Ты думаешь, я трус? В чем-то ты права: я боюсь женского гнева. Да, я испугался, когда там нарисовала Валька. Потому что я не знаю, как с вами, девками быть, когда вы как фурии налетаете! Ударить вас нельзя, сказать вам ничего невозможно. Но в остальном — я не трус. Не веришь — поверишь.

С этими словами он развернулся и пошел обратно. Как я поняла, он решил тоже поучаствовать в драке. К тому времени меня уже била крупная дрожь от холода и я решила «Ну и иди, твое дело».

С этими мыслями я вошла в подъезд и позвонила в дверь бабушки. Время приближалось к 11 часам вечера, она давно легла и здорово испугалась, увидев меня на пороге, в одном платье, с размазанными тенями и помадой. Войдя в квартиру, я горько разрыдалась, усевшись прямо на пол.

До конца жизни буду ей благодарна за то, что она не подняла шум, не задавала лишних вопросов, а лишь утешала, уложила, укутала одеялом и принесла чайник горячего чая.

Вот так и вышло, что я второй день лежу у нее с температурой 38 и пытаюсь понять, что мне делать дальше.

Вчера позвонила Танька. Она наорала на меня за то, что я исчезла. Ей пришлось бегать между дерущимися и искать меня, большая удача, что ей не прилетело кастетом. В какой-то момент она увидела Гренделя в объятиях рыдающей Валькирии. К тому времени его уже отделали как Бог черепаху и он лежал на снегу в своей и чужой крови. Она спросила у него, не видел ли он меня, но он не мог говорить, лицо ему разбили в кашу, а Валькирия орала бессвязным матом, из которого Танька ничего не поняла. Наконец, приехали менты и скорая и начали грузить народ пачками: совсем плохих — в больницу, ходячих — в обезьянник. Грендель попал к врачам.

— Что случилось-то?! — требовала Танька объяснений. Но у меня не было сил ничего объяснять. Я только сказала:

— Прости, Танюх, я не могу играть в твоей панк-группе. Всё это не для меня.

Она молча бросила трубку.

Вырезка из газеты «Кузбасский рабочий»:

РЕАЛИЗУЕМ

Гусеницы, траки, рессоры автомобильные

В ОБМЕН

На кокс и уголь

ИЗБАВЛЮ ОТ АЛКОГОЛИЗМА

По методу Довженко

АМЕРИКАНЦАМ ПОКАЗАЛИ КУКИШ

ЧИТАЙТЕ НА СТР. 7

РОК-КОНЦЕРТ ЗАКОНЧИЛСЯ МАССОВЫМ ПОБОИЩЕМ

В пятницу 27 марта в Кемерово произошел крупный конфликт между поклонниками группы «Король и шут» и противниками рок-субкультуры. Инцидент случился прямо на ступенях ДК Шахтеров, где разразилась массовая драка, в которой, по оценкам милиции, приняли участие более 70 человек. 23 из них оказались в больнице с травмами и ранениями различной степени тяжести, 17 взяты под арест.

По факту нападения было возбуждено уголовное дело, под следствием оказались четверо жителей города в возрасте от 18 до 23 лет. В ходе расследования были допрошены десятки свидетелей.

В данный момент уголовное дело передано в суд для рассмотрения по существу.

Апрель

30 марта 1998 года, понедельник

Я не пошла в школу, вместо этого вернулась вечером домой, нагруженная своими вещами и едой, которую наготовила бабушка. Мама была в приподнятом настроении. Она не может прямо показать, что рада тебе, но по ней и так видно. Она даже сидела рядом и смотрела, как я ем, что редко бывает. Весь месяц я ела под любящим взглядом бабушки и уже давно мечтала поесть в одиночестве, но тут было даже приятно, потому что я тоже соскучилась по маме.

Да что там мама. Отчим, когда вернулся с работы, приподнял свои желтые брови и сказал «Ого!». Это означало, что он удивлен и рад меня видеть. Ничего душевнее он в жизни не говорил и я испытала смесь чувств из стыда и радости. В ответ выдала «Здрасьте» на полтона веселее, чем обычно.

Пижон тоже превзошел сам себя: как следует потерся об мои ноги, помурчал и устроился дремать на моем диване (Толян не пускал его в комнату целый месяц).

Так наша недосемья воссоединилась. На этой очаровательной ноте я и объявила маме, что 8 апреля поеду в Новокузнецк с театром. Лицо мамы помрачнело и вернуло свое обычное выражение легкого страдания.

— Ну начинается, Настя. Только домой вернулась и опять куда-то блудить.

Тут я аж захлебнулась возмущением. Как будто я по доброй воле скиталась как сирота казанская.

— Ты меня сильно беспокоишь, — продолжала мама. — В последнее время ты совсем отбилась от рук: делаешь, что захочешь, где-то без конца бродишь, уродуешь внешность… Что дальше? Я даже не знаю, с кем ты проводишь время.

— Так ты спроси меня и я расскажу! Ты же не спрашиваешь, потому что тебе неинтересно!

— Мне интересно, чтобы ты хорошо училась и хоть чуть-чуть думала о своем будущем.

Вот так недолго продлилась семейная идиллия.

Я встала из-за стола и ушла в свою комнату. Мама прибрала тут бардак, оставленный Толяном, но все равно в воздухе витал запах его одеколона и я открыла окно.

Вечером даже не пошла смотреть телевизор, тем более, что шла какая-то пурга типа «Человек и закон».

Меня всю переворачивает, как вспомню о концерте. От стыда, унижения и ощущения, что я теперь какая-то грязная и эту грязь не смыть. Решено: с завтрашнего дня забудусь работой. Буду каждый день учить уроки и ходить на театр. В конце концов, у меня слишком много дел, чтобы думать обо всех этих людях из рок-тусовки.

2 апреля 1998 года, четверг

В среду у нас была генеральная репетиция: всем надлежало прийти в костюмах и играть по-настоящему, так, будто выступаем перед жюри. Накануне вечером я вскипятила мамины бигуди и в итоге не могла всю ночь заснуть, так неудобно на них было лежать. Еще мне пришлось взять с собой две сумки с Полиниными вещами, которые она подарила мне для образов современной Няни и Бабы-Яги.

Танька, когда увидела меня кудрявой и с двумя баулами, заржала как лошадь:

— Ну вот, тебе даже не понадобилось десять лет! Ты уже бухгалтер с завода.

Хорьков тоже был счастлив, исходил ядом остроумия. У меня было желание уйти после первого урока, чтобы не слушать это всё, но я пообещала себе трудиться и высидела все шесть. Правда, бОльшую часть уроков я прокручивала в голове разные сценарии поездки в Новокузнецк и почти не слушала учителей.

На первой перемене все посваливали из класса курить на улицу. Остались только пара зауканок на первых партах и мы с Танькой. Она как всегда задумчиво раскачивалась на стуле и барабанила пальцами какой-то ритм, может даже для своей новой песни.

Я решилась первой нарушить молчание:

— Ты кассету-то «Кишам» отдала?

Она посмотрела на меня так, будто до этого не заметила моего присутствия.

— Ну.

— Круть. И что, они что-то ответили?

— Неа, — она продолжала качаться и смотреть прямо перед собой.

Вдруг она повернулась ко мне:

— Тебе ваще-ваще неинтересно, как там парни? Толстый, Шнырь, Грендель?

— А с Толстым что?! Он тоже в драку полез? — я не на шутку испугалась. Толстый мне нравился. В драке шансов у него никаких.

— Нет, эти двое еще не успели выйти к тому времени, как всё закончилось. А вот Грендель плох. Ребра переломаны, лицо разбито, правая рука сломана.

Мне стало тошно. Все эти дни я гнала от себя образ искалеченного Гренделя, потому что чувствую свою вину.

— Не хочешь в больницу к нему сходить? Мы сегодня с Толстым и Шнырем идем.

Не знаю, в курсе ли Танька про историю вырывания моих волос, но в любом случае мне не хотелось бы ее повторить. Так что я промычала что-то невразумительное и отбрехалась финальной репетицией. Видно было, что она меня презирает. Променяла друзей на какую-то репетицию.

Ну и плевать. Я ни за что больше не хочу видеть ни Гренделя, ни его зазнобу.

Вечером. Репетиция прошла отлично. Я переживала, как буду выглядеть в костюме современной Няни (он больше похож на костюм секретарши) и Бабы-Яги (Полина подобрала мне безумное пальто с гигантскими подплечниками и воротником, отороченным самой облезлой лисой в мире), но Дэнис и ребята пришли в полный восторг! Остальные, конечно, тоже молодцы. Даже Ксюша: она сделала себе огромный начес, вылила на него тонну лака, а глаза накрасила так густо, что с трудом поднимала веки. Еще она нарядилась в микро-юбку (это юбка, которая еще короче, чем мини), сапоги на каблуке и разноцветную олимпийку. Такую Марусю мир еще не видел.

Из-за того, что у нас катастрофа с актерами, Царя теперь играет сам Дэнис. Он где-то раздобыл малиновый пиджак и толстенную золотую цепь. Играет он просто отлично. И вообще все молодцы. Репетиция нас воодушевила — я лично верю, что мы выиграем.

10 апреля 1998 года, пятница

Карьера актрисы у меня улетела туда же, куда карьера рокерши — к чертям собачьим.

Но по сравнению с Ильей я в порядке. Вот уж кого по-настоящему жалко. Он сделал, как обещал: отказался ехать на чемпионат в пользу театрального конкурса. Когда мы все, обвешанные сумками, собрались в 6 утра на остановке в ожидании автобуса до Новокузни, Илья стоял там уже давно. Его еле заметно трясло, он нервно смеялся и без конца шутил. Федор спросил, что с ним такое, и он рассказал, как объявил родителям и команде свой выбор. Теперь дома у него разверзся ад: мама плачет, отец рвет и мечет, а вчера приходил еще и тренер, угрожал, ругался и в итоге заявил, что выгоняет Илью из команды.

— Я считаю, это к лучшему, — говорил он, а глаза его сверкали каким-то нездоровым горячечным блеском. — Давно пора было. Не хочу больше играть в хоккей. Я и играл-то, потому что так хотелось родителям.

Пока он это всё рассказывал, Дэнис названивал Ксюше в автовокзала. До отправки автобуса оставалось десять минут, а она не появлялась.

— Ксюха расстроилась. Только Дэнису не говорите, он с ума сойдет, — сказал Илья, чуть приглушенно.

А я подумала: ну-ну. Значит, мы хотим любить красавчика-хоккеиста, а просто парень нам не нужен.

Наконец Ксюша явилась. Она была со всеми холодна, особенно с Ильей. Мы начали грузиться в автобус, Федор умолял водителя подождать. Тут из автовокзала выбежал и Дэнис. Заскочив в автобус, он метнул в Ксюшу злобный взгляд, но сдержался и ничего не сказал.

Остальные тоже молчали всю дорогу. Меня охватило какое-то подавленное состояние, нехорошее предчувствие, будто вся эта история с хоккеем — плохой знак: стало казаться, мы зря суемся на крупный конкурс, в голове всплывали дурацкие поговорки «не по Сеньке шапка» и «со свиным рылом в калашный ряд».

Но отступать было поздно. Мы добрались до Кузни, сели на городской автобус и доехали до Театра Металлургов. Там уже кипела работа: прибыли труппы из Новосибирска, Барнаула, Томска и даже из Казани. Группа крепких парней закатывала по пандусу гигантского троянского коня — чей-то реквизит.

Дэнис тут же куда-то пропал, а мы, как стадо испуганных овец, переминались у крыльца.

— Ну что вы тут толчетесь, заходите, — прикрикнула на нас какая-то тетка.

Мы послушно зашли в фойе. Откуда-то выскочил Дэнис:

— Нашел нам гримерку, за мной.

Он тоже был напряжен и полон плохих предчувствий. Я посмотрела на группу наших ровесников, судя по большим сумкам, прибывших издалека. Трое молодых людей и две девушки вели себя непринужденно и расслабленно. Они перешучивались, разминались и явно чувствовали себя в театре как рыбы в воде. Я обернулась на своих: Ксюша красила губы седьмым слоем помады, Федор грыз ногти и пялился по сторонам, Илья сидел на кушетке с прямой спиной и закрытыми глазами.

— Эй, шалуны, очнитесь, — Дэнис раздражался. — Вернемся со щитом или на щите — не важно. Мы уже здесь. Так что всем взять себя в руки.

Мы поплелись за ним. Оказалось, всего выступает шесть трупп. Дэнис тянул жребий, нам выпало быть последними.

— Это хорошо и плохо одновременно. С одной стороны, последние запоминаются лучше всего. С другой — рискуем опоздать на последний автобус. В общем, предлагаю посмотреть первые три спектакля, а дальше гримируемся и репетируем.

План оказался ужасным. Мы сели смотреть на конкурентов. Труппа из Барнаула играла первый акт из «Трамвая Желание». Это было невыносимо прекрасно. Я в своей жизни была в настоящем взрослом театре всего два раза, со своим бывшим классом. И пьесу эту я не читала. Мне особо не с чем сравнивать, но я ясно видела и чувствовала — эти ребята хороши.

Жюри тоже это прекрасно видели и искренне аплодировали барнаульцам. Потом вышли ребята из Казани с «Барышней-крестьянкой» и у меня совсем упало сердце: все прошедшие месяцы Дэнис настраивал нас на победу лишь тем фактом, что у всех будет драма, а у нас комедия. Но барнаульцы разыграли спектакль так остроумно, что зал смеялся, а я представляла дубовую Ксюшу, которая не понимает юмора «Федота-стрельца» и играет как бревно.

Украдкой посматривала на своих: Илья с интересном смотрел спектакли и от души аплодировал, Дэнис помертвел лицом, было видно, что он осознает наш будущий провал, Федор сидел как на иголках, дергал ногой, крутил на пальце ключи, а потом подорвался и куда-то смылся.

После «Барышни-крестьянки» возникла пауза, хотя до этого спектакли гнали один за другим, чтобы уложиться до вечера. Дэнис сходил в оргкомитет выяснить, что случилось. Когда вернулся, сказал:

— У новосибирцев украли троянского коня. Точнее голову. Весь театр на ушах, ищут.

Через полчаса новосибирцы решили начинать без головы. У них была довольно нудная трагическая постановка про древних греков, но зато с шикарным реквизитом и потрясными костюмами. Безголовый конь несколько испортил дело, сделав драму смешной. В нем сидели трое парней, изображавшие толпу греков. Тот, что был ближе к конской голове, пытался пригнуться, но его собственная голова все равно предательски торчала наружу, и троянцам пришлось делать вид, будто они не подозревают об истинном значении подарка, из которого торчат чьи-то мужественные уши.

Несмотря на аварию с конем, жюри осталось очень довольным. А наша команда еще сильнее помрачнела.

Дэнис, не в силах больше созерцать на чужой успех, погнал нас в гримерку. У всех, кроме Ильи, было упадочное настроение и никто даже не пытался этого скрыть.

Что сказать, отыграли мы отвратительно. Хуже, чем на репетициях. В зале никто ни разу не засмеялся — и это на «Федоте-стрельце», самой смешной пьесе!

Наши костюмы были встречены вежливым недоумением, хоть Дэнис и расписывал эту идею битый час пока представлял нас жюри.

Ксюша превзошла себя: играла вяло, как будто ее заставляют. Вова все время забывал слова. Илья так старался, что смотреть на него без боли было нельзя. Про себя ничего не могу сказать: мне приходилось быстро менять костюмы и я помню только как летала между сценами.

Люди в жюри сидели уставшие и раздраженные. Дэнис был прав — последних запоминают надолго. Но для нас в этом не было ничего хорошего.

Аплодисментов мы не дождались. Зал был почти пустой, остальные труппы разъехались, а жюри мы явно не впечатлили.

Дэнис погнал нас на остановку. Хоть мы и бежали, волоча сумки с костюмами, на последний автобус все-таки опоздали, увидели, как он сворачивает за угол.

— Да пошло всё нахер! — вдруг заорал Дэнис и не успели мы глазом моргнуть, как он достал из кармана чекушку водки и крепко к ней приложился, выпив едва ли не половину за один присест.

Мы загомонили «Дэнис, не надо, ну Дэнис, ты что творишь!», но было поздно. Глаза его мгновенно помутнели, лицо расслабилось и стало каким-то неприятным.

За всеми этими событиями мы не заметили, что нет Федора. Пока он не вывернул из-за остановки… с гигантской конской головой из папье-маше, надетой на его собственную голову!

— Федя, ты дебил?! — закричал Илья. — Ты зачем реквизит украл?!

Дэнис заржал как сумасшедший.

Федор протяжно вздохнул, выбрался из головы.

— Да понимаете, чуваки, сидел я там, смотрел на этих понторезов и так мне обидно за нас стало. Видно же было, проиграем мы этим навороченным пацанчикам с конем. И вот… не смог сдержаться…

Дэнис продолжал заливаться:

— Господи, Федя, ты прекрасен! Черт побери, эта твоя выходка стоит всего театра мира! Это называется «перфоманс»!

Он уже почти задыхался, в то время как никто из нас не мог понять его восторга.

Вдруг Илья вскипел:

— Да пошли вы все!

И стремительным шагом отправился куда-то вслед автобусу. Ксюша расплакалась, назвала нас дураками и побежала за Ильей.

Дэнис снова приложился к чекушке и винтом допил остатки. Водка тут же ударила ему в голову и он упал на ровном месте.

Мне просто не верилось во всё происходящее. Вова сказал:

— И что теперь делать? Уже темнеет. Надо машину найти.

— А как мы с водителем будем расплачиваться? У тебя есть деньги? У меня нет, — призналась я.

Денег не было ни у кого из труппы, Дэнис на вопрос про деньги мычал что-то невразумительное.

— Ладно, чуваки, сейчас всё будет, — сказал Федя. Он докурил сигарету до бычка, запулил в кусты, взял зачем-то конскую голову и пошел по направлению к киоску, в котором дальнобои покупали курево и газировку.

Через пять минут вернулся и велел всем грузиться в древнюю зеленую «уаз-буханку». На вопрос как ему далось уговорить водилу, Федор ответил, что расплатится с ним конской головой — оказалось, тому очень понравилась эта идея и он хочет порадовать своих детишек необычным подарком.

Мы подхватили под руки Дэниса, засунули его на заднее сидение «буханки» и подперли реквизитом. На улице совсем стемнело. По дороге мы снова не разговаривали. Федор попробовал завести со мной беседу, но все мои мысли были об Илье и Ксюше. О том, как Илья здорово влип. О разрушенных мечтах, моих и его. На удивление, меня не так сильно волновал провал моей актерской карьеры, сколько его. Ведь я, если на чистоту, ходила в театралку из-за него.

Копия рецензии, написанной жюри конкурса «Новые лица»

Спектакль «Про Федота-стрельца», исполненный труппой «Безумные шалуны», оказался настолько ужасающим зрелищем, что поневоле начинаешь сомневаться в будущем российского театра вообще.

Актёры, одетые в малиновые пиджаки и мини-юбки, выглядели скорее героями фильма про бандитские разборки, нежели персонажами сказки. Вульгарная Маруся, чересчур фривольный Скоморох и зеленоволосая Няня произвели впечатление, но не то, на какое обычно рассчитывают конкурсанты.

Нарочито неумелый пересказ известной истории лишил произведение всякой глубины и харизмы. Создавалось впечатление, будто режиссёр заранее решил отказаться от попыток воспроизвести волшебный русский дух, отдав предпочтение примитивному юмору и попыткам развлечь аудиторию глупостью.

Игра актёров оказалась ниже всяких похвал. Ни единого момента вдохновения или искреннего проявления таланта не заметил зритель за весь вечер. Складывалось ощущение, что молодые артисты решили устроить конкурс антикомедии, соревнуясь в пошлых жестах и натянутых улыбках.

Режиссёр постановки проявил полное отсутствие вкуса и понимания контекста произведения Леонида Филатова.

Добавьте сюда фонограмму современной поп-музыки, звучащей фоном к диалогам, и получите идеальное представление о безвкусице, творящейся на сцене.

Подводя итоги, хочется сказать, что данная постановка представляет собой откровенный фарс, показывающий, насколько низко способен опуститься театр, пытаясь соригинальничать. Спектакль оставляет неприятное послевкусие разочарования и сожаления о потраченном времени.

15 апреля 1998 года, среда

Три раза звонила Илье домой. Не описать, чего мне стоило решиться на это. Хотела поддержать его и пригласить прогуляться. Но трубку так никто и не взял.

16 апреля 1998 года, четверг

Сегодня в школу пришла Полина! Ее папа вернулся домой, помирился с мамой и теперь взялся за воспитание Полины и даже Ларисы. Он созвонился с классухой и узнал, что о пропущенных трех месяцах учебы. Теперь он каждый день завозит ее в школу, а вечером забирает. Ларисе он запретил возить Полину в Новосибирск и хотел еще запретить ей возвращение в Испанию, на что та только фыркнула, взяла сумку с вещами и куда-то ушла. Потом оказалось, что она сняла шикарную квартиру в центре Новосибирска и живет теперь там. Как классно быть взрослой! Еще класснее быть моделью.

Полина рвет и мечет. Она не хочет прощать отца и тем более не хочет исправлять оценки. Она уже распрощалась со школой и мысленно колесила по Европе.

У нашего класса катастрофическая ситуация с оценками. По-хорошему, выгнать можно половину учеников. Вот это был бы номер! Но учителя хотят нас дотянуть до конца года. Поэтому они организовали дополнительные занятия. В том числе по физике, алгебре, геометрии и химии. Всё, что я «люблю». Мне надо ходить на все. А Полине еще и на русский и литературу.

Сегодня после уроков мы вместе пошли на дополнительные по химии. Честно, не понимаю, зачем они нам, ведь чтобы вдолбить в нас хоть чуть-чуть химии, надо начинать с самых азов. Да и то, вряд ли поможет.

Классно поболтали. Я рассказала обо всем, что со мной случилось: про Гренделя, драку и конкурс, Полина сделал большие глаза и заметила:

— Вот это да! А я думала, мои дела плохи. Зачем ты вообще связалась с этой хиппушкой?

Мне было не приятно слышать такие слова про Таню, но я промолчала.

Опять звонила Илье. Трубку взяла его мама и сказала, что Ильи нет. Но где он, не рассказывать не захотела.

20 апреля 1998 года, понедельник

Дэнис снова запил. Об этом мне сообщил Федор. Позвонил в воскресенье вечером. Я ответила, мол, жаль, но что поделаешь. Все мы испытали на себе крушение надежд. Он поддакнул, а потом позвал погулять. Почему я вечно нравлюсь не тем парням!

23 апреля 1998 года, четверг

Неожиданно в мою жизнь вернулся Гена. Встретила его на подходе к дому. Сказал, прождал меня почти час. Следом сказал, что мои волосы — это кошмар.

— Что ты с ними сделал, котенок? — говорил и крутил в пальцах мою прядь. — Но знаешь, я всё равно так рад тебя увидеть. Ты скучала по мне?

Зачем-то сказал «скучала». Зачем? Я же не скучала.

Предлагал поехать к ним на СТО. Соврала, что меня ждет дома мама и смылась.

27 апреля 1998 года, понедельник

У меня новая прическа! Пишу это и не верю — как у Рэйчел! Мои волосы натурального светлого оттенка, чуть более темные у корней и медовые на кончиках, подстрижены каскадом. Конечно, теперь мне нужно долго сушить их феном, чтобы придать объем, но оно того стоит!

Как я заполучила лучшую прическу в мире? Конечно, благодаря Ларисе. И Полине.

Начнем с того, что стартовал дачный сезон. В субботу мама с отчимом и бабушкой нагрузили полную машину рассады и вещей и поехали на все выходные с ночевкой. Я отмазалась: сказала, буду учиться. Сама хотела завалиться на диван с книжкой «Мент поганый», которую присмотрела у отчима. Еще планировала посмотреть повторы «Любовь и тайны Сансет-Бич». Потом мне позвонила Ленка и я позвала ее ночевать, пока родаков нет дома.

Только Ленка пришла и мы начали слушать Наталью Сенчукову и болтать, позвонила Полина и сказала, что сейчас зайдет.

Это был первый раз, когда Полина появилась у меня дома. Она погладила Пижона, с интересом рассмотрела мои книги и кассеты. Я предложила ей тоже заночевать у меня. Только она не захотела, а предложила двинуть в Новосибирск на автобусе, до тамошнего аэропорта, от которого нас заберет Лариса на машине.

Я тут же вспомнила октябрьское приключение и начала отнекиваться. Да и не могла же я попросить Ленку уйти.

— Да не бойся ты, Насть. Мы завтра вечером вернемся, на поезде. Мне тоже нельзя спалиться, иначе батон будет орать. Они с матерью в гости уехали, с бабушкой меня оставили. Она не очень хорошо соображает, так что я ей сказала, что иду спать. В обед, ага, ха-ха. Короче, на этот раз все будет тип-топ. Скажи ей, Лен? Ты же тоже с нами поедешь?

Тут я еще больше изумилась. На моей памяти все Ленкины похождения и поездки в Новосибирск были исключительно выдуманными. Но та неожиданно начала Полину расспрашивать про поездку: будем ли мы ночевать у ее сестры и что вообще будем делать.

— Лариска обещает офигенный вечер. Сказала вести всех подруг. Ну же, девчонки, давайте рискнем? Что нам терять?

Я задумалась: что, действительно, мне терять? Отношения с мамой так толком и не восстановились и я привыкла жить в состоянии холодной войны. Надежды на театральное училище накрылись медным тазом. Илья пропал. Кого я тут сижу жду, чего боюсь?

И мы быстро собрались и пошли на автобус.

Блин, мама пришла с работы, сейчас начнутся разборки и расспросы откуда у меня эта прическа. Позже допишу.