Как выйти замуж за друида

Глава 1

…в которой я прибываю в Ловенхольмскую академию, скучаю безмерно и строю планы получше.

Если кто-то из юных девушек в моей ситуации испытывал бы трепет, восторг или благоговение, я выражаю этим особам глубочайшее сочувствие. Потому что единственное чувство, поселившееся в моей груди при виде башен магической академии «Ловенхоль», — это скука смертная, завернутая в изумительную обертку безразличия.

Высоченные шпили, кованые ворота, барельефы с угрюмыми лицами великих магистров… Прекрасно, конечно. Если тебе семь лет и ты веришь в сказки о принцах в плащах цвета ночи. Мне же уже двадцать — пора заняться делом.

А дело мое — удачно найти жениха. Никаких ваших «постижений тайных искусств», «величия фамилии» и «ответственности перед родом». Род Тенебрисов уже достаточно велик и ответственен, чтобы позволить своей младшей дочери поступить в академию вовсе не ради древних знаний, а ради перспектив. И пусть мать причитала, мол, «доченька, ты должна продолжить дело семьи», я вежливо улыбалась, мысленно примеряя фамилии потенциальных претендентов на мою руку и сердце.

Ниатта Ашер? Нет, не то. Ниатта де Клаверон? Неплохо. Ниатта Рювальд? М-м-м… слишком пафосно.

С этими возвышенными мыслями я вышла из кареты, изящно оправила юбку миртового цвета и окинула взглядом территорию будущих поисков. Да, негусто.

Зайдя внутрь, пропихнулась сквозь толпу взбудораженных студиозов и подошла к окошку в стене.

— Первокурсница? — спросила меня полная дама.

Я одарила ее самой вежливой улыбкой из своего обширного арсенала.

— Она самая. Ниатта Тенебрис, дочь магистров Эшлена и Ронары Тенебрис из Норвалля.

Услышав фамилию, дама даже не подобралась, как кот перед миской со сливками, а мрачно фыркнула:

— Ваше расписание и ключ от комнаты, леди Тенебрис.

Я взяла в руки бумажный свиток и присмотрелась к расписанию: «Основы природы», «Геомантия», «Феменология»… И тут же мысленно перестала читать. Все это, без сомнения, интересно, как свежескошенная трава в ноябре.

Общежитие оказалось вполне приличным: башня с витражными окнами, запахом старых пергаментов и кучей чопорных девиц, уже мечтающих о том, как они перевернут мир своими способностями. А я мечтала о зеркале побольше.

— Ты тоже первокурсница? — спросила одна из таких энтузиасток, когда я шла по коридору. Рыжеволосая, с веснушками, глаза блестят, как две новенькие монетки. Надо же, еще и с бантиком на мантии.

Я вздохнула.

— Да, Ниатта. А ты?

— Фарелия Морган. Поступила, чтобы изучить древние обряды разрыва стихийных связей. Хочу потом работать в Королевском совете!

Она сияла, как люминарий в тумане, а я из вежливости кивнула, мысленно делая пометку держаться от нее подальше. С такими потом вечерами читают трактаты и обсуждают свойства магических полей, вместо того чтобы устраивать вечера на лужайках с симпатичными старшекурсниками.

— Очаровательно, — произнесла я самым доброжелательным тоном. — Я же надеюсь найти здесь… свое предназначение.

Фарелия кивнула с видом вселенского понимания.

— Тоже хочешь в лесное сообщество?

— Что-то вроде того, — улыбнулась я, думая о том, что уж мое-то место будет куда уютнее — где-нибудь в особняке с собственным садом, а не в захудалой библиотеке с пыльными манускриптами.

Когда я наконец добралась до своей комнаты, первое, что я сделала, — развесила на ширме ожерелья, серьги и браслеты. Потом поставила на комод несколько флаконов духов. И, конечно же, повесила портрет идеального мужчины. Правда, пока на нем был Серджо Алый, но это пока.

В отличие от других, Серджо я любила с детства. Он — звезда номер один магического телевидения и певец, который в одночасье стал лицом новой модной магической продукции, а его фраза для новой помады «Сладкий вкус морошки!» как вирусная цитата с легкостью собирает десятки тысяч просмотров на заклинаниях и чарующих клипах.

Достав расписание, я попыталась представить себя на уроке «Алхимии основных стихий» в восемь утра. Эта мысль едва не испортила мне настроение, но я вовремя вспомнила, что утро — лучшее время для случайных встреч. Никогда не знаешь, кто спешит на занятия. А я уже знала, что буду спешить куда угодно, если там окажется кто-то достойный.

Что ж, Ниатта Тенебрис прибыла — и ни одна голова, особенно мужская, не останется незамеченной.

Оставшись наедине со своим отражением в зеркале, я почти поверила, что жизнь здесь может быть терпимой. Но, как обычно, счастье не длилось долго.

Я спустилась на первый этаж в комнату, в которой, по подсказкам студентов, сидела заведующая. Заведующей не оказалось, зато была крепкая женщина с руками, которыми вполне можно было вырвать дерево с корнем. Судя по мантии цвета куриного бульона и связке ключей на поясе, это была легендарная кастелянша, в чьих руках находились все подушки, одеяла и тайная власть над общежитием.

— Ты еще без белья? — рявкнула она так, будто я умудрилась нарушить одиннадцать правил академии одним своим существованием.

— Без постельного, да, — на всякий случай уточнила я.

Через пятнадцать минут, после эпопеи с выдачей одеяла «не того оттенка» и простыни «слишком шершавой на ощупь», я гордо вернулась в комнату с ворохом ткани в руках. Но как только я распахнула дверь, то увидела зрелище, от которого невольно приподняла бровь.

Двое слуг, пыхтя, тащили вторую кровать. И судя по размерам, кажется, для какого-нибудь питомца или мыши.

— А это что такое? — возмутилась я.

— По распоряжению декана. Комната двухместная. Соседка приедет с вечерним караваном.

Я окинула взглядом свою некогда личную территорию, где уже нагло занимали место. Соседка. Ну уж нет! Хоть мысленно я уже представляла, как выгоняю бедняжку под каким-нибудь благовидным предлогом, но из вежливости решила подождать и сначала взглянуть на объект потенциальной опасности.

***

К моменту вечернего сбора студентов на Главной площади я уже в совершенстве знала расписание, все укромные уголки ближайших коридоров и составила список из трех наиболее симпатичных старшекурсников, которых видела у столовой.

Сам сбор обещал быть скучным.

Студенты в мантиях, преподаватели в мантиях, даже статуи, казалось, были облачены в мантии. Я из своей ткани сделала более подобающий вариант с глубоким вырезом — по академическим нормам его можно посчитать «декоративным элементом для вентиляции при высокой концентрации маны», но я знала, что вентиляция здесь ни при чем. К тому же, замечания никто мне не сделал.

Фарелия, конечно же, прилипла ко мне при первой же возможности с восторгом бездомного котенка, впервые увидевшего молоко.

— Я так волнуюсь! Как думаешь, кто у нас будет вести практику Чистых Форм? Надеюсь, магистр Аркон… хотя если магистр Клаудиус, я тоже не против — у него такие… глубокие глаза!

Я с трудом подавила зевок.

— Главное, чтобы у него был сын, не так ли? — заметила я с самой невинной улыбкой.

Фарелия заморгала, не поняв шутки, а я мысленно добавила ей еще один балл в зачет «неопасных для общения». По крайней мере, такая точно не будет соперничать со мной на брачном поприще.

Торжественная речь ректора оказалась столь же длинной, сколь и бессодержательной. Я запомнила только начало:

— Добро пожаловать в «Ловенхоль», оплот магии, традиций и высоких стремлений…

И концовку:

— …чтобы каждый нашел здесь свое истинное предназначение.

Предназначение, ага. Я уже нашла его, спасибо.

Сбор быстро закончился, особенно когда не обращаешь на него внимание. Время я провела с пользой — осмотрела собравшихся, мазнула взглядом по преподавательскому составу, приметила некоторых молодых представителей и улыбнулась. Впрочем, не все так плохо.

Вернувшись в комнату, я застала там девушку, которая распаковывала дорожную сумку. Светлые волосы, забавный носик, глаза цвета летнего неба после дождя — ну хоть не уродина.

Она заметила меня, поспешно вскочила и выпалила:

— Привет! Я Лисетта Дорин. Рада знакомству!

— Ниатта Тенебрис, — представилась я, сдерживая желание спросить: а нельзя было найти себе другую комнату?

Судя по всему, Лисетта не собиралась нарушать мой хрупкий мир. Скромная, но видно, что с добрым сердцем. Того и гляди, еще стихи о дружбе начнет писать.

— Я так волнуюсь, никогда раньше не жила так далеко от дома. Надеюсь, здесь будет весело!

— О, поверь, здесь тебе точно не будет скучно, — пообещала я с самым добрым видом.

Скучать здесь точно не придется — не с такой соседкой и не со мной в качестве соседа.

Едва я разложила по полкам свои украшения, флакончики духов и обязательный сборник «Семь способов кокетничать без применения заклинаний», как Лисетта начала тараторить без умолку.

В жизни мне встречались разные люди: болтуны, молчуны, те, кто смотрит на тебя, как на таракана в супе. Но интерес этой девушки ко мне горел чистым, незамутненным светом бесхитростной любви.

Она села на свою свежезастеленную кровать (кстати, ее постельное белье оказалось гораздо приятнее на ощупь, чем мое — я мысленно отметила это как оскорбление со стороны кастелянши) и уставилась на меня, скрестив ноги, как школьница перед любимым рассказчиком.

— А ты откуда? — заболтала она, облокотившись на подушку. — Я из леса Висячих Лип, там у нас водопады, ярмарка каждое лето и еще лучший в округе мастер по плетению защитных амулетов. А ты?

Я приподняла бровь.

— Из Норвалля.

— Правда? Тот, что на границе с эльфами, да? И магистр Эшлен Тенебрис — твой отец?

Лисетта явно накопила информацию обо мне за время пока я была на вечернем сборе. Еще немного, и она начнет расспрашивать в каком возрасте я сварила свое первое зелье.

— Тот самый, — милостиво подтвердила я.

— Тогда зачем ты вообще сюда поступила? Могла бы учиться дома или вообще путешествовать!

И тут я улыбнулась. Широко. Чисто. И совершенно безобидно.

— Приехала в поисках жениха.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Лисетта смотрела на меня так, будто я только что объявила себя богиней трех лун.

— Жениха? — переспросила она, как будто это было самое безрассудное из возможных занятий.

— Разумеется. Учебное заведение — лучшее место для этого. Здесь и знатные роды, и перспективные отпрыски богатых семей, и будущие умные и несомненно перспективные маги. А я вовсе не намерена прожигать молодость за книгами, когда можно провести ее куда веселее.

Лисетта заморгала, явно не зная, что ответить. Я решила смилостивиться.

— Не волнуйся, я пока не включила тебя в список соперниц.

Кажется, она расслабилась. В этот самый момент дверь распахнулась, и в комнату влетела… кто бы мог подумать? Фарелия.

В одной руке рыжая держала поднос с чем-то подозрительно похожим на сладкие пирожки (хотя, зная столовую Ловенхоля, это вполне могла быть овсянка с начинкой в тесте), а в другой — бутылку темно-золотистого цвета с этикеткой, на которой было написано «Настойка из ягод призрачника». Явно не для несовершеннолетних и студентов первых курсов.

Фарелия сияла, как свеча в темном чулане.

— Девочки! Я тут подумала, что мы как серые мыши? Надо отметить поступление!

Она водрузила поднос на стол, а бутылку с важным видом поставила рядом, как будто это был главный трофей вечера.

— Угостимся?

Лисетта пискнула.

— Но это же… запрещено!

Я сразу оценила ситуацию: настойка, сладкое и девушка, которая их принесла. Значит, вечер обещает быть куда интереснее, чем я предполагала.

— Фарелия у нас рисковая, — одобрительно хмыкнула я, поднимая бутылку на свет. — Ты уверена, что от этого у нас не вырастут жабьи хвосты или не посинеют уши?

— Без паники. Это всего лишь ягодный настой. Мой брат всегда берет его с собой на пикники. Говорит, от него даже голос становится звонче. Хотя… иногда он начинает петь песни про голых фей. Ну, такое бывает.

Лисетта вжалась в подушку, но я видела, что любопытство уже борется с ее скромностью. Я откупорила бутылку и вдохнула аромат. Пряный, сладкий, с легким привкусом чего-то неприличного.

— Ну что, за начало нашей лучшей академической истории? — произнесла я импровизированный тост.

Фарелия подхватила.

— И чтобы ни одна скучная лекция не лишила нас желания жить!

Лисетта вяло, но улыбнулась.

— Ну… пусть будет так…

Настойка оказалась на удивление приятной, а пирожки — не такими ядовитыми, как можно было ожидать. Мы развалились на подушках, обсуждая, кто из преподавателей больше похож на упыря по рассказам брата Фарелии, кого стоит избегать и сколько симпатичных старшекурсников уже засветились в нашем поле зрения.

***

Следующим утром проснулась я от ощущения, что кто-то шевелит мои мозги вилкой. Причем не особо аккуратно. Голова гудела, рот пересох так, будто я вчера поцеловалась с сундуком, полным песка. Утренние птички всполошились и пели без пауз. Хотела я их убить? Да. Смогла ли встать? Нет.

Первое, что увидела, открыв глаза — это Лисетта, сидящая на краю моей кровати с идеально заплетенной косой и выражением святого покоя на лице.

— Доброе утро, — сказала она так бодро, что мне захотелось швырнуть в нее подушку.

— Сомнительное утверждение, — прохрипела я, пытаясь нащупать туфлю и остатки достоинства.

На столе остались недопитая настойка и печальная груда пирожков. Фарелия лежала поперек ложа моей соседки, обняв подушку и бормоча что-то про «голых фей».

С большим трудом я оделась. На голове красовалась прическа в стиле «прошедший ураган», и лишь минимальное вмешательство привело ее в состояние «достойно для публичного появления, но не при дневном свете».

Завтрак в столовой был похож на операцию по спасению. Толпа первокурсников не давала пройти, овсянка убегала с ложки, а запах травяного настоя казался одновременно спасительным и смертельным.

Я раздобыла себе чашку горячего отвара, который на вкус напоминал жидкий мох, и тарелку яичницы, которая смотрела на меня, как жертва.

— Ты ужасно выглядишь, — сообщила подошедшая Фарелия, у которой глаза были на одном уровне с подбородком.

— Ты тоже, — парировала я.

Лисетта села рядом, сияя так, будто вчера совсем не пила. Подозреваю, так оно и было.

— У нас первая пара по «Основам природы». Всегда мечтала изучать свойства маны в живых организмах!

Я страдальчески вздохнула.

— Ты серьезно?

— Конечно! А ты разве нет?

Я усмехнулась.

— Я пришла искать жениха, помнишь? А вдруг преподаватель — молодой, холостой и без обручального кольца?

Фарелия прыснула в чашку с отваром.

— Только попробуй.

За завтраком мы провели около десяти минут, когда ужасная мелодия начала учебных занятий огласила первую пару. Я вошла в аудиторию «Основ естествознания» и сначала даже не заметила преподавателя. Села по привычке на средний ряд, а потом…

О, потом я заметила.

У кафедры стоял мужчина не старше тридцати. Высокий, с длинными иссиня-черными волосами, собранными в высокий хвост. Остренькие ушки торчали из-под выбившихся прядей. Не такие острые, как у эльфов, — эти были аккуратными, словно намек на что-то дикое в его родословной. В руках он держал свиток, а глаза… О, эти глаза! Зеленые, как два изумруда, они смотрели на студентов так, словно взвешивали их ценность.

Никакой тебе ласковой улыбки, никакого «добро пожаловать, дети мои». Только легкий кивок и ровный, холодный голос.

— Я магистр Энтан Мерван. Это курс «Основы природы». Если вы думаете, что пришли сюда выращивать ромашки и угадывать погоду по листьям, можете сразу уходить. Здесь вы научитесь понимать законы живой материи, управлять стихиями органики и читать знаки мира так же легко, как считываете выражение чужого лица.

Я заметила, как одна девушка на переднем ряду нервно поправила платок. А я… я буквально расцвела. Что может быть интереснее человека, который настолько холоден, что хочется согреть его исключительно из спортивного интереса?

Я устроилась поудобнее, демонстративно положила локоть на парту, чтобы он мог видеть браслет с крошечным подвесом в виде серебряного листика (пусть знает, что я разбираюсь в природе), и очаровательно улыбнулась.

Только магистр Мерван даже не взглянул на меня. Он продолжал свою речь:

— Мы начнем с основ взаимодействия маны с биологической тканью. В этом семестре вы изучите классификацию флоры Велестрийских лесов, принципы трансформации растительных структур, основы целебных зелий и механизмы природного симбиоза.

Он подошел к кафедре, на которой стояли две деревянные чаши. Из одной торчал обычный цветок сине-фиолетового оттенка.

— Кто скажет, сколько магической энергии может вместить в себя венчик гортензии с четырьмя лепестками?

Я даже не собиралась знать ответ, но точно знала, что буду искать повод остаться после занятий. Или задать вопрос. Или уронить тетрадь. А может, все сразу. Пока мне было достаточно просто наслаждаться видом его строгого профиля, ушей и того, как изящно он держит руки.

Что ж, жених №1 определился.

Лекция продолжалась минут двадцать, а я, честно говоря, не запомнила ни одной цифры, ни одного названия растения и уж тем более ни одной категории «видоизмененных природных форм». Потому что все мое внимание было сосредоточено на магистре Мерване.

Он двигался по аудитории, как хищник в своей стае. Спокойно, уверенно, с легким холодком. Голос ровный, чуть глуховатый, словно он говорил с нами не с кафедры, а откуда-то с ледяных просторов далеких лесов.

— Запомните: природа не терпит слабости. Лишь тот, кто способен понять ее язык, сможет ею управлять. Остальные — удобрение.

Судя по тому, как сжалась Лисетта рядом со мной, ее перспективы в глазах природы резко ухудшились. Я же в это время с видом самой добродетельной студентки рисовала на полях тетради весьма непристойные каракули.

Ближе к концу занятия случилось то, чего я ждала. Магистр подошел к нашему ряду, не обратив ни малейшего внимания. Ни на Лисетту, которая втянула голову в плечи, ни на Фарелию, которая благоразумно делала вид, что что-то записывает, ни даже на меня, хотя я приподняла ресницы и выдала фирменный взгляд №3 — легкий кокетливый интерес с налетом академической скромности.

Прошел мимо.

Вот ты гад…

Но ничего. Мужчины бывают двух типов: те, кто замечает сразу, и те, кого нужно немного подтолкнуть в нужном направлении.

Когда магистр подошел к кафедре, одна из ваз с цветами неудачно качнулась. Лепестки задели его локоть, и с края норовила упасть маленькая книжечка. Я, конечно же, подскочила первой. Рванула вперед так, что Лисетта ахнула.

Подхватив книжку в полете, протянула ее мужчине.

— Магистр, разрешите… — промурлыкала я.

Он обернулся. Глаза зеленые, холодные, как застывшее болотное пятно. Магистр взял у меня из рук книгу, и его пальцы слегка коснулись моей кожи — ладонь теплая, рука крепкая. Я уже была готова признаться, что готова ради науки пересчитать всю флору Велестрийских лесов, если он лично будет указывать на растения.

— Спасибо… — произнес он, задержав взгляд.

Микроскопическая пауза. Почти внимание. Почти успех.

— Леди?..

О, момент истины!

— Ниатта. Ниатта Тенебрис, — добавила я, как будто он должен был знать эту фамилию.

Он кивнул, но по его глазам было видно, что имя его не впечатлило. И с этим я категорически не согласна.

— Садитесь, леди Тенебрис. Следите за материалом.

— Разумеется, магистр, — одарила я его безупречной улыбкой.

Вернувшись на место, предвкушала, как в следующий раз уроню что-нибудь покрупнее. Например, стопку тетрадей. Или себя.

Через час прозвенела мелодия, возвещающая об окончании занятия, и я заметила, что Лисетта побледнела, как свежевыстиранная простыня.

— Ты чего?

— Он такой… такой… — прошептала она, — строгий.

— Не строгий, а восхитительный, — поправила я, бросив последний взгляд на фигуру магистра, исчезающую за дверью.

Одно я знала точно: если кто-то и станет моим самым интригующим развлечением в этом унылом заведении, так это Энтан Мерван: холодный, недоступный, с этими неприлично красивыми волосами и ушами.

Я коллекционирую таких мужчин — сначала в голове, потом в сердце… а там как пойдет.

Глава 2

…в которой я знакомлюсь с деканом, обдумываю трагедию в шелковом банте и открываю для себя стратегически важные маршруты.

Если вы думаете, что самое сложное в магической академии — это лекции, зачеты или риск взорвать лабораторию, то вы точно не пробовали найти укромное место, где можно поправить макияж без посторонних глаз.

На второй день пребывания (сразу после лекции «История магии») я твердо решила: прежде чем устраивать охоту за перспективными женихами, нужно изучить архитектуру Ловенхоля так, чтобы ночью я могла пройти от спальни до южной башни с закрытыми глазами и на шпильках.

Мое исследование началось с карты академии. Она висела почти у входа в здание, но, как выяснилось, к ней лучше приложить лупу, компас, трех магистров-наставников и личного путеводителя. К счастью, у меня была внутренняя мотивация, а она, как известно, сдвигает горы. Или хотя бы заставляет их приоткрыть одинокую дверь в сторону уютного сквера.

Первые маршруты я проложила между спальней, столовой и аудиторией магистра Мервана. Последняя, разумеется, была приоритетной: если уж падать в обморок от академических знаний, то хотя бы под его хмурым взглядом.

Фарелия предлагала составить расписание самостоятельных занятий. Я вежливо кивала, мысленно прикидывая, в какой день лучше всего устроить «случайную» встречу у фонтана. В среду — слишком очевидно. В пятницу — попахивает отчаянием. А вот вторник… Вторник — день намеков. Но ни стратегический план, ни списки симпатичных преподавателей не спасают от одной беды — бюрократии.

— Леди Тенебрис, вам нужно пройти к декану, — сообщила мне та самая полная дама из окошка.

Кажется, она всегда говорит так, будто выносит тебе приговор. Видимо, прошлым летом ей недопекли пирог.

Встреча с деканом! Я представила себе сухощавого старца в балахоне, который будет читать мне нравоучения, а я тем временем буду пытаться разглядеть крупицы его совести.

Кабинет находился в самой высокой башне. Конечно же. Где еще мог жить человек, обожающий официальные беседы и ступеньки?

Дверь открылась, и я вошла, приготовившись скучать, но тут увидела его. Нет, не жениха №1. Но, скажем так, он определенно вошел бы в мою десятку. Декан академии оказался мужчиной средних лет с лицом, которое подсказывало, что в юности он наверняка разбивал сердца, а сейчас разбивает календарь для учебных планов.

— Леди Тенебрис, — сказал он, глядя на меня так, будто я — новый загадочный ингредиент в его эксперименте с зельями. — Садитесь.

Я села, изящно закинув ногу на ногу. Он долго смотрел на меня. Потом взял бумагу и, к моему ужасу, произнес:

— Вы указали, что хотите пройти курс «Сравнительная алхимия». Ваша подпись?

Я посмотрела. Моя. Почерк тоже мой. Но писала не я. Не-а. Старшая сестра, которая отправляла за меня бумаги перед вступительными экзаменами.

— Это какая-то ошибка, — сказала я самым милым тоном. — Я хотела записаться на «Сравнительное поведение представителей флоры и фауны лесов Межмирья».

Он приподнял бровь.

— У нас нет такого курса.

— Тогда, боюсь, я случайно перепутала формы.

Пауза затянулась.

— Хорошо, что я у вас это уточнил. Полагаю, вы найдете себя в чем-то другом, — наконец сказал декан и поставил напротив моей фамилии странную руну. Возможно, магическую. Возможно, означающую «неблагонадежна, но забавна».

Покидая кабинет, я решила, что в следующий раз перед заполнением документов надо все же смотреть, что пишут за меня.

После злополучных лекций преподавателей, фамилии которых я даже не смогла выговорить, наступил вечер. И вечер был полон… Лисетты. Кто бы мог подумать, что человек может задавать такое количество вопросов, не моргая? Она была как волшебный артефакт с функцией «прямого эфира».

— Тебе не кажется, что магистр Мерван какой-то… опасный? — спрашивала она, заплетая себе третью косу за вечер. Видимо, это был ее способ справляться с тревогой — один вопрос, один виток косы.

— Опасный? Он — материал для романа. И не какого-нибудь «Травник и его зелья», а «Грех среди мха», — мечтательно вздохнула я, просматривая список факультативов, на которые можно записаться «по желанию».

Фарелия в этот момент сидела на подоконнике и рисовала пальцем на стекле формулы манатечения. Она выглядела сосредоточенной, как алхимик, запертый в комнате с перегретым тиглем и криками с улицы.

— Он не просто строгий. Он… какой-то темный. Я спрашивала у старшекурсников, и никто не знает — откуда он взялся. Просто появился два года назад и сразу получил кафедру.

— Еще один плюс в копилку. Таинственность всегда сексуальна, — отозвалась я. — Это как мужчина с прошлым. Или без него, что еще лучше.

— Ниатта, — подала голос Лисетта, с опаской глядя на меня. — Ты же не собираешься… ты же не…

— Что? Влюбиться в преподавателя? — я игриво приподняла бровь. — Ну уж нет. Это было бы слишком очевидно. Я просто рассматриваю варианты. Академически, так сказать. Мне вообще срочно нужен доступ к факультативу «Травничество».

— У тебя уже есть обязательные курсы, — буркнула Фарелия. — Куда еще ты это впихнешь?

— Милая, если я смогла уместить двадцать браслетов в одну шкатулку, то расписание не станет проблемой.

И мне повезло, потому что на следующее утро я подкараулила одну из старшекурсниц в библиотеке. Она была из тех, кто говорит фразами вроде «парадигма маноразложения» и «когнитивный аспект чародейства». Но главное — у нее был доступ к списку студентов по факультативам. За шоколадный батончик и легкий комплимент по поводу ее талии (которая, честно говоря, была не очень) я выудила нужную мне информацию.

— Как туда попасть? — прошептала я.

— Ты должна пройти вступительное собеседование. Выполнить пробное задание. И быть... особенной.

— Все, кроме последнего, поправимо, — кивнула я.

Но после того, как я узнала, что магистр Мерван лично ведет факультатив по травничеству, мое сердце сделало сальто, приземлившись изящно, как гортензия. Все, что нужно было сделать, — это пройти вступительное собеседование. И если кто-то считает, что Ниатта Тенебрис может провалить собеседование, на котором нужно просто понравиться, то пусть пересдает основы логики.

Я надела свое самое «нейтральное» платье — то есть нейтральное только по мнению норм, но с идеально подобранным поясом из мшистого шелка, чтобы подчеркнуть мою природную привязанность к стихии земли. В волосы добавила пару веточек чабреца. Если уж идти на травничество, то в образе «я вся — загадочная луговая дриада, которую природа буквально выбрала сама».

Собираясь войти в аудиторию, я предвкушала… все. Что он бросит на меня взгляд, приподнимет бровь, узнает «А, та самая Тенебрис, у которой в тетради вместо заметок зарисовки меня с крыльями» и скажет что-нибудь вроде: «Я не принимаю студентов, но для вас сделаю исключение». Или хотя бы то, что у меня редкий талант чувствовать флюиды растений.

Но судьба, как всегда, решила напомнить обратное.

Я открыла дверь с изящной небрежностью, уже готовая подарить миру свою самую лучшую полуулыбку, но...

У кафедры стоял другой магистр.

Да, он тоже был… м-м-м… вполне. Высокий, с каштановыми волосами, которые волнами спадали на плечи — почти как в рекламе эльфийского бальзама. У него были светло-карие глаза и ямочка на подбородке, которая выглядела так, будто сама природа решила устроить в нем маленький романтический капкан.

Но это был не Мерван.

Я имею в виду, что он был... нормальным. Привлекательным, ухоженным, даже обаятельным в своем ботаническом спокойствии.

Но не Мерван.

Я застыла в дверях, и в голове зазвучал хор разочарования: та-дам! Ожидание: ледяной магистр-друид с глазами, как летний мох. Реальность: травяной милашка с энциклопедией «100 способов заваривания лаванды».

— Присаживайтесь, — сказал он мягким голосом. — Я магистр Сайрон. Сегодня мы поговорим о биолюминесцентных травах ночного цикла. Особенно о тех, которые при прикосновении вызывают временные галлюцинации. Интересная тема, не так ли?

Я не сразу ответила. Мысленно похоронила свои мечты об учебе бок о бок с холодным идеалом. Я говорила про себя, что нельзя быть поверхностной, что привлекательность — понятие многогранное. Что магистр Сайрон, возможно, даже лучше Мервана. Но потом я снова посмотрела на магистра Сайрона. А потом — на ближайшую траву, которая якобы светилась в темноте.

Нет. Это не то. Он, конечно, тоже хорош, но все равно что идти в буфет за сладкой настойкой, а получить бульон из цикория. Тоже полезно, но не вдохновляет.

Я села и весь факультатив не писала, нет — переписывала сценарий своего душевного спектакля. Теперь в нем появился новый персонаж: магистр Сайрон, идеальный кандидат. А в голове все еще всплывал ледяной взгляд магистра Мервана. Если уж он не пришел на травничество, значит, придется устроить травничество в следующий раз там, где будет он. И я пройду у него собеседование. Пусть он не сомневается.

Сам факультатив оказался примерно настолько же полезным, насколько полезна вилка в супе. Казалось бы, прекрасная идея — травничество, растения, целебные настои, романтика зеленых листьев и пузырьков с таинственным шипением… А на деле — кучка ботаников с сияющими от счастья глазами при виде схемы «жизненного цикла болотного копытня».

Магистр Сайрон, конечно, излучал позитив, но его лекции были сродни попытке уснуть в луже ромашкового чая: вроде тепло, вроде приятно, но где же адреналин? Где страсть? Где Мерван, в конце концов?!

Я вышла из аудитории с таким выражением лица, будто провела два часа, изучая повадки улиток. Медленно. Скользко. Без малейшей искры. Свернув в коридор, уже собиралась разыграть спектакль «Ах, я заблудилась, проводите меня к нормальной жизни», как вдруг заметила трех парней, переговаривающихся у окна. Судя по виду, старшекурсники: у всех свободные мантии, у одного — перо в волосах (очевидно, представитель магии воздуха), у второго — браслеты из древесной лозы на обоих запястьях (земляк, типичный), третий выглядел слишком хорошо, чтобы быть магом в принципе, — значит, наверняка учится на чем-то опасно-телесном. Например, магическая защита.

Они что-то обсуждали и смеялись, и я, как приличная девушка с социальной смекалкой, замедлила шаг, изобразила легкую растерянность и как бы невзначай остановилась.

— Простите, — сказала я голосом, которым обычно начинают молитву в храмах любви, — не подскажете, где здесь выход… ну, в сторону общежития?

Тот, что с браслетами, посмотрел на меня с интересом:

— Это если из аудитории магистра Сайрона?

— Бинго, — кивнула я. — Два часа говорили о фотонных свойствах листьев. Теперь я боюсь пошевелиться — вдруг активирую какой-нибудь флуоресцентный мох.

Они засмеялись, и парень с пером сделал шаг вперед.

— Я Рион, кстати. Это Тарвел и Кай. Ты первокурсница?

— Ниатта Тенебрис, первокурсница, живу в общежитии с соседкой, которая слишком много улыбается. В общем, все как надо.

— А ты не думала, что травничество — это просто способ проверить нашу выносливость? — хмыкнул Тарвел. — Типа, если выдержал, значит, достоин стать мастером.

— Если бы, — закатила я глаза. — У меня такое чувство, что мастерство там заключается в умении притворяться заинтересованным, когда обсуждают влажность почвы под северной стороной дуба.

Рион засмеялся.

— Ну, если хочешь по-настоящему интересную практику, можешь присоединиться к нам. Мы с преподавателем из лаборатории элементарной флоры готовим вылазку в теплицу. Там хотя бы все живое и местами кусается.

— Кусается? — прищурилась я. — Звучит интригующе. Главное, чтобы не хуже овсянки из столовой.

Они снова рассмеялись. Ах, как же приятно — нормальное общение! Не с пергаментами. Не с травами. Не с магистрами, которые произносят «мана» так, будто клянутся кому-то в верности. А с живыми людьми с нормальным чувством юмора.

— Я подумаю, — кокетливо сказала я. — Только предупредите, если ваша теплица ест туфли. Я пойду к ней не в парадном наряде.

Кай (тот, что опасно хорош собой) наконец заговорил:

— Туфли в безопасности, вот к сердцу лучше приклеить амулет. Там одна лиана… любит обниматься. Долго.

— Обожаю объятия, — мило улыбнулась я. — Главное, чтобы потом позвали на чай, а не к декану.

С этими словами я пошла дальше, оставив их слегка заинтригованными, а вечером, естественно, пошла в теплицу. Она, как оказалось, вовсе не метафора. Она действительно была живой. В прямом смысле. Дверь открывалась не ключом, а «разрешением», которое, как объяснил Тарвел, выдавалось только тем, у кого «уровень маны взаимодействует с биопульсом хлорокода в нужной фазе». Я, разумеется, кивнула с видом человека, который всегда так открывает двери — легким флюидом из личного биопульса, даже если это просто дверца шкафа с обувью.

Мы вошли внутрь и сразу же окунулись в объятия пара, влажности и запаха чего-то одновременно мшистого и подозрительно сладкого. Все дышало. Нет, правда — некоторые листья шевелились, а у одного куста в углу даже был пульс. Он ритмично пульсировал, словно пытаясь незаметно подкрасться.

— Вот это, например, аралюс искристый, — сказал Рион, кивая на странное растение с прозрачными прожилками.

— О, да, феномен! — оживленно поддержала я. — Это тот, который... ну, передает чувства?

Термин «аралюс» — это уже феномен.

— Не совсем, — поправил Тарвел с дружелюбной улыбкой. — Он реагирует на спектр тепла, а не на эмоциональные импульсы.

— Конечно, тепло! — кивнула я, как будто только что вспомнила любимую сказку детства. — Я всегда говорила, что растения — такие теплые создания.

Они переглянулись, но явно решили, что я говорю метафорами. Это удобно: если ничего не понимаешь, просто делаешь умное лицо и переводишь разговор в область поэзии. Удивительно, но работает.

Тем временем мы подошли к большому кусту с листьями, похожими на язык. Один из них попытался лизнуть Кая, но тот увернулся.

— Это салифера обволакивающая. Растет только в манопереполненных зонах.

— Милота, — пробормотала я. — Надо завести такое дома. Пусть обнимает вместо бывших.

Кай усмехнулся, а Тарвел, кажется, начал что-то подозревать.

— А ты, Ниатта, с какими растительными формами работала до этого?

— О, с разными, — ответила я, изящно обходя уточнения. — Знаешь, в Норвалле мы в основном работали… эм… с практической эстетикой. Подход «сначала восхищение, потом опыление».

Рион чуть не поперхнулся от смеха, а Кай, похоже, начал воспринимать это как флирт. Ну и пусть.

Мы остановились у небольшого участка, где из земли торчало множество тонких фиолетовых побегов. Вдруг один из них метнулся в сторону заведующей теплицей. Женщина отмахнулась, как от насекомого, и пошла дальше. Преподаватель, что должен был следить за безопасностью, вообще забил на нас, почесывая листики какого-то растения.

— Это вальтриана подвижная, — пояснил Тарвел. — Реагирует на уровень железа в крови. Иногда пытается… укусить.

— Как и я на диете, — кивнула я. — Особенно рядом с шоколадным маффином.

Тарвел слегка улыбнулся, но все же не отставал.

— Ты ведь дриада, да? Что ты скажешь о сезонной изменчивости структуры листа у водного элиосина?

Я мысленно закричала. Кто такой этот элиосин? Почему у него есть структура? Почему сезонная? Почему все это не о моде, мужчинах и, на худой конец, косметике на основе пыльцы?

— О, элиосин… — начала я медленно, словно в задумчивости. — Это как отношения: весной все яркое, свежее, полное жизни. А осенью — листочки опадают, остается только корневая система. Нужно просто… уметь ценить внутреннее.

На мгновение воцарилась тишина, а потом Рион кивнул с видом мудреца.

— Это неожиданно философски. Я никогда не думал о ботанике как об аллегории привязанности.

— Именно, — кивнула я с притворным смирением. — Я вообще склонна к глубине. Особенно если копнуть поглубже, можно найти кое-что полезное.

Кай хмыкнул, Тарвел вежливо улыбнулся, а я мысленно поставила себе галочку: выжила в ботаническом аду. Не то чтобы я стала знатоком феномена или подружилась с пульсирующими кустами, но теперь у меня было трое потенциальных кавалеров и как минимум два повода вернуться сюда — просто «закрепить материал».

У магистра Мервана появились достойные соперники. Жених №2, жених №3 и жених №4. Придется ему поднажать.

Когда я вернулась в комнату, за окном уже начинали мерцать первые огоньки светлячков. Я сняла платье, в котором все еще застряли какие-то подозрительно цепкие листики — один из них даже продолжал шевелиться. Я осторожно отцепила его и бросила в горшок с цветком Лисетты. Пусть познакомятся.

Соседка, как и подобает девушке, у которой внутренний механизм паники активируется при любом упоминании слова «экспедиция», уже сидела на своей кровати. В руках у нее был свиток с «Феноменологией лесной гармонии» (уверена, автор тот же, что придумал слово «маноразложение»), а на лице — беспокойство, смешанное с ожиданием.

— Ты… ты жива! — ахнула она, отложив свиток. — Ты была в живой теплице! Там же тебя могли съесть!

Я театрально плюхнулась на кровать, вытянув ноги вперед, и начала надевать ночную рубашку.

— Да, но они, видимо, предпочитают пищу с более высоким содержанием знаний. Или просто поняли, что моя кожа слишком дорога для их пищеварения.

— А как там? Правда, что одна из лиан может утащить студента и не выпускать его целую неделю?

— Ну, она пыталась.

Я посмотрела на Лисетту так, будто только что выжила в дуэли на волшебных копьях. Впрочем, она выглядела так, будто я совершила подвиг, сравнимый с побегом из пасти мантикоры.

— Ну и? — она почти подпрыгнула. — Рассказывай все! Какие растения? Кто был с тобой? Ты видела салиферу обволакивающую?

Я сделала серьезное лицо, словно собиралась поведать древнюю тайну друидов.

— Лисетта… она чуть не поцеловала меня.

— Кто?!

— Салифера. У ее листьев очень настойчивый характер. Но правильным взглядом можно заставить их отступить.

— У тебя был взгляд?! — восхитилась Лисетта.

— У меня были серьги с лунным янтарем и уверенность в себе. Почти то же самое.

Она прижала руки к груди.

— Это потрясающе. А ты знала, что аралюс искристый реагирует на частоту вибрации клеточного сока, и если поднести к нему сердоликовый кристалл, он начинает издавать ультразвук?

Я застыла на мгновение, затем медленно повернулась к ней с выражением глубокой задумчивости.

— Знаешь, Лисетта, мне кажется, иногда нам всем нужно просто… слушать растения сердцем, а не кристаллом.

Блондинка застыла, как зачарованный свиток. Она явно не знала, как это понимать, но все равно кивнула — вдруг я только что процитировала кого-то важного.

— А ты… ты хорошо справилась?

— Великолепно, — уверенно ответила я, откидываясь на подушку. — Правда, в какой-то момент мне задали вопрос о сезонной структурной изменчивости элиосина, и я сравнила это с отношениями.

— Что?! — пискнула она. — Но это же научно некорректно!

— Но очень эмоционально точно, — поправила я. — К тому же один из парней даже сказал, что это «неожиданно философски». Видишь? Я адаптируюсь.

Лисетта перевернула подушку и уткнулась в нее лицом.

— Я не понимаю, как ты это делаешь… Ты ничего не знаешь! Ничего! Но все равно все тобой восхищаются!

Я мило улыбнулась, вставая, чтобы поправить волосы перед зеркалом.

— Знание — это, конечно, сила, но харизма, милая моя, — это магнит. А в академии, где одни читают заклинания, иногда достаточно просто читать по глазам.

Лисетта выглядела озадаченной. Я окончательно упала на кровать.

— Не переживай, я потом расскажу тебе, как делать «взгляд №4». Он работает даже на колючих папоротниках.

— У них же нет глаз! — воскликнула она.

— Именно так. Поэтому эффект еще сильнее.

***

Проснуться в шесть утра в академии магии — это, надо признать, особый вид извращения. Особенно если ты не ведьма с куриными лапками и склонностью летать по ночам на метле, а вполне нормальная девушка, которая до этого момента считала, что утро начинается, когда глаза сами открываются, а не по чьему-то расписанию.

Соседка, конечно же, уже проснулась, сидела на кровати в аккуратно застеленной пижаме с зайчиками и читала какой-то трактат о свойствах мандрагоры. Она подняла на меня глаза, полные энтузиазма, как будто ей предстояла не практика по зельеварению, а встреча с самым Серджо Алым.

— Доброе утро! Ты готова? — пропела она.

— Я всегда готова. — Я зевнула, не потрудившись прикрыть рот. — Особенно ко всему бессмысленному и рутинному.

Через два часа мы уже шли по коридору в сторону лабораторий, которые, по мнению академии, должны были стать «храмом знаний». На деле они больше напоминали кладбище испорченных котелков и раздутых пробирок.

Преподавателем зельеварения оказался профессор Зильберман. Высокий, с густыми бровями и выражением лица, которое говорило: «Я пережил три алхимических взрыва, развод, два клана и не собираюсь терпеть твою глупость, первокурсница». Его мантия была цвета плесени, а голос — как у ворона, который коптился в дыму старого амулета.

— Добро пожаловать на курс «Основы зельеварения», — произнес он так, будто «добро пожаловать» было проклятием.

Мы уселись за длинные столы.

— Сегодня начнем с простого. Эликсир ясности сознания, — продолжал профессор. — Ингредиенты у вас на столах. Инструкции — на свитке. Постарайтесь не взорвать лабораторию.

Простого, говорит он. В инструкции было десять этапов, шесть перемешиваний по часовой стрелке и два против, потом капля крови воробья, но не обычного — обязательно из южных долин. И, конечно же, все нужно было варить строго на огне синевато-зеленого оттенка, иначе эффект был «непредсказуемым». Угу. Я в таких ситуациях предпочитаю предсказывать только одно: не трогай ничего лишнего и улыбайся.

Лисетта рядом со мной корпела над котлом, как будто от этого зависела судьба мира. Я же осторожно бросала по ингредиенту, больше наблюдая за старшекурсниками — пара из них сегодня помогала на практике. Один особенно высокий, с каштановыми волосами и руками, от которых веяло запахом дуба и приключений. Интересно, он свободен? Или уже отравлен какой-нибудь студенткой с третьего курса?

Тем временем моя смесь начала подозрительно пузыриться. Не дожидаясь непредсказуемого эффекта, я помахала рукой над котлом, делая вид, что проверяю уровень испарений (я читала об этом в журнале «Очарование в лаборатории»), и добавила щепотку сушеного маковника. Это должно было либо стабилизировать раствор, либо вызвать легкое головокружение у тех, кто его вдохнет. Тоже результат.

Зильберман прошел мимо и заглянул в мой котелок.

— Цвет не тот.

— Это оттенок «ночное прозрение», — парировала я. — Очень популярен в южных школах алхимии.

Он молча кивнул, явно то ли пораженный моей наглостью, то ли просто уставший бороться с жизнью.

Через сорок минут у Лисетты пошел фиолетовый дым, у соседа через два стола — черный, а моя субстанция, надо отдать ей должное, просто тихо булькала и пахла жасмином. По академическим стандартам — почти шедевр.

— Кто закончил, оставьте результат в колбах и сдайте вон туда, — пробормотал профессор. — У кого что-то взорвалось — убирайте сами.

Когда мы выходили из лаборатории, я почувствовала облегчение. Во-первых, волосы не обгорели. Во-вторых, на ногтях все еще был лак. В-третьих — и это главное — высокий старшекурсник, уходя, обернулся и посмотрел на меня.

Я ответила легкой улыбкой. Может, он станет потенциальным женихом №5, а может и нет.

Когда все вышли из лаборатории, Лисетта сияла так, словно только что обнаружила в своем котле рубин.

— Ты видела как у меня изменился цвет лица?

— Да. В очередной раз доказывает, что утренние пары надо отменить.

Следующей была лекция, посвященная «Феменологии» и структуре магической материи в измерении. Уже по названию можно было предсказать скорую смерть интереса к предмету. Преподавала его магистр Йовинда — женщина лет ста с голосом чайника, забытого на плите. Ее лекции были насыщены смыслами, которых никто не улавливал. Я честно пыталась записывать. В тетради появилось:

«Магическая ткань мира подобна кружеву на семейной скатерти: чаще всего рвется в том месте, где сидел гость с самыми дурными намерениями».

Что ж, красиво. Бесполезно, но красиво.

Лисетта старательно все записывала. Я же в уме сочиняла мемуары: «Магическая академия изнутри: как не уснуть под звуки философских рассуждений».

Потом была геомантия. Камни, линии, энергетика земли — все это звучало прекрасно до тех пор, пока не стало очевидным: камни нужно различать по текстуре, энергетические потоки чувствовать «внутренней ладонью», а главное — верить, что плитка под ногами действительно «шепчет свои вибрации».

Я шептала свою мантру «когда же обед», причем на вполне понятной вселенной частоте.

— Ты чувствуешь, как поток идет от северного угла? — шептала Лисетта, прижимая ладонь к полу.

— Чувствую, — кивнула я. — Особенно поток сквозняка.

Но все было не так уж безнадежно. Где-то между скучными лекциями/практиками и очередной порцией студенческого рагу в столовой я заметила его. Того самого старшекурсника с зельеварения. Он стоял во дворе, прислонившись к колонне, окруженный группой девиц, чьи глаза светились не слабее артефактов в музее проклятых, но слушал рассеянно, словно устал от собственного обаяния. Тревожный звоночек.

Остаток дня прошел в академической тягомотине. Лисетта напоминала хомячка на сахаре, все время что-то записывала и переспрашивала. Я вела внутренний диалог.

Что-то, конечно, и произошло. У кого-то из студентов в библиотеке загорелся конспект (не у меня). Кто-то утверждал, что в зеркале на втором этаже появился «силуэт в мантии без лица». Кто-то заподозрил, что одна преподавательница — оборотень (честно говоря, я тоже так думаю, особенно вызывает вопросы густота ее волос).

Но со мной ничего не случилось. Почти ничего.

За ужином, когда я уже подумывала о том, чтобы сбегать к комоду с косметикой, кто-то незаметно оставил записку на моем подносе. Аккуратно сложенная, без подписи. На ней было всего одно предложение:

«Если хочешь узнать, где действительно интересные занятия, не приходи завтра на «Историю магических соглашений». Приходи туда, где пахнет жасмином».

Я скривилась. Очень весело.

Бумага была плотной, качественной, с легким запахом мяты — явно не из блокнота первокурсника. Почерк аккуратный, но чуть наклонный — как у человека, который привык что-то прятать.

Я прищурилась и вернулась в общежитие.

«…не приходи завтра…»

Ну, это почти как приглашение на званый вечер. Или в засаду.

Лисетта, сидящая на своей кровати в пижаме с феями и намазавшаяся каким-то лавандовым кремом, с любопытством посмотрела на меня, а потом на записку.

— Что это?

— Если заговор, то мне хотя бы хочется, чтобы он был эстетически приятным, — протянула я ей бумажку. — Читай.

Она взяла, вчиталась, нахмурилась и тут же расправила плечи.

— О, это может быть что-то важное. Знаешь, в трактате «Тайные пути астральной коммуникации» упоминались случаи, когда магические послания приходили именно в такой форме. Это может быть приглашение на закрытый факультатив или в подпольный клуб чародеев!

Я открыла рот, словно собираясь возразить, но в этот момент в нашу комнату, как по сценарию, влетела Фарелия. Нет, она не постучала. Именно влетела. У нее был талант появляться так на протяжении всех дней с момента нашей встречи.

— Вы уже слышали? — воскликнула она. — У кого-то нашли записку! Прямо в книге по рунам!

Я переглянулась с Лисеттой.

— С намеком на жасмин?

— Нет, — рыжая села на стул, заправляя волосы за ухо. — Там было что-то про «тайные залы отражений» и «путь, ведомый свечами». Но это старая шутка! Мой брат учился здесь три года назад и говорил, что каждый год старшекурсники подкладывают такие записки первокурсникам.

— Очаровательно, — произнесла я.

— Это вроде как традиция, — Фарелия пожала плечами. — Кто-то однажды действительно пошел по «пути свечей» и оказался в подсобке у повара. Потом его неделю заставляли чистить чаны. Сказали, что это «путь просветления». С тех пор у него тик.

Я снова посмотрела на записку, а потом на Лисетту. Нет, ходить я никуда не буду. Пусть приглашают в лицо, а не разбрасываются какими-то писульками.

Кинув бумагу в урну, я подошла к комоду, где в первом ящике хранила косметику. Нет, надо же — подсунуть столь «безобидную» шутку Ниатте Тенебрис!

Глава 3

...в которой неделя проходит уныло, как лекция по травничеству, и даже свидание с симпатичным парнем не спасает ситуацию.

Учебная неделя в Ловенхоле тянулась как холодный овсяный отвар без меда. Сначала я думала, что это временно. Ну подумаешь, пара по геомантии с магистром, который разговаривает так, будто ссорится с самим воздухом, потом семинар по трактовке женской магической идентичности (спасибо, я свою уже трактовала у зеркала) и, конечно же, вечерняя медитация с кристаллом. Один кристалл, пятьдесят студентов и ни капли успокоительного.

Даже новизна атмосферы начала исчезать. Башни, мантии, завывающие по ночам совы — все это уже не казалось таинственным. Кстати, однажды совы подрались прямо за окном. Оказалось, из-за корма. И это был самый захватывающий момент за весь вторник.

Лисетта, кстати, продолжала сиять энтузиазмом, как ночной фонарь на складе зелий. Она радовалась каждой новой лекции, знакомилась с однокурсниками и даже начала коллекционировать амулеты «на удачу». Я же коллекционировала тетрадки с почти пустыми страницами — иногда писала в них цитаты из модных журналов. Особенно мне понравилась фраза: «Настоящая ведьма никогда не повторяет макияж — она повторяет мужчин».

Тем не менее, как истинная оптимистка (в смысле: не сдаюсь, пока не найду мужа), я решила дать шанс новому знакомству. Ведь если оказалась в академии, полной молодых и (теоретически) амбициозных магов, почему бы не попробовать хоть раз сходить на свидание?

Выбор пал на Арвена Ланцера. Второкурсник с факультета стихийников. Высокий, в меру задумчивый, в меру загорелый — даже уши, что редкость. Как-то раз мы вместе оказались в теплице, пересаживая гремучие луковицы. Он заметил, как ловко я с ними обращаюсь, и сказал, что «у меня руки как будто для балета», что было довольно мило, учитывая, что в тот момент у меня под ногтем застрял кусочек земли.

На следующий день он подошел ко мне после лекции:

— Слушай, в эти выходные в амфитеатре будет концерт Броси Мосейнова. Пойдешь?

Я даже на секунду зависла.

— Ну можно, — пожала плечами.

Броси Мосейнов — певец, икона, ходячий фейерверк. Его клипы сопровождались заклинаниями, от которых у бабушек расцветали фикусы, а у девушек — фантазия. Его коронное «Голубое солнце. Голубое!» стало крылатым, как и я, повторяющая свою фамилию.

Свидание, как ни странно, началось неплохо. Арвен пришел вовремя, в сером жакете с вышивкой в виде огненного вихря — скромно, но с намеком. Я выбрала легкое платье с декоративной брошью в виде цветка.

Мы шли по аллее к амфитеатру, под светом фонарей, вокруг парочки, листва, аромат осеннего воздуха и чуть-чуть моего парфюма «Прелесть ночной нимфы». Красота, в общем.

И тут начался концерт.

Я надеялась услышать что-то вроде «Поцелуя под заклятьем» или хотя бы «Моя душа — артефакт твоей любви». Но Броси, видимо, решил, что публика жаждет чего-то нового. Сцена вспыхнула зеленым пламенем, и из дыма появился он — в плаще, усыпанном звездами (в прямом смысле — магические искры летели зрителям в лицо).

— Вы готовы?! — заорал он. — ГОЛУБОЕ СОЛНЦЕ!!!

Я с сомнением подняла ресницы, глядя на исполнителя. Нет, я ничего не имела против Броси, но пасть до уровня оров на площади не собиралась. Особенно когда взрослый мужчина в сверкающем плаще из, простите, светящихся амулетов, заикаясь в рифму, пытается ритуально соблазнить толпу песней под названием «Огонь в сердце, вода в руке».

— ЭТО МОЙ ЛЮБИМЫЙ КУПЛЕТ! — завопил Арвен вместе с ним с выражением лица фанатика, увидевшего свою секту.

Я медленно повернулась к спутнику, как стрелка часов во время зачарованной медитации, чтобы убедиться, что он не шутит.

Он не шутил.

— Ты серьезно?

— Конечно! — Арвен уже подпрыгивал на месте, хлопая в ладоши. — Брось, это же легенда! Слушай, сейчас он скажет свое коронное «Молния — это ты, а я — заземление»! Это шедевр!

О нет. Только не это.

— М-О-Л-Н-И-Я! ЭТО ТЫ! — заорал Броси со сцены, одновременно бросая в толпу горсть искрящихся лепестков, которые, видимо, должны были символизировать что-то романтичное, хотя пахли они скорее дешевой ванилью вперемешку с перегаром от эльфийского сидра.

Толпа визжала. Кто-то в заднем ряду уже упал в обморок. А Арвен… Арвен в этот момент хлопал в такт и подпевал так вдохновенно, словно его одухотворяли десять муз сразу. Я же стояла рядом, чувствуя себя ученым на шабаше ведьм: наблюдать интересно, но участвовать категорически противопоказано.

— Слушай, — крикнула я Арвену, пытаясь перекрыть звуки чего-то, что, возможно, было магическим диджей-сетом на базе артефакта. — А что это за жанр?

— Это же магический поп-фолк! Он просто переосмысливает традиции ментального транса через призму архетипов! — восторженно объяснил парень.

Я моргнула.

— Это ты сейчас пошутил?

Он засмеялся, хлопнул меня по плечу, и я чуть не свалилась от крепкой мужской силы в вечное разочарование.

— Давай, расслабься! Это весело! Хочешь, покажу фирменный танец фанатов Броси?

Нет. Нет. Нет.

Я стояла и думала, что либо он влюблен в Броси, либо переживает острую фазу последствий недоедания. Причем, судя по страсти, второй вариант был более гуманным.

— Ниатта! Да ладно тебе!

Я натянула на лицо нечто, похожее на улыбку, но, честно говоря, изнутри это больше походило на «мне только что подали жабью лапку вместо десерта».

— Просто... впитываю атмосферу, — ответила я.

— Вот! Вот это правильно! — Арвен был доволен, как кастелянша, поймавшая студента, вернувшегося после комендантского часа. — Не все же по книжкам. Жизнь — это вот это! Ритм, энергия, свобода! Голубое солнце, понимаешь?

— Вообще-то я думала, что солнце желтое, — буркнула я. — Или, в плохую погоду, серое.

Он громко рассмеялся, не заметив моей иронии, и хлопнул меня по спине:

— Ну ты даешь! С тобой не соскучишься!

О да. Особенно если окружить меня кричащими подростками, музыкой с амнезией и певцом, который сейчас, кажется, начал летать над сценой с помощью заклинания «Парение-Отчаяние-Улыбайся».

Я осторожно посмотрела в сторону выхода. Может, если я...

— О! Сейчас будет «Заклинание твоего бедра»! Потрясающая композиция! — Арвен хлопал в ладоши, как завороженный дирижер, и сиял так, будто сам ее написал.

Я уставилась на сцену, где Броси, расставив ноги и вращая бедрами, читал что-то среднее между рэпом и приворотным заговором. Фонари мигали. Магия потрескивала. Одна девушка в первом ряду расплакалась от счастья.

— Помоги мне, великий дух эстетики, — прошептала я вслух и подняла глаза к небу.

Свидание, говорите? Вот скажите, как мне теперь воспринимать Арвена всерьез? Парень, который искренне наслаждается строчкой «Ты — мой артефакт, я — твой драконий флакон», не может быть моим женихом. Разве что в параллельной вселенной, где чувства измеряются в децибелах, а интеллект — количеством блесток на мантии.

Концерт закончился (спустя вечность и одну бессмертную душу), и Арвен повернулся ко мне, сияя так, будто съел радугу.

— Ну как тебе?

Я вздохнула, собрав в кулак всю свою внутреннюю благородную сдержанность.

— Незабываемо.

— Правда? Я знал, что тебе понравится! Ты только представь — через неделю у него выступление с новым циклом «Любовь и Лаванда». Обязательно пойдем, да?

Я кивнула. Или, возможно, это просто моя голова кивнула сама по себе в попытке сохранить покой во Вселенной.

Что ж, теперь я точно знала: если Арвен и был потенциальным женихом, то только в жанре «трагикомедия в трех действиях». А я… я просто сделаю вид, что это было культурное исследование. Или урок терпения. Главное — не допустить, чтобы следующая встреча включала в себя световые шоу, пляски с приворотами и человека в звездном плаще, который кричит «Ты — моя метафора!» под минорный аккорд и фейерверк.

Вернулась я поздно и утром проснулась с ощущением легкой тошноты после концерта. Не в физическом, а в эстетическом смысле. Такое бывает, когда душа еще не оправилась от фразы «Я твой маноаккорд, зазвеневший в ритуале любви», а в голове эхом отдаются крики фанатов, похожие на массовое проклятие пятого уровня.

Лисетта выглядела подозрительно бодрой, как обычно. Уже при полном параде, с аккуратной косой, заправленным воротником и лицом, на котором светилось святое желание жить. Я бы даже полюбила ее, если бы не хотела убивать каждое утро.

— Как прошло свидание? — воскликнула она, едва я подняла голову с подушки.

— Как встреча с другой цивилизацией, — пробормотала я, вяло доставая расческу. — Они пели. Они верили. Я выживала.

— Он тебе не понравился?

— Если бы я хотела отношений с человеком, который под музыку бросает в воздух искры и кричит «ты мой цветочный вызов», я бы влюбилась в этот… как ее… банатэя обыкновенная ваша…

— А ведь у нас в оранжерее есть такая, с пушистыми усиками и…

— Это была метафора, Лисетта, — перебила я.

Я перевела дух и села на кровати. За окном нежно пищали утренние птицы. Наверное, обсуждали новую песню Броси.

— Знаешь, что самое страшное? — спросила, глядя в никуда. — Он хочет пойти со мной на следующий концерт.

— А ты?

— Лисетта, я девушка, а не палочка для сжигания достоинства. Конечно, нет. Я скажу, что у меня факультатив по травничеству.

Она осторожно кивнула.

— Ну, может, он просто... слишком эмоционален? — предположила она с доброй улыбкой. — А ты, Ниатта, все-таки... тоньше.

— Тоньше? — прищурилась я. — Милая, я тоньше межпространственной грани. Если я еще раз услышу песню про «голубое солнце», моя душа отделится от тела и подаст в отставку.

На утренние пары я решила не пойти, но зато к обеду ползла в столовую почти в отличном настроении. Я даже подумывала о том, чтобы дать Арвену второй шанс, если бы он вдруг перестал быть самим собой. Но судьба, как обычно, преподнесла мне сюрприз.

Он сидел за дальним столиком, сияя, как заколдованный рубин, и... пел. Не громко, нет. Он тихо, но с чувством напевал строчку из «Поцелуя под заклятьем», отбивая ритм ложкой по краю тарелки. И самое ужасное — две девушки напротив слушали, зачарованные, как музыкальные жертвы.

Я развернулась на каблуках и направилась обратно, туда, где можно притвориться, что я просто зашла за водой. За столом сидела Фарелия, ковыряясь вилкой в чем-то подозрительно похожем на окаменевший хлеб. Рядом примостилась Лисетта.

— Видела Арвена? — спросила Фарелия, даже не поднимая глаз.

— Видела. И слышала. К сожалению, звук распространяется.

— Теперь он поет везде. Говорят, он вдохновился. Что-то про «девушку, сияющую, как стихия».

Я фыркнула.

— Если я и стихия, то только торнадо, уносящее музыкальные вкусы.

— Он всем рассказывает, как вы вместе «чувствовали ритм солнца», — добавила моя соседка по комнате. — Он даже пытался написать песню.

Я потеряла дар речи, потом снова обрела его и решительно произнесла:

— Все. На сегодня хватит. Я иду на факультатив по травничеству. Там, по крайней мере, магистр Мерван.

В тот момент я поняла одну важную вещь: в академии романтика — штука опасная. Она может быть внезапной, громкой, с эффектами и заклинаниями, но почти всегда оставляет привкус стыда, как овсянка с чесноком.

Я шла по коридору, размышляя о женихах, списках и о том, что пора бы пересмотреть свои критерии. Например, пункт «высокий, с волосами и чувством юмора» явно недостаточен. Нужно добавить: «не поет на публике», «не поклоняется Броси» и «не пишет баллады о тебе».

И тут я вспомнила магистра Мервана.

Холодный, недоступный, молчаливый. Ни единого стиха. Ни намека на песню. Только лекции, взгляд и этот легкий ледяной шлейф, как будто он дышит северным ветром.

Да... Пожалуй, стоит вернуться к исходной цели. Жених №1 по-прежнему оставался вне конкуренции. И если уж кто-то и напишет балладу о моей походке, то пусть это будет как минимум эпическая сага с налетом трагедии и героической гибелью в его объятиях, а не поп-ода про «манящие флюиды и шелковую мантию».

Факультатив по травничеству все еще был не вычеркнут из личного плана по «спасению собственного достоинства». Во-первых, звучит безопасно. Во-вторых, зелень успокаивает. В-третьих, магистр Мерван иногда консультирует преподавателей по редким растениям. Я это знаю. Я это проверила. Я даже тайком подслушала, как одна старшекурсница упомянула, что он «раз в неделю заходит в теплицу проверить симбиотические лианы». То есть факультатив сам он не ведет уже, а значит — собеседование для новеньких отпадает.

А симбиотические лианы — это почти как романтический интерес, только между двумя растениями. По сути, мы говорим на одном языке. Заскочив в комнату после пары, я нацепила на талию тонкий пояс с вышивкой в виде плюща (намек на то, что я, как плющ, способна оплетать сердца) и, конечно же, немного аромата «Тропическая мерцающая нимфа». Эффект: легкое головокружение у окружающих и стойкое ощущение, что ты — главная героиня ботанической драмы.

— Ты снова идешь в теплицу? — угадала Лисетта, глядя на мои серьги в форме капелек росы. — Но ведь в прошлый раз ты сказала, что больше никогда…

— Да. Но любовь — это как фотосинтез. Иногда нужно снова подставить себя солнцу, чтобы все зацвело.

Теплица встретила меня привычным запахом сырости, мха и легкой опасности. Где-то за витиеватым кустом послышался сдавленный крик — видимо, кто-то неудачно повстречался с лианой.

Я уверенно вошла внутрь и, как ни в чем не бывало, направилась к полке с аралюсом искристым, словно всегда сюда приходила.

— Ниатта? — раздался голос позади меня. Я обернулась и увидела… магистра Сайрона.

Честно? Отличный парень. Милый. Добрый. Пахнет вереском и чистотой. Но мне нужен не он. У него слишком добрые глаза. Он из тех, кто пишет «Уважаемая Ниатта» даже в записках с напоминанием не есть ягоды с третьей грядки.

— О, магистр Сайрон! — я улыбнулась так, чтобы это было одновременно радушно и не обнадеживающе. — Вы что-то проверяете?

— Да. Некоторые растения чувствуют изменения в мане. Особенно после концертов. Мана дрожит в почве, как пудинг.

— Поверьте, она не единственная, кто дрожал. — Я вздохнула. — Вы не знаете, зайдет ли магистр Мерван? Я слышала, что он иногда консультирует по... симбиотическим культурам.

Сайрон кивнул, не моргнув глазом.

— Он должен прийти сегодня во второй половине дня. У него там эксперимент с орхоидом.

Мой взгляд вспыхнул.

— Орхоид! Конечно! Такие... тонкие, изящные структуры! Как чувства!

— У орхидеи есть тенденция к агрессивному цветению, — уточнил магистр.

— А у некоторых людей — к излишней эмоциональности. Думаю, все взаимосвязано, — пробормотала я, уже выстраивая стратегию.

Все было готово. Я найду самое стратегически выгодное место в теплице. Я буду держать в руках что-нибудь ботаническое, чтобы не выглядеть, как дурочка. И отрепетирую фразу вроде «О, магистр, а как вы относитесь к спонтанной мана-флоральной метаморфозе?»

И вот я затаилась между кустом с пушистыми колючками и декоративным мхом. Осталось только дождаться…

— Он идет, — прошептал мне голос сбоку.

Я вздрогнула. Это был Тарвел — один из старшекурсников с прошлой «ботанической вылазки». Он стоял рядом с горшком, из которого как раз выползала вальтриана.

— Слушай, ты что-то задумала?

— Я? Никогда. Я просто питаю глубокий интерес к практической ботанике. Особенно когда она высокая и с острыми скулами.

И вот — он.

Магистр Энтан Мерван появился на пороге теплицы, словно вихрь из ледяных запахов хвои и ожиданий. Все такой же холодный, все такой же собранный. Пальцы в перчатках. Волосы — словно глянцевая тьма, собранная в хвост. А взгляд… О, этот взгляд. Хорошо, что ничего не заметил. Идеально, как всегда.

— Я… пойду, — пробормотала я, выпрямляясь и делая шаг вперед.

Главное — не выглядеть так, будто репетировала эту сцену перед зеркалом три дня подряд. Даже если так и было.

— Магистр, — сказала я, как будто между нами уже был диалог. — Не могли бы вы… прокомментировать состояние вот этого… папоротника? Он как будто переживает внутренний конфликт.

Мужчина остановился. Его взгляд медленно, очень медленно переместился с растения на меня. Потом обратно. Потом снова на меня.

— Это псевдокровоцветка. Она всегда так выглядит.

— А... это точно? Я просто подумала, может, он… она... чувствует недостаток... внимания?

Он молча смотрел на меня. Мне показалось, что на долю секунды даже дернул уголком рта — возможно, в сторону улыбки, возможно, нервный тик.

— Псевдокровоцветы не нуждаются в эмоциональной стимуляции, леди Тенебрис.

Он уже собирался уходить, когда я, сама не зная зачем, добавила:

— Кстати, очень впечатляющая лекция на прошлой неделе. Особенно часть про симбиотические механизмы и... «растения как зеркала разума».

Он слегка повернул голову.

— Я такого не говорил.

Я улыбнулась самым невинным способом, какой только известен человечеству.

— Ну, возможно, это моя интерпретация. Но ведь главное — личный опыт, не так ли?

Магистр задержался на секунду. Кажется, он колебался между тем, чтобы уйти, и тем, чтобы вызвать надзорного мага.

— Не трогайте лиану у вас за спиной, — только и сказал, разворачиваясь. — Она может принять прикосновение за предложение руки и сердца.

Я немедленно отдернула руку, заметив, что лиана уже начала шевелиться.

— Спасибо, магистр. Очень... вовремя.

Мужчина ушел, а я осталась с чувством легкой победы. Он заметил меня. Он предупредил меня. Это уже почти как «я забочусь о твоей безопасности, дерзкая дриада уже-не-моего факультатива».

Пусть сегодня был только первый ход, но на шахматной доске флирта я уже выставила ферзя. И пусть хоть все певцы этого мира поют о голубых солнцах, у меня теперь новый ритуал — ежедневное посещение теплицы. Ради будущего мужа, конечно же.

Теплица медленно дышала — то влажно, то хмуро. Вокруг шелестели листья, невинные ростки притворялись, что не слушают, а я старательно делала вид, что только что не перекинулась тремя фразами с магистром Мерваном. Причем не о погоде, а о личной восприимчивости к редким видам этой… как его... В общем, если это не романтическая предыстория, то я больше не знаю, зачем вообще в этом мире существуют симпатичные преподаватели.

— Тебе что, нравится магистр? — раздался сбоку голос Тарвела. Такой нейтральный, как будто просто задает вопрос в полуспокойствии вулкана.

Я медленно обернулась, раздумывая: прикинуться глухой, слепой или просто эксцентричной.

— Что? Магистр Мерван? — переспросила я, будто фамилия мне впервые попалась на слух.

Парень прищурился.

— Ну да. А то как-то ты сразу оживилась. И с ним как-то... особенно.

Мне пришлось с достоинством поправить локон, который весьма эффектно закрутился у виска — ровно в тот момент, когда я встала под романтическим углом солнечного света.

— Ох, Тарвел. Я просто восхищаюсь его... методикой. Такой практичный, хмурый подход к живой природе. Это, знаешь ли, вдохновляет. Чисто академически. Он как... как редкий сорт репейника — снаружи колючий, а внутри знания.

Тарвел не выглядел особенно убежденным. Но пока он пытался сообразить, комплимент ли это, я уже увлеченно рассматривала ближайшую лиану, притворяясь, что изучаю особенности ее изгиба. Пусть думает, что я помешана на ботанике. Это безопаснее.

Позже, вечером, когда я как раз раздумывала, стоит ли добавить в маску для лица свежие листья мятной эссенции (настоятельно не рекомендую — эффект «пощипывания» превращается в «горящую кожу»), в комнату, как ни странно, вошла Фарелия. Не влетела. Именно вошла, что насторожило больше всего.

— Девочки, — начала она с видом, будто приглашает нас в мир приключений и моральной ответственности одновременно. — Завтра вечером — симпозиум по истории природы! На нем будет магистр Велиссен и даже несколько приглашенных ученых из Севренских лесов!

Лисетта, конечно же, пискнула от счастья.

— Я читала статьи Велиссена! Он же специалист по зоофлорному взаимодействию в условиях нестабильной магии!

У нее глаза засветились, как у декоративного котла при перегреве. Я, в свою очередь, как человек, которому все еще снится концерт Броси, прикусила губу и сдержала стон отчаяния.

— Симпозиум, говоришь? — уточнила с такой грацией, будто это приглашение на бал. — И кто там будет?

— Ну, кроме магистров, туда приходят старшие курсы и некоторые выпускники. Будет живая дискуссия, чаепитие с мятным зельем, угощения с ингредиентами, усиливающими умственную активность... — голос Фарелии становился все более радостным, словно она организовала праздник разума лично.

— М-м-м, чаепитие, дискуссии... — протянула я, будто решаю, не проще ли упасть в обморок и вызвать уважительный отказ.

Но потом заметила, как рыжая добавила:

— А еще там будет несколько стажеров из Королевского ботанического института. Один из них, говорят, племянник самого архимагистра Махорна. Высокий, брюнет и не женат.

Вот это уже аргумент.

— Ну, раз такое дело, — вздохнула я с наигранной обреченностью, — пойду. Исключительно из академического интереса. Кто знает, вдруг симпозиум вдохновит меня на изучение зоофлорного взаимодействия в условиях неустойчивых ухаживаний.

Лисетта захлопала в ладоши, Фарелия довольно кивнула, а я мысленно составила план вечернего наряда. Что-то элегантное, с ноткой научной невинности и щепоткой «да, я читаю трактаты... по выражению лица». И кто знает — возможно, симпозиум окажется не таким уж и бесполезным. Особенно если на нем можно будет пополнить коллекцию потенциальных женихов. Или хотя бы разнообразить антураж.

***

Симпозиум. Слово, от которого веет серьезностью, пылью веков и подозрением, что где-то за углом тебя ждет лекция на три часа. А еще — прекрасная возможность нарядиться так, чтобы все подумали: «Вот это, должно быть, интеллектуалка».

Выбор наряда для мероприятия, которое подразумевает обсуждение фотосинтетических процессов в условиях магического давления, был нетривиальным. Я колебалась между «академически серьезной мантией» и «академически серьезной мантией с разрезом». Победил разрез. Науке, как известно, не чужда эстетика.

— Ты уверена, что этот вырез допустим по дресс-коду? — прошептала Лисетта, когда мы стояли в холле перед залом.

— Он символизирует раскрытие личности перед знанием, — уверенно ответила я. — А если кто-то увидит в нем что-то иное — это его проблемы с воображением. Или наоборот, успех.

Фарелия присоединилась к нам с видом человека, который проспал на симпозиум, но проснулся с вдохновением. У нее в руках была папка с записями, блокнот и даже закладка в виде цветка. Я подозреваю, что она хотела не только послушать магистров, но и взять автографы.

Зал оказался не столь помпезным, как я ожидала: никаких золотых балдахинов, только лавки, каменные колонны и магические светильники, которые покачивались над головами, как гигантские ленивые медузы.

— Прошу занимать места, — прокаркал организатор, похожий на скрещенного филина с профессором. — Симпозиум начнется с доклада магистра Велиссена о связи эмоциональных полей с ростом плюща в закрытых системах.

Я уже приготовилась мысленно уйти в астрал, но заметила — о, сюрприз! — знакомую фигуру у кафедры.

Магистр Мерван.

Конечно. Куда же без него. Он стоял в тени, прислонившись к колонне, и смотрел на происходящее так, будто симпозиум — это замаскированная пытка, и он здесь по приговору. А значит, я не одна.

Я села так, чтобы он видел мой профиль. Это было стратегически выгодное место: и свет удачно ложился на щеку, и шелковая вставка на платье попадала в зону визуального комфорта. Я даже немного наклонила голову, как будто вслушиваюсь, хотя в реальности пыталась вспомнить, можно ли умереть от скуки от словосочетания «геоэнергетический контекст в ботанических ритуалах».

Магистр Велиссен вышел, покашлял — явно репетировал — и начал:

— Роль эмоционального фона в реакциях симбиотических форм магической флоры остается недооцененной. Особенно если рассматривать этот процесс на фоне устойчивости к резонансам маны...

Дальше я временно отключилась. Лисетта слушала с открытым ртом, как будто он читал ей любовное письмо. Фарелия делала заметки с такой скоростью, будто уже сдает государственный экзамен. А я... Я следила за реакцией магистра Мервана. Он не слушал, он наблюдал. За залом, за студентами... и на пару мгновений — за мной.

Да-да. Его взгляд скользнул по мне, задержался ровно на три секунды, а потом он медленно поднял бровь. Я приподняла бровь в ответ. На языке у меня вертелось «моя мана все еще нестабильна рядом с вами», но я сдержалась. Это был научный вечер. Почти.

Потом начались вопросы. Один из студентов спросил, можно ли использовать лиану-мнемонику в качестве записывающего устройства.

— Только если вам нравится, когда ваша тетрадь вас шлепает, — отозвался кто-то с заднего ряда.

Смех пробежал по залу, как легкий ветер по луговой слизи. Шутка была так себе, второсортной, но я улыбнулась, и Мерван снова посмотрел в мою сторону.

Потом выступала магистр Йовинда — та самая, у которой голос, как будто его коптят в дыму ритуального костра.

— Природа — зеркало, — провозгласила она. — Зеркало, покрытое пыльцой истины и исписанное шепотом времени…

Я почти уверена, что это отрывок из сборника «Метафорическая катастрофа: как не надо писать научные тексты».

После третьего доклада я уже мысленно рисовала на обложке своей тетради портрет того самого брюнетистого племянника архимагистра, который, по слухам, должен был быть здесь. Где он, кстати?

Как оказалось — в самом зале. Только вошел. Высокий, слегка взъерошенный, с папкой под мышкой и видом человека, который знает себе цену и точно знает, что здесь ему скучно.

Я выпрямилась. Придвинулась к краю лавки. И — случайно, конечно! — уронила платочек. Он его поднял.

— Кажется, вы что-то обронили, — сказал новоявленный племянник кого-то там глубоким голосом, который явно тренировали для озвучки романтических пьес.

— Благодарю, — промурлыкала я, слегка наклонившись вперед. — А вы случайно не специалист по мяте?

— По лавровому корню, — усмехнулся он. — Но мяту уважаю.

Сзади Лисетта ахнула так, будто только что обнаружила у него аурическое родство с Серджо Алым.

— Кстати, я Ниатта, — добавила я.

— Рейдан, — представился он. — И судя по вырезу, вы изучаете природу более... интуитивно.

Попался.

Через двадцать минут, когда магистр Йовинда закончила рассказывать, как «растущая мана цветет в кольцах дерева разума», я уже почти готова была сбежать под благовидным предлогом «срочного пророчества о надвигающейся тошноте», но тут в зале что-то изменилось. Свет стал тусклее, тишина — плотнее, и из-за кафедры, как воплощение ледяного прилива, вышел магистр Мерван.

Без лишних церемоний. Просто подошел, расправил рукава темной рубашки и глянул на зал, словно мы — коллекция грибов, которую он собирается рассортировать по уровню бесполезности.

— Следующая тема, — сказал он ровным голосом, в котором звучала древесная прохлада и бесконечное терпение к глупости, — «История Ловенхольмского государства и его природной политики».

О, прекрасно. История, и не абстрактная философия, а конкретика. Хотя бы можно притвориться, что это познавательно.

— Для тех, кто, возможно, полагает, что «Ловенхоль» — это только академия, поясню: она лишь сердце старого древа. Ветви его — земли, что ее окружают, а корни тянутся глубоко в те времена, когда дриады пели в кронах, а друиды еще не изобрели академические регалии.

Он говорил без эмоций, но зал затаил дыхание. Даже Лисетта не моргала — возможно, впервые с начала симпозиума.

— Много веков назад, — продолжал магистр, — на месте нынешнего Ловенхоля не было башен. Здесь был Лес. Его писали с заглавной буквы не потому что это красиво, а потому что он слышал и отвечал.

Я поерзала на лавке. Мужчина вдруг стал напоминать не лектора, а барда. Только с голосом ледяного водопада.

— В те времена дриады жили в равновесии с друидами, — пояснил он, проходя вдоль кафедры. — Они делили лес, как две стороны одной души: свет и тень. Дриады растили, друиды защищали. А потом пришли эльфы.

Он произнес это слово так, будто проглотил осколок льда.

— Они не вторглись. Нет. Они предложили договор. «Мы принесем свои знания, усилим ваши леса, научим растения говорить», — обещали они. И Лес принял. Не сразу. Он был стар и подозрителен, но... согласился.

Я наклонилась вперед, пораженная: да ладно, Мерван умеет рассказывать легенды?! Что дальше — научится шутить?

— Границы Леса сдвинулись. Смешались потоки маны. Песни стали звучать иначе. И вот однажды, на самой границе, исчезла дриада. Самая юная.

Лисетта сжала руки, даже Фарелия выглядела потрясенной. Я, между тем, уже полностью забыла, как дышать. Особенно потому, что он рассказывал это не просто как лекцию, а как предупреждение.

— Обвинили эльфов. Друиды рвались к оружию, но Лес... он проснулся.

Пауза.

Молчание.

И только голос Мервана — теперь ниже, почти шепотом:

— Так появился Лесной Дух. Не имя, не существо. Не бог. Воля. Он встал над деревьями, и кора на старых дубах потрескалась от гнева. Он говорил на древнем языке и требовал баланса. И чтобы его услышали — он начал забирать.

Глоток воздуха пронесся по залу, как первый снегопад.

— Сначала исчезли эльфийские послы. Потом — одна из башен дриад. Осталась только тень. С тех пор границы Леса священны, а магия природы — не просто наука. Это договор. Подписью в нем служит тишина, а нарушением — шепот листвы, которой не должно быть ночью.

Магистр замолчал. Зал тоже. Только светильники тихо покачивались, и у кого-то в углу из-под стола выпала ручка.

А я... Я сидела с приоткрытым ртом, как зачарованная. Все. Пропала. Куплена. Увезена в мешке из веток и харизмы.

Магистр Мерван кивнул — скорее самому себе — и сказал:

— На этом — все.

А потом взглянул в зал, прямо на меня. Я не успела ничего сделать, только расплылась в улыбке, в которой было все: и «я впечатлена», и «где записаться на дополнительные занятия по легендам?».

Но он уже отвернулся. Вот ты гад...

Все равно — он рассказывал про духов и древние союзы. Он говорил о балансе и тени, об исчезновениях и тишине. Он был прекрасен, как смерть в зеленом плаще.

Симпозиум закончился с благородной торжественностью, будто кто-то, наконец, погасил свет в длинной, запутанной лекции. Магистры кивнули друг другу с видом древних печатей, студенты облегченно зашевелились, а я мысленно сбросила мантию серьезности и натянула улыбку «принимаю поздравления, я выжила».

— Ну что, девочки, теперь можно расслабиться! — просияла я, уже устремляясь к столу с угощениями с такой решимостью, будто участвовала в соревновании по манопоглощению.

В зале мягко зажглись грушевидные светильники, заиграла легкая инструментальная музыка — какая-то смесь флейты, ветра и звона бокалов. По центру выросли длинные столы, уставленные чайниками, серебряными подносами с пирожными, многослойными муссами и загадочными штучками, в которых, подозреваю, было больше маны, чем в среднем студенте после зачета.

— Смотри, вон те тортики с орехом нельви — они, кажется, дают кратковременную эйфорию, — шепнула Лисетта, затаив дыхание, как будто говорила о тайном ингредиенте счастья.

— Эйфорию? — я приподняла бровь. — Надо взять штук пять. Хочу забыть, как магистр Йовинда объясняла «пульсацию корней в магическом браке».

Впрочем, я не спешила к еде. Мой настоящий десерт щеголял по залу с чашкой чая и брюками идеальной посадки. Рейдан.

Он стоял у окна, небрежно облокотившись на подоконник, и беседовал с каким-то преподавателем. Боковая подсветка придавала его лицу загадочное выражение, а голос, даже в отголосках, звучал как «разговори меня еще, я красивый».

— Я подойду, — бросила я невинно. — Прочувствовать… послевкусие симпозиума.

Лисетта счастливо кивнула, с набитым ртом некой штукой, которая, кажется, светилась. Прекрасно.

Я уверенно направилась к Рейдану, по пути прихватив два бокала с настоем из туманных ягод. Вкус у него был сомнительный, но цвет — роскошный. Такой напиток хочется держать в руке просто ради композиции.

— Надеюсь, вы еще не потеряли веру в человечество после выступления Йовинды? — спросила я, протягивая ему один бокал, как бы намекая «убери свой чай, у меня штука получше».

Он кивнул преподавателю и повернулся, чуть улыбнулся, взяв чашу с благодарностью.

— Я пытался уловить суть, но где-то между «мано-связующими структурами» и «шепчущими корнями» мне показалось, что я слышу зов предков, умолкающих в ужасе.

Я фыркнула.

— Ваши предки, очевидно, были более сообразительными, чем большинство лекторов.

— Возможно, — кивнул он. — Хотя моя бабушка — преподавательница. Может, у нас в роду просто избирательный слух.

— Или избирательный вкус. — Я сделала глоток настоя, с трудом сдержав гримасу. — Примерно как у вас... в выборе, с кем беседовать на симпозиумах.

— Вы намекаете, что я хорошо выбрал?

— Я утверждаю это. Скромно, но уверенно.

Он хмыкнул и отпил.

— И как же зовут ту, чье кокетство обернулось столь мастерской дипломатией?

— Ниатта. Я ведь уже говорила.

— Конечно, просто проверял, не придумаете ли вы себе новое имя под стать атмосфере. Например, «Леди Эфемерия де Проницательность».

— Почти угадали. Так меня зовут по пятницам и в особо удачные свидания.

Мы переглянулись — взгляд, как конфета с перцем: сначала сладко, потом немного щекотно.

— Признаться, — сказал мужчина, прислоняясь к стене ближе ко мне, — я думал, здесь все будет… менее интересно. Я приехал из Королевского института, чтобы послушать доклады и съесть один-два скучных печенья, а оказалось, что тут и философия, и легенды, и леди в зеленом платье, сравнивающая мяту с инструментом флирта.

— Мяту легко недооценить. Как и леди в мантии с разрезом.

— Могу вас уверить: и то, и другое — теперь в моем личном списке открытий дня.

Я, разумеется, скромно отвела взгляд. Ну, почти скромно. Грациозно. С намеком на: «я читаю стихи и могу зачаровать ваш чай».

— Если честно, я ожидала, что вы окажетесь занудой. Все-таки Королевский институт, хорошая осанка. Это подозрительно.

— А вы, видимо, рассчитывали найти зануду с потенциалом. Чтобы перевоспитать?

— Как знать. — Я прищурилась. — Иногда именно они лучше всех целуются. По статистике.

— Мне нравится, как вы проводите исследования, Ниатта.

— Я — исключительно практик, Рейдан.

Мы стояли среди мягкого света, журчания разговоров, звона посуды. Он улыбался. Я улыбалась. На заднем фоне Фарелия вела горячий спор с магистром Велиссеном о том, как определить эмоциональное напряжение в папоротнике. Лисетта, кажется, ела что-то, что уже меняло цвет. И я поняла — вечер удался. Я на симпозиуме. Я не уснула. Я флиртую с брюнетом с великолепным подбородком. А еще я помню, что у меня есть миссия. Магистр Мерван, конечно, не исчез с радаров. Он стоял в другом конце зала, холодный, как вечерняя тень под лопухом. И я знала: этот бой еще впереди. Но пока…

— Хотите прогуляться по садам после? — спросил Рейдан.

Я кивнула. Конечно, хочу! Сначала — тортик с эйфорией, потом — романтический фланер по луговым аллеям. Учеба? Да, тоже важна. Наверное. Когда-нибудь.

***

Сад был прекрасен. Как раз в тот момент, когда цветы уже отцвели, но листья еще не осознали свою обреченность. Полутени от фонарей ложились на дорожки, как на подиум, и я шла по ним с видом девушки, которая точно знает, какой аромат духов сочетается с туманом и легким флиртом.

— Вам не холодно, Ниатта? — спросил Рейдан, как истинный лорд, пряча руки в рукава мантии, чтобы не выдать, что сам он дрожит, как пудинг на балу.

— Только если вы решите прочитать лекцию по геомантии, — заметила я с невинной улыбкой. — Тогда мне срочно понадобятся одеяло, камин и десять литров терпения.

Он усмехнулся, и надо сказать, смеялся он от души. Так, что даже кусты отозвались эхом. Или это был шорох? Или сова? Неважно. Главное, что он смотрел на меня как на загадку, которую, возможно, даже не прочь разгадать.

И в этот чарующий момент, когда моя рука почти коснулась его (чисто случайно, конечно же — дорожка узкая, а каблуки скользкие), из тени выступил магистр Мерван. Нет, не просто вышел. Он материализовался, как и подобает преподавателю с тенью на репутации и скулами, которыми можно резать стекло.

— Леди Тенебрис, — произнес он, как будто только что застал меня за приготовлением запрещенного зелья на основе клубничного ликера.

Мою фамилию он произнес, слегка надавливая. Словно пробуя на вкус и пытаясь понять, вызывает ли она у него аллергию.

— Прогулка в столь поздний час нарушает правила внутреннего распорядка академии, — добавил он. Голос — как ночной ветер, прохладный и категоричный.

— Но ведь это всего лишь сады, — попыталась я сказать с наивной непосредственностью, — и я под присмотром.

Рейдан что-то невнятно пробормотал, но по тому, как он напрягся, было понятно, что его чувство направления прямо сейчас указывало на ближайший выход.

— Вы — леди. Он — мужчина. А я не хочу потом заполнять отчеты о внезапных исчезновениях. — Мерван скрестил руки на груди. Сразу стало холоднее на два градуса.

Я выпрямилась. Легкий наклон головы, как будто собиралась поклониться, но передумала.

— Вы так переживаете, магистр, — протянула я мягко, — как будто я собиралась сбежать с Рейданом на край мира. Хотя, признаюсь, предложение звучит уже не так плохо…

Он даже не дрогнул.

— Академия не приветствует ночные свидания. Даже если они проходят среди фикусов. Особенно если они проходят среди фикусов.

Рейдан сглотнул. Я улыбнулась. Сладко, с предвкушением бедствия, о котором потом можно будет написать три главы мемуаров.

— Тогда, может быть, вы, магистр, проводите меня обратно? — спросила я. — Чтобы убедиться в моей полной безопасности и нравственной безупречности?

На этот раз пауза была заметна. Даже сверчки замолчали.

— Разумеется, — сказал мужчина наконец. — Это мой долг как преподавателя.

Что ж, прогулка закончилась, как в лучших романах: с интригой, вмешательством третьих лиц и холодной тенью власти. И если кто-то считает, что магистр Мерван выиграл эту партию, то он определенно не видел моей улыбки в тот момент, когда я подала ему локоть. О, он еще пожалеет, что решил быть «ответственным».

Глава 4

…в которой магистр Мерван проявляет принципиальность, а я — любопытство в особо раздражающей форме.

Магистр Мерван шел рядом. Точнее, двигался в идеальной академической манере: прямо, четко, с такой выправкой, что казалось, будто дорожки под ногами спешат выпрямиться, лишь бы соответствовать.

Я же с трудом сдерживалась, чтобы не ткнуть его локтем в бок. Чисто в научных целях. Интересно, выдаст ли этот человек хоть какое-то человеческое движение? Или даже в бою его мимика строго соответствует уставу?

— Скажите, магистр, — начала я доверительно, почти по-секретному, — а правда, что у вас есть волшебный кот, который предсказывает погоду?

Он не моргнул. Даже взгляд не дрогнул.

— Ложная информация, — произнес мужчина ровным голосом. — В общежитии преподавателей нет котов.

Что ж, один миф развеян. Но кто сказал, что я остановлюсь?

— А среди ваших знакомых есть духи-помощники? Например... дух чайника? Или колдовской подсвечник, который по ночам шепчет вам рецепты?

— Леди Тенебрис, — его голос стал еще суше, чем библиотечная пыль, — предметы обихода не разговаривают. Если, конечно, речь не идет об алхимической лаборатории на третьем этаже. Там действительно происходят... сбои.

Подумала: «Записать и выяснить, что за сбои. Может, оттуда и новые духи для косметички пойдут». Но вслух сказала другое:

— А вам часто приходится провожать студенток до общежития, магистр? Или я в вашем расписании — особая графа?

На этот раз мужчина задержал на мне взгляд. Ненадолго, ровно настолько, чтобы в нем мелькнул намек на мысль: «Когда же эта девка угомонится?». Или мне показалось?

— Леди Тенебрис, — ровно, словно диктуя список запрещенных зелий, — мой долг как преподавателя — обеспечивать безопасность студентов. Ваши намерения, какими бы они ни были, не входят в перечень угроз.

Ах, как жаль. Я-то надеялась попасть хотя бы в список потенциально опасных.

— Значит, я могу спокойно гулять по ночам в садах без сопровождения? Или вы все-таки предпочитаете лично убеждаться в моей «нравственной безупречности» при каждом выходе за порог?

Пожалуй, в этот момент что-то дрогнуло в воздухе. Может быть, его бровь? Или мне просто показалось, что свет фонаря качнулся.

— Академия не поощряет ночные прогулки. Особенно без разрешения. Особенно с теми, кто не является частью учебного или преподавательского состава академии.

— Вы такой... — я наигранно задумалась, — правильный. Как трактат по симбиотическим культурам.

Магистр Мерван не ответил. Молчал, как хранитель древних знаний. Или как зеркало без отражения. Даже на намек о «культурах» не хмыкнул.

Мы шли дальше молча, пока я не выдержала:

— Магистр, а правда, что вы тайно женаты на ведьме из Сумеречного леса? Ходят слухи, что она заколдовала ваше сердце так крепко, что вы навсегда остались холодны, как ледяной кварц.

Молчит.

— Или вы сами оборотень? Ледяной элементаль, принявший облик преподавателя?

— Я друид, леди Тенебрис, — глухо произнес он, — вопреки некоторым слухам.

«В отличие от некоторых девушек», — мысленно добавила я, но вслух решила больше не испытывать судьбу.

Мы подошли к общежитию, и мужчина остановился.

— Ваше место назначения.

— Спасибо, магистр. До встречи, магистр. Не скучайте.

Он кивнул и удалился, а я стояла у дверей и смотрела ему вслед. Определенно, этот… друид — лучший кандидат в коллекцию. Холодный, недоступный, упрямый, как каменная саламандра. В общем, идеальный.

Я открыла дверь в комнату и как только вошла, в нос ударил запах лавандового крема. Конечно же, Лисетта, как всегда, с энтузиазмом стояла у зеркала, втирая крем в локти с выражением лица, которое я бы назвала выражением жрицы на весеннем обряде плодородия.

— Ты вернулась! — радостно воскликнула соседка.

— Как видишь, — тяжело вздохнула я, прислоняясь к дверному косяку. — Магистр Мерван не превратил меня в жука, хотя я подозреваю, что у него было такое желание.

Лисетта прыснула в подушку, но тут же подняла голову и сказала с блеском в глазах:

— Кстати, тебя искал Арвен.

— Кто?

— Арвен Ланцер! Помнишь, тот парень с факультета стихийников, с которым ты ходила на концерт?

Ах, этот бедолага…

— И что ему было нужно? — зевнула я, перебирая браслеты в шкатулке.

— Он заходил, спрашивал, пойдешь ли ты с ним на концерт Броси в пятницу. Сказал, что уже заказал два места поближе к сцене и, если что, готов купить тебе сахарную вату с розовой пылью!

Я медленно подняла голову.

— Сахарную вату? Он серьезно?

Лисетта виновато улыбнулась.

— Он сказал, что это «традиция всех великих магических концертов».

— Традиция — это собирать гербарий или обливаться ледяной водой в полнолуние, а не слушать песню «Ты — мой артефакт любви» под визг гномьих скрипок!

— Но Броси же звезда! — с энтузиазмом пропела блондинка, подпрыгивая на месте. — У него новый хит: «Голубое солнце твоей души»!

— Если кто-нибудь еще раз скажет про «голубое солнце», я брошу в него учебник по травничеству, — мрачно пообещала я.

— Так что, ты скажешь Арвену «нет»? — осторожно спросила она.

— Я скажу ему «может быть», — улыбнулась я. — Вдруг мне все-таки удастся уговорить магистра Мервана прийти на этот концерт? Представляешь: он, я и Броси Мосейнов поем «Ты — молния, а я — заземление».

Мы смеялись до тех пор, пока на лестнице не раздался угрожающий стук кастелянши. Пришлось замолчать, но мысль о магистре Мерване на концерте все еще грела душу. И когда я засыпала, мне снился он, стоящий посреди толпы фанатов, в мантии с каменными узорами, с лицом мрачным, как ночной дождь... и с сахарной ватой в руке.

Ах, мечты...

***

Следующее утро началось с трагедии. Не мировой, но вполне личной. Моей собственной.

Я проснулась с ощущением, будто ночью на мою голову поочередно садились три мантикоры, споря, кто из них тяжелее. Кровать казалась слишком жесткой, подушка — слишком уставшей, а свет из окна — преступно ярким. Особенно если учесть, что первый урок — «История магии». Восемь утра. Какой извращенный гений придумал ставить древнюю историю в то время, когда никто толком не проснулся?

С трудом натянув на себя мантию (которая упорно хотела стать шторой), я посмотрела в зеркало. Там была девушка. Уставшая. Прекрасная, но уставшая. Я приложила к векам два холодных камешка из набора «Бодрящая роскошь», распылила над собой духи «Утренняя иллюзия» (название оправдало себя), добавила немного румян на щеки, чтобы не выглядеть как покойница, воскресшая ради зачета, — и была готова к подвигу.

В коридоре академии воздух был прохладным и подозрительно свежим. Хотелось свернуть не к аудитории, а куда-нибудь в сторону одеяла. Но честь рода, расписание и подлая совесть все же направили меня в нужную сторону.

Аудитория по истории магии была всего лишь унылым залом с колоннами, причудливо украшенными гербами каких-то седых фамилий, представители которых, вероятно, уже давно с удовольствием ели грибы. Я заняла место в среднем ряду и с трудом удержалась от того, чтобы не положить голову на парту. А потом вошел…

Нет, не жених №1. И даже не кандидат в резерв. Это был профессор по дисциплине. Мужчина, чье лицо одновременно напоминало мраморный бюст и старинную карту мира — строгое, замкнутое, но с изысканными чертами и обещанием тайн.

— Доброе утро, студенты, — произнес он голосом, которым впору открывать порталы или, как минимум, вести судебные процессы над магами-еретиками. — Меня зовут магистр Эвелиан Кромм. И я рад, что хотя бы часть из вас пришла сюда. Это уже прогресс за две недели.

Я невольно выпрямилась. Даже ресницы как будто проснулись. Голос магистра был не просто завораживающим — он обладал той редкой особенностью, когда каждое слово окутывало мозг, словно тонкий дым мудрости. И даже если бы он говорил о росте плесени на древних манускриптах, я бы слушала, затаив дыхание.

Но он говорил не о плесени. Он говорил о Великом Расколе Четвертого Эона, о спорах между магами школы Скрытой Мудрости и адептами Потустороннего Пути, о том, что магия может быть не просто энергией, а живым проявлением намерения, воплощенного в ткань реальности.

Я оглянулась — некоторые студенты откровенно клевали носом, кто-то пытался записывать, но явно не понимал, где заканчивается первая фраза и начинается шестая. Я же сидела, как на приеме в цирке. Мне хотелось аплодировать каждой фразе, особенно когда профессор перешел к теории «магоисторической голографичности сознания» — это звучало так, будто он случайно перепутал лекцию с поэзией.

Приходилось делать вид, что старательно конспектирую, хотя в моей тетради появлялись записи вроде:

«Голос как дождь. Не забыть. Возможно, написать песню».

«Если бы он преподавал кокетство, я бы сдала экзамен на глазах у всей академии».

На последней пятнадцатой минуте лекции я даже забыла, что пришла сюда искать мужа. На мгновение мне показалось, что, может быть, учеба и правда интересна? Конечно, не настолько, чтобы посвятить ей всю жизнь, но… если преподаватель настолько харизматичен, то почему бы не углубиться? В материал, разумеется. Или хотя бы в его биографию.

Я не могла не заметить, как элегантно объяснял профессор, как магия взаимодействует с материей, как она меняет ткань реальности, как все это связано с древними катастрофами и… ну, в общем, преподаватели очень любят использовать громкие слова, да еще и с таким видом, будто раскрывают перед тобой секреты Вселенной.

Но как только я услышала очередное слово с тяжелым послевкусием — «арканическое возрождение», — я поняла, что у меня внезапно сильно заболела голова от совершенно безобидного разговора. Вот уж точно: если магия — это все то, о чем он говорит, то она мне не нужна. Я не такая, как он. Я пришла в «Ловенхоль» не для того, чтобы разгадывать такие головоломки. Моя цель совершенно другая. Легкая, веселая и, надеюсь, успешная.

Я даже вздрогнула, словно осознав, как сильно я теряю время, сидя здесь и слушая.

С трудом удержав на лице выражение «все прекрасно, я все понимаю» и стараясь не показывать, как мне хочется вздохнуть с облегчением, я аккуратно поднялась со своего места. Конечно, это было так сложно — придумать себе оправдание для ухода с лекции, но Ниатта Тенебрис не привыкла сидеть на месте, если ей неинтересно.

Вскоре дверь лекционного зала скрыла меня от любопытных взглядов, и я вышла в коридор, раздумывая, куда бы направиться. Фарелия, скорее всего, сидит в библиотеке, изучая какую-нибудь древнюю магическую теорию о лепестках цветов, а Лисетта еще сидела на лекции, с которой я благополучно вышла. Все это не для меня. Я уже представляла, как заколдовала бы всю эту академию.

Как раз размышляя, можно ли безнаказанно притвориться веткой, если стоишь у окна в комнате отдыха, когда из-за колонны материализовался Арвен. Тот самый, в своем неизменном вышитом жакете — как будто он в нем спит, ест и, возможно, принимает душ. И, разумеется, с улыбкой, настолько широкой, что ею можно было бы подметать полы в общежитии.

— О, Ниатта! Какая встреча! — воскликнул он с искренним восторгом, как будто увидел не меня, а плакат с автографом Броси Мосейнова.

Я внутренне вздрогнула, но внешне оставалась невозмутимой.

— Арвен, как неожиданно, — промурлыкала я, с легкой тревогой оглядываясь в поисках свидетелей.

Никто не заметил. Жаль. Вдруг кому-то понадобилась актриса на роль «человека, внезапно вспомнившего, что его вызывают духи предков».

Он сделал шаг ближе. Я — шаг в сторону. Танец вежливого уклонения начался.

— Слушай, я как раз вспоминал наш вечер на концерте, — начал он, слегка склонив голову. — Такой драйв, такой огонь! Я до сих пор каждое утро просыпаюсь под «Голубое солнце». А ты?

Я изобразила улыбку с оттенком воспоминания, смешанного с легкой аллергией.

— Ах да… «Голубое солнце». Трудно забыть что-то, что сопровождалось пиротехникой, внутренним криком и танцем, напоминающим попытку унять судорогу в бедре.

— Вот-вот! — обрадовался парень, совершенно не уловив подтекста. — И я подумал, может, сходим еще раз? «Любовь и Лаванда»! Помнишь?

Помню. Даже слишком живо. Перед глазами сразу же всплыла сцена, искры, хоровое «Молния — это ты!» и то, как я медленно теряю веру в человечество.

Но я — леди. Леди не убивает собеседника взглядом. Леди изящно увиливает, не теряя достоинства и возможности использовать его, скажем, как добровольного носильщика учебников.

— Арвен, милый, это звучит ослепительно, но у меня просто выдалась тяжелая неделя.

— Ого! — искренне удивился он. — Не ожидал. Я думал, ты больше по эстетике, чем по геомантии.

— А кто сказал, что я не могу быть и розой, и ее корнями? — ответила я, загадочно прикрыв глаза.

Второкурсник кивнул с таким видом, будто я только что сообщила ему, что Броси у нас за спиной.

— Но все же, если вдруг... — не сдавался он, — если у тебя будет свободный вечер, я...

— Конечно, конечно, — мягко перебила я, ободряюще касаясь его плеча (да, я умею прятать «не сегодня, милый» в ласке руки). — Если вдруг в моем расписании появится временной портал, я обязательно дам знать.

Он просиял, как будто я согласилась на ужин при свечах, не уточнив, что свечи — это часть ритуала по изгнанию демонов из таких, как Арвен.

— Тогда до встречи? — с надеждой спросил.

— Несомненно, — кивнула я. — Вселенная ведь обожает повторяющиеся совпадения.

Он ушел, а я тут же нырнула за ближайшую занавеску, выдохнув. Хватит с меня концертов!

Решительным шагом я направилась общежитие — досыпать дальше. Сегодня какой-то проклятый день.

***

Около обеда, что само по себе было наглостью со стороны, я проснулась до того, как зазвонил колокольчик. Не из-за шума, не из-за Лисетты, не из-за того, что Фарелия пыталась прочитать очередной свиток заклинаний, пока мантия горела у нее на подоконнике. Нет. Меня разбудил цветок.

Да-да. Цветок.

— Доброе утро, красавица, — прошептал он.

Сначала я подумала, что это сон. Потом решила, что это следствие вчерашнего настоя из ягоды призрачника. Может, галлюцинации после лекции истории магии? А потом, приподняв голову, обнаружила, что в горшке у окна сидит мордочка. Мордочка с глазами и, прости меня, Серджо, даже с усиками. И она смотрела на меня как на потенциальный завтрак.

— Кто ты? — хрипло спросила я, стараясь не показывать, насколько я не готова к диалогам с флорой до первой чашки настоя.

— Ваш преданный поклонник, милая, — сказал цветок и… подмигнул.

Я, между прочим, всегда считала, что флиртовать с растениями — это уже дно, но дно постучалось снизу и предложило «еще лепесточек?».

— Лисетта! — заорала я, забыв о приличиях. — Что ты подсадила в комнату?

Светловолосая часть моей комнаты выглянула из-за ширмы, напуганная, как мышь.

— Что? Я ничего… А-А-А-А-А! — завизжала она, заметив говорящий куст. — Это... это... это же редчайший магоморф! Он преобразился под воздействием астральной среды!

— Он превратился в наглого ухажера, — процедила я. — И, кажется, нам с тобой срочно нужно поговорить о правилах пересадки.

Цветок покачал листьями и нахмурился.

— Вот оно как. Я к вам с чувствами, а вы — обратно за забор. Неблагодарные.

Он втянул мордочку в листву, оставив после себя лишь запах чего-то среднего между жасмином и оскорбленным базиликом.

Лисетта в панике начала что-то бормотать из заклинаний. Я, особо не надеясь, что это поможет, выудила из ящика маску для лица — на всякий случай. Потому что если сегодня мое утро началось с яркого представителя «голубого солнца», день — с разговора с флорой, то вечер может закончиться только побегом от фауны.

Позже, на занятии по геомантии, на которое я решила пойти, так как оно было в четыре вечера, я не могла перестать думать об утреннем собеседнике. Нет, я уже видела всякое. У нас в Норвалле однажды бабушкин чайник заговорил голосом деда — после того, как в него случайно капнули эликсир вечного упрека. Но чтобы цветок?

— Госпожа Тенебрис, — произнес преподаватель, обращаясь ко мне.

Я оторвалась от тетради, в которой вместо записей аккуратно рисовала карикатуру с заголовком «Мой первый роман с кустом».

— Да?

— Что вы можете сказать о том, как конфигурация базальтовой породы влияет на рассеивающее манополе?

Я прищурилась.

— Думаю, это зависит от того, была ли у базальта тяжелая неделя.

Класс захихикал, а преподаватель бросил на меня взгляд, который явно означал: «Спасибо, что напомнили мне, зачем я принимаю успокоительное».

После пары удалось ускользнуть от Фарелии (она собиралась устроить дискуссионный клуб на тему «Этика взаимоотношений элементалей и людей». Да, я тоже в шоке) и направиться в сторону теплицы. Не то чтобы я скучала по растениям, но у меня было предчувствие. А предчувствие — это женский аналог инстинкта самосохранения, только с губной помадой.

У дверей теплицы стоял Рион — один из троицы знакомых старшекурсников, тот, который умудрялся одновременно объяснять сложные вещи и держать спину так, будто за ней рекламный щит с его портретом.

— Ты кого-то ищешь? — спросил он, приподняв бровь.

— Да. Ответы на вопросы, которые не касаются структуры листа, но все равно могут спасти душевное равновесие.

— Мистика. Заходи, — он распахнул передо мной дверь.

Внутри все было как всегда — влажно, зелено, подозрительно.

— Скажи честно, — начала я, оглядываясь по сторонам. — У вас нормально, когда растения заглядываются на студенток?

Рион хмыкнул.

— Если ты о пульсирующем кусте, то он уже давно на грани магической зрелости. Но… — он прищурился, — если с тобой говорил… кто?

— Такой маленький, с листьями, мордочкой и манерами… явно мужчины не первого десятка.

— У нас был один такой, — медленно сказал парень. — Его звали Молчунник. Он никогда ни с кем не разговаривал. До сих пор.

Я вздохнула. Ну конечно. Цветок, которого все игнорировали, заговорил именно со мной. Хотя, с другой стороны… кому еще он может понравиться, если не мне? Или это не тот цветок? Может это побочка от колючки, что я сунула в горшок соседки? Точно! Я же бросила туда что-то шевелящееся, что прицепилось к мантии при первом походе в теплицу!

— Молчунник, говоришь… — пробормотала я. — Может, он просто ждал, пока появится девушка с нужной химией.

— Или с нужным ароматом, — не без сарказма добавил Рион.

— Послушай, я понимаю, что у вас тут научный рай, но если еще хоть один цветок посягнет на мою личную территорию, я начну бороться с духами. И поверь, «Ночная Лилия» от Серджо Алого работает куда лучше, чем ваши ритуалы.

Он рассмеялся.

— Вот почему с тобой всегда интересно.

Я почувствовала, как предательски задрожали уголки моих губ.

Что ж, если даже растительность Ловенхоля начала проявлять ко мне романтический интерес — это уже не просто успех. Это, простите, ботаническая победа. Кто знает, может, мой будущий муж — вовсе не магистр, а цветок с чувственным… стеблем?

Ну ладно. Шучу.

…надеюсь.

***

Вечером, когда в академии воцарилась относительная тишина — если не считать пронзительного пения совы за окном, которая явно считала себя наследницей Броси Мосейнова, — я на цыпочках вышла из комнаты. В коридорах было темно, тихо и подозрительно пыльно. Я, конечно, направлялась в библиотеку, но не ради трактатов, а с вполне конкретной целью: найти хоть что-то вразумительное о странном растении.

В отделе флоры было прохладно, пахло высушенными листьями и досадой. Я бродила между стеллажами, пока не нашла то, что нужно: «Редкие формы симбиотической флоры Велестрийских лесов». Название звучало как проклятие на ужин, но картинки внутри были ничего. Особенно те, где растения обвивались вокруг людей и светились по ночам — почти как ухажеры на фестивале.

Сделав заметки (в основном в духе «не трогать без перчаток» и «если цветок заговорит — не перебивать»), я вернулась в комнату, гордо неся с собой кладезь знаний и легкий флер победы. Но то, что я увидела, заставило меня открыть рот, а потом закрыть, чтобы не сказать лишнего.

Комната напоминала языческий ритуал под названием «Секреты садоводства и не только». Лисетта сидела на полу, обложившись подушками, и вела напряженный диалог. С кем? С горшком. А если точнее, то с цветком. Голос у него был обволакивающе-мурлыкающий, с легкой хрипотцой, как у барда, пережившего три неразделенные любви и один влажный подоконник.

— Лисетточка, не томи меня молчанием, — шептал он, покачиваясь на стебле. — Ты сегодня так вкусно пахнешь. Прямо весеннее наваждение…

Лисетта покраснела до самых кончиков ушей.

— Ой, Флорик, не начинай. Я же только полила тебя!

— И твоя забота напоила влагой не только мои корни, но и мою душу, — томно выдохнул он. — А твой голос — как песня дрозда над росистой поляной.

Честно говоря, я застыла в дверях.

— Простите, я случайно не попала на сцену местного романтического спектакля?

Фарелия, не отрываясь от дела, бросала в горшок мелко натертую кору и нараспев объясняла:

— Это нужно для укрепления связи. Он сказал, что лучше чувствует эмоции, когда получает витамин B из золы карамельной ивы.

— Девочки, — медленно произнесла я, сбрасывая мантию, — я, конечно, все понимаю: академия, магия, вы тут с мозгами, говорящие цветы с тараканами в харизме… Но этот… э… Флорик? Он вообще… с какими намерениями здесь продолжает расти? Разве мы не говорили про пересадку, а, Лисетта?

Цветок дернулся, повернулся ко мне (если такое вообще возможно для растительного ловеласа) и выдал:

— А ты, красавица, пахнешь… решимостью. Как тебе идет эта серьезность. Позволь предложить тебе лепесток или хотя бы немного ботанической симпатии?

— Отстань, ты, зеленая катастрофа в горшке, — фыркнула я и плюхнулась на кровать. — Еще не хватало конкурировать за внимание с флорой.

— Но если бы я был человеком… — простонал Флорик. — Я бы дарил тебе свежесорванные росинки и шептал комплименты по ночам…

— Он симбиот, — шепнула Лисетта, краснея, как мак под любовным зельем. — Вид особой фазы манофлоры, реагирующий на эмоции, особенно… положительные. Редкая разновидность, как написано во «Флоре Велестрийских лесов».

— С намеками на ухаживания и поэтический темперамент? — уточнила я, подозрительно щурясь на растение.

— У него обостренное чувство привязанности, — пискнула соседка. — Это, ну… побочный эффект симпатии.

— Побочный эффект? Милая моя, он сейчас признается в любви! — вздохнула я. — А что, если завтра он начнет ревновать?

— Я не ревнив, — тут же подал голос Флорик. — Я страстный. А страсть… она как утренний туман: опьяняет, но не душит. Хотя, если нужно, могу и придушить. Немножко.

Я уставилась на него, потом на девочек.

— Нам нужно посадить его в теплицу. Срочно, пока он не начал читать сонеты в три часа ночи или, что еще хуже, пускать корни в моей кровати.

— Но он такой милый! — вступилась за него блондинка. — Он сказал, что мои глаза — как две капли нектара на лепестках розы!

— А мои — как две кружки противопростудного отвара после плохой погоды, — буркнула я. — Ладно. Мы должны решить, что делать с этим… ботаническим экземпляром?

Фарелия подняла палец.

— Мы можем попробовать ритуал обуздания ментальной фазы. Такой ритуал есть, но нужен цветочный амулет и согласие объекта.

— А если объект слишком согласен?

— Тогда ритуал знакомства с заведующей теплицей, — усмехнулась она.

— Отлично. Значит, Флорик, — я повернулась к цветку, — в пятницу отправишься на пересадку. Подальше от женских спален. И, если судьба позволит, найдешь себе хризантему, которая оценит твой… нектарный шарм.

— Но мое сердце… — простонал он, трепеща лепестками.

— Пусть поплачет в горшок. Там влага сохранится.

И да, я очень надеялась, что он не напишет мне письмо. Потому что, если цветок начнет присылать мне признания лепестками, мне срочно понадобится психолог. Или садовник-экзорцист.

Глава 5

…в которой я скучаю на лекции, теряю надежду и мысленно выхожу замуж за воздух.

На столе расцветал чернильный ужас. По всей тетради тянулись каракули: то ли мятая паутина, то ли мое настроение в графической форме. Профессор Харлон, с лицом сухофрукта и голосом, способным усыпить элементаля бури, вещал о каких-то эпохальных договорах между дриадами и эльфами. Судя по интонации, он участвовал в переговорах лично.

«…и после Второго Лесного Пакта стороны обязались…»

Я кивнула — не потому, что поняла, а потому что хотела поддержать атмосферу общего страдания. Лисетта слева конспектировала с такой самоотдачей, будто от этого зависела погода завтра. Фарелия справа тоже усердно вела запись. Я же рисовала сердечки. Внутри одного написала: «Ниатта + ??? = Любовь?»

Прошло две недели с начала учебы, а я уже чувствовала себя как лист салата в бутерброде: вроде нужная, но все забывают, зачем положили. Никаких серьезных женихов, никаких стихийных романов, даже тяжелого флирта за углом столовой не наблюдалось. Один магистр Мерван — и тот относится ко мне, как к редкому сорняку. Стильному, конечно, но все же.

А ведь я старалась. Носила мантии с декоративными прорезями, которые (по академическим нормам) считались «способом повышения мана-циркуляции». Улыбалась загадочно. Даже завела разговор с симпатичным элементалем земли с другого факультета, который пах мхом и смущением. И? И он спросил, как правильно вычислить точку маноразлома в гравийной дуге. Ну как тут строить личную жизнь?

Магистр Харлон прокашлялся, и в аудитории тут же повисла тишина. Лисетта чуть не выронила перо, я — последнюю надежду.

— Итак, кто может назвать три ключевых соглашения, положивших начало эре Сопредельного Согласия?

Я вытянула ноги под партой и глянула в окно. На ветке сидела птица. В отличие от меня, у нее, вероятно, уже был партнер. «Может, мне стоит податься в птицы?» — мелькнула шальная мысль.

Магистр продолжал дудеть в пустоту, как осенний рог: громко, монотонно и без намека на веселье. Я задумалась: если за две недели не появилось ни одного потенциального принца, может, я просто подхожу к этому неправильно? Может, нужно стратегически подойти? Составить список, нанести маршрут, устроить — прости, академия — полноценную операцию «Замужество». С картой, планом и флаконом духов «Мгновение желания». Может походить мимо других аудиторий, помимо магистра Мервана, в конце-то концов.

В животе предательски заурчало. Видимо, он хотел участвовать в операции и требовал пайку. Я тихо отодвинулась от стола и сделала вид, что ищу в сумке амулет. Нашла там только зефирку и чек из лавки закусок.

Тем временем магистр Харлон подошел ближе. Я почти услышала, как скрипят его суставы, когда он нагнулся к переднему ряду. Хотела бы я быть на месте тех листков пергамента — они хотя бы получали от него внимание.

В этот момент решила: все. С сегодняшнего дня новый подход. Хватит ждать, нужно действовать. Магистр Мерван — да. Земляной парень — возможно. Даже Рион, Тарвел и Кай из теплицы, которые пытаются уговорить лиану не душить преподавателя из лаборатории элементарно флоры — сгодится. Арвен — под жирным вопросом.

Лекцию я не дослушала. Ментально, потому что в голове у меня уже звучал гимн новой жизни: бодрый, в стиле марша, с отголосками арфы и запахом успеха. Сегодняшняя цель: найти хотя бы одного кавалера, у которого хватит смелости пригласить леди на чай. Или хотя бы на экскурсию по ботаническому саду.

А пока… я нарисовала на полях тетради еще одно сердечко. И подписала: «Магистр Х. + Ниатта = точно НЕТ».

Через полчаса у меня была следующая пара — «Биология магических существ». Скажем так, эта лекция могла бы стать предметом для оды, если бы ее вели не такие преподаватели, как магистр Фарсак. Если бы хотя бы в полуслова упомянули, что магические существа — это не только фантастические звери, но и прекрасные, экзотичные мужские особи с выразительными глазами и мышцами… Но, увы, магистр Фарсак был смахивал на колдуна, сливающегося с цветом мха, и рассказывал нам о древних формах с таким упорством, что даже мою любимую идею о магической романтике в этот раз не спасло.

Засыпая под его наставления о «правилах питания и взаимодействия с горными драконами», я вдруг осознала, что совершенно забыла, что сегодня пятница. А пятница — это он, Броси Мосейнов, и концерт, который мне, видимо, придется пережить. Так что запоминать я уже не могла ничего, кроме того, как на моем лице начинают появляться метки беспокойства.

После лекции выскользнула из аудитории, как из паутины — с надеждой на то, что день наконец принесет хоть что-то интересное. И вот, на подходе к башне столовой, я почувствовала знакомое прикосновение взгляда.

— Ниатта! — раздался из-за спины голос Арвена. Я поморщилась и обернулась.

Парень стоял там, где всегда стоял — среди остальных второкурсников. Его светло-рыжие волосы немного развевались на ветру, а лицо, как обычно, выглядело таким уживчивым и по-своему привлекательным. Он все так же красиво улыбался, как если бы прямо сейчас хотел сказать что-то важное.

— Ты идешь на концерт? — он снова задал свой стандартный вопрос, который больше не казался интересным. Снова о том же… Но при этом у меня все же было какое-то странное чувство, как будто я должна бы согласиться. В конце концов, попробуй откажи ему снова.

— А ты уверен, что... — я начала, но быстро вспомнила, что все-таки я не в том настроении для страстных разговоров о музыке с магическими амулетами. Вместо этого добавила: — Ты же знаешь, что я занята. Нужно успеть кое-что сделать.

Я сдержала облегченный вздох, но это был момент, когда и сам момент подсказывал, что вновь увиливаю. Арвен тоже все понял, повернулся.

— Ладно, — с явным разочарованием сказал он, но все-таки с дружелюбной ноткой в голосе. — Наверное, что-то важное... Не волнуйся. Пойдем в другой раз.

В само помещение столовой я ворвалась, как гоблин на распродаже волшебных артефактов. Очередь, как всегда, тянулась до соседней башни, и все шло настолько медленно, что почти успела состариться морально. К счастью, я — девушка с приоритетами: схватила поднос, загрузила его яичницей сомнительного происхождения, парой булочек, которые можно было использовать как боевое оружие, и компотом, напоминающим отвар из разбитых иллюзий.

Села у окна, выпила компот — слегка посинела, но выжила. Булочку грызла как дипломат — осторожно, с подозрением, будто она могла начать говорить. За пять минут я управилась с трапезой и пулей вылетела из столовой, бросив на прощание горестный взгляд кастелянше, которая караулила студентов у дверей и, кажется, считала по зубам, кто украл ложки.

Путь к аудитории Чистых Форм пролетел под монотонный внутренний диалог в духе: «Ты справишься. Ты умная, красивая и у тебя хотя бы сегодня ровные стрелки».

В голове, как назло, всплыл Рейдан. Тот самый племянник архимагистра Махорна с симпозиума, который после подходил ко мне слишком близко, говорил слишком томным голосом и слишком уверенно упирался локтем в бок, будто собирался делать предложение. Был бы неплохим женихом… если бы не его страсть к собственному отражению, как оказалось. Меня хватило на два свидания.

Забежала в аудиторию, дыша, как вспотевшая нимфа после марафона. Фарелия уже сидела на своем месте, старательно записывая тему практики: «Манипуляция формами: преобразование, стабилизация, структурирование». Звучит внушительно, почти как инструкция к косметическому эликсиру, только без гарантии результата.

— Не опоздала! — прошипела я и плюхнулась рядом.

— Ты снова увильнула от Арвена, да? — не подняв головы, спросила Фарелия с подозрительно невинной интонацией.

— Я духовно была с ним… на расстоянии.

Рыжая хмыкнула и, не глядя, добавила:

— Конечно. Просто напоминаю, ты вечером занята пересаживанием растений. В смысле, Флорика. Сама сказала.

Я прикусила губу.

Практику вел магистр Клаудиус, у которого, по словам Фарелии в первый день заселения, были глубокие глаза. Как по мне, добродушный дядька с внешностью пенька и дикцией, как у печальной совы. Он раздал каждому по шарообразному объекту — в нашем случае, камушку, который светился при контакте с маной. Надо было трансформировать его форму по заданной модели — из шара в, не поверите, куб с декоративными завитками.

— Главное, точно произносите формулу и удерживайте концентрацию, — предупредил магистр. — Любое отклонение может вызвать… кхм… непредсказуемые эффекты.

О да, «непредсказуемые эффекты» — мое второе имя.

Я встала, выпрямила спину, нацелилась на шар и произнесла:

— Forma modificare… cubus decoratus…

И тут… щелк. Вроде все как надо, но куб не получился. Вместо него появился… еж. Светящийся, с крохотными завитушками на колючках и хвостиком-бубенчиком. Он посмотрел на меня, я — на него.

— Эм… — только и выдавилось.

Фарелия рядом уже икала от смеха.

— Леди Тенебрис, — донесся голос магистра, в котором прозвучала печаль. — Это не куб.

— Но он симпатичный?

— Он шипит.

И в этот момент магический ежик вспыхнул розовым светом и рванул под парту. Кто-то заорал, кто-то встал на стул. Я замерла в позе элегантного ужаса.

Магистр Клаудиус, кашлянув, произнес то, чего я боялась:

— Срочно позовите магистра Мервана.

Пауза. Кто-то убежал. Я, возможно, слегка обморозилась. Фарелия наклонилась ко мне и шепнула:

— Поздравляю. Ты только что вызвала на практику объект исследования. Осталось признаться, что сделала это нарочно.

Я покраснела. На полу скакал светящийся еж, аудитория гудела, и где-то вдалеке послышался глухой стук ботинок. Магистр Мерван приближался. Пришлось выпрямиться. Надо будет придумать, что сказать. Например: «Я просто хотела… оживить урок!» или «Это демонстрация альтернативной формы!», а может сразу «Выйдете за меня?».

Дверь распахнулась с таким изяществом, что, казалось, сама академия стыдливо втянула стены. В проеме возник он — магистр Мерван. В развевающейся мантии цвета рассвета в глубоком лесу, с холодным лицом, на котором даже мускул не дрогнул. Глаза — те самые изумруды ледникового периода — скользнули по аудитории, как сканирующее заклинание на наличие глупости.

— Что тут? — ровно спросил он, словно речь шла о пролитом компоте, а не о светоносном ежике, который, кстати, на тот момент уже пытался залезть в сумку отличницы из второго ряда.

— Спонтанная форма. Неконтролируемая, но… — начал было магистр Клаудиус.

— Безопасность? — перебил Мерван.

— Никто не пострадал. Разве что самооценка, — пробормотал кто-то.

Я почувствовала, как мое сердце ухнуло куда-то в область коленей. Он посмотрел на меня, неподвижно и без эмоций. Как будто я — не студентка, а дефект в расписании.

Магистр подошел к ежику, который возмущенно пискнул, и провел рукой над ним. Тот тут же… растворился. Без вспышек, дыма и спецэффектов. Просто — пшик, и все. Как мои планы на спокойный вечер.

— Обычная мана-паразитная реакция на неправильную интонацию, — кратко резюмировал он. — Пустяк. По сравнению с тем, что произошло в лаборатории преобразований в прошлом году, это… даже мило.

Аудитория облегченно выдохнула. Кто-то робко хихикнул. Кто-то (я) попытался спрятаться за партой и собственной виной.

Мерван обменялся с Клаудиусом парой слов — быстро, негромко, но с такой серьезностью, будто они обсуждали не магический фейл, а судьбу политической карты континента. Потом повернулся ко мне и сказал:

— Леди Тенебрис, выйдите.

Никакого «пожалуйста», «если не трудно» или хотя бы «немедленно». Просто — «выйдите». Голос безукоризненный. Тон — как заточенный клинок. Вежливость, вываренная в ментоле и строгости.

Я встала, ощущая на себе взгляды всей аудитории. Один из студентов даже послал мне сочувственный жест — ну или он просто проверял, на месте ли его манжет. Фарелия шепнула с неестественной бодростью:

— Удачи! Если начнет читать лекцию о дисциплине — дыши через нос и представляй, что он в банном халате.

Полезный, конечно, совет, но когда за тобой идет магистр, чей взгляд способен осушить болото и воспитать дракона, о банных халатах не думается. Особенно если он направляется к себе в кабинет, а ты — вместе с ним.

Я шла. Грудь — колесом, колени — желе, внутри — карусель из: «Ты попала», «Ну хоть он меня запомнит раз и навсегда», «Интересно, у него в кабинете уютно?».

Кабинет магистра Мервана оказался воплощением всего, что можно ожидать от мужчины с внешностью лесного бога и темпераментом среднестатистического друида. Никаких кружевных занавесок, ни одного вязаного пледа — только строгие книжные полки, строгий письменный стол, строгий стул. Даже кресло у окна выглядело так, будто его туда поселили за плохое поведение. Воздух пах смесью дуба, чернил и непоколебимого авторитета.

Мужчина прошел к столу, не оглядываясь, сел и закинул ногу на ногу — элегантно, строго, идеально. А я… я осталась стоять посреди кабинета, как глупая метелка на балу. В голове тут же начали прорастать фантазии: вот сижу я у него на коленях, пока он проверяет зачетки. Шепчу ему на ухо какую-нибудь чепуху типа: «А знаешь, что у хищной гортензии бывают альфа-листья?» — а он хмурится, но слегка улыбается и говорит: «Ты — худшая студентка в истории академии, но я не могу устоять перед твоей необразованностью».

— Садитесь, — вдруг раздалось ледяное, и я чуть не села прямо на пол. К счастью, вовремя вспомнила, как функционирует табурет.

Опустилась в кресло напротив его стола, сложив руки на коленях, как будто собиралась на исповедь. Мерван поднял на меня взгляд, и один этот взгляд был способен зачаровать бабочку на лету и заставить ее сдаться налоговой. Без лишних приветствий начал:

— Я заметил, что в последнее время вы фигурируете в отчетах преподавателей с завидной регулярностью.

Я моргнула.

— О, правда?

— Да, правда, леди Тенебрис, — он листнул какой-то свиток с видом патологоанатома, готовящегося к экскурсии. — Либо вы не посещаете лекции, либо на тех, что посещаете, происходит что-то уникальное.

— Ну, я просто стараюсь привнести в академическую жизнь немного… живости?

Он молча посмотрел на меня глазами, в которых не было ни искры юмора, ни намека на «одобрено». Только «держу себя в руках исключительно из вежливости».

— Живость — понятие относительное. Скажем, взрыв студенческого котла в лаборатории — тоже живо, но его последствия потом убирают неделю.

Я изобразила извиняющуюся улыбку.

— Я стараюсь. Правда, просто… не все дается сразу. Например, внимание или время прихода на пару. Они, знаете, такие скользкие понятия.

Магистр Мерван сдержал вздох, будто только что подавил заклинание «Выключить студентку», потом отложил свиток и сцепил пальцы в замок. Видимо, это была поза «я готов разрушить вашу жизнь, но даю вам шанс».

— Вы умны, леди Тенебрис. Это видно. Однако, вы используете свой ум исключительно для того, чтобы избежать применения ума. Ваша учеба похожа на спектакль с сюжетом «я случайно, но красиво».

Спектакль «Я случайно, но красиво»… Отличное название для мемуаров. Я почти представила обложку: я, стоящая посреди академии, с взорванной прической и бубенчиком в волосах.

Он наклонился вперед. Чуть-чуть. Настолько, чтобы я на долю секунды забыла, как дышать.

— Если хотите продолжать обучение здесь, вам придется пересмотреть свои приоритеты.

Я кивнула и снова представила, как в будущем мы с ним обсуждаем мои приоритеты на уютном диване, у него в доме. Он сидит, проверяет курсовые, а я у него на коленях, листаю глянцевый журнал с заголовком «Флора и страсть: 10 способов покорить мага».

Приоритеты, говорите? Ну что ж.

Жених №1 — идеал. В меру суров, подозрительно молчалив, элегантен до ужаса (особенно для преподавателя) и, что немаловажно, старше. Лет на пять, может, на шесть. Это, между прочим, почти целое поколение романтической зрелости. Возраст прекрасен — он не только украшает мужчину, но и обогащает его внутренне: с годами, как выдержанное вино, прибавляется шарм и… терпимость к чужим выходкам. Надеюсь.

Да, он угрюм. Да, говорит так, будто за каждым словом скрывается угроза превратиться в дерево и расти дальше без участия общества. Но ведь в этом-то и весь смак! Серьезный, как проклятие. Молчаливый, как утренний лес. И — о чудо! — совершенно не проявляет интереса. Прекрасно. Значит, интерес придется ему навязать. С утонченностью и намеком, с неприличным количеством духов с ароматом «Ой, я случайно, но как удачно получилось».

Пока другие восхищаются умением преподавателя поднимать левитирующий плющ, я восхищаюсь тем, как свет падает на его скулу. Эстетика — это тоже наука, просто пока непризнанная. Наука моего сердца. И пусть кто-то скажет, что он слишком серьезен, слишком суров и вообще — кто нормальный придет на первое занятие к студентам с фразой «остальные — удобрение». Ну и что? Я за нестандартный подход. И если кто-то считает, что это путь в никуда, я могу ответить: путь в никуда — это завтрак из столовой каши без сахара. А мужчина, умеющий быть ледяным, — это просто вызов, завернутый в шелк.

В общем, Энтан Мерван занял почетное место в личной галерее потенциальных женихов. На пьедестале. С подсветкой. С вензелем из плюща (возможно, того самого, с факультатива). И если уж судьба решила не облегчать мне задачу и подсунула в учебный план персонажа, вызывающего одновременно интеллектуальный ступор и гормональный восторг, — что ж. Значит, судьба будет довольна.

Он идеален (да, еще раз!). И возраст его идеален. Ни щенячьего восторга, ни глупых шуток про жезлы и зелья. Все серьезно, а значит, все еще интереснее. Так что план прост: демонстрировать заинтересованность, сохранять непринужденность, использовать взгляд №3 с переходом во взгляд №4 при особой погоде. А главное — не торопиться. Ведь, как говорится, дерево любви пускает корни медленно… особенно если оно повидало в жизни столько, сколько он.

И да, если вдруг выяснится, что у него есть жена, я просто притворюсь, что не слышала. Или что она давно в экспедиции. Надолго.

Очень надолго.

***

Магистр Мерван внимательно выслушал мою пылкую — и, смею заметить, прекрасно структурированную — речь о глубоком желании постичь тонкости природных взаимодействий в факультативной форме. Затем окинул меня взглядом, которым обычно пользуются аптекари, проверяя, не просрочен ли эликсир интеллекта, и после томительной паузы сказал:

— Леди Тенебрис, рекомендую уделять больше внимания основной программе.

В голосе ровно ноль эмоций. В глазах — тоже. Ни тепла, ни холода. Даже не осадок, а сухой туман, словно меня и не было.

— Конечно, магистр, — пробормотала я с таким выражением лица, будто это я сама решила приостановить наше пылкое интеллектуально-ботаническое сближение. — Обязательно пересмотрю приоритеты.

(Пересмотрю. Прямо на подушке. С платком и драмой).

Вышла с достоинством. Нет, с великолепием, как королева, которую выставили с бала, но она все равно знает, что на ней лучшее платье и самые дорогие серьги. И только я собралась выйти в коридор, как за спиной скрипнула дверь. Интуиция (а заодно и любопытство в концентрации 99%) велели не уходить. Я прижалась к каменной колонне, изображая узорчатую архитектурную деталь, и начала наблюдение.

В кабинет Мервана вошла девушка. Не студентка, нет. У этой была походка человека, уверенного в себе и в длине собственных ног. Мантия сидела как надо, волосы уложены, на запястье — браслет с жемчугом, не из наших скромных стипендиальных копилок.

— Энтан! — раздался ее голос, звонкий, как новый бокал. — Я хотела бы пригласить вас на концерт Вайна Димурия!

Вот тут мои уши развернулись, как радары.

Вайн Димурий.

О да. Новый кумир аристократических магических девиц. Поет так, будто у него вечный тонзиллит и тайна в каждом припеве. Его главный хит «Ты — Фея Лунных Вершин, я — Страж Зеленых Глубин» уже вторую неделю возглавляет чарты чародейских баллад, а песня «Звезда Вечного Неба» используется в рекламе любовных зелий.

Певец с голосом, как замороженный мед, и прической, за которую его обожают даже деревья (а это, поверьте, показатель). Ходят слухи, что он — внебрачный сын архимага и харизматичной ведьмы с юга. Или просто умеет хорошо краситься, хотя младше меня всего на год.

— Это будет потрясающе, — томно продолжила девушка, — он исполняет свою новую балладу «Замани меня в ловушку».

Я чуть не чихнула от изумления. Что за ужас?

Мерван ничего не ответил. Кажется, он вообще давно отписался от всего, что связано с поп-культурой, но девушка не унималась.

— У меня есть билеты, места в первом ряду, а потом будет автограф-сессия. Вы ведь не могли это пропустить, правда?

Я затаила дыхание и записала: «Претендентка. Гладкие волосы, уверенный голос, безупречный жемчуг. Опасность: высокая. Ходит по кабинетам. Увлекается Вайном Димурием. Диагноз: хороший вкус в отношении мужчин, отвратительный — в отношении музыки».

Записала, конечно, мысленно, но потом все равно внесу в дневник в раздел «возможные конкурентки и как незаметно вывести их из равновесия». В скобках: «Подсунуть ей куплеты Серджо Алого, пусть сравнит».

Магистр, кстати, не дал четкого ответа. Просто произнес что-то нейтральное, вроде:

— Спасибо за приглашение. Я подумаю.

Вот и все. Мгновение, и дверь снова закрылась. А я стояла, прижавшись к стене, и думала: вот ты какой, Энтан. Значит, значит... «подумать» ты можешь. Интересно, о чем. О песне или о молодом певце.

Через пять секунд неслась в общежитие так, будто за мной гнался голодный элементаль. Каблуки цокали по каменному полу, мантия развевалась, как флаг на башне «срочно спасти честь академии». Вбежав внутрь, захлопнула дверь и тут же бросилась к зеркалу. Волосы — не то. Помада — не та. Платье — вообще ошибка. Где мое «запрещено в трех школах, но идеально для наблюдений»?

Открыла сундук. Вещи посыпались на пол, как демоны из портала: вот кружевной топ, вот юбка с намеком, вот туфли, в которых можно пронзать сердца (и иногда лодыжки). На глаза наворачиваются слезы — не от эмоций, а от пудры, которую я случайно вдохнула.

В этот момент в комнату вошли Лисетта и Фарелия. Обе с пакетами, травяным отваром и выражением лиц «мы были готовы ко всему, но не к этому».

— Ниатта?! Что за беспорядок?

— Тс-с! Не мешай! — отрезала я, вытирая щеку, на которой карандаш для глаз решил превратиться в стихийный вихрь. — Ситуация критическая. За горшокопателя отвечаете вы.

— За кого? — спросила Лисетта, уже готовая обнять кого-нибудь из жалости.

— За Флорика! — я махнула рукой в сторону спящего магоморфа, симбиота… кто там он… в горшке. — Он сидит в уголке и едва дышит — ему не хватает внимания. А я занята шпионажем!

— Что?! — хором воскликнули обе.

Я обернулась, строго, как преподаватель на лекции по биологии магических существ.

— Какая-то фифа в жемчугах и с уверенностью в себе предложила моему магистру — моему! — сходить на концерт Вайна Димурия. Понимаете? Это почти свидание. Сценарий романтической катастрофы. И если он примет приглашение, я должна знать как он себя ведет. Улыбается ли. Или, не дай Леший, смеется.

— Ты собираешься следить? — уточнила Фарелия, уже глядя на меня как на часть экспериментального зелья.

— Наблюдать, — поправила я, надевая серьги. — Эстетично, бесшумно и в лучшем платье.

— А учеба? — пискнула Лисетта.

— Сегодня у меня практика по социологии магического соблазна. Живая, на улице и в реальном времени.

Я подбежала к зеркалу, поправила волосы так, чтобы они выглядели слегка растрепанными, но «по задумке». В глазах — решимость, на губах — «Клубничный риск» от линейки Серджа Алого.

— Ну, девочки, пожелайте мне удачи. Я собираюсь выяснить, улыбается ли магистр Мерван. И если да, то кому.

Я захлопнула дверь, оставив их в комнате с мхом, тишиной и вопросами, а сама отправилась в путь, на каблуках и с миссией.

***

Вышла за пределы академии с видом знатной разведчицы, которой поручили тайную миссию государственной важности. Только вместо плаща на мне было бархатное платье оттенка «ночная ежевика» и маленькая сумочка с зеркальцем, пудрой и планом «Как выжить, если он вдруг действительно улыбнется другой».

В городе уже начинало темнеть. Все-таки середина сентября, солнце — как ленивый студент на первой паре: встает рано, но исчезает еще раньше. В лавках по бокам улиц зажигались фонарики, пахло жареными орехами, корицей и экономическим упадком (все-таки окраина столицы, хоть и с амфитеатром).

Концерт должен был проходить на открытой сцене «Звездная пыль». Звучит романтично, но на деле это сцена, с которой в прошлом году, по слухам, упал маг, исполнявший балладу о дружбе с фениксом, и поджег три скамейки. С тех пор это популярное место для культурных мероприятий. Особенно если вы хотите немного адреналина и запаха гари в придачу к песне.

Я встала у фонтана, спрятавшись за бронзовым купидоном (почему у него повязка на одном глазу — отдельная загадка), и начала наблюдать. Толпа собиралась: кто в мантии, кто в перьях, кто с обнаженными плечами, а у кого и вовсе плечи были нарисованы.

И тут я вижу их. Он в мантии цвета серого тумана. Шаги неспешные, спина прямая, как у тех, кто не привык оправдываться ни перед судьбой, ни перед студентками. И рядом с ним — она.

Ах. Ну конечно. Не просто жемчуг, целая жемчужная лавина: на шее, в ушах, даже на поясе. И волосы — как у рекламной модели шампуня «Лунный отвар для требовательных ведьм». И манера идти — не идет, а плывет, как благородная акула в прозрачном платье.

Я прищурилась, как древний артефакт с функцией наведения. Рост: примерно такой же, как у меня. Волосы: светлые. Обувь: на размер меньше. Выражение лица: самодовольное. Общий диагноз: выскочка.

Магистр шел рядом, слегка повернув к ней голову. Он что-то говорил. Нет, он не улыбался. Точно. Он просто слегка… позволил уголку рта дрогнуть. Это даже не улыбка. Это сейсмическая реакция лица на перепад влажности воздуха.

Я начала подкрадываться ближе, как дрессированная мышь в балетках: то пряталась за киоском с жареными желудями, то за парочкой студентов, которые так увлеченно целовались, что могли бы прикрыть даже драку драконов. В какой-то момент притаилась за фургоном с надписью «Медовые сердечки». Прямо символично, если подумать.

Магистр с фифой остановились у центрального входа. Она повернулась к нему, и я заметила, что у нее ресницы — длинные, как строки налогового свитка, и такие же опасные.

— Ну как, вы рады, что пришли? — услышала я ее голос. Сладкий. Таким голосом обычно просят слуг выгнать соседей из кареты.

— Атмосфера… интересная, — ответил он.

О, голос, все тот же холодный, уравновешенный. Как лед, если бы лед преподавал «Основы природы».

Они пошли к ряду с сиденьями. Я — за ними на расстоянии и чуть сбоку. Следующий шаг: выяснить, держит ли он ее за локоть. Если да, то потребуется срочное заклинание «Поскользнись-ка». На нее, а не на него, конечно. И если такое есть вообще.

Я шла с уверенностью леди, которая уже была брошена магией судьбы, но решила, что лучше провести шпионский вечер, чем ужинать кашей.

Спустя час я уже настроилась дослушать певца до конца, хоть и тихо радовалась, что это не Броси Мосейнов с его кричащим «Голубое солнце!», как вдруг — бац! — рядом возник Арвен. Да не просто возник, а с таким видом, будто только что обнаружил, что его любимый Броси поет вживую в другой галактике.

Я изобразила легкое удивление, поворачиваясь к нему.

— Арвен? А ты почему здесь, а не на концерте своего идола?

Парень почесал затылок, словно не знал, как признаться в провале века.

— Так там, э-э-э, ну… аппаратура сломалась. Концерт перенесли. Сказали, что даже магический усилитель не справится. А без музыки он… ну… просто кричит.

— Представляю, — хмыкнула я, уже чувствуя, как мои уши в благодарность за это событие устроили внутренний праздничный фейерверк. — Значит, карма все-таки существует.

Арвен улыбнулся, а я одним глазом наблюдала за магистром Мерваном, который сидел в паре рядов от сцены, одним ухом слушала певца, который пел про «не ревнуй, ты не знаешь секретов; судьбы переплетены в танце фей», а вторым ухом — самого Арвена, который начал рассказывать о том, как ему удалось пробраться за кулисы на одном из прошлых концертов Броси. Если верить его словам, он даже дотронулся до воротника плаща, инкрустированного мерцающей пылью. Но я подозревала, что это была просто липкая бахрома и подсвечивающий эффект.

Тем временем магистр Мерван почти не двигался, словно истинный памятник лесной загадочности. Только один раз приподнял бровь, когда певец запел припев про «я так хочу, чтобы ты была в лесу, танцевала среди звезд и тайных цветов», и я могла поклясться, что это был знак. Или судорога. Но в любом случае — реакция.

Я слегка наклонилась к Арвену.

— А ты не жалеешь, что не остался ждать, пока настроят их магический барабан?

— Не-а! — оживился парень. — Зато теперь я с тобой. Это даже лучше, чем концерт.

О, если бы я получала по грошу за каждый такой комплимент, я бы уже купила себе отдельную фамилию с гербом.

— Приятно слышать. Хотя, если ты начнешь подпевать и этому певцу, я сбегу в лес и выйду замуж за папоротник.

Он рассмеялся, а я снова взглянула на Мервана. Он по-прежнему был неподвижен, как скульптура. Статуя академической недоступности. Моя статуя, просто пока что неофициальная.

...Концерт уже подходил к финальному аккорду, певец томно растягивал заключительное «лю-ю-ю-ю-бо-о-о-овь» (с семью «о» и парой фальшивых нот), а я, почти зевнув, бросила последний взгляд на магистра Мервана. И — о, благословенные звезды! — заметила, что его спутница, до этого спокойно сидевшая рядом, встала и направилась к сцене. Видимо, за автографом, а может, чтобы задушить певца — я бы поняла любой мотив. И, словно по команде, мой доблестный поклонник тоже сорвался с места

— Я мигом, только автограф возьму! — крикнул Арвен, исчезая в толпе с видом охотника за реликвиями.

Ну конечно. Как можно устоять перед шансом получить автограф парня, чьи песни могут вызвать аллергию у среднего уха?

Я осталась недалеко от магистра. Он сидел спокойно, слегка откинувшись на спинку скамьи. Сцепив пальцы перед собой, смотрел в пустоту, словно мысленно анализировал фотосинтез в условиях романтической истерии.

Вдох. Выдох. А теперь — в бой.

Я ловко обошла двух визжащих девушек, которым певец, кажется, только что подмигнул, и остановилась рядом с магистром, как будто просто прогуливалась. Случайно. Мимо проходила… в платье, которое специально подбирала на случай встречи с ним.

— Никогда бы не подумала, что встречу вас здесь, магистр, — начала я с легкой улыбкой, как будто это была чистая случайность, а не продуманный маневр на фоне массовой эвакуации моих конкурентов.

Он медленно повернул ко мне голову с тем самым взглядом, от которого мерзнет трава и тают девичьи амбиции, но я держалась.

— Леди Тенебрис, — произнес ровно, тем же тоном, каким, вероятно, читает древние надписи на камнях.

Мурашки побежали по спине. Не от страха — от перспективы.

— Не ожидала, что вы поклонник магического поп-фолка, — продолжила я, мягко присаживаясь рядом. — Или это просто академическое любопытство?

— Наблюдение, — ответил он, не мигая. — Влияние звуковых импульсов на массовое сознание.

Ах, вот оно как.

— То есть вы не подпеваете в душе «Ты — волшебная нимфа, а я — лесной дух»?

Он слегка наклонил голову, и в уголке его губ мелькнул намек на… нет, не улыбку. Даже не полуулыбку. Так, легкое подрагивание мускула — но это было уже целое признание в его масштабах.

— Нет. Хотя в тексте есть интересные ритмические перекосы.

— Особенно в куплете про светлый поток, — заметила я, изящно откидывая волосы за плечо. — Чистая поэзия.

Магистр не ответил, но смотрел чуть дольше, чем обычно. Или мне показалось. Но если показалось, я все равно это запомню.

И тут меня внезапно осенило.

— Ой! — воскликнула я так натурально, что сама чуть не подпрыгнула. — Магистр! Я совсем забыла. У нас в комнате… цветок. Он… ожил.

Мерван слегка приподнял бровь. Никакого удивления, только приподнятая бровь, и то сдержанно. Наверное, для него это как «вчера выпала роса» — обыденно и немного скучно.

— В каком смысле «ожил»? — мужчина спросил с подозрением, как будто я могла спутать оживление с… не знаю, сезонным фотосинтезом.

— В прямом! — горячо закивала я. — Мы назвали его Флорик. Он был обычным. Стоял в углу, молчал. А в среду… начал двигаться. Листики подрагивают, стебель, клянусь, наклоняется, когда я подхожу. Разговаривает, а вчера под вечер вообще потянулся к Лисетте. Сначала я подумала, что просто показалось, но потом он шевельнулся и…

Тут я сжала руки, делая вид, что вспоминаю самые страшные ботанические ужасы.

— Он чуть не обнял ее. Листом. А потом начал говорить как дорожит ею…

Магистр нахмурился. Видимо, картина «флоральной привязанности» была для него все-таки слишком живописной.

— Возможно, это реакция на избыток маны в комнате. Некоторые виды флороактивных растений при повышенной плотности магического поля развивают элементарную чувствительность.

— То есть он чувствует?! — округлила я глаза, изображая дуру. — Это серьезно? Я сплю рядом с ним! А вдруг он начнет… э-э… душить меня подушкой?

Мерван чуть качнул головой.

— Подобные случаи не зафиксированы. Скорее всего, вы имеете дело с проявлением низкоуровневой анимации. Такое поведение характерно для экземпляров, содержащих следы рунного удобрения или пыльцы манообменных грибов.

Ох. Это было все равно что получить диагноз из энциклопедии.

— А можно… — я сделала вид, что колеблюсь, хотя нет ничего, что я умела бы делать увереннее, чем просить мужчин о помощи. — А можно вы… ну… взглянете? На всякий случай.

Он замолчал. Я знала этот тип тишины. Это не раздражение, не отказ, нет. Чистой воды размышление.

— Это, конечно, не срочно, — мягко подхватила я. — Если только он не решил сегодня ночью вырасти до размеров одуванчика-людоеда. Я слышала, что с такими все начинается безобидно, а заканчивается экспедицией с серпами.

Мужчина задумался. Он пошел к своей спутнице возле сцены и галантно наклонился и прошептал что-то ей на ухо. Она хихикнула, словно Мерван рассказал ей рецепт варенья из глаз русалок.

***

Через полчаса я уже открывала дверь в комнату, где Лисетта и Фарелия, покраснев, пытались протащить подозрительно разговорчивый цветок в сторону выхода.

— Ага! — воскликнул Флорик с характерным притягательным тоном ловеласа. — Вот это мои дамы! Не бойтесь, девочки, я легко приспосабливаюсь к любой почве. Особенно если она увлажнена женской заботой.

Магистр приподнял бровь.

— В теплицу? Вы собирались нести магоморфа в теплицу?

— Эм… он сам… — пробормотала Лисетта, натянуто улыбаясь.

— Там нет ни одного разумного растения. Только реагирующие на ману и испускающие споры. Он зачахнет от скуки, — отрезал магистр. — Этот экземпляр — совершенно иной вид.

Мерван вошел, склонился над Флориком и заговорил академически торжественным голосом:

— Judicia flora ex classis metamorficae… Редкий подвид — вербальный флороид с измененной структурой мана-фибриллярной решетки. Необычный образец.

— О-о-о, магистр, — протянул Флорик, томно покачивая лепестками. — Вы так красиво говорите… Продолжайте. Я вас слушаю всем бутоном.

— Стебель — упругий, но гибкий. Видимо, происходит из региона, где мана насыщена эмоциональными вибрациями. Речь структурирована, хоть и несколько фривольна.

— Ах, вы заметили! — вздохнул Флорик. — Знаете, я стараюсь быть интересным собеседником. Особенно по вечерам… при свечах… и комфортной влажности.

— Теплица ему противопоказана, — констатировал магистр, щелкнув пальцами и сделав пометки в воздухе. — Его место в лаборатории. Рядом с другими… хм… исследуемыми объектами.

— А можно я буду особым субъектом? — спросил Флорик, как бы случайно направив один из своих листочков в мою сторону.

— Только если перестанешь флиртовать с каждым встречным, — буркнула я, уставившись на кандидата в женихи.

— С каждым? — подмигнул цветок. — Только с теми, кто заслуживает особого внимания. И у кого такие… выразительные глаза.

— Фарелия, — обратилась я к рыжей, — дай мне, пожалуйста, ножницы. Мне кажется, кому-то пора сделать санитарную обрезку.

— Только не стебель! — взвизгнул итог моей халатности. — Я еще не все сказал о своих чувствах!

— Итак, все, — сказал магистр, поднимаясь. — Я лично прослежу, чтобы ему было выделено должное место и проведен анализ. Это редчайший образец, а с вами, леди Тенебрис, он, по-видимому, резонирует особенно ярко.

Спасибо, магистр, за такой теплый оптимизм. Приятно знать, что планка успеха в этой академии проходит через говорящее растение.

Когда все покинули нашу комнату, мы с Лисеттой вышли на свежий воздух недалеко от дверей общежития, я почувствовала себя почти живой.

— Ты в порядке? — спросила соседка.

— Конечно, — ответила я, грациозно стряхивая локон с плеча, а потом вздохнула, посмотрела на небо и произнесла вслух: — Магистр Мерван по-прежнему холоден, как лед в напитке для безалкогольной вечеринки. Женихов прибавилось, но ни один не подарил мне цветок.

С этими словами я направилась обратно — гордо, как настоящая героиня романтической комедии, у которой в планах: выспаться, выпрямить волосы и завоевать сердце мрачного друида. В конце концов, кто-то же должен привнести в этот академический мрак немного драмы, блеска и хорошо подобранных туфель.

Вторая учебная неделя полностью завершена. Логика необязательна, но очарование — всегда.

Глава 6

…в которой я беру на вооружение любовную аналитику, слежу за магистром Мерваном и сталкиваюсь с откровением.

Идея пришла мне в голову в тот самый момент, когда магистр Мерван в третий раз проигнорировал мою новую прическу. В третий. Раз. А ведь я даже вплела в волосы адиантум — в тон его мантии, между прочим. И не просто так, а в научных целях. Для совместимости ароматов.

— Что-то ты сегодня слишком задумчивая, — заметила Лисетта за завтраком, аккуратно вылавливая из каши несуществующие комочки.

— Я размышляю, — ответила я, глядя на свою чашку, словно в ней скрывался ответ на главный вопрос мироздания: как завоевать сердце магистра-друида, если он словно выращен в антисердечном парнике?

— Над чем?

Я прищурилась.

— Над его прошлым.

— Прошлым... кого? — блондинка замерла с ложкой в руке.

— Магистра Мервана, разумеется.

Фарелия, которая только что пришла со своей бутылкой с травами, фыркнула.

— Ты хочешь понять его личную жизнь? Он же как морская звезда — красив, колюч и совершенно не разбалтывается.

— Именно поэтому я и собираюсь разобраться, почему. Что делает мужчину настолько холодным, что рядом с ним температура в комнате понижается? Либо у него было тяжелое прошлое, либо у него аллергия на девушек.

Лисетта нервно улыбнулась.

— Может, у него просто сложный характер?

— Милая, если бы дело было только в характере, я бы уже давно его смягчила. Здесь явно что-то более глубокое, и я это выясню.

Итак, план действий:

«1. Сбор компромата. Ну, то есть информации. Чисто академически.

2. Тайная слежка. Но красивая, с заколкой в волосах и блокнотом под мантией.

3. Поиск следов: бывших возлюбленных, брачных уз, старых травм, потерянных возлюбленных, тайных детей — всего, что объяснит его состояние «суровый сосновый лес с глазами»».

Первым делом я отправилась в библиотеку. Там было скучно, пахло пылью и самодовольством, но я держалась. За столом сидела дама с морщинами в виде рун. Я обратилась к ней самым очаровательным образом.

— Уважаемая… эм, не подскажете ли, где можно найти биографические данные преподавательского состава? Особенно — практикующих специалистов последних двух лет.

— Вам нужен курс по истории академии?

— Для... э... сравнительного анализа преподавательских стилей, — выдала я с гордостью.

Она что-то проворчала, выдала мне три пыльных свитка и указала на стеллаж в углу. Я просидела там час. Потом еще полчаса. Потом перестала чувствовать собственную пятую точку. Но! Я нашла... ничего. Точнее, Мерван упоминался всего дважды: «прибыл по назначению из северных лесов» и «в 1013 году назначен магистром курса «Основы природы»».

— А до этого? — прошептала я свитку. Он молчал.

Либо у магистра действительно нет прошлого, либо оно тщательно зачищено. И тогда мне в голову пришла мысль — спросить у старшекурсников.

На следующий день я дежурила у входа в южную башню — там, где обычно проходят практику студенты Мервана. Как бы случайно я «уронила» свои записи перед одной старшекурсницей, похожей на сливочное пирожное — миловидная, но, кажется, легко поддающаяся флирту и комплиментам.

— Ой, прости, — сказала она, помогая мне собрать листки. — Ты из младших?

— Да, Ниатта. А ты?

— Мила. Четвертый курс. Факультет естественных наук.

— О, тогда ты точно знаешь магистра Мервана?

Девушка чуть поежилась.

— Ну... да. Он странный. С ним не флиртуешь — с ним медитируешь.

— А у него есть кто-нибудь?

Мила фыркнула.

— Если и был, то это либо растение, либо трагедия.

Хм. Звучит интригующе. Вариант «растение» я пока отложила.

После этой замечательной реплики в моем сердце начала зарождаться уверенность: если бы мне нужно было изучать магистра Мервана, я бы точно сделала это с огоньком, но первым делом нужно было наладить контакт с интересной старшекурсницей, которая как раз оказалась носителем уникальной информации. Как же это работает? Все очень просто: осыпаешь ее комплиментами, спрашиваешь, что интересного происходит в «тусовке» старшекурсников, а затем, когда она с удовольствием погружается в разговор, аккуратно начинаешь задавать вопросы о магистре Мерване. Ох, а я мастер в этом деле.

Через пару дней я снова увидела Милу, как раз в том самом месте, где пересекаются все пути, — у лестницы, ведущей в южную башню. В этот раз я как бы случайно облокотилась на подоконник, за которым она занималась чем-то очень важным и интересным.

— Ну, привет, — говорю, — все-таки решилась подойти. У тебя тут всегда такая загадочная атмосфера. Я вот подумала… может, мне тоже стоит попробовать какой-нибудь факультатив? Ты ведь с биологами, да?

Мила подняла бровь и улыбнулась. Она явно поняла.

— Ну да. Природные явления — дело серьезное. Здесь вся магия как на ладони. Растения, стихии, светила, родственные души... А чем ты сама увлекаешься, Ниатта?

Я сделала искусственно задумчивое лицо.

— Ох, знаешь, скорее всего, мне просто нравится узнавать больше об этом месте. Академия полна тайн. Кстати, магистр Мерван расскажет об этом? Он ведь тоже из природников, верно?

Мила слегка вздохнула, но тут же заметила мой заинтересованный взгляд.

— Магистр Мерван... ну, скажем так, он не самый открытый, — начала она, понизив голос, как будто делала мне откровение. — Он вообще редко что-то рассказывает. Всегда строго, никакой кокетливости, никаких намеков, только строгая дисциплина.

— Так привлекательно, — сказала я с легким сарказмом, сдерживая улыбку. — А вообще, что тебе о нем известно? Как он стал таким? Наверное, сильный маг?

Мила села на угол стола, слегка наклонившись в мою сторону. Это был момент, когда из нее можно было легко вытянуть информацию.

— Ну да. Но что меня всегда удивляло, так это его взгляд. Он как будто... как будто он кого-то потерял. Когда он говорит, его глаза иногда становятся такими... пустыми, что хочется в них утонуть. Я даже не могу точно объяснить. Он такой скованный. Кажется, он закован в каком-то прошлом. Наверное, что-то случилось.

Я приподняла бровь, делая вид, что удивлена.

— Погоди, ты хочешь сказать, что у него есть... травма? Что-то, что его сдерживает? Это... любопытно. Как думаешь, он мог бы кому-нибудь об этом рассказать?

Мила застыла, словно услышав мой вопрос, потом слегка усмехнулась, как человек, который наконец понял, что раззадорил мое любопытство.

— Я, конечно, не уверена, но однажды слышала разговор между старшими. Говорили, что он когда-то был связан с одним древним орденом далеко в северных лесах, но его... изгнали. Так что пришел сюда и, возможно, до сих пор не может об этом забыть. Видишь ли, Ниатта, я не думаю, что он когда-нибудь скажет это вслух. Но если ты узнаешь, что именно его мучает, тогда, возможно... ну, может, он откроется.

Моя улыбка едва заметно дрогнула. Я точно знала, что нахожусь на правильном пути. Теперь предстояло выяснить, как именно его травма связана с его непреклонной холодностью.

***

В лаборатории пахло настойками, пыльцой и слегка уязвленным тщеславием. Я открыла дверь, как героиня готического романа, — уверенно, с налетом трагизма.

— Ниатта! — завопил Флорик, завидев меня. — Ах, милая, ты пришла! Я уже начал пускать корни от тоски!

— Надеюсь, не туда, куда я думаю, — буркнула и приподняла бровь.

— Но ведь я не могу бороться с природой! — простонал он. — Моя любовь к тебе, как фотосинтез. Постоянна, безостановочна и требует света. Твоего света.

Соблазн швырнуть в него опрыскиватель был почти непреодолимым, но, к сожалению, я его забыла.

— Может, ты просто хочешь пить?

— Только если ты нальешь.

И в этот момент дверь распахнулась. На пороге появился он. Магистр Мерван — образец ледяной невозмутимости, как всегда с идеально уложенными волосами и лицом, на котором не отражается ни одна эмоция.

— Магистр Мерван, — поприветствовала я, расправляя плечи и улыбаясь, как будто за моей спиной не вьется цветок-ловелас.

Мужчина перевел взгляд с меня на Флорика. Потом снова на меня. Потом — в никуда. Видимо, там ему нравилось больше.

— Я пришел проверить объект, — он подошел к столу и слегка наклонился, демонстрируя ту самую линию шеи, ради которой я была готова изучать латинские названия лишайников.

— Объект чувствует себя великолепно, — вмешался Флорик, хлопая листочками. — Особенно в присутствии прекрасной леди. Если хотите, я могу зацвести прямо сейчас.

— Не стоит, — сухо произнес магистр, осматривая его мана-пульсацию.

Я облокотилась на стол. Не для того, чтобы опереться, конечно, просто так мне было лучше видно профиль Мервана. Научный интерес, не более того.

— Что за посторонний аромат, леди Тенебрис? — магистр взглянул на меня прямо и осторожно, как будто я — редкий гриб, потенциально ядовитый.

— Всего лишь духи с нотами жасмина и стратегического очарования, — улыбнулась я. — Работают… выборочно.

— Видимо, на представителей флороидов, — пробормотал он и начал делать пометки.

Флорик вздохнул.

— А вы, магистр, пахнете знаниями и уставом. Смешанный, но чарующий букет.

Мерван не отреагировал. Даже не моргнул.

Я облокотилась на стол чуть сильнее, чтобы выглядеть заинтересованной, но не слишком. Как будто «случайно заглянула в лабораторию», а не «приложила стратегическую карту и флакон духов».

— Кстати, магистр, — произнесла я непринужденно, как будто собиралась спросить о погоде, — мне тут недавно рассказали, что вы из северных лесов. Это многое объясняет.

Мужчина оторвался от каких-то странных диаграмм с пульсирующей линией и посмотрел на меня медленно, с легким прищуром, словно я только что призналась в склонности коллекционировать головы преподавателей.

— Объясняет что, леди Тенебрис?

— Ну, этот… темперамент, — пояснила я, делая вид, что поправляю серьгу, хотя на самом деле это был жест №4 — тонкий намек с оттенком лукавства. — Холодность, немногословность… взгляд, от которого у других начинается вторая стадия обморожения.

Флорик прыснул со своего подоконника. Один его лепесток от смеха свернулся в завиток, но Мерван даже не пошевелился.

— Северные леса — это место дисциплины и выживания. Здесь нет времени на… пустые разговоры.

Я приподняла бровь.

— Интересно. А к какому классу относится флирт: к бесполезному или особо опасному?

— К особо раздражающему, — отрезал он.

Моя «халатность в горшке» окончательно превратилась в ботаника-школьника, который рисует сердечки под партой.

— Просто вы должны понять, магистр, — продолжила я, понижая голос и делая его бархатным, как настойка на меду, — девушки из Норвалля всегда интересуются природой. Особенно… северной.

— Тогда советую вам изучать мох, — сказал магистр с таким же выражением лица, с каким обычно читают список административных взысканий. — Он тоже холодный, растет медленно и не поддается на провокации.

— А у вас есть мох? — кокетливо уточнила я, надеясь, что хотя бы это его смутит.

— Только в гербарии, — ответил он без тени эмоций.

— О, как же это возбуждает! Такая сдержанность… Магистр, вы — воплощение ледяного эликсира страсти! — умилился Флорик, зачем-то вставив свои пять копеек в разговор.

— Идеальный рекламный слоган, — кивнула я. — «Господин Мерван: охлаждает чувства, будоражит воображение».

Мужчина что-то написал в свитке. Кажется, это была попытка игнорировать реальность.

— Простите, леди Тенебрис, но мне нужно закончить осмотр.

— Разумеется. — Я сделала шаг назад, не спеша, словно отступала с честью.

Флорик наклонился в мою сторону и прошептал:

— Я уверен, что теперь он будет думать о тебе вечно, как о сезонном повышении температуры.

Я хихикнула. Легко, ненавязчиво и, уходя, нарочно задела бедром край стола, чтобы свиток слегка сдвинулся. Наука, говорите? Пусть так.

Покинула лабораторию с чувством выполненного кокетства и легкой победы — не то чтобы я растопила друидское ледяное сердце, но, по крайней мере, слегка подогрела атмосферу. Достаточно, чтобы при следующей встрече он хотя бы не принял меня за декорацию.

По коридору шла вальяжно, как будто именно я была живым воплощением успеха в образовательном пространстве. На повороте я чуть не сбила пару студентов, несущих коробку с лягушками. Те квакали так, будто их насильно заставляют учиться.

Я зашла в комнату.

— Жива! — театрально провозгласила я, сбрасывая мантию на кресло. — И, представляешь, никто не пустил корни, не взорвался и не признался в любви. Почти.

Лисетта, сидевшая за столом в позе «я впитываю знания носом», оторвалась от книги:

— Ты была у Флорика? Как он?

— Хорошо. Даже слишком. — Я села на кровать, поджав ноги. — Влюблен как никогда. И, судя по всему, считает магистра Мервана загадкой.

— Он ему нравится?!

— Лисетта, ему нравится все, что не угрожает лейкой. Не переживай, Мерван не заинтересован. По-моему, он вообще ни в ком не заинтересован, кроме мха и диаграмм.

— А ты… как?

— Очаровательна, как всегда. Но для него просто ходячий источник шумового раздражения. Думаю, это успех.

Соседка покачала головой, и я заметила, что ее губы дрожат от сдерживаемого смеха.

— Пойду-ка я в теплицу, — объявила я, вставая. — Развею скуку среди флоры. Может, найду новое растение, которое не осудит меня за маникюр. Сегодня на мне серьги из светлого янтаря. Они настраивают на волну доверия. Даже агрессивный папоротник не устоит.

С этими словами я снова вышла из комнаты, прихватив с собой флакон духов и немного уверенности. Пусть теплица готовится. Настроение у меня было такое: «Дайте приключение, или я найду его сама. Даже в горшке».

Помещение встретило меня влажным воздухом, запахом сладковатой пыльцы и привычным ощущением, что ты только что вошла в чужую экосистему, где лианы оценивают твою внешность, а кусты шепчутся о твоих прическах. Пахло перегретой зеленью, как будто кто-то заварил настой из теплого леса и забыл снять с плиты.

Я вошла внутрь с той же грацией, с какой героини баллад входят в запретные рощи, — элегантно, но настороженно, ожидая, что на меня снова нападет фиолетовый побег.

— О, знакомое лицо, — протянул Рион, стоя у широкого горшка с земляным монстром, который явно переживал фазу линьки. — Скучала по нам?

— Без сомнений. Меня тянет туда, где потенциально могут укусить за лодыжку или сделать комплимент, — усмехнулась я, поправляя прядь волос.

Тарвел стоял у края скамейки, закатав рукава. На его запястьях снова были плетеные браслеты, только теперь с новыми побрякушками. Похоже, у него была коллекция. Или обереги. Или и то, и другое.

— Мы как раз заняты делом, — сообщил он, кивая в сторону кадки. — Это оргус-глубинник. Его нужно пересадить до фазы раздраженного цветения. Иначе он может…

— …плеваться, — договорил Кай, появившись сбоку с лопаткой в руке и видом человека, уже пострадавшего от ботанической агрессии.

— Как очаровательно. Надеюсь, он не плюется в сторону девушек с хорошим вкусом?

— Только если почувствует угрозу, — ответил парень, подозрительно прищурившись.

Я вздрогнула. Ну, извините, я не знала, что оргусы — эстеты.

— А где преподаватель? — осторожно спросила я, оглядываясь.

— Вон там, — Рион махнул рукой в дальний угол теплицы. — Профессор Линель. Он считает, что растения «лучше слышат, когда ты молчишь». Поэтому мы стараемся не мешать ему созерцать.

Я присмотрелась. И правда: у заднего ряда стоял худощавый мужчина в лиловой мантии, который склонился над каким-то особенно нервным кустом и мурлыкал что-то непереводимое. Судя по виду, он то ли успокаивал растение, то ли пытался внушить ему философию дзен.

— Хочешь помочь? — предложил Тарвел. — У нас осталась одна грядка с вальфирой. Только осторожно: она иногда щекочется.

— Идеально, — улыбнулась я. — Я как раз нуждалась в легком ботаническом массаже.

Я взяла перчатки, хотя душа моя просила веер, и прошла к обозначенному месту. Вальфира оказалась похожа на клубок волосатых щупалец. Подозреваю, она следила за модой и явно чувствовала феромоны дерзости.

— Она чувствует твое настроение, — подсказал Рион. — Если ты не в духе, она может обидеться.

— Уж кто-кто, а я умею разговаривать с обидчивыми существами. Я училась в женском пансионе.

Вальфира зашевелилась, когда я поднесла руку. Почти нежно обвилась вокруг пальцев, словно проверяя маникюр. Похоже, одобрила.

— А ты все-таки талант, — пробормотал Кай, наблюдая за мной. — Ты нравишься всем странным формам жизни.

— Спасибо. Это потому, что я сама — феномен, хоть и не ботанический.

Мы стояли среди шевелящихся растений, в окружении шума листьев и хруста пересыпаемой земли. Я почувствовала: да, скука отступила. Здесь, в этой странной теплице, между щекочущей растительностью и парнями, у каждого из которых свой стиль и намек на харизму, день вдруг стал намного интереснее.

— Осторожнее, — сказал Тарвел, когда я взялась за следующее растение. — Это деликатный подвид гилофиры, называется gillophira subtilis. В период адаптации чувствителен к прикосновениям, особенно к ладоням с высокой температурой маны. Может свернуться и не распуститься до следующего полнолуния.

— Удивительно, — кивнула я.

Кай, присев рядом, добавил:

— А если повредить его опорные ворсинки, нарушается магическая симметрия. Тогда он начинает выпускать защитные споры и может задушить ближайшее растение. Или студента.

Я застыла, глядя на пушистую дрожащую массу в своих руках.

— А… ничего, что я…

— Ну, ты же в перчатках, — успокоил Рион, вытирая лоб. — Главное — не дави на нижние отростки. У них хрупкая ткань.

Я посмотрела на свои руки. Сдержанный ботанический апокалипсис.

Медленно — очень медленно — поставила растение в горшок и отпустила его, как будто это был ядовитый паук с дипломом травника. Про себя я думала только одно: госпожа Тенебрис, а что вы творите?! Я пришла в академию не для того, чтобы копаться в грязи, а сейчас сижу на корточках, потею, мои руки в земле, и я трогаю какую-то гилофиру, которая может свернуться от стресса. Леший, она даже звучит как моя самооценка в понедельник утром.

— Вот еще одна, gillophira lentisculata, — продолжал Рион.

Я судорожно убрала руки за спину. Намерения?! Да у меня одно намерение — выйти замуж! Что, теперь гилофира почувствует это и выдаст меня магистру за аморальность?

Я улыбнулась так, как могли бы улыбаться жены алхимиков, когда им подсыпают яд в обед.

— Ага, давайте вы с ней пообщаетесь. Я пока… понаблюдаю визуально.

Парень хмыкнул. Я же мысленно удавилась. Ниатта Тенебрис, цветок высшего общества, жемчужина светских раутов, единственная дочь из двух, которая знает, как подобрать заколки под настроение… пересаживает гилофиру!

Я уже хотела тихо отползти в сторону, пока никто не предложил мне посадить что-нибудь с агрессивным характером и магической восприимчивостью к гормональному фону, но Тарвел уже повернулся ко мне с улыбкой.

— Слушай, у тебя действительно хорошо получается. Если хочешь, можешь присоединиться к следующей практике. Мы будем работать с медовой фрагилией. Это потрясающий вид — она пульсирует в такт маны.

Я посмотрела на него с видом девушки, которая только что поняла, что случайно подписалась на трехлетнее ботаническое рабство.

— С удовольствием… рассмотрю. При определенных… погодных условиях. Например, если пойдет дождь из мужей. С титулами.

Он рассмеялся.

Покинув теплицу, я поспешила в сторону общежития, мечтая смыть с себя пыль, грязь, подозрительную слизь с одного из растений (которое, как мне кажется, шептало что-то о моих духах) и, конечно же, вернуть себе человеческий облик. Но не успела я переступить порог башни, как на лестнице столкнулась с магистром Сайроном.

Он стоял у перил, задумчиво глядя в окно, и, признаться, выглядел так, будто только что спас кого-то от гибели — или, наоборот, только собирался кого-то туда отправить. Увидев меня, он слегка приподнял уголки губ в подобии улыбки. Честно говоря, у него это получилось слишком мило — как будто он одобрял не мои ботанические способности, а само мое существование.

— Леди Тенебрис, — произнес он. — Рад видеть вас в активном настроении. Похоже, вы всерьез взялись за учебу.

Я вспыхнула. В прямом смысле: щеки, уши и, возможно, волосы мгновенно приобрели цвет хорошо созревшей клубники. Я поправила прядь, которая зачем-то прилипла ко лбу, и изобразила скромную улыбку №7 — гордая, но застенчивая.

— Все неожиданно увлекательное, — выдавила я, как будто не провела полчаса в споре с лианой, которая пыталась стащить с меня брошь.

Магистр Сайрон кивнул.

— Очень рад. В таком случае жду вас через пару дней на факультативе. Это будет более практическое занятие. Надеюсь, вы придете?

— С нетерпением жду, — отозвалась я, слегка наклонив голову и вложив в этот жест всю грацию, на которую способна уставшая, испачканная и слегка обслюнявленная студентка.

Он кивнул еще раз и ушел, оставив после себя аромат свежего шалфея и ощущение, будто меня только что приняли в секретный клуб симпатичных растений. А я, слегка пошатываясь от усталости и внутреннего фейерверка, все же добралась до своей комнаты.

Приняв душ и избавившись от следов ботанического катаклизма, наконец-то почувствовала себя собой. Пыль, грязь и волосы, которые зачем-то слиплись с каким-то странным жидким растением, — все это осталось позади. Я встала перед зеркалом, заставив его выдать мне приличное отражение — не идеальное, но сносное. Хоть волос теперь было меньше, а следы лиан исчезли, зато без макияжа я выглядела как знакомая всем лужайка после дождя — влажная и слегка обессиленная.

Затем я села на край кровати, пытаясь найти хоть какой-то смысл в том, что произошло сегодня. В моей комнате царила приятная тишина. Лисетты не было, и я немного напряглась. Неужели моя скромная соседка решилась на ночные прогулки по академии? Или, может, она прочитала в библиотеке очередной трактат и забыла вернуться? Время было уже позднее — около восьми вечера, а она все не возвращалась. Надо будет как-нибудь поинтересоваться, чем она там занимается.

Пока я размышляла о том, почему под моей дверью так часто раздаются странные шорохи, я заметила его — портрет Серджо Алого, который повесила рядом с зеркалом в первый день при заселении. Я присела перед ним, нахмурившись. Он смотрел на меня так же ярко и уверенно, как и всегда, в своем неизменном образе — с аристократической грацией и магическим обаянием. Мне нравился этот портрет. Да, он был немного искусственным, немного театральным, но, как бы странно это ни звучало, в нем было нечто более привлекательное, чем в полном составе реальных людей вокруг.

Я посмотрела на него с надеждой — вдруг его волшебная аура все-таки поможет мне найти того самого идеального магистра, с которым я буду ползать по травам и читать заговоры. По крайней мере, выражение его лица не менялось, и я могла каждый день видеть его слегка загадочную, но вполне доброжелательную улыбку. И на фоне этой стабильности мир казался гораздо менее хаотичным.

— Ну что ж, Серджо, твоя аура наверняка помогает мне даже в таких ситуациях, — пробормотала я, снова вставая перед зеркалом и слегка поправляя прическу. — Ведь твой взгляд может многое решить. Например, как закончить этот день.

Я уже почти погрузилась в сладкий сон, в котором Серджо Алый поет мне серенаду, стоя на гигантском лепестке гортензии (не спрашивайте, это все настойка Фарелии виновата, которую она советовала изо дня в день), как вдруг дверь в комнату с грохотом распахнулась.

— Ты не поверишь! — выпалила Лисетта, запыхавшись, как будто за ней гнался целый отряд разъяренных книг.

Я приподняла голову с подушки с выражением благородной обреченности. Было поздно. Я уже умылась. Я почти счастлива. И вот оно.

— Ты знала, что при наложении заклинания гипомагнитного распыления на структуру флуоресцентной биоплазмы можно активировать временной отклик в хлорофильной ткани?

Я моргнула. Один раз, потом второй. Медленно отложила подушку.

— Эм… конечно, — осторожно ответила я. — Но, как ты понимаешь, я храню эти знания в особом отделе мозга, между рецептами масок для сияющей кожи и заклинаниями для укладки ресниц.

— Это невероятно! — блондинка сияла, как артефакт перед перезагрузкой. — Мы только что видели, как цветок светится в такт биению сердца. Ты представляешь, какая корреляция между эмоциональной аурой и энергетической вибрацией растений?

— Да, представляю. Я как-то видела, как фикус сбросил листья, — пробормотала я.

Но Лисетта не слушала. Она кружилась по комнате, как зачарованная фея, подбрасывая свои свитки, тетради и надежду на научный прорыв. Все, конечно, было прекрасно. Для кого-то. Где-то. Но не здесь и не сейчас, и уж точно не для меня.

Я села на кровати, наблюдая, как моя соседка увлеченно записывает какие-то формулы на уголке бумаги, и вдруг осознала ужасную истину. Может скоро мне предстоит учиться? По-настоящему. С конспектами, с ответами у доски, с гипомагнитной реакцией на метеозависимость.

Тихо вздохнула. Вся магическая романтика стремительно уступала место учебным реалиям. Неискренним лекциям, подозрительным зельям, кусачим травам и преподавателям, у которых чувство юмора не то чтобы отсутствовало — оно просто находилось в другой реальности.

— Знаешь, Лисетта… — медленно произнесла я, откидываясь на подушку и глядя в потолок. — Иногда мне кажется, что все это — наказание. За что — не знаю. Может, в прошлой жизни я плохо подбирала аксессуары.

Она, разумеется, ничего не поняла.

— Ты просто устала! Тебе нужно больше отдыхать! Вот я, например, записалась на утренний семинар по метааналитической ботанике! Он начинается в шесть утра, чтобы успеть до завтрака!

Я посмотрела на девушку. Долго, с любовью и с легким намеком на желание призвать усыпляющее заклинание.

— Ты — героиня, а я — трагедия. Пойду-ка, пожалуй, догоню Серджо во сне. Он хотя бы не заставляет меня учиться.

***

На следующее утро я встала с таким выражением лица, будто только что подписала договор с демоном о бессрочном обучении. Учитывая, что первой парой у нас были «Основы природы» с магистром Мерваном, проснуться удалось исключительно благодаря силе воли и магии чистого любопытства.

Я села в аудитории ближе к середине зала — не слишком далеко, чтобы он мог меня заметить, но и не слишком близко, чтобы не пришлось внезапно отвечать на вопросы. Настоящая стратегическая позиция опытной охотницы. Магистр уже стоял у кафедры, глядя на нас с выражением вечного ледяного разочарования. Его волосы, как всегда, были собраны в безупречный высокий хвост, а острые, почти нечеловечески аристократичные черты лица намекали на то, что если у него и есть фамильный герб, то на нем наверняка изображен грозовой дуб.

Я внимательно посмотрела на него снова: прямой нос, высокие скулы, линия подбородка — четкая, как правила составления зелий. О, он явно не пользовался учебником по стилистике — сам его написал.

И тут вдруг поймала себя на мысли: а есть ли у него свое поместье? Ну в самом деле, такие мужчины не могут жить просто в общежитии или на съемных апартаментах. Наверняка у него старинное родовое поместье, где по саду косят траву садовники, а чай приносят интеллектуальные чайники вместо служанок. Возможно, даже без поваров. Он просто смотрит на продукты, и они сами собираются в тарт с фисташками.

— Велестрийская флора подразделяется на три основные категории: нейтрально-маноактивная, реактивно-синергичная и условно-хищная, — тем временем говорил магистр ровным, холодным голосом, способным одновременно успокоить и пробудить тоску по канцелярии.

Я записала три слова. Почерк был ровным, но без огонька. Сложно вдохновиться, когда внимание не на том.

— Классификация основана на уровне ментальной восприимчивости и глубине симбиоза с эфирной структурой леса, — продолжал он, медленно проходя мимо наших рядов.

Я наклонилась к тетради, делая вид, что рисую схему, а на самом деле старательно выводила первую букву своего имени рядом с заглавной «М». Просто для красоты. Чтобы посмотреть, как это будет выглядеть в документах в будущем.

Он прошел мимо и даже не посмотрел. Совсем. Да как он смеет?

— Примером хищной флоры может служить агринора обвивающая, — добавил он. — Она парализует добычу ароматом, близким к запаху жасмина. Используется в зельях сна. И крайне опасна без надлежащей подготовки.

О, как знакомо. Я тоже использую жасмин. Правда, в парфюме, но эффект иногда такой же: кто-то засыпает, кто-то подходит опасно близко.

Магистр подошел к кафедре, и на его мантии мелькнул серебряный шеврон. Я прищурилась. Неужели это герб? Или… орден? И тут вспомнились слова старшекурсницы Милы: «Он когда-то был связан с одним древним орденом далеко в северных лесах». Если у него есть орден, значит, он точно кого-то когда-то спас. Или уничтожил. Или спас, уничтожив, за что его изгнали. Звучит романтично, если подумать.

— Любое растение реагирует не только на ману, но и на личность взаимодействующего с ним, — произнес мужчина, выдвигая один из ящиков кафедры. — Это основа эмпатической ботаники. И, возможно, причина, по которой некоторые из вас останутся живы после первой практики.

Он замолчал. В аудитории повисла напряженная тишина. Некоторые студенты сглотнули. Я — нет. Я подумала: как здорово, что я купила новую расческу. Вдруг он заметит, что у меня эмпатически расчесанные волосы?

— Для следующего занятия прошу выучить таблицу реактивности по уровню эфирной устойчивости. Она у вас в свитках, — добавил он с таким видом, будто сказал «последнее предупреждение».

И снова — ни единого взгляда. Ни единого! Но ничего, Ниатта Тенебрис никогда не сдается. Если этот магистр думает, что он может быть холодным и неприступным, пусть знает: ледяные скалы тоже трескаются, если правильно подобрать каблуки.

Следующей парой была алхимия.

Ал-хи-мия. Само это слово звучит так, будто кто-то чихнул в библиотеке, полной пыли и самоучителей по скуке. И, как и следовало ожидать, это было практическое занятие. Потому что зачем давать девушке хоть минуту передышки после созерцания прекрасного профиля магистра Мервана? Нет, конечно! Сразу же — котлы, ингредиенты и вероятность того, что у кого-то взорвется бровь.

А у кого же еще, как не у меня?

В аудитории уже витал подозрительный запах серы, мятного экстракта и чего-то, напоминающего духи «Осенний сюрприз» из дешевого киоска. На столах стояли котлы, мерные ложки, банки с порошками, травами и жидкостями всех цветов радуги и двух оттенков депрессии.

— Добро пожаловать на практику, — произнес магистр Струвин, преподаватель алхимии. У него было лицо человека, который слишком рано понял смысл жизни и теперь сожалеет об этом. — Сегодня мы варим успокаивающее зелье третьего круга. Инструкция перед вами. Ингредиенты на столе. Не перепутайте порядок. Последствия необратимы.

Я бросила взгляд на инструкцию и сразу поняла две вещи: там было слишком много слов, и я не собиралась читать ни одно из них. Пока Лисетта, сияя энтузиазмом, как волшебный фонарь, аккуратно отмеряла порошок из корня маренника, я задумчиво помешивала ложкой в котле, словно это было варенье из скуки и желания поскорее уйти на свидание.

— Ниатта, ты точно все прочитала? — прошептала соседка с тревожной интонацией человека, который боится умереть в радиусе взрыва.

— Абсолютно, — соврала я, бросая в зелье что-то с надписью «эссенция терпения» (надеюсь, она еще не просрочена).

Я посмотрела на соседний стол, где одна студентка уже дымилась от счастья — в смысле, у нее зелье дымилось, у другого — шипело, а у третьего — просто тихо бурлило в котелке. И вот тут я, как настоящая героиня, решила добавить еще капельку — ну, просто чтобы быстрее подействовало. Ведь если написано «одна капля фиолетового реагента», то логика подсказывает, что две — это надежнее.

Мгновение — вжух! Сначала раздался звук, как будто кто-то зевнул через трубу, потом — яркая вспышка, а дальше… все. Котел хлопнул, как волшебная хлопушка, и из него вылетела пена цвета «зеленый отчаянный». Она попала мне на рукав и на пол, и на соседа, и, кажется, на потолок.

Лисетта в ужасе отпрянула. Один из студентов ахнул. Магистр Струвин тяжело поднялся со своего места и посмотрел на меня так, словно впервые увидел настоящее зло.

— Леди Тенебрис, — глухо произнес он.

Я моргнула.

— Творческий подход.

Пауза. Очень долгая и очень значимая.

— У вас вспенилось зелье успокоения.

Котел зашипел, и еще немного пены вылилось на пол. Она подползла к ножке стола и пришлось слегка отодвинуться.

— Это мой авторский стиль, — пробормотала я. — Пенная алхимия. Новая волна.

Студенты нервно заулыбались, кто-то даже зааплодировал — может, из сочувствия. Или в надежде, что я больше ничего не скажу.

Магистр Струвин вздохнул.

— Просто… сядьте. И больше ничего не трогайте.

Я села и не трогала. Зато получила восхитительно много свободного времени для размышлений о судьбе, образовании и о том, почему академия не предлагает курсы «Основы изящного притворства». Там я бы точно получила высший балл.

После алхимии, которая, кстати, снова закончилась запахом горелого фенхеля и чьим-то несчастным котелком, упавшим, не выдержав морального давления, мне передали «просьбу» явиться в кабинет магистра Мервана. Я шла туда с легкой улыбкой. Ну как шла… На каблуках, конечно же, потому что настроение у меня было отличное. Если магистр снова решит пожурить меня, может, он хоть на минутку поднимет взгляд и обратит внимание на мои новые серьги?

Дверь, украшенная резным символом, хмуро скрипнула, словно тоже была недовольна моим визитом. Я вошла. О, вот он — жених №1, воплощение дисциплины и легкого академического презрения.

— Леди Тенебрис, — начал магистр голосом, которым обычно произносят «ваш контракт с демоном просрочен», — присаживайтесь.

Я изящно присела. Даже кресло скрипнуло с уважением.

— Скажите, — продолжил он, сверля меня взглядом, словно я была редкой плесенью в пробирке, — почему каждый раз, когда вы присутствуете на практических занятиях, алхимия превращается в театр абсурда?

Я наклонила голову.

— Может быть, магия реагирует на мой темперамент? Живая наука, знаете ли.

Он проигнорировал мою блестящую теорию.

— Сегодня на занятии вы смешали стабилизатор класса А с экстрактом лунного мха без предварительной нейтрализации и добавили две капли реагента. Почему?

— Потому что... — я прикусила губу в академическом раздумье, — в рецепте было примечание: «Добавить осторожно». Я добавила осторожно. Просто... результат был менее осторожным.

Магистр Мерван закрыл глаза и, кажется, мысленно отправил меня в отпуск. В другой мир.

— Леди Тенебрис. Это не бал-маскарад. Это академия. Здесь важны внимание, знания и аккуратность.

— Я аккуратно все записываю, — честно призналась я. — Просто иногда зелья не хотят следовать инструкции. У них есть характер, знаете ли.

— Это был котел, — отрезал мужчина. — У него нет характера.

— Не спорю, — улыбнулась я, — но у меня есть.

Он замолчал. Надолго. Видимо, обдумывал, что с этим делать. Может быть, рассматривал вариант перевода на факультет бухгалтерского учета.

— Леди Тенебрис, — произнес мужчина с нотками безысходности в голосе, словно уже смирившись с тем, что со мной что-то не так, — как мне с вами работать?

Магистр сделал паузу, так что я даже не сразу поняла, что он переходит к чему-то еще более серьезному. Подняв взгляд, я увидела его глаза: холодные, но не без некоторого любопытства. И тут мне стало интересно.

— Как мне повлиять на ваше поведение? — спросил Мерван, слегка прищурив глаза.

Ого! Магистр на грани капитуляции? Признает свое бессилие перед моей индивидуальностью? Я не могла упустить этот шанс.

С непринужденностью, достойной дриады на балу у эльфийского принца, я склонила голову набок и выдохнула:

— О, магистр… Единственное, чего действительно желает ваше подопечное создание, — это концерт Серджо Алого. Мечта всей жизни!

(Ну, или седьмая по счету. Кто ведет точный учет?)

Да, пусть я и бывала на его выступлениях не раз и не два, но никогда не приходила в сопровождении человека с красивыми ушами и лицом, способным смутить даже заколдованную статую. А когда будущий жених еще не знает, что он будущий, — это почти как проклятие: нужно срочно раскрывать карты, пока эффект неожиданности не прошел.

Мерван приподнял бровь. Судя по выражению его лица, он был одновременно поражен, задет и немного восхищен. Отлично. Значит, наглость сработала.

— Вы хотите сказать, — протянул он, словно пробуя слова на вкус, — что поход на концерт улучшит вашу успеваемость?

— Несомненно, — произнесла я, укладывая локоть на его стол с грацией балетной ведьмы. — После эмоционального вдохновения наступает всплеск интеллектуальной продуктивности. Магия мотивации.

Мужчина не ответил, лишь развернул свиток, как будто надеялся, что бумага поможет ему разобраться в том, что только что произошло. Тем временем я мысленно подбирала платье для выхода: не слишком вызывающее, но с намеком на обаяние. Что-нибудь с серебряной вышивкой.

Магистр закрыл глаза, кажется, на секунду потеряв всякую надежду. Он выглядел так, словно хотел оказаться где угодно, только не в этом кабинете. Но, может быть, это и была его тактика? Я заметила, как его плечи слегка расслабились, и когда он снова открыл глаза, в них был тот же старый строгий огонь, который я так странно для себя любила.

— Вы ведь понимаете, что это противоречит уставу, — произнес Мерван с той суровостью, с какой обычно обращаются к студентам, решившим сварить приворотное зелье в чайнике декана.

Я слегка склонила голову набок — не слишком сильно, чтобы не переигрывать, но достаточно, чтобы в глазах заискрилась наивность. Та самая, которой у меня было в избытке.

— Прекрасно понимаю. Но разве дух академии не в том, чтобы искать новые пути? Особенно если старые — такие уныло-традиционные, что от них хочется заснуть лицом в гербарий.

Он прикрыл глаза, задержал дыхание и, кажется, перебрал в уме все заклинания, способные заставить меня замолчать. Жаль, что таких не было.

— Леди Тенебрис…

О, пошло «официальное».

— Давайте будем честны, — продолжила я, понизив голос до конфиденциального. — Я же не предлагаю призывать духов или варить зелья в туалете. Просто… предлагаю альтернативную форму вовлеченности. Академическую, разумеется.

— Вы серьезно намерены учиться?

Момент истины. Я распахнула глаза и прижала руку к груди — не слишком пафосно, чтобы не спугнуть.

— Как никогда. Клянусь… своей коллекцией перламутровых флаконов и честью рода Тенебрис. Но в первую очередь — своей коллекцией.

Магистр Мерван закатил глаза. Это был не просто жест раздражения, это было тихое, почти философское признание своего бессилия перед силами хаоса — то есть передо мной.

— Хорошо. Один шанс. Один.

Жених №1 сдался. Я видела это по тому, как он откинулся на спинку кресла, словно решил, что будь что будет, все равно ничего хорошего не выйдет, но, может, хотя бы будет весело.

— Вы точно будете стараться?

— Со всем энтузиазмом.

Он кивнул, слегка взъерошил волосы на виске — видимо, по привычке — и сказал с усталой строгостью:

— Идите, леди Тенебрис. Билеты я куплю.

Нет, ну жизнь-то удалась!

Глава 7

…в которой вселенная по-прежнему не сотрудничает, а женихи ведут себя как магические грибы: редкие, подозрительные и явно несъедобные.

Прошло уже несколько недель. Календарь, потеряв стыд, уверенно шагнул к середине октября, а я — к краю своего терпения. Одна встреча сменяла другую, флаконы духов истощались, а вдохновение найти суженого уползало в чащу недоумения.

Свидания, увы, больше напоминали практические занятия по «Основам разочарования», если бы их преподавали: то один юный маг заикался, будто наловил воздушных чар языком, то другой внезапно начинал рассуждать о свойствах камней при луне, ожидая, что я умру от восторга. Я, конечно, умирала, но больше от тоски. Даже Рейдан — тот самый племянник архимагистра и стажер из Королевского ботанического института, — прислал письмо, полное витиеватых фраз и невыразимого отсутствия конкретики. В послании угадывались симпатия, пафос и латынь, и ни одной строки, где бы он предлагал бросить все, приехать и устроить побег из академической рутины в сторону романтической авантюры. Одним словом — бесперспективный.

Иногда мне казалось, что магическая вселенная устроила заговор: Против меня, против любви, против нежного шелка, легкой улыбки и капельки феромонного эликсира на запястье.

Да, я пыталась. С энтузиазмом ярмарочной заклинательницы змей и грацией лесной нимфы в тапочках, но в ответ судьба присылала мне в основном неловкие диалоги, опрокинутые бокалы и один поцелуй в щеку, после которого я сутки стирала гигиеническую помаду с лица, как проклятие.

Академия не спешила превращаться в ярмарку женихов. Вечера проходили в разговорах с Лисеттой, чайных церемониях с Фарелией и упражнениях в искусстве «случайных встреч». Увы, даже это искусство дало сбой. В последний раз, когда я уронила книги перед одним симпатичным студиозом, он помог мне их поднять, пробормотал: «Извините, я спешу на лекцию по феноменологии элементарных частиц», — и исчез. Я осталась с книгами и с подозрением, что элементарные частицы — новое словосочетание для «неинтересно».

Планы, как и волосы после дремоты на дневной паре, слегка растрепались. Мечта о великом романе превращалась в пошлую комедию — только без финального поцелуя под звездами. Хотя бы кто-нибудь сказал: «Ты мне нравишься, давай убежим в оранжерею и будем там вместе пить чаи из мятных лепестков». Нет же — максимум, что мне предлагали, это обсудить свойства эфирных масел. Уж простите, но я предпочитаю масла парфюмерные. И беседы менее липкие.

С каждым днем я все больше подозревала, что академия сговорилась со Вселенной, а Вселенная, в свою очередь, решила сыграть в прятки. Только вот женихов она спрятала особенно тщательно. Или, что хуже, выдала в невидимости. Все бы ничего — можно было бы списать неудачи на магическую несовместимость аур или недостаточную концентрацию романтики в воздухе, но одна мысль не давала покоя. Вернее, один магистр.

Мерван.

Да-да, самый ледяной и прекрасный, как утренний иней на щеках невинности. Мы с ним же договорились сходить на концерт Серджа Алого. Ну как «договорились»? Он молчал, я предлагала, он вздыхал, я флиртовала. И не питала иллюзий. Ну… почти. То есть, конечно, мне хотелось верить, что под мантией из мрака и академической строгости скрывается тот, кто способен на легкую ироничную улыбку. Или хотя бы на нормальный поцелуй без критики техники.

И вот магистр заверил, что купит билеты, а я добила (вспоминая его похождение с какой-то фифой на концерт Вайна Димурия):

— Раз вы уж так интересуетесь современным магическим искусством, магистр, концерт Серджа как раз в начале декабря. Думаю, он раскроет вам новые грани воздействия музыкальных чар.

Он посмотрел на меня с выражением «пока ты говорила, я защитил докторскую», но все же кивнул.

КИВНУЛ.

И если кто спросит «почему в начале декабря?», я с самым честным видом отвечу: я поклялась своей коллекцией перламутровых флаконов, что после буду исправно учиться. Ближе к экзаменам не было дат с выступлениями, но я согласна перетерпеть и сделать вид, что две недели после Серджа готова уделять внимание книгам.

Я уже выбирала платье. Изумрудное, с накидкой в тон его глаз, но… магистр, видимо, посчитал своим долгом быть не просто ледяным мужчиной, а ледяным воспитателем, потому что билеты он действительно достал. Только такие, с которых сцену видно примерно как эльфийское обаяние у преподавателя геомантии: с лупой, доброй волей и долей воображения.

— Это… — я моргнула, глядя на билеты, — седьмой сектор?

— Там меньше отвлекающих факторов, — спокойно ответил он. — Вы сможете сосредоточиться на музыке.

Вот как. Сосредоточиться. Как будто я шла туда за академическим анализом магических аккордов! Нет, милый мой, если я и учусь, то только после Серджа. И то — под его нежные ноты, в идеально подобранных туфлях и с иллюзией, что жизнь — это не только зачеты и настойка маны, но и, простите, страсть, перья, и немного искусственной росы на плечах.

Не то чтобы я совсем уж превратилась в одержимую, но любая уважающая себя девушка, попавшая в магическую академию, где почти никто не женат, просто обязана навести справки. Тем более, если в академии преподает мужчина с глазами цвета соснового мха и голосом, который может замораживать зелья.

Вот и я — невзначай и с шармом, продолжая собирать улики, — начинала расспрашивать всех, кого не попадя, с безобидного:

— А вы не знаете, магистр Мерван… он вообще… откуда?

В ответ — вечное «хм» разной степени информативности. Кто-то подтверждал, что он прибыл из северных провинций. Другие уверяли, будто он был найден в лесу с амнезией. Одна особенно нервная студентка даже шептала, что он вырос из цветка, о чем свидетельствует его подозрительно ровная кожа. Заучилась деточка.

Я обошла всех: от старосты до уборщицы. Заглядывала в учебные записи, пыталась даже расспросить библиотекаршу!

— Но разве вы не знаете, какой у него факультет по первому образованию? — настаивала я.

— Не дано знать, — ответили мне с выражением, будто Мерван сам выпал из книги и категорически против сносок.

И каждый раз, когда я почти получала крошку информации…

— Ниатта! — как гром с ясного неба. — Ты уже слышала новый трек Броси? «Любовь в аромате лилии»! Он его пел с аккомпанементом воздушных флейт!

Арвен — повелитель внезапных появлений и жрец музыкального культа имени Броси Мосейнова. Если бы он потратил хотя бы треть своих усилий на изучение лекций, его мана могла бы исцелять упрямство, а так он только лечил душу песнями сомнительного вкуса и тональностей, вызывающих жжение в глазах.

— Еще не успела, — произносила я вежливо, натягивая улыбку «пожалуйста, уйди».

— Ну как так! Это же гимн чувства! Слушай, я его тебе прямо сейчас покажу, захватил с собой артефон!

И парень, не дожидаясь разрешения, вытащил устройство и запустил звук так, чтобы слышали даже студенты в измерении духов. Я, между прочим, пыталась понять, не скрывается ли в подписи Мервана какая-нибудь фамильная тайна, а он в это время цитировал:

— «Ты — моя мана, я — твой фокус»! Гениально, правда?

— Потрясающе, — кивала я. — Особенно рифма «мана» и «тумана» в четвертом куплете.

— Да-да! И вот еще — «Если ты зелье, я — твой сосуд». Это как алхимия чувств, поняла?

Я точно знала, кого бы предпочла налить в сосуд, и это не был Арвен. Но, как назло, стоило мне устроить «случайное» появление у кабинета магистра Мервана или попытаться порасспрашивать кого-нибудь из преподавателей (у кого, казалось бы, должна быть служебная информация), Арвен материализовывался, как проклятие. Или нежелательное заклинание призыва. С песней.

Так прошло несколько дней. И все, что я выяснила о магистре, можно было бы уместить на обертке от леденца:

1. Преподает второй год.

2. Обитает в восточной башне, где комната с самозащищенной дверью (все-таки общежитие, а не поместье…).

3. Ведет факультатив по продвинутой ботанике для выпускных курсов.

4. Один раз опоздал на пару на одну минуту. Академия до сих пор не оправилась.

И это все. Все! Зато я теперь знала, что у Броси вышел сборник «Поэтические чары любви» в кожаном переплете с автографом и запахом страсти. От Арвена я слышала это трижды, включая раз, когда он пел вступление под окнами лаборатории и чуть не словил горшок с мхом. Я устала, но не сдалась.

— Он просто защищается, — сказала я Лисетте, в очередной раз размышляя о Мерване, — как тот магический кактус, что кусается при попытке полить.

— Думаешь, у него травма?

— У него — что-то, и я собираюсь это выяснить. Даже если мне придется выучить хотя бы один ботанический термин.

— А Арвен?

— Арвен пусть идет и женится на Броси. Уверена, у них будут музыкальные дети и мантии с пайетками.

А потом настала среда. Та самая. Серо-свинцовая, как выражение лица магистра по истории магии, и влажная, как подмышка тролля в бане. День, когда даже светлячки выглядели подавленными, а студенты брели между парами, будто их подменили зельем притупления воли.

Я пережила три лекции, два взрыва в лаборатории (не мной, клянусь тушью), одну попытку Арвена процитировать Броси на древнеэльфийском, и решила, что заслуживаю приключения. Или как минимум, драмы, пока есть время до факультатива по травничеству.

Вышла из главного корпуса, подняла воротник мантии и направилась… туда. Не целенаправленно, конечно, просто, ну, ноги сами понесли. В сторону восточной башни, где, как шептали коридоры и разболтали мне старшекурсники, жил и прятал свои загадки магистр Мерван.

Башня возвышалась, хмурая, как будущая свекровь. Узкие окна, в которых не отражалось ничего, кроме неуверенности в себе. Камни холодные, покрытые паутиной времени и очень стойкого равнодушия. Пахло мхом, промокшей магией и намеками. «Просто заблудилась», — напевала я про себя, шагая по лестнице, которая, по всем законам архитектурной приличности, должна была закончиться этажом раньше. Но нет — башня будто поднималась из упрямства, этаж за этажом, без перерыва на мораль.

На третьем этаже я увидела дверь, но не просто дверь — ту самую. Она отличалась: никакого декора, только темное дерево, гладкое и глухое, как ответ от академического совета. Рядом висела табличка, выжженная древним шрифтом: «Маг. Э. Мерван. Кафедра органической магии и симбиотических структур. Ауд. 425».

(…и что бы это ни значило — звучало пугающе.)

Я остановилась, делая вид, что просто ищу… э-э… книжную кладовку? Потайную курильню для настоев? Духовный путь?

Рука сама потянулась к дверному косяку. Коснулась, будто случайно. Тепло. О, да. Дверь явно живая и, скорее всего, имеет характер. Я уже хотела развернуться — честное слово, почти — как она слегка приоткрылась, словно на вдохе.

— …Вам что-то нужно?

О нет.

Он.

Сам.

Стоял в полутьме, в мантии, с распущенными волосами и лицом, как заклинание из запрещенного тома: притягательное, строгое и совершенно непрошеное. Один его взгляд мог бы вызывать снег в июле. Второй — отпуск в одиночестве.

Я сглотнула.

— Простите… — выдала я, активируя голос «слегка потерянной, но очаровательной девушки, у которой за душой только флакон духов и наивная вера в судьбу». — Я… шла из библиотеки, потом повернула не туда, потом… лестница, и как-то… вот.

Магистр медленно кивнул, будто обдумывая: стоит ли верить, стоит ли вызывать преподавательский комитет, или просто тихо исчезнуть в туман.

— Восточная башня — не маршрут к библиотеке.

— Знаю. Теперь. — Я виновато улыбнулась. — Но раз уж я тут… Вы не против, если я задам один вопрос?

Он приподнял бровь. Это был прогресс, раньше бровь вообще не двигалась в моем присутствии. Ну, или двигалась, но не так, как мне бы того хотелось.

— Я слышала, вы ведете факультатив по симбиозу и… растениям?

— По продвинутой ботанике. И только для старших курсов.

— Очень жаль. А вдруг кто-то… первокурсница, допустим… хочет попасть к вам? Просто ради… дополнительной практики. И внутреннего роста, конечно.

Молчание, а в нем — вся Сила мира, подавленное одобрение и строгость в одном флаконе.

— Что вы знаете о симбиозе?

— Что… иногда одна сторона дает больше, другая берет, но вместе они растут. Как отношения. Или… как я и моя соседка по комнате: она варит зелья, а я делаю вид, что интересуюсь.

Пауза. Он вздохнул. Наверное, у него был длинный день, или он просто понял, что я не отстану.

***

Я вышла из помещения с достоинством — то есть не упала в обморок посреди коридора.

— Симбиоз — это взаимовыгодное взаимодействие между двумя или более организмами, в котором каждый партнер получает пользу, леди Тенебрис.

Ну? А я что сказала?

Хотелось, конечно, выть, царапать стены и писать стихи в три строчки, но я предпочла тактику №8 — драматическое молчание до первой лестницы, потом притворная усталость и уже в дверях — сокрушенный вздох, полный трагедии и прелестного разочарования.

Комната встретила меня запахом лавандового крема Лисетты и подозрительным бульканьем из кружки Фарелии (надеюсь, это чай, а не эксперимент).

— Ну как? — хором спросили обе.

Я молча упала на кровать лицом в подушку и только после паузы, тщательно рассчитанной по журналу «Основы нытья», выдала:

— Он отказал.

— Кто? Магистр Мерван?! — ахнула Лисетта, как будто я сказала, что башни академии обрушились.

— Ледяной, колючий, невозможный… — простонала я в подушку. — Я была прекрасна. Прямо как весенняя лилия на фоне увядающей селезенки, но ему все равно-о-о.

Фарелия шумно отхлебнула из своей кружки.

— Я же говорила, он не любит, когда к нему лезут. У него там свои друидские загоны. Еще с цветами разговаривает чаще, чем с людьми.

— Так пусть бы записал меня как одуванчик, — буркнула я. — Я же не просила любви. Только факультатив.

— Может, попробовать через старосту? Или написать прошение декану? — начала соседка, и я подняла голову.

— Дорогая, если мужчина не замечает меня с веточкой тимьяна в волосах и серьгами в форме папоротника, никакие уговоры ему не помогут. Он — упрямый корень в каменистой почве.

Рыжая, приставшая ко не в первый же день, прыснула в подушку.

— Роман «Неприступный друид и дриада, чья душа — букет противоречий».

— Не роман, а трагикомедия, — мрачно отозвалась я. — Я даже пыталась смотреть на него взглядом №3. Видимо, он понимает только взгляды на латыни и языке страха.

— Ну, может, он слепой? Или… предпочитает только суккуленты, — заметила Фарелия.

— Тогда он меня недостоин, — вздохнула я и перевернулась на спину. — Завтра запишусь на что-нибудь менее депрессивное. Например, на наблюдение за лишайниками. Они хотя бы реагируют, когда на них дышат.

— И все равно ты молодец, — сказала Лисетта с искренним восхищением. — Смелость — это красиво.

— Я вот что думаю, — начала я, обмахивая лицо расписным веером (на самом деле это была просто тетрадь, но с правильным выражением лица это не имело значения), — может, стоит напасть прямо?

— В каком смысле? — напряглась соседка. — На магистра?

— Ну, не настолько же я отчаялась, — фыркнула. — Я про себя. Что-нибудь легкое: потерять сознание от переизбытка маны, запутаться в корнях говорящего папоротника, случайно упасть прямо ему под ноги. Тогда ему придется хотя бы посмотреть на меня, а не на табличку с расписанием.

Фарелия отставила кружку, наконец проявив участие.

— Лучше просто сломай каблук на лестнице. Безопасно, эффектно и привлекательно. Он подойдет и скажет: «Леди Тенебрис, вам помочь?», ты — «Ах!», он — «Хм…». И все, роман сто процентов.

— Вы не понимаете, — протянула я с самым драматичным вздохом. — Этот мужчина не «ах» и не «хм». Он «м-м». Холодное, спокойное, почти беззвучное «м-м», как чаща леса после дождя. Все в нем говорит: «Не трогай. Умрешь от равнодушия».

— Ты себя слышишь? — блондинка вытаращилась на меня. — Это уже не кокетство. Это симптомы. Я запишу тебя на кружок психомагии. Там как раз обсуждают такие патологические влечения.

— А я скажу, что изучаю природу естественного, — парировала я. — На факультативе, между прочим.

— Факультатив, на который тебя не взяли, — не удержалась Фарелия.

Я бросила в нее подушку. Она увернулась с грацией человека, привыкшего к подобным проявлениям эмоций.

***

На следующее утро, как ни странно, я проснулась без ощущения, что на мне танцевали духи похмелья после чая Фарелии (который оказался не чаем). Видимо, организм решил, что хватит — и без того страдаю от недостатка качественных кавалеров.

Лисетта с самого утра щебетала как соловей в браслете настроения — причем явно в зеленом спектре. У нее были планы, а планы у Лисетты означали, что и у меня скоро они появятся, потому что она имела удивительное свойство вовлекать всех вокруг в свои фантазии, как в вязаный свитер на два размера меньше.

— Я решила, — объявила она, стоя посреди комнаты с видом пророчицы из деревни особо восторженных ясновидящих. — Ты все же должна пойти на кружок психомагии. Это потрясающе! Они говорят, что там можно развить интуицию, наладить контакт с внутренним «я» и даже… — она понизила голос, — диагностировать любовную совместимость по ментальному вибрационному следу!

— Прекрасно. Все, что мне нужно — это диагностировать флюиды, а потом сверяться с таблицей, чтобы понять, кто мой избранный: магистр с мраком в глазах или парень с кастрюлей на голове.

— Но там все подается так тонко, с магическими метафорами! — не унималась соседка. — И, кстати, туда ходят только девушки. Очень умные и с интеллектом.

Слово «интеллект» Лисетта произнесла с таким трепетом, будто это был редкий цветок, что распускается только по субботам и исключительно под арией Броси Мосейнова. Меня же это насторожило. И одновременно… заинтриговало. Девушки? С интеллектом? И еще говорят о любви, магии и ментальных вибрациях? Подозрительно. Слишком подозрительно.

Мне хватило получаса, чтобы собраться, и еще двадцать три минуты, чтобы отстоять очередь в столовую и позавтракать.

Кружок психомагии располагался в одной из комнат старой части академии. Судя по паутине и запаху лаванды с оттенком пыльного сена, раньше тут хранили списанные мантии и моральное состояние не сдавших зачет. Внутри сидело человек десять девушек и все разные: у кого-то на голове венок из живых цветов (ясное дело — лезет в друиды), кто-то держал хрустальный шар (вряд ли для сражений), а одна даже вязала. Видимо, прокладывала нить судьбы буквально.

Нас встретила девица с глазами, как у кошки, которую слишком долго гладили против шерсти.

— Добро пожаловать в наше магическое пространство осознанности. Я Велина. Сегодня будем практиковать вербальное открытие и метафорическое самораскрытие через образные структуры.

Я прикинула. Вариантов два: либо я попала на кастинг в труппу «Безумного театра Цветущей Ауры», либо это все-таки девичьи посиделки под магическим соусом.

Мы сели в кружок, кто-то принес травяной чай. К счастью, без зелий. Пока.

— Делимся, девочки. Кто вы, и что хотите от этой жизни?

И тут началось.

— Я Аруэн, хочу найти свой внутренний кристалл равновесия.

— Я Мелика, мечтаю о партнере, который понимает язык моего энергетического поля.

— Я Тая, и я устала быть сильной, хочу просто любить и быть любимой.

Я закашлялась в чай. Лисетта одарила меня строгим взглядом: мол, веди себя прилично, тут ритуал! Когда дошла очередь до меня, я подумала, что пошло оно все к архимагу!

— Я Ниатта, и я хочу найти мужа. Желательно с хорошими финансами, высшим магическим образованием и отсутствием склонности к житью в лесу с мхом и рыбалке.

На пару секунд повисла тишина, а потом Велина вздохнула.

— Очень... честно. Это хорошо. Работа начинается с признания.

Но когда Лисетта, оставив меня в этом магическом оазисе, ушла на лекцию (пообещав, кстати, прикрыть мое отсутствие перед преподавателями — о, моя храбрая героиня!), я наконец разглядела этот клуб «психо-чего-то». Сначала думала, может, девушки обсуждают астральные связи или практикуют чтение судьбы по лепесткам ромашки. А нет. Через десять минут стало ясно: передо мной не ведьмы, не прорицательницы, а обычные представительницы прекрасного пола. Такие, как я, только менее откровенные.

— Ну он мне, конечно, говорит, что не женат, — шептала одна. — Но я видела у него кольцо! Или это просто артефакт привязанности?

— У моего бывшего кольцо вообще пело, когда он лгал, — вставила другая. — Я думала, это романтично. А оказалось — он просто бракованный.

И тут осознание, как два плюс два: это не кружок. Это клуб по интересам. Интересам весьма практичным — обсудить, кто из магов симпатичнее, у кого «чары в глазах», а у кого — в бумажнике. А я-то боялась, что одна такая в академии. Не-е-ет… Мы просто прячем свои истинные цели за красивыми словами. Кто-то называет это «поиск вибрационного партнера», кто-то — «гармонизация черного и белого», а кто-то — «женюсь и свалю отсюда в замок с ванными на двух этажах (причем не друг над другом)». И знаете, это было мило. По-женски, по-настоящему, без пафоса и без лекций про сезонные свойства мха.

Пока Велина рассказывала, как важно «отпустить привязанность и позволить судьбе влиться в твой энергетический сосуд», я мысленно переписывала в уме список потенциальных кавалеров. Велина, между прочим, пару раз проговорилась о магистре, с которым у нее была «вибрация». Полагаю, стоит выяснить, кто именно этот счастливчик.

Когда Лисетта вернулась, я была уже как в своей тарелке: сидела на подушке, пила чай с лавандой и слушала, как Тая рассуждает о том, что «любовь — это волшебство, когда он сам хочет отвести тебя к своим родителям, а не после зелья правды». Моя улыбка была искренней, потому что в глубине души я знала: эти девушки точно знают, зачем они здесь. Мы просто нашли более удобную форму — с травяным чаем, благовониями и разговорами «о высоком».

Кружок психомагии? Прекрасная маскировка. Женский клуб магических невест, и я — его почетный член.

Разговоры разгорались, как костер из магически-самовоспламеняющихся поленьев. Велина только махнула рукой — мол, пусть энергия течет свободно — и девушки застрекотали, как чайник на заклятии «Вскипание души».

— А он, представляешь, говорит мне: «Ты особенная», — жеманно рассказывала Тая, щуря глаза, как будто прямо сейчас слушала симфонию комплиментов. — А сам потом исчезает на три дня! В пустоту! Я же не тупица, ясно, что он где-то в другой сфере… или в других объятиях.

— Может, он просто интроверт с туманным астральным телом? — сочувственно подала голос та, что все вязала. Кажется, звали ее Лирис, и она, похоже, тайком пыталась вывязать себе мужа из шерсти с добавлением вербены.

— Или с запущенным синдромом «сам себя недостоин». У моего бывшего точно так было, — вмешалась еще одна, с родинкой на ключице и видимо непростой судьбой. — Такие типы обожают драму. Их хлебом не корми — дай повисеть между измерениями и поразмышлять о своей травмированной душе.

Я слушала, кивая с умным видом, будто записываю ментальную лекцию для потомков. На деле же просто прикидывала, можно ли будет сюда закинуть тему про магистра Мервана, не вызвав общего приступа зависти или, хуже того, интереса. Потому что с этим элегантным, холодным и неприлично красивым субъектом у меня были свои далеко идущие планы, и ни одна псевдопсихомагичка с косой до пола мне их не испортит.

Пока Велина настраивалась на очередную «волну доверия», я мысленно перебирала свои перспективы. Сначала, конечно же, Магистр Энтан Мерван. Категория: мужчина-леденец. Хочется облизывать, но боишься обморозить губы. Плюсы: красив, загадочен, явно магистр высшего класса, ушки — чистая эстетика, волосы хочется распускать ради искусства. Минусы: не реагирует на взгляд №3, вероятно, приобретен иммунитет к кокетству, и вообще, похоже, считает студентов пищевой цепочкой, а не романтическими объектами. Вердикт: нужен стратегический подход. Возможно, через драму. Или притвориться, что нужна помощь, а еще лучше — попасть в передрягу, где он будет обязан меня спасти (опционально — на руках).

Следующий — Рион. Воздушный маг. Веселый, с искрой в глазах и пером в волосах, что, конечно, немного пафосно, но вполне стильно. Умеет смеяться, слушает, когда я говорю (что уже редкость), и у него, кажется, есть грудные мышцы, на которые хочется наложить руку — хотя бы для проверки уровня пульса. Плюсы: дружелюбен, ухаживать умеет. Минусы: флиртует со всеми. Может, просто стиль общения. А может — коллекционер сердец, как я — браслетов. Вердикт: рассматривать как вариант на случай, если Мерван все-таки женат. Или друидский энергетический вампир.

Далее идет Тарвел. Практичный, уверенный, с легким налетом «я мог бы быть твоим репетитором по геомантии, но выбрал жизнь». И еще ловит шутки с полуфразы. Это, я скажу вам, почти сексуальнее, чем спина Кая в боевой экипировке. Плюсы: таинственный, явно что-то скрывает (надеюсь, не жену). Минусы: пока не ясно, интересуется ли кем-то вообще или только растениями. Вердикт: интрига. Подходит для долгосрочного проекта «разбудить чувства».

Ну и вишенка на торте — Кай. Молчун, но с глазами, в которых можно потеряться, как в складках мантии мага-защитника. Говорит грамотно, улыбается редко, но метко. И, кажется, из семьи с деньгами. Или с винодельней. А может, и то и другое. Плюсы: серьезен, ухаживает осторожно, но с перспективой. Минусы: возможно, слишком серьезен (если наедине). Такой может вдруг сказать «мне нужна жена, которая разделяет мои взгляды на энергетическую карту лугов» — и все, прощай, мода и танцы. Вердикт: вариант для планов «замужество + особняк с виноградником».

— А у тебя, Ниатта, были когда-нибудь отношения, которые… тебя перевернули? — вдруг спросила Велина, возвращая меня в реальность, где все девушки уставились на меня с жаждой сплетни в глазах.

Я улыбнулась и сделала идеальную, актерскую паузу.

— Конечно, были. Каждый раз, когда мужчина подходит с серьезным лицом и говорит: «Ты не такая, как все», — я переворачиваюсь… и иду в другую сторону.

Смех. Все, момент захвата аудитории выполнен. Можно снова погружаться в мысли.

Я разложила кавалеров по полочкам. Мерван — долгосрочная инвестиция. Остальные — варианты для гибкой стратегии. Психомагический кружок? Прекрасный способ собрать разведданные. И, что самое приятное, никто из этих девушек пока не выказывает интереса к моим кандидатам. Значит, охота продолжается.

До концерта Серджа Алого оставалось полтора месяца. Сорок три полных дня томительного ожидания, двадцать вечеров потенциальных встреч, четырнадцать выходных и ровно одна премьера новой линейки помады с его лицом — я посчитала. В общем, времени — хоть заклинай. А я решила, что лучше не ждать манны небесной (или Мервана, что, в сущности, то же самое), а пойти по пути эмпирических исследований, то есть: свидания. Проверка на практике. Живое тестирование — как говорят в академии, «полевое взаимодействие с субъектами». В моем случае — весьма обаятельными.

А что? Раз уж я здесь, в окружении будущих магов, так почему бы не выяснить, кто из них наиболее пригоден к серьезному волшебству по жизни? Это я до этой недели развлекалась, а сейчас все по-настоящему.

С Рионом все началось спонтанно. Мы столкнулись у фонтана — буквально, я чуть не налетела, потому что смотрела на отражение своих сережек в воде. Он поймал меня за талию, я — за момент.

— Ты прекрасно отражаешься, — сказал он, глядя на меня так, как будто я — гибрид феи и флюоресцирующего лютика.

— Спасибо, стараюсь быть совместимой с архитектурой, — кокетливо заметила.

Он пригласил меня «просто прогуляться», что в переводе с академического — предсвидание. Мы прошлись по южным аллеям, и он рассказывал про потоки воздуха, летящие над башнями, а я поведала, как однажды ветер унес мою юбку в Норвалле и с тех пор не доверяю стихиям.

Было мило. Даже очень. Легкий, вежливый, с хорошим чувством юмора. Только одна мысль свербела в голове: а вдруг он через два года закончит академию и улетит в воздушную экспедицию, где девушки — исключительно эльфийки с аэродинамикой? Неприятная перспектива. Хотя и с шикарными пейзажами.

С Тарвелом свидание напоминало роман с тихими диалогами, долгими взглядами и неизвестной магической угрозой на заднем плане. Мы встретились в (та-дам) теплице. Я сделала вид, что пришла полюбоваться новыми всходами (на деле — проверить симбиотическую лиану). Он говорил, и каждое слово звучало так, будто его отбирали драконы на кастинге.

— Мхи чувствуют приближение зимы… — сказал парень, гладя лист ладонью, как больную кошку.

— А я чувствую, что мне пора купить плащ с мехом, — ответила я, чтобы разрядить обстановку. Он усмехнулся. Вроде бы.

Да, он красив. Да, таинственен, но представила ли я его рядом с собой на приеме? Умеет ли он танцевать? И, главное, знает ли, кто такой Серджо Алый? Подозреваю — нет. А я, простите, не хочу каждый вечер объяснять, почему я пускаю слюну на экран при слове «морошка».

С Каем все было как в мемуарах приличной девушки. Парень пригласил меня на чай с настоящими пирожными. Я даже заподозрила, что он тайком подкупил повара или, хуже, сам печет. Говорил внятно, смотрел в глаза, интересовался моими «целями в обучении». Я, конечно, увела разговор в сторону «целей в социальном взаимодействии». Кай был… стабилен. Как дуб. Как налог. Как хорошая прическа, которую не надо поправлять.

— Ты когда-нибудь думала о том, чем хочешь заниматься после выпуска? — спросил он, глядя серьезно, как экзаменатор с совестью.

— Да, — ответила я. — Выйти замуж, желательно один раз и удачно.

Парень задумался. Видимо, прикинул вероятности. Я прикинула себя в роли хозяйки виноградника, в платье цвета муската, с видом на закат и мужем, который каждое утро говорит «давай обсудим финансовую устойчивость». Тоскливо.

Вернулась в комнату в философском настроении. Лисетта, конечно, сидела за книгой. Конечно, с маской из ромашки на лице. Конечно, с выражением «ты только спроси, я все объясню».

— Ну как? — спросила она.

Я плюхнулась на кровать.

— Как пирожные: вкусно, но не Серджо Алый.

Она сморщила нос.

— А при чем тут он?

— При том, что у меня теперь новая теория, — зевнула я, — что все мужчины до определенного возраста — это либо будущие экспедиционеры, либо надежные, но скучные. А мне хочется... знаешь… огня. Но чтобы в бокале. Или в глазах. И чтобы при этом знал, что такое утренний крем.

Пауза.

— То есть все-таки магистр Мерван?

Я уткнулась в подушку.

— Он старше, опытнее. Ходит так, будто уже пережил восстание духов, а это, поверь, в тренде. А ровесники? Сегодня пригласит на свидание, завтра уедет в лес «найти себя».

Лисетта долго смотрела на меня.

— Может, тебе просто нужно не искать идеал?

Я приподнялась на локте.

— Лисетта, милая моя, если я не ищу идеал — я его хотя бы отбираю. По каталогам, вживую, с анализом поведения и примерами из прошлого. Я, между прочим, подхожу к делу стратегически. А вдруг Мерван — не он? А вдруг я все это время гоняюсь за мифом, когда пирожное у меня под носом?

Пришлось сглотнуть.

— Хотя нет. Пирожные — это мило, но я все-таки больше по тарталеткам с характером.

И с этим закрыла глаза. Пусть думает, что я сплю.

***

В субботу, в день стратегического тура по академии потенциальных женихов, когда цветы на подоконниках уже, кажется, начали узнавать меня в лицо, я снова направилась в теплицу. Там пахло паром, хлорофиллом и... осознанием. Это слово, конечно, не пахнет, но почему-то именно оно пришло в голову, когда я вошла внутрь и увидела знакомую троицу.

Рион стоял у какой-то мерцающей лианы, аккуратно расправляя ее лепестки, как стилист на конкурсе флористов. Тарвел с серьезным видом управлял мано-гребнем, расчесывая мох (не спрашивайте). А Кай сидел у клумбы, задумчиво уставившись в корень, словно искал там смысл жизни или рецепт против головной боли.

— Привет, — сказала я, входя с тем самым настроением, которое обычно вызывает слова: «Выход только через поцелуй».

— О, Ниатта, — улыбнулся Рион, — мы как раз говорили о тебе.

— Правда? И кто из вас снова забыл полить вереск? — прищурилась я, входя глубже.

Они засмеялись. Даже Кай. Ну, почти.

Профессор Линель, который был занят переливанием настоя в бутыль размером с его самооценку, махнул мне рукой.

— Ниатта, только аккуратно с зоной повышенной биоактивности. Там одна лиана опять проявляет симпатии к обуви.

Я кивнула и обошла подозрительно облизывающийся куст. Парни снова начали работать, поглядывая на меня. Тепло, дружелюбно, без тени натянутого флирта. И тут меня вдруг пронзило осознание — как вспышка от артефакта «правда в лицо».

Да, они хороши. Каждый по-своему. И Рион с его веселыми глазами, и Тарвел с таинственным молчанием, и Кай с этим обаянием «я отвечу на все твои вопросы, кроме одного: где моя душа». Но они — друзья. Искренние, веселые, нормальные. С ними приятно гулять, смеяться, даже, возможно, спасаться от агрессивной флоры. Но... никакой дрожи под ребрами, никакого «ах» в груди, никакого ментального фейерверка, когда упоминается «манопульсация корней».

— Ты сегодня не с экспериментами? — спросил Тарвел.

— Нет, — пожала я плечами, присаживаясь на скамеечку у окна. — Сегодня просто… пришла подышать свежестью. И трезвостью своих мыслей.

— Опасно звучит, — хмыкнул Кай. — Обычно с этого начинаются философские поиски себя.

— Или новые прически, — добавил Рион.

Я усмехнулась.

— А иногда — и то, и другое.

И пока они вновь принялись за свои зеленые заботы, я сидела и смотрела на них. На их сосредоточенность, на легкость общения, на то, как они могут обсуждать свойства плесневого бутона так, будто решают мировую проблему. И чувствовала себя комфортно, уютно, но не то.

Не мое.

Свидания с ними как чай с медом — приятно, вкусно, но не будоражит. А мне хотелось шампанского с перцем! Искры. Взрыва. Взгляда, от которого перестает работать речь. И почему, скажите, именно такие мужчины обычно ходят в мантиях цвета грозы и не улыбаются? Магистр Мерван, проклятье в облике мечты! Ну почему ты не такой, как они? Или почему они не как ты?

И тут, словно в подтверждение моих мыслей, снаружи кто-то стукнул по стеклу. Все обернулись. Я — первая. А за окном стоял... он. И смотрел прямо на меня. О нет. Судьба явно решила, что я не буду скучать.

Увы, это был не Мерван. И не хмурый благородный незнакомец с глазами цвета беды и голосом, от которого хочется бросить все и уйти в роман.

Это был… Арвен.

Арвен Ланцер, второй курс, стихийник, фанат Броси Мосейнова и человек, который умудрился спутать ритм танца с магическим заклинанием (и теперь у одного из столов в столовой до сих пор остались судороги).

Парень восторженно махал рукой, с искренним счастьем, как будто за стеклом стояла не теплица, а сцена со мной в качестве единственного зрителя.

Я внутри заорала, как в трагедии: НЕТ.

Вот честно, если бы в этот момент рядом был какой-нибудь завядший куст — я бы спряталась за него. Если бы рядом стояла бочка с удобрениями — я бы в нее залезла. Если бы земля под ногами хоть на секунду поскользнулась в пространстве — я бы радостно ушла под землю с табличкой «не беспокоить до нового сезона». Потому что я знала! Чувствовала! Видела по его сияющим глазам и широкому жесту рукой, будто он дирижировал хором стихий: он пришел снова говорить про концерт Броси.

СЕРЬЕЗНО?!

— Ох, Арвен, — выдохнула я, как будто он только что вломился в романтическую сцену из моей жизни, где я уже была на стадии «вот сейчас влюблюсь в одиночество».

Рион обернулся.

— Твой знакомый?

— К сожалению, да, — ответила я, поднимаясь с лавочки с лицом девушки, которой сейчас придется говорить слова, за которые можно получить бессрочную подписку на альбом «Голубое солнце».

Я вышла из теплицы с выражением стойкости и внутреннего «почему, Леший, почему». Арвен шагнул с энтузиазмом плюшевого грифона.

— Знаешь, я переслушал вчера новый сингл Броси… он, кстати, вышел только для избранных по платной подписке через магическую волну. Я отправил уже на твой артефон! Он про воду и страсть! Называется «Ты — мой дождь, я — твоя лужа»!

Ты — мой дождь, а я хочу утонуть.

Я натянуто улыбнулась, со всей силой женской выдержки, отточенной годами общения с восторженными кузенами.

— Как… поэтично.

— И слушай, Броси будет давать автограф-сессию прямо перед концертом! Мы должны пойти вместе! Наденешь то платье, что было на тебе в столовой в понедельник?

Я глубоко вдохнула. Может, стоит прямо сейчас взять в аренду жабу, превратиться в нее и ускакать? Или срочно активировать заклинание «невидимость»? Почему, почему Мерван никогда не появляется, когда надо? Почему Арвен приходит, когда я почти почувствовала дзен?

Парень продолжал говорить, а я кивала, как кукла на витрине. Внутри зарывалась лицом в землю, а снаружи — улыбалась, потому что я все еще была Ниатта Тенебрис. И если уж мне суждено быть «лужей», то только в луже розового шампанского, а не под саундтрек Броси. Но как сказать это Арвену так, чтобы не ранить его доброго, искреннего, пугающе преданного внутреннего фаната? Возможно, стоит… сбежать? Или придумать заговор. Или сослаться на древнее проклятие, запрещающее мне слушать музыку с метафорами про осадки.

Ох, Арвен, мой мужчина — не тот, кто делит со мной пирожные и кричит о солнцах, а тот, кто делит молчание и делает его интересным.

Глава 8

…в которой все пошло не по плану, но было весело — и с новым участником.

Если бы кто-то заранее предупредил, что растение может разбить сердце, то, возможно, леди Тенебрис хотя бы надела бы более удобные туфли. Но вечер начался без каких-либо предчувствий — только с капелькой «Аромата загадки» за ушами и четкой целью: расставить все точки над i, разложить лепестки по углам, а Флорику — куда-нибудь подальше.

— Итак, — сказала Лисетта, — каков наш план?

— Перевоспитание, — отчеканила Фарелия с энтузиазмом человека, уверенного, что даже кактус можно научить чувствовать. — Или, как минимум, изоляция.

— А можно без жестокости? — протянул виновник переполоха, выразительно трепеща листьями. — У меня чувствительные корни и поэтическая душа.

— У тебя метафорическая наглость, — проворчала я, сверяясь со списком, вырванным из трактата «Флора с эмоциями: от флирта до фотосинтеза». — Если начнешь петь серенады по ночам, я тебя не поливать буду, а сдам в гербарий.

Лисетта, вечно разрывающаяся между сочувствием и паникой, предложила компромисс: дать Флорику последний шанс: никаких объятий, никаких признаний и строго в горшке. Он согласился, но с таким выражением «стебля», будто пожертвовал последней пыльцой ради любви. А нечего было отказывать лиане. Так бы и лаборатория была целая, и поздним вечером в четверг я с девочками не была бы обязана наводить уборку в комнатке, где обитала жертва моей халатности.

Казалось бы, худшее позади, но в академии, где совы дерутся за еду, а парни читают стихи хуже, чем пишут контрольные, надеяться на логичное развитие событий — все равно что пытаться приручить магический ураган с помощью бантика. Пятничным утром выяснилось, что Флорик — не единственный любвеобильный представитель флоры в округе. Нет, теперь у нас была проблема посерьезнее: один из кустов в теплице пустил корни… в комнате заведующей.

— Он проник через дренажную трубу, — объяснял профессор Линель, явно балансируя на грани истерики и научного интереса. — Возможно, реагировал на феромоны.

— Или на одиночество, — задумчиво предположила Фарелия.

— Он хотел роман, а устроил вторжение, — резюмировала я. — Отличная мотивация для сиквела.

А когда стрелка часов перевалила за поздний вечер, меня вызвал жених №1.

— У вас, леди Тенебрис, по всей видимости, талант. Только вы могли привести в возбуждение растениеводческий комплекс.

Голос был холодным, взгляд — еще холоднее, но в уголке губ мелькнуло что-то подозрительно похожее на… веселье?

— Благодарю за комплимент, магистр, — ответила я, поправляя ворот мантии с видом человека, у которого все под контролем (кроме, возможно, фауны, флоры и нервной системы).

— Вам запрещено приближаться к теплице в течение недели, — отрезал он. — А Флорика заберет заведующая. Сказала, что хочет «поговорить с ним серьезно».

И все бы ничего, но в ту же ночь кто-то подложил мне под дверь горшок с надписью: «Я другой. Дай шанс. Пионай». Я всерьез начала подозревать, что моя аура феромонит не туда, потому что «что такое пионай?» — я не знала.

Настала суббота. Та самая, злополучная, неотвратимая, как утренний подъем на пару по основам зельеварения. День, который, по мнению одного восторженного стихийника, должен был войти в историю как «величайший момент культурной жизни». По мнению Ниатты Тенебрис — в анналы позора, где хранятся записи о модных провалах, неудавшихся свиданиях и музыкальных пытках народным фолк-магиюзом.

С утра все шло подозрительно спокойно. Даже Лисетта не шумела — видимо, чувствовала, что сегодня в комнате витает дух судьбы, нелепости и неудачно подобранного платья. А может, просто боялась приближаться к шкафу, из которого доносилось невнятное бормотание, тяжелые вздохи и звуки ткани, летящей обратно в ящик с выражением: «нет, даже не проси».

— Это что, осада? — осторожно осведомилась она, выглядывая из-за ширмы, где, по всей видимости, собиралась провести остаток дня, переписывая лекцию о фотонных свойствах пыльцы.

— Хуже, — отозвался мой голос из шкафа. — Через час у меня встреча с песенником в пайетках, и я не могу решить, страдать ли мне в изумрудном или прятать боль в бордовом.

На кровати уже лежало как минимум семь вариантов — от наряда в стиле «деревенская ведьма в депрессии» до платья «а вдруг заклинание красоты сработает», но ни одно не подходило, ни одно не спасало.

— Ты не обязана идти, — мягко заметила Лисетта, которая, видимо, все еще верила в свободу выбора в отношениях.

— Обязана, — мрачно произнесла я. — Арвен сказал, что забронировал места там, где капли пота Броси могут случайно попасть на ухо.

Соседка подавилась смехом, но быстро притворилась, что чихает. Из уважения к трагедии. А я снова уставилась в зеркало. Лицо было прекрасным, глаза — с идеальной подводкой, губы — с легким блеском цвета «розовый цинизм», а вот душа… душа просила чаю и поблажек. Платье из мшистого шелка было почти выбрано. Почти. Но оно словно сопротивлялось участи идти на встречу с фанатом, который готов выучить всю дискографию Броси, но не знает, как пишется слово «нюанс».

— Сколько раз я говорила, что суббота — это день для перчаток, пикников и случайных встреч с мрачными преподавателями в тенистых рощах, а не для подписей на мерче с фразой «Голубое солнце внутри тебя»!

Но выбора не было. На часах — без пятнадцати, за окном — радостные крики фанаток, на душе — как после неудачной эпиляции.

— Иду, — пробормотала я с обреченным величием. — Если не вернусь до отбоя, значит, Броси решил взять меня на бэк-вокал.

— Удачи… — пролепетала Лисетта, деликатно отворачиваясь к окну.

И я вышла из комнаты: прекрасная, нахмуренная и не готовая простить судьбе то, что пришлось сочетать серьги с «атмосферой музыкального эксгибиционизма».

Место действия: открытая сцена «Звездная пыль», временно превращенная в храм культа одного певца с повышенным уровнем самодовольства и яркости. Место главной пострадавшей — рядом с Арвеном, у самой сцены. Там, где можно видеть каждую складку его мантии, расшитой, кажется, пайетками, криками павлинов и необузданным нарциссизмом.

— Ниатта! Представляешь, он уже подписал целых девять амулетов! — выдохнул Арвен, сияя, как эльф под дождем из комплиментов.

— Боюсь спросить, сколько у него осталось личности после десятой подписи, — пробормотала я, разглядывая толпу.

Толпа… это было нечто. Девушки в мантиях, украшенных блестками. Некоторые явно шили костюмы заранее — одна пришла в образе «любви Броси», другая — в виде «персонификации песни №7» (что бы это ни значило). Парни, которым тоже явно не хватало гормонального равновесия, подпрыгивали на месте. Одна девочка держала над головой табличку с надписью: «БУДЬ МОЕЙ МОЛНИЕЙ!».

Я невольно оглянулась на выход. Был шанс сбежать. Технически. Практически — Арвен держал меня за руку с такой решимостью, словно опасался, что я растворюсь в воздухе (что, признаюсь, было бы красивее, чем остаться здесь).

На сцену вышла организаторша с очками с линзами толщиной со стратегический щит, блокнотом, громкоговорителем и голосом, как будто она собирается объявить о начале битвы за престол.

— УВАЖАЕМЫЕ УЧАСТНИКИ! Очередь за автографами — вдоль зала, по ковровой дорожке, не нарушая границы магических меток!

Я опустила взгляд на пол. Метки, конечно же, были. Мерцали, как унижение, и я стояла на одной из них.

— Сейчас он выйдет! — прошептал Арвен, как мальчик перед появлением дракона на школьной ярмарке. — Боже, только представь, я скажу ему: «Ты изменил мое восприятие магии звука!»

— А он, надеюсь, ответит: «Сожалею», — прошептала я, стараясь дышать ровно.

В этот момент в зале погас свет. Наступила тишина, но не обычная, а такая... пафосная. С приглушенным завыванием ветра, которого здесь, кстати, не было. Просто добавили звуковое заклинание. И тут... На сцене вспыхнул круг света. Из него появился он — Броси Мосейнов в полном обмундировании: мантия с бахромой из светящихся чар, амулет на груди размером с мое терпение и волосы, которые то ли были заколдованы, то ли жили своей собственной жизнью. Он сделал шаг, потом еще один. Толпа взвизгнула. Я — нет.

— Привет, мои заколдованные сердца! — звук, разумеется, разнесся по залу, как заклинание третьего уровня.

Арвен дрогнул, девушка рядом уронила магический веер и начала рыдать.

— Сегодня я здесь, чтобы поделиться с вами не только песнями, но и собой.

О, Лешего тебе в глотку…

Очередь тронулась. Арвен буквально трепетал, держась за кулон, который специально купил для этого дня. На нем был выгравирован логотип Броси — нечто среднее между молнией, ноткой и неудачной татуировкой.

— Как думаешь, стоит ли сказать, что я посвятил ему заклинание? — прошептал Арвен.

— Скажи, — кивнула я. — И сразу же извинись.

Когда подошла наша очередь, я заранее приготовила выражение лица под названием «приветливая апатия». Оно отлично работает на светских приемах и родительских ужинах.

Броси посмотрел на нас.

— О, новые сердца! — воскликнул он, словно речь шла не о людях, а о коллекционных артефактах.

— Это… это большая честь… — пробормотал Арвен, передавая амулет. — Я слушаю тебя с восьми лет. Ты изменил мой подход к магии… и вообще… ты изменил все.

— Я рад, что мои вибрации коснулись тебя, брат, — торжественно произнес певец и приложил ладонь к груди Арвена.

Мой спутник, кажется, перестал дышать. Потом настал мой черед. Я положила перед ним лист с логотипом (взятый исключительно по настоянию организаторов), улыбнулась так, как улыбаются, когда стул под тобой вот-вот сломается, и произнесла:

— Здравствуйте.

— Ты такая… такая… — начал мужчина, вглядываясь в мое лицо, — …закрытая. Ты прячешь музыку внутри?

— Да.

— Прекрасно. — Он начал расписывать лист и приговаривать: — Я чувствую в тебе магию непонимания. Ты — тишина перед бурей. Ты — пыльца на лепестке судьбы.

— Можно автограф без метафор? — спросила я.

Броси рассмеялся, расписался, поставил сердечко, затем наклонился и прошептал:

— Солнце внутри тебя не должно быть голубым. Пусть будет золотым.

На секунду я потеряла дар речи. Не от восторга, от шока.

Когда вышли из зала, Арвен прыгал, как ребенок, наевшийся зелья радости.

— Это было невероятно! Он запомнит меня! Он коснулся меня! А тебе он сказал про солнце!

— Да, — сказала я, глядя на подпись в виде сердечка.

Сцена вокальной истерии была покинута, а ветер смилостивился и унес в сторону остатки фанатской энергии, и я уже мысленно целовала землю академического двора. Никогда любимый кардиган не казался таким тяжелым, никогда воздух — таким дорогим, никогда жизнь — такой хрупкой и бессмысленной.

— Ну что, прогуляемся? — с сияющим видом человека, получившего личное благословение артефакта, предложил Арвен.

Я остановилась и медленно повернулась. Посмотрела на него, потом — на виднеющуюся вдалеке башню общежития. Потом снова на него. Парень, кстати, все еще держал автограф как святыню, которую в любой момент мог положить на алтарь между своим амулетом и фотографией Броси в пляжной мантии.

— Прогуляться? — переспросила я тем самым тоном, который обычно используют леди перед тем, как обрушить на кого-то фатум или зеркало.

— Ну да! Вечер, свежий воздух, ты... я... мы можем обсудить впечатления. — Он улыбался. Он сиял. Он был искренне счастлив.

Интересно, если притворюсь деревом и замру, он подумает, что это новое медитативное заклинание, и уйдет? Я могла бы сказать, что устала, что у меня утром семинар (неважно, что завтра воскресенье), что мне срочно нужно к котлу для варки зелий — спасать растение, страдающее от экзистенциального кризиса. Что я, в конце концов, чувствую прилив туманных чар и мне нужно уединиться для… контакта с астральным Я. Но Арвен так надеялся, так вдохновенно ждал. И все же он был милым и предсказуемым. Именно это, кстати, и раздражало. Потому что, когда ты — Тенебрис, тебя не привлекает «прогуляемся под звездами и обсудим концерт». Тебя привлекает «загадочный магистр, который не улыбается, но ты подозреваешь, что он умеет». Или хотя бы кто-то, кто не называет музыку «вибрациями судьбы».

— Только немного, — сказала я. — Мне нужно будет вернуться и… подлить масла в огонь своей самооценки. Она слегка увяла.

— Конечно! — обрадовался Арвен.

Пока мы шли, он рассказывал о том, как его вдохновил голос Броси, как однажды он сочинил песню на основе алхимического рецепта и как он надеется, что «музыка и магия когда-нибудь соединятся в одном заклинании». Я думала о том, что и это свидание — пусть и в кавычках — не закончится трагедией, но и счастьем тоже вряд ли. Ни страсти, ни искры, ни одной приличной метафоры.

— Я рад, что ты пошла со мной, — сказал парень. — У тебя такой взгляд, будто ты видишь насквозь.

— Возможно, потому что я действительно вижу насквозь, — ответила я и продолжила идти рядом.

Никакого фейерверка внутри, лишь легкая грусть от безответной любви к собственному вкусу.

Кафе называлось «Три капли с корицей». Очевидно, владельцы вдохновлялись либо бодрящим зельем, либо жизнью после сессии. Интерьер был оформлен теплыми лампами, деревянными столиками и причудливыми ароматическими свечами с запахами вроде «теплый мох в библиотеке» и «луговая страсть». Приятно, уютно и почти достаточно, чтобы смириться с происходящим.

Арвен выбрал столик у окна, чтобы «было видно звезды». Звезды, кстати, предпочли спрятаться за туманом, но идея была трогательной. Он отодвинул мне стул, сел напротив и даже посмотрел так, будто надеялся на разговор всей жизни.

— Я заказал настой с вербеной. Отлично проясняет разум! — радостно сообщил, пододвигая меню. — Хочешь пирог? Здесь есть с черничным ликером.

Пришлось молча кивнуть и изобразит интерес к списку пирогов. Я бросила мимолетный взгляд вглубь зала (просто чтобы отвлечься от мысли, что я трачу лучшие годы своей жизни на пирог с эссенцией) и увидела его.

Магистр ледяного обаяния. Сам, в этом же кафе и, по коварству судьбы, не один. Рядом была девушка, которая ходила с ним на концерт Вайна Димурия. С безупречной укладкой, она сидела, склонившись чуть ближе, чем позволяют приличия и академическая субординация. Тонкая чашка в пальцах. Что-то говорит — по выражению лица можно было предположить, что это либо фраза в духе «я изучаю древние письмена при лунном свете», либо «вчера я спасла котенка заклинанием шестого уровня».

Я выпрямилась. Не то чтобы демонстративно, просто немного прямее, чтобы позвоночник знал, что на горизонте маячит потенциальная угроза личному счастью.

— Все в порядке? — спросил Арвен, заметив мое легкое замешательство.

— Именно, — отозвалась с улыбкой, в которой было все: и холод, и презрение, и легкий оттенок «сейчас начнется внутренний монолог».

Что она тут делает? Зачем она снова рядом с ним? Он же… он же мой жених! Пусть пока и мысленно, но все равно с приставкой «мой».

Я слегка наклонилась, продолжая наблюдать краем глаза. Магистр Мерван держался сдержанно, конечно. Холодный, как всегда, лаконичный, идеальный, но смотрящий на нее. Может, это кузина? Или коллега? Специалист по какой-нибудь алхимии чувств? Или, что еще хуже, бывшая студента, с которой остались «интеллектуальные связи»?

Мои мысли уже разыгрывали трагедию в пяти действиях с эпилогом «она ушла, а он понял, кого потерял», как вдруг магистр слегка наклонился и… усмехнулся. УСМЕХНУЛСЯ. Магистр «я замораживаю атмосферу одним взглядом» УЛЫБНУЛСЯ в ее сторону.

Пальцы рефлекторно крепче сжали вилку.

Жемчуг. Ну конечно. Элегантно, минималистично, с намеком на аристократическое происхождение. Это вам не моя шпилька с лунным цветком. Умно, подло, продуманно.

— Хочешь попробовать настой? — спросил Арвен, пододвигая ко мне чашку.

— А? Да. Нет. То есть… вербена же.

К счастью, парень принял мои мямли за согласие и продолжил говорить о Броси, но я слушала вполуха, ведь остальная часть внимания (а я, замечу, многозадачна) была занята вопросом: что за фифа прилипла к моему потенциальному жениху №1?

Я не знала ее имени, не знала, где она учится, зато знала, что она определенно слишком хорошо держит чашку. И слишком спокойно смотрит на Мервана. Как будто он не ледяной бастион равнодушия, а… нормальный мужчина, способный смеяться.

На секунду выдохнула и сделала глоток своего настоя — мимо вкусовых рецепторов, прямо в зону разочарования. Знает ли она, что он цитирует фаунистов наизусть и может сказать «симбиотическая цикличность» таким тоном, от которого кружится голова? Знает ли она, как красиво у него спадают пряди, когда он пишет на доске? Нет, конечно, не знает. Она просто сидит и жемчужит.

Арвен продолжал делиться впечатлениями, а я продолжала сидеть, улыбаться и пить настой.

Нет, не с коллегой, не с дедом и уж точно не с пучком трав, который, как известно, мог бы заменить ему любое общество. Он был с дамой, которая строит ему глазки. Почему она? Что в ней такого, чего нет во мне?

Нет, правда. Ладно, жемчуг — у меня есть ожерелье с лунными агатами, которое освящала тётя, трижды женившаяся за три года. Оно сильнее любого благословения. Прическа? У нее, конечно, локоны, как в рекламе зелья для объема, но моя укладка вчера вызвала у одного преподавателя икоту — он сказал, что «поток маны исказился». Это вам не хухры-мухры. Манеры? Пф. Я из рода Тенебрисов, это уже говорит о много.

А теперь по фактам. Во-первых, у нее нет ни одной серьги. Ни одной! Кто приходит на встречу с мужчиной без сережек?! Это даже не небрежность — это преступление против стиля. Во-вторых, она ест медленно. А я, между прочим, умею одновременно делать вид, что слушаю лекцию, записываю рецепты маффинов и флиртую взглядом. Это искусство. А она сидит так, будто под стулом библиотека: ни движения, ни искры. И знаете что? Да, она сейчас с ним. Да, она улыбается, и он не превращает ее в удобрение, но это не значит, что она победила. Пусть этот жемчужный фарфор считает, что может вот так взять и впечатлить Мервана. Пусть. Потому что однажды магистр вспомнит мой взгляд №3, а потом улыбку №7. В конце концов, кто здесь с серьезными намерениями, а кто просто наслаждается чаем?

На этих мыслях отхлебнула еще глоток настоя.

— ...и когда он посмотрел на меня, я почувствовал, как будто молния пронзила мою грудь! — возбужденно восклицал Арвен, в пятый раз рассказывая, как Броси «почти узнал его в толпе, когда тому было пятнадцать».

Я согласно кивала, делая вид, что до сих пор переживаю из-за слова «голубое» в песне, в которой не было ни смысла, ни рифмы, зато было очень много дыма. Честно говоря, больше переживала о том, как вытереть со скатерти крошки от карамельного круассана, чтобы случайно не испачкаться на фоне личной трагедии, потому как она уже длилась десять минут.

В конце концов, кто она, а кто я? У нее нет моих чар, моей способности кокетничать так филигранно незаметно, что человек думает, будто сам все придумал. У нее нет моего платья, которое, между прочим, идеально подчеркивает цвет глаз и скромно открывает ключицы, чтобы любой преподаватель-друид начал задумываться о смене взглядов на студентов. У нее точно нет навыка в три движения превращать скучный разговор во флирт, а флирт — в экзамен по самообладанию.

Я снова оценила пару. Он говорил, девушка слушала, и в ее взгляде был тот самый блеск: «Я понимаю, как работает флора, магистр… но хотела бы узнать, как работаете вы».

Ну-ну. Молодец. Дай Леший ей счастья. Особенно если оно случится где-нибудь на другом континенте.

— Ниатта? — голос Арвена вдруг стал тоньше. — Ты в порядке?

— Да, конечно, — медленно улыбнулась я. — Просто вспомнила, как Броси махал рукой в толпе, и подумала вдруг это был символический жест.

Парень кивнул с видом глубокой задумчивости, а мой взгляд снова вернулся к парочке у окна. Фифа рассмеялась. Нет, это уже слишком.

— Пойдем, — внезапно сказала я и встала. — Хочу пирожное. Срочно. Что-нибудь с ромом, лимонной пеной и эмоциональной компенсацией.

Арвен послушно поднялся. Все-таки у него есть одно хорошее качество — он следует за мной без вопросов. Это, конечно, не делает его лучше жениха №1, но, возможно, он уже заслужил почетное место где-то… в нижних чартах.

Мы прошли мимо столика с Мерваном, где я «случайно» уронила салфетку. Я наклонилась за ней, не забыв вытянуть носок и слегка повернуть голову в профиль. Ни одного взгляда. Ледяной магистр остался непреклонен, а его спутница — прилипчива. Ну что ж… Война продолжается.

Я внезапно замедлила шаг. Увы, салфетка уже была подобрана, оставалось найти новый предлог.

— О, — выдохнула с легким удивлением, как будто только что обнаружила потерявшегося родственника в очереди за маффинами. — Магистр Мерван? Вы тоже здесь?

Мужчина поднял на меня взгляд, от которого у большинства студентов пересыхает во рту, а у некоторых — и в жизни. Спокойный, ровный, как поверхность замерзшего пруда, где под толщей льда, возможно, уже кто-то утонул.

— Леди Тенебрис, — кивнул он. Все. Без эмоций, как всегда. Ну и ладно — пусть оставит эмоциональные взрывы после свадьбы.

— Как неожиданно, — продолжила я самым добродушным тоном. — Прекрасный вечер, не правда ли? И, кажется, прекрасная компания, — добавила я, скользнув взглядом по его спутнице с тем оттенком интереса, который невозможно классифицировать как оскорбление, но очень хочется.

Жемчужная дама приподняла бровь и улыбнулась — тонко, как игла.

— Простите, мы знакомы? — спросила она сладким голосом, каким обычно травят мух в саду.

— О, нет, пока нет! — оживилась я. — Но мне всегда приятно видеть новые… лица. Особенно такие изысканные. Простите, у вас такое чувство стиля. Просто… жемчужное.

Я вложила в это слово столько доброжелательного восхищения, что Арвен рефлекторно отступил на шаг, словно почувствовал приближение социального торнадо.

— Это Гиллис Тареон, — сухо представил магистр. — Специалист по внешним магическим практикам. Мы обсуждаем один из ее проектов для кафедры.

Ах, конечно. Специалист. Проект. Практика. Все как обычно, когда мужчина сидит с красивой женщиной и изо всех сил старается сделать вид, что все сугубо научно.

— Как интересно! — воскликнула я, изображая неподдельный восторг. — Внешние практики — это что-то связанное с… телепатией или, может, с чем-то растительным? Просто я с недавних пор очень увлеклась ботаникой. Особенно факультативом с живыми лианами. Они такие… обволакивающие. — Я сделала паузу. — Как атмосфера в этом кафе!

Гиллис едва заметно улыбнулась, как статуя, на которую случайно повесили ожерелье.

— Скорее с арканографией и моделированием пространственных потоков, — произнесла она так, будто говорила с глупым, но нарядным цветком. — Мы встречались на конференции в Траэльдоре. Примерно год назад.

Год назад! Сколько женщин может случайно запомниться магистру за год? Или наоборот — сколько цепляются за него, думая, что он их запомнил?

Я прислонилась спиной к груди Арвена, ненавязчиво.

— Как здорово. Столько удивительных связей завязывается в академической среде, правда? Вот я, например, совсем недавно узнала, что магистр Мерван умеет восхитительно обращаться с орхоидами.

Магистр холодно посмотрел на меня, с намеком на то, что «сейчас мы поливаем не орхоиды, а чужие надежды». Я, конечно, не собиралась отступать.

— Ну что ж, — сказала, беря Арвена под локоть. — Не будем мешать вашей... профессиональной беседе. Просто не могла пройти мимо, не поздоровавшись. Вы знаете, я очень ценю академическое сотрудничество.

— Всего доброго, леди Тенебрис, — ответил магистр, и в его голосе не было ровным счетом ничего.

***

Мы с Арвеном снова сидели за столиком. Технически — вместе, физически — тоже, но мысленно я была в другом месте. А точнее, в другом углу кафе, где магистр Энтан Мерван, живой миф и холодный объект моего пристального изучения, по-прежнему находился в компании мадам из рубрики «Глянцевая угроза».

Арвен что-то рассказывал о магических усилителях звука, которые использовал Броси Мосейнов, и даже пытался нарисовать схему на салфетке, но я тут же скомкала ее и использовала как опору для локтя. Приоритеты, знаете ли.

Тем временем в голове бурлило. Я, между прочим, обладаю дипломом хореографической школы, знаю пять видов кокетства (три официальных, два передаются по бабушкиной линии), умею варить зелье красоты вслепую и с закрытым сердцем. Я бы поддержала любую тему: хочет — обсуждаем флору, хочет — орхидеи, хочет — себя. Тоже могу.

Я уже была готова написать ей на салфетке: «Уважаемая, вы отвлекаете моего потенциального мужа от его судьбоносного назначения», но вдруг она встала. Плавно, медленно, как будто у нее под платьем (извините) встроенный дирижер. Что-то сказала магистру, кивнула, поправила жемчуг (естественно) и… ушла. Оставила его одного. Совсем одного, одинокого, уязвимого, с чашкой чая и выражением лица «наконец-то можно вздохнуть».

Пришлось затаить дыхание. Руки заныли от напряжения, как будто я держала чашу с горячим воском и общественным мнением.

— ...и тогда он взял лютню и начал петь прямо в такт! — восторженно закончил Арвен.

— Это невероятно, — ответила я в пустоту, глядя, как жемчужное недоразумение скользит прочь в сторону уборной.

Магистр остался один. Это знак свыше. Свободно сидит, а значит — потенциально доступен. Пора выдвигаться. Так… случайно, ненавязчиво, как предсказание в печенье: вроде бы мелочь, а потом меняется вся жизнь.

— Я сейчас, — прошептала Арвену, касаясь его плеча с таким выражением, с каким обычно говорят: «Пойду спасать мир — вернусь к десерту».

Он кивнул, продолжая посыпать капучино сахарной пудрой.

Я направилась к столику магистра. Медленно, как лунная дева по ковру из сосновых иголок. Казалось, что ветер сам подгоняет подол моего платья, а взгляды окружающих расчищают путь от крошек сомнений.

Мужчина сидел в одиночестве, спокойный, как застывшая стихия. Чашка перед ним источала аромат чего-то растительного, терпкого и совершенно неподходящего для свидания — что уже говорило в его пользу.

— Простите, магистр, — произнесла я с самой искренней ноткой легкого смущения. — Можно мне… буквально на минутку?

Он не удивился, не обрадовался, не нахмурился. Просто слегка наклонил голову. Знак: «Ты все равно уже здесь, делай, что задумала».

Я села напротив — аккуратно, со всем достоинством человека, который точно знает, что сидит не на своем месте, но явно предназначен для этого судьбой.

— Знаете, я не собиралась вмешиваться, — начала тихо, глядя мимо него. Ну, как бы случайно. — Но вы, конечно, понимаете, что она вам совершенно не подходит.

— Простите? — спросил Мерван ровным голосом, в котором сквозило легкое, едва заметное веселье. О, он слушает. Отлично.

— Ну, ваша спутница. Она, конечно, ухоженная, но если вы с ней — это значит только одно: у вас ужасный вкус.

Мужчина откинулся немного назад, сложив пальцы на крышке стола.

— Правда? — спокойно произнес. — И почему вы так считаете?

Тут пришлось зайти издалека. Прямо говорить — это для простых смертных, а я, как известно, богиня недосказанности.

— Магистр, — начала с улыбкой в стиле «на грани интриги и кулинарного преступления», — ну вот скажите… у вас же есть какой-то определенный мужской вкус? Я имею в виду — в людях.

Он поднял брови так, будто в них встроен механизм дозированного внимания, и смотрит на меня, как на лист гортензии с подозрительной маной: вроде бы и не опасна, но что-то не так.

— Вкус? — переспросил мужчина, как будто предложила чай с мухомором. — Это широкий вопрос, леди Тенебрис.

Началось. Типичный друид: на «что вы любите?» отвечает «все зависит от почвенного слоя и влажности воздуха». Но я не сдалась.

— Например, вы бы сказали, что вас привлекают девушки… с определенным типажом? — тут я кокетливо откинула прядь волос за ухо. Вроде как ненароком, но на всякий случай сделала это дважды — мало ли он с первого раза не заметил.

Магистр Мерван кивнул то ли в знак согласия, то ли просто от того, что я выдала фразу, не содержащую ошибок.

— Не думаю, что можно говорить о типажах. Слишком упрощает.

Ох, пошло философствование. Я мысленно достала блокнот с надписью «Фразы, которые мешают флирту» и записала: «слишком упрощает».

— А как же жемчуг? — спросила я, наклоняясь вперед. — Вас не привлекают девушки в жемчуге?

Он моргнул. Один раз. Для Мервана это уже почти эмоциональный всплеск.

— Жемчуг? — повторил он. — Украшения — это всего лишь внешнее.

— Конечно, — я оживилась. — Но ведь именно по внешнему люди зачастую и делают первые выводы. Вот вы, например, наверное, делаете. Ну, допустим, сидит девушка напротив, красивая, харизматичная, умная, интересуется основами природы… — я загнула палец, потом второй, потом поняла, что это уже самопрезентация и резко сменила тему. — Или другая, например, с жемчугом, с горделивым видом, будто она академию открыла. Ходит с вами на концерты…

Мерван наконец чуть прищурился.

— Леди Тареон — коллега, — сказали мне спокойно. — В тот день мы обсуждали методику оценки эфирных пульсаций в условиях стрессовой манообстановки, поэтому я и согласился на прогулку.

Конечно. Кто же еще в жемчуге обсуждает эфирные пульсации. Просто иду на концерт, надеваю колье «Слезы моря» и размышляю, как бы нам получше выявить пульсации маны. Поздно вечером. Под песню «Ты — волшебная нимфа, а я — лесной дух».

— Потрясающе, — протянула, выдав улыбку №2 — мне все ясно, но я делаю вид, что верю. — А вы так часто обсуждаете эфирные пульсации вне академии?

Магистр на секунду задумался, и мне показалось — вот оно! Сейчас скажет: «Нет, только с девушками, которые мне интересны». А потом упадет на одно колено и: «Ниатта, только ты одна понимаешь настоящую природу листьев!»

Но нет.

— Не часто, — сказал он, — но бывают исключения.

Вот уж спасибо, уже прогресс. Почти признание в симпатии. Или, как минимум, в отсутствии аллергии на мой голос.

— А если бы вам предложили обсудить эфирные пульсации, скажем… за чаем? Где-нибудь, где нет необходимости обсуждать их всерьез. Ну, например, в «Синем мху»?

Он посмотрел на меня так, будто я только что предложила ему отправиться в болото с пикником. А потом… Он улыбнулся. Совсем чуть-чуть.

— Я подумаю, леди Тенебрис.

Жемчуг, эфирные пульсации, трансмутации — все неважно. Главное — стратегическое обаяние. И кружевная кофточка, конечно. А конкуренцию с жемчугом? Пф, я выиграю. У меня в шкатулке есть серьги с флюоритом. А это, между прочим, камень уверенности и победы.

Я победно улыбнулась. Нет, не широко — это было бы вульгарно. Не скромно — это было бы лживо. Это была та самая улыбка, которая говорит: «Вы только что сделали мой день, магистр. А я сделала ваш — собой.» А внутри… О, внутри у меня случился небольшой балет. С оркестром. Я бы даже сказала, оперный спектакль с фейерверками, обмороком, хлопающим веером и падением в обморок под звуки арфы. Он улыбнулся. Ледяной жрец листьев, великий жонглер мхов и папоротников согнулся в уголках губ в мою сторону.

Чуть не рухнула. Серьезно. Моя внутренняя часть — та, которая обычно отвечает за хладнокровие и контроль ситуации — истерично запрыгала на месте и шептала: «Он улыбнулся! Он! Улыбнулся! Магистр Мерван показал зуб! Это ж почти обручальное кольцо!»

Я шла обратно к столику, за которым ждал Арвен, но ступала как героиня древнего романтического эпоса: голова высоко, плечи расправлены, в глазах — свет тысяч свечей, освещающих путь богини в ее триумфальной процессии. Внутри, правда, я выглядела как человек, который только что вытащил главный приз из капризной магической лотереи и теперь боится, что он расплавится в руках от счастья.

И вот он — Арвен. Сидит, бедненький, покорно жует что-то, что гордо называет «ореховым тартом», но на вид это ближе к сувениру из дерева, забывшему, как быть съедобным.

Парень поднял глаза и улыбнулся.

— Ты долго, — заметил он.

Долго? Я только что флиртовала с ледяным монументом академической недоступности, буквально выковала первую трещину в его гранитной броне! Да я могла бы вообще не вернуться — было бы оправдано. Но, увы, я культурная девушка.

— Прошу прощения, — сказала я, садясь так грациозно, что кресло само подо мной ахнуло. — Видела кое-что… вдохновляющее.

Арвен кивнул, не поняв. Конечно, не понял. Он не магистр, не друид, не камень с эмоциями. Он просто парень, который любит кричать «Голубое солнце!» под песни с вокалом на уровне «караоке после ментального срыва».

Я посмотрела на него и вдруг осознала: все. Эта глава окончена. Арвен — милый, приятный, немного… звуковой, но не может конкурировать с Мерваном, потому что тот не просто интересен. Он вызов. И я, между прочим, люблю вызовы. Особенно если у них зеленые глаза, хвост из волос и иммунитет к обычному кокетству.

Глава 9

...в которой алхимия превращает скуку в полевую работу, а меня — в эксперта по деликатному уклонению от труда.

Называлось безобразие «Практическое применение элементарной алхимии в естественной среде». На доске, установленной прямо посреди поляны, было написано именно это: аккуратно, красиво, с завитушками. Наверное, специально, чтобы отвлечь внимание от того факта, что сейчас середина октября, а мы стоим на сырой земле в мантиях и с унылыми котелками в руках.

Профессор, седой, как пыль в библиотеке, но с голосом, способным согнать ворон с ближайшего дуба, шагнул вперед и грозно оглядел нас, как будто мы уже что-то взорвали.

— Групповая практика. Тема: «Стабилизация межстихийных связей в полевых условиях при участии живой материи».

Некоторые девушки зашептались от восторга. Фарелия аж икнула. Я же мысленно представила себя, закутавшуюся в плед с чашкой какао, и поняла, что сегодня между мной и алхимией возникло слишком много недопонимания.

— Разбейтесь на группы, — приказал профессор. — Работаем вчетвером. Не перепутайте ингредиенты и не трогайте ничего, что шевелится. Вопросы?

У меня был один вопрос: «Можно ли просто выйти замуж за того, кто умеет все это делать?», но я оставила его при себе. В следующую минуту кто-то схватил меня за локоть — а именно ассистентка преподавателя, девушка с голосом, похожим на стук гвоздей по стеклу, и выражением лица «ни капли сочувствия».

— Тенебрис, ты в четвертой группе. Там как раз трое парней. Потрудись присоединиться.

Потрудись присоединиться! Чудесное пожелание.

Я подошла к ним с грацией эльфийской танцовщицы и легким недоверием в душе.

— Доброе утро, — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал заинтересованно, но не слишком.

Первый был светловолосым, с сосредоточенным взглядом и прядью, падающей на глаза, как в романах о страдающих героях. Второй — смуглый, с насмешливой улыбкой на губах и парой защитных татуировок на запястьях. Третий — симпатичный, земляной, высокий шатен.

— Тенебрис, да? — уточнил блондин.

Я кивнула. Он кивнул.

— Мы готовим стабилизирующий экстракт из мха четырех стихий, — объяснил второй. — Нужно синхронизировать потоки с помощью артефактного медальона и активировать его вручную.

— Прекрасно, — ответила. — А у кого из вас наиболее устойчивый поток?

Пауза. Молчат. Видимо, пытаются понять, шучу ли я. Я тоже молчу. Идеальный баланс недосказанности.

— Лучше подай катализатор, — попросил третий. — Вон тот, в пробирке.

Я взяла нужную пробирку и, конечно же, по пути слегка задела локтем штатив. Пробирка едва не рухнула.

— Осторожнее, — сказал он. — При неправильном использовании катализатор превращает предметы в цветы.

— Хоть кто-то привнесет эстетику, — парировала я и тоже улыбнулась.

Работа кипела. Ну, у них кипела. Я делала вид, что измеряю температуру реактивов, пока блондин чертил руны, татуированный перемешивал настой, а симпатичный обрабатывал артефакт. Разумеется, наслаждалась зрелищем. Идеальный момент настал, когда второй парень чихнул в сторону котла. Видимо, пыль была слишком волшебной. Внутри зашипело.

— Этого еще не хватало, — проворчал блондин. — Сейчас все снова стабилизируется.

— Или можно добавить щепотку шалфея, — невинно заметила я, как будто что-то понимала.

Они синхронно подарили мне непонимающие взгляды.

— Что? Я здесь ради экспериментов, а не наблюдений. Хотя с последним у меня все хорошо.

Симпатичный хмыкнул. Блондин закатил глаза, но достал из сумки одну из баночек. Профессор, проходя мимо, окинул нас подозрительным взглядом, но ничего не сказал. Вероятно, решил, что «пусть хоть одна из студенток станет духом, если это поможет стабилизировать потоки».

Через полчаса уже был получен результат. Я честно добавила туда три капли какого-то фиолетового экстракта (они очень красиво смотрелись на зеленом фоне), и зелье засияло ровным светом.

— Получилось, — удивленно заметил блондин. — Даже без взрывов.

— Все потому, что я не вмешивалась, — торжественно заявила я. — Моя самая сильная сторона — стратегическое участие без вреда для окружения.

Симпатичный парень с улыбкой протянул мне руку.

— Кстати, я Кел.

— Ниатта, — ответила я. — Приятно познакомиться.

Он рассмеялся. Что ж, если алхимия превращает одних в зануд, других — в гениев, то меня — в девушку, которая умеет выжать максимум из лабораторной практики, не запачкав при этом ногти. И это, безусловно, плюс.

После алхимии была пара под названием «Сопряженные токи стихий в многослойных структурах», что, по сути, означало «берем все, что ты не понимаешь, и усложняем».

— Сегодня, — глухо произнесла преподаватель, — мы рассмотрим теоретическое наложение магии воды и воздуха на трехмерные слои топографа.

Лисетта сияла, как карманный фонарик, а я в это время мысленно играла в «угадай, кто из преподавателей носит парик», чтобы не уснуть. Судя по тому, как женщина чертила какие-то завитушки, я пропустила момент, когда задание перешло в фазу «открыть портал в практику». К счастью, ничего не открылось, а вот звонок, возвещающий об обеде, — да. Я чуть не взвизгнула от радости и стала так торопливо собирать вещи, будто спешила на свидание. К сожалению, спешила только в столовую, где сегодня подавали пюре «не спрашивай» и гуляш «угадай, что внутри».

Сев за столик у окна, куда почти никто не садился (удачное место, ближе к выходу и с возможностью театрально вздохнуть на фоне осеннего пейзажа), я без особого энтузиазма уткнулась в тарелку. Разумеется, не от отсутствия аппетита, а от переизбытка мыслей.

Орден в северных лесах.

Вот он, ключ ко всему. Если бы я узнала, что произошло, я могла бы использовать это... осторожно. С намеком. С пониманием. С интонацией «только я тебя понимаю, магистр». А если повезет, то и с прической. Проблема была в источниках: архив закрыт, старшекурсники ничего не знают — или делают вид, что не знают, преподаватели не отвечают на вопросы. Даже Фарелия только вздохнула и прошептала: «Брат сказал, что это темная глава, которую лучше перелистывать». А именно такую главу я и хотела полистать. Желательно при хорошем освещении и с пометками на полях.

Я раздавила вилкой какой-то подозрительный комок в пюре и задумчиво ткнула им в соус. Как бы подступиться? А что, если…

— Ну, если ты так смотришь на еду, она точно не выдержит, — раздался у меня над ухом знакомый голос.

Я обернулась. Рион, а рядом с ним Кай и Тарвел. Все трое улыбаются, как будто «случайно проходили мимо, но вообще-то явно не случайно».

— Привет, — сказала я, делая вид, что не ждала никакого внимания, но при этом поправляя прядь так, чтобы она изящно легла на скулу.

— Можно? — Рион уже ставил поднос напротив. — А то там полно первокурсников, и один из них уронил что-то тушеное мне на ботинки.

— Разумеется, — кивнула я. — Мой стол — ваш стол.

Кай устроился рядом и лениво помешивал суп с видом знатока алхимических свойств лапши.

— Мы хотели узнать... — начал Тарвел, наклоняясь вперед, — пойдешь сегодня в теплицу?

— Я бы с радостью, — произнесла с легкой горечью в голосе, — но увы. Магистр Мерван запретил мне появляться там целую неделю.

— Ах да, — протянул Рион, вспоминая. — Это когда ты случайно пролила настой на корни вальтрианы, и она пустила корни в комнате заведующей?

— Она первая на меня посмотрела! — возмутилась я. — А я, между прочим, просто хотела поухаживать, ведь ей не хватает фосфора.

— Она пыталась съесть скамейку, — заметил Кай. — Скамейку, Ниатта. А у тебя в руках тогда был флакон с настоем мяты, ты не забыла?

— Это был ароматический настой для листвы! — возразила я. — И вообще, все было под контролем. Ну… почти.

Тарвел усмехнулся, откусывая от чего-то, что подозрительно напоминало слоеный пирог, но на вкус, скорее всего, было чем-то очень и очень странным.

— Значит, не идешь.

Я вздохнула.

— Я обещала магистру. Представьте, какая я дисциплинированная и ответственная дриада.

Я изящно ткнула вилкой в пюре, делая вид, что полностью погружена в беседу, но втайне прислушиваясь — вдруг кто-нибудь за соседним столиком проболтается о северных орденах, изгнаниях и магистре Мерване. Увы, ближайшая беседа касалась исключительно темы: «Можно ли использовать зелье бодрости вместо кофе?».

— Слушай, — Рион наклонился ближе, — не подумай, что мы давим, но если вдруг ты все-таки захочешь... мы начнем с внешнего круга. Без маны, без риска. Только теплица и пара чахлых кустов.

— Один из них вчера шипел на Кая, — подал голос Тарвел.

— Это был ты, — буркнул Кай.

Я хмыкнула и наклонилась к своей чашке с компотом (или, возможно, отваром из крашеных яблок — отличить невозможно).

— Вы мне напоминаете трех охотников, которые приглашают даму на пикник, а потом как бы невзначай «забывают» сказать, что там водятся летающие корнеплоды. Как мило.

— Так ты придешь? — Рион сверкнул глазами, словно я была манящим бутоном, намекающим на спонтанное веселье.

И тут я чуть было не согласилась. Почти. Я уже собиралась сказать: «Ну... может, загляну», но в голове вспыхнула табличка: «НЕДЕЛЯ БЕЗ ТЕПЛИЦЫ. ПОДПИСЬ: М. МЕРВАН». И еще один момент: если я нарушу запрет — даже случайно, из лучших побуждений, надев платье подходящего оттенка и уложив волосы идеально, — я могу лишиться шанса на главный маневр: стать той самой студенткой, которая все понимает, уважает границы и умеет нравиться загадочным магистрам, не вызывая взрыва в радиусе двух метров.

Я вздохнула.

— Сердце рвется, но долг зовет. Сегодня без меня.

— Жаль, — сказал Тарвел. — Там сейчас цветет мох. Очень редкий случай. Это вроде как знак благополучия. Или приближающейся грозы, мы не разобрались.

— Все зависит от цвета спор, — добавил Кай. — Если они синие — к удаче. Если фиолетовые — к плохой погоде. Если черные — к факультативу по некромантии.

Я рассмеялась. Все-таки они были очаровательны — каждый по-своему. Особенно в своей абсолютной уверенности в том, что обсуждение спор — лучший способ заинтересовать дриаду.

— Надеюсь, вы сделаете подробные записи. Или хотя бы нарисуете мох. Особенно если он будет подозрительно похож на профиль одного строгого магистра.

Рион в это время доедал свой обед и бросил:

— Если передумаешь, мы будем у северного входа. Как всегда.

— Я подумаю, — лукаво улыбнулась я. — Но если мох заговорит, передайте ему, что я скучаю.

Они ушли, оставив после себя легкий аромат древесной магии и какого-то варева с уксусом (Кай явно не разбирается в столовых приправах). А я осталась сидеть у окна, вглядываясь в осенние листья и попутно размышляя: как влюбить в себя ледяную глыбу.

***

К четырем часам дня чувствовала себя как зачарованный грог в промокшей колбе: слегка перегретый, совершенно вываренный и почти враждебно настроенный по отношению к понятию «образование». Лекции тянулись, как мана из дырявого артефакта. На последней паре мы с Лисеттой пытались изучить свойства кристаллов в условиях временных искажений, но я подозреваю, что временные искажения происходили у меня в голове, потому что минут десять я просто смотрела в стену и пыталась вспомнить, зачем вообще люди учатся.

Впрочем, после того как преподаватель произнес фразу: «Запомните, у селенита мягкая аура, а у обсидиана — твердая, как сердце бывшего», я немного повеселела.

Вернулась в комнату под звуки вечернего безумия: где-то на первом этаже кто-то распевал «Балладу о трилистнике» на такой громкости, что, казалось, вот-вот расплавятся оконные стекла. Я со вздохом захлопнула дверь и сбросила мантию на спинку стула, как маску приличия — на сегодня хватит.

Лисетта сидела на кровати, накручивая волосы на палочку от чая (не спрашивать, не обсуждать, просто принять). На лице у нее была новая маска из чего-то зеленого и угрожающе блестящего — смесь явно предназначалась либо для очищения пор, либо для изгнания злых духов. Второй вариант казался более правдоподобным.

— Ну? — соседка подскочила, как только я коснулась подушки. — Как он там?

— Цветет, — буркнула я, вытаскивая шпильки из волос. — В обоих смыслах. Душа у него, видите ли, «трепещет», корни «ищут тепла», а сердце «лишь тебе открыто, как бутон навстречу утру».

— Он тебе это сказал?

— Почти процитировала. Если начнет сочинять оды, обещаю — засуну его в гербарий и глазом не моргну.

Соседка прыснула от смеха, но тут же сдержалась. Видимо, почувствовала драматизм ситуации.

— А Мерван?

Я прикрыла глаза. Перед моим мысленным взором тут же возникла шея магистра — точная, как формула, и такая же неприступная.

— Появился, как привидение ответственного взрослого. Осмотрел объект, проигнорировал эмоции и ушел. Строгий, ледяной, совершенно… восхитительный.

Девушка мечтательно вздохнула. Хотя в ее случае это был скорее кашель — зеленая маска начала подсыхать.

— Думаешь, у него когда-нибудь были... чувства?

— Думаю, однажды он полюбил таблицу классификации мхов. С тех пор он и боится повторений.

Я села рядом, прижав к себе подушку с вышивкой «Магия начинается с кофе».

— Я влюблена в друида, который меня раздражает своей непреклонностью, ухаживаю за цветком, который влюблен в меня. Думаю, это и есть взрослая жизнь.

Мы переглянулись. Она — в маске и с палочкой в волосах, я — с блестящей идеей сбежать в архив под предлогом научного интереса. Девчачий вечер удался.

— Хочешь пудру?

— Только если с защитой от разочарований.

Лисетта кивнула. Достала маленькую коробочку с надписью «Гипоаллергенно. Иронично».

Когда наконец улеглась на подушку с вышитым фазаном и ароматом волшебной лаванды, все мое тело довольно выдохнуло: «Спасибо, Ниатта, что не умерла сегодня в лаборатории». Пуховое одеяло обвилось вокруг меня с нежностью, достойной хорошего романа, а вот мысли, как всегда, сговорились все испортить.

С потолка свисала тень от лампы, слегка напоминавшая карту моего отчаяния. Внезапно с предательской ясностью пришло осознание: я ведь действительно поступила в академию. Вот прямо поступила. Как серьезная леди, которая собирается заниматься чем-то важным. А тут, представьте себе, требуют... учиться. Это как прийти на бал, а там — субботник.

Может, ну его? Вернусь домой? Дома, конечно, все стабильно. Немного скучно. Папа ходит туда-сюда с мрачным видом, как будто вечно что-то предсказывает, а мама устраивает чаепития с гостьями, у которых голова как пергамент: выглядит дорого, но внутри ничего нет. Зато кровать своя, подушки свои, никто не требует проходить тест на определение чувствительности к мхам.

А может, к сестре? Старшая, конечно, страшна по характеру, как список обязательных к прочтению книг, но зато у нее есть собственный дом, служанка и молодой человек, который выглядит как реклама оружейной лавки. Правда, жить с ней — все равно что жить с заколдованной летучей мышью. Она все слышит, все знает и всегда говорит: «Ниатта, ты опять!» — даже если я просто вздохнула.

С другой стороны… может, просто признать поражение? Сдаться. Поднять лапки — в смысле, маникюр — и сказать: «Победил этот ваш «Ловенхоль». Я — декоративный цветок, а не буровая установка для прокачки знаний!». Уехать куда-нибудь, где принимают по внешности и не требуют зачета по геомантии. Где можно выйти замуж за безобидного фермера, завести сад и хвастаться, что зелье на основе крапивы — это моя авторская разработка. Или… или...

А может, все-таки остаться? Ну, чисто из спортивного интереса. Потому что, если я уеду, они подумают, что я не справилась. А я, между прочим, вполне справляюсь. Сегодня, например, дважды не упала в обморок и один раз красиво ответила на вопрос, смысл которого не поняла. Уже достижение. И потом, если я уйду, кто будет украшать эти унылые коридоры? Кто будет придавать романтический оттенок занятиям по зельеварению? Кто будет проверять, можно ли соблазнить магистра взглядом №3? Это же миссия. Практически судьба.

Подушка тихо вздохнула у меня под щекой, а я устроилась поудобнее, подтянула одеяло к подбородку.

Вдруг за окном одобрительно заухала сова, и я усмехнулась. Если даже ночная птица на моей стороне, то мы точно справимся. По крайней мере, до следующей контрольной. А там посмотрим.

***

Завтрак? О, пожалуйста, унесите его куда подальше. Вид одной только овсянки, подрагивающей в тарелке, вызывал у меня желание завещать всю свою коллекцию браслетов какому-нибудь музею магических курьезов. Вместо того, чтобы отважно пробираться сквозь толпу полусонных студенток, решивших, что именно сегодня они обязательно должны обсудить с друзьями цвет новых мантий, я выбрала более благородный вариант — остаться голодной, но красивой.

Я соскользнула с кровати, как кошка с бархатного подоконника, и первым делом подошла к зеркалу. Волосы выглядели так, словно ночью я отбивалась от стаи мантикор, но ничего, это поправимо. В ход пошли заколки с изумрудными вставками (подарок тетушки, которая искренне верит, что они усиливают личное обаяние), флакон с духами «Дыхание нимфы» и пара заклинаний, позволяющих уложить короткие пряди так, будто их вычесывал лично ветерок из волшебного леса. Косметика, конечно, не только способ выглядеть лучше, но и форма медитации. Каждая капля тонального зелья, каждая кисточка, ласкающая скулы, — это как личная песнь хвалы богам стиля. Вот щечки — румянец «Розовый трюк», вот губы — блеск с намеком на морошку (привет, Серджо Алый, я все помню).

Платье выбрала самое стратегическое: заметно подчеркивающее талию, с легкими складками, как утренний туман над озером. Цвет — сливочный с оттенком молодого мха, чтобы вызвать ассоциации с нежными лесными созданиями, которых хочется спасать и прижимать к груди (ну или хотя бы проводить до ближайшей лавки с закусками). Сложнее всего было решить, какие серьги надеть. Синие, чтобы подчеркнуть глаза? Или золотые, намекающие на солнечный характер? В конце концов победили золотые — как бы там ни было, я шла на пару по основам природы с магистром Мерваном.

Окончательно закончив с образом, я отошла на пару шагов и с удовольствием рассмотрела результат в зеркале. Лисетта в это время беззвучно подглядывала из-за ширмы, как белочка, заметившая новый сорт орешков.

— Ты… ты уже собираешься? — пролепетала она, чуть ли не обронив свой дневничок с заметками.

— Моя дорогая, — протянула я, поправляя локон у виска, — никогда не стоит появляться на паре неподготовленной. Даже если это всего лишь пара по взаимодействию маны с флорой. Особенно, если в аудитории будет магистр, чей взгляд холоднее северного ветра и горячее самых дерзких фантазий.

Лисетта судорожно кивнула и принялась снова штудировать записи. Ах, наивное создание. Верит, что конспекты спасут ее душу.

Я же, довольная своей работой, схватила сумку, внутри которой лежал комплект сменных помад, платочек (если случайно расплачусь от слишком пронзительного взгляда Мервана), и даже мини-флакончик эфирного масла — вдруг кто-то решит проверить, как я пахну.

Выскользнув в коридор, я сразу ощутила знакомый аромат: смесь заваренного лемонграсса, студенческих надежд и легкой паники. В воздухе витало напряжение: студенты, мантии, шуршание пергаментов… Все они спешили, боялись опоздать, а я — плыла. Да-да, именно плыла, как утренняя лилия по глади водоема.

Глядя на их озабоченные лица, я чувствовала себя почти богиней. Разве может так выглядеть девушка, которую тревожат вопросы «сколько капель зелья капнуть» или «какой корень нужно измельчить»? Нет. Моя главная цель — оставить магистра Мервана безмолвным хотя бы на пару секунд. Пусть запомнит, как выглядит уверенность, сотканная из шелка, духов и едва заметных намеков.

— Ниатта, ты опять не завтракала! — раздался за спиной возмущенный голос Фарелии.

Я обернулась, изобразив легкое удивление.

— О, ты все-таки заметила? Знаешь, при моих планах на сегодняшний день завтрак лишь помешал бы. Гораздо важнее оставить пространство для вдохновения.

Она открыла рот, словно собиралась выдать мне лекцию о метаболизме, но я уже успела послать ей воздушный поцелуй и скрыться за поворотом. Так что, да.

Я сделала небольшой крюк, но появилась у аудитории чуть раньше, чем планировала. Хоть и уверена в своей способности опаздывать красиво, но сегодня хотелось оставить достаточно времени, чтобы завести магистра Мервана в легкий эстетический ступор (или хотя бы спровоцировать его брови на минимальное движение). Внутри уже суетились студенты.

— О, смотри, кто к нам идет! — радостно пискнула Лисетта, едва завидев меня. — Ты невероятно свежа!

— Разумеется. Свежесть — мое второе имя, — ответила я, грациозно опускаясь на свое привычное место. — Хотя спасибо, что заметила. Некоторые мужчины могли бы и поучиться у тебя внимательности.

Фарелия фыркнула, поднимая глаза от своего свитка.

— Ты хотя бы конспект читала?

— Милая, — протянула я, покачав серьгой, — я слушала вчера любовные прозы Флорика. Они куда полезнее любых конспектов.

Лисетта ахнула, как будто я предложила ей перекрасить волосы в ядовито-зеленый.

— Но у нас же скоро зачетная неделя!

— Так скоро? — искренне удивилась я, хотя «искренне» в моем случае обычно значит «играю невинную ланюшку». — Как летит время.

В этот момент в аудиторию вошел магистр Мерван. Его плащ темно-серого цвета колыхался за спиной, как ночной туман. Глаза зеленые, холодные; взгляд, как ледяной дождь по стеклу. В руке свиток, который он держал так, будто собирался орудовать им как мечом.

Звенящая тишина, обостренное внимание аудитории — и мое театральное замирание, естественно.

— Сегодня, — начал мужчина ровным голосом, от которого у меня пробежали мурашки по шее, — у нас проверочная работа.

Сначала никто не понял, потом до аудитории дошло, как кислое варенье до ничего не подозревающего пирожка.

— Проверочная работа? — выдохнула Лисетта. Ее лицо побледнело, как простыня после стирки с отбеливателем.

Фарелия зашипела, сжав перо так, будто готовилась заколоть кого-то. А я... Я замерла. Точнее, попыталась сохранить лицо, но внутри началась магическая буря. Проверочная работа?! Ну конечно, замечательно! Прекрасно! Именно то, чего не хватало моему утру без завтрака и без единого намека на подготовку.

— Вижу, лица ваши выражают радость, — медленно продолжал Мерван, скользя по нам взглядом, как охотник по следу. — Зачетная неделя начнется через месяц. За ней последуют экзамены. Сегодня я хочу проверить уровень ваших знаний, чтобы понять, кого еще можно спасти.

«Меня точно нужно спасать», — мысленно завопила я.

Лисетта вцепилась в мой локоть.

— Ты… ты ведь готовилась?! — прошептала соседка с ужасом.

Я изобразила задумчивость, как будто в данный момент обдумывала философский трактат о природе мужского взгляда.

— Готовилась? Ну, я… э-э-э… морально.

Фарелия закатила глаза так высоко, что, кажется, на секунду увидела свои прошлые жизни.

Тем временем магистр уже раздавал свитки. Когда он подошел к нашему ряду, я слегка приподняла подбородок и подарила ему одну из своих фирменных улыбок №5 — немного невинности, немного кокетства, чуть-чуть недоумения. Он на миг задержал взгляд, и я почти почувствовала крохотную искру любопытства. Почти. Но вместо восхищения положили свиток передо мной с таким видом, будто вручали смертельный яд.

— Удачи, леди Тенебрис. Вам она понадобится.

Я нервно хихикнула, но внутри разворачивалась трагедия размером с новый бал в королевской столице. Пока остальные уже взахлеб царапали перьями по свиткам, я раскрыла свой и посмотрела на вопросы.

«Опишите процесс синтеза мано-соков у древесных форм Велестрийских лесов».

«Приведите классификацию трех наиболее ядовитых видов кустарников мано-цикла».

«Проанализируйте взаимодействие стихии земли с корневыми структурами в условиях высокой маны».

Я медленно опустила взгляд на перо. Оно, кажется, тоже на мгновение приуныло вместе со мной. Может быть, получится хотя бы изобразить хрупкую беспомощность? Вдруг магистр сжалится и проведет индивидуальное разъяснение… В его кабинете… Поздно вечером… При свете единственной свечи…

Театрально вздохнула, провела кончиком пера по первой строчке. Лисетта уже во втором вопросе, Фарелия сосредоточенно жует губу. А я — королева импровизации, магистр недосказанности и баронесса привлекательных взглядов — совершенно не готова.

После стадии принятия пришлось уставиться на первый вопрос, как на скучного кавалера, который решил пригласить меня на танец, но не умеет держать ритм.

— Опишите процесс синтеза мано-соков у древесных форм...

О, благословенные звезды!

В голове зазвучал голос моей матушки: «Ниатта, знание — это наша главная сила!». Нет, мама. Моя главная сила — это взгляд №4 и уверенность в собственных ресницах.

Я осторожно вывела первую строчку:

«Процесс синтеза мано-соков… чрезвычайно таинственное и прекрасное явление, которое лучше наблюдать в полнолуние, сидя на мягкой подушке и держа чашечку жасминового чая».

Хм. Звучит романтично. Может, магистр оценит художественный подход?

Перехожу ко второму вопросу.

«Приведите классификацию трех наиболее ядовитых видов кустарников мано-цикла».

Я наморщила лоб. Так, кустарники… кусты… Кусты бывают колючие и не колючие. Отличная классификация!

Пишу:

«Кустарники можно условно разделить на три категории: те, которые цепляются за платье и портят образ; те, которые не цепляются, но прячут в себе всякую гадость; те, которые так ядовиты, что просто не заслуживают упоминания в обществе приличных дам».

Посмотрела на свой текст и довольно кивнула. По крайней мере, звучит куда интереснее, чем унылая ботаническая лекция.

И вот третий вопрос.

«Проанализируйте взаимодействие стихии земли с корневыми структурами…»

Анализировать? Я могу анализировать чужие наряды или феромоны на балах, но корневые структуры? Долго смотрела на свиток, потом вздохнула и, обмакнув перо в чернила, написала:

«Стихия земли и корни связаны глубокими духовными узами. Это как отношения: корни хотят стабильности, а земля дает им надежность и поддержку. Иногда корни уходят глубже, иногда земля отпускает их на свободу… Впрочем, как и в любви, тут все зависит от личных границ».

Закончив свой маленький философский трактат, я с чувством художественного удовлетворения отложила перо. Рядом Лисетта исписывала страницу за страницей, шевеля губами, как жрица на обряде очищения, а Фарелия так старательно царапала, что чернила брызгали на ее мантию.

Я аккуратно вытерла пальчик салфеткой и стала обмахивать лицо свитком, изображая усталость великой мысли. Честно говоря, я больше устала от безысходности, чем от письма.

И вот он, момент истины. Мерван начал собирать свитки. Когда он подошел ко мне, я подняла глаза и включила взгляд №7 — растерянная невинность с легким налетом трагической поэзии.

— Вы закончили? — холодно спросил мужчина.

— ЗакончилА, — поправила я, стараясь сделать голос как можно более звонким. — Простите, если мой ответ… чуть более эмоционален, чем ожидается. Я всегда чувствую растения сердцем.

Он замер. Мельком посмотрел на мой свиток, потом на меня. В его зеленых глазах промелькнула тень — то ли осознания, то ли… легкого желания меня удушить.

— Я заметил, — ответил Мерван, забирая свиток с осторожностью, как будто там лежал змеиный хвост. — Думаю, при оценке ваши… особенности будут учтены.

«Особенности». О, какое поэтичное слово для того, что я только что сотворила!

Когда он отошел, я почувствовала легкое головокружение от собственного величия. Лисетта, завершив свое магическое писание, повернулась ко мне, белая как мраморная статуя.

— Что… что ты написала?

— Честно? — я подмигнула. — Эссе о любви корней и земли.

Фарелия в ужасе чуть не соскользнула с парты.

— Ты сумасшедшая!

— Нет, дорогая. Я — артистка.

Когда прозвенел звонок, и мы вышли из аудитории, я чувствовала себя почти победительницей. Ну да, скорее всего, я завалю эту проверочную работу, но зато магистр Мерван никогда не забудет тот день, когда одна из его студенток сравнила корневую систему с эмоциональной зависимостью. И, между прочим, далеко не каждый может похвастаться таким вкладом в науку.

***

Энтан Мерван

Кабинет погрузился в ровную, плотную тишину. Ни звука, кроме шелеста бумаги, которую ветер слабо колыхал в приоткрытом окне. Одна из створок дернулась, и я, не отрывая взгляда от груды свитков, вытянул левую руку, чтобы остановить ее движение. Все остальное оставалось на месте: стеклянный графин с настоем из коры ведала, тяжелый канделябр с еще не зажженными свечами, массивная стопка работ первокурсников.

Я не торопился.

Проверка подобных работ — занятие ритмичное, почти медитативное, если в этом слове можно допустить наличие монотонности. Первые несколько свитков были ожидаемыми: терминологически верные, стилистически выверенные, совершенно безжизненные. Как будто каждый из авторов писал не от знания, а от страха.

Четвертый, пятый… шестой. Все одно и то же: аккуратные фразы, пересказ учебного текста, редкие, осторожные попытки анализа. Ни одной мысли, которую стоило бы запомнить. И затем — другой. Бумага чуть плотнее. Край неровно обрезан, как будто наспех. Аромат — не типичный запах чернил или пергамента, а что-то сладкое, неопределенное. Цветочная нота. Возможно, жасмин. Слишком личное вмешательство в официальную работу, чтобы быть случайным. Имя в заголовке: Ниатта Тенебрис.

Легкая, бесшумная походка, манера держать подбородок чуть выше, чем того требуют приличия. Говорила точно, но не по существу. Взгляд — как у тех, кто не считает предмет важным, но считает важным того, кто перед ними стоит. Не ценит дисциплину, но прекрасно чувствует силу.

Я развернул свиток.

«Процесс синтеза мано-соков… чрезвычайно таинственное и прекрасное явление, которое лучше наблюдать в полнолуние, сидя на мягкой подушке и попивая жасминовый чай».

Замер. Перечитал еще раз. Ни одной попытки дать определение, ни одной ссылки на структуру корневых сосудов, ни малейшего намека на знание биофлористики. Только поэтическая конструкция. Совершенно бесполезная. Или… рассчитанная на эффект, на запоминание.

Тихонько вздохнул.

«Кустарники можно условно разделить на три категории: те, что цепляются за платье и портят образ...»

Тонкая усмешка коснулась уголков моих губ, но почти сразу исчезла. Не в голосе, в мыслях. Такая классификация могла бы сойти за остроумную шутку в частной беседе, но не в академическом задании. Однако в ней была женская логика, основанная не на таксономии, а на опасности для наряда.

И наконец, третий ответ.

«Стихия земли и корни связаны глубокими духовными узами. Это как отношения: корни хотят стабильности, а земля дает им поддержку. Иногда корни уходят глубже, иногда земля отпускает их на волю… Впрочем, как и в любви, здесь все зависит от личных границ».

Свиток вернулся на стол, и я откинулся на спинку кресла.

Это была не работа. Ни одного научного термина. Ни одной попытки соответствовать требованиям. Только ассоциации, чувства, метафоры, использованные намеренно — я в этом не сомневался — либо для того, чтобы вызвать раздражение, либо для того, чтобы остаться в памяти.

И она осталась. В памяти осталась не формулировка, не вывод, а сама подача. Неуважение к предмету, к академии, ко мне — все смешивалось с совершенно бесстыдной уверенностью в том, что стиль важнее смысла. И тем не менее…

Я взял перо, но не стал сразу писать. Подумал и впервые за много лет не знал точно, какую пометку сделать. «Невыдержанный ответ»? «Несоответствие академическим критериям»? Или: «Редкий образец метафорического мышления»?

Нет. Ни одно из этих слов не подошло бы, потому что проблема была не в том, что она не знала, — она и не пыталась узнать. Проблема была в отсутствии страха. Она писала так, как будто все это было не испытанием, а сценой. И она была на ней.

Я отметил свиток тонкой линией в углу. Для себя, не для других. Они не поймут.

Когда остальные работы были разобраны, сверху лежал свиток Тенебрис. Белый, почти насмешливый, с остатками ее запаха. Я положил его в отдельную папку. Позже, возможно, я вызову ее на повторное задание. Формально — за неакадемичность. На самом деле — чтобы еще раз взглянуть на человека, который решил превратить экзаменационную работу в личную пьесу.

Дело не в том, что она красива. Таких здесь полно — юные, румяные, с волосами всех возможных оттенков и манерами, отточенными на приемах, а не в академии.

Ниатта Тенебрис.

Имя, которое не требовало пояснений, по крайней мере, в моем кругу. Младшая дочь магистров Эшлена и Ронары. Семья с репутацией, в которой не заподозришь легкомыслия. Ее сестра — уравновешенная, амбициозная, хладнокровно целеустремленная. Мы однажды говорили с ней на конференции в Норвалле — она осторожно выразила несогласие с моей трактовкой естественного симбиоза в корневых кластерах Велестрийского сосуда. Осторожное, потому что знала, что ее аргументы слабее.

А младшую я тогда видел мельком. Помню не лицо, а поведение — не стояла, а плавала. Не говорила, а щебетала. Взгляд — уверенный, как у тех, кто не слышит слова «нет» не потому, что не может, а потому, что не хочет замечать. И теперь она в моей аудитории. В поле моего зрения.

С самого начала — взгляд. Пристальный, изучающий, но не ради познания. Ради воздействия. Глаза у нее... не глупые, но от этого только хуже. Дурочка — безопасна, а она — нет.

На первой лекции — движение руки, браслет с серебром, явно подобранный не для маны, а для света. Поза неестественно непринужденная. И этот способ подать упавшую книгу… Я знаю таких женщин. Их учили вести беседу. Их учили падать и поднимать вещи так, чтобы это превращалось в представление. Она, безусловно, старается. Но что именно она пытается сделать? Привлечь внимание — разумеется. Это, конечно, раздражает. С академической точки зрения — отвлекающий фактор, нарушение порядка. Но... я заметил, что раздражение — тоже форма фиксации.

За последние недели прошлого месяца она появлялась на каждом факультативе, где меня могло бы не быть, но вдруг я оказывался. Всегда неподалеку. Сначала я думал, что это совпадение. Потом понял, что это стратегия. Даже ее ответы: нелепые, бессодержательные — и все же… дерзкие. Написаны с четким намерением: не быть как все. Быть замеченной. Причем не кем-нибудь, а мной.

И я замечаю.

Раз за разом — взгляд в мою сторону. Легче всего было бы пресечь это. Жестко на один раз, но я этого не делаю. Потому что (и мне неприятно это признавать) интересно, что она сделает дальше.

Она ведет себя как фауна в период цветения: ярко, вызывающе, нарочито. Только природа в такие моменты действует исключительно по инстинкту. У нее же есть метод. С чем она играет? Со мной? Пожалуй, именно это и цепляет. Остальные хотят знаний, оценок, рекомендаций. Эта действует по другой шкале координат. Для нее внимание — валюта. И она пытается купить мое.

Я не дам. Не продамся. Не склонен к таким… слабостям, но мысль о ней возвращается. Не как соблазн, как загадка. Кто она на самом деле, за всей этой игрой, кокетством, театром? Глупая девчонка, претендующая на внимание? Или она гораздо умнее, чем кажется? А если умнее, то насколько она опасна?

Эти мысли неуместны, я знаю это. Прекрасно понимаю, где проходят границы, но пока не перешел их. Пока. Пока — наблюдаю. Глупо было бы признать это вслух.

Не отвлекаться. Важно сохранять дистанцию. Оценивать ее как студентку, а не как объект. Я магистр, в конце концов.

Задумавшись, отодвинул свитки в сторону, собираясь погрузиться в расчеты, связанные с предстоящей практикой, но в этот момент дверь кабинета скрипнула, и в проеме появился один из ассистентов.

— Магистр Мерван, прошу прощения за беспокойство, — сказал он, слегка поклонившись. — У нас есть вопросы по теории взаимодействия водной стихии с корневой системой. Не могли бы вы подтвердить пару данных, прежде чем мы приступим к лабораторным работам? Это касается последних экспериментов с манопульсацией…

Я кивнул, давая понять, что готов продолжить, но постарался отложить мысли о Ниатте и переключиться на текущие дела.

— Пожалуйста, объясните, что именно вас интересует, — ответил я, вставая с кресла и подходя к своему столу.

Ассистент Арен, с трудом скрывая напряжение, открыл свиток и начал читать данные. Я наблюдал за ним, сосредоточившись на своем деле. Поначалу.

Таблицы поглощения маны, погрешности в коэффициентах симбиоза, температурная устойчивость корневых структур… все было привычным и по-своему успокаивающим — как ритуал, который нужно выполнять ежедневно, не задавая вопросов. Но мысль, однажды возникшая в голове, не исчезала.

Арен продолжал что-то комментировать, а я кивал, не слушая его, потому что внутри меня начали рушиться барьеры, которые обычно удерживают прошлое на безопасном расстоянии.

Север. Северные леса.

Не те, что изображены на гербах, — с голубыми елями и благородным инеем, оседающим на иголках, словно перламутровый пепел. Настоящие находятся за пределами карт и за гранью названий. Там, где даже мана теряет свои очертания и становится вязкой, почти материальной. Там не растет ничего, что можно было бы классифицировать, не звучит ничего, что можно было бы расшифровать. Древесные массивы в тех местах не колышутся от ветра. Ветра там нет, только движения самой ткани пространства, иногда незаметные, иногда слишком настойчивые. Их называют лесами по недоразумению: «леса», потому что они вертикальны и растут вверх. Хотя то, что пробивается из земли, давно утратило биологические признаки. Линии этих деревьев — если их можно так назвать — не делятся на ветви и не сбрасывают листву. Они чернее ночи и тише смерти.

Именно там я стал тем, кто сейчас стоит здесь, за кафедрой. Не в смысле профессии. В смысле… структуры.

Когда говорят о древних орденах, это звучит почти романтично — особенно в устах студентов, жаждущих таинственности. Но орден, в котором я служил, не знал ни балов, ни книг с гербами. Мы не хранили хроники. Мы охраняли то, что не поддавалось объяснению. То, что не должно было вернуться.

Я был моложе. Глупее. Сильнее. Орден, в который выпала участь вступить, — «Кредат Нумбре» — знал об этих местах. Не из книг и не из преданий, а по необходимости. Там, где край света незаметно переходит в его основание, требовались те, кто мог смотреть вглубь и не слепнуть. Никаких библиотек. Никаких титулов. Только молчание и доля. Служить не свету и не тьме — а щели между ними.

Именно туда направили новобранца, чей взгляд был слишком прямым, а сердце — слишком открытым. Место, где иллюзии отслаиваются, как кора, и под ними остается только то, из чего сделан человек. Или то, что от него осталось.

Зачем орден охранял эти леса? Ответ всегда был одинаковым: «Потому что они существуют».

Каждую ночь приходилось рисовать защитный круг не ради ритуала, а ради выживания. Пространство там было нестабильным: тени могли менять свое расположение, а корни — проникать в сон. Магия в таких местах не служит. Она присматривается, и если ты недостаточно цельный, то…

В один из дней — или, возможно, в одну из ночей, там это не имеет значения — произошло то, что не поддается описанию. Произошел сбой, но не в заклинании, а в самом «наблюдении». Присутствие, имя которому неизвестно, пересекло границу, и один из дозорных исчез. Не умер. Не вернулся. Просто исчез, как будто его не дописали.

После этого разрыв. Решение. Символ отсечения, вписанный в снег. Он до сих пор стоит в памяти ярче любой даты: серебряный круг, повернутый внутрь. Знак того, что прежняя жизнь завершена — без суда, без объяснений. А затем молчание и странный приказ: кафедра, академия, преподавание. Никаких ответов. Только новая форма. Новая оболочка. Возможно, это их способ справляться с остатками. Или прятать их среди студенческих анкет и расписаний. Так я здесь и живу уже второй год.

Арен все еще говорил — кажется, теперь он описывал эксперимент с мандрагорным субстратом и реакцией на полнолуние.

— Магистр? Вы согласны?

Я медленно кивнул. Слишком резко прервать размышления — значит проявить слабость.

— Скорректируйте коэффициент на четыре сотых и следите за скоростью оседания маны в течение первых двух часов. Если колебания превысят пятнадцать единиц, прервите эксперимент.

Арен поклонился в знак благодарности за ясность и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Я остался один.

Глава 10

...в которой меня временно исключают из приличного общества, а я становлюсь частью научного кошмара на растительной основе.

Прошли недели. Или месяцы. Возможно, эпохи. Никто не считал. Мир вокруг академии «Ловенхоль» не изменился: башни стояли, мантии трепетали, совы вопили в строго отведенное время, а я тихо скользила между лекциями, иногда заглядывая на них даже по собственному желанию. В остальное время навещала Флорика, моего частично-листового поклонника, который, несмотря на временный арест, сумел сохранить бодрость духа (ну, или корней).

Когда сняли запрет с посещения теплицы (видимо, кто-то наконец-то вывел из комнаты заведующей особо мстительный куст), я возобновила прогулки в ботанический рай. Сначала для вдохновения, потом — ради Тарвела, Риона и Кая, а после втянулась настолько, что однажды проснулась и обнаружила, что... вписана в авторский состав научной статьи.

Да-да, я. Ниатта Тенебрис. Та самая, что приехала сюда искать мужа, а не ботанический позор, теперь официально числилась в списке участников исследовательской группы для статьи под названием «Геохлорофильная регрессия у видов с переменной корневой активностью». Звучит страшнее, чем магистры без чувства юмора.

Парни сперва включили меня по ошибке (как они утверждали). Мол, «давай, запишем Ниатту — вдруг пригодится», «пиши красивым почерком, Ниатта, это тоже наука», а потом все как в тумане: обсуждения формул, бумажные свитки, спор о влажности почвы (я все еще уверена, что она была... слишком влажная), и в какой-то момент выяснилось, что я отвечаю за визуализацию результатов. Что бы это ни значило.

Мне вручили целую стопку чертежей и велели «обозначить зоны распределения маны», после чего Тарвел спросил, не хочу ли я подать статью на конкурс факультетской премии. Я ответила, что хочу только бокал вина и билеты в первый ряд на концерт Серджа Алого. К слову, до концерта осталось всего две недели, и я отчетливо осознала, что вместо того, чтобы учиться вздыхать при луне и продумывать наряды с идеальным силуэтом для встречи с магистром Мерваном, я препарирую отчеты, обсуждаю «фазу фотонной активности» и, о ужас, работаю в команде. Это все равно что добровольно согласиться на замужество без приданого. Да еще с эльфом, который не чистит ногти.

Фарелия, узнав об этом, уронила пирожок от удивления. Лисетта вовсе произнесла что-то в духе:

— О, ты растешь как личность!

Но я-то знала правду: приличные девушки, мечтающие о достойной партии, не водятся по лабораториям. Они сидят в библиотеке с книгой о благородных фамилиях и выбирают будущую свекровь, а не составляют диаграммы роста растения по фазам луны.

И все же, что-то меня останавливало от того, чтобы все бросить и сбежать в сторону романтического тупика. Возможно, дело в Кае — у него очень внимательные руки. Возможно, в Рионе — он смотрит, как будто действительно понимает, что я говорю, даже когда я говорю ерунду. А может, в Тарвеле — он всегда приносит мне чай и говорит, что «мои замечания гениальны по-своему». Или я просто окончательно сошла с ума.

Как бы там ни было, я каждый день по-прежнему наносила духи с нотками жасмина, накручивала локоны и репетировала взгляд №3 на отражении в стекле теплицы. Если уж я и была частью научной статьи, то пусть хотя бы мое имя там будет написано каллиграфическим шрифтом с ноткой романтики. И пусть кто-то попробует потом сказать, что я не интеллектуал.

***

Среда предпоследней недели октября выдалась пасмурной, идеальной для размышлений, бурчания над графиками и медленного вползания в научную тоску. Все бы ничего, если бы не тот факт, что вместо факультатива по травничеству я оказалась заперта в лаборатории с тремя парнями и магистром Сайроном. Он, кстати, сегодня выглядел подозрительно бодрым, словно кто-то добавил мяты в его утренний отвар. Волосы аккуратно уложены, улыбка чуть теплее, чем обычно, и даже комплимент в начале:

— Рад видеть, что вы все пришли вовремя. Особенно вы, леди Тенебрис. Приятно видеть рвение.

Я ответила ему той самой улыбкой №6 — слегка лукавой, но академически допустимой, а потом, к ужасу всех, действительно села и начала работать. Работать, представляете? Как люди. С цифрами, графиками и пачкой неуклюже сложенных чертежей, которые Тарвел притащил в кожаной папке, явно видавшей иные эпохи.

— Вот, — сказал он, разложив передо мной три листа, исписанные каракулями в стиле «я пытался, но растение сопротивлялось». — Нужно рассчитать скорость прироста маны в тканях после второго цикла насыщения, сравнив с базовой кривой отклика.

— Естественно, — кивнула я, хотя на сто процентов понимала из этого только «нужно рассчитать», но я уже не та. Я — научная единица.

Достала свой любимый перо-механический стилус (подарок от самой себя за выдержку на папины деньги), аккуратно склонилась над свитком и начала считать. Для этого понадобилось:

1. Найти таблицу с замерами светопоглощения (спасибо Каю, он вел ее каллиграфическим почерком, и мне было приятно на нее смотреть даже без контекста);

2. Определить период цветения флорантуса-лабилиса в условиях повышенной влажности;

3. И, главное, не перепутать коэффициенты: «m-активность» и «n-потенциал» — не одно и то же, даже если оба звучат как названия духов.

— Если принять пиковую фазу за третий день после первой обработки, — пробормотала я, делая вид, что думаю вслух, хотя на самом деле просто старалась казаться умной, — и учесть ночной спад в маноаккумуляции, то логично, что синусоидальный отклик будет смещен...

— …примерно на 0,4 единицы, — подхватил магистр Сайрон, заглянув через плечо. — Именно так. Вы схватываете суть, леди Тенебрис.

А я — ах, как я сияла внутри! Снаружи, разумеется, сохранила выражение лица в духе «ничего особенного, я так делаю всегда», но внутри у меня отплясывала победную кадриль моя внутренняя ученая ведьма.

— У вас неплохое пространственное воображение, — добавил мужчина. — Мало кто так быстро замечает закономерности в цифрах. Это приятно.

Я записала это в голове рядом с цитатой «Сайрон. Среда. 14:23. Сказал, что я умная. Подчеркнуть. Обвести сердечками синим цветом».

Пока Рион и Тарвел спорили над тем, каким цветом лучше выделить зону всплеска (один настаивал на зеленом, другой на спектрально-коричневом — фу), я приступила к диаграмме. Рисовала быстро, строго, почти без глупостей. Ну, разве что один кустик на краю диаграммы слегка походил на магистра Мервана — абсолютно случайно. Просто линия изгиба.

— Слушай, — Кай заглянул через мой локоть, — у тебя получилось идеально уложить временные точки. Мы в прошлый раз с этим возились целый вечер.

Я пожала плечами.

— У меня просто отличное чувство ритма. Наверное, от музыки Серджа Алого.

Кай рассмеялся, и даже Тарвел перестал ворчать про спектральные цвета. Тем временем магистр Сайрон задумчиво вертел в пальцах кусочек засушенного флорантуса, смотрел на нас как на группу вменяемых, и даже — я видела! — записал что-то в свой блокнот. Возможно, что-то типа: «Тенебрис. Пожалуй, больше, чем просто брошка в виде листика».

К концу дня у нас было:

— две страницы расчетов;

— диаграмма распределения маны до и после цветения;

— график колебаний температуры субстрата;

— и я — с руками в чернилах, с гордо поднятым носом и с ощущением, что я — очень даже ничего как исследовательница.

Когда Сайрон объявил перерыв, вытерла чернильную кляксу с подбородка (никто не сказал, что работать — это красиво), и подумала: вот тебе и приличная девушка. Сидит, пишет, считает и даже не флиртует. Пока.

…Я только заканчивала штриховать очередную диаграмму, когда за дверью послышался шаг: один — четкий, уверенный, второй — тише. Щелкнула ручка, и дверь лаборатории отворилась. Я даже не подняла голову — слишком была сосредоточена на визуализации всплеска маны в зоне роста побега под номером семь. Рука сама собой вела линию, но внутренне я уже чувствовала: грядет нечто судьбоносное. А потом голос:

— Магистр Сайрон, вы на месте? Мне нужно уточнить по расписанию практик…

Меня внутри перекосило, как заколдованный чайник, который внезапно вскипел не в ту сторону. Этот голос я могла бы узнать даже сквозь шторм, завывания хищного куста и лекцию по фотонной осцилляции. Магистр Энтан Мерван собственной персоной.

Я едва не уронила стилус. Вовремя притворилась, будто так и задумано — элегантное движение руки и ничего лишнего. Но внутри у меня случился сбой всех систем. Ушные раковины покраснели. Живот закувыркался. Самооценка зашлась в тревожный вальс.

Сайрон поднял голову от бумаг.

— О, магистр Мерван! Заходите. Мы как раз обсуждаем корректировку графиков.

— Простите, что без предупреждения, — сказал Мерван, проходя внутрь.

Его взгляд скользнул по помещению… и задержался. На мне. На мгновение. Может, две. Или тридцать восемь, но кто считает?

— О, магистр Мерван, — оживился Тарвел. — Вы ведь знаете Ниатту Тенебрис? Она первокурсница.

Ох, Тарвел! Мерван ведет лекции не только у старшекурсников. Конечно он меня знает!

— Она с нами работает! — добавил Рион.

— Очень умная, — сообщил Кай. — У нее талант к визуализации. Мы ей доверили всю зону распределения маны.

Я почувствовала, как мои щеки вспыхнули так, будто их кто-то поцеловал светлячком. Немедленно уронила взгляд в стол и выдала:

— Ой, да что вы… я вообще-то… эм… рисую красиво, а остальное — ну, я больше по... художественной части, понимаете…

Мои слова звучали так, будто меня застукали с флаконом духов в подземной алхимической лаборатории. Я попыталась выглядеть глуповато-скромно, чуть распахнула глаза и даже позволила себе легкую улыбку «ой, я не поняла, но поддержу».

— Ее вклад весьма значим, — спокойно подтвердил магистр Сайрон, как будто я не только глуповато рисовала, но еще и умело спасала редкие виды от вымирания.

Магистр Мерван смотрел, но не сказал ни да, ни нет. Его взгляд оставался холодным, как трава в утренней росе.

— Приятно видеть стремление к исследовательской работе, — наконец произнес он.

И это был почти комплимент. Почти. Я нервно засмеялась.

— Ну, вы же знаете, как это... иногда нужно быть полезной, чтобы не мешаться под ногами... ха-ха?

Кай, добрый, замечательный Кай, поспешил вставить:

— Ниатта, ты же не просто полезная, ты — находка! Без твоих схем мы бы и за полгода не успели оформить статью.

Я чуть не умерла от смущения, а потом — от собственной попытки прикинуться глупой.

— Правда, я просто хорошо держу перо и умею рисовать круги. С точками. Иногда даже с волнами. Это не наука, это просто... так, украшательство.

Магистр Мерван прищурился, словно пытался распознать, правда ли я сейчас сравнила фотонную диаграмму с кружевами на салфетке.

— Украшения тоже бывают точными, — тихо сказал мужчина. — Особенно если их наносит рука с чувством меры.

Я мгновенно оценила это как: 1) намек на комплимент; 2) эстетическую похвалу; 3) попытку быть вежливым с бедной девочкой, застрявшей в лаборатории по нелепой ошибке. Срочно нужно было сменить тему. Или умереть. Второе — предпочтительнее, но не продуктивно.

— Кстати, у нас тут такие… замечательные данные, — протянула я, неловко подвигая свитки. — Вот, например, этот, он… он…

Вот Леший. Я показала на бумагу с кляксой чая.

— …график, — выдохнула.

— Это пятно, — заметил Тарвел.

— Пятно! — воскликнула я с облегчением. — Да-да, именно. Очень органично вписалось, как иллюстрация хаотических процессов в живых тканях. Символизм!

Сайрон тихо фыркнул, Кай кашлянул, явно стараясь не заржать, а Мерван… Он молча подошел, взглянул на пятно, потом — на меня.

— Я встречал менее убедительные объяснения, — сказал он, и уголки его губ едва заметно дрогнули.

Что это было? Намек на шутку? Похвала за сообразительность? Или угроза вызвать санитаров?

Я выпрямилась и улыбнулась взглядом №8 — чуть-чуть испуганная, но полна энтузиазма.

— Иногда пятна — это нечто большее, чем просто кляксы. Это отражение процессов, скрытых от глаза.

— А иногда — след от чая, — сухо подытожил друид.

— Именно, — кивнула я. — Наука и обед — близкие понятия.

Сайрон перевел взгляд с Мервана на меня, как будто хотел что-то сказать, но передумал.

— Мы как раз собирались обсудить детали конкурсной заявки. Останетесь, магистр?

— Увы, только зашел на минуту, — ответил мужчина, уже направляясь к двери. — Но удачи. Особенно вам, леди Тенебрис.

Моя душа вывернулась в аккуратный орнамент, сердце застучало, как крылья летучего лемура, и только лицо сохранило выражение «чего изволите». Дверь за женихом №1 закрылась, я позволила себе упасть лицом в свиток.

— Убейте меня. Немедленно. Я только что выдала научную кляксу за философскую концепцию.

— Ты выдала ее так, что Мерван тебя почти похвалил, — сказал Кай.

— Почти — это не похвала. Это приговор с отсрочкой.

— Ты молодец, — тихо произнес Рион.

— Я позор природы, — пробормотала я. — Меня нужно пересадить на более кислую почву.

Но внутри, признаюсь, я светилась от срамного восторга, потому что, возможно, даже кляксы могут сыграть на руку, если ими умеешь пользоваться правильно. Особенно если в комнате был он. Магистр Мерван. Мужчина ушел, но огонь в щеках не потух еще минут десять. Я продолжала сидеть, как зачарованная статуэтка из категории «неприлично розовая». Внутри все подрагивало, как десерт из студенистого унижения, щедро приправленного восторгом.

И тут — как назло:

— Умная, да еще и с чувством юмора, — протянул Кай, откидываясь на спинку стула. — Повезло нам с Ниаттой.

— Хватит! — я взвизгнула чуть громче, чем следовало. — Не нужно так говорить!

Все трое уставились на меня, будто я только что заявила, что считаю портреты растений более эротичными, чем портреты Серджа Алого.

— Что не так? — удивился Тарвел. — Ты же действительно молодец.

Я уже хотела ответить что-нибудь изящно-отрицательное, вроде «Ой, перестаньте, я просто украшение фона», но вместо этого выдала нечто в духе:

— Просто… ну… мужчины ведь не любят, когда девушка… э-э… умная.

Молчание было настолько плотным, что казалось, сама мана приостановила течение. Рион моргнул, Кай приподнял бровь, даже Тарвел замер, будто пытался вспомнить, не пропустил ли он метеорит.

— Это... ты сейчас серьезно? — наконец произнес воздушник.

— Ну, как сказать… — я попыталась спрятаться за чертежом, — я просто читала в одном очень авторитетном журнале, что ум — это… э… вторичное достоинство.

— Журнал называется «Женская магия и браслеты»? — уточнил Тарвел с выражением, в котором тревога боролась с насмешкой.

— Да! Очень качественная бумага.

Кай шумно отложил перо и развернулся ко мне.

— Ниатта, я сейчас скажу тебе страшное. Готова?

— Нет, — пискнула я.

— Мы все любим умных девушек. Особенно тех, кто не боится быть собой.

— Погоди, — встрял Рион, — не все.

— Ну да, — кивнул защитник, — не все. Но мы — те, кто считает мозги сексуальными.

— Сексуальными?! — я чуть не выронила стилус. — Это противоестественно.

— Противоестественно — думать, что притворяться глупой — это стратегия, — хмыкнул Тарвел. — Это не стратегия, а саботаж.

— Мужчины пугаются, когда женщина умная, — пробормотала я, упрямо глядя в пятно на столе.

— Мужчины пугаются, когда их переоценивают, — поправил Кай. — Это разные вещи.

И тут, как будто весь этот спор был специально инсценирован, голос магистра Сайрона, сухой и бесконечно спокойный (просто сильно замучался за день), разрезал воздух:

— Позволю себе вмешаться, раз уж тут всплыли вопросы мужской психики.

О нет. Нет-нет-нет. Он слышал все. Даже про «вторичное достоинство». Я уже почти слилась с лабораторным столом и даже подумывала стать частью его древесной текстуры.

— Когда я был моложе, — продолжил магистр, медленно откладывая свою любимую зеленую ручку (уверена, у нее есть имя), — я тоже считал, что в женщине важна скромность, молчаливость и аккуратность.

Он поднял глаза.

— А потом попытался поговорить со своей невестой о свойствах симбиотической манофлоры, и она сказала, что ей все равно, потому что она не знает, кто такой фотон. Мы расстались через неделю.

Я чуть не подпрыгнула.

— У вас была невеста?

— Даже две, — кивнул он. — Одну увлек декан филологического факультета. Вторую — собственное отражение. С тех пор я ценю, когда человек может различить синусоиду и синеву.

Парни дружно закивали.

— Видишь, — подытожил Тарвел. — Даже магистр в теме.

— Особенно магистр, — добавил Рион.

— В следующий раз скажи еще, что любить себя — это вредно, — подал голос Кай.

Я сидела, смущенная до кончиков локонов. Казалось, щеки уже приобрели оттенок спелой вишни, а разум тихо хлопал себя по лбу.

— Ладно, — сдалась я. — Я, может быть… чуть-чуть преувеличила. Иногда. Случайно.

— Ты вообще-то в своей научной подписи — первая, — напомнил Кай. — Что, по-твоему, это — «вторичное достоинство»?

Я вздохнула и обвела взглядом их троицу. Такие разные. Один умный и спокойный. Второй — ироничный с глазами, как подлесок в полдень. Третий — с руками, от которых хочется сделать два вдоха вместо одного. И все — внезапно адекватные. И в чем-то трогательные.

— Хорошо, — сказала, натянуто улыбаясь. — Я подумаю о том, чтобы не прикидываться дурочкой. Но если от этого у меня уменьшится число романтических перспектив, я буду жаловаться.

— Куда? — уточнил Тарвел.

— В комитет по эстетической справедливости, — гордо ответила я.

Магистр Сайрон тихо усмехнулся.

— Там сейчас как раз не хватает члена комиссии с каллиграфическим почерком и блестящей интуицией. Можете подать заявку.

Я подняла подбородок.

— Оставлю автограф. С хвостиком в виде синусоиды. И кляксой — как символ хаотичных процессов.

Они засмеялись.

Через пять минут градус неловкости окончательно спал (в основном благодаря вмешательству магистра Сайрона и моим театральным способностям делать вид, что ничего не было), мы снова углубились в расчеты. На стол перекочевали новые свитки, карты манопотоков и лист с заголовком, от одного взгляда на который у меня начиналось легкое головокружение: «Геохлорофильная регрессия у видов с переменной корневой активностью».

Название звучало так, будто оно родилось от случайного столкновения энциклопедии по ботанике с учебником по математике и теперь требует внимания и уважения. А еще желательно зелья от головной боли.

— Нам нужно обосновать выбор методики, — пробормотал Тарвел, расчерчивая диаграмму, где манопоток выглядел как разъяренная змея, пущенная по лабиринту.

— То есть соврать? — уточнила я, покусывая край стилуса.

— Нет! — возмутился он. — Просто выразить концепцию в терминах, создающих иллюзию абсолютной логики.

— Ну, это уже ближе к магии, которую я понимаю, — кивнула я. — А зачем вообще регрессия? Может, напишем «динамическая трансмутация»? Звучит же сочно.

Кай приподнял бровь.

— Ты хочешь переименовать явление в стиле глянцевого журнала?

— Почему бы и нет? Смотри: «В ходе наблюдений за представителями флорантуса-лабилиса в условиях тепличной влажности была зафиксирована динамическая трансмутация корневого поведения на фоне нестабильных геомагических волн».

— Звучит, как начало любовного романа для ботаников, — сказал Рион, не поднимая головы. — Мне нравится.

— Хорошо, оставим для вводного абзаца, — примирительно предложил Тарвел. — А пока давайте финализируем расчеты. Кай, у тебя были данные по третьему циклу насыщения?

— Да, вот. Смещение по оси N составило 0,34, но только при температуре субстрата от 23 до 25 градусов. Ниже — провал, выше — всплеск, потом внезапное снижение. Как будто растение резко вспомнило, что оно интроверт.

— Глубоко, — кивнула я, записывая фразу «интровертное растение» в угол страницы. — Это можно вставить в раздел интерпретации.

— Нет, нельзя, — хором отозвались трое.

Я пожала плечами. Ну и ладно.

— А как вы это оформляете обычно? — спросила, заглядывая в текст, который Тарвел уже начал писать на главном свитке.

— Пишем максимально сложно, чтобы даже мы потом с трудом это поняли, — честно признался он. — Наука ведь.

— Давайте хотя бы введение я напишу, — попросила я. — Что-то красивое, лиричное, с отсылкой к древним традициям и, возможно, драматическим утверждением. Например: «С незапамятных времен, когда первые ростки пробивали кору мира, взаимосвязь маны и корневой активности оставалась предметом глубокого восхищения и тревожных вопросов…»

— Это начало романа, — сказал Рион.

— Это завлекалочка, — поправила я. — Пусть рецензенты почувствуют себя частью легенды.

Кай задумчиво кивнул.

— А можно туда же вставку: «…что подтверждается визуально и количественно через диаграмму 2.4»?

— Конечно. «С незапамятных времен, бла-бла-бла, см. диаграмму 2.4» — очень поэтично.

Пока Тарвел писал методологию (в стиле «мы выбрали способ, который нас не убьет»), я оформила заголовок на титульной странице. Каллиграфическим шрифтом, с завитушками и мелким цветочком в углу — вполне допустимым, если его признать за декоративную врезку.

— Надо бы выводы, — мрачно сказал Рион. — Кто берет на себя это?

— Я могу, — вызвался Кай. — Но вам придется остановить меня, если я начну в четвертый раз упоминать слово «фазовая динамика».

— А я напишу раздел с графиками, — предложил Тарвел. — Хотя, Ниатта, хочешь попробовать сделать черновой визуал? В твоих руках это выглядит живо.

— Конечно, хочу! Но если я опять случайно пририсую куст, похожий на магистра Мервана — никто ничего не говорит. Это стилистика.

— Это диагноз, — отозвался Рион.

— Это вдохновение, — отрезала я.

Мы работали несколько часов, с перерывами на чай, спор о том, что значит «корневая аффинность в фазе отторжения», и одну словесную дуэль о том, можно ли использовать слово «чудесный» в научном тексте (ответ: если его вставить между двумя графиками, никто не заметит).

Когда магистр Сайрон снова подошел, мы почти закончили. Он молча прошелся вдоль стола, взглянул на диаграмму, на лист с текстом, на меня (чуть дольше, чем надо), потом кивнул.

— Продолжайте. У вас начинает появляться стиль.

— Научный? — уточнил я.

— Авторский, — ответил он, и ушел так, будто случайно оставил комплимент.

Я положила стилус.

— Ну вот. У нас есть расчеты, графики, восемь случайных клякс, три ошибки, которые никто не заметит, и текст.

— Осталось только подать и выиграть конкурс, — кивнул Кай.

— Или хотя бы выжить до понедельника, — добавил Рион.

— Или выйти замуж, — прошептала я мечтательно.

— Сначала — статья, потом — свадьба, — подытожил Тарвел. — Наука требует жертв.

— Хорошо, — сказала, вставая и стряхивая чернила с локтя. — Но если после этой статьи мне не дадут премию, титул и хотя бы одного влюбленного ботаника, я буду жаловаться лично ректору. С иллюстрациями.

Закончили мы около девяти вечера. Когда я, вся в чернилах, с уставшим лицом академической мученицы и шевелящимися от переутомления ресницами, добралась до комнаты, внутри царствовала благословенная тишина. Лисетты не было. Вероятно, ее унесло куда-то по следу вдохновения, стремления или вечерней факультативной благодати. Или она снова пошла «подышать над книгами». Как будто это вдыхательный элемент, а не самообман.

Я без лишних церемоний сбросила с себя мантию, аккуратно скинула туфли и рухнула на кровать с такой грацией, что соседний шкаф тихо заскрипел от сочувствия. Не было ни сил, ни желания ни с кем разговаривать, ни даже расплетать прическу. Так и уснула, обняв подушку и мечтая, чтобы в конкурсе на факультетскую премию давали дополнительные баллы за артистизм в области диаграмм.

***

Ранним утром (если без пятнадцати одиннадцать считается «ранним») меня разбудила песня. Нет, даже не песня — вопль. Что-то на грани безумия, баллады и синтеза флейты с лягушкой.

— ГО-ЛУ-БО-О-О-Е СОООООЛНЦЕ!!! — захлебывался артефон, стоящий на прикроватной тумбе.

Я вскинулась, как будто в меня выстрелили магическим фейерверком. Сон сжался в комочек и сбежал под кровать.

— Леший… — простонала я, хватаясь за артефон, с которого орал знакомый, слишком бодрый голос певца Броси Мосейнова, что поставил мне Арвен на рингтон.

Экран артефона мигал. Входящий вызов. От кого? От: МАМА. Ужас.

Я надавила на кристаллик «Принять», предварительно зевнув так, что можно было улететь в измерение сна обратно. На экране появилась знакомая до мурашек фигура — идеально уложенные волосы цвета зеленой листвы, серьезный подбородок, жемчужные сережки и взгляд, способный остановить проклятие среднего уровня.

— Доброе утро, Ниатта, — сказала матушка, не дожидаясь, пока я поздороваюсь. — Ты ужасно выглядишь.

— Благодарю, мама, — хрипло ответила. — Я тоже тебя рада видеть.

— У тебя под глазами тень третьей стадии. Что это — бессонница или ты наконец-то попыталась выучить таблицу фотонных переходов?

— Ни то, ни другое, — фыркнула я, приподнимаясь на локте и обнаружив, что спала в мантии, с одним носком и нераспущенной косой. — Мы просто допоздна оформляли статью. Научную. В смысле, по науке.

Мама прищурилась, словно я только что сказала, что пошла работать в цирк.

— Статью? Ты? Сама?

— Почти сама. Я там как бы… ответственная за визуализацию и стилистические обороты.

— То есть рисуешь картинки и добавляешь словечки? — переспросила благодушная родительница, в голосе которой было ровно столько скепсиса, сколько помещается в одну благородную женщину до полудня.

— Словечки, между прочим, обволакивают сложную мысль и делают ее привлекательной! — парировала я. — Это почти как приправа. Без меня у них там просто вареная каша из терминов, а со мной — изысканный салат.

— Угу, салат из умных слов и лукавства, — вздохнула она. — А как же твоя первоначальная цель?

— Какая?

Мама закатила глаза так, что если бы это была магия, где-то в мире упал единорог.

— Ниатта, ты заявляла, что едешь туда не стать ботаником, а найти достойного мужчину. Мужчину, который бы… ну, соответствовал роду. Или хотя бы знал, как зовут нашего фамильного фамильяра.

— Я все еще в процессе! — обиделась я. — Я просто адаптируюсь. Вокруг сплошные магистры, конкурсы, лаборатории… Не сразу же замуж!

— Ну конечно. Так и начинается: сначала конкурсы, потом диссертация, потом кот и одинокая старость в башне.

— Мам…

— Твоя кузина Аделаида уже обручена с сыном министра магообороны. У них в роду шестнадцать поколений магов с выдающимися достижениями в области боевой аритмомагии. А у тебя?

— У меня диаграмма с кустом! И неплохие перспективы, между прочим! Я, может быть, еще и жениха найду.

Уже нашла, но кандидатуру магистра Мервана я решила пока не раскрывать сердобольной родительнице.

— Может быть, Ниатта, но с такими темпами ты скорее вырастишь нового в теплице, чем встретишь.

Я застонала.

— Мама, ты звонишь, чтобы пожелать мне доброго утра или чтобы напомнить, что у меня нет кольца?

— И то, и другое. И еще чтобы напомнить, что в субботу у нас семейный ужин в «Зеркальной связи». Надеюсь, ты приведешь кого-нибудь.

— Хорошо, — буркнула, — приведу кого-нибудь. Хоть растение.

— Если это будет куст, назови его «Теодор» — звучит прилично.

И с этими словами экран потемнел. Я медленно опустила артефон.

Лисетта уже, как назло, ушла на пары; комната была пуста, тихо светилась утренним солнцем и пахла лавандовым кремом.

Я легла обратно, уставившись в потолок. Придется искать жениха для похода на семейный ужин в ресторан. Срочно. За два дня. Или в крайнем случае оформлять Флорика как потенциального кандидата, но сначала — кофе. И, возможно, заклинание легкой иллюзии, чтобы убрать «тень третьей стадии».

***

Когда собрание кружка по психомагии закончилось, и Лисетта радостно потащила меня в столовую на обед с выражением лица «мы сбалансировали карму, пора сбалансировать углеводы», я шла в легком астральном трансе. Нет, не от лаванды — от осознания.

Я решила не просто записаться в кружок на постоянной основе ради чая и болтовни про вибрации, нет. Я решила стать умной. Настолько умной, чтобы даже магистр Энтан Мерван, мужчина с глазами цвета ментального шторма и ушками, достойными отдельной баллады, внезапно пригляделся ко мне не как к студентке в юбке и ароматах жасмина, а как к потенциальной спутнице жизни. Или хотя бы собеседнице. В научном смысле.

Я вспомнила, как он однажды был на концерте Вайна Димурия с той жемчужной коллегой. Женщина с прической-торжеством логики и, как говориться, — дипломом по квантовой гештальт-магии. Словом, та самая, которая не забывает про конъюнктив в подчиненном заклинании. И что он? Он сидел с ней. Улыбался (почти), слушал, не сбежал. Значит, уважает ум. А если он уважает ум, то пора срочно перестать прикидываться воздушной лепешкой. Я — умная. С сегодняшнего дня, с этой минуты, с этого второго понедельника октября (даже если сейчас четверг, не важно — умные девушки умеют начинать когда удобно).

Я слегка приподняла подбородок, и Лисетта, жующая пирожок, одобрила.

— У тебя взгляд стал как у провидицы. Только без сумасшествия.

— Новая я. Версия 2.0.

— Улучшенная?

— Намного.

После обеда я вернулась в комнату и составила стратегический план:

1. Выглядеть умно: легкий платок, очки без диоптрий (визуальный намек на интеллект), собранные волосы и книга в руках. Неважно, что это сборник любовных сонетов. Главное — обложка.

2. Говорить умно: вставлять в разговор фразы вроде «как показал недавний эксперимент» или «по данным арканоэмпирической шкалы». Главное — уверенно.

3. Делать умное: идти на лекции, задавать вопросы. Пусть даже сначала по диагонали изучу конспект: если не пойму — всегда можно сослаться на «культурную контекстуализацию заклинания».

4. А еще — идти на кружок психомагии каждый раз, когда есть возможность. Потому что, во-первых, они там обсуждают вибрации — а вдруг я натренирую чувствительность и смогу почувствовать, нравлюсь ли я Мервану? И во-вторых, Велина случайно проговорилась, что «одна из нас точно пересекалась с ним в практике осознанного контакта». Я запомнила. Я вычислю. И обезврежу.

Весь остаток дня провела в образе. Я читала конспекты (не свои, конечно, Лисетты — у нее каллиграфия как у принцессы и орфография как у заклинания правды). Я даже пошла на факультатив по теории ментальных колебаний, где поняла, что «ментальные колебания» — это не то, что происходит у меня, когда вижу Мервана, а целая система. Очень сложная система. Я записала это.

Вечером, переодевшись в уютную мантию с запахом розмарина и мыслью «пусть завтра все получится», я снова села к зеркалу и репетировала:

— Добрый вечер, магистр Мерван. Я читала вашу статью по импульсной телепатии — изумительно. Вы упомянули о ментальном конусе восприятия... ААААА!

Я закричала в подушку. Слишком пафосно. Нужно проще, умно, но с оттенком загадки. Так, чтобы он почувствовал интерес, но не догадался, что я провела тайное исследование его биографии и четыре ночи мечтала о совместной лаборатории (и библиотеке в нашем будущем особняке).

Когда в бодрое пятничное утро занятие по истории магических соглашений закончилось, я, с видом человека, только что пережившего лекцию по квантовой некромантии без подготовки, понуро плелась по коридору академии. Голова гудела, как улей, в который по ошибке засунули трактат о двусторонних пактах маны. Термины вроде «арканоконсенсус», «парадигма мановыравнивания» и «гексагональная юрисдикция» кружились в сознании, как стая рассерженных сов на ветру. Я не поняла ровным счетом ничего. Ну, почти. Слово «соглашение» звучало знакомо, но, кажется, это было единственное, что не вызвало желания спрятаться под ближайший магический куст.

Нужно что-то делать. Иначе я так и останусь той, кто путает «мановыравнивание» с выравниванием бровей. И тут, как луч света в темном царстве академической беспомощности, в голове всплыло имя: Энтан. Если кто и мог объяснить мне азы, которые, кажется, знали даже первокурсники с факультета зельеварения, то это он.

Я постучалась в дверь его кабинета, сжимая в руках конспект, который больше походил на карту сокровищ, нарисованную пьяным пиратом. Сердце стучало так, будто пыталось пробить ритм для концерта Серджа Алого (он уже через полторы недели, ура!). Дверь отворилась, и на пороге возник он — жених №1, в строгой мантии цвета лесного мха, с выражением лица, которое говорило: «Я уже знаю, что вы пришли с глупостью, но давайте послушаем».

— Леди Тенебрис, — произнес он. — Чем обязан? Лекция по основам природы во вторник, а сегодня, если не ошибаюсь, вы должны были внимать истории магических соглашений.

— Да, магистр, именно так. Но, видите ли… — я сделала паузу, чтобы изобразить легкую растерянность, которая должна была выглядеть очаровательно, — я, кажется, немного запуталась в терминах. Ну, знаете, все эти арканоконсенсусы и гексагональные юрисдикции. Они как-то не укладываются в голове.

Мерван скрестил руки, и его взгляд стал еще холоднее, как будто он только что мысленно окунул меня в ледяное озеро.

— Не укладываются? — переспросил мужчина с легкой насмешкой. — Леди Тенебрис, эти термины — основа основ. Их знают даже те, кто путает мандрагору с редиской. Вы уверены, что посещали лекцию, а не, скажем, пили чай в оранжерее?

— Я была на лекции! — возмутилась, чуть не уронив конспект. — Просто там было так много слов, и они все такие длинные. И сложные. И, кажется, я не совсем поняла, что такое «дифференцированная мановекторная константа».

Магистр выдохнул. Это был тот самый выдох, который говорил: «Я мог бы сейчас медитировать с дубом, но вместо этого я здесь, с вами». Он прошел к своему столу, на котором лежали аккуратно сложенные свитки и какой-то подозрительно живой мох, и жестом указал на стул.

— Присаживайтесь, леди Тенебрис. Похоже, нам предстоит краткий экскурс в азы, которые, как я надеялся, вы уже освоили. — Его голос был ровным, но в нем чувствовалась тень сарказма, как будто он мысленно добавлял: «Или хотя бы попытались».

Я довольно села, стараясь выглядеть максимально внимательной, хотя мысли уже унеслись в фантазии о том, как магистр Мерван, впечатленный моим внезапным рвением к знаниям, приглашает меня на прогулку по ботаническому саду.

— Итак, — начал магистр Мерван, глядя так, словно пытался определить, есть ли в моей голове место для новых знаний или оно уже занято духами и планами на концерт. — Начнем с базового. Арканоконсенсус — это соглашение между магическими сущностями или структурами, закрепленное через мановекторные связи. Простыми словами, это договор, который не дает мане растекаться, как чай из треснувшей чашки. Понимаете?

Кивнула, хотя слово «мановекторные» вызвало легкое головокружение. Для меня это было что-то вроде магических стрелочек, которые указывают, куда течет мана. Или не течет. Или вообще танцует.

— А гексагональная юрисдикция?

Мерван снова выдохнул, и я готова была поклясться, что где-то в углу кабинета мох сочувственно поник.

— Это структура управления магическими потоками в рамках шестигранной матрицы, — сказал друид, как будто объяснял ребенку, почему нельзя есть светящиеся грибы. — Представьте себе улей. Пчелы — это мана, соты — это юрисдикция. Без структуры мана становится хаотичной, как… — он сделал паузу, глядя на мой конспект, — как ваши заметки, леди Тенебрис.

Я покраснела, но тут же решила, что это шанс проявить себя.

— То есть, как магическая бюрократия?

Магистр моргнул. Один раз, потом второй. Кажется, пытался понять, шучу ли я.

— В каком-то смысле, — наконец сказал мужчина. — Но с меньшим количеством печатей и большим количеством заклинаний.

Пришлось снова кивнуть, хотя на самом деле поняла только половину. «Магическая бюрократия» звучало как нечто, что я могла бы выучить. Позже. Когда-нибудь. Главное — не сейчас, пока Мерван смотрит на меня с этой своей смесью строгости и скрытой насмешки.

— А дифференцированная мановекторная константа? — спросила, решив, что если уж тонуть в терминах, то с размахом.

Мерван закатил глаза — почти незаметно, но я, как опытный охотник за взглядами №3, это уловила.

— Это коэффициент, определяющий степень устойчивости мановых потоков в условиях переменной арканодинамики. Проще говоря, это число, которое говорит, насколько мана послушна.

Спустя полчаса магистр Мерван все еще терпеливо объяснял, чем «арканоконсенсус» отличается от «манотехнической бессмыслицы» (спойлер: не многим), а я честно делала вид, что понимаю больше, чем просто ударение в слове «юрисдикция», в голове у меня внезапно родился план. Нет, даже не план — изящная стратегия. Тонкая, как шифоновый шарфик, и опасная, как плохой макияж при дневном свете.

Я выждала паузу, когда мужчина слегка отвернулся, то ли чтобы перевернуть свиток, то ли чтобы мысленно пожелать себе терпения, и внезапно заговорила:

— Магистр, простите, если вопрос покажется вам, м-м, вне академической тематики, но вы уже были в «Зеркальной Связи»?

Он приподнял бровь. Медленно. Так, как поднимается одна только бровь у того, кто привык к интеллектуальным провокациям, а не к светским намекам первокурсниц.

— «Зеркальная Связь»? — переспросил Мерван с выражением, будто я только что поинтересовалась, пробовал ли он разговаривать с мухоморами.

— Ну, да, — изобразила я наивную задумчивость. — Это ресторан. Очень популярный в Окстридже. Говорят, у них подают великолепное ризотто с эфиром мяты. А еще там зеркальные стены, и, если сидеть напротив, можно смотреть на себя и, так сказать, внутренне расти. Очень философское место. Прямо как ваши лекции.

Он смотрел на меня так, как смотрят на гусеницу, решившую устроить революцию среди бабочек. Мол, интересно, конечно, но зачем?

— Я предпочитаю более уединенные места, леди Тенебрис, — магистр Мерван отозвался с тем ледяным спокойствием, от которого даже мой подвес с розовым кварцем перестал колебаться.

Ах, ну конечно. Уединенные. Он же друид. Наверняка питается росой и медитирует с березами. Но у меня был веский аргумент. Очень веский. Моя матушка.

— Просто… — продолжила с беззащитной искренностью, — у меня завтра вечер… эм… семейного формата. Мама приедет. Она, знаете ли, очень традиционна. Считает, что даже если ты учишься в магической академии, то должна появляться на семейных ужинах с… э-э-э… со спутником.

На лице магистра промелькнуло что-то. Не эмоция, а скорее, еле заметное колебание мимической маны. Наверняка он пытался понять, является ли это социальной ловушкой, хитрым заговором, или мне просто нечего делать.

— Вы хотите пригласить меня на ужин с вашей матерью? — уточнил он с той же интонацией, с какой кто-нибудь другой спросил бы: «Вы хотите, чтобы я прошел босиком по активной лаве?».

— О, ну что вы! — я захихикала. — Еще с отцом! Но не на ужин, конечно. Просто… посидеть рядом. Как свидетель. Ну знаете, как растение на подоконнике. Чтобы родители думали, что у меня все хорошо.

Мервана, кажется, впервые за все время моего существования в его поле зрения, слегка смутило. На полсекунды. Потом он снова собрался.

— Я не думаю, что это разумно.

— Конечно, нет, — быстро согласилась. — Это просто социально. А мама очень ценит таких… м-м… как бы это… устойчивых к моим чарам. У нее были опасения, что я окружу себя только теми, кто смотрит на меня, как на пирожное. А вы, магистр, смотрите так, как будто я — редкий гриб, о котором вы читали в древнем трактате, но не хотите трогать. Это идеально.

Мужчина вздохнул.

— Леди Тенебрис…

— Пожалуйста, — перебила я, сложив руки с мольбой, достойной иконы. — Всего час максимум. Вы можете принести с собой свои записи. Мама подумает, что мы обсуждаем, ну, ментальную юрисдикцию гексагональных структур. Звучит недоступно.

Он прикрыл глаза. Видимо, мысленно отправился в северные леса, где нет студентов, вопросов и девиц с ужином, но потом выдохнул.

— В семь?

Я замерла.

— В семь.

— Я не гарантирую ничего. Рассчитывайте как социальный эксперимент.

— Конечно! — воскликнула я, уже строя в голове, как назову эту победу в дневнике. «Магистр Мерван: первый контакт». Или «Как завлечь друида в цивилизацию».

— И только один час, — уточнил он.

— Согласна. Час и один десерт. Их крем-карамель со звездной пудрой считается чудом мира.

Он слегка кивнул и вернулся к своим свиткам. Я же вышла из кабинета, излучая победоносную энергию, способную оживить и безнадежный кактус. Теперь главное — подобрать платье, которое говорит: «Я академична, но загадочна. Скромна, но потрясающе хороша». И, возможно, добавить немного эфирного масла розмарина — вдруг у Мервана слабость к средиземноморским травам? Ведь что может быть романтичнее, чем ужин с друидом, который думает, что просто сидит на социальной функции, а на самом деле является добычей, за которую мысленно вышли замуж и родили детей?

Глава 11

...в которой я собираюсь на «ужин всей жизни», выбираю между двумя сережками и слышу слишком много мнений.

Вечер опускался на «Ловенхоль», как тяжелый бархатный занавес на театральную постановку под названием «Первокурсница и ее иллюзии». За окном мягко покачивались светличные фонари, трава благоухала чабрецом, а я — нервами, потому как сегодня шла в «Зеркальную связь» с магистром Мерваном. С суровой, хмурой, ледяной глыбой магической неприступности в ресторан, где будут мои родители. Это была тонкая грань между смелостью и клинической наивностью. Я, как всегда, предпочла наряд.

Стоя перед зеркалом, рассматривала пятый вариант платья. Первые четыре были «слишком вечерне», «слишком повседневно», «слишком серьезно» и «слишком Ниатта». Пятое было почти идеальным: нежно-сиреневое, со вставками из полупрозрачной органзы и мелкими серебряными узорами в виде листьев папоротника — по-лесному, но с ноткой «посмотри на меня и пожалей, что у тебя нет чувства вкуса».

— Ты снова меряешь сиреневое? — подала голос Лисетта с кровати, где уютно устроилась с моим свитком «Флора и нравы Окстриджа: как распознать нежелательного спутника до подачи аперитива».

— Это не «снова». Это попытка достичь гармонии между формой и содержанием, — буркнула я, поправляя лиф. — И вообще, у меня семейный ужин с сопровождающим.

Соседка подняла глаза.

— Сопровождающий? Это ты так теперь его называешь?

— Это он так теперь себя называет, — уточнила я с кислой усмешкой. — И еще «социальный эксперимент».

— О, звучит… — она задумалась, — …как лабораторная работа с нулевыми шансами на взаимность.

— Именно поэтому я добавила серьги. Вот скажи, какие лучше: с лунным кварцем или с каплями из мшистого янтаря?

— Янтарь, — не раздумывая выдала блондинка. — Он усиливает контакт с земной стихией и визуально вытягивает шею. А ты сегодня собираешься тянуть все, включая атмосферу.

— Мудро, — кивнула я и уже потянулась за украшением, как в дверь влетела буря по имени Фарелия.

— Девочки! — воскликнула она, будто забыла, что мы и так в комнате. — У меня есть новости! Брат снова поссорился с хранителем городской ленты, и теперь у нас будет новый маршрут до Окстриджа! Через рынок! С живыми артефактами! Там все жужжит и спорит само с собой!

Я медленно обернулась.

— Подожди, почему ты вообще знаешь, куда я иду?

Рыжая хлопнула ресницами.

— Ты переодевалась шесть раз, устроила сеанс с духами ароматов и репетировала, как «небрежно» удивиться, если он вдруг принесет цветы. Это либо романтический ужин, либо попытка очаровать дракона. Я просто логически подумала.

— Это семейный ужин, — подчеркнула я. — С моими родителями. Где я должна появиться с кем-то, кто внушает уверенность, стабильность и минимум феромонов. Мерван идеально вписывается, кроме феромонов.

— О, он внушает, — хмыкнула Фарелия. — Только не уверенность, а скорее желание смазать ему брови маслом, чтобы лицо было менее суровым.

Лисетта попыталась вмешаться.

— Окстридж ведь красивый район, правда? Я читала, что его строили дриады совместно с гномами. Все выложено мрамором, а внутри улиц растут флуоресцентные ели. Там даже есть кафешка, где растения приносят меню.

— Да, но не всем, — вставила я. — Один раз одному эльфу не принесли, и он неделю доказывал, что у него подходящий уровень хлорофилла. Все-таки они немного снобистские, эти ели.

— А «Зеркальная связь»? — оживилась вторая. — Это же то самое заведение, где стены отражают твои магические вибрации? И если ты тревожный, они становятся серыми?

— А если ты бесчувственный, как Мерван, они не отражают ничего, кроме счета, — пробормотала я, завязывая пояс.

В комнате запахло жасминовым эликсиром — мой завершающий штрих. Волосы уложены, аромат на месте, выражение лица: «Я не нервничаю, просто дышу так редко, что уже забыла, как это делать».

— Ну что ж, — сказала я, поворачиваясь к девочкам. — Пожелайте мне удачи.

— Скажи ему, что ты — наследница магического легаси, а он — просто экспонат в твоей коллекции, — выдала Фарелия.

— Или что ты уверена в естественном симбиозе, даже если он не срабатывает с первого взгляда, — добавила Лисетта.

Я посмотрела на них обеих, потом в зеркало, потом снова на них.

— Если не вернусь, прячьте мои духи. Особенно «Соблазн в папоротнике». Матушка может их конфисковать.

И с этим, обутой в туфли, где каблук был ровно настолько высокий, чтобы походка выглядела изящной, но не слишком вызывающей (и чтобы не отставать от Мервана с его гигантскими шагами), я направилась навстречу вечеру в Окстридж, к зеркалам, к маме, к папе и к мужчине, у которого хватило храбрости согласиться. Хотя, если он скажет, что передумал, придется облокотиться на ближайшую флуоресцентную ель и эффектно потерять сознание. Надеюсь, они в Окстридже это все еще любят.

Стоило миновать ворота Ловенхоля, как стало как-то торжественно. Знаете, как в тех дурацких книжках, где героиня делает «первый шаг к новой себе» и еще сорок шагов на каблуках по брусчатке, которая явно заколдована на максимальное количество спотыканий.

Ветер приятно трепал локоны (уложенные сорок пятью чарами и двумя каплями фиксатора «Грозовая хватка»), за спиной академия томно выдыхала вечернюю магию, а впереди маячила станция воздушного ронделя — местного аналога наземного транспорта, но с шармом, вибрацией и риском облепиться летающими спорами. Чудесная смесь приключения и аллергии.

Я стояла, оглядываясь по сторонам, в поисках... чего-то. Или кого-то. Или повода потерять сознание до прибытия Мервана. Уверенности в том, что он действительно придет, не было. Вернее, была, чисто математическая: если мужчина что-то пообещал, он появится. Не из вежливости — из принципа. Но вот появится ли в нужном виде — это уже вопрос философии.

И тут я увидела.

Он.

Он.

Без мантии. Без свитков. Без ледяного взгляда через магические очки скепсиса.

Магистр Мерван приближался, как поступь вечности — уверенно, сдержанно, будто вечер — это просто часть его природы. На нем была серая рубашка, рукава закатаны до локтей, обнажая предплечья, которые кричали: «Мы можем поднять глыбу или твое настроение». Ткань жилета подчеркивала фигуру, брюки сидели так, что все предки Тенебрисов моментально начали аплодировать в моем воображении. А сапоги — блестели. Не магически, нет. Просто чисто. Как намерение.

— Леди Тенебрис, — произнес он, будто мы не собирались обмануть моих родителей, а обсуждали доклад о состоянии мха.

Я сглотнула. Внутри что-то пискнуло, а потом снова. И, возможно, перекатилось на бок.

— Магистр, — выдохнула я, пытаясь сохранить на лице выражение легкой светской непринужденности, но, скорее всего, получилось что-то между «позовите лекаря» и «у вас что, были руки все это время?!».

Он остановился в шаге от меня, чуть наклонил голову. Без улыбки, без эмоций, только оценивающе, как будто проверял, достаточно ли моя прическа соответствует вечернему дресс-коду растительности.

— Вы готовы? — спросил.

Нет. Я не была готова ни к его жилету, ни к его глазам без академической холодности, ни к этим пальцам — длинным, спокойным, без чернил, но, судя по всему, умеющим обращаться и с флорой, и с женщинами. Вернее, в моем присутствии пока только с флорой, но я была полна надежд.

— Более чем, — соврала, улыбаясь. На губах был блеск «Нежный шепот», в глазах — абсолютная паника.

Он указал на стоящий у платформы глайдерон — изящное транспортное средство с парящей капсулой, украшенной витиеватыми знаками природы и плавными изгибами, будто его не собирали, а выращивали где-то на южных склонах Неверрийских холмов, где транспорт появляется в результате особых заклинаний фотосинтеза и хорошего вкуса.

— Это ваш? — спросила я как бы между прочим, с интонацией, будто уточняю, не забыл ли он зонтик, а не присматриваю, с каким мужем можно поселиться в доме с двумя террасами.

— Академия предоставляет преподавателям выбор личного передвижения, — отозвался Мерван, открывая дверь, которая не просто распахнулась, а плавно раздвинулась, как цветок, почуявший солнечное внимание. — Я предпочел модель с древесной обмоткой. Она мягче при перелетах над лесами.

Мягче при перелетах. При. Перелетах. Над лесами.

Я на секунду представила, как он перелетает над лесами в этом элегантном летающем бутоне, и внутренне застонала, потому что это было одновременно нелепо, завораживающе и… немного эротично.

— Удобно, — хмыкнула, устраиваясь на сиденье, которое пахло дубовой пыльцой и чем-то дорогим, неуловимо мужским. — А сколько такая мягкость стоит?

— Зависит от обмотки, — серьезно ответил магистр, не обратив ни малейшего внимания на то, что мой вопрос едва не отрастил под собой корни корыстного интереса. — И от материала сердечника. Я выбрал ясень и антарийскую лозу. Вышло умеренно.

Умеренно — это слово, которое обычно используют мужчины, способные позволить себе дом на три уровня, два фамильных артефакта и абонемент в частный термальный источник.

— Прекрасный выбор, — кивнула я, откинувшись в кресле. — Наверное, в вашем доме много таких вещей из антарийской лозы? Или вы предпочитаете что-то более… хм… традиционное?

Он слегка повернул ко мне голову, а в уголках губ будто дрогнула неуловимая улыбка. Или это просто игра света.

— Я предпочитаю живые материалы. Камень утомляет, особенно если в нем живешь. — Он сделал паузу. — У меня дом в Арранеле у подножия леса. Полностью органическая архитектура. Построен по проекту эльфов, без единого гвоздя.

— Как мило… — выдохнула я, и голос мой дрогнул.

«Полностью органическая архитектура» — это кодовое: в нем чайник закипает от утреннего солнца, а душ — это серебряный водопад, яичница жарится на камне.

— Вы живете один? — тут же спросила, и, поняв, как это прозвучало, поспешно добавила: — Ну, я имею в виду, с точки зрения тишины. Там тихо?

— Очень. Только птицы, лисы и туман.

Я уже подумывала переехать хотя бы на выходные. Хотя бы в виде мха.

— У вас там сад? — уточнила я, как будто не представляла, как в его саду растут сложные растения с именами, которые я не в состоянии выговорить.

— Да. Я выращиваю растения, которые не вписываются в классификацию. Экспериментальные виды. Большинство — гибриды. У некоторых нет латинских названий.

О, боги. У него гибриды.

— Это звучит как сад будущего, — прошептала я, представляя, как Мерван в утренней дымке склоняется над кустом чего-то пульсирующего и ядовито-прекрасного. В белой рубашке. Без рубашки. С лейкой. Лейку можно оставить.

Я сразу же начала мысленно перебирать реплики для беседы в ресторане. «Вы так эффектно отражаетесь в зеркале, магистр». Нет, слишком лобово. «Вы знали, что в Окстридже самые редкие разновидности ароматических орхидей?» — уф, только если я внезапно перевоплотилась в экскурсовода. «Как вы относитесь к семейным ценностям?». О нет. Это похоже на приглашение в секту.

Глайдерон мягко оторвался от платформы и поплыл над вечерними садами, как утонченная бабочка, у которой диплом с отличием по инженерной аэродинамике. Я устроилась поудобнее, скосила взгляд на Мервана и постаралась не упасть в обморок прямо в его тщательно органическое кресло. Потому что если он выглядел привлекательно на занятиях, то сейчас он выглядел как противозаконно эстетичный воплощенный комплимент. А ведь это только начало.

Мы скользили сквозь облачко парфюмерного тумана над старым кварталом, мимо шпилей и витражей, пока вдали не показалась он — Окстридж. Район, где каждый куст знает, как подать себя в обществе, а цветочные клумбы ежедневно получают профессиональный уход и личную терапию от друидов. Здесь фонтаны не просто брызжут — они поют. Деревья не просто шумят — они шепчут утонченные слухи. И каждый третий дом имеет эльфийские флюгеры, способные определять не только направление ветра, но и тональность визитера.

Я приникла к стеклу, стараясь выглядеть благородно-вдохновленной, а не как туристка на бесплатной экскурсии.

— Окстридж прекрасен, не правда ли? — сказала я, слегка повернувшись к магистру Мервану. — Здесь все такое ухоженное. Даже воздух, кажется, прошел личную ароматизацию.

— Воздух здесь фильтруется лиственными гобеленами, — пояснил мужчина, указывая на свисающие с крыш вьющиеся растения. — Их вывели специально для городских поселений — они задерживают пыльцу, фильтруют запахи и излучают успокаивающие волны.

— Успокаивающие? — переспросила. — Тогда неудивительно, что местные жители всегда такие благостные. Хотя, возможно, у них просто ипотека без процентов.

Он посмотрел на меня с легким наклоном головы, будто не ожидал от меня слов «ипотека» и «проценты» в одном предложении. Я посмотрела в ответ так, как будто всю жизнь мечтала о фильтрующих лианах, но просто скрывала.

— Слева — зал музыкальных созвучий, — продолжал мужчина с привычной академической неторопливостью. — Построен из пульсирующего гранита, улавливающего эманации звука. Там проводят концерты под открытым небом, когда цветут гелисии.

— Как романтично. Я слышала, что если поцеловаться в зале созвучий, твои слова потом слышны в цветах на балконе.

Он повернулся ко мне.

— Псевдонаучная легенда. Нет оснований.

— Жаль. — Я вздохнула. — Но красиво. И вообще, иногда лучше верить в красивые вещи.

Через семь минут мы прибыли в Окстридж, в ресторан «Зеркальная связь», на социальную миссию повышенной сложности, где от моего наряда, обаяния и способности молчать в нужные моменты зависела вся вечерняя дипломатия. И, быть может, моя будущая фамилия. Хотя бы в мечтах.

Мы спустились с транспортной платформы — легкая, гладкая, будто пропитанная воздухом, она зависла в двух пальцах от земли, а потом мягко опустилась на дорожку, выложенную из полупрозрачного камня. Камень, между прочим, светился, как моя надежда: мерцал, но не грел. Мерван, конечно, не произнес ни слова. Он просто стоял рядом, как воплощенный контроль: ни пылинки на жилете, ни тревоги в зеленых глазах. Лесной ледник в обличье друида.

«Зеркальная связь» была волшебна. Не в духе «помахал палочкой — появилось кроличье рагу», а на уровне «вау, кто-то действительно смог это построить». Архитектура — смесь эльфийского витиеватого барокко и друидического минимализма. То есть, снаружи ресторан выглядел как огромный кристаллический бутон, распустившийся под луной и окутанный вьюнком, который цвел строго по выходным. Сегодня как раз суббота. Повезло.

Купол здания был прозрачным, и если смотреть снизу, можно было увидеть звезды или хотя бы их отражение в глазах тех, кто уже ужинал. Стены внутри зеркальные, но не простые. Эти зеркала подстраивались под настроение посетителя. Лисетта рассказывала, что если ты несчастен — они слегка запотевают. Если счастлив — блестят. А если самодоволен — показывают тебя с дополнительной щекой. Очень полезный механизм.

Мы пересекли арку входа, и нам навстречу вышел администратор — высокий, стройный, весь в серебряных акцентах. Его костюм выглядел так, будто его сшили при помощи магии и некоторой дозы занудства. Он бросил взгляд на Мервана, замер на секунду (возможно, узнал), потом посмотрел на меня и чуть приподнял бровь, мол, смело, леди, очень смело.

— Добрый вечер. Ронара и Эшлен Тенебрис ждут вас у фонтанного зала. Позвольте проводить.

Магистр Мерван молча кивнул. Я грациозно взяла его под руку (ну, ладно, легонько коснулась локтя, чтобы не вызвать приступа профессионального раздражения), и мы пошли за администратором по витой дорожке, вдоль которой свисали цветущие лозы с легким светом — как люстры, только естественные и, смею надеяться, не ядовитые.

И вот они, мои родители, сидели за круглым столом у низкого фонтана с плавающими лепестками луговой лилии. Мама — в наряде оттенка перламутровой сливы, волосы собраны, взгляд сосредоточен, но в уголках глаз уже искрилась добродушная искра. Папа — строгий, как всегда, в рубашке с эмблемой семейной школы менталистов, руки сложены на столе, лицо — камень, пока он не заметил меня.

— Доченька, — мягко сказал он и встал. Только отец мог говорить «доченька» так, будто подписывал указ, но с любовью.

— Мамочка! Папа! — взвизгнула я на грани допустимого этикета и чмокнула обоих в щеку, прежде чем повернулась к Мервану. — А это магистр Энтан Мерван. Преподает у нас «Основы природы» и, к счастью для всех присутствующих, согласился составить мне компанию. Магистр, мои родители — Эшлен и Ронара Тенебрис.

Пауза, весомая, как целая библиотека трактатов по семейной репутации, повисла в воздухе. Мама окинула магистра взглядом, каким обычно осматривала новые саженцы на семейной плантации: «Посмотрим, стоит ли этот экземпляр полива». Папа приподнял бровь — это, в его вселенной, означало бурный эмоциональный интерес. Мерван же слегка кивнул, вежливо, как если бы здоровался с дубом, которому поставил высокую оценку.

— Магистр Мерван, — проговорила мама, и у меня по спине пробежали миниатюрные мурашки из чистого волнения. — Очень приятно. Наслышаны и, надо сказать, удивлены.

— Надеюсь, приятно удивлены, — тихо ответил мой спутник, от чего у меня на секунду отказала дыхательная система. Его голос звучал так, будто мох шепчет на ухо поэзию.

Я не смотрела на него. Не могла. Потому что если бы посмотрела — тут же представила бы, как этими своими длинными руками с чуть вздрагивающими мышцами он… прижимает меня к земле где-нибудь в болотистой местности и объясняет симбиоз на практике.

Так. Стоп. Хватит. Ты ужинаешь с родителями. С родителями, Ниатта!

— Очень приятно, — подтвердила мама, аккуратно сложив салфетку. — И весьма похвально, что вы нашли время в своем расписании ради нашей дочери.

Я изобразила ту самую невозмутимую полуулыбку, которую репетировала перед зеркалом: «Я не влюблена, я просто ценю его подход к флоре». Папа, наконец, заговорил:

— Ваш предмет связан с живой природой, а значит, вы ближе к реальности, чем большинство. Это редкое качество, особенно в академической среде.

— Природа редко допускает иллюзии, — ответил магистр. — В отличие от нас.

Они переглянулись. Папа слегка кивнул — одобрение. Мама… Мама напряглась. Прямо как тогда, когда я в три года заявила, что выйду замуж за волшебника из рекламы лечебного эликсира.

— А вы знаете, — внезапно подала голос она, — что у нашей Ниатты был прекрасный опыт в оформлении научных работ?

— Мам, — зашипела я.

— Я настаиваю. Ее последняя «статья» по фотонным переходам — это нечто. Особенно цветные иллюстрации.

Мерван посмотрел на меня. Вот просто — посмотрел. Медленно, в упор. Я чуть не упала лицом в меню.

— Вы оформляли статью? — спокойно спросил он.

— Да, — подтвердила я, подняв подбородок. — Я отвечала за художественную часть и, эм… стилистические обороты. Креативная адаптация, так сказать.

— Она умеет превращать самую заумную мысль в фразу, понятную даже мне, — добавил папа.

— Это редкий талант, — заметил Мерван. Он говорил, как всегда, без улыбки, но в голосе прозвучало нечто похожее на интерес. Или на то, как интерес мог бы звучать у существа, чьи эмоции регулируются фазами луны и составом почвы. — К сожалению, академическая среда редко поощряет адаптацию.

— И зря, — папа кивнул, покачивая бокал с настойкой. — Если бы все писали так, как Ниатта, у нас бы не было столько несчастных студентов, заснувших лицом в трактате.

Мама промолчала, но в ее глазах читалось: «Если сейчас он упомянет стихотворение про флюиды маны — я не отвечаю за себя». Так что решила срочно перевести тему. Быстро, эффектно и с долей социальной опасности.

— Кстати, — сказала я с той самой легкой фамильярностью, от которой маму всегда начинало подташнивать. — Энтан еще ведет факультатив по продвинутой ботанике для выпускников.

Мерван, конечно, понял, что я пытаюсь немного поднять ставки в разговоре, но его реакция была идеальной — абсолютно спокойной и с едва заметным намеком на заготовленное действие: он слегка кивнул, будто я только что поинтересовалась, не идет ли дождь в Северной роще.

— Конечно, читает, — подхватила родительница, отвечая за мужчину. — И, как я слышала, делает это весьма основательно. Не так ли, магистр Мерван?

Магистр не смутился ни на секунду. Он вообще редко смущался — у него, кажется, вместо эмоций — пыльца вечерней лаванды: чуть заметно, но навсегда оседает в воздухе.

— Основа требует основательности, — спокойно ответил жених №1. — Особенно когда речь идет о студентах, склонных к альтернативным формам выражения.

Я изобразила скромное смущение. Примерно как те старшекурсницы, которых застукали нюхающими полынь вне лечебных целей.

— То есть вы считаете мои творческие подходы отклонением от нормы?

— Я считаю, что в природе тоже бывает хаос. Иногда он даже полезен. Главное, чтобы от него не загорелся лес, — отозвался он с тем особым оттенком в голосе, который для обычных людей звучал как нейтралитет, а для меня — как игра на грани дозволенного.

Папа приподнял бровь, что в его лексике означало: «Интересно. Следим дальше». Мама накрыла ладонью фужер и, не глядя, произнесла:

— Ниатта всегда была живой. Это, конечно, в ней от меня.

— Не сомневаюсь, — сказал магистр, не поднимая глаз. Но в уголке его губ что-то дернулось. Возможно, это была улыбка. Возможно, спазм.

— Мы очень гордимся ее активностью, — вставил папа, явно пытаясь спасти ситуацию, — особенно если она будет направлена в русло академического роста. Или хотя бы стабильности.

— Академическая стабильность — дело относительное, — заметил Мерван. — Особенно если речь о леди Тенебрис.

Мама улыбнулась, как будто он только что преподнес ей редкое растение с юга Неверрийских холмов. Папа посмотрел на него внимательнее. А я… я разливала соус к грибному пирогу так, будто это было древнее любовное зелье. Капелька строго по часовой стрелке.

— Энтан, — сказала я, словно между нами уже давно сложились отношения на «ты». — А вы ведь так и не рассказали моим родителям, чем действительно увлекаетесь. Ну, кроме лекций и симбиоза.

Магистр Мерван чуть наклонил голову, глаза — спокойно изумрудные, как листья под утренним дождем.

— Увлечения — роскошь. Я предпочитаю практику.

— О, а я думала, вы собираете мхи. Или разводите хищные растения в личной теплице.

— В теплице у меня порядок, в академии — опыт. А мхи… — он чуть склонился ко мне. — …Мхи не любят суету.

— Ну тогда нам с ними не по пути, — фыркнула я, ощущая, как по спине пробежали мурашки восхищения. — У меня, знаете ли, стиль жизни, как пыльца чертополоха: ярко, неожиданно и всех касается.

Папа кашлянул, мама изобразила интерес к салату. Мерван снова выпрямился, лицо его оставалось тем же непроницаемым, как кора векового дуба. Но я чувствовала: он понял. Уловил мой прием. Принял вызов и, что важнее — остался за столом.

— Энтан, — произнесла я с особенно ласковым нажимом на первый слог, будто пробовала имя на вкус. Оно оказалось бархатным, с легкой древесной ноткой. Почти как аромат из лимитированной коллекции парфюма «Духи первозданного леса».

Мужчина едва заметно посмотрел в мою сторону, почти не обернулся, но — заметил. Отлично. Начало положено.

«Мужчины любят, когда их называют по имени», — всплыла в памяти фраза мамы, сопровождаемая движением, которым она обычно поправляла прядь волос за ухо и одновременно разрушала психику отца. «Это создает ощущение близости. С твоим отцом это сработало на второй неделе. До сих пор тает, если я скажу: «Эшлен, принеси чай» — даже если в руках у него тлеющий догорающий манускрипт». Что ж, проверим. Магистры — тоже мужчины. Хотя иногда это и не очевидно.

Папа тем временем отложил вилку и внезапно перешел в режим «мужчины, проверяющего будущего зятя».

— Магистр, позвольте поинтересоваться: вы здесь живете при академии?

— Да. Коттедж в восточном крыле, возле сада календулы.

— Один? — уточнила мама, с тем самым выражением лица, с каким она оценивает заплесневелый сыр: «вдруг все же можно съесть».

— Да, один, — спокойно подтвердил магистр, глядя на нее вежливо, но настороженно. — Покой мне ближе, чем шум.

«Один…» — эхом отозвалось у меня в голове. То есть никто не мешает, если вдруг, допустим, возникнет потребность обсудить симбиоз ночью при свечах. Или на полу. Или у мха.

— А как у вас с бытом? — красавица-родительница продолжала наступление. — Все ли есть? Может, нужна помощь с обустройством? У нас, знаете, в Норвалле отличный мастер по полкам.

Мама, остановись. Ты сейчас предложишь повесить ему шторы, и все рухнет.

— Спасибо, — ответил он. — Все необходимое у меня есть. Я стараюсь окружать себя только функциональным.

— А еду вы себе готовите сами? — включился папа, видимо, решив взять направление «может, ребенок голодает». — Или есть служанка?

— Готовлю сам, — отрезал магистр.

О, так он еще и готовит?! Кто-то, остановите мое воображение! Оно уже представило, как он подает мне салат из мятного корня и смотрит, как я пробую, с тем самым строгим лицом, будто проверяет эффект заклинания на мышах.

— Вот видишь, Ниатта, — довольно сказала мама. — Настоящий мужчина: умеет готовить, работает с природой, живет самостоятельно. Не то что твой предыдущий… этот… кто он там был?

— Извини, кто?! — вспыхнула я, хотя отлично знала, что речь идет о Гире Мельхорне, моей первой любви, который однажды подарил мне мшистый камень в форме сердца, а потом не смог ответить, чем он отличается от обычного булыжника.

— Просто наблюдение, — невинно сказала она, вытирая салфеткой уголки рта так, будто стирала следы материнского заговора.

Магистр Мерван смотрел на все это с тем каменным спокойствием, с каким друид смотрит на рассаду перед бурей, но я заметила — он слушал, не отстранялся, не отнекивался, а значит, интрига сохраняется.

— Энтан, — снова мягко сказала я, и он повернул голову. — А у вас есть любимое растение?

Папа уронил вилку.

— Извините, — пробормотал он, будто его застали врасплох в собственном доме.

— Вереск, — ответил магистр, не моргнув. — Низкорослый, живучий, цветет даже в плохих почвах. Простой и устойчивый.

— А я бы сказала — упрямый, — поддела я, не сводя с него взгляда.

— Или верный, — добавил мужчина.

Мама замерла, папа глубоко вдохнул, а я просто почувствовала, что выиграла маленький раунд. Пусть привыкает к моим вопросам, к моему тону и к своему имени из моих уст.

Я поднесла бокал с настоем к губам и тихо произнесла:

— За вереск.

Мерван кивнул и тоже поднял бокал, а я мысленно записала: имя — работает, готовит сам — галочка, один — жирная галочка, устойчивый к маме — бонус. Теперь осталось только слегка разрыхлить почву и посадить семена.

***

В целом ужин шел удивительно гладко. Ни одной взорванной темы, ни одного неловкого замечания, даже мама успокоилась — на время. Мы перешли к легкому пирожному с начинкой из цитрусовых, и все было почти как в приличной сказке.

— А вот твоя сестра, — начала мама с интонацией «сейчас будет пример для подражания». — На прошлой неделе отправила статью в альманах по биогенетике. Строго, научно, и — между прочим — в срок.

Вот оно. Я откинулась на спинку стула и приготовилась внутренне к лекции «Ронары Тенебрис и ее гении в лицах». К счастью, папа уже знал, как действует этот алгоритм, и немедленно переключил разговор.

— А как вы думаете, Энтан, какие сейчас самые перспективные исследования в области природной маны?

Магистр Мерван что-то ответил. Длинно, красиво, с упоминанием «эндофитной симбиотики» и «переходных форм древесного сознания», но я уже не слушала. Я смотрела, как мама оживленно кивает, вставляя «о, точно!» и «я тоже так считаю» при каждой возможности, а папа с умным видом потягивал чай, словно размышлял над судьбой мира, хотя на деле, скорее всего, просто искал возможность не упомянуть старшую сестру еще раз.

В какой-то момент ужин превратился в болтовню о погоде, об урожае лечебных корешков в северных горах, о новом декрете Совета по этике, где решили не считать феромоны розы магическим вмешательством в волю личности (а зря, кстати — у меня есть духи, после которых в меня влюблялись даже жуки). Все было мирно. Даже уютно.

Вдруг заиграла музыка. Тихая, плавная, с переливами, словно кто-то не решался до конца сыграть ноту. Инструментальная. Я бы даже сказала — романтичная. Кто-то из персонала, вероятно, включил зачарованную шармань, которую мама обожала. У нее даже были специальные мелодии для ужинов: «Тихий флирт», «Беседа на фоне чая», «Сейчас кто-то влюбится». По звуку шла последняя.

Некоторые пары у камина медленно встали и начали покачиваться в танце. Без пафоса, без церемоний, просто вместе. Я обернулась и увидела, как мама слегка касается плеча папы, и он, не сказав ни слова, поднимается и берет ее за руку. Он никогда не танцует, разве что ради нее.

Родители вышли в центр зала, все такие же — она в своем пыльно-лиловом, он в сюртуке цвета пересохшего шалфея, и начали двигаться в медленном, едва уловимом ритме. Как будто слушали не музыку, а друг друга. Я смотрела на них и вдруг поняла: вот оно. Не великая сила, не научные трактаты, даже не семейное древо, усыпанное учеными степенями, а они. Просто двое, которые уже много лет держатся за руки и не отпускают. Мама, которая до сих пор чуть улыбается, когда он говорит «глупости», и папа, который может угрюмо молчать полдня, но встанет, как только она сдвинет прядь за ухо. И это не магия. Это что-то большее.

— Они прекрасны, — сказала я вслух. Не Мервану, просто в пространство, но, кажется, он услышал.

Я почувствовала его взгляд, осторожный, немного изучающий, как если бы он впервые увидел, что у меня внутри не только пыльца и кокетство, но и настоящая привязанность. Решила в этот раз не оборачиваться. Смотрела, как мама чуть качает головой, а папа при этом пытается не наступить ей на ногу. И у него не получается, а она все равно улыбается. Наука — наукой, но если спустя тридцать лет вы все еще хотите танцевать под одну и ту же мелодию — вы сделали в этой жизни что-то правильно.

Я вдохнула, медленно, глубоко, и вдруг захотелось не кокетничать, не строить план на соблазнение, а просто быть рядом с кем-то, кто, может быть, однажды тоже встанет со мной в танце. Не из вежливости, не из скуки, а потому что не может иначе.

Через пять минут все же повернулась к Мервану, не улыбаясь, не лукавя. Он сидел так же прямо, как всегда, с той своей выправкой, будто у него в позвоночнике дубовая ветвь, но глаза были мягче. Я перевела взгляд на родителей, когда рядом сдвинулся стул. Тихо, почти неслышно. Так же тихо, как и голос, прозвучавший рядом:

— Разрешите?

Голова развернулась на девяносто градусов. Мерван стоял, протянув руку — спокойно, сдержанно. Я не ответила словами, просто вложила ладонь в его, удивительно теплую. Пальцы сомкнулись с легким усилием. Движение, в котором было что-то от корней дерева, охватывающих землю: осторожное, но не отпускающее. Он повел меня к центру зала. Музыка продолжала звучать, и я поняла, что попала в то самое клише. Медленный танец под закатный свет с самым недоступным мужчиной академии. Ну хоть бы кто закатил глаза для приличия.

Мы начали двигаться. Медленно, в такт, не касаясь лишнего, но все же… касаясь. Его рука — у меня на спине, моя — на его плече. Он вел, я следовала. Что ж, приятное разнообразие.

— У вас удивительная семья, — проговорил магистр негромко, почти шепотом, так, чтобы слышала только я. — Редко видишь такую искреннюю привязанность.

— Они иногда слишком привязаны. Особенно, когда речь обо мне, — пробормотала я, стараясь не смотреть на его губы. Без толку. Все равно смотрела.

— Все равно ценность, — медленно продолжил он. — Они служат вам хорошим примером.

Я чуть опустила взгляд.

— Надеюсь. Хотя, возможно, слишком хороший. На их фоне любой юноша кажется незрелым ростком с плесенью на листьях.

Мужчина тихо усмехнулся. Это был не смех, так, едва слышный выдох. Но я-то знала: это для него уже почти хохот.

Мы продолжали танец. Я чувствовала, как он постепенно отпускает. Не совсем, не до конца — он все еще Мерван, строгий и прямой, как сосна на закате. Но рядом с ним стало теплее. Меньше академии, больше… человека.

— Кстати, — сказал он спустя паузу, в которой успели пройти два такта и три моих удара сердца. — Ваша мама упомянула кого-то предыдущего?

Я чуть не наступила ему на ногу.

— Не ревность, леди Тенебрис, — сразу добавил. — Просто методологический интерес.

— Методологический? — переспросила я с поднятой бровью. — Прекрасно. Тогда давайте: контрольная группа — все нормальные парни. Экспериментальная — Гир. Гипотеза: не стоит дарить девушке камень и не знать, что это за камень.

Мерван чуть кивнул.

— Неудачный опыт?

— Природная катастрофа, — мрачно сказала. — С последствиями. Он однажды уверял, что мох — это «романтичное прикосновение леса». А потом признался, что спутал его с грибком.

— И вы были в него влюблены?

— Да, — призналась я без кокетства. — Влюблена так, что даже писала стихи. Одно начиналось со слов: «Ты, как росы кристалл на мшистом склоне». До сих пор думаю, как пансион не отозвал мою фамилию.

— У всех бывают неправильные выборы. Главное, чтобы они не повторялись.

— А вы ошибались?

— Ошибка — часть роста, — ответил он, как будто цитировал лекцию, но потом добавил, тише: — Но некоторых я бы не допустил снова.

Мы замерли в центре зала, музыка затихала. Рядом родители продолжали танцевать: мама смеялась, папа шептал ей что-то на ухо, и она кивала, как девочка, у которой только что спросили: «Пойдешь со мной к озеру?».

Я посмотрела на Мервана, а он — на меня. Мгновение. Только тишина, только взгляд. И потом он очень мягко, едва заметно, сжал мою руку.

— Вы гораздо живее, чем кажетесь на первый взгляд. Не только играете, но и живете.

Я приподняла подбородок.

— Вы тоже, Энтан. Иногда даже дышите.

И вот тогда он улыбнулся. Улыбка. Он. Улыбнулся. Настоящей, живой, нерастительной улыбкой. Без тени снисходительности, без ухмылки всезнающего преподавателя. Просто улыбнулся. Мне.

Внутри все вспыхнуло, будто я случайно вдохнула слишком много порошка из корня хохотника. Сердце сделало двойной прыжок с переворотом, мысли затрепетали, как дриада на свидании, а щеки... Щеки начали предательски греться, как будто кто-то подложил под кожу крохотную жаровню.

«Соберись, Тенебрис!» — рявкнула я на себя внутренним голосом преподавательницы феменологии. Это всего лишь мимика лицевой мышцы. Он просто задействовал улыбательную группу. Это не признак любви. Это признак нормального кровообращения.

Я хотела изобразить полное спокойствие. Хотела! Но в тот момент у меня была походка, как у цапли, впервые ступившей в лужу — изящная, но подозрительно нервная.

Мы вернулись за стол. Мама оживленно обсуждала с папой урожай золотого шиповника, тот кивал с видом человека, который на самом деле мысленно проверяет баланс на артефактной карте, а я сидела и делала вид, что не влюблена по уши в строгость, которая умеет готовить и говорить слово «симбиоз» так, что хочется надеть платье и выйти за него. Или снять (ха).

Я старалась держать себя в руках. Серьезный взгляд. Плавные движения. Ни одного вдоха с придыханием. Ни одной фразы с намеком на «обнимите меня и расскажите про фотосинтез». Поведение — эталонное. Но внутри все равно чувствовала себя как пятилетняя девочка, которой впервые подарили ромашку. Только в моем случае — это был друид. И улыбка. И все.

Через полчаса ужин подошел к концу. Все были сыты, разговоры стали тише, официанты начали убирать тарелки с ловкостью, достойной волшебных карманов. Мы встали, и семья направилась к выходу. Мама еще раз поправила локон (ей, видимо, казалось, что он сам укладывается по направлению к магистру), а папа расправил плечи, как бы между делом намекая: «Я все еще в форме, если вдруг понадобится спор из-за дочери».

— Благодарим за вечер, магистр, — сказал отец, пожимая ему руку с таким видом, будто одобряет не просто преподавателя, а потенциального кандидата в свой семейный круг.

— Было очень приятно, — добавила мама с той самой многослойной улыбкой, которая одновременно означала: «Он мне нравится», «Ты смотри, не упусти».

— Спасибо за ужин, — кивнул магистр. — Ваша семья — редкий пример гармонии.

— А вы, Энтан, — хитро прищурилась мама, — редкий пример мужчины, который может сидеть рядом с моей дочерью целый вечер и остаться в здравом уме.

— Я стараюсь, — ответил Мерван с тем самым спокойствием, за которое его наверняка в детстве подозревали в колдовстве.

Родители обняли меня, сказали кучу «береги себя», «не забудь про настой от сезонной меланхолии» и «если что — пиши». После чего направились к своему экипажу, обсуждая вслух, как сделать семейное чаепитие еще более сбалансированным по магической энергетике. А я осталась рядом с магистром Мерваном. Он вежливо предложил руку — снова. И снова я вложила в его ладонь свою, чувствуя, как возвращаются те самые мурашки.

Мы шли по мощеной дорожке в сторону глайдерона. Вечер был тихим, воздух — прозрачным, как совесть у студентов перед экзаменом. И я наконец решилась.

— Магистр, — начала я осторожно, но не слишком смиренно, — спасибо вам за то, что подыграли перед родителями.

Он повернул голову. Лицо по-прежнему было ровным, но я уже знала — он слушает внимательно.

— Я не подыгрывал, — спокойно сказал он. — Я просто был собой.

Я чуть замешкалась. На секунду. Может, две.

— Ну… — я изобразила задумчивость. — В любом случае, вы идеально сыграли роль: «серьезный, достойный, неотразимый». Мама, кажется, уже выбирает вам полку в семейной теплице.

— Надеюсь, не под вьюн, — хмыкнул он. — Там слишком много света.

— А вы предпочитаете тень?

— Я предпочитаю баланс. Без излишней драмы и чрезмерной романтизации.

— Упс, — невинно сказала я. — Значит, я — ваша персональная катастрофа?

— Пока еще нет, — ответил мужчина, и в голосе мелькнула такая тень иронии, что у меня внутри опять что-то щелкнуло.

Мы дошли до глайдерона. Магистр отпустил мою руку, как отпускают что-то хрупкое — не из страха, а из уважения к хрупкости.

***

Транспортное средство мягко приземлилось у ворот в академию, покачнувшись так деликатно, словно не хотело портить момент. Мерван, как и положено уважающему себя друиду с лицом из гранита, открыл дверь и вышел первым, протянув мне руку. Опять. Что-то у него сегодня с рукой — то держит, то подает, то отпускает с таким видом, будто делает это по учебнику по этикету, но где-то на последних страницах была приписка мелким шрифтом: «С осторожностью применять, если объект — огненно-влюбленная студентка».

Мы прошли по знакомым аллеям академии. Луна висела над башней зеленых наук, светила не хуже уличного фонаря, а где-то вдали слышались звуки, характерные для факультета трансмутаций в вечерние часы (если быть точной — кто-то снова случайно превратил сову в гармошку).

Мерван проводил меня до входа в общежитие.

— Доброй ночи, — сказал он сдержанно, с тем же ровным голосом, который можно использовать как лекарство от истерики.

— И вам… спокойной, — выдохнула я. И потом добавила, слишком быстро: — Вы хорошо пахнете. В смысле… древесно. В смысле… стабильность и мужественность. Ну, в смысле — ух, уже поздно, спасибо, до свидания!

Магистр, к чести своей профессии, никак не отреагировал. Только кивнул и исчез в ночи, как совесть перед соблазном. А я влетела в общежитие с выражением лица, подходящим для человека, пережившего нечто великое. Не битву, не пророчество, а нечто куда важнее — танец с мужчиной, у которого выражение лица меняется раз в пять лет. И который сегодня… улыбнулся.

Щеки пылали не метафорически. Я реально ощущала, как они светятся. Люминесцентный румянец, одобренный Советом по Чрезвычайным Влюбленностям.

Я добралась до своей двери, дернула ручку и влетела в комнату, как эмоциональный торнадо, у которого не было времени объяснять.

— Я ВЫХОЖУ ЗАМУЖ! — выпалила я на полном вдохе и захлопнула дверь ногой.

Лисетта, сидевшая на своей кровати с учебником по травоэнергетике, вздрогнула и тут же чуть не уронила закладку в виде сушеного хвоща. На ней были очки — те самые, которые она надевала, когда читала перед сном, хотя и так была достаточно гениальной, чтобы запоминать лекции по запаху чернил.

— За кого?! — прошептала она, будто в комнате затаился потенциальный муж.

— За магистра Мервана! — прошептала я в ответ, потом снова всхлипнула, но уже восторженно. — Все окончательно. Это судьба. Я не знаю, как, когда, где и через сколько семестров, но... Я. Хочу. Замуж.

Фарелия, между прочим, развалилась на моей кровати, как будто была коалой, решившей поселиться в эвкалипте. Под головой — моя подушка, под ногами — моя мантия, на лице — выражение бесстыдной заинтересованности.

— Я тебя не остановлю, — лениво сказала она, поигрывая амулетом от бессонницы. — Но немедленно расскажи все с деталями, с метафорами, с выражениями лиц.

— Я не знаю, с чего начать! — я взвизгнула и плюхнулась рядом с рыжей, при этом вжала ее глубже в подушки, но та даже не поморщилась. — Он пригласил меня на танец. Он держал мою руку. Он сказал, что моя семья — редкий пример гармонии. А потом… потом он улыбнулся.

— Что?! — хором прошептали обе. Лисетта уже отложила учебник. Фарелия приподнялась, будто ее ударила волной свежей сплетни.

— Улыбнулся, — подтвердила я с дрожью в голосе, как паломница, увидевшая чудо в кафедре зеленых наук. — Не как «одобрено академией», не как «вы не сдали зачет, но я вас не удалю из списка», а как мужчина. Как будто... я ему нравлюсь.

— Невозможно, — прошептала соседка. — Это же магистр Мерван. У него мимика под охраной.

— Да! Но он сделал это! И он слушал меня! Он говорил, что я живая, что я не просто играю. Он видел меня. Меня, понимаете?!

— Ну все, — заявила Фарелия, вытаскивая из моей сумки мятный леденец. — Я готова быть шафером. Только прошу — не делай венок из живых лиан. У меня аллергия.

— Я серьезно! — я вцепилась в подушку и уткнулась в нее. — Все. Я решила. Мне все равно, что он препод, что у него лицо как у скалы после дождя. Я хочу, чтобы он меня держал за руку всегда. И чтобы улыбался. Только мне.

— Ох… — протянула Лисетта, подходя и гладя меня по волосам. — Это не просто влюбленность. Это ботаническая любовь. Ты хочешь, чтобы он пустил с тобой корни.

— И построил теплицу для двоих, — добавила рыжая, зевая. — С табличкой: «Опыление строго внутри брака».

Мы засмеялись. Я даже хохотала до слез. Но все равно… внутри у меня цвела весна. Липкая, неловкая, неожиданная. И с корнями глубже, чем я думала.

Глава 12

…в которой научный успех оказался побочным эффектом душевной неразберихи.

Полдень вторника выдался на удивление тихим, что уже само по себе было подозрительным, учитывая, что мы с Рионом, Тарвелом и Каем сидели в лаборатории, завершая статью по геохлорофильной регрессии. Та самая статья, ради которой я изобразила ботаника, художника и вьюн с амбициями одновременно.

Ребята сосредоточенно просматривали расчеты. Точнее, Тарвел пересчитывал что-то по старой формуле и бормотал заклинание от манозрения, Рион щелкал пером по свитку с таким видом, будто лично пытался загипнотизировать цифры, а Кай ввел «Проверка корневой фазы» в артефактный вычислитель и теперь сверял ответы с видом уставшего гения. Я же рисовала. Формально — финализировала визуализацию мана-зон на листе графического пергамента. Неформально — снова думала о магистре Мерване с такой интенсивностью, что нарисовала сердечко в зоне слабого поглощения. Пришлось замаскировать под стилизованный мох.

Мы почти заканчивали. Через пару часов передадим статью на кафедру, и пусть дальше с ней разбираются преподаватели и, может быть, какие-нибудь магистры с чувством прекрасного (я, конечно, знаю одного). Дата оглашения результатов конкурса — через полтора месяца, а пока я сижу и тонирую карту маны, будто этим зависит моя академическая судьба, хотя на самом деле просто отвлекаюсь от мысли, что у меня в голове все еще звучит его голос.

Мерван.

Энтан.

Слова, сказанные им на ужине, до сих пор отдают легкой вибрацией где-то в районе сердца. Тонкие фразы, как корневая система редкого цветка — незаметны снаружи, но держат тебя крепко. Он сказал, что я живая, что не просто играю, а живу, а потом... потом он улыбнулся. И все. Графики, визуализация, манопоглощение — все это теперь оттенки его улыбки.

— Эй, — донесся до меня голос Риона, — ты только что нарисовала лисий хвост в секторе насыщения. Это спецэффект или новая классификация?

— Это стилистическое решение, — буркнула я, стирая хвост и украдкой прикрывая уши руками, потому что они опять горели.

Кай хмыкнул.

— Она снова думает о магистре. Щеки предательски розовеют, а в зоне слабой маны появляется цветение.

— Я не думаю! — соврала я самым неубедительным голосом на континенте. — Я просто сосредоточена и вдохновлена. Все ради статьи. Наука требует жертв, иногда — сердечных.

— Признайся, — ухмыльнулся Тарвел, — ты уже придумала, как подписать свадебные приглашения? «Леди Тенебрис и магистр Мерван приглашают…»

— Я сейчас в тебя запущу чертеж! — зарычала я, но голос все равно дрогнул.

Потому что да, я представляла. И подписи, и торт, и свадебный венок из вереска, но об этом потом. Сначала — концерт, изумрудное платье, седьмой сектор и он.

К ужину наша дружная команда все же закончила. Последний расчет Кая прошел проверку (с третьей попытки, но кто считает?), я окончательно дорисовала зону насыщения маны в виде стилизованного водоворота с листьями и бабочками (пусть потом попробуют сказать, что это не научно), и мы вчетвером направились к кафедре. Лаборант, принимающий статьи, поднял на нас взгляд, полный такого сострадания, будто мы пришли не с научным трудом, а с просьбой вылечить хмель от бессонницы. Он взял свиток, кивнул и сообщил, что статью передадут на конкурс. Я мысленно записала заново дату оглашения результатов в памяти, где уже давно не осталось места от визионерских планов на Серджа Алого и Мервана.

Потом мы пошли в столовую. Парни, завидев своих однокурсников, мгновенно испарились, как капля на зельеварочном котле: Рион — к шумной компании у окна, Кай — к столу защитников, Тарвел — к девушке из лаборатории климатических практик, которая однажды чуть не заморозила аудиторию, но зато смешно смеялась. Я же пошла туда, где знала, что меня ждет пища — физическая и духовная. Возле столика раздачи уже стояли Лисетта и Фарелия. Блондинка, как обычно, выбирала между «чем-то богатым на магний» и «чем-то, что не выглядит как экстракт из болотной жижи». Фарелия же просто тыкала пальцем в случайные блюда, поочередно пробуя все, что не шевелилось.

— О, Ниатта! — воскликнула моя соседка по комнате, с сияющим видом прижимая к себе поднос с салатом, где каждый листик был выложен в форме интегрального уравнения. — Мы тут как раз обсуждали, насколько спорной остается классификация манодинамической аурической пульсации в связи с новыми данными из Гриальского института!

— Особенно в контексте восприятия потоков через призму гендерно-флюидной этноботаники, — добавила Фарелия, жуя что-то фиолетовое с хвостиком.

Я застыла. Легкая паника накрыла меня, как полог над практикующим первокурсником, но я была почти готова.

— Да-да, — протянула с видом знатока. — Именно! Меня особенно волнует… гм… пульсация… в полевых условиях.

— Полевые исследования — это круто, — кивнула Лисетта. — Особенно с твоей способностью визуализировать.

— Конечно, — поддержала я. — Я, между прочим, вчера визуализировала три участка корневой маны и один гипотетический синтез чувств.

— Синтез чувств? — переспросила рыжая, приподнимая бровь.

— Ну да… — начала я неуверенно. — Это когда ты не понимаешь, ты голоден, влюблен или просто вдохнул эфир из подсушенной мяты.

— Гениально, — фыркнула девушка. — Я бы так назвала новый курс. «Синтез чувств: от сала до страсти».

Мы рассмеялись, я взяла тарелку с чем-то, что выглядело как омлет, переживший инверсию гравитации, и мы направились к столу, устроившись за угловым столиком у окна. Я только взялась за вилку, как Лисетта, прищурившись, как будто я — сложное заклинание, которое надо правильно активировать, склонилась ко мне и спросила шепотом:

— Ну… ты уже знаешь, что наденешь на концерт?

Фарелия моментально замерла, с ложкой супа на полпути ко рту. Пауза зависла в воздухе, как нелепая надпись в старом манускрипте: «НЕ ПЕРЕВОРАЧИВАТЬ — ПРЕВРАТИТСЯ В УТКУ».

— Ага, — выдохнула я, осторожно. — То изумрудное, с накидкой. В тон его глаз.

Девочки синхронно подались вперед, как растения к свету, и ахнули. Даже суп Фарелии чуть не выдал звуковую волну признания.

— Изумрудное! — вздохнула блондинка. — Великолепный выбор. Это подчеркнет и цвет глаз, и уровень жизненной опасности для всех остальных дам в радиусе сцены.

— С накидкой! — добавила Фарелия, отставляя суп и схватив меня за руку. — Ниатта, ты идешь не просто на концерт. Ты идешь в магическое сражение за мужское внимание. В седьмом секторе. Это почти как в окопах, только в каблуках.

— Я... — начала я, но тут же сбилась.

В груди застрял не просто ком сомнений, а целая театральная постановка с оркестром, занавесом и драматической арией на тему «А вдруг я забуду, кто мне нравится больше?».

— У меня проблема, — призналась я тихо, оглядываясь. — Я боюсь, что на концерте, когда он начнется… я забуду, что влюблена в магистра Мервана.

— То есть... — уточнила Лисетта, наклоняясь. — Ты боишься, что фанатство победит влюбленность?

— Да! Представьте: сцена, свет, Серджо в темно-синем костюме, делает этот взгляд… этот, знаете, когда он смотрит прямо в заклинательную камеру и поет «Сладкий вкус морошки на твоих губах»... Я могу потерять сознание! А потом очнуться и обнаружить, что визжу как школьница на первом ритуале привязки!

— Ну… Звучит, как весьма правдоподобное развитие событий.

— Но! — поспешно вставила Фарелия. — Не забывай, ты будешь сидеть рядом с мужчиной, у которого мимика активируется раз в пятилетие. Он выдержит. Возможно, даже запишет это в «анализ аномальных эмоциональных реакций в присутствии высокого уровня акустической магии».

— У него будет полевое исследование, — добавила я мрачно. — Подопытная: я. Симптомы: дрожь в коленях, страсть к певцам и недостаток самоуважения.

— О, не надо так, — мягко сказала Лисетта и улыбнулась. — Ты же не просто фанатка. Ты — фанатка с критическим мышлением. И с визуализацией. Сможешь одновременно сходить с ума и анализировать спектр магических вибраций.

— И потом, — добавила вторая, снова берясь за ложку, — ты же не на свидание с Серджо идешь. Хотя… если он вдруг спустится со сцены и поцелует тебя в лоб — мы перепишем трактат о твоей жизни. И я с радостью буду мемуаристом.

Я прыснула в салфетку. Смех, как добродушный гоблин после вечерней кружки настоя на хмель-траве, вновь занял свое законное место в компании. Настроение потеплело, как комната после успешного заклинания обогрева. Осталось только добраться до комнаты, забыть о реальности и позволить кровати исполнить свою священную миссию. Но судьба, как известно, любит драму. Особенно в архитектурных декорациях.

Мы уже почти свернули к лестнице, я мечтательно представляла, как скину каблуки и упаду в кровать, когда с характерным «ой!» из-за колонны вылетел Арвен Ланцер. Даже не вышел — вылетел с такой энергией, будто его подстрелили песней.

— Ниатта! Стой! Я как раз искал тебя!

О, нет.

Сзади Фарелия и Лисетта моментально притихли. У меня такое чувство, будто они оба резко перестали дышать, чтобы не спугнуть момент. Я, в свою очередь, тоже слегка замерла, как телега на краю обрыва: может, пронесет?

— Привет, Арвен, — сказала я. Ну как сказала… Улыбнулась, как сфинкс, который видит приближающегося археолога с киркой.

Он подбежал. Загорелый, румяный, слегка растрепанный. Его светло-рыжие волосы торчали, как у человека, который пытался повторить прическу Броси по туториалу, но отвлекся на этапе «взмах магии ветра».

— Я просто… хотел сказать… — парень задышал чаще. О нет, дышит как человек, который вот-вот скажет «я тебя люблю» через песню. — …После концерта… и автограф-сессии… — продолжил он, уже покраснев до ушей. — Я вдруг понял, что мы с тобой… ну, ты и я… у нас… как это…

— Парные амулеты? — предложила я, проявив сочувствие к мужественным попыткам построить связное предложение.

— Энергетическая совместимость, — выпалил он. — Фанатическая резонансность!

О, боги. Он запомнил, как я не сбежала.

— Я подумал… может, ну… встречаться начнем? — выдохнул Арвен наконец и посмотрел на меня с такой надеждой, как будто я сейчас должна вытащить волшебное «да» из рукава, как фокусник голубя.

В голове заиграло «Голубое солнце». Безжалостно, на репите, с припевом, хореографией и тем самым моментом, когда Броси разрывает рубашку и под ней оказывается другая рубашка.

— Арвен… — начала я, мягко, почти по-доброму. — Я очень уважаю твою отвагу. И страсть. Особенно страсть. Особенно вот… к музыкальным представлениям с летучими амулетами.

Он кивнул обнадеженно, как щенок, которому сейчас бросят палку. Или сердце.

— Но мне кажется, нам стоит остаться друзьями. На безопасной дистанции. Ну, знаешь, чтобы я не начала говорить на языке цитат из песен Броси. А ты — не пытался разбудить мою чакру через танец с флагами.

Он замер, но всего лишь на миг, а потом произнес:

— Это потому что ты влюблена в магистра Мервана?

Да как ты смеешь, Арвен! Я — анонимная мерванозависимая. У меня стадия отрицания. Не трогай!

— Нет! — воскликнула я слишком быстро. — Я влюблена… в… свободу и в чай без блесток. И в людей, которые не знают текст «Заклинание твоего бедра» наизусть.

Парень поник. Красиво, трагично, поэтично. Как цветок, который услышал, что сегодня нет дождя. Потом достал из кармана амулет в форме солнца с синим стеклом.

— Я хотел тебе это подарить. Он поет, если нажать сюда… — Арвен нажал.

Амулет жалобно пропел: «Голубое солнце… го-лу-бо-ое!».

Я взвизгнула, Лисетта за спиной завалилась на скамейку, Фарелия уперлась лбом в стену.

— Арвен, я не готова к такому уровню интимности. Давай как-нибудь просто поговорим на тему «как отключить это без ритуала изгнания».

Он кивнул и протянул мне амулет, и я взяла его с трясущейся рукой. Прибор все еще тихо напевал «солнечную лирику», как заколдованный чайник в любви.

— Если что, — сказал Арвен уже на отходе, — в следующем месяце концерт в Долине Туманов. Места на первом ряду. Ты… подумай.

Я кивнула, не в силах сказать ни слова, и когда он ушел (ну как ушел — ушел с легким подпрыгиванием, как будто мысленно танцевал), я повернулась к девочкам.

— Никогда больше не отпускайте меня одну после концертов.

— Мы думали, он просто спросит, где купить плакат, — пролепетала Лисетта.

— А он предложил мне стать солнечной леди Мосейновой. Понимаете? Он хотел, чтобы мы пели вместе.

— Ну, у тебя отличный слух, — хмыкнула Фарелия. — И крепкая психика, раз ты не сбежала.

— Она хотела, — отозвалась блондинка. — Я видела. У нее бровь дернулась на строчке «я твой элементальный шторм».

— Это была судорога души, — прошептала я. — Души, которая знает: если согласиться — ты проснешься однажды, обмотанная гирляндой, под концертным плакатом и с фамилией Ланцер-Мосейнова-Тенебрис.

Все-таки Арвен — добрый мальчик. Просто не мой. Не в этой жизни — уж точно.

Но вот когда наступила последняя пятница ноября, академия зашевелилась, как старый кот под теплым пледом: вяло, но с надеждой на приключения. После последней пары чего-то на тему «магической корреляции полей и личностных травм» у нас с девочками случился спонтанный момент коллективной истины.

— Я больше не могу, — простонала я, упав лбом на стол. — У меня в голове перемешались латинские корни, собственное имя и заклинание от моли.

— У меня под глазами мешки, как у полевого целителя после битвы, — сообщила Лисетта, глядя на себя в карманное зеркальце. — И кажется, они начали шептаться между собой.

Я сняла мантию и встала с видом человека, который принял важное жизненное решение.

— Мы идем в центр.

— В центр? — вскинулась Фарелия. — Просто так?

— Нет, не просто так, — поправила я. — Пойдем в таверну, потому что если еще один вечер я проведу на подоконнике, рассуждая, почему Мерван не улыбается во второй раз, то начну писать поэму без рифмы и в четырех томах.

— А как же… ну… комендантский час? — робко спросила Лисетта.

— Мы вернемся до полуночи, как хорошие магические тыквы.

***

Центр столицы (в нашем случае Остренбург) — город, где все слишком: улицы слишком узкие, вывески слишком яркие, законы слишком странные (например, с тремя совами вход воспрещен), а уличные музыканты слишком громкие. Особенно тот, который каждый вечер поет «Благослови меня, манокристалл» в стиле эльфийского рэпа.

Мы шли пешком, потому что у академии с транспортом все как с романтикой: либо летает только по четвергам, либо вообще недоступно без подписи декана и волоса из хвоста астрального зверя.

Дорога в город шла через мост, называвшийся «Гибкий». Легенда гласила, что он реагирует на настроение прохожих, поэтому мы, хихикая, старались думать только о чем-то прекрасном, чтобы не спрыгнул под нами от тоски. Впрочем, судя по его раскачке, кто-то все-таки вспомнил магистра Зильбермана.

Дальше начиналась улица Трех Котов, названная так не потому что там живут три кота (их там двадцать шесть, мы считали), а потому что один из них в свое время поцеловал герцогиню в подбородок, и с тех пор это место считается культурным. Никто не знает «почему». Добро пожаловать в столицу.

— Этот запах… — простонала Фарелия, вдыхая воздух с нотками жареного сыра и хвои.

— Свобода, — торжественно заявила я. — Она пахнет, как кухня с пятого этажа и чуть-чуть как хмельной сироп из таверны «Грот веселья».

— А еще как коты, — добавила Лисетта, отпрыгивая от подозрительной тени, которая шипела, как чайник и ругалась на чистом гоблинском.

Мы добрались до таверны «Пьяный талисман». Заведение, прославившееся тем, что в нем никогда не спрашивают документы, а однажды там играла группа, у которой в составе был привидение-барабанщик. До сих пор никто не знает, как он держал палочки. Фасад был как всегда кривоватый, светящиеся надписи наполовину мигающие, а на двери висела табличка: «Если вы маг, то снимите заклинания до входа. Особенно любовные».

— Ну что, леди, — сказала я, поправляя прическу и внутренний боевой настрой, — покажем столице, что настоящая магия начинается перед месяцем зачетов?

— Только если вино будет красным, — вздохнула Фарелия.

— Уговор, — кивнула. — Сегодня без неоновых эмоций. Только хорошая компания, сомнительные напитки и один вечер, когда вам не нужно притворяться, что вы умные.

С этими словами мы шагнули внутрь. Внутри «Пьяного талисмана» было тепло, уютно и подозрительно оживленно. Пятница, конец месяца, почти темно, народ валил, как живая мана на распродаже артефактов. За дальним столом смеялись два студента в мантиях, украшенных перьями, у стойки спорили двое (один точно эльф, второй, кажется, просто очень длинный гном). За роялем (в смысле, артефактном музыкальном столе) беззвучно настраивался оркестр из двух скрипачей и одного привидения с треугольником. Интерьер? Ну, это был не тот «вырви-глаз-бар», куда ходят ради визуальной магии. Это таверна, которую строили по принципу: «у нас есть дерево, еще дерево и пара ведер лака». Дубовые балки, темные стены, очаг в углу, где уютно потрескивал огонь и кто-то сушил носки (мы не стали уточнять, свои ли). На полках вдоль стен висели бутылки, фляги, три подсвечника в форме танцующих крыс и один в виде головы дракона, у которого из ноздрей шел пар. Возможно, это был не декор.

В воздухе висел запах жареного лука, хвойного эля и приправленного флиртом вечера. И все под аккомпанемент гомона, звонких чарок и голосов с оттенком «я точно не учусь на зельеваров, но очень стараюсь».

— О, тепло как в шкатулке с пухом, — выдохнула Фарелия, снимая меховую мантию и встряхивая волосы, как звезда рекламного свитка «Шампунь и уверенность».

— И шумно как на лекции магистра Мервана, если бы он чихнул, — хмыкнула я и тоже избавилась от верхнего слоя одежды.

Лисетта, аккуратно сложив мантию, оглядела зал с выражением я одновременно в восторге и слегка в панике, вдруг кто-то начнет петь неприличные частушки. Мы выбрали столик у окна — как раз между камином и стойкой, откуда доносились запахи чего-то жареного, но, на удивление, не горелого.

— Идеальное место, — объявила я, садясь и поправляя серьги. — Вижу вход, вижу выход, вижу винную полку. Могу умереть спокойно.

— Дай хотя бы выпить сначала, — отозвалась Фарелия, уже разглядывая меню.

К нам подошел официант. Молодой, с улыбкой как у студента, который сдал экзамен с третьего раза и теперь искренне любит жизнь.

— Добрый вечер, леди. Что будете заказывать?

— У вас есть что-нибудь праздничное, но не как на ужине у начальника? — уточнила я.

— Мы рекомендуем теплый сидр с корицей и иллюзией лунного света, — сказал он с гордостью. — Или огненное вино, слегка поджигается прямо в бокале. Есть настойка «Три ягодки», но она вызывает легкую склонность к признаниям в любви даже неодушевленным предметам.

Мы переглянулись.

— Мне огненное вино, — решила я.

— Мне сидр, — сказала Фарелия. — Но с двойной корицей.

— А я… можно… компот? — робко спросила Лисетта.

Мы с Фарелией синхронно обернулись.

— Слушай, — сказала я серьезно. — Мы в таверне в центре столицы, еще и в пятницу. Если ты скажешь «компот» вслух еще раз, тебя заберут официанты и отнесут в зал для детей.

— Хорошо, хорошо! Пусть будет сидр. Только без… эффектов. И без сюрпризов. Без ягод, которые шепчут.

— Вот это уже разговор, — кивнула я. — А если ягодки все-таки заговорят, просто сделай вид, что ты с ними в одной группе по проекту.

Официант ушел, а мы, наконец, откинулись на спинки стульев. Снаружи за окном вечер уже полз по улицам, как слегка пьяный элементаль, то есть медленно, мерцающе, с подозрительной дымкой в глазах.

И тут, конечно, пришло она. Мысль о магистре Мерване. Через два дня концерт. Он и я одновременно в одном пространстве, без кафедры, без холодного взгляда, без фразы «следите за материалом». Может, он даже... улыбнется?

— Ты опять погрузилась в транс, — сообщила Фарелия, прихлебывая воду. — Магистр?

— Угу, — выдохнула я. — Представляю, как он идет со мной в зал, садится рядом, смотрит на сцену, и я вся такая в изумрудном, с духами «Вечерняя уверенность», и он такой: «Ниатта, вы великолепны». А я: «О, магистр, да бросьте» — и в этот момент начинается вступление.

— А потом он резко встает, хватает микрофон и поет дуэтом с Серджо, — подхватила Лисетта.

— Это будет конец любой моей романтической фантазии. Если Мерван начнет петь, я сбегу в соседний мир.

— Тогда просто наслаждайся тем, что он согласился. Это уже половина магического признания, — сказала рыжая. — Другая половина — это не обливаться настойкой от волнения.

Я кивнула, погладила локон и посмотрела в огонь. Впереди были еще два дня и один вечер, а еще целый бокал огненного вина, который мне сейчас принесут.

Мы только начали распутывать вечерние мысли и обсуждать, кому из преподавателей точно не стоит преподавать, как к нашему столику с легкой, но весьма осознанной походкой подошел эльф. Не просто какой-нибудь там завсегдатай в мантии с пятнами от соуса, а прямо эльф-эльф: высокий, тонкий, слегка сияющий, с волосами цвета лунного вина и глазами, в которых, вероятно, прятались намеки на поэзию и три прошедших дуэли. Одет он был просто, но со вкусом: темно-синяя рубашка, застегнутая до самой шеи, жилет с вышивкой (очевидно ручной работы, и, возможно, руками нимфы), браслет на запястье — явно из той серии, что не просто украшение, а ещё и отпугивает скучных людей. На плече кейп, а на лице — выражение «я ничего не навязываю, но вы, кажется, интересны».

— Простите, — сказал он, вежливо кивнув. Голос был бархатный, но не как у певца, а как у хорошей подушки в дорогом постельном магазине. — Вам не нужна компания? Увидел вас и подумал, что вы выглядите как те, кто не будет обижаться на попытку завязать разговор.

Мы замерли, Лисетта первая. Она порозовела с такой скоростью, что, кажется, активировала внутреннюю термальную магию. Глаза ее округлились, губы что-то беззвучно шептали, а руки начали на автомате складывать салфетку в форму лебедя. На инстинктах. Фарелия не покраснела. Она выглядела так, как будто прямо сейчас собиралась сказать: «А ты кто вообще такой?». Взгляд тяжелый, вдумчивый, с легкой примесью «сейчас появится мой брат и тебе будет неуютно».

Я просто посмотрела на мужчину через вуаль своей одержимости Мерваном. В моем мире он был как фон, как декорация, как мебель. Приятная, но не в моем стиле.

— Конечно, садитесь, — сказала я с вежливой нейтральностью. — Только сразу предупреждаю: мы немного странные.

— Тем интереснее, — с легкой улыбкой ответил он и опустился на свободный стул.

Молчание повисло такое, что если бы оно было заклинанием, то точно из школы молниеносного вычитания энергии. Блондинка сидела с видом «если я не буду шевелиться, он меня не заметит». У нее получилось так хорошо, что официант мимо нее чуть не пронес сидр конкретно мимо, подумав, что она просто манекен. Фарелия наблюдала. Не просто смотрела, а анализировала, словно эльф был подозрительным ингредиентом, и она решала: это специя или яд. Он попытался улыбнуться ей, а она слегка приподняла бровь. Диалог состоялся. Без слов, но он понял.

— Я Элдан, — сказал эльф наконец, наливая себе из кувшина. —Читаю курс по древним хроникам.

— А мы студентки, — кивнула я. — И, можно сказать, специалистки по социальным катастрофам.

— О, — сказал он с живым интересом. — А вы, похоже, самая спокойная?

— Нет, — призналась я. — Просто эмоционально занята другим мужчиной, который, возможно, даже не в курсе, что у него есть лицо.

Элдан усмехнулся.

— Это серьезно.

— О, это магистр Мерван, — вмешалась Фарелия. — Каменное изваяние с шикарной походкой.

— Она идет с ним на концерт, — добавила Лисетта, чуть оживившись. — Уже через два дня.

Я закатила глаза, а новоиспеченный знакомый чуть склонил голову.

— Ну что ж, в таком случае, я снимаю попытку флирта с повестки. Просто буду сидеть с вами, если позволите.

— Если будешь наливать сидр и не начнешь читать стихи, оставайся, — сказала рыжая, наконец позволив себе глоток сидра. — А то у нас уже был один.

— Мне нравится ваш вечер, — сказал Элдан и поднял бокал. — За странные пятницы, непредсказуемые компании и преподавателей, которые не умеют улыбаться.

— И за то, чтобы мы все не вышли отсюда замужем, — добавила я. — Или, по крайней мере, не вышли с новой фамилией и кольцом на носу.

Мы чокнулись. Все еще немного напряженно, все еще с оттенком «а что сейчас будет», но стало легче. Эльф не домогался, не флиртовал слишком активно, не пытался зацепить. Он просто сел и остался. Иногда и этого достаточно, чтобы вечер стал не только шумным, но и добрым. А я, потягивая свое огненное вино, снова подумала о Мерване. Он бы и не пришел в таверну. Скорее всего, тихо наложил бы заклинание изоляции на весь квартал, чтобы не слышать, как кто-то поет с привидением, но через два дня… он пойдет со мной в толпу на добровольной основе. И это, пожалуй, была самая романтичная глупость, которую я могла себе представить.

***

Прошел час. Таверна заметно шумела. Люди смеялись, пели, кто-то даже пытался жонглировать фужерами (плохо, если что), а в углу заиграл кто-то на арфе, но явно по памяти, потому что нот он не знал и играть не умел. Элдан все еще был с нами. Вежливый, нейтральный, как сопровождение к заклинанию от одиночества. Его уже тихо окрестили «нейтральный эльф» и использовали как подставку под салфетки.

Фарелия пила, как опытная ведьма: не спеша, но регулярно. Щеки у нее порозовели, язык стал чуть более острым, и в глазах уже мелькала искра: та самая, которая появляется перед тем, как она решит кому-то объяснить, что в этом мире не так с их лицом. Лисетта сжимала сидр двумя руками и пила так медленно, что даже мебель в таверне начала сомневаться, пьет ли она вообще. Пьяна она не была, просто смягчена обстановкой. Иногда она кивала, иногда шептала: «Это самый опасный вечер в моей жизни». А я была... в хлам.

То есть нет, внешне я выглядела вполне достойно, если не смотреть в глаза, потому что в глазах у меня плавал Мерван. Вот бы он сейчас пришел. Прямо сейчас. В этой своей мантии с серьезным лицом и сказал бы: «Леди Тенебрис, вы что тут делаете?». Я бы ответила: «А вы че тут делаете, МАГИСТР?». Гордо, без стыда и, возможно, с легким взмахом бокала, из которого выплеснулась бы малина и драматизм. Он бы подошел, посмотрел бы, как тогда, на семейном ужине...

Он УЛЫБНУЛСЯ мне тогда. УЛЫБНУЛСЯ. Это было! Я зафиксировала!

Но потом снова стал как статуя, словно мне приснилось. А я видела, видела уголки губ. Это было не глюком! Это было выражение лица, не характерное для его вида!

Я уставилась в огонь в камине. Он плавал или я плавала… В общем, кто-то из нас был водным знаком в этот вечер.

— Фарелия… — прошептала я. — А если я на концерте забуду, как дышать рядом с ним?

— Главное, не забудь, как стоять, — ответила она с видом человека, который может поймать тебя за подол в случае падения.

— Он… Он когда улыбается, у меня внутри все, как будто… как будто кто-то пустил светлячков, и они начали писать формулы любви на латыни в ритме румбы.

— Это вино, — фыркнула наша академистка. — Оно всегда превращает мужчин в поэзию, даже если они на тридцать процентов состоят из камня.

— А у него губы такие… губные. — Я помахала рукой в воздухе. — И взгляд, как будто он сразу в душу, а потом в дневник. Я боюсь, что он всегда знал, о чем я думаю.

— Он точно узнает, что ты напилась, — хмыкнула Лисетта. — У тебя на лбу написано «Обними меня».

— А вдруг он сейчас придет, — прошептала с восторгом, схватив блондинку за руку. — Прямо сейчас, откроется дверь, и он медленно войдет и скажет: «Ниатта, вы что, в хлам?». А я скажу: «Это все вы… это ваша улыбка… я ее не пережила».

Фарелия прыснула в бокал.

— Он придет, увидит, как ты спотыкаешься об стол, и запишет это в научную работу: «Эффект алкогольной магии на студентов».

— Да пусть пишет! Пусть хоть трактат защитит, лишь бы снова улыбнулся и отвел меня в общежитие, как взрослый рыцарь.

Идеально бы на руках, но я и на метле согласна.

— Лучше пусть отнесет тебя в чан с холодной водой, — пробурчала Лисетта. — У тебя уже голос с придыханием.

— Не-е-ет, — протянула я. — У меня душа проснулась и хочет чтоб ее кто-нибудь носил.

— Попроси Элдана, — предложила вторая. — Он все равно уже смирился, что ему тут не светит.

Элдан вежливо приподнял бокал.

— Я все слышал, если что, и сочувствую магистру Мервану.

— А я… а я его люблю. Наверное. Или просто под впечатлением. Или у меня обострение. В любом случае он прекрасен.

Пауза.

— Я могу ему это сказать? — спросила я внезапно серьезно.

— Не сегодня, — сказала Фарелия.

— Не трезвая, — добавила Лисетта.

— Не при мне, — подвел итог эльф.

И мы снова подняли бокалы за любовь, за безумие и за то, чтобы магистр Мерван не узнал о сегодняшнем вечере никогда. Хотя если он улыбнется снова, я, может, даже не откажусь, если он прочитает лекцию о том, почему не стоит влюбляться в преподавателя.

Мы продолжали сидеть. Ну, как сидеть? Лисетта сидела, Фарелия уже начинала чинить миру моральную справедливость, споря с Элданом о правах метаморфов, а я уже частично лежала на столе, эмоционально расплывшись, как сыр в пироге без инструкций. Язык шел налево, мозг — направо, а сердце уже давным-давно танцевало в ритме: «А вдруг он думает обо мне? А вдруг он думает, что я думаю, что он думает обо мне?».

И в этом изящном состоянии абсолютной нежности к жизни я подняла глаза… И увидела ЕГО. Магистр Мерван стоял у нашего стола, как облако логики, дисциплины и полного разочарования в происходящем. Мужчина был в темной мантии с капюшоном, который он снял аккурат в тот момент, когда мои глаза зафиксировались на нем.

Я прищурилась, очень прищурилась. Подумала: «Не может быть». Моргнула. Он все еще тут. Затем подумала: «Призрак?». Моргнула еще раз. Он не исчез. О, нет! Это не галлюцинация, хуже. Это ответственность.

— О-о-о-о-ой… — протянула я с медовым восторгом. — Э-э-э-энта-а-а-ан! А вы тут? А мы вот тоже тут!

Я широко улыбнулась, как будто уже все равно, у кого сколько степеней магической строгости.

— Магистр, — пискнула Лисетта и моментально выпрямилась, как будто у нее позвоночник активировали заклинанием «экзамен начался».

— Мы… просто, знаете… культурный выезд, — добавила Фарелия, поспешно отодвигая свой бокал как можно дальше. Он, к сожалению, все еще светился.

Мерван смотрел на нас. Точнее, на меня, потому что я, похоже, была центральным элементом этой магической трагедии.

— Комендантский час, — сказал мужчина спокойно, без намека на эмоции. — Был полтора часа назад.

Все замерли. Даже Элдан.

— Академия заперта. А я, — он сделал легкую паузу, как будто подбирал максимально неоскорбительный вариант формулировки, — провел сорок минут, обходя таверны нижнего сектора, потому что по сообщению с вахты три студентки с факультета лесной магии не вернулись в срок.

— Три! — восхищенно подтвердила и подняла палец. — Это мы! Прямо тройка. Золотой состав! Мы даже… даже ничего не подожгли.

Я попыталась подмигнуть, но вышло моргнуть на оба глаза, причем асинхронно. Магистр не проникся и перевел взгляд на Лисетту.

— Вы осознаете серьезность ситуации?

— Я… да! Уже осознаю! Уже… почти не пью! — затараторила она.

Фарелия попыталась взять на себя инициативу.

— Мы просто решили немного отдохнуть, магистр. Чисто по-человечески. Пятница ведь, сезон заканчивается. Мы ведь все сдали перед зачетами.

— Но не сдали себя во время, — парировал Мерван все так же бесстрастно.

Пауза. Молчали все, кроме меня. Меня уже ничего не останавливало.

— А вы… — сказала я, прищурившись. — А вы что, прям сами пошли искать? То есть вы волновались? Прямо сами-сами? Вот так взяли и вышли?

Друид молчал очень выразительно, но я не молчала.

— Это очень романтично, — прошептала, наклоняясь ближе. — Так заботливо, почти как в романе. Только вы еще не понесли меня на руках.

— Я понесу вас в деканат, — холодно пообещал он. — Если вы не встанете прямо сейчас и не пойдете к выходу.

Фарелия и Лисетта уже поднимались, Элдан встал заранее и сделал шаг назад, видимо, не хотел быть причастным к магическому судебному разбирательству. Я тоже попыталась встать, получилось не сразу.

Я оперлась на стол, потом на Фарелию, потом на свои мечты.

— Я иду, — гордо сказала. — Иду.

На третьем шаге врезалась в стул. Мерван молча подошел, взял меня под локоть так надежно, почти как в мечтах, но без романтики — только с дисциплиной.

— Вы не первая, кого я выносил из таверны, — сказал мужчина. — Но, надеюсь, последняя с такими комментариями.

Я бы возмутилась, я бы возразила, будь его рука не такой теплой. И пах Мерван, вот Леший, точно как на семейном ужине. Тот же аромат — легкий, строгий, с ноткой «не забудь выучить главы до пятницы».

Он правда пришел за мной... Может, все-таки улыбнулся тогда?..

Когда я помахала Элдану, это было не просто прощание, а как минимум трехактная драма с финалом, который, по идее, должен был включать в себя световые эффекты и эпическую музыку. Я махала, как будто прощаюсь с магическим театром, а он… как-то не сильно понял, что я только что подписала пакт с судьбой. Хотя я, конечно, не была уверена, что для него я — нечто большее, чем типичная малолетняя знакомая. Эльф еще раз улыбнулся, а я махала как последняя бестолковая героиня, что ли.

Подруги ушли первыми, почти что по маршруту, а Мерван подошел ко мне и, как настоящий мужчина, подхватил на руки. Без эмоций, без спешки, с выражением лица, когда забрал ту самую книгу из библиотеки, но не знаешь, куда теперь положить.

Я обняла его за шею, немного неловко, но так, как будто это было естественно. Как прием пищи, например. Когда ты знаешь, что тебе нужно, но на полпути уже не понимаешь, что ты ешь.

Магистр нес меня с таким видом, будто нес не первокурсницу в полурасстегнутой одежде, а глиняный горшок с опасной трещиной. Впрочем, я вполне могла быть этим горшком; только внутри у меня была не пшенная каша, а настойка, пирожки и необъяснимое чувство, что я сейчас совершу какую-то грандиозную глупость. Руки у него были все же крепкие, уверенные.

— Вы не обязаны, — пробормотала я, неловко устроившись у него на руках. — Я могу сама… ну, в смысле, ногами… хотя они, конечно, сейчас как два философских вопроса. Вроде есть, а вроде и непонятно, зачем.

Магистр Мерван ничего не ответил. Конечно, это же он. Он и на лекциях начал экономить слова, как ману в заклинании на выживание.

— Но вы все равно несете меня, — продолжила я с легким воодушевлением. — Это так... мужественно. Вы всегда такой?

Мужчина чуть крепче сжал меня в объятиях, и я решила, что это знак. Все, разрешение получено: пора говорить, пора изображать из себя полную идиотку!

— Знаете, вы мне нравитесь.

Он не споткнулся, даже не замедлил шаг. Просто продолжил идти, как будто я сказала ему, что сейчас сентябрь. Или что под ногами — пол. Его невозмутимость можно было бы продавать в банках и выдавать студентам перед зачетами.

— Не в том смысле, что «нравитесь», — попыталась уточнить я, уставившись куда-то ему за воротник мантии. — Не как овсянка из столовой, типа «сойдет». А как… ну… как заклинание, которое вроде бы должно быть простым, а потом бац! — и ты уже в эпицентре эмоционального шторма.

Молчание.

— И не думайте, что я какая-то... — тут я вздохнула, уткнувшись носом в ткань его мантии, — неуравновешенная. Я уравновешенная. Просто как лестница в башне алхимиков: шаткая, но ведущая куда-то высоко. Главное — не споткнуться. Или, ну... нести аккуратнее.

Кажется, Мерван слегка приподнял бровь, но, может, мне и показалось. Глаза-то сейчас работали примерно на уровне «все красиво, пока не мигает».

— Я понимаю, что вы серьезный и взрослый, и весь такой… строгий, как шкаф с секретом. Но даже шкафы иногда скрипят, а вы… вы вообще не скрипите. Это уже подозрительно.

Я не заметила, как мы уже были в коридоре общежития Магистр так шел, будто знал сколько я сегодня выпила. И, судя по его взгляду, он знал, сколько я выпила с точностью до миллилитра.

— Магистр... — еще одна попытка. Последняя (честно!). — А вы... не думали, что вы... в общем... ну... ОЧЕНЬ привлекательный? Вот так прямо, без прикрас. Даже ваша суровость сексуальна. Это не я придумала, это Ниатта. Ну, может, я... но она бы согласилась, если бы могла говорить. Она, правда, сейчас спит в подсознании. Или ест пирожки.

Мы дошли до двери и мужчина открыл ее. Видимо, у него тоже был ключ. Или это магия, или просто все преподаватели могут проникать куда угодно. Это, знаете ли, пугает… и возбуждает.

Лисетты почему-то в комнате не оказалось.

Магистр бережно уложил меня на кровать, как хрупкую вазу с сомнительным содержимым. Я схватила его за рукав, чтобы он не уходил.

— Вы же не скажете декану, да? Или моей маме. Или тем более моей совести. Ее вообще лучше не трогать, она сейчас в отпуске.

Друид кивнул медленно, но один раз.

— Отдыхайте, леди Тенебрис, — тихо произнес он. — Завтра вам лучше вспоминать только о пирожках.

Когда магистр Мерван вышел из комнаты и закрыл за собой дверное полотно, я пробормотала, смотря затуманенным взглядом в потолок:

— Я же почти призналась ему в любви. Наверное, это уже шаг во взрослую жизнь. Или к отчислению.

С этими мыслями я прикрыла глаза, сладко засыпая. Душа заснула тоже. Вот гадина! Решила все сделать по пьяни!

Глава 13

...в которой совесть просыпается раньше, чем я, и это сильно портит ее.

Утро наступило внезапно, то есть как обычно, но с гораздо меньшей грацией. Где-то за пределами одеяла пели птицы, щебетали в окнах, и даже солнечный луч радостно стремился ткнуть меня в глаз, видимо, ради собственного удовольствия. И не скажешь, что последний день ноября. Все бы ничего, но тело отказывалось сотрудничать. Оно решило, что сегодня будет работать в режиме «извините, нас нет».

Я пошевелилась. В голове стоял тягучий звон, как будто в ней ночевала стая пьяных фей, и одна из них до сих пор бренчала на хрустальной флейте, не попадая в такт. Память начала подавать признаки жизни, медленно, неохотно, но с особым цинизмом. Сначала вино, потом сидр, потом Фарелия, доказывающая что-то эльфу, Лисетта с бантом на голове и фраза: «Давайте вызовем дух молодости!»

Ага. Вот он, дух. Прибыл. С подносом сожалений, стаканом похмелья и тяжелым чувством, что вчера было очень весело... слишком весело.

— Лисетта... — прохрипела я, словно всю ночь лаяла на Луну. — Ты жива?

С соседней кровати донесся стон, который можно было бы принять за ответ, если бы у вас было богатое воображение. Под одеялом зашевелилась копна волос, и что-то похожее на тельце выползло на край постели. Это была моя соседка, но в образе «утро после веселья». Слегка растрепанная, с отпечатком подушки на щеке и взглядом, в котором отражались вопросы вселенского масштаба: кто я, где я и почему внутри меня кто-то играет на варгане.

— Напиток... — прошептала она.

— Только если он волшебный и умеет устранять последствия.

— Ты... ты помнишь?.. — прошептала девушка чуть громче.

— Я стараюсь не вспоминать. Знаешь ли, у меня есть чувство собственного достоинства, и оно очень просит не тревожить его до полудня.

Я кое-как выбралась из-под одеяла, посмотрела на комнату и тут же пожалела об этом. В углу валялась бутылка с ягодной настойкой, под столом дремал тапок (в единственном числе), а у зеркала сиротливо покачивалась заколка — та самая, с бриллиантиками, которую я берегла «для особых случаев». Видимо, случай был признан достаточно особенным.

Совесть проснулась первой. Она встала, надела очки, пошуршала бумагами и заявила: «Ты, Ниатта Тенебрис, вчера вела себя как чародейка с пониженным уровнем маны, но повышенной самоуверенностью». Я попыталась возразить. Совесть меня не слушала, она продолжала: «Зачем ты рассказала Фарелии, что можешь заговорить любую дверь? Зачем предложила Лисетте создать клуб «Эстетическое колдовство без мозгов»? И, главное… ЗАЧЕМ ТЫ ПЕЛА ГИМН АКАДЕМИИ ПОД СТОЛОМ?»

— Он был в приподнятом настроении, — пробормотала я в голове. — Это провоцирует.

Лисетта снова застонала. Видимо, к ней явилась ее совесть. Или это ее желудок пытался сбежать от воспоминаний.

Я встала и направилась к стеллажу. В зеркале увидела то, что раньше можно было увидеть только на особо трагичных портретах брошенных невест: волосы в беспорядке, глаза в стиле «ночь в библиотеке без фонаря» и губы, которые просили не красить их как минимум сутки.

— Сегодня... нужно вести себя достойно, — выдавила я, потирая лицо. — Мы студентки престижной академии, а не циркачки с сельской ярмарки.

— Угу, — буркнула Лисетта. — С чего начнем? С извинений перед деканом или с похорон репутации?

Я усмехнулась.

— Сначала кофе. Потом подумаем, кого сегодня можно проигнорировать, чтобы не смотреть им в глаза.

И только потом, уже надевая платье и собирая волосы в подобие прически, я вспомнила самое главное. Я сказала что-то важное какому-то преподавателю. Или нет?.. В голове сразу всплыло без предупреждения, фраза, сказанная почему-то громко, отчаянно и абсолютно не к месту: «Вы мне нравитесь!». С этого момента все пошло по наклонной, и не вниз, как бывает в приличных трагедиях, а по спирали, с шумом, искрами и легким запахом жареной репутации. Сначала пришло понимание, что это было сказано не какому-то воображаемому образу в голове, а вполне себе реальному, живому магистру. Тому самому, с каменным лицом, мантией цвета холодного мха и способностью реагировать на эмоциональные всплески с той же скоростью, что и священные камни на дождь. Где-то в закоулках памяти маячил еще один пугающий факт. Концерт Серджо Алого с Мерваном. Завтра. При полном сознании и, желательно, в одежде, а не в воспоминаниях и позоре.

Моментальная паника решила появиться с эффектами: кровь отхлынула от ушей, лицо стало подозрительно теплым, а душа, как у гриффонийского студента перед экзаменом по полету без метлы. Все это сопровождалось ровно одной мыслью, звучащей где-то между третьим и четвертым уровнем внутреннего крика: «Как теперь смотреть ему в глаза? А если он тоже помнит?!». Хотя шансов, что он забыл, было примерно столько же, сколько у вареного дракулуса пройти контроль качества на летучесть.

Концерт маячил впереди, как символ ближайшего социального апокалипсиса, а в голове раздавались фанфары стыда. Причем играл, без сомнения, духовой оркестр из внутренних демонов. Но хуже всего — все равно приходило странное, неудобное и невыносимо опасное ощущение: а вдруг все на самом деле хорошо? Вдруг именно так и должны начинаться все самые нелепо-романтические истории — с пьяных признаний, взволнованных преподавателей и музыкальных мероприятий с легким налетом трагикомедии?

Сначала раздался стон. Мой. Глубокий, страдальческий и абсолютно заслуженный. Он вырвался сам собой, как проклятие из древнего артефакта, и прокатился по комнате, ударяясь о потолок и обратно мне в лоб. Голова болела так, будто внутри нее провели музыкальный фестиваль, и в хэдлайнерах был оркестр бронзовых литавр. Из соседней кровати откликнулась Лисетта приглушенным, потерянным звуком, как будто она только что вспомнила, что у нее есть тело, и оно сейчас в глубоком конфликте с самой жизнью.

— Вставай, — прошептала я, одной рукой пытаясь найти мантию, а другой — свою волю к жизни. — Пойдем на завтрак, иначе я начну вспоминать вчера. А мне нельзя. Мне нельзя это вспоминать.

— Не надо, — простонала блондинка, — пожалуйста. Никто не готов к этому.

Я села на кровати очень медленно, как древняя королева, восставшая из саркофага, чтобы заявить: «Это не похмелье. Это кара богов». Одеяло свалилось на пол. Ну и пусть. Сегодняшний день начался с утраты и будет продолжаться в этом ключе.

— Я тебя поддержу, — торжественно заявила я, подбираясь к Лисетте и приобнимая ее за плечи. — Мы выживем. Главное — завтрак. И то, что магистр Мерван не написал рапорт.

Она вскинула на меня мутный взгляд.

— Ты ему вчера что-то сказала?

Я моргнула. Вспоминать было опасно. Каждое новое слово, всплывающее в голове, ощущалось как социальный суицид.

— Ну… возможно, я... слегка призналась, что он мне нравится. Ну, знаешь, так... чисто формально. Незначительно. Малюсенько. Такое аккуратное, тихое признание, которое он, возможно, не услышал. Потому что... потому что у него уши были заняты мной. Я же у него на руках лежала.

— Ты называла его своим «личным астральным компасом», — мрачно сообщила Лисетта.

— Да? — задумалась я. — Поэтично, между прочим. Мне кажется, звучит как первый тост на нашей будущей свадьбе. «Он всегда указывал мне путь. Особенно от таверны до общежития».

Соседка застонала, спрятав лицо в подушку. Я тем временем героически встала с кровати и потянулась за мантией.

— Слушай, — добавила я, застегивая пуговицы с выражением обреченной грации, — мы ведь еще и на концерт завтра идем, помнишь? Я с ним. С ним, Лисетта. Ты представляешь, каково это идти на концерт Серджо Алого с друидом, которому ты, возможно, в состоянии сидрового просветления призналась в любви?

— Нет, и не хочу, — буркнула она, волоча ноги к своему стеллажу. — Но это будет либо восхитительно неловко, либо катастрофически прекрасно. Третьего не дано.

— Вот и я так думаю, — вздохнула я. — Но, может, за завтраком я приду в себя. Или, наоборот, скажу еще что-нибудь и окончательно распрощаюсь с учебой.

Мы вышли в коридор, цокая каблучками сапожек как два проклятия, не рассчитанные на светлое утро. Доползли до столовой, как два выживших после магического торнадо. Неуверенные шаги, поникшие плечи и выражения лиц, которые говорили: да, мы это пережили, но оставим это в прошлом. В воздухе витал запах каши, запеченных трав и чужих решений. Фарелия уже сидела на своем месте. Если бы в академии был курс по визуальному воплощению фразы «вчера перебрала», то сейчас он выглядел бы именно так. Рыжие волосы торчали во все стороны, как будто с ними посоветовалась гроза. Глаза — два красных мака на фоне общего уныния. Лицо — смесь боли, стыда и немого вопроса «зачем я родилась с печенью». Перед ней стояла чашка с отваром. Судя по взгляду, она надеялась, что отвар добровольно упадет в пропасть и избавит ее от необходимости его пить.

Мы с Лисеттой подошли, как две леди на похоронах собственного достоинства: ни слов, ни реплик, только кивок в сторону Фарелии. Та едва подняла глаза, посмотрела на нас с мученической тоской, как святая, которую забыли канонизировать, и еле слышно произнесла:

— Я… жива.

— Поздравляю, — ответила я, опускаясь на скамью. — По твоему лицу видно, что это не так, но мы тебе верим.

Лисетта села рядом, аккуратно положила на поднос овсянку, два ломтика чего-то, отдаленно напоминающего хлеб, и вилку. Ложку ей тоже выдали, но она, похоже, решила, что один прибор — это максимум, на который она сегодня способна. Молчание было теплым, почти уютным. Из тех, что случаются только после событий, о которых никто не хочет вспоминать, но все понимают, что они произошли.

Я жевала кусочек пирога с равнодушием человека, которого уже ничем не испугаешь. Лисетта тихо прихлебывала чай, словно боялась разбудить прошлую ночь. А Фарелия просто смотрела в стену. Возможно, она пыталась договориться с ней о новой жизни. Никто не говорил. Не потому, что было неловко, просто не хотелось. Только в конце завтрака Фарелия выдавила из себя:

— Если я когда-нибудь предложу вам «чуть-чуть настойки», прокляните меня.

Я молча взяла кусочек хлеба и положила ей на поднос.

— Считай, что это и есть проклятие. Оно будет с тобой весь день.

Мы доели в благоговейной тишине. Никаких выводов, никаких раскаяний. Только бессвязная философия и тихое гудение в голове.

После завтрака, в котором главную партию исполнял кофе, а соль на вареном яйце казалась слишком острым жизненным опытом, я, дрожащею рукой поправив ворот платья, направилась в теплицу. Судьба, заведующая кафедрой ботаники и полукровной паникой, распорядилась временно переместить Флорика туда, под надзор и в тень, ибо лаборатория была слишком академична для такого чувствительного существа. А еще он там однажды съел эссе первокурсницы по мхам. Без соли, но с удовольствием.

Сектор, в котором приютили нашего симбиотического философа, находился в дальнем крыле, в тени высоких растений с подозрительно щупальцеобразными листьями. Название у него имелось — «экспериментальный блок», но в народе его звали «Овощной Сатурн», потому что даже морковка там росла как будто в депрессии.

Флорика я нашла под куполом с усиленной влажностью и очаровательной табличкой «Не подкармливать разговорами». Он обосновался в отдельной кадке, усыпанной мхом, с полупрозрачными каплями на листиках, будто вечно собирался всплакнуть, но исключительно от эстетического восторга.

— А-а-а... — протянул он с легким бархатным хрипом, стоило мне ступить на мозаичный пол. — Вот и ты, моя сладкая. Шевелишься, значит, жива. Я скучал.

Я присела на край полки с суккулентами, те немедленно обиделись и спрятались в себя. Флорик слегка качнул стебель, наклоняя мордочку, в которой уютно помещались глаза мудреца, сеньора из оперы и бывшего преподавателя латыни.

— Рассказывай, как прошла неделя? Ты вся пахнешь драмой. И вареньем, кстати. — Он всосал воздух тонким листочком. — Черная смородина. Следы вечерней катастрофы? Или утренней романтики?

Я выдохнула. Очень глубоко. Примерно на уровне, где хранятся мемуары позора.

— Вчера я... ну... Понимаешь, случилось нечто. После огненного вина. Третьей кружки или четвертой. Там, возможно, был еще компот Лисетты, но никто не поручится. — Склонилась ближе, заговорщицки. — Я призналась магистру Мервану, что он мне нравится.

Флорик слегка приподнял левый лепесток, как если бы поднимал бровь.

— О, милая моя, — прошептал он с томным восторгом. — Ты решила перескочить через пять стадий флирта и сразу взялась за откровения? Впечатляет. И как же он? Упал? Убежал? Превратился в дерево, как приличный мужчина при эмоциональной угрозе?

— Он меня нес до самого общежития, — я покраснела, как коралловый гриб в сезон любви. — И еще сказал, чтобы я думала только о пирожках. Но не уронил, заметь.

— Хм, — протянул магоморф, изогнув зеленый стебель в форму вопросительного знака. — Это уже серьезно. Значит, не вытолкал в магический мусорный портал. Признак заинтересованности или терпения. В любом случае, ресурс ценный.

Он задумался. По крайней мере, замер, как будто началось фотосинтетическое размышление.

— Ты осознаешь, что теперь обязана вести себя таинственно? Загадочно. Ни в коем случае не повторять признание. Разве что в песне. Или в контрольной работе, замаскировав под анализ звуковых вибраций.

— Я не знаю, как жить дальше, — честно призналась я, утыкаясь в рукав.

— Тогда живи красиво, — торжественно произнес Флорик. — Носи объемные прически, цитируй магические трактаты и всегда говори «случайность» с ударением на протянутую третью «а». — Он усмехнулся, в его усиках задрожал солнечный луч. — Ах, юность... Вечно она признается не туда и не тем, зато с таким энтузиазмом, что даже мне хочется зааплодировать лепестками.

Я смеялась, вслух и от души, а потом немного всплакнула. Ну, совсем чуть-чуть, по капле, как утренний конденсат. Флорик, конечно, сделал вид, что не заметил, но его листья стали мягче, а мох под кадкой — особенно теплым.

— Завтра же концерт… — вырвалось у меня, почти в шепот, хотя теплица и так была безлюдна, кроме меня и зеленого сердцееда в кадке.

Симбиот слегка качнулся в сторону, будто подхватываемый легким бризом чувств. Его листочки дрогнули, как веера кокетливой дамы.

— Концерт? — протянул с приторной заинтересованностью. — Неужели тот самый, где волны магического вибрато обещают будоражить тела и судьбы? Ах, дитя судьбы, не томи, с кем ты пойдешь на это пиршество звука?

Я сглотнула. Плечи приподнялись в ответ на внутреннюю бурю.

— С магистром Мерваном.

Пауза повисла такая, что даже лианы перестали шевелиться от воздуха. Затем Флорик вскинул усик и, если бы мог, приложил бы лепесток к сердцу.

— О-о-о-о-о, — выдохнул он, — как романтично звучит грядущее катастрофическое событие! Концерт! С мужчиной, который носил тебя на руках и не сжег от стыда, когда ты призналась ему в симпатии. — Он закрутился в своей кадке, театрально вздохнув. — Позволь, позволь мне звать это брачной увертюрой. Пусть даже он пока не понял своей роли в этом дуэте!

— Флорик… — выдохнула я, хватаясь за лицо. — Я ведь… мне кажется… это уже не просто нравится. — Я вскинула взгляд на зеленые глаза, полные ботанического сочувствия. — Я его люблю. И хочу выйти за него замуж. Все. Все. Я это сказала. Пусть Вселенная теперь делает с этим что хочет.

Жертва моей халатности вскрикнула (точнее, издала шипящий вдох, напоминающий восторженное “у-у-у-ух!”), накренилась и драматично прижала к себе ближайший цветок.

— Ах! Любовь! Сладкая, безрассудная, погубительная! Слушай меня, мое вдохновение, я дам тебе наставления. В этом таинстве важна каждая деталь. Итак…

Он развернул два лепестка, как будто демонстрировал схему боевой стратегии.

— Первое: на концерте ты должна сдерживаться, как амфора с сиропом на раскаленной плите. Пусть страсть кипит, но только внутри! Губы прикуси, глазки томи. Только никаких вслух «Ой, я таю, Энтан!» — иначе расплавишь не только себя, но и репутацию.

— Хорошо, — кивнула я, запоминая. — Никаких «таю». А что тогда?

— Второе: танцуй, но осторожно. Чуть-чуть. Как бутон в весеннем ветерке, не как пыльца в смерче! Пусть он увидит, что ты не просто студентка, а девушка с тайной душой и ритмом в бедрах. Но таинственно! Таинственно, Ниатточка, как забытая мелодия в старом граммофоне.

— Ты поэт, — прошептала я, и это было правдой.

— Я — любовник, заключенный в растении, — трагично возвестил он. — И потому моя миссия — наставлять других на путь томления и побед.

Флорик замолчал, качаясь вперед-назад, и затем добавил, уже тише, но с особым чувством:

— И запомни, моя астральная орхидея, если во время концерта он случайно коснется твоей руки, не вздрагивай и не хватайся за мантию. Просто улыбнись, как будто он — тот самый, кого ты ждала, даже не зная об этом.

Мой нос сам по себе начал покраснеть. В груди жужжало, как пчелиный улей в полдень.

— Спасибо, Флорик.

— Не мне, — прошептал он. — А любви и фотосинтезу. Без него я не был бы таким вдохновленным.

Магоморф покачивался в кадке с таким видом, будто ему не хватало только бокала сиропа и маленького зонтика над головой. Теплица вокруг дышала туманом и пыльцой, но его подобная атмосфера радовала не больше, чем лекция по скучным грибам.

— Как ты тут? — осторожно спросила я.

Он вздохнул. Сначала одним листочком, потом другим, а затем издал звук, который можно было спутать с театральным «ах».

— Ниатточка, — прошептал он с мягким трагизмом. — Здесь скучно. Я медленно увядаю, не физически, нет. Душевно. Мои корни тоскуют, мои стебли жаждут бесед, мои лепестки уже начали читать надписи на удобрениях от скуки.

— Но тебе ведь сделали туман! И подсветку!

— Подсветку, — повторил Флорик с видом обиженного поэта, которого забыли упомянуть в предисловии к сборнику. — О, да. Свет холодный, как поцелуй коменданта. А туман... Пф. Местный туман — это не астральный бриз. Это кулинарный пар с претензией.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— А растения вокруг?

— Эти? — магоморф бросил взгляд на ближайшие побеги, которые благоразумно прикинулись засохшими. — Примитив. Ни одного приличного диалога, ни одного философского вопроса! Один кактус пытался со мной заговорить, но, прости, он фанат моновариативного фотосинтеза. Что мне с ним обсуждать? Погодные циклы?

Он вздохнул снова, так горько, что даже мох под ним слегка привял от сострадания.

— Здесь только я один знаю, что значит ждать, ждать разговора, капли дождя и утренней феи с улыбкой. Но, увы, они прислали только тебя. Хотя ты, конечно, радуешь глаз и путаешь феромоны.

Я покраснела в очередной раз.

— Ну, прости, я не могла пораньше — похмелье и... эмоции.

— Эмоции — моя почва, — торжественно сказал Флорик. — Я увядаю от бездействия и недолюбленности. Спаси меня своим драматическим рассказом. И, может быть, захвати мне потом немного стихов или душераздирающую повесть. Или хотя бы журнал с глянцевыми грибами. Хоть что-то.

Я хихикнула. Он и вправду скучал и все же был очарователен, как театральный актер в отпуске, которого забыли позвать на сцену, и он теперь репетирует трагедии сам с собой и ближайшим папоротником.

— Ладно, — сказала я, присаживаясь рядом. — Сейчас расскажу. Только держись за корни, будет громко.

Рассказ начался с невинного упоминания таверны. Ну, как «невинного» — ровно настолько, насколько может быть безгрешна компания из трех девушек, трясущихся от стресса перед зачетами и решивших утопить остатки самоконтроля в вине и сидре с корицей. Я описала, как Лисетта покраснела, когда к нашему столику подсел эльф Элдан — длинноволосый, благовоспитанный и очень вежливый, настолько, что даже извинялся за то, что дышит в нашу сторону. Как Фарелия уставилась на него с видом, будто вот-вот из-за угла появится ее старший брат с лопатой.

Когда через час я вернулась в комнату, первое, что бросилось в глаза — отсутствие Лисетты. Видимо, соседка снова ушла на свои семинары по продвинутой лингво-этикетной филологии или как там называется дисциплина, где за правильное ударение могут выдать дополнительные баллы к стипендии и пригласить на бал ректоров.

Комната встретила меня тишиной, уютом и нестерпимым желанием покопаться в вещах. Все-таки Флорик вдохновил. Он говорил, что в любви нельзя быть робкой календулой, надо быть дерзким пионером среди фиалок. Иными словами — пора подготовить то самое платье. Запасной план «В», где «В» значит «впечатлить».

Из сумки с вещами, торжественно распахнутой, как антикварный шкаф с секретами, я извлекла сокровище. Платье глубокого изумрудного цвета, с вырезом, который шептал: «да, я учусь на серьезной факультетской программе, но имею право на роковую элегантность в рамках дресс-кода». Лиф плотный, будто прошит самой уверенностью, талию перехватывал широкий бант, а юбка ниспадала, переливаясь гобеленом из магического шелка и стратегических блесток. Дополнительный шарм придавал прозрачный накидочный шифон, который в движении создавал ощущение, что ты только что спустилась с Луны, где лично пела дуэтом с феей стиля. А туфли... о, туфли. Из той самой категории вещей, которые покупаешь не потому что надо, а потому что, возможно, однажды возникнет ситуация, в которой ты будешь в изумрудном платье, на концерте, рядом с магистром, и будешь нуждаться в шпильках, сверкающих как свежевыжатый кристалл в солнечном бокале.

Они были опасно прекрасны. Узкие, высокие, с обрамлением из сверкающих кристаллов и бантами, которые могли бы стать причиной дуэли между модными критиками. Я не знала, зачем притащила их в академию — скорее всего, это была магия интуиции. Или же просто глупость. Но в любви, как известно, все средства хороши. Даже непрактичная обувь, способная травмировать лодыжку и самооценку одновременно.

Я задумалась. Мантия у меня зимняя и длинная, а платье — не совсем. То есть — совсем не. Из серии «надевай и думай о тепле как о концепции». Каблуки, конечно, могут проваливаться в лужи, а подол — цепляться за заснеженные бордюры, но если Мерван будет рядом... он же магистр. Он точно знает, как согревать. Заклинаниями или вниманием.

Сев перед зеркалом, я скрестила руки, надулась и задумчиво уставилась на свою копну волос, которая категорически отказывалась быть послушной. Сердце, меж тем, требовало подготовиться — морально, эстетически и, желательно, с локонами. Наивная часть моей души, та, что все еще верит в чудеса и беспроигрышную укладку с первого раза, потянулась к шпилькам. План: прическа, как у лесной принцессы из старых хроник — та, что с идеальными косами, сплетенными вручную лесными феями. Цветы, изящные завитки, строгость и романтика в одном флаконе. Все это — вот это (я даже достала эскиз прически, благодарю Фарелию за вчерашний пьяный, модный совет). Но через пять минут, два запутавшихся пальца и одну шпильку, которую я потеряла где-то в районе макушки, я поняла: нет. Эти пальцы мне еще пригодятся. Например, чтобы держаться за поручень в академии. Или чтобы не ронять вилку на завтрак. А может, чтобы ловко схватить свой билет на концерт, если вдруг его унесет ветер судьбы. Поэтому выбор пал на другую прическу — проще, но все еще игривую, с двумя пышными косами, свободными прядями, которые кокетливо обрамляли лицо, и цветами, вплетенными так, как будто я шла мимо поля, и оно решило стать частью образа. Легкий беспорядок, но с характером. Прямо как я.

И знаете, смотря на свое отражение, на эти завитки и цветы, что прятались в волосах, я внезапно подумала: «Ну да. Мне двадцать. Я красива. И вполне могу быть чьей-нибудь музой, женой или, скажем, поводом для научного интереса у серьезных магистров с холодным взглядом и горячими дипломами». В любом случае, это была прическа, в которой можно было выйти в свет. И даже немного блистать.

***

Наконец-то воскресенье, первое декабря, долгожданный день, когда предстояло идти на концерт Серджа Алого с самим магистром Мерваном. Да, судьба распорядилась так, что билеты достались лишь на седьмой сектор — где-то между «видно, но неразличимо» и «слышно, но неразборчиво». Но разве это могло омрачить мой энтузиазм? Конечно нет. Ведь я шла туда с любовью своей мечты, в самом красивом платье, под падающим снегом. Все как в сказке. Даже мысли о грядущих зачетах, которые стартуют уже в понедельник (а я по всем предметам владею знаниями на уровне «спросите лучше соседку»), не тревожили, пока рядом тот самый друид, с которым я уже мысленно готова была рожать целую команду маленьких магистриков. Ну а что, я же в моменте!

Платье, приготовленное еще с вечера, ждало на спинке стула, сияя переливами в тусклом свете. Я аккуратно влезла в него, подтянула на талии и закружилась на месте — так, чисто для проверки, все ли еще двигаюсь как будущая богиня вечера. Туфли, которые можно носить ровно три часа до полной потери чувствительности в пальцах, заняли свое место на ногах. Из шкатулки выбрала серьги с тонкой подвеской, браслет с крошечным лунным камнем и кольцо, способное на расстоянии говорить «да, я в курсе своей неотразимости».

Лисетта, как всегда, помогала мне застегнуть последние пуговицы на платье. Фарелия, сидя в углу, с интересом просматривала учебник, но мне было не до этого. Я была влюблена, и все остальное теряло смысл.

— Ты потрясающе выглядишь, Ниатта, — восхищенно сказала соседка, поправляя подол платья. — Магистр Мерван будет в восторге!

— Надеюсь, — усмехнулась я, но в глубине души знала, что он уже давно не мог меня не заметить. Это ведь так очевидно, когда ты — воплощение магии и обаяния.

Но чтобы сохранить должную практичность (в конце концов, мне нужно было идти на концерт, а не на бал, где дамы кружатся по залу в поисках достойных кавалеров), я, конечно же, накинула поверх мантию с мехом. Мех был шикарный — отборный, шелковистый, да и вообще он, как известно, всегда оправдывает ожидания.

Я взглянула в зеркало и улыбнулась своему отражению. Все просто идеально! Даже локоны уложены так идеально, что я готова поверить, будто мои волосы теперь волшебным образом справляются за меня с мелкими неприятностями. Однако чем дольше я смотрела, тем больше мне казалось, что в отражении я становлюсь все более загадочной, а значит, все более таинственной. Я ведь не просто студентка, не просто красавица... я — самая загадочная леди на этом концерте. Все в лучших традициях магии.

Лисетта, стоявшая позади и наблюдавшая за мной, невольно выдохнула.

— Ты словно со страницы модного журнала! Все мужчины точно падут к твоим ногам!

— Угу, — сказала я, задорно вздернув подбородок. — Я в этом уже не просто уверена, а точно знаю. Правда, есть одно «но».

— И что это? — спросила она с явным интересом.

— Нужно убедиться, что именно Мерван будет в первом ряду, а не кто-то с более обширным набором задних мыслей, — ответила я, невольно строя планы на вечер.

Не успев закончить обсуждение моего блестящего внешнего вида, я уверенно направилась к двери.

— Ты уверена, что магистр Мерван осилит? — с ехидством спросила Фарелия.

— Конечно, — ответила я, не оборачиваясь. — Не думаю, что он будет смотреть в сторону других леди, пока я рядом. Он ведь меня видит.

Вот так, с безупречной походкой, я вышла из комнаты, оставив обеих девушек погруженными в свои мысли. Мне больше не нужны были слова. Я уже шла по холлу, открывала дверь и, пройдя по длинному коридору, оказалась на улице.

Выходить из академии в декабре — это как проходить мини-квест «Не упади, не поскользнись, не надень шарф на глаз». Снег, конечно, прекрасен, когда ты наблюдаешь его через витражное окно в комнате, сидя в обнимку с чашкой чего-нибудь ароматного и согревающего. Но когда ты, в туфельках с каблуком на грани преступления, решаешь отправиться на свидание всей жизни, снег внезапно превращается в белую ловушку.

Дорожки вдоль Ловенхоля были покрыты хрустящей пеленой, а воздух звенел от чистоты и холода. Белые деревья стояли как декорации к зимней сказке, только вот героиня этой сказки, то есть я, шла осторожно, балансируя как маг на сломанной метле. Легкий мороз щипал нос и щеки, а мантию я запахнула так плотно, будто собиралась выиграть внутренний конкурс на «самый теплый кокон года». Платформа с глайдеронами находилась чуть дальше центрального двора, за небольшим садом, где летом росли травы для зелий, а зимой просто росли сугробы. Где он, этот мужчина мечты?

Я подошла к краю платформы, обвела взглядом площадку и… ничего. Ни блестящего, ни матового, ни глайдеронного. Личный транспорт магистра — тот самый, с мягкими креслами, древесной обмоткой и каким-то там сердечником — отсутствовал как совесть у нашей седьмой кафедры. Я даже потерла глаза, но осторожно, чтобы не размазать тушь. Нет, не сон.

— Ну, может, он просто чуть опаздывает, — вслух сказала я, делая вид, что мне не холодно, и вообще я просто романтично жду, а не переминаюсь на месте, чтобы не замерзнуть в стратегически выверенных тонких колготках.

Прошло пять минут. Я проверила часы, понадеялась на магическую телепортацию, потом — на ошибку во времени. Ничего. Прошло десять. Мантия начала терять свои иллюзии термоэффективности, а в голове разыгрывался первый акт трагедии: «Как я осталась на морозе одна и без друида». Прошло двадцать. Я больше не играла в спокойствие. Это уже был реальный сюжет: я, одна, стою посреди снежной площадки, как нелепый символ зимней надежды, и пытаюсь понять — где он?!

В голове начали всплывать варианты:

1. Он уже внутри зала? Да ладно, не может быть, чтоб он не подождал. Я же не опоздала! Мы договорились встретиться у платформы.

2. Он решил меня разыграть? Не смешно. Я на каблуках.

3. Он передумал? Ну... тогда пусть сам себе зачет по романтике ставит. Я выхожу из зачетной комиссии отношений.

Мои локоны начали терять боевой настрой, мантия промокала снизу от аккуратно слепленного сугроба, а лицо выражало все то, что не прошел бы ни один студент — смесь обиды, холода и недоумения. Но я, дура, все еще надеялась. Ну потому что иначе я просто красивая замерзшая дура, а если он появится, то я романтическая героиня, пережившая все ради встречи. А встреча между тем все еще не случалась.

Я стояла, кутаясь в мантию, пока мои каблуки начинали медленно интегрироваться в вечную мерзлоту. И где же он, мой сияющий магистр мечты? Да что уж там — мой Энтан, гроза комиссий, эксперт по друидическому шарму и обладатель самых благородных ушек на курсе. Может он просто решал важные магистерские дела? Ну а что? Даже магистрам нужно время подумать о сложных вещах, типа перерасчета магического налога, перебалансировки внутренней харизмы или перенастройки ауры под новый календарный месяц. Воскресенье, не воскресенье — какое это имеет значение для мужчины, привыкшего жить в одиночестве и строить из себя холодную глыбу, и забывать, что меня зовут не «вторая лишняя», а «будущая мать его детей»?

Я выдохнула. Обреченно, чуть с придыханием, как в плохой опере.

— Хорошо, Энтан. Пусть вы ждете меня внутри, а не здесь, — я облизала губы, потому что они начали примерзать к воздуху, и уже не казались такими драматичными.

Но внутри меня просыпалась тень раздражения. Маленькая злая Ниатта, с руками в боки, уже стояла на сугробе и кричала: «Ага! Вот так всегда! Сначала он — «о, леди Тенебрис», а потом — «опоздание на свидание как часть стратегии»!». Нет, ну серьезно. Я здесь, в нарядном платье, в котором не согреет ни один носок, в туфлях, которые можно было использовать для пыток, и с мантией, которая выполняет исключительно декоративную функцию. Я должна идти сама? Хорошо. Допустим. Это будет не свидание, а квест на проверку нервной системы и уверенности в себе.

Я повернулась к станции с глайдеронами, к той самой, что для простых смертных. Для нас, студентов. Для тех, кто не имеет личного транспортного листа с золотым гербом факультета природы. Очередь была... живой. Очень живой. Кто-то обсуждал, кто купил мерцающие варежки в лавке «у Фаерель», кто-то жевал что-то подозрительно пахнущее. Мимо промчался магистр Сайрон, весь в мантии цвета мокрого ворона, с пакетом в одной руке и глайдеронной карточкой в другой. Видимо, тоже на концерт. С кем — боюсь спрашивать.

Пришлось втянуть живот, расправить мантию и прошмыгнуть в толпу, ловко, как мыши в лаборатории профессора Лионеля, которые утащили у него бутерброд прямо на глазах. Один локоть — сюда, другая нога — туда, и вот я уже в капсуле глайдерона, окруженная запахами духов, мандаринов, тревоги перед зачетами и, почему-то, слегка подгоревших гренок.

Транспортное средство было прекрасно. Его изогнутые формы, витиеватые линии, мягкое зеленое свечение, словно его и правда вырастили на теплом южном склоне. Снаружи — снег, внутри — чудо инженерии, сделанное при помощи заклинаний и любви к удобству. Я устроилась у окошка и уставилась в снежный пейзаж.

Сугробы, заснеженные фонари, вдалеке — силуэты башен концертного холла. Все было бы чудесно, если бы не маленькое «но»: моего магистра все еще нигде не было. И если он не появится в ближайшее время, мне придется либо влюбляться в глайдерон, либо устраивать концерт самой.

Ехала я, как сказать помягче, как сельдь в бочке, если бы бочка была парящей, скрипящей, с запотевшими окнами и восемнадцатью пассажирами, каждый из которых считал своим долгом съесть что-нибудь с чесноком. Видимо, вся академия и половина города решила в это воскресенье с утра пораньше (именно когда я еду) массово куда-нибудь направиться. Ноги мои благородные, обутые в самые глупые туфли года, стояли ровно тринадцать минут на цыпочках. Потом еще пять — на какой-то подозрительно липкой сумке. Потом я почти села на чье-то плечо, но быстро извинилась и сказала, что это просто магическая неустойчивость равновесия. К счастью, мне никто не поверил, и я выжила.

Конечная. Двери уже начинали закрываться, а я, как истинная героиня приключенческого романа, выпрыгнула почти в воздух, схватила край двери, расправила мантию и оказалась на перроне. Почти грациозно. Почти.

Концертный зал Серджа Алого — это не просто здание. Это ода архитектурному пафосу. Передо мной высился флоральный монумент из стекла, древесных переплетений и магических всполохов, будто кто-то посадил гигантский лепесток цветка, который затем вырос, распустился, узнал о современных тенденциях в дизайне и превратился в храм музыки. Фасад блестел, как только могут блестеть стены, сделанные из лунного дуба, политого живой водой и слегка приукрашенного эстетикой эльфийского барокко. Охранники у входа стояли, как стражи чего-то великого: возможно, зала; возможно, моей личной трагедии.

Я подошла ближе, расправила плечи, надела свою самую обаятельную улыбку и сказала:

— Добрый вечер. Я... эм... Ниатта Тенебрис. Мой спутник внутри. Энтан Мерван.

(А теперь угадайте, кто не был в списках?)

Охранник медленно приподнял бровь — тренировался, видимо, годами. Второй проверил список. Потом еще раз. Потом еще раз, но уже с видом «а вдруг она исчезнет, если я трижды перечитаю одно и то же». Но, увы, Энтана Мервана там не оказалось.

— Простите, — сказал первый, деликатно став стеной между мной и волшебной дверью. — Без билета проход запрещен.

— Но… — я моргнула. — Он же должен был их принести!

Они переглянулись, словно уже знали, что я — та самая девица, которую вечно забывают забирать с платформы. Видимо, у них таких сегодня было трое.

— Уходите, пожалуйста. Без билета вход невозможен.

Я стояла, остолбенев. Как? Это не концерт Броси Мосейнова, где охрана состоит из таких же нестабильных личностей, как и сам певец. Здесь все серьезно, четко, по списку, без романтики.

И вот я, в платье, в туфлях, в макияже, в двух косах, в полудраматическом отчаянии, стою перед зданием в виде лепестка, за которым звучит моя любимая музыка. И где-то внутри должен быть мой магистр, а я — снаружи, как будто вообще пришла не туда. Апогей: Ниатта, которая вспомнила, что билеты у самого холодного мужчины, казалось бы, в мире. Если Мерван не появится в ближайшие пять минут, то я превращусь не в принцессу, а в обиженную картошку с ресницами.

Я стояла. Сначала просто, потом нервно, потом обреченно. Пять минут до начала концерта — ничего. Три минуты — все ещё пусто. Одна минута — ну, может, он телепортируется на последней секунде, эффектно, с ветром и листьями. Но концерт начался, а магистр — нет.

Стояла под падающим снегом, как забытый шарик на елке: блестящая, нарядная, с завышенными ожиданиями. Снаружи уже начала собираться толпа, плотная, шумная, продрогшая. Люди, у которых не было билетов или магистров (а значит, и шанса попасть внутрь), жались друг к другу, греясь дыханием, травами, и возможно, горячим сидром из ближайшей палатки. На внешней стене здания располагался магический экран, сверкающий как ледяной кристалл. Он раскрылся цветком, показывая главное действие, а там — он.

Серджо Алый. Мой герой. Моя первая влюбленность еще до магистров, учебы и общественных глайдеронов. Вышел в расшитом золотыми листьями камзоле, с волосами, уложенными как у эльфийского принца, и голосом, способным вылечить бессонницу и поджечь костры в сердцах одновременно.

— Я вдыхаю аромат твоей хвои, в сердце буря, а в глазах златой янтарь… — пел он, а голос его пробирал до самой костной материи.

Я смотрела на экран, вжавшись в толпу, как обычная фанатка, у которой не оказалось билета. Ни достоинства, ни сопровождения, ни магистра. Только замерзшие пальцы, комок в горле и огромная, жирная обида на весь мир. Песня сменилась.

— Не виновата ты, что я любил, а ты ушла в пустоту…

О, прекрасно. Сарказм от Вселенной прямо по мне. И я не просто была готова заплакать. Я была готова выплакать свой макияж, туфли и даже будущие пару экзаменов, потому что вот оно все: мое платье, моя надежда, моя любовь к Серджо, моя вера в мужчин (ну, хотя бы одного из них) — все пошло прахом, пока Мерван, вероятно, мирно медитировал у себя в кабинете, обдумывая, как красиво опоздать на концерт, оставив свою спутницу на морозе.

Стояла, как зачарованная, еще какое-то время. Час. Может, чуть больше. Серджо пел так, будто лично знал каждую мою эмоцию.

«Ты обещал, но все забыл.

Взял и не пришел, как будто был

не ты, а чей-то призрак мертвый,

а я ждала, глупа и горька…»

Новая песня. Строчки били точно в сердце. Ну конечно. Это не просто концерт, это был бы мой вечер, моя надежда. Моя лешевая сказка, которую кто-то взял и забыл дописать. И этот кто-то — высокий, темноволосый, слегка таинственный магистр, обещавший «встретимся у платформы», как будто это что-то значило!

В ушах звучала музыка, в сердце — ледяной ком. Я дрожала и не только от мороза. Снаружи было холодно, ветер пробирался под мантию, щеки пылали от обиды, ноги ныли в туфлях, которые придуманы были для богемных фуршетов, но никак не для стояния час на льду под магическим экраном. И я пошла. Просто взяла и пошла обратно. Ноги, правда, не слушались, эмоции мешались с снегом, который теперь казался не романтичным, а язвительно-ироничным. Он так и сыпался сверху — мягко, почти ласково, как будто Вселенная хотела сказать: «Успокойся, девочка, это был просто магистр».

На станции с глайдеронами было уже меньше людей. Все разъехались по своим делам: кто — на концерт, кто — в центр, кто — в места, где магистры не забывают своих спутниц. Я села в пустое транспортное средство. ПУСТОЕ, как на зло, будто вся транспортная система хотела сказать: «Вот, насладись одиночеством!». Капсула закрылась, обволакивая меня теплом и светом, а я… я заплакала. Тихо, осторожно. Сначала просто слеза, потом еще.

Вообще я не сторонник грустных эмоций и не часто плачу. На самом деле — почти никогда. Я всегда сильная, всегда «да ну, это все ерунда». Но сейчас — не ерунда. Я старалась. Я готовилась. Он обещал. И все равно я осталась одна, с растрепанными чувствами, осыпающимися косами и обидой, которую не смыть ни магическим сидром, ни романтической балладой от Серджо.

Глайдерон мягко тронулся с места, увозя меня обратно не в академию, нет. А в ощущение, что быть девушкой — это очень сложно. Особенно, когда ты — я.

***

Когда капсула остановилась у южного крыла академии «Ловенхоль», на улице уже вовсю сгущались сумерки. Декабрь, что с него взять — только начинает темнеть, и вот уже хочется закутаться в шесть пледов, зажечь светлячковые фонари и объявить, что сегодня официально запрещено страдать в одиночку.

Я вышла, все еще держа осанку как у героини трагедии: прямая спина, нос по ветру, взгляд устремлен в даль. Хотя внутри все уже давно развалилось на мелкие, обиженные осколки. Один из них отвечал за веру в мужские обещания, другой — за надежду, а третий, кажется, отвечал за способность не реветь при свидетелях.

Сквозь внутренний двор, покрытый легкой снежной коркой, я пробиралась к общежитию, как истинная звезда оперы: шаг за шагом, с печалью, достойной драматической баллады. Снежинки падали на лицо, таяли на щеках. Может так я хотя бы оправдаю блестящие следы, которые уж очень напоминали слезы.

На лестнице встретила декана. Он что-то буркнул про дисциплину и внешний вид, но, увидев мое лицо, заткнулся на середине фразы. Умный мужчина. Умеет вовремя испугаться.

Когда наконец открыла дверь в комнату, из нее чуть не вылетела Фарелия. В полном сборе, в своей дежурной мантии с брошкой, как будто собиралась на свидание с кем-то, кто любит загадочность и драму.

— Ты что так рано? — спросила она, держа в руке гребень и что-то вроде флакончика с ароматом «Тайны запретных чащ».

На кровати сидела Лисетта, которая выглядела так, будто не ожидала меня раньше полуночи. Она положила книгу, посмотрела на меня, потом на Фарелию, и резко встала. А меня прорвало. Никаких величественных вздохов, никакой достойной тишины. Просто — все. Как-то внезапно.

Я закрыла за собой дверь, и все, что держало меня внутри весь этот день, сорвалось. Горло сжалось, губы дрогнули, и слезы побежали с таким рвением, будто участвовали в забеге на Кубок Короны.

— Он… — всхлип. — Не пришел… Он же… обещал… Я… так… старалась… — все выходило кусками, как сломанное заклинание.

Белокурая соседка кинулась ко мне, обняла, как будто у нее была лицензия на скорую эмоциональную помощь. Фарелия осталась в дверях, покачивая головой, но на ее лице мелькнула та самая редкая искорка настоящего сочувствия, которую она прятала за ехидством.

— Он... полный… — я хотела сказать слово, которое точно не входит в словарь приличной академической речи, но Лисетта погладила меня по голове.

— Да-да. Мы знаем. Полный. Без дополнений.

Я уселась прямо на пол, как была: в мантии, в туфлях, с выпавшими прядями из прически и мокрыми от слез щеками. И впервые за долгое время позволила себе почувствовать все: и обиду, и злость, и разочарование, и боль. Иногда, чтобы снова стать героиней, нужно побыть просто… дриадой.

Слезы не шли — они рвались, как будто бежали вперегонки с мыслями, которые я пыталась удержать внутри. Я сидела с комом в горле размером с окрестный холм и ощущением, будто кто-то взял мое сердце, аккуратно завернул в чеканный лед и оставил под капающим краном эмоций.

Он же обещал. Он же сказал, что пойдет. Что встретимся у платформы.

А я… я ведь даже не опоздала. Я стояла там, как героиня древнего трактата «Наивность и глайдероны». Целых двадцать минут смотрела в пустоту и ждала, что появится он. Мой друид. Мой идеальный. Мой, мать его, Мерван!

Я уткнулась в колени, и слезы скатились с таким звуком, как будто за окном опять соскальзывал снег с крыши — мягко, но громко внутри.

— А может, я ошиблась? — прошептала я, уже не замечая, что говорю вслух.

Пусть тогда, на ужине с моими родителями (всего неделю назад) он и был немного мягче. Улыбнулся даже, один раз. Один. Ровно на секунду. Тогда я подумала: «Вот оно! Он раскрывается, он становится ближе!» Я аж салат чуть не уронила на колени от осознания, так мне показалось это важным. Но сейчас все это казалось глупым. Платье, прическа, цветы в волосах — вся моя подготовка, это все как будто было... для кого-то другого. Не для него. Не для того, кто даже не удосужился сообщить, что не придет. Или что вообще забыл, кто такая леди Тенебрис.

Я всхлипнула. Тяжело, громко. Так, чтобы даже духи академии, если они вдруг дежурили поблизости, поняли, что у меня все плохо. Лисетта снова обняла меня. Я уткнулась в ее плечо, мокрое, наверное, уже насквозь, но она даже не пыталась отодвинуться. Просто гладила по голове. Фарелия тихонько положила гребень на стол и, кажется, отложила свои тайные ночные планы.

— Я все сделала правильно… — пробормотала. — Все как надо. Я поверила, что он… может быть другим.

— Значит, он не смог, — спокойно ответила рыжая. — Он преподаватель. А преподаватели, как и хорошо выдержанный сыр, — твердые, вонючие раз на раз и непредсказуемо крошатся.

Я даже всхлипнула со смехом. А что, если он никогда не станет другим? Что если он и правда всегда будет таким холодным, серьезным, сдержанным, будто чувства — это что-то для факультатива, не для жизни? Я ведь не факультатив, я — праздник, который сорвали.

Глава 14

…в которой начинается пора пересдач, а сердце все еще пытается сдать любовь на «отлично».

Если кто-то когда-то скажет, что сессия — это возможность проявить себя, то пусть этот человек попробует хоть раз в жизни просидеть среди списков. А лучше пускай попробует пересдать три зачета подряд. Без перерыва, без чая и без надежды. Я, между прочим, в какой-то момент уже начала ощущать себя куском холодного пельменя, брошенным в кипяток академической бюрократии. Варилась.

Зачетная неделя в академии начиналась не с фанфар, а с коллективного всхлипа у главного расписания. Первые морозные дни декабря приносили не снежные прогулки и встречи у ели, а тошнотворный запах фиолетового чернила, которым преподаватели любили писать слова вроде: «итоговая контрольная», «обязательная явка» и — фаворит сезона — «экзамен без права пересдачи».

Я, конечно же, в энциклопедию не превратилась. Скорее, в глянцевую обложку с надписью «не открывать без крайней нужды». А еще не готовилась. Ну то есть… чуть-чуть? То, что у меня было в голове, больше напоминало набор случайных фактов, выученных в надежде, что преподаватель спросит именно их. Нет? Пересдача. Следующий.

А потом настал тот день с контрольной у магистра Мервана с той самой припиской: «кто напишет хорошо, тот свободен». Стоя у расписания и уставившись на тонкий листок, я взглядом пыталась стереть из него фамилию мужчины. «Итоговая аттестация «Основы природы». Ауд. 3.19, 9:00». Итоговая. То есть если напишешь хорошо, экзамен можно не сдавать. Если напишешь плохо — здравствуй, новый уровень боли. Но хуже всего было другое.

Магистр Мерван, организатор и душа этой коварной контрольной, должен был лично ее принимать (хотя я надеялась, что он заболеет и проведет аттестацию какой-нибудь другой в меру привлекательный представитель). Тот самый друид, который обещал встретиться на концерте. Тот, из-за которого я провела час под снегом в толпе, надеясь, что может, вот сейчас, он появится, объяснит все, и мы вместе уйдет в зал, а потом в закат. Но нет! Закат я встретила в общественном глайдероне с опухшим носом и мыслью: «Да чтоб тебя фотосинтезировал твой друидский транспорт!».

В аудитории 3.19 было прохладно и пахло мелом. Я сидела за третьей партой от окна, в своей самой удобной, но явно не экзаменационной мантии, с косами, уже потерявшими свою театральную гордость (было лень прихорашиваться для мужчины, который явно это не ценит). В углу кто-то нервно грыз зачарованную ручку (она светилась от ужаса), кто-то листал конспекты, как будто пытался поглотить их взглядом. Я же просто сидела, смотрела на пустую кафедру и думала.

Вот же ирония! Ждала его у концертного зала, как героиня баллады, а теперь жду на контрольной, как безнадежная студентка с любовной обидой. Сколько надежд было после того ужина с родителями, где он даже улыбнулся. Да, да, это была настоящая улыбка. Не просто изменение угла губ (я все же поверила в это), а почти смех. Я тогда подумала: «Все. Он меня увидел не как студентку, а как… ну, невесту, например».

Ага.

А потом наступил вечер концерта. А потом наступил вечер разочарования. А потом наступила контрольная. Прекрасная последовательность, правда? Мне казалось, что теперь уже очевидно: магистр Мерван — он такой. Холодный, сдержанный, надежный — да, но только если ты хочешь доверить ему древнюю руну, а не сердце. Что ж, академия не место для любви. Особенно, если ты влюбляешься в преподавателя с внешностью из сказок и сердцем из скального льда.

Вдохнула-выдохнула. Просто контрольная. Просто магистр. Просто еще одна причина никогда больше не ждать никого у концертного зала. Вот и все. Жених №1 оказался просто элементом природы — непредсказуемым, красивым, и не для простых смертных студенток. Я выпрямила спину. Если уж суждено быть отчисленной, то пусть это произойдет со вкусом и драмой.

Дверь открылась с тяжелым магическим скрипом. В аудиторию вошел магистр Мерван в мантии цвета ночной ели, с тем самым выражением лица, которое обычно у скал и королевской охраны — ни одной эмоции. Мужчина прошел к кафедре, поставил листы и поднял взгляд. А сердце где-то в груди у кого-то зашипело, как чайник. Или это была только одна студентка, решившая не унывать, но случайно влюбленная в экзаменатора. Ни тебе взгляда, ни вздоха сожаления, ни одного «извините, забыл, был в запое с березами». Ничего. Просто поставил стопку свитков на стол и, не глядя ни на кого, начал раздавать контрольные. Рука у него двигалась как у заклинателя с вековым стажем, а я сижу и думаю: «Вот это да. Даже не попытался объясниться. Даже не притворился».

Три дня. Три. Дня. Я ждала хоть чего-то — письма, совы, загадочной записки в сугробах за окном. Даже намека, что концерт был не галлюцинацией. Ничего. Ладно. Пусть.

Свиток лег передо мной с мягким шорохом. Я не подняла глаз. Мне больше не надо было видеть его лицо. Достаточно того, что он здесь, и что меня все еще колотит. Я развернула контрольную.

«Курс: Основы природы. Итоговая проверка знаний. Магистр Э. Мерван.

Ответьте на три из четырех вопросов. Время выполнения: 2 часа. От чистоты маны в ваших мозгах зависит ваша будущая аттестация.

Вопрос 1. Опишите три основные группы симбиотических взаимодействий, представленных в экосистеме Велестрийских лесов. Приведите пример каждого.

Вопрос 2. Принципы трансформации растительных структур: на примере зелья «Кора земного дыхания» объясните влияние ритма заклинания на фазу роста активного компонента.

Вопрос 3. Какие растительные ткани наиболее устойчивы к манипуляции огненной стихией? Обоснуйте выбор и сравните с водной маной.

Вопрос 4. Сравните магическую проводимость тканей древней древесной нимфеи и стандартного светящегося папоротника. Почему первый чаще используется в целебных отварах?»

Я посмотрела на вопросы, а потом на свои руки. Они лежали спокойно. Удивительно, потому что внутри я была не просто в панике. Я была в стадии отчаянного внутреннего пожара, когда половина души орет: «Соберись!», а вторая тихо ноет: «Он же обещал…»

Моя голова выдала нечто между:

«Симбиоз — это когда ты думаешь, что он тебя любит, а он — просто дышит в твою сторону».

«Трансформация растительных структур? Я, например, трансформировалась из цветущей девушки в увядшую лужу».

«Растительные ткани? Вот мое сердце точно неустойчиво к стихии холодного игнорирования».

«А папоротник… А мне уже все равно, пусть хоть папоротник в супе плавает».

Я выбрала второй, третий и четвертый вопросы не потому что знала, а потому что первый напомнил о симбиозе, а на это у меня сегодня аллергия.

Слова выводились коряво, предложения — с ошибками, примеры — из сна, который я когда-то видела, возможно, под зельем Лисетты. На третий вопрос я ответила загадкой, четвертый перепутала с темой из прошлого модуля, а второй... ну, я написала, что ритм заклинания зависит от «внутренней музыкальности растения». И даже не постеснялась. Уж если магистр может забыть про концерт, то и я могу забыть про учебник.

Когда все сдали контрольную и начали выходить, я осталась сидеть, как вкопанная. Не из-за того, что не могла встать, а потому что что-то внутри меня, словно упрямая лягушка с ножкой в дверце, еще ждало чего-то: хоть какое-то объяснение, хоть взгляд, хоть звук. Ни одного. Пока последняя студентка — Мира, с вечными блестками на веках и вопросом «а можно ли сдать в стихах» — не вышла, а двери не закрылись мягким «щелк» за ее спиной.

Я поднялась, медленно пошла к кафедре, держа свой свиток не как контрольную, а как личное оскорбление. Он стоял там, неподвижный, как всегда, но я почувствовала — он знал, что я осталась. Не случайно.

— Вы что-то хотели, леди Тенебрис? — голос ровный, будто говорит о погоде.

— Я хотела узнать, — голос мой дрожал, хоть я и выучила реплику за эти три дня до каменной сухости, — где вы были в воскресенье.

Магистр Мерван не вздохнул, не сел, не отвернулся, а просто молча смотрел, и это бесило.

— Это не академическое дело, — начал мужчина наконец, как будто читал предисловие к какому-нибудь скучному трактату, — но поскольку вы оказались вовлечены, объясню.

Вот так — «оказались вовлечены». Как пыль, что случайно попала в варево. Мое сердце сделало кувырок. Глупый, бессмысленный кульбит. Я кивнула. Даже не знала, что сказать. Что кричать, точнее. Он взял свиток, положил на стол, не глядя, а потом сделал шаг назад.

— Я должен был быть там. И хотел быть. Ситуация возникла в пределах северного периметра. Не в физическом смысле, а в магическом. Обнаружен нестабильный участок в местах, которые не должны проявляться без причины. Сигнал поступил по старым связям — от одного из бывших дозорных «Кредат Нумбре».

Мерван сказал это так, как будто я должна была сейчас театрально вскрикнуть и все понять.

— Нужно было срочно прибыть. Координаты не уточнялись, их нельзя передавать. Место меняло структуру. Я был там трое суток без связи.

Он смотрел прямо. Не лгал, я чувствовала, но легче не становилось.

— А вы не подумали сообщить? Хоть как-то? — спросила я с той самой твердостью, которая случается, когда в тебе больше не осталось сил на мягкость.

— Не успел, — магистр сделал едва заметное движение рукой. — И, честно, не подумал, что это вызовет...

Он не договорил. Наверное, слово бурного возмущения, или плач у концертного зала в одиночестве среди замерзших. Я фыркнула.

— Возникли неудобства? Была неудачная логистика? Или мы это как назовем? Вы даже не извиняетесь, — продолжила я, и сама удивилась, насколько спокойно это звучит. — Это же элементарное уважение. Вас не просили танцевать жаворонком на мху. Просто предупредить.

Мужчина смотрел, все так же, ровно. В глазах не было высокомерия, но и тепла тоже не было.

— Я понимаю, — сказал наконец, — что для вас это выглядело по-другому. Я не привык объясняться.

— Вот это уж я заметила, — отрезала я.

Он чуть качнул головой. Не в упрек, просто… принял.

— Там, где я служил, объяснения не спасали. Там действовали. Я до сих пор не до конца вышел из этого ритма и из этой системы координат.

Мне вдруг стало холодно и не из-за погоды, а от ощущения, что я пытаюсь достучаться до стены, которую вырастил не один человек, а целый орден!

— Я понимал, что, вероятно, потеряю доверие, но это был выбор между тем, чтобы не дать древнему проснуться, и тем, чтобы объясняться потом.

— Знаете, — медленно выдохнула я, отбрасывая косы назад, — мне кажется, вы ошиблись дверью. Здесь не леса, здесь академия. И здесь, если вы не заметили, люди, которым больно.

Магистр Мерван не сказал ни слова, но я посмотрела на него долго, после чего, наконец, выдала:

— Теперь можете быть спокойны, магистр Мерван, — и, склонив голову чуть набок, добавила почти с улыбкой: — Я больше не собираюсь засматриваться на ваш шеврон. Как бы красиво он ни блестел.

И развернулась. Пусть сам гадает, что это значило. Хотя я знала точно: он мне больше не нравится.

…почти.

Я почти дошла до двери, рука уже легла на холодную латунную ручку, как вдруг за спиной раздалось:

— Подождите.

Голос был тем самым обволакивающе-командным, каким он объяснял механизмы симбиотической регенерации вечноцветущего мха. Я остановилась, но не повернулась. Пусть говорит, если уж удосужился.

— Я не… — Мерван запнулся, но быстро вернул себе обычную четкость. — Я не умею правильно выстраивать связи. Особенно вне преподавательской структуры.

Прекрасно. У кого-то нет времени, у кого-то нет структуры. Я молчала. Он продолжил, теперь чуть мягче, хотя голос все еще держался на грани между признанием и лекцией.

— Орден — не просто слово из былей. Там не выживают с эмоциями. Их либо выжигают изнутри, либо ты становишься уязвим. А уязвимость — это гибель. Не романтическая, не красивая, а тусклая, быстрая. Но именно так отсекается все лишнее. Ты возвращаешься в мир и все, что у тебя есть — это навыки, доля и пустота.

Я слышала как магистр сделал шаг ближе.

— Я не просил жалости. Но вы должны понять: когда ты столько лет учишься молчать, у тебя не остается слов. Только поступки, а они порой тоже подводят.

Вот теперь я медленно повернулась, посмотрела на него. Нет, я не сомневалась, что говорил серьезно. И даже, возможно, с долей раскаяния, но все равно.

— Вы знаете, магистр Мерван, — проговорила я медленно, сдержанно, — в сентябре был концерт Вайна Димурия. Вайна, если вы не в курсе, пригласить сложнее, чем уговорить великого дубосуша сменить сезон цветения.

Мужчина слегка приподнял бровь, но не перебивал (спасибо!).

— А вы, — продолжила я, уже не пряча иронию, — были замечены тогда с той самой жемчужной коллегой, что увлекается моделированием пространственных потоков. Та, что со светлыми волосами и взглядом из рекламы волшебного мыла. Тогда я подумала: «Нет, она ему не подходит». А теперь вот думаю, что вы идеально дополняете друг друга. Такая пара, где никто никому ничего не должен объяснять. Удобно, правда?

Мерван открыл рот, будто хотел что-то сказать, но я уже развернулась.

— Всего доброго, магистр Мерван. Приятного преподавания.

И с безупречной вежливостью, отточенной за годы светского воспитания и обид в тишине, захлопнула за собой дверь. Громко, но не слишком, чтобы не дать себе удовольствие.

***

Я не хотела никого видеть: ни его, ни свои ошибки в контрольной, ни отражение в зеркале, которое смотрело на меня так, будто я провалила не только зачет, но и личную жизнь. Но у академии свои законы: в расписании не предусмотрены слезы, там предусмотрены зачеты.

Следующей по списку была «Феменология». Почти как что-то из старого романа — нежность, эфемерность, мистика, а на деле — цепь умственных издевательств, завернутая в обманчиво ароматную оболочку.

— Какая основа формирования ментального отпечатка при симпатической связи? — спросила магистр Йовинда.

— Эм… вы про влюбленность? — ляпнула я. — Или когда думаешь о пироге с тыквой, и он внезапно появляется в буфете?

Женщина посмотрела на меня, как на теорему без доказательства, только с картинками.

— Вы не готовились.

— Это утверждение или проклятие?

Зачет, конечно же, был завален. Печатями, заклинаниями и всем, чем только можно завалить зачет. Я выдохнула, поправила волосы (все еще роскошные, между прочим), и с видом мученицы, чью магию вот-вот отберут, побрела на следующую пытку — вечернюю медитацию с кристаллом.

Это уже не была наука, это была проверка силы духа. Сидеть в позе древнего чертополоха, смотреть в сверкающую глыбу кварца и пытаться «увидеть свое ядро». Я видела себя: уставшую, с лихорадочным румянцем и тоской в глазах. Преподаватель спросил:

— Что вы ощущаете, Ниатта?

— Бессмысленность.

— Глубоко.

— Это я про зачетную систему.

Он кивнул. Мне не поставили зачет, но, кажется, немного зауважали.

Когда я вышла из зала, на часах было почти два. Живот предательски заурчал, как магический зверек, заблудившийся в подпространстве. Я поплелась в столовую, и, как назло, все вокруг сияло радостью. Лунный день, все-таки.

Лисетта и Фарелия сидели за нашим любимым столиком. У рыжей прелестницы даже была сияющая наклейка «Сдано с отличием», которая волшебно переливалась в воздухе, у Лисетты — шоколадный пудинг и беззастенчивая улыбка. Стоило мне сесть напротив, обе повернули головы ко мне в один и тот же момент. На их лицах отображалось счастье, но оно как-то неловко застряло в уголках глаз.

— Ниатта… — начала Лисетта, — ты… все в порядке?

Я посмотрела на нее, на вторую подружку, на их сияющие лица, зачетные манускрипты, пудинг, веселое мерцание атмосферы. И с достоинством павшей богини отодвинула локон за ухо.

— Я красива, — сказала устало. — И это все, что меня сегодня спасло.

— Не сдала? — шепнула Фарелия.

— Ни одного.

— Даже медитацию?

— Даже дыхание.

— Но…

— А магистр Мерван оказался друидом с орденом, но без малейшего понятия о вежливости, — добавила с каменным лицом. — Что, конечно, не преступление, но уж точно не достоинство.

Фарелия и Лисетта переглянулись. Сияние вокруг их успеха погасло, как свеча под дождем. И я, поглаживая ложкой свою кашу (вкуса она, как назло, не имела), впервые за долгое время почувствовала, что несмотря на провалы, у меня есть как минимум две причины не сходить с ума окончательно, и они сейчас молча откладывали свои пудинги, лишь бы быть рядом.

После того как все закончили обед, каждая пошла по своим делам: Фарелия направилась на практику по инверсии рун (с типичным ее азартом и девизом «я тут, чтобы победить систему»), Лисетта ушла в читальный зал к своим вечным схемам заклинаний и органайзеру с цветными закладками. А я осталась одна. На часах было слишком рано для вечерней меланхолии и слишком поздно, чтобы завалиться спать «чисто на часик». И тут в голове всплыло: факультатив по травничеству. Тот самый, куда я не ходила уже... ну, скажем так: орхоид за это время мог вырасти в полноценного преподавателя. Было бы в нем только побольше эмпатии. Но мысль о том, что меня там никто не будет ни отчитывать, ни смотреть так, как будто я эволюционирую в неудачу прямо на глазах, внезапно показалась весьма привлекательной. А еще магистр Сайрон — травяной милашка всех факультативов. пахнущий вереском и терпением, как будто каждое утро проходит сквозь благословение сухоцветов.

Он, конечно, не вызывал у меня романтической лихорадки (слишком идеальный для этого), но рядом с ним становилось легче. Я зашла в зеленую лабораторию и вдохнула знакомый аромат сушеных трав, древесной пыли и зелий в керамических чашах. Магистр Сайрон стоял у столика, внимательно наблюдая за орхоидом. Цветок этот, как я помнила, был одним из тех, что относились к классу условно-декоративных. То есть выглядел, как изысканный подарок для эльфийской свадьбы, но при этом имел мнение и характер.

Орхоид в данный момент демонстрировал весь спектр эмоций агрессивного цветения: его лепестки резко подрагивали, внутренние прожилки светились багряным, а один из боковых бутонов внезапно метнул в воздух маленький пыльцевой сгусток — тот еле не попал в ассистента, который рефлекторно закрылся чашей с мятой.

— Рад, что вы зашли, леди Тенебрис, — тепло произнес Сайрон, не отрывая взгляда от цветка. — Как раз нуждаемся в свежем мнении и уверенной руке.

— Рука у меня есть, а вот насчет уверенности… — пробормотала я, подходя ближе.

Мужчина улыбнулся своей фирменной мягкой улыбкой, в которой чувствовались сто часов ухода за шалфеем и один недосказанный комплимент.

— Это наблюдение за орхоидом. Вы помните, он был передан нам магистром Мерваном.

— Ага, — кивнула я. — Символичная передача: кактус вам, ледяное сердце — мне.

— Простите?

— Ничего, продолжайте, — быстро вставила я и склонилась над растением.

Сайрон показал на кристаллические полоски маны, вплетенные в корневую систему орхоида.

— Мы пытаемся понять, что провоцирует его нестабильную активность. Вчера он цвел фиолетово-золотыми лепестками и пел. Сегодня — вот это.

Орхоид снова дернулся, и по его стеблю пробежала зеленая волна, как будто он кого-то ругал на растительном языке.

— Магистр Мерван предположил, что дело в мано-регуляции на фазе симбиотической флуктуации.

— То есть у него перепады настроения?

— Грубо говоря, да. Но мы подозреваем, что причина глубже. Возможно, наложилось посттрансформационное напряжение после ускоренного проращивания в стерильной среде.

Я кивала, записывая в блокнотик, в котором уже были неудачные зарисовки пирога и птички.

— А еще он реагирует на эмоциональный фон в помещении, — добавил Сайрон.

— То есть, если я зла, то он станет злым?

— Более того, он может обострить вашу эмоцию. Цветы, усиленные природной маной, часто выступают как зеркала, только без стекла.

Орхоид снова дернулся. Я взглянула на него.

— Ты что, тоже считаешь, что я недостаточно хороша для зачета по феменологии?

Он не ответил, но бутон слегка поник. Магистр кашлянул.

— Я бы рекомендовал вам понаблюдать за ним пару дней. У вас, кстати, эмпатия хорошая. Просто нужно немного перестроить вектор восприятия.

«И жизнь», — добавила я мысленно.

Магистр Сайрон, как обычно, начал занятие с мягкой улыбки и легкой волны рукой, от которой даже колючая крапива в углу лаборатории, казалось, слегка обмякла от умиления.

— Сегодня, — начал он, приглаживая волосы, будто это часть ритуала, — мы продолжим наблюдение за орхоидом, особым представителем класса агрессивных растений с ярко выраженной психоэмпатической связью.

Он говорил красиво. Настолько красиво, что даже гипотетическая формулировка «загнивающий черенок с признаками ментального надлома» из его уст звучала бы как приглашение на свидание. Остальные студенты, завороженные, начали обсуждение — кто-то вспомнил случаи самопроизвольного цветения орхоида в присутствии влюбленных пар, кто-то предположил, что у него фотонный фотосинтез, кто-то робко предложил почитать у него мантру любви. Все шло как обычно: научно, травянисто и чуть-чуть мистически.

У меня внутри снова включился Мерван-режим. Вот зачем, скажите на милость, я вечно возвращаюсь к мыслям об этом неприступном друиде? Ну ушла я эффектно, захлопнула дверь, вставила шпильку про ту его жемчужную фифу — все, момент закрыт, занавес опущен. А теперь сижу и грызу внутреннюю совесть, словно мятную кору. Ведь он тогда, у кафедры, вроде бы и говорил честно, и даже как будто хотел, чтобы я поняла. Это у него, наверное, такой максимальный уровень близости: немного поднять голос и разрешить узнать трагедию его жизни через аллегории с лесом, где даже ветра нет. Может, я перегнула палку? Может, не стоило так резко? Ну, не явился, да. Пропал. Не извинился. Не написал. Не пришел. Не объяснился три дня. Да. Все верно. Все логично. Все в его стиле.

Я нахмурилась, уставившись на орхоид, который в этот момент дружелюбно пульнул пыльцой в сторону одного из однокурсников. Видимо, выражал солидарность. Нет. Нет-нет-нет. Это не мои проблемы. Если у него и впрямь такая судьба, такие обязанности, такой драматичный лесной орден — ну, прекрасно. Честь, долг, мистические сущности и неописуемые тени — восхитительно. Пусть с ними и уживается. А я? Я, между прочим, леди. Я в платье шла на концерт, с косами и туфлями, в мантии, которая весит больше, чем мораль Мервана. Я старалась, а он — нет. Так что как говорил один мудрый травник на факультативе по одуванчикам: «если корень гниет, не ты виновата, что цветок не распустился».

Я расправила плечи, вытащила стилус и начала записывать показания маны орхоида, решив для себя, что больше не позволю никаким друидам портить мне настрой. Даже если у них глаза цвета влюбленной сосны на рассвете.

Занятие продолжалось, а я все сидела, поглощенная своим внутренним бурей. Орхоид что-то бурчал в углу, и я, кажется, уже пыталась анализировать его цветение по принципу «чем бы он сейчас был, если бы это был я», но поняла, что сходила с ума. В такой момент и магистр Сайрон заметил мою нехорошую сосредоточенность. Он, словно невзначай, пододвинулся ко мне, внимательно наблюдая за тем, как я списываю последние строки в блокнот, хотя реально я пыталась записать ничего.

— Леди Тенебрис, — сказал он, его голос был мягким и обволакивающим, как у старого друга, который всегда в курсе твоих несчастий, но при этом знает, как вовремя не вмешиваться. — Вы, похоже, не совсем здесь.

Я посмотрела на него, вздохнув, и попыталась скрыть свою эмоциональную непогоду. Но, конечно же, Сайрон, как хороший травник, замечает даже едва заметный стебель, что растет в земле.

— Могу ли я угадать? — продолжил мужчина, и в его тоне не было насмешки, только тихая доброта и умение читать между строк. — Проблемы с дрожащими листьями в вашем личном лесу?

Я рассмеялась, правда, на грани нервного смеха.

— В каком-то смысле, да, — призналась, не зная, как еще оправдать свое присутствие в этом мире после того, как Мерван не пришел на концерт. Ну, и, к слову, вообще никак не объяснил свое поведение. — Я слишком часто в последние дни сталкиваюсь с тем, что что-то не складывается так, как мне хочется. И это странно.

Сайрон слегка наклонился, поднимая на меня глаза, которые всегда казались слишком внимательными для того, чтобы быть просто дружелюбными.

— Понимаю. Когда-то я тоже думал, что серьезность — это все, что нужно. Для мужчины, для партнера. Но я понял, что в отношениях всегда должен быть кто-то более яркий. Знаете, такой, кто может принести свет в самую темную яму задумчивости. Кто-то, кто не боится показаться зажигательным, ярким.

Я вдруг почувствовала, как глаза мои автоматически стали избегать взгляда магистра. Почему-то мне захотелось скрыться в своих мыслях, хотя я знала, что это бессмысленно.

— Магистр Мерван… Он пришел сюда с грузом прошлого, это не секрет. Однако, несмотря на все, он, как и каждый из нас, учится, — продолжил магистр Сайрон, как бы невзначай. — Но иногда мужчинам, особенно таким, как он, нужно рядом что-то более яркое, чтобы быть по-настоящему живыми. И вы знаете, как это бывает, да? Когда один человек спокойный и сдержанный, а второй — как вспышка света.

Вдруг почувствовалось, как что-то внутри меня дернулось. Я сделала вид, что записываю что-то в блокнот, но, признаюсь, руки не слушались. Магистр Мерван. Он и правда мог быть таким сдержанным, холодным. Я вот теперь и сама начинаю думать, что для него важно быть стабильным, а не идти навстречу тому, что не поддается его расчетам.

Наконец посмотрела на Сайрона. Преподаватель сидел в расслабленной позе, но его взгляд был как всегда пристальный.

— Вы думаете, что я такая яркая? — произнесла с легкой горечью, пытаясь скрыть ту странную волну отчаяния, что накрыла меня, несмотря на весь внешний контроль.

Сайрон, как ни в чем не бывало, улыбнулся.

— Я думаю, что вы точно не та, кто уйдет в тень. В этом вся ваша сила, леди Тенебрис. И вы как раз та, кто, несмотря на все, может заставить кого-то открыть глаза. Даже если это кому-то слишком трудно. Вам не нужно быть тенью, чтобы быть чьим-то светом. Просто будьте собой, и, возможно, он сам это поймет.

Я замолчала, но что-то в его словах отозвалось. Я действительно не могла быть тенью. И если я даже в свои самые трудные моменты продолжала быть собой, это было что-то важное.

— Спасибо, магистр Сайрон, — произнесла я, улыбнувшись сдержанно. — Я подумаю над вашими словами.

Он кивнул, но я заметила, как его взгляд чуть омрачен, как будто он был обеспокоен не только орхоидом, но и чем-то другим, что происходило в этот момент. Возможно, это что-то большее, чем я могла бы понять. Занятие продолжилось, но мысли мои все еще витали вокруг Мерванов, Сайронов и тех слов, которые оставались невысказанными.

***

После факультатива я решила немного выдохнуть и направилась в сторону теплицы. Этот уголок академии стал для меня особенным: зеленые стены, запах свежей земли и растений, умиротворенные звуки, словно весь мир за стенами этого места был немного мягче и тише.

Когда я вошла внутрь, сразу заметила компанию, занятую каким-то растением, которое, на первый взгляд, напоминало смесь кактуса и плюща. Кай, Рион и Тарвел — все в своих привычных позах: Тарвел что-то записывал в блокнот, Рион ковырялся в земле, а Кай стоял с выражением лица, как у человека, решающего, взорвать ли все это к чертям или продолжать изучать. И, конечно, профессор Линель, стоявший рядом, как всегда, с выражением, который мог бы разговаривать с растениями, если бы они не были так упрямыми.

— Здравствуй, Ниатта, — сказал профессор, заметив меня. Он всегда был добродушным и спокойным, его зеленые глаза всегда как будто пытались решить, почему растение решило расти в не том месте. — Мы тут как раз пытаемся понять, почему неминус не растет на этой грядке. Как думаешь, может, еще света не хватает?

Я подошла ближе, заметив, что растение действительно выглядело так, будто его посадили с благими намерениями, а оно как-то не оценило это. Его листья были тусклыми, и, несмотря на все старания, оно не проявляло признаков жизненной силы.

— Может, оно капризное, — сказала я, усаживаясь на скамейку рядом. — Или это его способ быть оригинальным. Все растения любят привлекать внимание.

Кай, который стоял рядом с огромной палкой для подвязки растения, усмехнулся.

— О, да. Но как ты это узнала? Ты что, из тех, кто разговаривает с растениями?

— Ну, если не считать разговоров с магоморфами по утрам, когда я не могу найти свои туфли, — я улыбнулась, — то да, я вполне себе верю, что растения могут иметь характер.

Рион, продолжая ковыряться в земле, пожал плечами.

— Мой фикус как раз ведет себя как старый бухгалтер — аккуратный, но не любит сюрпризов.

Я не смогла удержаться от смеха. Знаете, такое бывает, когда ты находишь свою компанию, даже если дело касалось совершенно непонимаемых вещей, вроде растений, которые решают, когда им хочется расти. Профессор Линель вздохнул.

— Возможно, стоит изменить подход. Я думаю, Ниатта может нам помочь с пересаживанием. Ты ведь не против немного помочь, да?

Я кивнула, не думая дважды. Больше всего мне в тот момент не хотелось возвращаться в свое состояние «грустной сессии» или заниматься самобичеванием из-за магистра Мервана. Здесь, среди растений, я могла хоть немного забыть о том, что натворила.

— Конечно, — сказала и взяла одну из маленьких лопаток для пересадки.

Тарвел уже налил в ведро немного воды, и мы все вместе начали аккуратно пересаживать неминус в новую почву. Это было не так сложно, но довольно занудно, как будто жизнь растения зависела от каждого нашего движения.

— Так что ты думаешь о магистре Мерване? — неожиданно спросил Кай, который, казалось, только сейчас вспомнил, что меня давно не было рядом.

Я замерла, но быстро взяла себя в руки. Отмахнулась от вопроса.

— Он все равно не пришел на концерт, — отрезала я, не желая углубляться.

— Ну и что, что не пришел? Может, он просто не понял, как важен был этот момент для тебя? — продолжал парень, прищурив глаза. — Ведь мы все с ним не так близки.

Рион, ухмыляясь, заметил:

— Да не, у него там в лесу свои проблемы. Мы тут при чем? Хватит об этом, Ниатта, займись вот этим растением. Смотри, он как будто готов зацвести, но только с твоей помощью. Вот так.

Я выдохнула. Все вокруг казалось немного ярче, чем было раньше. Даже если в жизни все не всегда шло по плану, хотя бы здесь, среди растительности, я могла хоть на мгновение почувствовать себя на своем месте (если бы это услышала Ниатта полугодовой давности, сейчас бы случилась истерика). И пока я помогала им пересаживать неминус, забывала обо всем, что давило на плечи.

Профессор Линель похвалил нас всех, сказав, что задание выполнено на «отлично», хотя, на самом деле, мы просто не обрушили эту грядку в течение часа.

— Отличная работа, ребята, — сказал он, потирая руки. — Лично я в следующий раз использую больше вересковых снадобий. Это всегда помогает растениям раскрыться.

Я почувствовала, как мое настроение немного поднимается. Может, не так, как с магическим зельем для радости, но вполне себе сносно. Растения, честно говоря, как бы ни говорили об этом в научных терминах, всегда были моими спасителями. Особенно те, которые не решают цвести в сжатые сроки. Они ведь тоже учат терпению. Не знаю, почему, но растущие растения в какой-то момент стали для меня лучшим психотерапевтом. И вот здесь, среди земли, перекапываемой лопатками, я вдруг начала думать о Мерване, как если бы все это было просто скучным уроком о том, что бывает, когда мужской взгляд пронзают светлые растительные иллюзии. Понимаете, мне пришлось бы поверить, что он более чем просто магистр и красавчик с зелеными глазами, что его внимание — больше, чем просто обрывочные фразы и отчетность.

Вот, смотрите: он, как мы все знаем, должен был появиться на концерте. Но не пришел. А я? Я, по идее, должна была пережить это с достоинством, но у меня не получилось. Наверное, потому что «достоинство» — это для тех, у кого есть что терять. У меня, в принципе, была только куча заготовленных слов и музыки, у которой не хватило нот. Я не готова была потерять контроль, но только магистр умеет делать это так, чтобы тебе казалось, что ты не готов к правде. Может, в этом вся суть? Он как орхоид, который только и ждал, чтобы его «раскрыли» — и вот, пожалуйста, я оказалась той, кто будет разбираться, что с ним не так. Только зачем? Может быть, у него просто не хватало сил поставить свою жизнь в ритм, который бы хотя бы примерно совпал с моим пониманием что такое быть рядом с кем-то, кому важно твое присутствие, а не просто твои ноги под платьем.

— Ниатта, ты опять поглядываешь на тепличный орхоид, как на старую неразрешенную задачу? — засмеялся Кай, вырывая меня из мыслей.

Я перевела взгляд на растение, которое, кажется, усмехалось мне в ответ, если такие вещи вообще возможно. Его пурпурные лепестки начали немного дрожать.

— Нет, я просто думаю, что растения гораздо честнее, чем люди. Вот если бы орхоид был магистром Мерваном, он бы хотя бы выразил свои эмоции. А так я его понимаю, честно, — сказала я, глядя на каждого из парней, которые даже не пытались скрывать свой интерес к нашему общению с растением.

Тарвел посмотрел на меня из-за стакана с соком.

— Э-э-э... Подожди, ты хочешь сказать, что орхоид — это Мерван в растительном эквиваленте? Понимаю, какая метафора, но давай без излишней экзистенциальной магии, а?

— Это не магия, это просто практическая психология. Я пытаюсь понять, почему магистры такие загадочные, а растения всегда проще, — улыбнулась я, закрывая свой блокнот. — И да, Мерван — тот еще кактус, который даже не цветет. Не думаю, что ему суждено зацвести в моей жизни.

Мы продолжали работать с растениями, а я думала, что все, что мне нужно — это время и пространство, чтобы разобраться, кто на самом деле важен в моей жизни. И если магистр Мерван не вернется, ну что ж… возможно, я слишком хороша для него. Я ведь не просто еще один цветок, я могу быть чем-то намного более ценным, если захочу.

— Пойду лучше поливать орхоид, — сказала я, подходя к растению и медленно поднимая лейку. — Пусть растет по-настоящему.

Профессор Линель улыбнулся и, наверное, понял, что я в какой-то момент решила отпустить все то, что меня сдерживало. Пусть магистр, как и орхоид, будет заниматься своим агрессивным цветением, а я буду заниматься собой. Жизнь и растения, наверное, не такие уж разные, когда ты решаешь, где им расти.

Тарвел, покопавшись в земле, отметил, что «меньше философии — больше воды для растений», и мы все улыбнулись. Да, конечно, магистр Мерван не появился на концерте, но это не значит, что я должна его ждать. В жизни всегда есть место для того, чтобы заниматься чем-то действительно важным. И растения мне это напоминают.

***

На следующее утро я проснулась совершенно разбитой. Уставшая, как последняя скворушка перед зимней миграцией, я приняла решение провести этот день, как любой другой. Зачеты не ждут, а пробежки по академии могут быть весьма полезными для здоровья. Было трудно представить, как я выкарабкаюсь из этого эмоционального болота, но при этом я решила, что хватит. Сегодняшний день был полон возможностей. И одна из них называлась «Трактовка женской магической идентичности» на семинаре.

Солнечные лучи, пробивающиеся через старинные витражи, давали ощущение праздника, который был мне совершенно не к месту. Я поспешила в аудиторию, пытаясь не думать о Мерване. Можно было бы, наконец, в расслабленном состоянии послушать преподавателя, почувствовать, что все не так уж и плохо. Ведь я сдала все зачеты… ну почти все.

Как бы там ни было, я вошла в аудиторию и почти врезалась в фигуру, стоявшую у дверей.

— О, нет, — прошептала я, увидев перед собой Арвена.

Парень стоял там, как всегда, немного растрепанный и загорелый, с глазами, полными решимости и не самой ясной целью. Светло-рыжие волосы слегка колыхались на сквозняке.

— Привет, Ниатта! — сказал он с легким, неуверенным смехом. — Я как раз тебя искал. Ты не подойдешь на секундочку?

Я вздохнула. Неужели снова «голубое солнце»?

— Арвен, ты снова приглашаешь меня на концерт? — спросила я с небольшой ироничной улыбкой, пытаясь собраться с мыслями.

— Ну… — второкурсник стиснул губы, потом попытался улыбнуться, как будто это был самый важный момент в его жизни, — да. В следующем месяце будет концерт Броси. Я подумал, может, ты поедешь? Я купил билеты на первый ряд. Нам, как паре, сделают скидку на комплименты от заклинания.

Как паре.

— Арвен, ты серьезно? — спросила я, пытаясь не выдать всей глубины своего отчаяния. — Ты мне месяц назад амулет с песней подарил, а теперь концерт предлагаешь?

Он выглядел, как будто что-то понял, но не в ту сторону, в которую стоило бы.

— Ну, подумай об этом как шанс… — начал парень, и я остановила его жестом.

— Арвен, мне правда нужно подумать. Ты и так напорист. Я же сказала тебе, что мне нужно пространство.

Я отступила на шаг, но при этом в голове начала прокручивать всевозможные исходы. Почему бы не дать ему шанс? Он вообще-то не такой уж плохой парень. Да, он фанат Броси, возможно, его слишком много, но все равно он какой-то настоящий. Тот, кто не будет плести загадочные речи о лесах и орденах.

А может быть, мне просто нужно забыть, что мне нравится кто-то недосягаемый? Ведь кто нравится мне, тем не нравлюсь я, а кому я нравлюсь… ну, как-то тоже не особо. Будто цепь, где каждый камень не подходит другому. Может, с Арвеном хотя бы будет проще. Он не скрывает своих чувств. Да, возможно, он немного смешной, немного странный, но в этом есть что-то простое и прямое, чего мне не хватает?

— Ладно, — наконец выдала я, решив не отказывать сразу. — Может, я все-таки поеду. Ты же не обидишься, если я все-таки откажусь от первого ряда?

Арвен резко оживился, как если бы только что разогрелся в пустом зале для репетиций.

— О, конечно! Конечно! Можно на втором, все как хочешь. Ты не пожалеешь!

Я вдруг подумала, что может, не так уж и плохо иногда быть среди людей, которые искренне хотят твоего внимания. Пусть даже не идеально. Пусть даже не с тем, кто мне нравится. Но, возможно, кто-то из них не боится открыться, а мне это не может не нравиться. Если не могу быть рядом с тем, кто для меня загадка, может, стоит попробовать с тем, кто мне точно виден?

— Хорошо, — выдохнула я, на мгновение забыв о всех перипетиях с Мерваном и, пожалуй, впервые за долгое время, решила дать шанс чему-то новому из коллекции старого.

Арвен, по-видимому, не мог поверить в свое счастье. Он подскочил и чуть не потерял амулет, который все еще напевал на заднем плане.

— Я тебе обещаю, — сказал стихийник, замирая на мгновение, — ты не пожалеешь! Будет просто потрясающе. Я буду тебя сопровождать.

Я натянуто улыбнулась.

— Ладно. Только предупреди, если опять появится новый амулет, который поет Броси. Я на такое не готова.

Он кивнул с сияющим лицом и пошел обратно к группе, оставив меня с мыслями, которые стали чуть легче. Может, с ним я и правда не буду чувствовать себя «на волоске». Все-таки, как оказалось, не всегда тот, кто нравится, тебе подходит. И может быть, такая простота как у Арвена, именно то, что мне нужно.

Глава 15

…в которой я, наконец, решила, что пересдачи — это не для меня, и что я, возможно, еще все-таки люблю магистра Мервана, но не хочу это признавать.

Экзамены. Само слово звучало так, будто им можно пугать детей вместо «злой ведьмы» или «паука под подушкой». «Будешь плохо себя вести — придет экзамен!». И действительно пришел. В полной боевой готовности, с кавалькадой билетов, тетрадей и лиц преподавателей, которых в темноте легко перепутать с каменными гаргульями.

Зачеты мы кое-как пережили. Одни с достоинством, другие с помощью случайно найденных шпаргалок (спасибо, Фарелия, твои формулы на подоле мантии — это шедевр искусства миниатюрной каллиграфии). Но вот экзамены… Экзамены решили, что полумеры им не подходят.

Успешные девицы сияли, словно только что получили предложение руки и сердца от преподавателя аристократической наружности. Я же сияла меньше. Точнее, не сияла вовсе. На моем лице был вид человека, который третий раз подряд идет на пересдачу и все еще не понимает, каким образом слово «регрессия» может сочетаться с чем-то зеленым, кроме моего лица после бессонной ночи.

Лисетта вздыхала так трагично, будто мне грозила не отчислительная комиссия, а немедленное изгнание в шахты. Фарелия тоже переживала, хотя пыталась скрыть это за привычной бодростью.

— Ты сможешь, — сказала она, и это прозвучало как «может, лиана тебя и не задушит».

— Конечно, — улыбнулась я так уверенно, что сама себе не поверила.

Но если в аудиториях мое будущее выглядело туманным, то в теплице, напротив, наступила оттепель. С того самого дня, когда проклятый куст перестал терроризировать заведующую (и как только Флорика посадили под ключ), дела пошли в гору. Листья перестали шипеть, корни перестали плеваться, а я перестала бояться, что мои новые туфли будут съедены в момент невнимательности. Более того, научная статья с парнями обернулась неожиданным сюжетом. Что вы думаете? Она заняла первое место на студенческом конкурсе! Первое! Я, которая трижды пересдавала практику чистых форм и путала магический мох с обычной плесенью, внезапно оказалась победительницей. То есть, ладно, не лично я, а вся группа, но формально — я тоже.

Когда в актовом зале огласили результаты, даже на миг поверилось, что жизнь умеет извиняться. Толпа аплодировала, магистры хлопали ладонями (в их случае это выглядело как «чуть оживились лицевые мышцы»), а мои мальчики сияли так, что хоть фонарь не зажигай. Я стояла рядом и думала: ну вот, теперь меня точно будут называть «ученая красавица». Конечно, радость оказалась с подвохом. Наградой победителям стало приглашение в город на западе (а если точнее, на кафедру при Главной академии) для участия в практикуме. И тут же возник вопрос: что делать со мной?

Совет академии собрался, как стая воронов над пирогом. Декан покашлял, проректор посмотрела на меня так, будто проверяла, не я ли натравила куст на заведующую два месяца назад. Наконец ректор произнес:

— Леди Тенебрис, ваша академическая успеваемость вызывает сомнения. Однако, учитывая ваш вклад в исследовательскую работу, вы отправитесь вместе с командой.

Момент был торжественным и в то же время унизительным, потому что тон ректора явно подразумевал: «Пусть едет, хуже уже не будет. Вернется — посмотрим, отчислять или оставить».

В общежитии воцарилась драма. Лисетта рыдала в подушку так, словно меня сослали на вечные копания в картофельном поле.

— Ты не должна уезжать! — всхлипывала она. — Они тебя недооценивают! Ты умная, талантливая!

Я пыталась объяснить, что талант мой заключается в умении держать серьги на ушах даже в теплице с агрессивными лианами, но соседка не слушала. Фарелия тоже выглядела встревоженной, хотя старалась подбодрить.

— У тебя будет шанс доказать, что ты… ну… не бесполезна.

— Благодарю за поддержку, — мрачно заметила я.

Но честно сказать, глубоко внутри я радовалась. Столица запада! Поездка! Новые знакомства! Новые перспективные мужчины, которые еще не видели, как я проваливаю экзамен по геомантии! Так и вышло, что мое будущее в академии зависло между «отчислить» и «продлить испытательный срок», а настоящее уже упаковывало дорожную сумку и мысленно выбирало платье для триумфального прибытия в центр западной части страны.

***

Чемодан пугает даже самых стойких, когда в нем твоя жизнь, мечты, малые и большие надежды. Когда его собираешь не для похода на неделю, а для практики, которая решит твое будущее в академии, чемодан становится не просто вещью. Он превращается в символ всех твоих сомнений и ожиданий. Я стояла перед ним, пытаясь запихнуть в это жалкое пространство всю свою сущность, начиная от бесполезных платьев, которые никогда не носила, до магической аптечки, в которой обязательно должно быть все — от эссенции для восстановления волос до нескольких видов мазей, чтобы если вдруг на каком-то западном краю света поднимется магическая буря, я могла хотя бы выглядеть как «серьезная исследовательница».

— Почему я всегда забываю о том, что у меня столько косметики? — вздохнула, пытаясь втиснуть в угол чемодана последний флакончик из коллекции «Ночной блеск».

И тут я вдруг почувствовала, что начинаю думать. Мысль не о чем-то незначительном, как путеводитель в город, а о чем-то действительно важном — например, о магистре Мерване. Как же так получилось, что его глаза стали моей главной задачей на ближайшие несколько месяцев? — мысленно упрекала я себя, тщательно укладывая в чемодан три пары обуви, хотя ехать всего на неделю. А все-таки, как же… Он был таким холодным, и в этом было что-то совершенно завораживающее. И вот, казалось бы, какой интерес, если не он? Но так уж получилось, что я стала зависеть от взглядов этого самого Мервана.

На тот момент я все еще не могла понять, что меня так зацепило в его холодном взгляде. Правда, я пыталась увековечить этот момент, сходив с Арвеном на концерт Броси Мосейнова. Мы опять сидели в первом ряду (хотя он обещал второй), а он опять прыгал под сценой, выкрикивая строки о том, что «солнце голубое, как твоя магия». Концерт, как и ожидалось, был сотрясением нервной системы и нарушением всех моих музыкальных предпочтений. Но что меня особенно угнетало, так это Арвен. Он прыгал, кружился, а я сидела и думала, что, возможно, не туда смотрю и не с тем человеком. Я опять наступала на одни и те же грабли, как всегда. Когда магия пугает, ты ищешь баланс в отношениях. И вот, как говорил магистр Сайрон, в отношениях один должен быть спокойнее. Да, спокойнее. Спокойствие Мервана, его холодная уверенность в себе — все было куда более привлекательно, чем запал Арвена.

И что мне оставалось? Только собирать этот чемодан и готовиться к уходу. Я решила, что именно с практики вернусь, выполню свое обещание и завалю экзамен магистра Мервана, на который написала контрольную хуже некуда. Они точно решат, что с моими оценками лучше проститься навсегда. Да и к Лешему! Мервана я не увижу, и это, наверное, лучшее, что со мной может случиться. С ним я точно не готова рисковать, а когда отчислят, то не будет больше этих преследующих взглядов, не будет холодных, расчетливых разговоров, не будет ни его резких слов, ни моей страстной борьбы за его внимание. Так что это будет моя победа. Я просто не стану возвращаться в этот уголок, и никто, ни одна публикация, не удержит меня здесь. Возле границы будет намного лучше, поверьте.

Тарвел, Рион и Кай, конечно, это все не знали. Они были жизнерадостными и уверенными, что все у них получится. Практика на западе, в том самом городе — Хелландии, начиналась с радостных предсказаний, что теплица с чудесными растениями, над которыми так усиленно трудились, теперь покажет результаты. Я же ехала с ними не для того, чтобы радоваться. Я ехала туда, чтобы закрыть глаза, забыть, что я когда-то пыталась что-то изменить в своем образе жизни, и просто выполнить последнюю миссию.

Еду и все.

Запихивала вещи в чемодан и представляла, как с этой практики вернусь, наложу магический туман на экзамен по биологии магических существ, отсыплюсь на очередном факультативе и отработаю свою отчисленность дома. Все будет просто идеально, ведь в жизни нужно брать по максимуму, и не дать никакой возможности разочаровать себя.

Я еще раз вздохнула, попрощалась с не совсем полным чемоданом и вспомнила: ага, Тарвел еще не сказал, какой стиль одежды для теплицы в Хелландии считается на высоте. Может, можно отправиться туда с черным платьем и капюшоном, чтобы, если уж на экзамене все-таки не сработает, хотя бы до конца держать лицо.

— Ну что, все готово? — спросила Лисетта, врываясь в комнату и переводя взгляд с чемодана на меня.

Я кивнула, пытаясь на лице изобразить уверенность.

— Ты не забудешь на этой практике себя, правда? — она подошла ближе и положила руку мне на плечо, как будто это могла быть последняя встреча. — Возвращайся, и не вздумай отказываться от своих мечт. Ты тоже важна.

Я улыбнулась, надеясь, что это не будет так тяжело, как кажется, но молчала. Так что вот и все, Лисетта. Я еду в Хелландию, с практикой и с этим чемоданом, который весит больше, чем все то, что я оставляю позади.

***

Неделя. Два с половиной дня из которых — это была первая встреча с другими студентами, когда мы, наконец, добрались до Хелландии. Два часа — время, потраченное на разговоры о том, что в их теплице все «классно», а мы, как команда, обязательно справимся. И два дня — когда я поняла, что тут либо умрешь, либо доживешь до конца и уедешь оттого, что не веришь в способность мозга воспринять больше информации за такую короткую порцию времени.

Мозг кипел. Десяти минут на перерыв было слишком мало, чтобы поглотить все, что здесь происходило, и было слишком много, чтобы продолжать делать вид, что ты знаешь, как обрезать корни у растения, которое выглядит так, будто его только что испекли в магическом котле. Спарринги, постоянные тренировки, брифинги с такими умными словами, что я иногда начинала сомневаться: может, все это реально фальшивка? Может, я в каком-то университете для тех, кто разговаривает только на языке формул? Я не понимала, что происходит, и как только кто-то начинал говорить о чем-то сложном, усаживалась на свое место и думала: «Ну, все, сейчас ребята все решат, я могу просто сидеть и смотреть, как они делают свою работу».

Ага, думала она. Риона, Тарвела и Кая я не особо слушала, хотя они, конечно, пытались со мной поговорить и объяснить, как работает этот странный мир растительной магии. Но я всего-то держала взгляд на них, на их решительных лицах и уверенности в том, что они точно разбираются.

— Ниатта, ты не хочешь присоединиться к спаррингу? — спросил меня Кай, взмахнув каким-то инструментом для обрезки растения, который, как мне казалось, можно было бы использовать для раскалывания камней.

— С ума сошел? Я же в этом не разбираюсь, — я подняла руку, делая вид, что и вправду не хочу вмешиваться.

Парень с недоумением посмотрел на меня, но, видимо, решил, что я просто ценю свою внешность, а не собственное здоровье.

— Хорошо, — пробормотал он. — Тогда просто сиди и смотри. Мы с Тарвелом сейчас все покажем.

И так прошли дни. Я сидела и смотрела, как они работают, как они заново открывают для себя жизнь этих растений, как они выживают среди лиан, которые пытаются поедать их, и сухих веток, которые, по-моему, были злыми на весь мир. И вот так, между полками с засушенными травами и магическими зельями, я решила, что наука — это не для меня. Не мое место.

Просто представьте себе картину: я в жаркой теплице, с ногтями, которые давно перестали быть идеальными, и волосами, которые выглядят так, как будто они прошли через лесное пламя и водные процедуры одновременно. Я смотрю, как парни бегают, скручивают что-то из лиан, выкрикивают непонятные формулы на древнем языке, и думаю, что я не просто не буду частью этого. Я в какой-то момент вообще начала сомневаться, стоит ли мне возвращаться.

К концу недели все дошло до критической точки. Не потому что я устала от физической работы — это было не так уж и сложно. Да и вообще, труд — это, наверное, единственная вещь, с которой у меня не было проблем. Проблемы начались, когда меня заставили участвовать в «интерактивной практике», где на каждом шагу что-то вырастало, шевелилось и норовило тебя укусить.

Я разглядывала растение, которое довольно любопытно поворачивало свою верхнюю часть и пробовала с ним взаимодействовать, как мне велели. Так и не поняла, что происходило, но в какой-то момент одна из лиан, дерзкая, как никогда, ухватила меня за туфлю. Сильно. Так сильно, что я даже немного вскрикнула и с ужасом посмотрела вниз. Это была лиана, которая, видимо, считала, что туфли — отличное дополнение к своему ужину.

Когда я освободилась и убедилась, что все-таки не потеряла обувь, то села на землю и крепко зажмурилась.

— Все! — прошептала. — Я еду домой. Больше не могу. Наука, эти растения, эта магия — не мое!

К счастью, именно в этот момент ко мне подошел Рион, еще более решительный, чем обычно. Он посмотрел на меня с полным серьезным взглядом, как будто я только что озвучила самое важное заявление на всю академию.

— Ниатта, тебе нужно просто... — начал воздушник, но тут же был перебит Тарвелом, который вдруг появился, словно магия, из-за очередной гигантской лианы.

— Зачем переживать? Ты же сама говорила, что это временно. И так все сделала на высшем уровне!

Они пытались меня убедить, но я чувствовала, как накапливается усталость. Как бы это сказать — это был не просто физический труд, а душевный крах. Я уже видела, как мне ставят все оценки: заваленный экзамен по геомантии, ошибка в понимании ботаники, и вот эта безумная практика, которая вскоре мне обойдется не только в туфлях, но и в карьере. Мозг был на грани перегрузки, и на четвертый день я поняла: если вернусь в академию, то, возможно, это будет только для того, чтобы пойти и написать заявление об отчислении. Потому что, если честно, я больше не чувствовала ни грамма вдохновения. Ну не мое это!

— Знаешь, — сказала, прижав руки к голове, — как только я вернусь, сразу пойду и скажу, чтобы меня отчислили. Вот так вот. Ставлю точку.

Тарвел посмеялся, думая, что я шучу, но Кай с любопытством поднял бровь. Я знала, что для него это было просто странно — ироничная Ниатта с трещинами в своем беспокойном взгляде. Но было ли мне важно, что он думает? Ответ был очевиден: нет. Магия и наука точно не для меня.

Когда я села на лавку в конце дня, после того как еще один очередной куст буквально пытался завоевать мою сумку, я подумала: пора отсюда уходить. И пусть отчисление — это не конец света, но, возможно, начало новой, гораздо более красивой жизни без травников, без лиан и без магии, которая не собиралась меня слушать. Так, я решила. И теперь нужно было только вернуться в академию, сдать последнюю контрольную и окончательно покончить с миром, где, как оказалось, я была никем иным, как всего лишь женщиной, которая заслуживает расслабления.

***

Ах, как же приятно было вернуться в родные стены (да, родные) спустя неделю, в свою уютную комнату общежития, где можно было оставить за дверью все переживания и погрузиться в мир собственного «я». Лисетты в комнате не было, так что я с удовольствием рухнула на кровать, едва успев снять обувь. Пару минут спустя, когда ноги, наконец, почувствовали мягкость перины, а разум выключился на пару часов, я подумала, что посплю только часок, а потом начну думать о важных делах. Да, важно, например, восстановить силы, потому что пребывание в академии даже для меня, Ниатты Тенебрис с харизмой и железной уверенностью, уже начинало быть настоящим испытанием. Магия, лекции, сытные обеды в столовой — нет-нет, совсем не для меня. Я вообще отказывалась до конца принимать (даже спустя четыре месяца учебы), что место для поиска будущего мужа должно быть таким академическим, но ради великой цели готова была вынести еще пару лекций по геомантии или химии магических веществ.

Я все же вжалась в подушки, мечтая о том, как сижу на балконе своего будущего особняка, балдея от легкого ветерка и чашки с каким-нибудь изысканным чаем, а меня убаюкивает муж — идеальный, разумеется, — и нянчит наших детей. Пока же я погружалась в эти чудесные мысли, и не заметила, как уснула.

Часа как раз хватило, чтобы почувствовать себя немного более живой, но вот что-то мне подсказывало, что не все будет так мирно. Уж очень быстро распахнулась дверь, и в комнату влетела Лисетта, сияющая, как шарик с конфетти на день рождения.

— Ниатта! Уже вернулась?! Я тебя искала, а тебя нет! — почти кричала она, трясущая меня за плечо, будто я была забытым плюшевым мишкой.

— Угу… Я… поспала, — сонно отмахнулась я. В голове еще проносились какие-то картинки из снов о том, как я собираю магистров, как коллекционные карточки, в свою личную книгу «Джентльмены Ловенхоля».

Соседка, будто бы не заметив моего гипнотизирующего состояния, продолжала на полном энтузиазме:

— Не поверишь, кого я встретила! Магистра Мервана! Он сказал, что ты должна немедленно явиться к нему в кабинет для пересдачи экзамена!

Я попыталась не завалиться в сон еще раз, но это было похоже на соревнование между моими мыслями и энергией блондинки.

— Пересдача? — я дико начала втыкать в свою подушку, как если бы она была лучшим другом и могла объяснить мне всю эту магистерскую чепуху.

Лисетта быстро села рядом и начала излагать, явно восторженно.

— Он дает шанс, чтобы ты не вылетела из академии, а ты все исправишь, Ниатта!

Ах, как чудесно! Где-то внутри затаилась паника, но внешне я это отлично скрыла.

— Лисетта, не переживай, я все сделаю, — ответила ей с улыбкой. — Ты ведь меня знаешь, всегда все решаю с полпинка.

Через десять минут дверь в преподавательскую часть скрипнула с таким трагическим надрывом, будто знала, что сейчас на ее пороге будет стоять душа, готовая к раскаянию, публичному позору и академическому уничтожению. Впрочем, это оказалась всего лишь я. Немного взъерошенная, слегка сонная, но все ещё в туфлях, а значит — официально живая.

Магистр Мерван сидел за столом, как всегда безупречно ровный, собранный, с выражением лица, будто только что отчитался перед Советом Древних о судьбах мира и теперь переключился на меня — развлечение для понедельника.

— Присаживайтесь, леди Тенебрис, — голос звучал сухо, но не враждебно. Скорее, как редкий сорт чая, который долго настаивали и забыли подсластить.

Я опустилась на стул. Нет, в него не плюхнулась, не рухнула, а именно опустилась элегантно, как героиня, которая уже не жаждет мести, но по-прежнему держит шпильку наготове.

— Вам известно, — начал мужчина, сложив руки перед собой, — что в случае неудовлетворительной оценки за контрольную и итоговое испытание, студент подлежит отчислению.

Вот это «подлежит» он выговорил с таким изяществом, будто речь шла о вывозе руды, а не о моей академической судьбе. Я кивнула, стараясь не закатить глаза.

— Вас это, конечно, не должно слишком волновать, магистр. Уверена, у вас есть дела поважнее. Например, спасение северного периметра. Или, быть может, какой-нибудь очередной кризис ордена, где вы все снова забываете, что эмоции существуют.

Магистр не изменился в лице вообще, даже бровью не повел. Стены в кабинете проявляли и то больше энтузиазма.

— Я не вызвал вас ради эмоций, — сухо отозвался он. — Я вызвал вас ради шанса.

Ну вот. Опять этот «шанс». Произносил это слово так, будто вручал мне ящик с боевыми мандрагорами: вроде подарок, а вроде и сюрприз с истерикой.

— Замечательно, — выдохнула я, сложив руки на коленях. — И какой, смею надеяться, формат у этого шанса? Бег с препятствиями? Устный опрос в поющей зоне? Или, может, танец с демонстрацией логических схем?

На сей раз уголок мервановских губ все-таки дрогнул на одну тысячную улыбки. Настолько тонкую, что ее мог бы засечь только особо чувствительный датчик флирта, которого у меня, разумеется, не было. Я отключила его в декабре.

— Вам предстоит пройти пересдачу в письменной форме, — сообщил Мерван, доставая аккуратно свиток. — Один вопрос, но он потребует анализа, а не списывания у Марка, как это произошло на контрольной.

— Марку просто удобно сидеть, — фыркнула я. — Он занимает половину парты. Зрительный контакт неизбежен. А еще у него слишком выразительные формулы. Они прямо кричат: «Смотри сюда».

Мужчина молчал, но я чувствовала, как его взгляд становится немного… теплее? Или это сквозняк от окна, которое он никогда не закрывает, чтобы мы страдали за ошибки?

Я взяла свиток. Бумага, как всегда, идеальной текстуры, почерк — такой, каким обычно подписывают судьбоносные договоры, вопрос — настолько академический, что мне на секунду захотелось прикинуться суккулентом и просто замереть в углу.

— Можете писать здесь, — произнес он, — или взять час на обдумывание. Но, предупреждаю, попытка одна.

— Ага. То есть вы предлагаете выбрать между стулом допроса и академической самоизоляцией, — вздохнула я. — Прекрасно. Где ваша перьевая ручка — та, что делает вид, будто она интеллигентнее всех нас?

Он пододвинул мне чернильницу и ту самую ручку. Я села поудобнее, вдохнула и начала писать. Хорошо хоть, он не включил песню Броси Мосейнова на фоне. Тогда бы уж точно сдалась без боя.

Чернила лениво растекались по свитку, оставляя за собой не столько буквы, сколько свидетельства душевных метаний. Вопрос, начертанный рукой магистра, блистал таким академическим шиком, что даже эльфийские грамоты в залах ордена могли бы покраснеть от зависти: «Опишите принципы формирования реактивно-синергичной связи между ментально-чувствительной флорой и носителем нестабильной эфирной матрицы в условиях пониженного манополя. Приведите примеры растительных видов и возможные последствия негармоничного взаимодействия».

Ах, ну конечно. Почему бы и нет. Вопрос для первого уровня просветления, не меньше. Где-то в другом мире, возможно, сидел студент, который действительно радостно подпрыгивал от счастья, увидев это задание. Увы, этот студент — точно не я.

Попыталась вспомнить все, что говорили на лекциях: как различить условно-хищную флору от просто пассивно-агрессивной; чем пахнет агринора обвивающая в сезон цветения (тревожным жасмином, если что); и почему вообще эфирная матрица ведет себя как уставшая преподавательница — меняется, вздыхает и отказывается сотрудничать без шоколада. Рука скользила по свитку, а мысли были заняты другим.

Спокойствие магистра Мервана угнетало. Нет, оно не просто угнетало, оно завораживало, как бездонная яма, в которую хочется заглянуть, но знаешь, что обратно не вытащат. Почему он такой? Почему никогда не извиняется прямо? Почему все его признания похожи на строчки из дневника уставшего дозорного, а не на человеческую речь? И, в конце концов, что за вечная тайна с этой Гиллис Тареон? Та самая жемчужная фифа с конференции в Траэльдоре. Светловолосая, безупречная, со знаниями по внешним магическим практикам и, по слухам старшекурсников, навыками парящего макияжа даже в дождь. Может, это она его вдохновляет на столь стремительное игнорирование эмоций? Или тоже не понимает его «занятости»?

Рука продолжала писать каким-то чудом даже по делу, хоть и подозревала, что половина текста звучит как «пожалуйста, пусть это выглядит умно».

— Магистр, — проговорила, не отрываясь от свитка, но с той самой невинной интонацией, которая обычно предвещает катастрофу, — а как поживает леди Тареон?

Тишина в кабинете внезапно стала гуще, чем зелье загустевшего сарказма.

— Вы ведь встречались с ней на конференции в Траэльдоре? Год назад, если не ошибаюсь, — продолжила я с показной легкостью, будто вспоминая такую пустяковую крупицу информации. — Надеюсь, она тоже не требует объяснений? Или ей, как и мне, приходится угадывать ваше расположение по траектории полета взглядов?

Магистр Мерван медленно оторвался от своих бумаг и поднял глаза, в которых все та же гранитная тишина. Возможно, в глубине мелькнула искра. Возможно, это просто люстра качнулась.

— Гиллис — коллега, — произнес он. — И вы отвлекаетесь.

— От чего? От экзистенциального ужаса перед флорой с нестабильной ментальной реактивностью? — уточнила я с натянутой улыбкой. — О, уверяю, я все еще в нем.

Мерван смотрел долго, как будто считывал не мысли, а корневую систему моих намерений, но не ответил. Вернулся к своим записям. А я снова уткнулась в свиток и мысленно выдохнула.

Значит, он не приглашал ее на свидание. Или приглашал? Или посчитал это «неакадемическим». Впрочем, неважно. В конце концов, какой смысл волноваться из-за мужчины, который умудряется извиняться так, будто сдает рапорт?

Хотя… если честно, волновалась.

Свиток трепетал в руках, как если бы и сам понимал, что пишет последние строки моей учебной биографии. Я писала. Нет, я не думала, именно писала. Руку несло как по накатанной: что-то про эфирную матрицу, немного слов про «ментальную синергию» (потому что звучит умно), и где-то ближе к концу вставила слово «рефлорализация», которого, по всей вероятности, не существует ни в одной уважающей себя академической библиотеке.

Смысл происходящего осознавала отчетливо: можно было не напрягаться. Исход решен. Чемоданы — дело времени. Упс, прошу прощения: багаж с личными вещами, а то звучит так, как будто я еду не позорно вылетать, а отправляюсь в отпуск в поместье с колоннами. Но мыслей — как у сороки перед балом. Да, в Ловенхоле все пошло немного не по сценарию. Вместо долгожданного светского флирта — ментальные травмы от «лекций о гумусе». Вместо спокойных прогулок — добровольная помощь в теплице (если кто скажет, что я туда ходила принудительно, пусть сначала докажет). Вместо того, чтобы выбирать кавалера по длине шпор, я оказалась в компании троих парней, которые спорят, какая почва «синергирует» лучше. Ужас!

Да, я ходила на свидание. Добровольно. Даже не одно. Арвен, бедный, таскал меня по концертам с таким энтузиазмом, будто я — его билет к бессмертию. И, признаюсь, на концерте Броси Мосейнова было мило. Почти хорошо, но не Серджо Алый. Никто не переплюнет Серджо. Никто. Даже если Арвен будет прыгать с заклинанием серенады и фейерверками.

И да, тут я влюбилась. Не в музыканта, не в поэта, даже не в принца. В друида. Серьезного, угрюмого, холодного, как заброшенный колодец в середине снежной равнины. Да, в него. В того, кто считает разговоры пустой тратой времени, а флирт — досадным побочным эффектом общения с живыми существами. В того, кто вместо комплиментов говорит: «Нарушение симбиоза — первопричина обвисания листа». Ах, романтика.

Печально было осознавать, что прощаюсь. Даже с теплицей, где научилась различать «просто лист» от «листа, который кусается». Даже с Фарелией, которая хоть и говорила, что «у каждого свой путь», но явно имела в виду, что мой путь лежит в сторону отчисления.

Ну а что? Приеду домой, там хоть и нет лабораторий, зато есть балы, праздники, пирожные с карамельной пеной и приличные женихи с прудами, с фамильными гербами, без флоры с ментальной восприимчивостью. И пусть у магистра Мервана навсегда останется его орден, его философия молчания и таинственная коллега Тареон, с ее идеальной прической и отсутствием душевных волнений. А у меня будет пруд и, может быть, хотя бы один вальс с мужчиной, который знает, как пригласить на свидание без сопроводительной лекции про эфирную плотность.

Дописывать оставшиеся строки экзаменационного свитка приходилось уже из разряда ритуала прощания. На последней строчке, которая якобы должна была подводить итоги всего моего проникновенного анализа взаимодействия маны с флорой Велестрии, я вывела: «...и, как известно, не все листья пригодны для настойки, особенно если они шипят». Да, это и была моя финальная позиция как исследователя.

Я аккуратно отодвинула чернильницу, выровняла край бумаги по столу (пусть отчисляют, но с чувством стиля) и, не поднимая глаз, передала свиток Мервану, как жрица приносит жертву строгому божеству. Магистр молча принял его, так же молча развернул и начал читать с тем самым выражением лица, с каким судьи в древности зачитывали обвинительный приговор курице, запутавшейся в заклинании невидимости.

Молчание тянулось.

Глаза его, зеленые, как весенний змей-эстет, спокойно скользили по строчкам, и лицо — ни морщинки, ни вздернутой брови, ни малейшего дрожания ресниц. Только полный академический дзен. Уверенность горного орешника перед ураганом.

Тут пришло осознание. Вот он — последний. Последний мужчина во всей известной мне Вселенной, кто способен читать ересь с выражением лица, будто разбирает стратегический план обороны границы. Ни один ухажер на балах не выдерживал даже десяти минут моих рассуждений о философии этикета, а этот читает, как будто все по делу.

Высокий, ладный, волосы — цвета вороньего крыла, собранные в хвост, где каждая прядь будто выстроена в боевую формацию. Те самые уши — не эльфийские, но вызывающе намекающие на что-то дикое в родословной. Никаких дурацких рубинов на мантии, никаких перьев, подвесок и громогласных речей. Все строго, стильно и, к сожалению, невыносимо притягательно.

И эти глаза! Изумруды с оттенком яда. Они не обещали ничего, они просто были. Холодные, расчетливые и в то же время... живые, как если бы у спокойного озера внезапно обнаружилось глубокое второе дно и, наверняка, с древним злом. Или с комплексом эмоционального вакуума — что, по сути, одно и то же.

В голове пронеслось: «Никогда. Больше. Никто». Не будет больше мужчин, которые вызывают дрожь в запястьях от одного «присаживайтесь». Не будет этих разговоров о симбиозе, которые почему-то звучат как откровение. Не будет голосов, которые можно записывать и слушать в дождливую ночь вместо лечебной флейты.

Пожалуй, пора было что-то сказать.

— Ну, как там ваша «коллега»? — снова протянула я самым беззаботным тоном, каким только могла. — Все еще приглашает на конференции по внешним практикам? Или вы уже просто пересылаете друг другу свитки с загадками?

Мерван не шелохнулся. Ни одна эмоция не дрогнула на этом лице, высеченном явно не из простого мрамора, а из античных мифов. Он продолжал читать. Строка за строкой. Мой экзаменационный бред под его академическим взором внезапно ощущался почти поэтичным. А я сидела напротив, прямая как стрела, в позе девушки, готовой к финальному приговору, и все-таки немного кокетливо держала подбородок. Вдруг из жалости оставит?

Магистр Мерван оторвался от свитка так внезапно, будто не читал вовсе, а просто медитировал над ним взглядом. Он молча достал штамп, зловещий прямоугольник с надписью, способной менять судьбы, и с таким спокойствием, будто подписывал список трав для весенней обрезки, глухо вдавил его в нижнюю часть моей экзаменационной исповеди.

«СДАНО».

Я моргнула, потом еще раз и чуть не закашлялась от собственного удивления. Постойте. Сдано? Сдано? Он что, глазом не моргнул, а уже все понял? Там же были слова вроде «психо-растительный консенсус» и «листья, которые шипят», не говоря уже о фразе «потенциал маноотдачи у цветков агриноры вызывает спонтанную ревность у гоблинов». Да он же даже не до конца…

Я открыла рот, чтобы задать как минимум три вопроса, включая один с нотками паники, но не успела. Мерван, все так же молча, сосредоточенно, будто вручал доклад на симпозиуме древней магии, протянул мне мой экзаменационный лист. Только теперь я заметила, что он толще, чем был минуту назад.

Осторожно заглянула внутрь, готовясь к злобному послесловию или как минимум лекции на тему «почему вы никогда не станете хорошей студенткой, леди Тенебрис». И тут… я увидела их.

Два билета.

Два прекрасных, перворядных, обжигающе редких билета.

На концерт Серджо Алого.

Да не просто концерт — Гала-шоу в Тийране!

Город был жемчужиной восточных земель, городом фонтанов, музыкальных балконов и пирогов с орехами, от которых теряешь волю. Именно там, по слухам, Серджо устраивал шоу, после которых зрители неделю не могли говорить без внутренней дрожи. А билеты? Их разбирали за считанные часы. Особенно первые ряды, особенно те, что на ближайшее выступление.

Я застыла. Глаза расширились, будто я увидела не билеты, а кольцо с предложением выйти замуж за короля чаек. Мерван тем временем спокойно убрал штамп, пододвинул чернильницу влево и смотрел, как будто ничего не происходило. Как будто каждый день он вручает студенткам лучшие места на легендарные концерты. Как будто мое дыхание не стало учащенным, а колени не просили о стабилизирующем зелье. Он не улыбался, не шутил, не подмигивал, не подсказывал, не намекал. Он просто смотрел с той самой своей ясной, непрошибаемой, раздражающе красивой серьезностью, от которой хочется одновременно влюбиться, устроить драку под лютню и написать трактат «Как не умереть от перегрузки чувств».

Я снова глянула на билеты, потом на мужчину. Потом опять на билеты.

Что это вообще было?! Провал экзамена с бонусом? Это что, новый уровень манипуляции? Или он... ну… приглашает? А если приглашает — это что? Дружеский жест? Поддержка? Или «извините за провал в личной жизни, вот вам культурная компенсация»? И почему, в конце концов, у него такое лицо, будто он предлагает мне не поездку в Тийран, а ключ к пониманию всей Вселенной?

В груди уже начинало что-то подниматься. Это было не любопытство, не трепет, даже не надежда. Это была та самая древняя сила, что дремлет в каждой леди с хорошим воспитанием, но крайне плохим настроением.

Я чуть наклонилась вперед, посмотрела на билеты, будто они были тарелкой супа, которую мне решили подать спустя неделю после ужина, и с подчеркнутой вежливостью отодвинула их обратно к нему.

— Магистр Мерван, — произнеслось хладнокровно, хотя в голове играли литавры и отбивались эмоции, — мне это неинтересно. Правда. В тот раз у вас были… дела. Думаю, в следующий тоже будут. Зачем повторять сюжет, если финал известен?

О, как я собой гордилась! Голос ровный, руки не дрожат. Даже спина держится прямо, а не как у меланхоличной анемоны в дождь. Я ждала, что он скажет, что поднимет бровь, смягчит голос, шепнет что-то вроде «я должен был пойти с тобой», «теперь хочу все исправить», «возьми билет и мое сердце в придачу». Но нет.

Мерван спокойно, чересчур спокойно, кивнул и произнес:

— Хорошо, тогда пусть ваш спутник насладится концертом. Тем, что я обещал подарить в прошлый раз.

Спутник? Из всех слов древнего и современного эльфарского, это было худшее.

— Спутник? — переспросила я, как будто пробовала слово на вкус. — То есть, вы не собираетесь идти? Снова будете с орденом? Или, быть может, у вас уже новое задание от академии древней сердечности?

Мужчина не отреагировал, будто я спросила, не забыли ли мы сегодня полить капусту.

— Или снова встреча с леди Тареон? — продолжила я, уже не стесняясь ехидства. — Она, надеюсь, понимает вашу занятость? Или тоже получила два билета в качестве компенсации?

Глаза Мервана чуть сузились, но он не сказал ни слова, а только убрал билеты обратно в свиток — так спокойно, как будто это были записи о фотосинтезе в условиях повышенной влажности.

А во мне уже кипело. Кипело!

— Вы правда считаете, что два билета — это все, что нужно, чтобы забыть? — выпалила я. — Типа «держите, леди Тенебрис, культурная амнистия, не злитесь. Идите развлекаться, только помолчите». Вот так, да?

Голос дрогнул. Проклятье.

Я попыталась выровняться, не дать ни одному мускулу испортить эту демонстрацию сдержанной обиды, но внутри все уже летело в тартарары. И если бы в кабинете была агринора, она бы от моей маны сгорела к древесной бабушке.

Где-то между фразой «держите, не злитесь» и движением его руки, убирающей свиток, внутри меня что-то лопнуло. Нет, не громко. Не театрально. Так… с легким, еле слышным «пш-ш-ш», как будто сдулся мой внутренний шарик самообладания.

Губы задрожали раньше, чем я успела их сжать. Один-единственный всхлип вырвался, как предатель на допросе, — звонкий, короткий, и такой унизительно настоящий, что я тут же отвернулась. Слезы? Серьезно? После всего?

Я резко направилась к двери решительно, гордо, с видом «ну и ладно, зато у меня есть платье с серебряной инкрустацией», но до ручки я не дошла.

Каким-то чудом, несмотря на гул в голове и стремление сбежать из кабинета, я ощутила, как холодная — нет, теплая — рука с силой перехватывает меня за талию.

Что?!

Я вздохнула. Точнее, попыталась, но воздух застрял где-то между удивлением и паникой. Магистр Мерван, друид из ледяных далей, тот, кто смотрит как скала и говорит как учебник, держал меня, и не где-нибудь, а аккуратно, крепко, будто я не просто студентка на грани отчисления, а хрупкий элемент природного баланса, нарушив который, можно вызвать магическую катастрофу.

Мужчина притянул меня к себе. Не навязчиво, нет — почти бережно, но с такой уверенностью, что мои колени на мгновение забыли, зачем им вообще нужны суставы.

Я замерла, потому что двигаться означало бы осознать, насколько близко он сейчас стоит. А я не готова ни физически, ни эмоционально, ни по укладке волос. Где-то на фоне завизжала часть моего сознания: «НИАТТА! НЕ ЗАБУДЬ, ОН ТЕБЯ БРОСИЛ У КОНЦЕРТНОГО ЗАЛА!». Но другая, более коварная часть уже тихонько мурлыкала: «Ага, но зато как держит…»

Мерван держал крепко. Не грубо, но с той самой мрачной решимостью, с какой травник держит ядовитый цветок, зная, что если отпустить — будет хуже. Мой вдох застрял где-то между сердцем и солнечным сплетением. Холодные пальцы стиснули ткань платья на моей талии, и я наконец поняла: ни сбежать, ни дотянуться до дверной ручки мне не светит.

— Я постараюсь быть мягче, — проговорил магистр.

Словно зачитывал выдержку из протокола Ордена. Спокойно, без единого колебания, только уверенность, от которой по спине пробежали мурашки, как по стеклу при утреннем ветре. Как будто «мягче» — это не про чувства, а про влажность мха в исследуемом ущелье.

— Не во всем, — продолжил он, склонившись ближе. Голос опустился до полушепота, но звучал все так же четко, как лекция о симбиозе эфирных структур. — Но хотя бы в том, что касается вас.

Меня затрясло. Не от страха, а от тех самых слов. От этого «вас». Вас. Не «тебя», не «Ниатта», даже не «леди Тенебрис», а именно «вас» — с этой чопорной орденской отстраненностью, за которой чудится что-то гораздо более теплое. Я не знала, что сильнее: желать обернуться и посмотреть ему в лицо или остаться так, стоя спиной, чтобы хоть что-то в этой жизни не развалилось на кусочки.

— Да, вы с ветром в голове, — продолжил Мерван тем же тоном, словно комментируя погоду над восточным крылом академии. — Часто импульсивны. Говорите, не подумав. Действуете так, как будто мир подстроится под ваш ритм. Но вы мне…

Он выдержал паузу, а я… дышала. Или не дышала. Кто вообще дышит, когда друид в броне из ледяной выдержки говорит тебе, что «вы ему»…

— …интересны.

Магистр слегка склонил голову, и голос стал почти интимным, если бы не тот факт, что он еще звучал как аннотация к магическому пособию. Все, у меня расплавился мозг. Его слова врезались в реальность, как гвозди в антикварный комод: сухо, без прикрас, но необратимо.

— Как девушка, — добавил после новой выдержанной паузы.

И вот тогда у меня зазвенело в ушах. Где-то между «интересны» и «как девушка» сердце сделало десять оборотов, взорвалось, снова собрало себя из осколков и теперь просто пыталось функционировать, будто ничего не случилось. А друид стоял и продолжал держать меня легко, но уверенно. Словно считал, что после этих слов я могу снова попытаться сбежать и, если честно, возможно, был прав.

— Кстати, — проговорил он, не отпуская, — ваша матушка, если не ошибаюсь, уже подыскивает мне полку в вашей семейной теплице.

Чего?

Я моргнула, не понимая, то ли мне почудилось, то ли я сейчас проснусь и окажется, что вся академия — это сон во время скучного приема у астролога в Ортейре.

— Вы сами так сказали, — уточнил Мерван серьезно, будто обсуждал логистику поставок мха из Серебряного каньона. — Я только не уверен, не торопится ли она с посадкой.

Если бы не его каменное лицо, можно было бы заподозрить, что это — шутка, что он намекает, что заигрывает, но это магистр Мерван, в конце концов. У него даже шутки звучат, как пункт из отчета.

Мужчина чуть опустил голову ближе к моему уху — не резко, не театрально. Просто сдвинул центр тяжести на долю сантиметра вперед, а я стояла без движения, потому что если пошевелюсь, точно расплачусь. И не от боли, а от того, как страшно стало поверить, что это — не фантазия.

Я молча стояла, замерев, будто кто-то из преподавателей проклял меня на «статичное очарование». Словно любое неосторожное движение разрушит момент, мираж, где магистр Мерван вдруг шепчет тебе на ухо, что ты ему интересна как девушка. Как будто это нормальное развитие событий в жизни леди, приехавшей в академию исключительно за титулом и мужем с полным погребом.

Я не дышала, а внутри буря. И не такая, романтичная, из стихов, а ураган эмоций, тревожно заламывающий пальцы на внутренней клавиатуре моей гордости. Но, конечно же, я не могла просто помолчать.

Всхлипнула один раз. Осторожно, почти как уважающий себя гоблин в театре на трагедии. Смахнула с щеки слезу, другую, и, собрав волю в кулак (в который хотелось бы вложить булыжник и запустить в чью-то хладнокровную голову), тихо прошептала:

— А как же… ваш орден? Тот, в котором не выживают с эмоциями? Где все — доля, навык и, простите, пустота, как вы выразились?

Голос дрожал, но я сдерживалась, потому что нет ничего более величественного, чем девушка в истерике, пытающаяся изобразить благородство.

— Вам это… не нужно. Зачем я вообще вам? — произнесла с нажимом, будто именно в этот момент сдавала устный зачет по теме «трагические монологи для начинающих». — Я же бесполезна, импульсивна, у меня реакция на хищную флору — «ой!». Я не умею молчать, не выстраиваю связи с ментальными структурами! Я путаю агринору с жасмином, а в теплице веду себя так, будто пришла туда сфотографироваться для обложки альманаха, а не помогать!

Магистр не отпускал, а я, разогнавшись, пошла по полной:

— Вы говорили, что не умеете строить отношения вне преподавательской структуры. Прекрасно! Так и не стройте. Зачем вам? Я-то что? Ни в систему вашу не впишусь, ни в отчеты не пролезу. Что скажете ордену? «Простите, я тут увлекся светской недоучкой, которая в зачете вместо классификации Велестрийской флоры нарисовала листочек и написала: «Извините, он на меня шипел».»

Я уже почти вывернулась из его объятий, но, конечно, «почти» — это то, что Мерван игнорирует, как предлог «примерно» в боевом донесении.

— Вы даже не улыбаетесь! Никогда! — продолжала я с чистосердечным обвинением, опустив момент ужина с родителями. — У всех преподавателей хотя бы раз проскальзывает сарказм, ирония, иногда даже душа! А вы? Вас как будто высекли из самого мрамора, в который врезали табличку: «Не прикасаться, смотреть исключительно на расстоянии!».

Магистр Мерван слушал молча и не перебивал, только крепче держал, словно понимал, что мне сейчас важно не просто высказаться, а вылиться, как неудачный эксперимент с мицелиями.

— И я не верю, — закончила я уже тише, почти шепотом. — Не верю, что я вам интересна. Не верю в вашу правду, что билеты не просто компенсация, что это не попытка загладить вину. Я вам не нужна. У вас и так всего слишком много. А у меня…

Замолчала, потому что иначе придется всхлипнуть второй раз, а два всхлипа подряд — это уже эмоциональная распродажа. И стою. Гордо. Пусть слезы катятся, пусть лицо красное. Главное — я держусь, как бы ни хотелось снова потеряться в этих изумрудных глазах, которые смотрят спокойно, слишком внимательно и, почему-то, совсем не равнодушно.

— Леди Тенебрис, — начал Мерван ровно, как будто только что читал лекцию по свойствам эфирной диффузии, — вам свойственно преувеличивать.

Фраза прозвучала почти мягко и капельку насмешливо, но не настолько, чтобы это можно было расценить как флирт. Это был просто Мерван в своей самой теплой версии.

Магистр слегка наклонил голову, и его внимание сосредоточилось на моем лице, как будто хотел запомнить выражение боли и гордости одновременно и стереть его чем-то более живым.

— Я не говорил, что вы бесполезны. Это ваши слова. Вы сдали мой предмет, несмотря на отсутствие базы и... — он чуть качнул головой, будто обдумывая вежливый синоним для «хаоса в голове», — нестандартную подготовку. Вы вписались в команду, в проект, в академическую среду, которая не была вам привычной.

Он говорил, а между его словами, как вода между пальцами, проскальзывала уверенная тишина без лишних эмоций, но будто от этого каждое слово весило больше.

— Я не привык к людям, — продолжал друид. — У меня нет навыка легкости, нет гибкости. Я умею действовать, когда есть угроза. Умею сражаться, умею защищать, но иногда, — он сделал почти незаметную паузу, — иногда оказывается, что ты хочешь сохранить не территорию, а человека.

Мое сердце споткнулось, перевернулось и, кажется, упало где-то в район пяток. В его глазах не было страсти — ни вспышки, ни тумана. Только спокойное, зеленое... намерение, как безветренное утро перед бурей.

— Вы мне интересны не как студентка, — уточнил магистр Мерван ровно, и еще чуть ближе придвинулся. — Не как соавтор статьи, хотя ваша визуализация до сих пор вызывает у преподавателей подозрения в магическом вмешательстве. И не как источник беспорядка, хоть это и неоспоримо. А как...

Он наклонился ниже. Мой затылок уперся в дверь (да, я умело повернулась к нему лицом), и кажется, если бы я попыталась сбежать, то осталась бы вмятина в форме панического силуэта.

— Как девушка, — сказал Мерван, глядя прямо. — Как Ниатта. Та, что не боится хищных растений, но боится собственной уязвимости. Та, что в ответ на серьезность язвит, и в ответ на дистанцию — швыряет сарказм.

Мужчина говорил почти шепотом, но не вкрадчиво. Просто… тише. Ближе.

— И да, я знаю, что вы не верите. Не обязаны. Но вы просили объяснений — я даю. Столько, сколько могу.

Я не двинулась, лишь сердце билось так, будто пыталось выломать ребра и ускакать в другую комнату.

— И если ваша матушка, — продолжил он, и только уголок его губ будто чуть дрогнул, почти-почти, — действительно уже выбрала в теплице для меня полку, было бы разумно заранее подготовить то, что я туда поставлю.

Он не пошутил. Он попытался пошутить. Получилось так серьезно, что стало хуже. Или лучше — не знаю, потому что именно в этот момент его губы почти коснулись моих совсем чуть-чуть, как в сказке, где никто не уверен, заклинание это или ошибка.

И я стояла. Стояла и не шевелилась. Если это сон, то я хотела проспать его до конца.

Эпилог

…в котором весна приносит не только почки, но и нежданную успеваемость.

Прошло два месяца. Академические небеса распогодились, лед в речке растаял, а меня не отчислили. Я даже сама проверила список приказов на доске у деканата. Сначала решила, что это ошибка, потом что, возможно, отчислили, но постеснялись сообщить лично. Затем, что это какой-то педагогический эксперимент. Но в какой-то момент пришлось смириться: я все еще числюсь в списке студентов академии «Ловенхоль».

Чемоданы, любовно уложенные для триумфального (и немного постыдного) возвращения в родовое имение, ушли обратно в шкаф. Платье «для бала в случае экстренного отчисления» было снято с вешалки и надето на чучело у теплицы (теперь у нас не только агринора не лезет, но и студенты с задним числом обходит стороной.)

Экзамены я все-таки пересдала, не без помощи одного друида с лицом из скалы (естественно), голосом из старинного фолианта и обаянием острого корня мандрагоры. Магистр Мерван, как оказалось, умел не только душить студентов за непогашенные хвосты, но и вдохновлять на учебу. Правда, вдохновение сопровождалось фразами вроде: «Повторите классификацию флоры или придется снова звать профессора Линеля для натурной демонстрации условно-хищной». Уж не знаю, кого больше пугала эта угроза: меня или самого профессора Линеля.

Учиться я, разумеется, не полюбила, но начала стараться. Хотя бы сидеть прямо на лекциях: не рисовать в тетради вьюнки с глазами и иногда даже конспектировать, что, между прочим, в моем случае уже почти духовное пробуждение.

В теплицу по-прежнему ходила добровольно, регулярно, со странным чувством, будто это уже не испытание, а привычка. Рион, Тарвел и Кай теперь не называли меня «Ниатта», а «коллега по посеву» — вежливо, почти с уважением. Иногда даже не подшучивали над тем, как я в третий раз неправильно подсоединила симбиотические узлы при пересадке маноактивного флора.

А главное — я сама вызвалась участвовать во второй научной статье не просто как девица с красивым почерком для титульной страницы. Меня назначили ответственной за экспериментальную часть! Я, та самая, что однажды решила, что «корневая активность» — это когда растение танцует под барабаны. И кто бы мог подумать: мне даже стало интересно.

Весна пришла не только в сады Ловенхоля, но и в мой, скажем так, внутренний ландшафт. Где-то между мохнатыми фиалками, зачетами и длинноволосыми друидами, жизнь вдруг перестала казаться чередой провалов и комедийных пауз. Впрочем, насчет пауз — это как посмотреть...

Да, весна пришла и в мою многострадальную личную жизнь, о существовании которой раньше ходили лишь легенды и светские сплетни. В какой-то момент все перешло из стадии «я, кажется, влюблена» в откровенно экстремальную фазу «срочно всем рассказать, у меня есть мужчина! И это не просто кто-то, а целый МАГИСТР!». Причем не абы какой, а тот самый, чье выражение лица веками использовалось для проверки стойкости нервной системы студентов.

Первой пострадала мама.

— Да-да, мама, магистр Мерван. Нет, не тот, что с плакатом Броси, а что на ужин приходил. Нет, не эльф. Не совсем. Да, он серьезный. Очень. Ты же сама видела! Даже когда чай наливает, то все равно выглядит, будто ведет переговоры с Советом Древних. Да, мама, я знаю, ты хотела нам графа из Кольверны. Но там у всех проблемы с зубами. И он бы не понял мою тягу к симбиотическим корням!

Связь по артефону, естественно, прерывалась в самых пикантных местах, так что, возможно, родители поняли, что я выхожу замуж за глыбу льда с агрессивной фауной. Но, в целом, на другом конце артефона раздалось что-то вроде вздоха и тихого:

— Главное, чтобы тебя не отчислили, дорогая.

Папа, кажется, решил, что это шутка и смеялся, пока мама не хлопнула по столу. Старшая сестра покачала головой, как будто я только что вышла замуж за мармеладного голема, но ничего не сказала. Поверьте, это прогресс.

Фарелия и Лисетта же прыгали на кровати от восторга так, будто я лично приручила феникса и получила от него кольцо с рубином.

— НИАТТА! ЭТО! НАСТОЯЩАЯ! ЛЮБОВЬ! — визжала Лисетта, швыряя подушку в потолок.

— Да он, наверное, уже всем рассказал, что у него есть девушка! Теперь будет водить тебя на лекции под ручку! — радостно вещала Фарелия, пока я пыталась объяснить, что максимум, на что пойдет магистр Мерван — это «молча подать зелье, если отработки затянутся».

И знаете… было хорошо. Не идеально, не сказочно, но по-настоящему. С зельями, пересдачами, весенним мхом на плащах и подколками от Тарвела.

С дрожью, когда он просто смотрит.

С волнением, когда он просто молчит.

С уверенностью, что теперь ты — это ты, а не просто звено учащихся в академии.

И даже если завтра все изменится, даже если снова придется бороться за зачет по эфирной ботанике или спорить с агриной за право дышать — я знала точно: теперь я не одна.

Концерт Серджа Алого, перенесенный по воле судьбы, состоялся-таки в середине февраля. Погода тогда подыграла, как сейчас помню: легкий морозец, снежная пыль над мостовой, замерзшие одуванчики в волосах студентов. Романтика, если бы не магистр Мерван — воплощение академического хладнокровия, облаченного в черное пальто и тень от внутренних рассуждений.

И все же, он пришел не просто физически (что уже подвиг), а внимательно, вовлечено, по-настоящему рядом. Конечно, не прыгал от восторга, как Арвен на Броси, не хлопал в ладоши под такт, не записывал «самые сильные места» выступления в блокнот, но смотрел на сцену, потом — на меня. Иногда даже только на меня и этого хватало.

Он разделял мой восторг не вслух, не бурно, но искренне. А после концерта, когда я шла с программкой в руках и счастьем на щеках, Мерван, как ни в чем не бывало, предложил какао. Без намеков. Просто какао. И пусть кто-нибудь скажет, что это не вершина отношений!

***

Прошло две недели. Пятница. Лекции отгремели, аудитории выдохлись, студенты поползли на выходные — кто в теплицу, кто в трактир, кто в библиотеку к сомнительным удовольствиям. Я посеменила прямиком в кабинет магистра Мервана с видом: «Мне срочно нужна научная консультация». Убедительная маскировка, учитывая, что в руках не было ни одного свитка, только лениво завязанный декоративный платок на шее и стихи в кармане (для Флорика, на всякий случай).

Магистр сидел за столом, проверяя контрольные. Вид у него был сосредоточенный, как у заклинателя, пытающегося распознать форму маны по пятнам чернил. Иногда он хмурился — значит, кто-то снова написал, что лиана цветет в полнолуние и разговаривает на древнедраконьем.

Я притворно вздохнула и посмотрела на него, на его руку, на серьезность, на ворот мантии, на шею, на... все. И в какой-то момент подумала: «А чего я, собственно, стесняюсь?».

Подошла. Обошла стол. С самым честным видом уселась ему на колени. В кабинете повисла тишина, метафизическая пыль плавала в воздухе в неловкой эйфории.

Мерван не двинулся, только чуть приподнял бровь и, не отрывая взгляда от бумаги, произнес:

— Полагаю, леди Тенебрис, вы собираетесь обосновать это положением о дополнительных консультациях?

— Разумеется, — прошептала я, уложив подбородок ему на плечо. — Мне просто необходимо пересмотреть концепцию эмпатической фазы в условиях контроля симбиотической энергии.

Мужчина положил перо и посмотрел на меня. Тот самый взгляд — спокойный, ровный, но с тем самым потаенным огоньком, как будто магистр сам себе не признавался, что ему это нравится.

— Надеюсь, вы осознаете, — начал он, обнимая меня одной рукой, — что за такое поведение в рамках преподавательской структуры предусмотрены меры.

— Если вы сейчас снова упомянете «структуру», я начну преподавать вам курс по экспресс-сближению, — проворчала я, укладываясь удобнее. — С подробной визуализацией.

И друид, кажется, почти улыбнулся и невозмутимо произнес:

— Прошу, Ниатта. Не отвлекай. У меня контрольные.

— А у меня важнейший вопрос по теме «жилищно-брачной эмпатии», — возразила, как бы между прочим упираясь подбородком ему в плечо и изображая архисерьезное размышление.

Энтан не ответил, но руку с моей талии не убрал, что, по академическим меркам, можно было считать чуть ли не предложением совместной посадки туманолистника.

— Ну хорошо, — продолжила я в духе академического прессинга. — А как ваш дом выглядит? Вот тот, органический, у подножия леса. Там пруд есть?

— Естественный, небольшой, с родником, — отозвался магистр, по-прежнему глядя в исписанный лист.

Естественный пруд с родником. Я сразу представила, как он выходит туда утром босиком. В белой рубашке. Или… без рубашки. Или просто с лейкой.

— А сад? Вы его сами поливаете? — уточнила вежливо, аккуратно проверяя границы дозволенного.

— За садом установлен капельный кристаллический полив, но отдельные виды требуют ручного ухода.

— То есть вы… руками? — ахнула я.

Он молча поставил галочку в каком-то злополучном свитке. Я прикусила губу. Это молчание пахло томлением и гибридами.

— А посуда? Сервизов у вас сколько? — выпалила с неожиданной прытью.

Тут Энтан наконец отложил перо и медленно, о-о-очень медленно повернул голову.

— Вы интересуетесь составом кухонного инвентаря, потому что…?

— Просто думаю, вдруг мы… ну, вы… если вы когда-нибудь захотите позвать гостей. Много гостей. Или, допустим, меня одну, но на ужин в десять блюд.

Друид посмотрел на меня с таким выражением, будто проверяет прочность ментального барьера, но все же кивнул.

— У меня два сервиза. Один повседневный, один — формальный.

— С золотым ободком? — пискнула я.

— С энтарийской глазурью.

— Ну это вообще неприлично, — вздохнула. — Вы понимаете, что с таким набором женщина может случайно начать строить совместные планы?

Он снова взялся за перо и снова не ответил, но! Рука с талии не убиралась. И пальцы даже двигались, лениво, почти задумчиво. Я почувствовала себя как в допросной комнате, где главная улика — моя любовь к нему.

— Энтан, вы понимаете, что с вашим домом, садом, прудом, антарийской лозой, кухонным изяществом и этим... — я ткнула пальцем в аккуратный завиток волос у него на затылке, — …вы всерьез рискуете стать главным кандидатом на женитьбу в моем личном табеле о рангах?

Магистр Мерван молча вздохнул, будто внутренне проверил списки ордена, клятвы древним, расписание лекций и возможность совмещения любви с административной нагрузкой, а потом, не глядя на меня, медленно произнес:

— Это принимается к рассмотрению.

Да что там говорить — это было признание! Или близко к нему.

Я тихонько хмыкнула. Чисто так… чтобы не казалось, что я уже мысленно выбираю оттенок ткани для занавесок в его садовом коттедже. Просто слегка «хмык», в духе: «А что, неплохой бы вышел свадебный пир под календулой».

В голове — как бешеные воробьи — носились мысли о будущем. Ну, совсем не потому, что у него два сервиза и гибриды. Хотя это, конечно, аргументы. Свадьба… Возможно, в саду. Дети… Один с ушками, другой — с серьезным выражением лица. А может, и не с серьезным. Может, научатся улыбаться раньше папы. А потом эти дети пойдут в академию. Возможно, на факультет эмпатической ботаники. Их спросят: «Ваш отец тоже был магистром?», а они скажут: «Да. Но мама говорила, что он просто долго не умел улыбаться».

Я прикусила губу, чтобы не хихикнуть, потому что сидела все еще у него на коленях, и это не лучшее место для нервного смеха.

Магистр Мерван положил перо, как будто услышал мои мыслительные хороводы и повернул ко мне медленно свое лицо, не спеша. Все у него так: не спеша. А потом — взял меня за подбородок. Легко, но крепко. Пальцы у него теплые, уверенные, как будто все давно решено, просто мне забыли об этом сообщить. И прежде чем я успела вздохнуть или сделать вид, что у меня деловое предложение по поводу сельдерейного гибрида, он поцеловал меня. Без предупреждения, без музыкального сопровождения, но с таким невозмутимым спокойствием, будто поцелуи входят в его ежедневное расписание после проверки контрольных и до полива мятнокорня.

Поцелуй был не вспышкой, не бурей — он был ровным, глубоким, таким же серьезным, как сам Энтан. Нежный и уверенный, без суеты, без показухи, как будто говорит: «Вот, держи, это от сердца. Без упаковки».

У меня не с чем было сравнить. До этого я целовалась максимум дважды. Один раз — из чистого интереса. Второй — по ошибке, под омелой, с парнем, который потом писал мне стихи, пока его не выгнали с риторики. А это… это было как читать старинную книгу, переплетенную вручную. Каждое движение — как строка, которую не хочется пролистнуть.

И еще: он не спешил. Ни капли. Я бы, наверное, расплакалась снова, если бы не была уверена, что это — сказка, потому что такое не может происходить с девушкой, которую чуть не отчислили за проваленный экзамен и добровольную посадку маноплюща в теплице. Но вот оно — здесь, у него в кабинете. И я… Я сидела на коленях у магистра, который на минуточку — мой парень!

Я обняла Энтана за шею так, будто именно для этого меня и вырастили. Впервые за все это время не хотелось строить из себя гордую, неуязвимую или чрезвычайно занятую девушку с папками и пересдачами. Хотелось только одного — быть ближе.

Мужчина все еще держал за талию, не ослабляя хватки, будто боялся, что я опять убегу рассуждать про пруды и количество сервизов. Поцелуй продолжался. Нежный, уверенный, основательный, как договор об эфирной стабильности в северных зонах. И в этот момент я поняла: в жизни нужно добиваться своего.

Ну, правда. Я приехала в «Ловенхоль» искать жениха. С самого первого дня знала: либо выйду замуж, либо хотя бы научусь быстро говорить «академический симбиоз». И вот, пожалуйста, оба пункта в процессе выполнения. Ведь все просто: умение кокетничать, правильно выбрать тушь, выстроить удачный ракурс под закат и создать идеальную прическу в условиях повышенной влажности — вот что действительно важно.

Я всегда считала, что девушка, обладающая привлекательной внешностью и правильным настроем, может достичь всего. Всего, включая замужество за самым угрюмым друидом в радиусе трех лесов. Но вот что забавно — теперь я поняла: иногда недостаточно только ресниц и уверенности. Иногда, чтобы заинтересовать кого-то вроде магистра Мервана, нужно еще и не развалиться на первой пересдаче, помочь поковыряться в земле со старшекурсниками и доказать, что ты способна выносить его лекции без капель валерианы.

И главное верить, что у тебя все получится. Не зря же я, увидев его впервые у кафедры, тут же нарекла: «Жених №1». Вот прямо сходу без голосования, без оглядки на то, что он холоднее ромашки в ноябре. И теперь — о, благословенные звезды! — он действительно жених №1. Единственный. Неповторимый. С садом без гвоздей, с виноградной лозой на подоконнике и взглядами, от которых забываешь, как дышать.

Если это и сказка, то пусть никто не осмелится писать финал без меня, потому что я — та, кто будет редактировать последнюю строчку.

А финал, кажется, только начинается.

✧ Слово от автора ✧

… в котором благодарность соседствует с истерическим смехом и немного слезок на ботанической почве.

Когда я села писать историю девушки, которая поехала в академию «Ловенхоль» искать мужа, я искренне думала: ну, напишу глав пять-шесть (если потяну по сюжету), чуть-чуть магии, чуть-чуть любви, немного драмы, капельку упрямства и все — готово! Через 15 глав, десятки гербариев, три нервных срыва у Ниатты, два билета на Серджо Алого и нулевое количество внятных свиданий, я поняла, что роман сам выбирает, куда идти.

Ниатта Тенебрис стала не просто героиней — она стала зеркалом всех тех прекрасных дев, что ищут не только любовь, но и свое место в мире, не боятся путать лилейники с хищными агринорами и готовы дважды пересдать экзамен ради настоящих чувств (или хотя бы чтобы не вылететь с позором).

Спасибо тебе, дорогой читатель, за то, что шел рядом. За каждый смешок, за каждый «ну Ниатта, ну что ты творишь», за влюбленные вздохи по поводу Мервана и за понимание, что вьюн во дворе — это не просто растение, это метафора.

А если ты вдруг тоже хочешь найти своего мрачного, загадочного друида, который не улыбается, но может подарить билеты в первый ряд, знай: даже если ты на грани отчисления, с помятой прической и ересью в экзаменационном листке — шанс все равно есть. Главное — нарекать вовремя и не бояться влюбляться всерьез.

С признательностью, ELVY (и чуть-чуть Ниатта)