Как ведьмы родственников доводили

Глава 1: Самое поганое, что она сделала для этого мира

Солнце давно опускалось к горизонту, озаряя розовыми лучами верхушки леса. Ветер приятно трепал волосы, кружка чая почти остыла. Мужчина сидел в кресле и читал книгу. То ли старинный фолиант о магии, то ли просто какие-то детские сказки в старом издании. Умиротворение застыло на его уже немолодом лице. Темные с проседью волосы обрамляли спокойное выражение светло-карих глаз.

Время обещало быть приятным. Вечер в Долине Лунного Света — пора, когда даже папоротник, кажется, выдыхает. Где-то в глубине леса деревья затянули свою вечную колыбельную — тихую, монотонную, успокаивающую. Им вторил ветер, лениво перебиравший листву.

Станислав Гросс сидел на террасе в плетеном кресле. Кресло было старым, продавленным ровно под его спину — идеальное место для человека, который собирался провести вечер в обществе книги и не собирался никуда двигаться. На коленях лежал фолиант в кожаном переплете Пожелтевшие от времени страницы пахли пылью и чем-то едва уловимо магическим. Он перевернул одну, за ней — другую. Медленно и со вкусом.

Рядом на низком столике стояла чашка. Чай? Возможно. А возможно, и что-то покрепче — Станислав знал, с кем живёт, и давно пришёл к выводу, что трезвым переживать некоторые семейные вечера просто нерационально.

Он поправил очки, съехавшие на кончик носа, и вздохнул над особо витиеватым абзацем. Автор явно перемудрил с метафорами. Впрочем, спешить было некуда. Тишина. Идеальный вечер.

Где-то на границе сознания мелькнула мысль, что идеальные вечера в Долине имеют свойство заканчиваться. Причём резко. Но Станислав отогнал её, как назойливую муху. Он слишком давно был женат на Верховной Ведьме, чтобы портить себе настроение раньше времени.

Перевернул ещё одну страницу. Где-то вдалеке треснула ветка. Или не ветка. Или это просто ветер.

Станислав сделал глоток из чашки и улыбнулся краешком губ. Пока тихо — надо наслаждаться.

Но как и предполагалось, тишина не продлилась долго. С нарастающим свистом в закатном небе появилась темная фигура — волосы развивались вместе с черным платьем, пока хозяйка летела на метле и просто кричала в небо.

Это был крик безумия и бешенства от ведьмы. Скорость нереальная.

И Станислав отложил книгу, готовясь внимать своей любимой жене.

Не дожидаясь полной остановки, с метлы спрыгнула Лилиана Гросс.

Вид у Верховной Ведьмы был — врагу не пожелаешь. Чёрные вьющиеся волосы, обычно собранные в строгий пучок, торчали в разные стороны. Глаза горели тем самым чёрным пламенем, от которого у студентов начиналась икота, а у нежити — острое желание притвориться еще более мертвыми. Бледное лицо осунулось и стало ещё бледнее — почти как у её подопечных из морга.

Она не шла. Она неслась.

— Стас! — голос ударил по террасе, как боевое заклинание. — Ты знаешь, что сделали твои дети?!

Станислав, не отрывая взгляда от книги, перевернул страницу.

— Мои дети? — уточнил он спокойно. — Или наши?

— НЕВАЖНО! — Лилиана взмахнула рукой, и где-то в кустах испуганно пискнула какая-то мелкая живность. — Они сорвали чертовы экзамены! В МОЕЙ академии! Понимаешь? В моей! Я их туда приняла, я за них поручилась перед Советом, и они... они...

Она задохнулась от возмущения и на секунду замолчала, пытаясь подобрать слова. Не получилось.

— Александр! — выдохнула она. — Твой сын, Стас. Боевой факультет. Лучшие боевые маги мира. Знаешь, что он выдал на экзамене? Он сказал, что его стихия — Еда. ЕДА, Стас! Это боевой факультет или кулинарный техникум?! Он сварил суп! Прямо на полигоне! И знаешь, что? Экзаменаторы съели. Съели и поставили «удовлетворительно» только потому, что бульон был хорош!

Станислав аккуратно заложил страницу закладкой. Кажется, вечер переставал быть томным.

— А Адриана? А эта... вторая? — Лилиана заметалась по террасе, как запертый в банке огненный дух. — Они что-то взорвали! Опять! Я не знаю, что именно, но от кабинета ритуалистики осталась только дыра. ДЫРА, Стас! В стене! И они обе сидели там с такими лицами, будто бы они мимо проходили и случайно заметили! Ариадна ещё имела наглость заявить, что, видимо, ритуал прошёл успешно, просто энергия была чуть сильнее запланированной. Чуть!

Она остановилась. Уперлась руками в перила террасы. Сделала глубокий вдох. Выдох. Пламя в глазах чуть притухло.

— Я терпела их выходки весь семестр, — произнесла она уже тише, но от этого не менее угрожающе. — Я думала: ну ничего, каникулы, они уедут, я отдохну. А знаешь, что теперь? Они соскучились по семье и летят сюда. Прямо сейчас. Вот в эту секунду они пакуют чемоданы и предвкушают, как будут отдыхать. А я...

Она повернулась к мужу. В чёрных глазах плескалась безысходность.

— Я проклинаю тот день, когда согласилась принять их под своё крыло.

Станислав отложил книгу, снял очки, протер стекла краем рубашки и надел обратно. Посмотрел на жену долгим взглядом, в котором смешались любовь, терпение и лёгкая, едва заметная улыбка. И сказал то, что должен был сказать:

— Хочу тебе напомнить, что ты не только приняла их под свое крыло, но и родила, моя дорогая.

— И это было самое поганое, что я сделала для этого мира! — взревела ведьма. Волосы, словно подброшенные электрическим зарядом, зашевелились и разлетелись вокруг ее лица. — Ты не понимаешь, — Лилиана снова заметалась по террасе, каблуки выбивали по деревянному полу дробь, как барабанная партия перед казнью. — Я терпела весь семестр! Я терпела, когда Александр превратил боевой полигон в дегустационную площадку, я терпела, когда твоя дочь и её кузина подорвали кабинет ритуалистики и сделали вид, что так и было задумано, я терпела, когда Совет прислал мне официальный запрос: «Верховная Ведьма Лилиана Гросс, объясните, почему ваши студенты пугают друг друга больше, чем учебная нежить?» Я написала: «Потому что они — мои дети». И знаешь, что мне ответили?

Она остановилась, развернулась к мужу, уперев руки в бока. Глаза полыхнули с новой силой.

— Мне ответили: «Примите наши соболезнования». СОБОЛЕЗНОВАНИЯ, Стас! Ковен выразил мне соболезнования! Как будто у меня не дети, а стихийное бедствие с дипломом!

— А разве нет? — тихо спросил Станислав, переворачивая страницу. — Только диплом они пока что не получили.

Лилиана не услышала. Или услышала, но решила проигнорировать. Что, впрочем, было её обычной стратегией.

— И я думала: ну ничего. Каникулы. Они уедут. Я отдохну. Я закрою дверь в их комнаты и сделаю вид, что их не существует. Хотя бы на пару недель. Хотя бы на несколько дней! — она воздела руки к небу, к молочной луне, к шепчущим деревьям. — Но нет! Они соскучились! Понимаешь, Стас? Они СОСКУЧИЛИСЬ!

Она выдохнула последнее слово, как приговор. Опустила руки. Плечи поникли.

— Они летят сюда. Уже летят. Я чувствую — портал вот-вот активируется. — Лилиана подняла глаза на мужа, и в чёрном пламени мелькнуло что-то почти человеческое. Отчаяние? Усталость? — Стас, я не готова. Я ещё не восстановилась после семестра. У меня резерв на нуле. Я даже наорать на них толком не смогу. А они же... они же сразу поймут. И начнут. Снова.

Станислав закрыл книгу. Положил на столик. Снял очки.

— Лил, — произнёс он тихо, но веско, — это наши дети. Они всегда начинают. И мы всегда справляемся. Ты справляешься. Уже двадцать два года. Так иди встреть их, а я пока заварю чай. Или что-то покрепче.

Лилиана посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалось: «Когда-нибудь твоё спокойствие меня доконает». Но вслух ничего не сказала, только выдохнула сквозь зубы, развернулась и подошла ближе к дому — навстречу неминуемому. Грудь вздымалась — она всё ещё пыталась отдышаться после своей тирады. Чёрное пламя в глазах понемногу угасало, уступая место чему-то другому: чему-то похожему на обычную, человеческую усталость.

Станислав отложил книгу на столик и поправил очки. Поднялся с кресла и подошёл к жене, встал рядом, опираясь на перила. Некоторое время они молча смотрели на залитую лунным светом долину. Деревья всё так же шептали свои колыбельные. Папоротник мягко светился в темноте. Луна, молочно-белая и огромная, висела над лесом, как сторожевой фонарь.

— Знаешь, Лил, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал так же мягко, как ветер в кронах, — когда ты злишься, луна тускнеет. Я не шучу. Она прямо сейчас на полтона бледнее, чем пять минут назад.

Лилиана покосилась на него.

— Ты серьёзно? Я тут душу изливаю, а ты со своей луной?

— Я серьёзно, — он не отрывал взгляда от горизонта. — Долина тебя чувствует, ведь она с тобой связана. И если ты будешь орать так каждый раз, когда дети приезжают на каникулы, у нас тут скоро вечная мерзлота наступит. Папоротник завянет, а деревья замолчат. И луна... — он покосился на неё с лёгкой улыбкой, — луна вообще уйдёт в запой. И кто тогда будет освещать Ночи Папоротника?

— Стас...

— Подожди, я не договорил. — Он повернулся к ней. — Я всё понимаю: экзамены сорваны, репутация подмочена, совет шлют соболезнования. Но, Лил, — он взял её за руку, — они приедут. Ты наорёшь. Возможно, даже не один раз. Они сделают вид, что раскаиваются. А через три дня наступит Ночь Папоротника, и мы все соберемся за одним столом, и будем делать вид, что мы — нормальная семья. Как обычно. Как каждый год. И знаешь что?

Лилиана молчала.

— Это работает. Они уезжают, мы скучаем, они возвращаются, ты орёшь, я читаю книгу, Кира комментирует, Анна молчит. Ритуал. Не тот, что в гримуаре прописан, а наш. Семейный.

Лилиана выдохнула. Пламя в глазах погасло окончательно. Осталась просто женщина — уставшая, вымотанная, с растрепанными волосами и бледным лицом.

— Ты невыносим, — сказала она тихо, но без злости.

— Знаю, — он отпустил её руку и потянулся за чашкой, которую оставил на перилах. — Поэтому ты за меня и вышла. Я единственный, кто выдерживает твой характер.

— Меня держит только то, что ты — тот, кто не боится меня до икоты.

— Я боюсь, — возразил он, делая глоток. — Но я хорошо это скрываю.

Лилиана фыркнула. Почти рассмеялась.

Где-то на границе Долины дрогнул воздух. Загудел портал. Станислав отставил чашку и посмотрел на жену.

— Ну вот: летят. Готова?

Лилиана расправила плечи. Вздернула подбородок. Пламя в глазах не вернулось, но что-то похожее на боевой азарт мелькнуло в их глубине.

— Конечно. Я — Верховная Ведьма. Я готова ко всему.

— Это ты зря сказала, — заметил Станислав.

— Знаю. Но отступать поздно.

И она зашагала к точке прибытия, оставив мужа на террасе — в тишине, которая, как он точно знал, продлится не больше минуты. Он взял книгу, но открывать не стал. Просто стоял и смотрел, как луна медленно возвращает себе утраченную яркость. Значит, Лилиана немного успокоилась. Это хорошо.

Потому что через минуту ей снова понадобится всё её спокойствие. И весь её крик. И вся её магия.

Дети возвращались домой.

Лилиана замерла на полпути. Постояла секунду, развернулась на каблуках и бросила через плечо:

— Я убью их, Стас.

Станислав, уже снова устроившийся в кресле, поднял глаза от книги. Поправил очки и вздохнул.

— Конечно, дорогая. Только сначала покорми. Они после портала всегда голодные.

Лилиана застыла. Медленно, очень медленно повернулась к мужу. На лице её читалась сложная гамма чувств: где-то на дне кипело желание придушить и его заодно, но сверху, как масляная плёнка, плавало осознание его чудовищной правоты.

— Ты... — начала она, но осеклась.

— Я — само благоразумие, — подсказал он. — И я знаю наших детей. Убить на голодный желудок — это негуманно даже для Верховной Ведьмы. А после ужина они будут сонные, довольные и медленные. Вот тогда и убивай. Я даже лопату принесу.

Лилиана прищурилась. В чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на согласие. Или на обещание отомстить ему позже, когда дети будут не так голодны.

— Иногда, — произнесла она ледяным голосом, — я жалею, что вышла за тебя.

— А иногда?

— Иногда я жалею, что не могу выйти за тебя повторно.

— Вот поэтому я на тебе и женился, — Станислав улыбнулся и перевернул страницу. — Иди. Портал уже открывается.

Лилиана фыркнула. Почти улыбка. Почти нежность. Почти.

Она развернулась и зашагала к дому — встречать детей, которые ещё не знали, что ужин сегодня будет с лопатой на десерт.

Воздух на границе Долины дрогнул. Загудел портал — низкий, вибрирующий звук, от которого у Станислава всегда чуть звенело в ушах. Он отложил книгу и поднялся с кресла, чтобы наблюдать за представлением. Опыт подсказывал: просто прибытием дело не ограничится.

Атмосфера пошла рябью, замерцала серебристыми искрами, и на лужайку перед террасой шлёпнулась жаба.

Большая. Очень большая. Размером с хорошую тыкву. Она приземлилась с влажным шлепком, возмущённо квакнула и уставилась на мир выпученными глазами, полными вселенской обиды.

— Уже неплохо, — прокомментировал Станислав.

Из портала, всё ещё мерцавшего и гудящего, с хохотом вылетела ведьма на метле. Каштановые волосы развевались на ветру, за спиной болталась лопата, притороченная к метле какой-то сомнительной верёвкой. Ведьма сделала круг над лужайкой, помахала рукой — не то Станиславу, не то жабе — и с криком «Скучайте тут без меня!» унеслась куда-то в сторону леса, туда, где деревья всё ещё что-то шептали и явно не ожидали такого поворота событий. Через секунду её поглотила темнота.

— Ариадна, — констатировал Станислав. — Как всегда, без предисловий и сразу к матери.

Портал снова загудел. На этот раз громче. Натужнее. Как будто он, бедный, пытался вытолкнуть что-то, что застряло на входе. А потом с оглушительным визгом «ПРИВЕ-Е-ЕТ, МА-А-АМ!» из портала вылетела блондинка.

В прямом смысле вылетела. С такой скоростью, будто её выпнули с той стороны. Визг пронёсся над лужайкой, пролетел мимо террасы и, не снижая темпа, скрылся где-то в глубине дома. Дверь хлопнула, что-то упало, потом ещё что-то. Вскоре раздался приглушенный крик: «Я в порядке! Почти!».

Станислав проводил блондинку взглядом. Поправил очки и вздохнул.

— Адриана.

Он опустился обратно в кресло. Налил себе еще чаю. Или не чаю — какая теперь разница.

Жаба на лужайке сидела неподвижно, переваривая случившееся. Из дома доносился топот. Из леса, куда унеслась Ариадна, подозрительно тянуло дымком.

Станислав сделал глоток.

— Хорошо, что полный дом защитных заклинаний, — произнёс он в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь. — Не дадут взорвать ничего внутри.

Кажется, на сегодня всё. Кажется, все прибыли. Ну, кроме тех, кто ещё не долетел. Лилиана медленно и молча наблюдала за домом.

А где-то вдалеке, со стороны леса, раздался раскатистый хохот и возмущённый треск деревьев. Станислав закрыл глаза. Вечер продолжался.

Глава 2: Это не я

Воздух дрожал и шел рябью, как вода в пруду, куда только что швырнули камень. Низкий гул портала еще раз прокатился над лужайкой, заставив деревья на секунду замолчать.

Лилиана стояла, скрестив руки на груди. Плечи расправлены, подбородок вздёрнут, в чёрных глазах застыло выражение боевой готовности. Она пережила этот семестр, она переживёт и каникулы. Она Верховная Ведьма, в конце концов. Что могут сделать ей какие-то трое студентов, пусть даже эти студенты — её дети?

Станислав с террасы наблюдал за женой с лёгким прищуром. Книгу он отложил. Не потому, что волновался, просто знал по опыту: когда портал открывается, а Лилиана стоит в позе «я готова ко всему», это «всё» обычно оказывается тем, к чему она категорически не готова.

Жаба. Большая. Очень большая. Размером с хорошую тыкву или с очень упитанного кота. Она приземлилась на все четыре лапы, проехалась пузом по росе и замерла, вылупив на мир выпученные глаза, полные глубочайшего, почти человеческого возмущения.

— Ква, — сказала жаба.

И в этом «ква» было столько экспрессии, столько накопившейся обиды, что Лилиана на секунду опешила. Так не квакают обычные жабы. Обычные жабы не вкладывают в одно короткое земноводное «ква» целую гамму чувств: от «я же говорил, что так будет» до «и почему я вообще в этом участвую».

Жаба сидела на траве, тяжело дышала круглыми боками и смотрела на Лилиану так, словно ждала от неё немедленных действий. Или хотя бы сочувствия.

Лилиана медленно, очень медленно перевела взгляд с жабы на портал. С портала — на жабу. Где-то на скулах заиграли желваки.

— Что вообще такое? — произнесла она.

Это был не вопрос. Это был приговор. Такой тон она обычно приберегала для студентов, которые умудрялись неудачно поднять нежить на первом же практическом занятии.

Жаба открыла рот и выдала длинную, витиеватую трель — целую речь на своем языке. Если бы они умели кричать «Я ТУТ НЕ ПРИ ЧЁМ!» — эта жаба кричала бы именно это. Вместо слов она выводила рулады, полные такого отчаяния и такого праведного гнева, что даже Станислав на террасе понимающе кивнул.

— Я понял, — тихо сказал он, поправляя очки. — Можешь не продолжать.

Жаба повернула голову в его сторону. Огромные глаза моргнули — сначала левый, потом правый. Она квакнула ещё раз, на полтона ниже, и в этом звуке слышалось: «Хоть кто-то тут меня понимает».

Лилиана стояла над жабой и молчала. Молчала так, что даже деревья притихли. Даже ветер перестал трепать листву. Даже папоротник, кажется, затаил дыхание.

А потом она подняла глаза к небу — туда, где молочная луна уже начинала свой медленный подъём над Долиной, — и очень тихо, очень спокойно произнесла:

— Мои дети. Опять.

Жаба возмущённо квакнула. Видимо, хотела уточнить, что «дети» — это множественное число, а она тут одна. И вообще — жертва.

Станислав с террасы прищурился, разглядывая нежданную гостью. Та сидела на траве, тяжело дышала круглыми боками и смотрела на него с надеждой — мол, ну хоть ты-то меня узнал.

— Судя по интонации, — произнёс он спокойно, поправляя очки, — это Алекс.

Лилиана очень медленно повернулась, но не к жабе, а к дому. Туда, куда несколько секунд назад с визгом и грохотом унеслась блондинка. В чёрных глазах, только-только начавших остывать, снова разгорелось пламя. Даже не пламя — пожар.

— Я её убью, — сказала она. Голос был тихий, почти будничный. От этого становилось ещё страшнее. — Без ужина. Без завтрака. Без всего.

Жаба на траве квакнула с выражением полного согласия.

Лилиана уже сделала шаг к дому, но Станислав поднялся с кресла, спустился с террасы и мягко перехватил её за локоть.

— Лил, давай по порядку: сначала расколдуем сына, а уже потом убьешь дочь.

Она выдохнула сквозь зубы. Остановилась. Посмотрела на жабу. Пресмыкающееся смотрело на нее выпученными глазами и, кажется, было полностью согласно с предложенным порядком действий.

Станислав присел на корточки перед земноводным. Внимательно осмотрел. Потрогал бородавку на левой лапе.

— Намудрили, — констатировал он, поднимаясь и отряхивая руки. — Хорошо маскируют, мелкие бестии. Высокий уровень, эмоциональная привязка, ещё и стихийный компонент вплели. Явно Ариадна колдовала — у неё почерк витиеватый. А Адриана энергию давала.

— Стас, мне не нужен разбор. Мне нужно, чтобы ты его расколдовал.

— Работаю.

Он наклонился, поднял жабу — та не сопротивлялась, только квакнула с достоинством — и понёс к дому. На ходу бурчал себе под нос, и это бурчание доносилось до Лилианы обрывками:

— С каждым разом всё сложнее... Раньше склянки подменяли, теперь эмоциональные якоря плетут... Такой высокий уровень, надо же... Это хорошо — учатся. Плохо — бедокурят. Нет, вру. Это и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо, что растут. Плохо, что я теперь спокойно не попью чай.

Лилиана проводила его взглядом. Потом снова посмотрела на дом. Где-то там, внутри, пряталась её дочь, которая ещё не знала, что ужин отменяется. И завтрак. И, возможно, следующие каникулы.

— Я всё ещё собираюсь её убить, — сообщила она в пространство.

Из дома донёсся голос Станислава:

— Конечно, дорогая. Только дай мне несколько минут. Хочу, чтобы сын присутствовал при этом в человеческом обличье.

Жаба, которую он нёс, квакнула два раза. Видимо, полностью поддерживала и этот план.

Лилиана проводила взглядом мужа, который скрылся в доме. Жаба — то есть Алекс — выглянула из-за его плеча и квакнула. Видимо, прощалась. Или обещала вернуться и дать показания.

Она тяжело вздохнула. Не тот вздох, каким вздыхают перед битвой — яростный, полный огня. А другой — усталый, почти обречённый. Вздох женщины, которая уже двадцать два года живёт с мыслью, что её дети когда-нибудь её доконают и с каждым годом эта мысль всё ближе к осуществлению.

Она пошла к дому. Каблуки стучали по каменной дорожке. Дверь была приоткрыта, Лилиана толкнула её и вошла.

Внутри было тихо. Подозрительно тихо. Так тихо, что даже магические светильники, развешанные по стенам, кажется, притушили своё сияние.

Фамильное имение Гроссов встречало хозяйку привычным покоем. Высокие потолки уходили вверх, туда, где днём солнце заливало комнаты через огромные окна, а сейчас, вечером, мягкий свет луны серебрил паркет. Классический стиль — ничего лишнего, но каждая деталь на своём месте. Просторные помещения перетекали одно в другое анфиладой арок. Светлые тона стен — кремовые, бежевые, тёплые — создавали ощущение, что дом обнимает вошедшего. Так было задумано.

Но встречались и другие комнаты — те, чья цветовая гамма разнилась с общей. Например, кабинет Лилианы, выдержанный в тёмных, почти чёрных тонах. Или гостевая комната Киры, которая сегодня была ярко-розовой, а завтра могла стать изумрудной — в зависимости от настроения хозяйки. Но даже эти комнаты, казалось бы, чуждые общему стилю, прекрасно вписывались в интерьер, делая дом не просто красивым — живым. Со своим характером и тайнами.

Лилиана прошла через холл, мимо лестницы, мимо гостиной, где на диване уже сидел Станислав. Вид у него был задумчивый. Он что-то вертел в пальцах — видимо, остатки заклинания.

Из коридора, ведущего к задним комнатам, появился Александр.

Белобрысый и встрёпанный. В мятой рубашке, которая сидела на нём так, будто была велика на размер — или будто несколько минут назад он был земноводным, а теперь резко стал человеком, и одежда еще не привыкла к переменам. Он щурился, моргал, потягивал затекшие плечи.

— Мам, — сказал он.

И обнял её.

Просто подошел и обнял. Без жалоб. Просто высокий, худой, взъерошенный парень прижался к матери и на секунду замер.

Лилиана выдохнула. Обняла в ответ. В чёрных глазах что-то дрогнуло.

— Как? — спросила она устало. Всего одно слово.

Александр отпустил её, почесал затылок. Усмехнулся — криво, смущённо.

— Они меня обманули. Снова. Я каждый раз на это ведусь.

Лилиана кивнула. Медленно. Лицо её приняло то самое выражение — обреченное, усталое, почти философское. Словно не дети у неё, а фамильное проклятие. Древнее. Не поддающееся снятию. И с этим надо просто жить.

Она прошла в гостиную. Села в кресло — своё, напротив Станислава. Александр плюхнулся на диван рядом с отцом. Станислав подвинулся, освобождая место. Двое мужчин, младший и старший, сидели теперь бок о бок и смотрели на хозяйку дома.

Лилиана перевела взгляд с одного на другого. Станислав — спокойный, как всегда, с книгой под рукой. Александр — мятый, голодный, только что побывавший жабой. Сын и муж. Двое из трёх.

Она кивнула каким-то своим мыслям. Лицо ее на секунду стало почти умиротворенным. Почти. Потому что в следующее мгновение она набрала полную грудь воздуха, и дом содрогнулся.

— АДРИАНА!

Звук прокатился по гостиной, ушёл вверх по лестнице, разлетелся по коридорам, просочился под двери. Магические светильники на стенах мигнули. Где-то наверху что-то упало. Потом — торопливые шаги.

Станислав даже не вздрогнул. Только поправил очки.

Александр поморщился:

— Мам, я её тоже люблю, но можно я уши закрою?

— Нельзя, — отрезала Лилиана. И снова набрала воздуха. — АДРИАНА БЕЛЬСКАЯ-ГРОСС! ЖИВО СЮДА!

Топот на лестнице — быстрый, лёгкий, какой-то даже радостный. Так бегают люди, которые ещё не знают, что их ждёт. Или знают, но надеются на чудо.

В дверях гостиной появилась Адриана. Вид у неё был — само олицетворение невинности. Большие голубые глаза распахнуты, пухлые губы чуть приоткрыты, руки сцеплены за спиной. Она замерла на пороге, как актриса, вышедшая на сцену, и с порога выдала:

— Это не я.

Алекс приподнял бровь. Та самая темная бровь, которая так странно смотрелась на фоне светлой шевелюры — семейная загадка, не иначе. Он ничего не сказал. Просто сидел на диване, помятый после расколдовывания, и смотрел на сестру с выражением «ну-ну, продолжай».

Лилиана молчала. Это было страшнее любого крика. Она сидела в своём кресле, прямая как спица, и только в глубине черных глаз что-то медленно тлело.

Станислав улыбнулся. Ему было интересно.

Адриана перевела взгляд на Алекса, оценила мятую рубашку и выражение лица. И вынесла вердикт:

— Ты скучный сдавала, Алекс. Тебя только расколдовали, а ты уже сидишь с таким лицом, будто тебя насовсем в жабу превратили.

Все молчали. Все смотрели на Адриану. Лилиана — тяжело, с прищуром. Алекс — с праведным возмущением. Станислав — с любопытством исследователя.

Адриана выдержала паузу. Потом вздохнула, закатила глаза и добавила:

— Но заколдовала его всё равно не я.

— А кто? — спросил Станислав. Голос его прозвучал мягко, почти ласково. Так он обычно задавал вопросы, ответы на которые уже знал.

Адриана замерла. Молчала. В гостиной повисла тишина — та самая, когда слышно, как в соседней комнате тикают часы, а где-то наверху жужжит муха.

— Он сам, — выпалила она наконец.

Александр поперхнулся воздухом.

— ЧТО?!

— Ну... почти сам, — Адриана переступила с ноги на ногу. — Я только рядом стояла. И энергией немного подпитала. Самую капельку. Процентов двадцать. Ну, может, сорок. А заклинание он сам активировал! Я просто подсказала, какие слова говорить. И помогла с жестом. Но это мелочи!

Александр смотрел на сестру, открывая и закрывая рот. Вид у него был такой, будто он пытался понять, в какой момент разговора он снова стал жабой.

Лилиана молчала. Просто смотрела на дочь. В чёрных глазах читалось: «Я слишком стара для этого».

— Отличный обманный манёвр, — произнёс Станислав, поправляя очки. — Заставить жертву активировать заклинание на самой себе. Эмоциональная привязка через доверие. А энергетическая подпитка — чтобы закрепить. Высокий уровень, я не ошибся.

Адриана просияла. Буквально засветилась изнутри. Плечи расправились, голубые глаза загорелись гордостью.

— Я старалась! — выпалила она. — Мы с Ариадной две недели расчёты делали! Вообще-то это её идея была, но я помогла! Я формулы проверяла! И энергию давала! И вообще...

Лилиана приподняла бровь. Медленно. Очень медленно.

— Так это же не ты.

Адриана осознала. Рот захлопнулся. Взгляд заметался по комнате в поисках спасения. Спасения не было.

— Ну... — она сделала шаг к дивану, — технически...

— Технически, — перебила Лилиана ледяным голосом, — ты только что призналась в соучастии. После того, как заявила «это не я».

Повисла пауза. Длинная.

Адриана плюхнулась на диван рядом с братом, пихнула его локтем в бок — сильно, но как-то по-свойски, по-сестрински — и заглянула ему в лицо.

— Ты чего, реально обиделся, что ли?

Александр моргнул. Открыл рот. Закрыл. Потом медленно повернулся к сестре и произнёс с расстановкой:

— Я был жабой три часа. Я ел яблоко целиком. Меня чуть не склевал ворон. И ты спрашиваешь, обиделся ли я?

— Ну... — Адриана склонила голову набок, — яблоко вкусное было?

Станислав тихо засмеялся. Лилиана закрыла глаза и начала считать до десяти.

— Ма-а-ам, — протянула Адриана, включая щенячьи глаза на полную мощность. Это был отработанный приём: распахнуть голубые глазищи, приоткрыть рот, чуть наклонить голову. Безотказное оружие. Почти. — Я правда не знаю, как так вышло!

Лилиана молчала. Желваки ходили под бледной кожей.

— Мы просто... ну... пошутили? — Адриана переплела пальцы, изображая крайнюю степень невинности. — Хотели, чтобы весело было. А Алекс обиделся. Надулся, как... ну, не знаю... как жаба. И отказался участвовать. Вообще. Совсем. Сказал: «Я с вами никуда не полечу, хватит с меня ваших идей».

Она перевела дух. Лилиана слушала. Это было страшнее, чем если бы она орала.

— А Ариадна сказала: «Без проблем, мы тебя заменим». Ну и... заменили.

— На жабу, — уточнил Станислав. Это был не вопрос.

— На жабу, — подтвердила Адриана. — Но это Ариадна! Я только энергию дала. И идею. Ну, половину идеи. Может, две трети.

— ЗАЧЕМ?! — голос Лилианы взлетел до такого регистра, что домочадцы на диване подпрыгнули.

Александр от неожиданности квакнул — видимо, тоже хотел знать ответ на этот вопрос.

— Ну... — Адриана почесала затылок, и это движение было таким искренним, таким по-детски растерянным, что даже Станислав на секунду ей поверил. — Чтобы портал сработал? Ты же знаешь, портал требует точное количество пассажиров. Три души. Три точки входа, три точки выхода. Магия портала, основы, все дела. Алекс не хотел лететь, а мы не могли его тут оставить. Ты бы расстроилась, если бы он не приехал.

Лилиана открыла рот, но Адриана уже неслась дальше:

— Вот Ариадна и сделала так, чтобы он всё равно пролетел. Технически душа та же, сигнатура магическая та же, а объём меньше. Очень удобно. Мы даже проверили — работает.

— Почему именно жаба?! — Лилиана чеканила каждое слово, как заклинание.

Адриана замолчала. Сестра и брат встретились взглядами — одни голубые глаза, другие выпученные.

— Ну... — Адриана почесала затылок, — лягушка была занята. А жаба — свободна.

В гостиной повисла тишина. Такая, какой не бывает даже в склепе. Даже в морге в три часа ночи.

— И вообще, — добавила Адриана, склонив голову набок и оценивая результат, — ему идёт! Посмотри, какие глаза теперь выразительные. И бородавки у него какие были! Бородавки — это стильно. И вообще, я думаю, ему понравилось.

Алекс молча смотрел на сестру. В этом взгляде было столько нецензурного, что Станислав на всякий случай поправил очки.

Лилиана очень медленно присела на диван к семье. Очень медленно повернулась к дочери.

— Адриана. Ты превратила брата.

— Да! То есть нет! То есть Ариадна превратила! А я только...

— Адриана.

— Да, мам?

— Замолчи.

— Молчу. Уже молчу. — И она действительно замолчала. На две секунды. — Но ему правда шло.

Александр сидел на диване и разминал затекшие плечи. Рубашка по-прежнему сидела на нём мешковато, но теперь он хотя бы был человеком. Обычным, хоть и очень голодным парнем.

Он посмотрел на Адриану. Долго. С прищуром. Так смотрят братья, которые уже придумали план мести, но ещё не решили, когда его осуществлять.

— Ты тоже получишь по заслугам, — сказал он. Голос звучал ровно, даже слишком ровно.

Адриана отмахнулась:

— Ой, да ладно тебе. Подумаешь, три часа побыл жабой. Ты ещё спасибо скажешь. Это был уникальный опыт.

— Уникальный опыт? — Александр приподнял бровь. — Меня чуть не склевал ворон, Адриана. ВО-РОН.

— Ну... зато теперь ты знаешь, каково это. Расширение кругозора.

Александр открыл рот, чтобы ответить, но Станислав поднял руку. Жест был мягкий, почти незаметный, но оба ребёнка мгновенно замолчали. Отец редко подавал голос, но когда он это делал — слушались все. Даже Лилиана. Иногда.

— Девочек обижать нельзя, — произнёс он, глядя на сына поверх очков. — Какими бы противными они ни были.

Адриана просияла. Показала Алексу язык. Потом до неё дошло.

— Эй! — она развернулась к отцу. — Что значит «противными»?

Станислав улыбнулся уголками губ и потянулся за книгой.

— Это я гипотетически.

— Нет, не гипотетически! Ты сказал «какими бы противными они ни были»! Это прямое указание! На меня! — Адриана вскочила с дивана. — Пап, ты считаешь меня противной?!

— Я считаю тебя изобретательной, — ответил он, переворачивая страницу. — А изобретательность иногда бывает противной.

Александр хмыкнул. Мстительно. С чувством глубокого удовлетворения.

— Вот! — Адриана ткнула в него пальцем. — Ты слышал? Изобретательной! А не противной!

— Я слышал «противных», — отозвался Алекс. — Отчётливо. У меня слух хороший.

— У тебя слух жабы!

— А ты...

— Дети, — произнесла Лилиана. Всего одно слово. Негромкое. Но в гостиной мгновенно наступила тишина.

Лилиана сидела в своём кресле, прямая как спица. Перевела взгляд с дочери на сына. С сына на мужа, который невозмутимо читал книгу. Потом снова на дочь.

— Адриана, сядь.

Адриана села. Рядом с Алексом. Пихаться не стала. Только чуть подвинула его локтем, чтобы освободить себе побольше места.

— Я всё ещё жду, — сказала Лилиана, — где Ариадна? И что вы задумали? Кроме превращения моего сына в земноводное.

Адриана и Алекс переглянулись. Впервые за вечер — без вражды. Скорее, с общим чувством «нас сейчас будут ругать, и надо выбрать единую стратегию».

— Ма-а-ам...

— Адриана.

— Я правда не знаю, где Ариадна. Она сказала, что у неё «дела в лесу». И улетела.

— С лопатой.

— С лопатой, — подтвердила Адриана. — Это... для ритуала. Наверное.

Лилиана медленно закрыла глаза. Медленно открыла. Посмотрела на Станислава.

— Стас.

— Да, дорогая?

— Ты слышал?

— Я слышал. Хорошая погода для дел в лесу. Луна яркая.

— Ты невыносим.

— Знаю.

Александр тихо засмеялся. Адриана пихнула его в бок — на этот раз дружелюбно.

Лилиана выдохнула. Так выдыхают люди, которые только что пробежали марафон, а впереди ещё два. Она поправила волосы, убрала за ухо выбившуюся прядь и попыталась взять себя в руки. Получилось не сразу, но получилось.

— Ладно, — произнесла она, и голос её прозвучал почти ровно. Где-то на донышке ещё плескалось раздражение, но сверху уже натягивалась плёнка усталого спокойствия. — Разберёмся.

Она сделала паузу. Посмотрела на дочь, потом на сына, потом на мужа, который невозмутимо перелистывал страницу. И закончила:

— Через три дня — семейный праздник. И я надеюсь...

— О, праздник! — Адриана подскочила на диване, как будто ей подложили пружину. Голубые глаза загорелись тем самым огоньком, от которого у Лилианы начинался нервный тик. — Слушай, мам, а обязательно? Ну этот... с гимнами, с чашей, с дядей Владленом, который всегда засыпает после второго тоста... Может, в этот раз без? Мы с Ариадной тут подумали...

— Вы подумали?!

Лилиана не вскочила. Не закричала. Но воздух в гостиной сгустился, а магические светильники на стенах тревожно мигнули.

— Вы подумали?! — повторила она, и каждое слово было как удар каблука по паркету.

— Ну да, — Адриана пожала плечами с таким видом, будто речь шла о чём-то совершенно естественном. — Мы подумали, что традиции — это скучно. Вот честно, мам, кому нужны эти гимны? Все сидят с каменными лицами, дядя Владлен храпит, тётя Кира комментирует, ты орёшь... Может, в этот раз по-другому? На шабаш слетаем? Там музыка, танцы, можно кого-нибудь проклясть...

— Адриана.

Лилиана произнесла это имя так, что даже Станислав оторвался от книги. Даже магические светильники, кажется, затаили дыхание.

— Праздник будет. — Она чеканила каждое слово, как заклинание. — И ты будешь на нём присутствовать. В платье и с улыбкой. Без нежити, зелий и превращений. Ты меня поняла?

Адриана посмотрела на мать. На отца. На брата, который делал ей страшные глаза: «Скажи „да“, идиотка, скажи „да“». Она вздохнула, сложила руки на коленях и сделала честное лицо.

— Поняла, мам. Без зелий. Обещаю.

Лилиана прищурилась. Всмотрелась в дочь, пытаясь найти подвох. Не нашла. Или нашла, но решила, что на сегодня хватит.

— Всё. Все свободны. Идите отдыхать с дороги.

Александр поднялся с дивана первым. Потянулся, хрустнув затёкшей спиной, и направился к лестнице. На ходу бросил на сестру взгляд, который ясно говорил: «Мы ещё поговорим».

Станислав закрыл книгу, поднялся, подошёл к жене, коснулся её плеча — легко, почти незаметно. Она не обернулась, но плечи чуть опустились. Напряжение уходило.

Адриана вскочила с дивана, чмокнула мать в щёку — молниеносно, как комар укусила, и исчезла в коридоре раньше, чем Лилиана успела что-либо сказать.

В своей комнате она закрыла дверь, прислушалась. Шаги на лестнице затихли. Где-то хлопнула дверь — это Александр ушёл к себе. Внизу, в гостиной, родители тихо переговаривались.

Адриана сунула руку в карман, достала потрёпанный блокнот в мягкой обложке. На первой странице размашистым почерком, явно её собственным, было выведено:

«План „Весёлый праздник“»

Ниже — список пунктов. Против некоторых уже стояли галочки. Против других — крестики. Против третьих — вопросительные знаки.

Она пробежала глазами по строчкам. Нашла нужную. И аккуратно, с чувством глубокого удовлетворения, поставила жирную галочку напротив слов:

«Жаба готова».

Потом подумала секунду и приписала в скобках: «Алекс ничего не понял».

За окном, где-то в лесу, мерцал огонёк. Ариадна ещё не вернулась. Что ж, у них ещё три дня. Три дня до праздника, чтобы превратить скучную семейную традицию в нечто грандиозное.

Адриана улыбнулась, захлопнула блокнот и рухнула на кровать. Каникулы начинались.

Глава 3: С лопатой наперевес

Ночь опустилась на Долину Лунного Света, как тяжёлое бархатное покрывало. Молочная луна взобралась на самую верхушку небосвода и застыла там, разливая по лесу призрачное серебро. Деревья наконец замолчали — даже им нужен был отдых.

Дом Гроссов спал.

Спал Станислав, и книга его спала на тумбочке — раскрытая на той же странице, где он её оставил. Спала Лилиана, выдохнувшая наконец этот бесконечный день. Спал Александр — без задних ног, без жабьих, без всего. Даже муха где-то на чердаке перестала жужжать и, кажется, тоже уснула.

Тишина стояла такая, что было слышно, как папоротник в лесу разворачивает листья. Глубокая. Вязкая. Настоящая.

Лестница встретила босую ногу лёгким холодком старого дерева. Адриана замерла. Прислушалась. Тишина была полной — только где-то далеко, в глубине дома, тикали часы. Скрип? Нет. Она сделала ещё шаг. Потом ещё.

Коричневая пижама мелькала в лунном свете, падавшем из высоких окон. Волосы растрёпаны после подушки, глаза горят в полумраке, как два болотных огонька. Адриана кралась вниз, переступая через особенно говорливые ступеньки — она помнила их с детства. Третья снизу скрипит. Пятая ноет. Восьмая молчит, но только если наступать на левый край. Она наступала на левый край.

Адриана замерла. Прислушалась. Скрип? Нет. Ещё шаг. Потом ещё.

Босиком, едва касаясь пятками прохладного пола, она прокралась к выходу. Пальцы легли на ручку. Дверь подалась на палец — ни единого магического отголоска. Адриана выскользнула наружу.

Трава под ногами была мягкой и влажной от росы. Луна висела прямо над головой, огромная, молочная, и щедро заливала лужайку серебром — хоть книгу читай. Адриана на секунду замерла, вдохнула ночной воздух полной грудью и, оглянувшись через плечо — нет ли хвоста? — шагнула в сторону леса. Довольная. С заговорщицкой улыбкой на пухлых губах.

Она ступила под кроны, и лес принял её. Принял не как гостью — как свою. Босая нога сама находила мягкие прогалы между корнями, плечо уходило в сторону за мгновение до того, как острая ветка могла бы оцарапать кожу. Адриана не пробиралась сквозь чащу — она текла сквозь неё, как вода течёт по руслу, которое знает на память.

Она знала здесь каждое дерево, каждый пень и каждую корягу, о которую в детстве разбивала коленки. Вон тот дуб — на него они с Ариадной залезали, спасаясь от разъярённой Лилианы. Вон тот куст — под ним Алекс прятал сладости, пока был маленьким. Вон та кривая сосна — с неё однажды упала Кира, и никто до сих пор не знает, как она туда вообще забралась.

Лес был её домом. Может, даже больше, чем сам особняк. Там были правила, были крики, были «Адриана, сядь» и «Адриана, что ты опять натворила». А здесь — только луна, только шелест листвы и только влажная трава под пятками. Здесь она была Маугли в коричневой пижаме. И этот Маугли шёл на встречу, которую ждал весь день.

Поляна открылась перед ней внезапно — лес расступился, и лунный свет хлынул на траву, как молоко из опрокинутой чаши. Всё здесь было залито серебром: каждая травинка, каждый камешек, каждый лист на старом дубе, что стоял в центре, раскинув узловатые ветви.

Адриана ступила на поляну, но не сразу. Сначала замерла на краю, у самой кромки деревьев, и огляделась через плечо — нет ли следа. Она всматривалась долго, не дыша. Лес молчал. Только где-то далеко ухнула сова, и снова тишина.

Она вздохнула и шагнула вперед в центр поляны и остановилась, подняв голову к деревьям.

Ветки старых деревьев сплетались в причудливый узор. Лунный свет дробился сквозь листву, рисовал на траве кружевные тени. Адриана стояла и разглядывала их — долго, внимательно, с задумчивым прищуром, словно искала что-то в переплетении ветвей. Губы сами собой сложились в лёгкую улыбку. Она знала, куда пришла. И знала, кто сейчас появится.

На ветке старого дуба, свесив босые ноги, сидела Ариадна. Луна серебрила её растрёпанные волосы, путалась в складках тёмной одежды. Вид у кузины был — довольный, но чуть уставший: под глазами залегли тени, на щеке — полоса то ли сажи, то ли земли. Она явно ждала уже не первый час.

Адриана вышла в центр поляны, упёрла руки в бока и задрала голову.

— Ну и как ты туда забралась?

— С трудом, — хмыкнула Ариадна.

Она не стала спускаться медленно. Просто оттолкнулась от ветки, перевернулась в воздухе и приземлилась на обе ноги — легко, пружинисто, как кошка. Колени чуть согнулись, руки разошлись в стороны для равновесия. Приземлилась — и тут же, не теряя темпа, развернулась на пятках и с силой пихнула дерево ладонью.

Дуб качнулся. Ветка над головой дрогнула. Секунду спустя сверху сорвалась лопата — старая, с потёртым черенком и следами засохшей земли на лезвии. Она полетела вниз, рассекая воздух с глухим свистом. Ариадна, не глядя, выбросила руку в сторону — и пальцы сомкнулись на черенке. Хват. Лопата замерла в её ладони, как влитая.

— Эффектно, — оценила Адриана, приподняв бровь.

Ариадна позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку.

— Старалась.

Ариадна выпрямилась, перебросила лопату в левую руку, а правой откинула волосы назад — резким, почти нетерпеливым движением. Тяжёлые пряди, спутанные после долгого сидения на ветке, упали за плечи, открывая лицо. Острое, с высокими скулами и твёрдым подбородком, в серых глазах плясали луна и азарт, на виске темнела полоса — она не замечала или не считала нужным стереть. Уголок губ дёрнулся в усмешке. Вся она сейчас была — движение, нетерпение, готовая сорваться тетива.

Они стояли друг напротив друга в самом центре поляны — две фигуры, залитые светом. Ночь обняла их за плечи и затихла. Даже деревья, вечные сплетники, сменили свой шелест на едва слышный, заговорщицкий шёпот. Будто тоже ждали.

— Готова? — спросила Ариадна.

Голос её прозвучал тихо, но в этой тишине он упал как камень в воду. Серьёзно. Без обычной усмешки. Так спрашивают не перед шалостью — перед делом, которое нельзя отматывать назад.

— Всегда готова, — отозвалась Адриана, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Хвоста не было?

— Нет. Все спят. Я проверяла. Мама твоя в кабинете вырубилась над бумагами — даже ручку из пальцев не вынула. Мама моя у себя, видит сладкие сны о том, как Лилиана лупит меня метлой.

Адриана фыркнула.

— Кира... — Ари сделала паузу и выразительно пожала плечами. — Кто её знает. Но её не видно и не слышно. Надеюсь, она не курит кальян в соседних кустах, иначе нам хана.

— Вроде бы Кирой не пахнет, — Адри демонстративно затянула носом воздух Принюхалась. Покрутила головой. — Никакого дыма. Отлично.

Она хлопнула в ладоши и потёрла их друг о друга. Глаза горели.

— Тогда начинаем.

— Без заклинаний, — скомандовала Ари шёпотом. — Только руки и лопата.

— Знаю, — Адриана уже закатывала рукава пижамы. — Папа засечёт. А мама засечёт и папу, и след, и нас, и вообще всё.

— Поэтому копаем по-простому. Как предки.

Ариадна воткнула лопату в землю — не наугад, а в строго определённое место. Примятая трава, едва заметная насечка на коре, угол лунной тени — она явно всё разметила заранее. Лезвие вошло мягко, земля подалась. Адри опустилась на колени и принялась отгребать её руками — быстро, ловко, не жалея маникюра.

Работали молча. Слышно было только дыхание — сбивчивое, но ровное в такт движениям — и глухие удары лопаты о землю.

— Знаешь, — пропыхтела Адриана, отбрасывая очередную горсть, — если нас кто-то увидит, мы просто две девчонки, которые копают яму в лесу ночью. Босиком и в пижаме.

— Звучит нормально, — серьёзно кивнула Ари, не сбавляя темпа.

— Вообще не подозрительно.

— Абсолютно. Обычное дело. Девушкам полезно иногда копать. Для осанки.

— Вот и я говорю.

Земля поддавалась — мягко, слоями, будто сама хотела отдать то, что прятала. Лопата ушла вглубь, и вдруг — глухой стук. Дерево о дерево.

— Есть, — шёпотом выдохнула Ариадна.

Она отбросила лопату и опустилась на колени рядом с Адри. Вдвоём они разгребли остатки земли, и в лунном свете показалась крепкая деревянная коробка, обмотанная грубой верёвкой и запечатанная тёмным воском. Ни рун, ни печатей, ни магического сияния. Обычная. Слишком обычная для того, что они затевали.

Девчонки переглянулись. Глаза горели.

Яму закопали быстро — Ари орудовала лопатой, Адриана руками сгребала землю обратно. Примяли траву, замаскировали листьями и ветками. Никаких следов. Будто и не копали вовсе.

Коробка перекочевала под мышку Ариадне. Та придерживала её бережно, но без страха — как вещь, которую давно ждала.

— До завтра? — спросила Адриана, отряхивая колени.

— До завтра. Я спрячу. Завтра обсудим, что дальше.

Короткий кивок — заговорщицкий, понятный только им двоим. И они разошлись. Адриана — обратно к дому, босиком по росе, лёгкая, довольная. Ариадна — вглубь леса.

Луна светила. Лес молчал. Или делал вид, что молчал.

Адриана так же тихо пробралась в дом — дверь открывается на палец, ни скрипа, ни вздоха. Закрывает за собой. Поднимается по лестнице, переступая через говорливые ступеньки. Замирает у комнаты Алекса — тихо. У кабинета матери — тихо. Проскальзывает к себе, прикрывает дверь, падает на кровать. Потолок над ней белеет в лунном свете. Адриана смотрит в него и улыбается — медленно, широко, от уха до уха.

— Каникулы, — шепчет она. — Настоящие каникулы.

Глава 4: Без жаб, принцев и поцелуев

Утро наступило бесцеремонно. Солнце вломилось в окна Долины, растолкало даже самые тенистые углы и принялось хозяйничать, как будто это оно здесь Верховная Ведьма. Терраса, ещё вчера бывшая свидетелем тихого вечера и громкого прибытия, теперь стала местом общего завтрака.

Стол накрыли на свежем воздухе — белая скатерть, лёгкий ветерок, запах свежей выпечки. Где-то в глубине сада возилась прислуга. Папоротник у крыльца довольно щурился на солнце. Лес за лужайкой уже проснулся и тихо переговаривался — деревьям не было дела до режима, они жили по своим законам.

Станислав сидел в том же плетёном кресле, что и вчера, только теперь оно было придвинуто к столу. На коленях — книга, в руке — чашка. Он был идеально выглажен, идеально спокоен и, кажется, вообще не заметил, что ночь прошла. Будто и не ложился. Или ложился, но так аккуратно, что одежда не помялась.

Александр сидел напротив, жуя тост. Движения у него были медленные, задумчивые — человек ещё не решил, проснулся он или нет. В тарелке перед ним уже громоздилась горка из трёх тостов, и он явно нацеливался на четвёртый. Стихия еды не дремлет, даже если её носитель ещё немного дремлет.

Лилиана сидела во главе стола — прямая, как спица, с идеальной причёской. Волосы наконец-то собраны в строгий пучок, ни одна прядь не выбивается. Она выглядела так, будто ночь не имела над ней власти — но пальцы, барабанившие по столу, выдавали. Вулкан внутри не спал. Он ждал. Он знал, что где-то есть ещё члены семьи, которые до сих пор не явились к завтраку.

Четвёртый стул занимала Адриана. Точнее, тело Адрианы лежало на столе, практически уткнувшись носом в тарелку с салатом. Волосы свисали с края стола, как водоросли. Из приоткрытого рта вырывалось мерное сопение.

— Адриана, — произнесла Лилиана ледяным тоном. — Сядь прямо.

— М-м-м.

— Ты сейчас упадёшь лицом в салат.

— Салат мягкий. Я высплюсь.

Лилиана прищурилась.

— Ты должна была привыкнуть вставать в такое время. В Академии завтраки начинаются ровно в семь. Режим не мог сбиться за один день. Каникулы начались только вчера.

Адриана медленно, очень медленно подняла голову. На щеке отпечатался лист салата. Глаза были мутными. Она посмотрела на мать долгим, страдальческим взглядом и выдала:

— Мам, я ни разу не встала на завтрак в Академии.

Повисла пауза. Александр поперхнулся тостом. Станислав перевернул страницу — но как-то подозрительно медленно, пряча улыбку.

Лилиана открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Ты хочешь сказать, что весь семестр прогуливала завтраки? В моей Академии? Где я Верховная Ведьма?

— Ну... — Адриана почесала щёку, стряхивая салат. — Не только завтраки. Но завтраки — тоже.

— Адриана!

— А что такого? Ты же сама говорила: «Учёба важнее еды». Вот я и училась. Спала и училась. Во сне информация лучше усваивается!

— Это кто тебе сказал?!

— Ты. Когда я училась в школе. Когда я не хотела ложиться спать перед контрольной.

Лилиана застыла. Медленно повернулась к мужу.

— Стас. Скажи что-нибудь.

Станислав отложил книгу. Поправил очки. Посмотрел на жену. На дочь, которая клевала носом над салатом. На сына, который уже доедал третий тост.

— Утро прекрасное, — произнёс он. — Птички поют. Каникулы.

— Я тебя убью, — ласково пообещала Лилиана.

— Конечно, дорогая. Передашь мне джем?

Солнце успело подняться над кронами, когда со стороны леса донёсся знакомый свист. Две метлы — одна за другой — вынырнули из-за деревьев и пошли на посадку к террасе.

Первой спешилась Анна Альбрант.

Она приземлилась легко, почти беззвучно, и сразу стало понятно, в кого Ариадна такая — вот в эту женщину. Анна была высокой, статной, с идеальной осанкой, которую не портили ни возраст, ни усталость. Тёмные волосы, тронутые серебром на висках, были убраны в низкий пучок. Ни одной лишней детали в одежде: тёмное платье, простой крой, минимум украшений. Только на шее — тонкая цепочка с кулоном, похожим на оберег. Лицо спокойное, с мягкими чертами, но в серых глазах — тех самых, что передались дочери, — читалось что-то такое, от чего хотелось сразу встать и начать вести себя прилично. Даже Лилиана при её появлении чуть выпрямилась.

Второй приземлилась Ариадна. Вернее, не столько приземлилась, сколько сползла с метлы. Вид у неё был — как у Адрианы, только хуже. Волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли тени, а движения были такими, будто она всё ещё во сне. Она рухнула на стул рядом с сестрой, положила голову на скрещенные руки и закрыла глаза.

Александр перестал жевать. Посмотрел на одну сестру — лицом в салате. На вторую — лицом в локтях. Потом перевёл взгляд на мать.

— Тут какой-то подвох, — сказал он, прищурившись. — Они обе не выспались. Одновременно. Так не бывает.

— Я просто плохо спала, — пробормотала Ариадна, не поднимая головы.

— Ты спала в лесу.

— Вот именно. В лесу плохо спится.

— А я вообще не спала, — донеслось из салата.

— А ты вообще молчи, — отрезала Лилиана.

Станислав отложил книгу, обвёл взглядом двух полутрупов за столом — одна носом в салате, вторая носом в локтях — и сделал глоток из чашки.

— Не зацикливайся на них, — сказал он спокойно. — Магия вчера не применялась. Я бы почувствовал. Они слишком нежные, чтобы делать что-то руками. А вечером ни один маяк не сработал. Значит, спали. Обе. Честно.

— Честно-честно, — пробормотала Адриана в салат.

— Вот видишь? Честно-честно, — Станислав указал на дочь чашкой, как на вещественное доказательство.

Лилиана перевела взгляд на Адриану. Та, не поднимая головы, растянула губы в улыбке — мутной, сонной, но при этом до подозрительного довольной. Именно такой улыбкой улыбается человек, который знает то, чего не знаете вы, и очень этому рад.

Лилиана прищурилась.

— Адриана. Твое “честно-честно” всегда значит обратное.

— М-м-м?

— Почему ты улыбаешься?

— Потому что каникулы. Солнышко. Птички поют. Салат вкусный.

— Ты его даже не пробовала.

— Я его нюхаю. Очень вкусно пахнет.

Лилиана медленно повернулась к мужу.

— Стас. Ты уверен?

— Абсолютно, — он перевернул страницу. — Маяки молчали. Заклинаний не было. Мои амулеты тоже не среагировали. Если они что-то и делали, то без магии.

— А что можно делать без магии? — подозрительно спросила Лилиана.

— Спать, — ответил Станислав. — Чем они, судя по всему, и занимались.

Ариадна, не поднимая головы, тихо фыркнула в ладони. Адриана улыбнулась ещё шире. Лилиана сверлила их взглядом по очереди — сначала одну, потом вторую. Факты были на стороне Станислава. Маяки молчат. Магии нет. Девчонки едва живые. Всё сходится.

И всё-таки что-то не давало ей покоя.

— Ладно, — выдохнула она наконец, откидываясь на спинку стула. — Проехали. Но если я узнаю...

— Мам, ты чего с утра такая подозрительная? — Адриана наконец подняла голову от салата. На щеке отпечатался огурец. — Мы просто спим. Мы хорошие. Мы ничего не делаем.

— Вот это меня и пугает, — отрезала Лилиана.

В чёрных глазах на секунду мелькнуло — «я ещё доберусь до правды». Мелькнуло и погасло. Пока.

Анна, всё это время молча наливавшая себе чай, чуть заметно улыбнулась. Её-то не провести. Но она промолчала. Только подвинула дочери круассан — молча, без слов. Ариадна подняла голову, встретилась с ней взглядом и тут же уткнулась обратно в локти. Круассан она взяла.

Лилиана отставила чашку и взяла ложечку. Звякнула о край — раз, другой. Разговоры стихли. Даже Адриана приподняла голову от салата.

— Через два дня — семейный праздник, — объявила она тоном, не терпящим возражений. — Явка обязательна. Без фокусов.

Адри издала протяжный стон и снова уронила лицо в салат.

Ариадна сделала вид, что не слышит. Она сосредоточенно изучала круассан, поворачивая его так и сяк, будто в выпечке скрывался тайный смысл.

Александр вздохнул:

— А можно я буду жабой?

— В смысле? — Лилиана приподняла бровь.

— Ну, вчера же работало. Сидишь себе, квакаешь, никаких тебе гимнов, никакой чаши...

— Чтобы тебя расколдовать в этот раз, — перебила Ариадна, не отрываясь от круассана, — тебя придётся поцеловать прекрасному принцу.

Александр замер с тостом в руке.

— Я за принцессу.

— Сорян, — Ари пожала плечами. — В сказке — принц. Я не придумывала. Традиция.

— Чья традиция?!

— Мировая.

Станислав отложил книгу и посмотрел на сына поверх очков.

— Ты вчера уже был жабой, и всем не очень понравилось. Особенно тебе. Давай попробуем без.

— Я просто хотел как лучше, — пробормотал Алекс.

— Ты хотел как проще. Это разные вещи.

Лилиана снова звякнула ложечкой.

— Итак, праздник. Явка. Без фокусов. Без жаб, принцев и тем более поцелуев. Вопросы?

— Можно без гимнов? — пискнула Адриана из салата.

— Нельзя.

— Тогда вопросов нет. Только страдания.

За столом повисла пауза — та самая, когда Лилиана уже вынесла вердикт, а дети обдумывают, как бы его обойти. И в этой тишине Анна, до сих пор не проронившая ни слова, опустила чашку на блюдце и произнесла негромко:

— В этом году, может, обойдёмся без жертв?

Голос у неё был тихий, но весомый. Такой, что даже ветер затих. Она смотрела на дочь — прямо, спокойно, без укора. Просто смотрела. Ариадна под этим взглядом чуть сползла на стуле.

— Я помню один праздник, — продолжила Анна, переводя взгляд куда-то поверх голов, в прошлое. — Нам с Лилианой было столько же, сколько вам сейчас. И мы поменяли ритуальное вино на сок.

— На сок? — Адриана резко подняла голову от салата. На лице читалось священное изумление. — Тётя Анна, ты была бунтаркой?!

— Я была справедливой, — Анна взяла чашку, сделала маленький глоток. — Вино было кислое. Мама нас потом заставила чистить котлы до конца лета. Но оно того стоило.

Лил крякнула, пряча усмешку за кашлем. Станислав перевернул страницу с таким видом, будто читает что-то очень интересное. Ариадна встретилась взглядом с Адрианой — и в этом взгляде пронеслось: «Они тоже были нормальными. Когда-то».

Лилиана отставила ложечку и перевела взгляд на племянницу. Та как раз изучала круассан с таким сосредоточенным видом, будто он был как минимум древним артефактом.

— Ариадна, — начала Лилиана тоном, от которого у студентов в Академии начинали дрожать колени. — Ты вообще дома ночевала?

Круассан замер на полпути ко рту. Ариадна медленно, очень медленно опустила его обратно на тарелку.

— В лесу, — ответила она, глядя куда-то в скатерть. — У меня там... шалаш.

Алекс подавился тостом.

— Шалаш? — Он прокашлялся, вытер рот салфеткой и уставился на кузину. — У тебя? В лесу? Шалаш? Ари, ты ветку от дерева отличить не можешь. Ты в детстве пыталась развести костёр и подожгла лужу. Лужу! Как ты шалаш-то построила?

— Это медитативный шалаш, — сообщила Ари с достоинством королевы, которую обвинили в плебействе. — Для ритуалов. Он невидимый.

— Невидимый шалаш, — повторил Александр, откладывая тост. — Ну конечно. Я должен был догадаться.

— Ты и не должен был, — Адриана наконец подняла голову от салата и посмотрела на брата с глубочайшим сочувствием. — Невидимый шалаш видят только умные. Это как в сказке. Еще раз. Учи матчасть, Алекс.

Лилиана подалась вперёд, уперев локти в стол. Чёрные глаза прищурились.

— Для ритуалов, — произнесла она голосом, который обычно предшествовал фразе «и почему мой сын — жаба». — Для каких ритуалов нужна лопата?

Ариадна выдержала паузу. Слишком длинную, чтобы быть невинной.

— Для некоторых — да.

— Для каких?!

Ари открыла рот. Закрыла. Открыла снова. И в этот момент Анна, до сих пор молча созерцавшая чай, негромко уронила:

— Для огородных.

Тишина рухнула на террасу, как заклинание немоты. Александр замер с протянутой к тосту рукой. Лилиана застыла, так и не договорив вопроса. Адриана подняла голову от салата и уставилась на тётю с таким выражением, будто перед ней только что расцвёл папоротник. Ариадна медленно выдохнула — кажется, впервые за минуту.

Анна сделала маленький глоток чая. Поставила чашку на блюдце. Поправила салфетку на коленях. Невозмутимо. Как будто только что не спасла дочь от допроса с пристрастием. Как будто речь шла о погоде. Как будто это вообще не она.

Александр дожевал тост, отряхнул крошки с пальцев и вдруг замер. Взгляд его расфокусировался, уши чуть покраснели — верный признак того, что эмпат включился на полную. Он медленно обвёл глазами стол. Задержался на Ариадне. На Адриане. Снова на Ариадне.

— Кто-то из вас врёт, — сообщил он в пространство.

Лилиана отставила чашку. Станислав опустил книгу.

— Эмоции странные, — продолжил Александр задумчиво, вертя в пальцах четвёртый тост. — Довольные, но тревожные. Как у кота, который стащил рыбу, съел половину, а теперь сидит и ждёт, когда хозяин заметит.

Адриана медленно подняла голову от салата. На щеке по-прежнему красовался огуречный отпечаток. Вид у неё был — сама невинность пополам с праведным возмущением.

— Это ты про меня?

Александр откусил от тоста. Прожевал. И только потом ответил, глядя куда-то в небо:

— Я вообще не уточнял.

Лилиана обвела взглядом стол — Адриану с вызовом в глазах, Александра с тостом и непроницаемым лицом, Ариадну, готовую вступиться за кузину, — и решительно стукнула ложечкой по чашке.

— Так. Все успокоились. Продолжаем завтрак без препирательств. Это не обсуждается.

— Не очень и хотелось, — буркнула Адриана, отворачиваясь к салату.

— Вижу, ага, — хмыкнул Александр, не поднимая глаз от тоста. — Прямо через край «не хотелось». Аж горит.

Ариадна мгновенно развернулась к нему, глаза сверкнули.

— Алекс, ты эмпат или следователь на допросе? Дай человеку спокойно поесть. Она с каникул ещё даже не отдохнула, а ты уже с претензиями.

— Я без претензий. Я с наблюдениями.

— Наблюдай за своим тостом. Он, кажется, пытается сбежать.

Александр машинально глянул на тарелку. Тост лежал на месте. Ариадна удовлетворённо кивнула и вернулась к круассану.

Станислав сделал глоток чая. Завтрак продолжался. Солнце пригревало, ветерок трепал скатерть, ложки позвякивали о блюдца, кто-то тянулся за джемом, кто-то за добавкой. Семья завтракала. Всё как дома.

Где-то над столом лениво прожужжала муха. Описала круг, другой, третий — и опустилась на край чашки Лилианы. Крохотная, чёрная, с влажно поблёскивающими крыльями. Лилиана, не прерывая разговора, машинально отмахнулась. Муха взлетела и снова села — на полсантиметра левее.

Ариадна и Адриана переглянулись. Быстро. Почти незаметно. Даже головы не повернули — просто встретились взглядами и тут же разошлись.

Лилиана замерла. Рука с ложечкой повисла в воздухе. Она медленно перевела взгляд с дочери на племянницу. Те уже невозмутимо смотрели каждая в свою тарелку. Адриана ковыряла салат. Ариадна изучала круассан, как будто он был как минимум древним артефактом. Ничего подозрительного. Ничего.

Или ей кажется?

Лилиана нахмурилась. Муха жужжала над столом, как ни в чём не бывало.

Глава 5: Розовый — цвет удачи

После завтрака в доме наступила та самая тишина, которую Станислав называл «золотым часом». Лилиана закрылась в кабинете, и оттуда доносилось только шуршание бумаг и редкие, полные усталой злости выдохи — она разбирала документы Совета и с каждым новым листом всё сильнее жалела, что не ушла в отставку лет десять назад. Станислав удалился в библиотеку и, судя по отсутствию каких-либо звуков, растворился там среди книжных полок. Анна улетела к себе в коттедж сразу после завтрака, сославшись на дела в саду. Александр и вовсе пропал — то ли на занятиях с отцом, то ли прятался от сестры, памятуя о вчерашней жабе.

Солнце заливало гостиную сквозь высокие окна, и в его лучах медленно кружились пылинки — золотые, ленивые, сонные. Где-то в глубине дома тикали часы, отсчитывая пустые послеобеденные минуты. Где-то наверху, под самым потолком, жужжала муха — настырно, монотонно, как заевшая пластинка.

На диване, свернувшись калачиком, спала Адриана.

Коричневая пижама задралась до колен, волосы разметались по подушке во все стороны, пухлые губы чуть приоткрылись, и из них вырывалось мерное, почти кошачье сопение. На лице застыла лёгкая, безмятежная улыбка — ей снилось что-то определённо приятное. Может быть, шабаш. Может быть, взрыв. А может, шабаш со взрывом — её любимое сочетание.

Рядом с диваном, на полу, валялся потрёпанный блокнот. Кожаная обложка потёрлась на сгибах, уголки страниц замусолились от частого перелистывания. На обложке размашистым, летящим почерком — Адриана всегда писала так, будто слова догоняли друг друга, — было выведено: «План „Весёлый праздник“». Одна страница загнулась уголком, открывая взгляду столбик пунктов. Против одних стояли жирные довольные галочки. Против других — крестики, явно поставленные с досадой. Против третьих — вопросительные знаки и пометки на полях, торопливые, зашифрованные: «проверить», «спросить у Ари», «нет, это слишком даже для нас».

В гостиную вошла Ариадна. Босая, в светлой футболке и домашних штанах, с ещё влажными после умывания волосами. Выглядела она бодрее, чем утром, но тени под глазами всё ещё напоминали о ночной вылазке. В одной руке — чашка с дымящимся травяным отваром, в другой — решимость привести кузину в чувство.

Она остановилась над диваном. Посмотрела на спящую Адриану. На безмятежную улыбку. На блокнот, развалившийся на полу посреди гостиной, как компромат, который даже не пытается спрятаться.

Ари вздохнула. Поставила чашку на столик. Наклонилась и толкнула кузину в плечо — раз. Адриана что-то промычала и свернулась ещё плотнее. Ари толкнула второй раз, сильнее.

— М-м-м-м, — донеслось из подушки. — Уйди. Я сплю.

— Ага, сейчас. — Ариадна взялась за край пледа и одним движением стащила его на пол.

Адриана подскочила, как от разряда молнии, вцепилась в диванную подушку и уставилась на кузину мутными, но уже возмущёнными глазами.

— Ты! — выдохнула она. — Ведьма проклятущая! Мне даже дома у некроманта покоя нет!

— Зато у тебя блокнот есть, — отозвалась Ариадна, скрестив руки на груди. — Который ты оставила на виду. Посреди гостиной. На полу. Где любой может поднять и прочитать. Хоть мама твоя, хоть моя, хоть Алекс, хоть вообще кто угодно.

Адриана перевела взгляд на блокнот. Поморгала. Сообразила. И неожиданно зевнула.

— Но никто же не поднял, — заметила она философски. — Значит, всё в порядке.

— В порядке?! Адри, у нас там план! С пометками! С галочками! С пунктом «Жаба готова»! Если бы твоя мать это увидела...

— Но не увидела же.

— Потому что я пришла раньше! — Ариадна ткнула пальцем в блокнот, потом в кузину, потом снова в блокнот. — Убери. Сейчас же. В карман, в тайник, куда угодно, только не на полу.

Адриана вздохнула, потянулась и нехотя сползла с дивана. Подобрала блокнот, сунула в карман пижамных штанов и похлопала по нему ладонью.

— Довольна?

— Почти.

— Тогда давай уже к делу. Что у нас по плану?

Они устроились на диване — Адриана поджала ноги под себя, Ариадна села с краю, поставив чашку на колено. Блокнот лежал между ними, раскрытый где-то на середине.

— Так, — Ариадна пробежала пальцем по строчкам. — Зелье правды. Нужен корень лунника. Собирать на рассвете, при первых лучах, иначе вся сила уходит в землю.

— Мы проспали, — констатировала Адриана.

— Мы проспали, — согласилась Ари. — Второй день подряд. Лунник теперь только завтра. Если завтра проспим — всё, зелья не будет.

— Будет, — отмахнулась Адри. — Просто менее сильное. Ну, или более сильное. Как повезёт. Я не особо в расчетах, поэтому предлагаю чисто на глаз.

— С нашим везением оно заставит всех не правду говорить, а петь хором.

— Тоже весело.

Ариадна вздохнула и перевернула страницу. Взгляд зацепился за следующий пункт. Она замолчала. Потом подняла глаза на кузину. В серых глазах медленно разгорался знакомый опасный огонёк.

— А знаешь, что у нас уже готово? — спросила она тихо.

— Что?

— Краситель. Розовый. Из коробки. Мы его вчера проверили — работает. И магия там — кот наплакал. Стас не засечёт.

Адриана перестала теребить уголок блокнота. Выпрямилась. Голубые глаза вспыхнули.

— Алекс, — произнесла она.

— Алекс, — подтвердила Ариадна.

Они переглянулись. Две пары глаз — голубые и серые — встретились, и между ними проскочило то самое, что обычно предшествовало взрывам, жертвам среди мебели и громким крикам Лилианы.

— Он нас сдал, — сказала Адриана, и в голосе её не было ни капли сомнения. — Про жабу. Маме. Всё выложил.

— Всё, — кивнула Ариадна. — До последней бородавки.

— И даже не заступился, когда она орала.

— Хуже. Он сказал «я же говорил».

— А это, — Адриана подняла палец вверх, как прокурор на финальной речи, — уже статья. Соучастие в материнском гневе. Без срока давности.

— Без права на обжалование, — добавила Ари.

Они снова переглянулись. Улыбки расползлись по лицам — медленные, предвкушающие. План «Весёлый праздник» только что получил новый пункт. Внеочередной.

Александр в это время был далеко — и физически, и ментально. В библиотеке, под присмотром Станислава, он проходил ежедневную тренировку эмпата: учился различать оттенки чужих эмоций, не пропуская их через себя. Отец называл это «медитацией на чувства». Сам Алекс называл это «пап, можно я уже пойду, у меня тост остывает». Но Станислав был неумолим.

Девочки знали: у них есть час. Может, полтора.

Комната Алекса находилась в конце коридора на втором этаже. Дверь была прикрыта неплотно — он никогда не запирал её до конца, полагая, что родственники не полезут. Как показала практика — зря.

Впрочем, он пытался. Очень пытался.

— Смотри, — Адриана ткнула пальцем в пол у самого порога.

Тонкая, почти невидимая нить, натянутая поперёк входа. Чуть заденешь — и на голову обрушится что-то, спрятанное над косяком. Что именно — проверять не хотелось.

— Опять растяжка, — прокомментировала Ариадна, перешагивая через нить. — Он её с детства ставит.

— И ни разу не сработала.

— Потому что он её всегда на одной высоте натягивает. А мы уже выросли.

Следом шла вторая ловушка — заговорённый коврик у кровати. Наступишь — и взвоет сирена. Девочки обошли его по краю, прижимаясь к стене.

Третья — стакан с водой на двери. Классика. Ариадна сняла его, не пролив ни капли, и поставила на пол.

— Знаешь, — произнесла она, оглядывая обезвреженные ловушки, — мне почти жаль его.

— Почти? — Адриана уже рылась в шкафу.

— Почти. Он так старается. Каждый раз что-то новое придумывает. А мы всё равно проходим.

— Это потому что он предсказуемый, — Адриана вытащила стопку рубашек и свалила их на кровать. — Как ребёнок, честное слово. Обыграть его — как конфету у малыша отнять.

— Ты отнимала конфеты у малышей?

— Нет, конечно. Я отнимала у Алекса. Это другое.

Ариадна фыркнула и полезла в ящик комода за носками.

У Адрианы в руках уже была банка — та самая, из коробки. Тяжёлая, стеклянная, с плотно притёртой крышкой. Внутри колыхалась густая субстанция. Розовая. Даже не розовая — а какая-то ядовито-весёлая фуксия, которая, казалось, светилась сама по себе, без всякой магии. Но магия там тоже была — слабая, едва уловимая, ровно настолько, чтобы краситель впитался в ткань и не смывался ни водой, ни заклинаниями, ни слезами жертвы.

— Сколько магии добавлять? — спросила Адриана, откручивая крышку. В воздух тут же поплыл запах — что-то среднее между лепестками роз и химической лабораторией, в которой эти лепестки пытали.

— Чуть-чуть. Только чтобы закрепилось. Если переборщим — засекут магическое вмешательство.

— Не переборщим. Я аккуратно.

— Ты? Аккуратно?

— Я могу быть аккуратной, когда хочу.

— Приведи пример.

— Я не хочу.

Ариадна вздохнула и взяла со стопки первую рубашку — белую, классическую, ту самую, которую Алекс надевал по особым случаям. Разложила на кровати. Адриана склонилась над ней, как хирург над пациентом, капнула розовой гущи на воротник и едва слышно зашептала заклинание. Краситель дрогнул, запузырился и вдруг стремительно разбежался по ткани, впитываясь в каждую нитку. Белая рубашка стала розовой. Не просто розовой — а такой розовой, что даже фламинго покраснел бы от зависти.

— Красота, — выдохнула Адриана.

— Следующая.

Дальше пошло как на конвейере. Ариадна подавала вещь за вещью, Адриана колдовала. Носки — белые, спортивные, тёплые шерстяные, даже те, что с дыркой на пятке, — становились розовыми. Брюки — классические, домашние, тренировочные, даже одни кожаные, которые Алекс надевал всего раз в жизни на какой-то дурацкий конкурс, — всё уходило в розовый. Мантия — парадная, с серебряной вышивкой по краю, гордость Алекса и предмет его бесконечных споров с портным, — впитала краситель так жадно, будто только этого и ждала. Теперь она переливалась оттенками от нежно-кораллового до агрессивно-фуксиевого, и серебряная вышивка на этом фоне смотрелась особенно трагично.

— Трусы, — объявила Ариадна, извлекая из ящика комода целую горсть.

— Все.

— Все.

— Даже те, которые...

— Особенно те.

Адриана капнула красителем на первые попавшиеся — синие в полоску. Полоска растворилась в розовом, как будто её никогда не существовало. Вторые — чёрные, строгие, «на случай, если мама заглянет в шкаф с проверкой», — стали розовыми за две секунды. Третьи, четвёртые, пятые — ящик комода превращался в плантацию сладкой ваты.

К тому моменту, как банка опустела, девочки уже не могли дышать — от смеха. Ариадна держалась за живот и сползала по стенке. Адриана вытирала слёзы рукавом пижамы и пыталась договорить, но выходило только какое-то сдавленное повизгивание.

— Ты представляешь его лицо? — выдавила Адриана сквозь смех, вытирая слёзы рукавом. — Вот он заходит. Открывает шкаф. И...

— Вижу, — Ариадна прикрыла глаза, и на её губах расплылась улыбка. — Сначала не понимает. Думает, показалось. Моргает. Потом открывает второй ящик. Третий. И вот он стоит, держит в одной руке розовые трусы, в другой — розовую мантию, и до него доходит.

— У него ухо дёргается! — подсказала Адриана. — Когда он в бешенстве, у него ухо дёргается!

— И он орёт. Сначала молча. Потом набирает воздух. И...

Они замолчали на секунду, глядя друг на друга. Представили. И рухнули от хохота одновременно.

Ариадна смеялась, держась за живот и сползая по стенке. Адриана уткнулась лицом в колени, вздрагивая от новых приступов. Прошло не меньше минуты, прежде чем они смогли дышать.

Ариадна вытерла глаза и вдруг затихла. Улыбка потускнела.

— Слушай, — произнесла она, глядя на последний розовый носок, оставшийся на кровати. — А может, это... ну... слишком?

— Слишком? — Адриана подняла голову. — Он нас сдал. Маме. Про жабу.

— Я помню. Но он всё-таки наш брат. Ну, твой брат, мой кузен. И он теперь даже на ужин в розовом выйти не сможет.

— Сможет. Ему идёт.

— Адри.

— Что? — Адриана посмотрела на кузину. В голубых глазах читалось лёгкое нетерпение. — Ты хочешь всё вернуть?

— Нет, — Ариадна покачала головой. — Поздно уже. Просто... может, не надо было трусы? Мантию — да. Носки — заслуженно. А трусы — это личное.

Повисла пауза. Маленькая. Совестливая.

А потом Адриана фыркнула.

— Он сам виноват. Надо было лучше ловушки ставить.

Ариадна помолчала. Посмотрела на розовую гору одежды. Представила лицо Алекса — снова, но теперь без смеха. В груди что-то кольнуло. Но Адри уже поднималась с пола, отряхивая пижаму, и настроение у неё было боевое. Стыд — штука липкая, но недолговечная, особенно когда впереди столько всего интересного. Ариадна встряхнула головой, отгоняя сомнения, и тоже встала.

— Ладно. Уходим. Пока он не вернулся.

Они убрали все следы, проверили, не капнули ли на пол, и выскользнули из комнаты так же тихо, как вошли. Ловушки вернули на место. Стакан с водой водрузили обратно на дверь. Ни следа. Ни улики. Только гардероб Александра теперь выглядел так, будто его благословила фея-крёстная. Очень, очень розовая фея.

Они успели. Успели добежать до гостиной, запрыгнуть на диван, раскидать по коленям какие-то книги — Адриана схватила первую попавшуюся с полки и теперь держала её вверх ногами, даже не заметив, Ариадна стащила с подлокотника томик, оставленный Станиславом, и с умным видом разглядывала корешок. Обе изображали порядочных леди, которые с утра ничем предосудительным не занимались, впервые видят друг друга и вообще — как эта розовая краска попала в комнату Алекса? Понятия не имеют. Должно быть, само как-то.

Адриана сидела, скрестив ноги, выпрямив спину — насколько это вообще было возможно для человека, который пятнадцать минут назад капал красителем на чужие трусы и злорадно хихикал. Лицо её выражало глубочайшую задумчивость, как у философа, постигшего тайны мироздания, но ещё не решившего, что с ними делать. Книга в её руках называлась «Основы рунической вязи» и держалась вверх ногами. Адриана перевернула страницу. С умным видом. Вверх ногами. И даже кивнула, будто соглашаясь с автором.

Ариадна устроилась в другом конце дивана. Она не просто сидела — она позировала. Ноги чуть набок, плечи развёрнуты, подбородок приподнят, на лице — выражение тихой добродетели. Томик в её руках был раскрыт где-то на середине, но глаза смотрели не в текст, а в пространство, потому что внутри неё всё ещё бурлил смех, и требовалось немалое усилие, чтобы не выдать его ни единым мускулом. Она уже прокручивала в голове момент, когда Алекс откроет шкаф, и это не помогало сохранять серьёзное лицо. Совсем не помогало.

Первое появление Лилианы случилось минут через пять после того, как девочки заняли свои позиции. Она прошла через гостиную быстрым шагом, неся стопку бумаг из кабинета в библиотеку. Прошла — и застыла. Медленно, как сова, повернула голову в сторону дивана.

Адриана перевернула страницу. Снова кивнула.

Ариадна подняла глаза от книги и одарила тётю светлой, безмятежной улыбкой.

— Добрый день, тётя Лил.

Лилиана прищурилась. В чёрных глазах медленно проворачивались шестерёнки подозрения.

— Добрый, — произнесла она с расстановкой. — Вы... читаете?

— Ага, — отозвалась Адриана, не моргнув. — Очень интересная книга. Про магию.

— Про магию, — повторила Лилиана.

— Угу. С картинками. Автор — молодец. Особенно вторая глава. И первая. И все остальные.

Лилиана перевела взгляд на книгу в руках дочери. На обложку, которая была перевёрнута. На Адриану, которая смотрела на мать честнейшими голубыми глазами. На Ариадну, которая за это время успела принять ещё более добродетельный вид и теперь напоминала святую с витража.

— Ясно, — сказала Лилиана тоном, который означал: «Мне ничего не ясно, но я слишком занята, чтобы выяснять». Она фыркнула и вышла, каблуки процокали по коридору и стихли.

Девчонки выдохнули.

— «Автор — молодец»? — прошептала Ариадна. — Ты даже не знаешь, кто автор.

— Автор всегда молодец. Это основа литературной критики.

— Ты книгу вверх ногами держала.

— Я так лучше воспринимаю. Руны — они же симметричные. Почти.

Ариадна закатила глаза, но улыбку скрыть не смогла.

Второй заход Лилианы состоялся минут через десять. Теперь она шла обратно — уже без бумаг, зато с чашкой чая и с выражением лица «я всё ещё ничего не поняла, но обязательно пойму». Она вошла в гостиную медленнее, чем в прошлый раз, и остановилась прямо напротив дивана.

За эти десять минут девочки успели подготовиться. Книги теперь держали правильно. Адриана даже перевернула свою — после того, как Ари пнула её по ноге и прошипела: «Переверни, идиотка». У Адрианы в руке откуда-то появилось яблоко, и она грызла его с видом примерной студентки, которая перекусывает между лекциями. Ариадна смотрела в окно с таким интересом, будто за стеклом происходило как минимум явление языческого бога.

— Всё в порядке? — спросила Верховная Ведьма. Тон был ровный, но в нём звенела та самая нотка, которая обычно предшествовала фразе «почему мой сын — жаба».

— Абсолютно, мам, — пропела Адри. — Мы просто отдыхаем. Культурно. С книгой.

— С яблоком.

— И с яблоком. Культурным. Оно из нашего сада. Очень просвещённое яблоко.

Лилиана перевела взгляд на Ариадну. Та оторвалась от окна и кивнула — спокойно, с достоинством:

— Всё хорошо, тётя Лил. Читаем. Отдыхаем. Наслаждаемся каникулами.

— Наслаждаетесь, — повторила Лилиана, и это слово в её устах прозвучало как «что-то замышляете».

— Именно, — хором ответили девочки.

Лилиана сделала глоток чая. Медленный. Очень медленный. Она смотрела на них поверх чашки, и в чёрных глазах читалась целая поэма: «Я знаю, что вы что-то сделали. Я не знаю, что именно. Но когда узнаю — вы пожалеете».

— Ну-ну, — сказала она наконец. И вышла.

Тишина висела ровно три секунды. Потом Ариадна выдохнула так, будто её отпустили с допроса.

— Она знает.

— Она всегда знает, — отозвалась Адриана, дожёвывая яблоко. — Просто пока не понимает, что именно. У нас есть время.

— Сколько?

— Минут пять. Может, десять. Потом Алекс зайдёт в комнату.

Ариадна перевела взгляд на потолок, будто прикидывая, сколько ещё продержится тишина. Адриана отбросила огрызок в камин и вытерла руки о пижаму.

Тишина лопнула.

Где-то наверху, на втором этаже, хлопнула дверь — с такой силой, что эхо прокатилось по коридорам. За ней — секунда звенящей тишины. А потом дом содрогнулся.

— АДРИАНА!!!

Крик пронёсся по лестнице, ворвался в гостиную, ударил в стёкла, заставил магические светильники мигнуть, а где-то в библиотеке Станислав оторвался от книги и поправил очки.

Адриана и Ариадна переглянулись. Ровно на секунду. Глаза у обеих горели.

— Пора, — выдохнула Адри.

И они взорвались.

С дивана девочки скатились одновременно — Адриана через подлокотник, Ариадна через спинку, — и в следующую секунду в их руках уже были мётлы. Откуда они их вытащили? Из воздуха? Из-под дивана? Из какого-то карманного измерения, о котором знали только они двое? Никто в доме так и не понял. Метлы были тут, в руках, готовые к полёту.

Адриана, не теряя темпа, развернулась к окну, вскинула руку и выбросила короткий пульсар — маленький, аккуратный, как она сама потом утверждала, «чисто технический». Стекло брызнуло фонтаном сверкающих осколков. В гостиную ворвался ветер, взметнул занавески, подхватил со стола забытую чашку, опрокинул вазу с цветами.

— ВПЕРЁД! — заорала Адриана и первой сиганула в образовавшуюся дыру. Метла взревела, как живая, и ушла в небо, оставляя за собой искрящийся след.

Ариадна — за ней. На полсекунды позже, но с не меньшим энтузиазмом. Она пригнулась, уходя от звенящих осколков, и вылетела наружу, в солнце, в ветер, в свободу.

И в этот момент в гостиную вбежала Лилиана.

Волосы, ещё недавно собранные в идеальный пучок, снова растрепались. Чёрные глаза горели пламенем. Она застыла посреди комнаты — осколки хрустели под каблуками, ветер трепал занавески, на полу валялась опрокинутая ваза, а в стене зияла дыра, в которую только что вылетели две мётлы.

Она ничего не понимала. Вообще. Совершенно. Но это не помешало ей подойти к разбитому окну, вцепиться пальцами в раму и заорать в небо:

— Я ГОВОРИЛА НЕ ЛЕТАТЬ ПО ДОМУ НА МЁТЛАХ! А ТЕМ БОЛЕЕ НЕ БИТЬ ОКНА! ВЫХОД ЕСТЬ! ДВЕРЬ ЕСТЬ! ПОЧЕМУ ВСЕГДА ОКНА?!

Две фигурки в небе — одна коричневая, другая светлая — уже превратились в точки и скрылись за кронами деревьев. Следом за ними, как запоздалое извинение, пролетел розовый носок, выпавший неизвестно откуда.

Лилиана стояла у разбитого окна, смотрела в небо и считала до десяти. Потом до двадцати. Потом до ста. Не помогло.

Из коридора донёсся топот — Александр, пунцовый от злости, ворвался в гостиную. На нём была розовая рубашка. Другой не нашлось.

— Мам! Они... моя одежда... всё розовое! ДАЖЕ ТРУСЫ!

Лилиана медленно повернулась. Посмотрела на сына. На розовую рубашку. На его перекошенное лицо. Потом обратно на дыру в окне.

— Я знаю, — сказала она голосом, в котором смешались усталость, бешенство и где-то очень глубоко — тень уважения к размаху диверсии. — Я уже в курсе.

— И ЧТО?! Что мы будем делать?!

— Для начала, Алекс, мы вставим стекло. Потом я выпью чай. А потом я их убью. Обеих. Без суда, без следствия и без ужина.

Александр открыл рот, закрыл и мрачно кивнул. Розовая рубашка на его плечах сияла в лучах солнца, пробивавшихся сквозь разбитое окно.

— Я помогу, — сказал он.

— Вот и отлично, — Лилиана развернулась и зашагала к двери. — Найди метлу и стёкла. И розовый тебе идёт.

— МАМ!

Из коридора, ведущего в библиотеку, бесшумно появился Станислав. В руке — раскрытая книга, на лице — выражение человека, который услышал грохот, крик и звон стекла, но решил, что это стандартный звуковой фон дома Гроссов и паниковать рано. Он обвёл взглядом гостиную: опрокинутая ваза, осколки на полу, занавеска, которую ветер вытянул в дыру и теперь трепал снаружи, как флаг. Потом перевёл взгляд на сына.

Александр стоял посреди комнаты, сжав кулаки, пунцовый от злости, в ярко-розовой рубашке, которая сияла в солнечных лучах так, что на неё, кажется, можно было молиться. Розовые носки выглядывали из-под домашних штанов.

Станислав поправил очки. Внимательно осмотрел сына с головы до пят. Задержал взгляд на воротнике. На манжетах. На носках.

— Тебе идёт, — произнёс он ровно.

— ПАП!

— Я серьёзно. Розовый — цвет удачи. В одной восточной традиции. — Он сделал паузу. — Или в западной. Не помню. Но ты светишься.

— В какой-такой традиции?!

— Где-то в Азии. Или в Африке. Или вообще у эльфов. Но ты светишься, и это главное.

Александр открыл рот. Закрыл. Издал звук, похожий на сдувающийся воздушный шар, развернулся и зашагал обратно в коридор. Плечи его выражали всю скорбь мира. Ему предстояло провести в розовом остаток дня. И, учитывая, что запасной одежды не осталось, — весь завтрашний.

Станислав проводил его взглядом, потом посмотрел на разбитое окно, на осколки, на вазу, на Лилиану, которая всё ещё стояла у подоконника и дышала, как дракон перед залпом.

— У нас в доме произошло что-то, о чём я должен знать? — спросил он.

— Наши младшие родственники, — процедила Лилиана, — вылетели в окно. На мётлах.

— А. — Станислав перевернул страницу. — Значит, ничего необычного.

— СТАС!

— Я просто констатирую факт, дорогая. Окно мы вставим. Девчонки вернутся. Александру действительно идёт розовый. Всё хорошо.

Лилиана посмотрела на мужа долгим взглядом. Тем самым, который обычно предшествовал фразе «когда-нибудь твоё спокойствие меня доконает». Но вслух ничего не сказала. Только выдохнула и побрела искать веник. Или метлу. Или сразу приговор.

Глава 6: Демоны — милые ребята

Гостиную заливал закатный свет — густой, оранжевый, как апельсиновый джем. Он падал сквозь дыру в стене, ту самую, где ещё сегодня было окно. Осколки уже убрали, пол был чист, но стекло так и не вставили. Лилиана, проходя мимо с веником и ледяным выражением лица, бросила короткое: «Стекло поставят Адриана и Ариадна. Они у нас прозрачно честные. Вот и будут стоять тут прозрачно». Никто не засмеялся, но Станислав, сидевший в углу с книгой, чуть заметно хмыкнул.

Александр сидел на диване, поджав под себя одну ногу и безуспешно пытаясь читать. В розовой рубашке. Другой не было. Вообще. Он перерыл шкаф дважды. Потом трижды. Потом заглянул под кровать, в ящик для обуви и даже в старый сундук, где хранились детские вещи. Всё было розовым. Носки — розовые. Брюки — розовые. Даже мантия, парадная, с серебряной вышивкой, теперь переливалась оттенками фуксии, как боевой флаг феи-крёстной.

Книга в его руках была раскрыта на одной и той же странице уже полчаса. Он не читал. Он смотрел сквозь дыру в стене на закат и думал о том, что каникулы — это не отдых. Каникулы — это война. А он на этой войне — мирное население.

Ветер с улицы трепал занавески. Одна из них, та что справа, ещё не оправилась от побега девчонок и висела немного косо. Где-то наверху, под потолком, как всегда, жужжала муха. Александр вздохнул, перевернул страницу, которую не видел, и приготовился к тому, что вечер будет долгим.

Он ещё не знал, насколько.

Ветер донёс бумажный самолётик. Он влетел в дыру на месте окна, сделал круг под потолком, едва не задел муху, которая возмущённо зажужжала и ушла в сторону, и спикировал прямо на колени Александру. Самолётик был сложен из вырванного тетрадного листа — неровно, с загнутыми в разные стороны крыльями, явно второпях. К одному крылу была приклеена записка, свёрнутая в крохотный квадратик и запечатанная... жвачкой. Розовой. Разумеется.

Александр уставился на самолётик так, как смотрят на гранату с выдернутой чекой. Потом осторожно, двумя пальцами, отлепил записку и развернул.

Текст был написан знакомым летящим почерком Адрианы:

«Приди, ты знаешь куда. А. и А.»

Он вздохнул. Так вздыхают люди, которые уже смирились с тем, что сегодняшний вечер пойдёт не по плану. Он знал куда. Конечно, знал. Озеро Соххо. Их место. Ещё с детства — когда они втроём удирали из дома, прятались на плоту и рассказывали друг другу страшилки про утопленников. Тогда это было весело. Сейчас — вряд ли.

Он сложил записку, сунул в карман розовых брюк, поднялся с дивана и бросил последний взгляд на книгу, которая так и осталась лежать раскрытой на одной и той же странице. Ничего хорошего это не сулило. Но и не пойти он не мог. Потому что если он не придёт — они придут сами. И тогда будет хуже. Гораздо хуже.

Александр вышел из дома через дыру в стене — просто потому, что так было быстрее, а дверь находилась в другой стороне. Да и какая теперь разница — одним окном больше, одним меньше. Он перешагнул через низкий подоконник, спрыгнул на траву и, сунув руки в карманы розовых брюк, зашагал к лесу.

Тропа была знакомой до каждой коряги. Они протоптали её ещё в детстве — он, Адриана и Ариадна, — когда удирали из дома, чтобы играть в пиратов на плоту или просто валяться на берегу, болтая ногами в целебной воде. Тогда всё было проще. Тогда Адриана ещё не умела варить зелья, Ариадна ещё не научилась ловить лопату за черенок, а он сам ещё не знал, что его стихия — Еда, а не что-то героическое. С тех пор многое изменилось. Но тропа осталась.

Лес принял его, как всегда, — спокойно, без лишних звуков. Под ногами мягко пружинил мох, ветки расступались, пропуская знакомого путника. Александр шагал и думал. Вернее, думали за него ноги — они сами несли его к озеру, — а голова была занята другим.

Эти две кукушки ему конкретно поднадоели. Факт. Сначала жаба. Теперь розовый гардероб. А что дальше? Превратят в ящерицу, которая поёт оперу? Перекрасят волосы в цвет травы? Сделают так, чтобы его тосты навсегда пахли лавандой? От них можно ожидать чего угодно. У них фантазия — ого-го-го, а совести — ноль. Особенно у Адрианы. У Ариадны хотя бы иногда просыпается, но Адри её быстро усыпляет обратно.

Он свернул на развилке, обогнул старый пень, перешагнул через ручей. Вечерний лес пах сыростью и папоротником. Где-то в кронах перекликались птицы.

И всё-таки. Всё-таки без них было бы скучно. Вот что самое противное. Он мог бы сидеть сейчас дома, читать книгу, пить чай, ни о чём не волноваться. И через день сдох бы от тоски. Потому что каникулы без Адрианы и Ариадны — это не каникулы. Это просто дни. Длинные, тихие, спокойные дни, в которые ничего не происходит. А он, хоть и ворчал, хоть и стонал, хоть и грозился на них маме, — он привык. Привык к шуму, к хаосу, к тому, что каждый день что-то взрывается, красится в розовый или превращается в жабу. Это его семья. Его безумная, невыносимая, любимая семья.

Он вышел к озеру, когда солнце уже наполовину спряталось за кронами. Вода светилась голубоватым светом, плот покачивался у берега, башенка темнела в центре. Красиво. Подозрительно красиво.

Озеро Соххо встречало его тишиной. Такой глубокой, такой плотной, что собственные шаги по траве казались кощунством. Александр вышел на берег и остановился, сунув руки в карманы розовых брюк — другой одежды у него теперь не было, и с этим приходилось жить.

Вода в озере была голубоватой, прозрачной до самого дна, и в сумерках она светилась — мягко, ровно, как будто кто-то забыл на дне луну, и та теперь просвечивала сквозь толщу воды. Целебная вода. Та самая, которой промывали раны, лечили лихорадку и, по слухам, даже снимали похмелье. Сейчас она была неподвижна, как стекло, и только у самого берега едва заметно колыхалась, набегая на камни.

В центре озера темнела башенка — старая, каменная, с узкими окнами-бойницами. Добраться до неё можно было только на плоту, который покачивался у северного края, привязанный к деревянному столбику. Плот был старым, скрипучим, но надёжным — они втроём переплывали на нём озеро сотни раз.

Лес вокруг молчал. Даже деревья, вечные сплетники, сегодня не шептались. Даже ветер не трепал листву. Даже птицы куда-то попрятались. Красиво. Подозрительно красиво. Так красиво, что у Александра засосало под ложечкой. Он слишком хорошо знал эту красоту. Она всегда предшествовала чему-то плохому. Или, как минимум, чему-то розовому.

Девчонок нигде не было видно. Берег пустовал. Плот покачивался на воде, башенка темнела в центре озера, и только где-то в глубине леса, кажется, хрустнула ветка. Или не ветка. Или это просто воображение разыгралось. Александр прищурился, всматриваясь в сгущающиеся сумерки, и приготовился ждать. Они придут. Они всегда приходят.

Хлопок — и иллюзия лопнула. Поляна перед озером дрогнула, пошла рябью, как отражение в воде, и растаяла. Оказалось, что девчонки были здесь с самого начала — просто скрывались за пологом невидимости. Адриана сидела на плоту у северного края, болтая босыми ногами в голубоватой воде, и вид у неё был — довольный донельзя. Ариадна стояла на берегу, скрестив руки на груди, и пыталась изобразить выражение лица «мы тут серьёзные люди и пришли обсуждать важные вопросы». Получалось не очень — в серых глазах всё равно плясали те самые искорки, которые обычно предшествовали чему-то взрывоопасному.

Александр подошёл к кромке воды. Остановился. Посмотрел на одну. На вторую. На плот, который они, судя по всему, уже успели отвязать и теперь использовали как персональную сцену. Вздохнул. Тяжело. С выражением.

— Нет.

— Мы ещё ничего не сказали! — Адриана аж подскочила на плоту, расплескав воду. Плот качнулся, но она удержалась — привыкла.

— Вы написали «Приди, ты знаешь куда», — Александр говорил медленно, чеканя каждое слово, как будто объяснял очевидное младенцу, — после того, как перекрасили всю мою одежду в розовый. Я знаю, что будет дальше. Поэтому сразу: нет. Что бы вы ни задумали — нет. Я не участвую. Я пацифист. Я мирное население. Найдите себе другого сообщника.

— Алекс, — Адриана спрыгнула с плота прямо в воду, подняв фонтан брызг, и зашлёпала к берегу, — ты не мирное население. Ты наш брат. Ты автоматически участвуешь. Это семейное. По факту рождения.

— Я не участвую, — Александр скрестил руки на груди, зеркально отразив позу Ариадны. — Я отказываюсь. Я беру самоотвод. Я подаю апелляцию.

— Апелляция отклонена, — спокойно сообщила Ариадна с берега. — Судья — я. Прокурор — Адри. Присяжные — тоже мы. Единогласно.

— Алекс. — Адриана вылезла на берег, отряхивая мокрые ноги, и ткнула пальцем ему в грудь. — Ты. Наш. Брат. Ещё раз напоминаю. На всякий случай. Чтобы ты не забыл. Чтобы ты проникся. Чтобы ты...

— По-моему, — перебил Александр, прищурившись, — это ты громче всех кричала, что меня подкинули цыгане.

Повисла пауза. Короткая. Но очень выразительная.

Адриана замерла с открытым ртом. Ариадна за её спиной медленно прикрыла глаза и сделала лицо человека, который видит, как поезд сходит с рельсов, но ничего не может сделать.

— Я... — начала Адриана.

— Кричала, — подтвердил Алекс. — На весь дом. В прошлом году. Когда я съел твой кусок торта. Ты орала: «Мама, забери этого цыганёнка обратно в табор, он мне не брат!»

— Это был риторический приём!

— Это был крик. Очень громкий. У меня ухо закладывало.

— Я была голодная! Голодная я не контролирую свои слова! Ты знаешь это!

— А я контролирую своё желание не участвовать в ваших планах. Так что нет.

Адриана открыла рот, чтобы возразить, но Ариадна мягко положила руку ей на плечо.

— Адри, — сказала она тихо, — дай я.

И выступила вперёд.

Вдруг — Алекс даже не сразу поверил своим глазам — сложила руки в молебный жест. Ладони прижаты друг к другу, серые глаза распахнуты, брови домиком. Точь-в-точь как Адриана, когда выпрашивала у Лилианы поблажку на экзамене. Научилась. У той же Адрианы и научилась.

— Ну пожалуйста, — протянула она. — Алекс. Свет наших очей. Мы же для семьи стараемся.

— Нет, Ари, звезда моих кошмарных снов, — отрезал Александр. — Я вас знаю. После «ну пожалуйста» обычно следует взрыв. Или розовые трусы. Я в это не играю.

Девчонки переглянулись. Быстро. Без слов. План А («жалостливый») провалился. Включался план Б.

Ариадна вздохнула, опустила руки и перешла к делу. Голос её стал мягким, почти ласковым — таким голосом обычно разговаривают с нервными заложниками.

— Алекс. Ты же понимаешь, что мы не со зла. Ну, почти. Мы просто хотим, чтобы праздник был весёлым. Чтобы все смеялись. Чтобы никто не сидел с каменным лицом над ритуальной чашей.

— Я хочу, чтобы я был живым, — отчеканил Александр. — Мама нас убьёт.

— Мама нас убьёт в любом случае, — Адриана пожала плечами. — Так хоть за дело.

— Нет.

— Алекс.

— Нет!

— Ну Алекс!

— Вы меня в жабу превратили. Вчера. В жабу. Я ел яблоко целиком. Меня чуть ворон не склевал. А сегодня вы перекрасили всё, что у меня было. Даже носки с дыркой. Я на праздник пойду в розовом, как мечта безумной феи. И после всего этого вы говорите «ну пожалуйста»?!

— Мы исправимся, — сказала Ариадна.

— Когда?!

— Когда-нибудь. Потом. После праздника. Наверное.

Александр замотал головой. Медленно. Твёрдо. Нет. Нет. И ещё раз нет.

Тогда Адриана прищурилась. Убрала улыбку. Сунула руки в карманы и сделала шаг вперёд — не агрессивно, но так, что Александр почему-то сразу вспомнил, кто из них двоих в детстве чаще выигрывал в спорах.

— Слушай сюда, — сказала она тихо. — Ты поможешь нам. Или...

— Или что?

— Или в следующий раз это будет не одежда.

Александр застыл. Медленно, очень медленно перевёл взгляд с Адрианы на Ариадну. Ариадна не улыбалась. Просто стояла, скрестив руки, и кивала — серьёзно, почти торжественно. Мол, да. Она это сделает. Ты же знаешь. Мы обе знаем. И ты знаешь.

Александр выдержал паузу. Ровно секунду. Ровно столько, сколько требуется, чтобы понять: его загнали в угол, но он ещё может сделать вид, что угол — это он сам так выбрал.

— У вас фантазии не хватит, — сказал он, глядя куда-то в сторону, на озеро. — Что вы мне сделаете? Волосы в розовый? Я и так в розовом. Еду испортите? Я новую добуду. Рюкзак? У меня запасной есть.

Он блефовал. И знал, что они знают, что он блефует. И они знали, что он знает, что они знают. Вся эта многослойная конструкция держалась на честном слове и вот-вот готова была рухнуть.

Девчонки переглянулись. Медленно. И улыбнулись. Не так, как улыбаются нормальные люди — вежливо, дружелюбно. А так, как улыбаются две ведьмы, которые прямо сейчас, в эту самую секунду, придумывают третий пункт плана. Зловеще. С предвкушением. У Адрианы в голубых глазах заплясали бесенята. У Ариадны серые глаза стали похожи на грозовое небо — вот-вот молния ударит.

— Вы демоны, — сообщил Александр. — Обыкновенные. Адские. Без капли совести.

— Демоны, между прочим, вполне милые ребята, — отозвалась Ариадна, не переставая улыбаться. — Можем вызвать. Прямо сейчас. Пообщаешься. Спросишь у них про фантазию.

— Нет!

— Да ладно, это не больно. Почти.

— Я сказал — нет! Никаких демонов! Никаких вызовов!

— Тогда слушай, — Адриана склонила голову набок, — что мы предлагаем.

Александр замер. Потом выдохнул — длинно, обречённо, как человек, который только что проиграл битву, но хочет сохранить лицо. Плечи опустились. Руки сами собой вылезли из карманов и повисли вдоль тела. Он закатил глаза к небу — туда, где уже загорались первые звёзды, — и произнёс голосом мученика:

— Ладно. Говорите. Что там у вас.

Внешне — полная капитуляция. Скрепя сердце. Из последних сил. «Я не хочу, но они меня заставили». Но и Адриана, и Ариадна знали правду. Знал её и сам Алекс. Если бы он не хотел участвовать — он бы даже не пришёл. Не раскрыл бы записку. Не пошёл бы через лес к озеру. Не стоял бы сейчас тут, на берегу, в розовой рубашке, делая вид, что его шантажировали и запугали.

— Сущая мелочь, — сказала Адриана, спрыгивая с плота на берег. Приземлилась босиком прямо в траву, даже не поморщилась. — Ты отвлекаешь маму во время ритуала.

Александр моргнул.

— Что?!

— Ничего страшного. — Адриана отряхнула руки, как будто речь шла о том, чтобы передвинуть стул или принести чай. — Просто заговори с ней. Задай вопрос. Любой. Попроси показать что-то в другом конце зала. Уведи в другую комнату. На пять минут. Максимум. Этого хватит.

— Хватит для чего?

— Для того, чтобы мы добавили в чашу кое-что, — спокойно пояснила Ариадна. Она стояла чуть поодаль, всё ещё со скрещёнными руками, но теперь вид у неё был не «мы серьёзные люди», а «мы уже всё продумали, и ты всё равно согласишься». — Ничего опасного.

Александр молчал. Вода в озере Соххо мерцала голубоватым светом — целебная, спокойная, вечная. Она лечила раны, снимала усталость, возвращала силы. Ей не было дела до семейных драм, до ритуальных чаш, до зелий и до того, что трое молодых идиотов стояли сейчас на её берегу и обсуждали государственную измену собственной матери.

— Вы понимаете, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, — что она нас убьёт? Не накажет. Не наорёт. Не поставит в угол. А убьёт. И потом будет использовать всё посмертие. В учебных целях. На лекциях. «А вот это, студенты, мой сын Александр, он теперь учебное пособие по технике безопасности».

— Понимаем, — кивнула Ариадна. Ни один мускул на её лице не дрогнул.

— И помним, — подхватила Адриана, загибая пальцы, — что мама — боевая ведьма. Что она некромант. Что стихией по заднице может надавать так, что мы до следующего солнцестояния лететь будем. Что она Верховная. Что она наша мать. И что она нас точно убьёт. Мы в курсе. По всем пунктам. Полностью.

— И всё равно хотите это сделать? — Александр обвёл их взглядом, как полководец обводит двух смертников, добровольно вызвавшихся на самоубийственную миссию.

— Хотим, — сказала Адриана.

— Потому что этот праздник — тоска смертная, — подхватила Ари, и голос её зазвенел от возмущения, которое, видимо, копилось весь день. — Гимны. Чаша. Тухлые лица. Все сидят и ждут, когда можно будет разойтись. Дядя Владлен спит после второго тоста. Тётя Кира где-то шляется. Лил орёт. Моя мать молчит и смотрит в одну точку. Это не праздник. Это поминки. А мы хотим, чтобы было весело. Чтобы все сказали то, что думают. Чтобы наши мамы наконец поговорили. Ты же чувствуешь — они же не разговаривают нормально уже полгода.

Александр молчал. Он — эмпат. Он чувствовал. Каждый день. Каждый завтрак, обед и ужин. Лилиана и Анна общались сквозь зубы — вежливо, сухо, как чужие люди, случайно оказавшиеся за одним столом. Кира куда-то сбежала. То ли в свой коттедж, то ли ещё куда — никто не знал. А праздник... праздник был попыткой сделать вид, что всё в порядке. Собраться, надеть лучшие мантии, выпить ритуальную чашу и улыбаться. А всё не в порядке. Уже полгода.

— Я не хочу, чтобы мама злилась, — сказал он тихо, глядя не на девчонок, а куда-то в сторону, на мерцающую воду. — Она устала. Я чувствую. Она орёт, но на самом деле ей просто... тяжело. Она тянет всё. Академию. Ковен. Семью. Нас. И мы... вы... добавляете.

— Именно поэтому, — Ариадна шагнула ближе. Голос её прозвучал мягко, но настойчиво. — Если они поговорят честно — может, станет легче. Ей. Моей маме. Всем. Ты же сам знаешь: они любят друг друга. Просто забыли, как это показывать.

Повисла пауза. Долгая. Озеро мерцало. Лес молчал. Звёзды загорались над кронами, одна за другой. Александр смотрел на воду. Адриана и Ариадна ждали. Не давили. Просто стояли рядом — мокрые, босые, с тенями под глазами и с той самой упрямой верой, что можно всё исправить. Глупой. Безрассудной. Но очень настоящей.

— Ладно, — сказал он наконец. Слово упало в тишину, как камень в воду. — Я отвлеку маму.

Адриана просияла. Ариадна выдохнула.

— Но если меня опять превратят в жабу...

— Не превратят! — Адриана всплеснула руками, чуть не подпрыгнув на месте. — Обещаю! У нас в плане больше нет жаб!

Александр прищурился. Слишком быстро она это сказала. Слишком радостно.

— А что есть?

Адриана и Ариадна переглянулись. Ровно на секунду. И хором, как по нотам, ответили:

— Сюрприз.

Александр закрыл глаза и понял, что совершил страшную ошибку. Возможно, самую страшную в своей жизни. Даже хуже, чем когда согласился на «невинный розыгрыш» с жабой. Но было поздно. Он уже согласился. Он уже часть плана. А Гроссы своих не бросают — даже когда очень хочется.

Солнце садилось. Озеро Соххо, ещё недавно голубовато-прозрачное, теперь окрасилось в розовый и золотой — вода впитывала закат, как живая, и светилась изнутри тёплым, мягким светом. Башенка в центре озера стала чёрным силуэтом на фоне огненного неба. Плот медленно дрейфовал, покачиваясь на едва заметных волнах.

Они сидели втроём. Адриана — с краю, болтая босыми ногами в целебной воде. Ариадна — напротив, поджав колени к подбородку и глядя куда-то вдаль, на башенку. Александр — между ними. Ровно посередине. Как заложник, которого наконец перестали пытать и дали передышку.

— Знаешь, — Адриана задумчиво поболтала ногой, разгоняя розовые блики по воде, — ты на самом деле наш любимый брат.

— Ага, — отозвался Александр, не поворачивая головы. — Поэтому вы меня покрасили в розовый. С ног до головы.

— Именно. Мы же не красим чужих. Только родных. Это знак любви.

— Странный у вас знак.

— Зато запоминающийся, — заметила Ариадна, не отрывая взгляда от горизонта.

Александр вздохнул. Вздох получился долгим, протяжным — таким вздыхают люди, которые уже всё поняли, со всем смирились и теперь просто плывут по течению. В прямом смысле.

Но уголок губ дёрнулся вверх. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Почти улыбка.

Почти.

Глава 7: Гениальная идея

Ночь опустилась на Долину Лунного Света — на этот раз без бархатных покрывал и прочей поэзии. Просто стало темно. Луна ещё висела над лесом, но уже не та, что вчера, — бледная, уставшая, будто тоже хотела спать.

Александр лежал в кровати поверх одеяла, в той же розовой рубашке, потому что пижамы у него теперь тоже были розовыми, а переодеваться в розовое после розового казалось ему верхом бессмысленности. Он смотрел в потолок и думал о том, что завтра — последний день перед праздником. Что он согласился. Что его ждёт сюрприз. И что он, кажется, совершил самую большую ошибку в своей жизни. С этой мыслью он и закрыл глаза. Сон подкрался незаметно — тёплый, мягкий, долгожданный.

Окно открылось без единого звука. Ну, почти. Петли, смазанные маслом ещё Станиславом («на всякий случай, дети мои, на всякий случай»), сработали идеально. В проёме на фоне бледной луны возникла фигура — Ариадна. Она перекинула ноги через подоконник, спрыгнула на пол и приземлилась, как давеча с дерева: легко, пружинисто, ни скрипа, ни стука. Волосы собраны в тугой хвост, одежда тёмная, движения — отточенные. Профессионал.

Тем временем с другой стороны комнаты, со стороны двери, раздался тихий скрежет. Адриана, босая и взъерошенная, кралась в темноте, выставив руки вперёд, как сомнамбула на экскурсии. Она сделала шаг. Ещё шаг. И тут её босая нога зацепила тонкую, почти невидимую нить.

Щёлк.

Что-то мягкое, но увесистое сорвалось с потолка и приземлилось прямо ей на голову. Подушка. Набитая перьями. Но не просто подушка — заговорённая. Перья взорвались облаком, закружились в воздухе и принялись щекотать ей нос.

— Да чтоб тебя!.. — зашипела Адриана, отплёвываясь от пуха. — Алекс! Ты! Твои! Дурацкие! Ловушки!

Александр подскочил на кровати, как от удара молнии. Волосы дыбом, глаза дикие, руки вскинуты то ли для защиты, то ли для атаки.

— А?! Что?! Кто?! — он заморгал, пытаясь сфокусироваться. Увидел Ариадну, стоящую у окна с невинным лицом. Увидел Адриану, которая стояла посреди комнаты, вся в перьях, как ощипанный ангел, и яростно отряхивалась. — Вы опять? Ночью?

— Тише ты, — Ариадна приложила палец к губам. — Весь дом разбудишь.

— Я хочу разбудить весь дом! — взвился Александр, но шёпотом. — Я хочу, чтобы все пришли и увидели, что вы тут делаете!

— Мы тут, — Адриана наконец выплюнула перо, — пытаемся с тобой поговорить. А ты нас встречаешь, как врагов народа.

— Вы и есть враги! Враги моего сна! Моего гардероба! Моей нервной системы!

— У нас гениальная идея, — заявила Адриана, стряхивая последние перья с плеча.

— Нет, — сказал Александр и снова лёг. Просто лёг, сложил руки на груди и закрыл глаза.

— Ты даже не дослушал!

— Вы разбудили меня посреди ночи. Я хочу спать.

— Это очень, очень гениальная идея, — добавила Ариадна, присаживаясь на край кровати. Александр не шелохнулся. — Нужен труп.

Тишина. Потом Александр открыл глаза. Медленно сел. Посмотрел на Ариадну. На Адриану. Снова на Ариадну.

— Что?

— Труп, — повторила Адриана таким тоном, каким говорят «нужен сахар» или «закончился чай». — Для праздника. Мы хотим поднять нежить. Самую чуточку. Просто чтобы расшевелить гостей.

— Вы предлагаете кого-нибудь грохнуть пока темно? — светлая бровь вскинулась, показывая весь скепсис на лице парня.

— Нет, конечно, Алекс, не будь таким кровожадным, — Адри отмахнулась.

— Мы просто откроем портал в академию и сходим в гости на кафедру некромантии. Немного позаимствуем учебный материал, — улыбнулась Ари.

— Вы, — Александр говорил медленно, с расстановкой, как будто пытался убедить себя, что он всё ещё спит и это просто кошмар, — предлагаете мне украсть труп из морга академии? Мне кажется, профессор некромантии, которая является Верховной Ведьмой и по совместительству нашей матерью — будет не очень рада.

— Ну... — Адриана замялась. — Если ты не поможешь, нам придётся идти самим.

— И что?

— И если нас поймают, — подхватила Адриана, разглядывая свои ногти, — нам придётся завещать собственные тела кафедре некромантии. Прямо при жизни. Мама составит договор. Мы подпишем. И всё.

— Да никогда! — Ариадна вскинула голову. — Я не собираюсь становиться учебным пособием! Я ещё жить хочу! Меня мама не для того рожала, чтобы тётя Лил потом на мне показывала, как правильно упокоивать нежить!

— Ты была бы самым неспокойным образцом в ее коллекции, — скептично заметил Алекс.

— Меня не прельщает судьба трупа-уникума на кафедре некромантии.

— А я, — Адриана философски пожала плечами, — и так давным-давно и всецело принадлежу Лилиане Гросс. Как законной матери. Моё тело, моя душа, моя совесть и мой диплом — всё уже её. Если меня поймают в морге, хуже не будет. Будет примерно так же. Но ты, — она ткнула пальцем в Александра, — ты можешь спасти нас от этой участи.

— Нет.

— Алекс, ну ты наш самый любимый брат! Тебе что, сложно? — Ариадна включила щенячьи глаза.

— Я ваш единственный брат.

— Сути не меняет! Самый любимый же.

— Ладно, — выдохнул Александр, потирая переносицу. — Я согласен. Но у меня условия.

— Какие? — Адриана и Ариадна подались вперёд, как две гончие, почуявшие добычу.

— Первое. Я не лезу в морг. Вообще. Даже близко не подхожу. Даже не смотрю в его сторону. Если меня спросят — я не с вами. Я гулял. Один. Ночью. У меня бессонница. От стресса, который вы мне устроили.

— Принято, — кивнула Ариадна.

— Второе. Я стою на стрёме. Только на стрёме. Если кто-то идёт — я свищу. Или кашляю. Или издаю какой-нибудь звук, означающий «спасайтесь, нам конец». И вы сразу же всё бросаете и бежите. Без геройств. Без «ещё минуточку». Без «Алекс, ну там всего один трупик остался».

— Принято, — кивнула Адриана.

— Третье. Я помогаю своей мужской физической силой. Но только в том, что не противоречит первым двум пунктам. Донести. Поднять. Подержать. Всё. Никакой некромантии. Никаких заклинаний. Я — грузчик. Бесплатный и одноразовый.

— Принято, — хором ответили девчонки.

Александр смотрел на них и понимал, что только что подписал себе приговор. Опять.

— И последнее, — добавил он, поднимая палец. — Если нас поймают — я вас не знаю. Вы меня не знаете. Мы встретились случайно решили прогуляться.

— Договорились, — Адриана протянула руку. Александр пожал её с таким выражением лица, с каким подписывают завещание.

— Тогда одеваемся, — скомандовала Ариадна, поднимаясь с кровати. — Встречаемся у старого дуба. Ты знаешь, где это.

— Знаю, — вздохнул Александр. — Как обычно.

Девочки выскользнули из комнаты — Ариадна через окно, Адриана через дверь, на этот раз аккуратно перешагнув все ловушки. Александр остался один. Посмотрел на розовую рубашку. На розовые носки. На розовую мантию, сиротливо висящую на спинке стула. Потом перевёл взгляд на окно, за которым темнел лес, и тихо, почти нежно, произнёс:

— Когда-нибудь я женюсь. И уеду. Далеко. Туда, где нет моргов. Где нет академий. Где нет сестёр и кузин. И буду разводить кактусы.

Он натянул ботинки и полез в окно — потому что так было быстрее, да и дверью он уже брезговал. Через пять минут все трое встретились у старого дуба на краю леса. Ночь была тихая. Луна — бледная, уставшая. Лес молчал, но как-то по-особенному — будто затаил дыхание.

— Все готовы? — спросила Адриана.

— Нет, — ответил Александр.

— Отлично. Тогда идём.

Они вышли на поляну — ту самую, где всего пару ночей назад копали яму и добывали коробку. Теперь здесь всё было иначе. Никакой лопаты. Никакой коробки. Только луна, только трава, только три фигуры, стоящие в центре, и воздух, который начинал дрожать.

Адриана вытащила из кармана небольшой амулет — камешек на верёвочке, слабо светящийся в темноте, — и принялась чертить им в воздухе. Движения были точными, выверенными: она знала этот портал наизусть, как дорогу от кровати до холодильника. Воздух пошёл рябью, загудел, заискрился серебристыми нитями.

— Готово, — объявила она. — Проход на территорию академии. Лесная поляна, восточный сектор. Оттуда до морга — три минуты лёту.

— Или пять минут позора, если нас поймают, — мрачно добавил Александр.

— Не поймают. Все на каникулах. Ну, почти все. Мама дома. Дежурный смотритель спит. А охрана... — Адриана на секунду задумалась, — охрана нас знает. В лицо. С первого курса. И уже не реагирует.

— Это не утешает. Это пугает.

— Алекс, — Ариадна взяла его за локоть, — портал держится минуту. Либо ты идёшь сам, либо...

— Либо что?

— Либо мы опять превращаем тебя в жабу. Так меньше энергии тратится. Жаба маленькая, портал её почти не замечает. Ты сюда прекрасно долетел. Даже не квакнул ни разу.

Александр открыл рот. Закрыл. Бросил взгляд на искрящийся проход. Потом на Ариадну. Потом снова на проход. И, не сказав больше ни слова, забежал в портал.

Адриана хмыкнула.

— Я знала, что аргумент с жабой сработает.

— Он всегда срабатывает, — пожала плечами Ариадна.

Они переглянулись и шагнули в портал следом.

Перемещение было мгновенным — раз, и мир перевернулся. В ушах свистнуло, в глазах потемнело, а потом темнота расступилась, и они оказались на другой поляне. Почти такой же, как та, откуда они только что ушли. Только деревья здесь были выше, а воздух — холоднее. Академия. Лесная Академия Знахарства и Ведовства. Их альма-матер. Их поле боя. Их место преступления.

Александр стоял на четвереньках в траве и судорожно ощупывал себя — руки, ноги, уши.

— Я человек? — спросил он.

— Человек, — подтвердила Адриана, отряхиваясь. — В розовом. Но человек.

— Слава богам.

— Не радуйся раньше времени. Мы ещё даже до морга не дошли.

Адриана вышла в центр поляны, потянулась, хрустнула шеей и выбросила руку в сторону. Из воздуха — буквально из ниоткуда — соткалась метла. Старая, потрёпанная, с потёртым черенком и слегка облезлой ручкой, но надёжная, как боевой конь, прошедший не одну кампанию. Ариадна вызвала свою тем же движением — её метла была чуть новее, с более изящным изгибом черенка и кожаной оплёткой на рукоятке. Две метлы зависли в воздухе, едва заметно подрагивая, готовые к полёту.

Александр смотрел на них с таким выражением лица, с каким смотрят на просроченный тост.

— Я не рассчитывал на такой способ передвижения, — сообщил он.

Адриана развернулась к нему, уперев руки в бока.

— Значит, иди пешком. Ишь какой нашёлся. То ему не так, это ему не так. Бери что дают — и беги. Точнее, лети.

— Я вообще-то думал, что мы пойдём через лес, — пробормотал Александр.

— Два километра по подземельям? Ты хочешь два километра идти пешком по холодным пещерам с летучими мышами? А потом ещё два обратно, но уже с трупом?

— С нежитью, — машинально поправила Ариадна.

— С нежитью. Какая разница. Алекс, залезай на метлу.

Ариадна тем временем уже сидела на своей метле, поправляя капюшон тёмной куртки. Она кивнула Александру:

— Садись ко мне. У меня метла устойчивее. И не болтайте громко — нам ещё до подземелий надо долететь, а там акустика знаешь какая? Каждый шёпот разносится, как удар колокола.

Александр обречённо подошёл к метле Ариадны и забрался сзади, стараясь не думать о том, как он выглядит со стороны: парень в розовой рубашке, сидящий на метле позади кузины, как пассажир на мотоцикле. Он обхватил её за талию — осторожно, чтобы не мешать управлять.

— Только не гони, — попросил он.

— Я никогда не гоню, — ответила Ариадна. — Я лечу с оптимальной скоростью.

— В прошлый раз ты говорила то же самое, когда мы врезались в дуб.

— Это дуб виноват. Он стоял не там.

Адриана хмыкнула, взмахнула рукой — и воздух вокруг них пошёл рябью. Чары маскировки окутали обе метлы: теперь они были невидимы для посторонних глаз. С земли казалось, что над лесом пролетело лёгкое дуновение ветра — не больше.

— Вперёд, — скомандовала она, и две метлы взмыли в ночное небо.

Летели низко, над самыми кронами. Академия спала. Окна башен были темны, тренировочные полигоны пусты, даже вездесущие белки куда-то попрятались. Ветер свистел в ушах. Александр зажмурился и старался не смотреть вниз. Получалось плохо.

Через несколько минут они спикировали к одному из боковых входов в подземелья — неприметной арке, полускрытой кустарником. Здесь начинался тот самый долгий коридор — два километра подземных сводов, холодных, тёмных и однообразных. Метлы въехали прямо в проход и понеслись по коридору, едва не задевая своды. Редкие летучие мыши шарахались в стороны, возмущённо пища. Одна из них всё-таки врезалась Адриане в плечо, но та только отмахнулась.

Коридор кончился внезапно. Они затормозили у массивной тёмно-серой двери, почти не выделяющейся на фоне камня. Над дверью — выбитая в камне надпись: «Vivus non vestigat mori». Живой смерти не ищет.

— Приехали, — шёпотом объявила Адриана, спрыгивая с метлы. — Морг кафедры некромантии. Прошу любить и жаловать. Алекс, не отставай. Ты у нас сегодня — мужская физическая сила.

Александр упёрся ногами в каменный пол и скрестил руки на груди. Вид у него был непреклонный — насколько это вообще возможно для человека в розовой мантии.

— Я дальше не иду, — заявил он.

— Алекс... — начала Адриана.

— Нет. Мы договаривались. Я стою на стрёме. Я помогаю физической силой. Я не захожу в морг. Ни при каких условиях. Ни за что. Вы сказали «принято». Три раза. Я считал.

— Но...

— Никаких «но». Вы хотели труп — вы его добываете. Я — грузчик. Грузчики не ходят в морг. Грузчики ждут снаружи.

Адриана открыла рот, чтобы возразить, но Ариадна тронула её за плечо.

— Он прав, — сказала она. — Мы договорились. Не заставляй.

Адриана перевела взгляд с Ариадны на Александра, потом обратно. Издала сдавленный писк — такой, какой издаёт чайник, который вот-вот закипит, но его выключили в последний момент.

— Ладно! — выдохнула она. — Сиди тут. Стой. Что угодно. Мы сами.

— Сами так сами, — Ариадна уже толкнула дверь.

Тёмно-серая дверь поддалась с тихим, низким скрипом — звуком, от которого у Александра по спине пробежал холодок, хотя он и стоял снаружи. Из проёма пахнуло холодом и чем-то неуловимо мёртвым — нет, не гнилью, не разложением, а именно смертью. Сухим, стерильным, спокойным запахом конца.

Девчонки шагнули внутрь. Дверь закрылась за ними, оставив Александра в одиночестве.

В морге было сумрачно. Магические светильники под потолком горели вполсилы, разливая по помещению бледный, зеленоватый свет. От этого все предметы здесь казались слегка нереальными, будто под водой. Холод пробирался под одежду сразу, мгновенно, и Адриана порадовалась, что надела тёплую кофту.

Вдоль дальней стены тянулись полки — длинные, до самого потолка. Они были заставлены инструментами, колбами, банками с тёмным стеклом. Что в этих банках — снаружи не угадать: может, пачка бумаг, а может, замаринованные конечности. Адриана старалась не присматриваться.

Слева от входа выстроились холодильники — девять штук, квадратом три на три. Большие, металлические, с круглыми ручками. Каждый подписан аккуратным, строгим почерком Лилианы. Где-то там, за одной из этих дверей, лежали те, кого ещё не упокоили. Те, кто ещё мог пригодиться для практики.

Семь столов стояли по периметру — массивные, каменные, с желобами для стока. Сейчас они пустовали. Никто не лежал, не ждал вскрытия, не готовился к демонстрации. Тишина стояла глубокая, плотная, как вата. Только где-то в глубине подземелий капала вода.

— Ненавижу это место, — прошептала Адриана.

— Твоя мать здесь преподаёт, — напомнила Ариадна.

— Знаю. И это многое объясняет. О её характере.

Они переглянулись.

Ариадна подошла к холодильникам первой. Девять металлических дверей, выстроенных квадратом три на три, тускло поблёскивали в зеленоватом свете. Каждая была подписана аккуратным, строгим почерком Лилианы — бирки с именами, датами, пометками. Ариадна взялась за ручку первого, потянула на себя. Холодильник открылся с глухим, влажным чмоканьем. Пусто. Только холодный воздух выплыл наружу, как выдох.

— Ладно, — пробормотала она и открыла второй. Пусто. Третий — пусто. Четвёртый — пусто.

— Что за?.. — Ариадна выпрямилась, уперев руки в бока, и обвела взглядом оставшиеся холодильники. — Она их спрятала, что ли? Или запасы на кафедре некромантии подошли к концу?

— В смысле — встали и ушли? — хмыкнула Адриана, сидевшая на одном из каменных столов и болтавшая ногами. Получалось не очень весело — стол был холодным, и холод пробирался даже сквозь одежду, но она старалась держаться бодро.

— Ну а что? — Ариадна открыла пятый холодильник. Пусто. — Ты знаешь свою мать. Могла поднять и заставить переехать. Переезд — дело хлопотное, но с нежитью сподручнее. Или она их того... упокоила. Окончательно. С концами. Чтобы мы не добрались.

— Думаешь, она знала, что мы придём?

— Я думаю, она всегда знает. Просто не всегда понимает, что именно. А когда понимает — уже поздно. — Ариадна дёрнула шестой холодильник. Пусто. — Но вот чтобы ТАК подготовиться...

Адриана поёжилась — то ли от холода, то ли от воспоминаний.

— Знаешь, — сказала она, глядя куда-то в сумрачный угол, — я тут как-то раз была. На первом курсе. Мама решила устроить мне индивидуальное занятие. Натравила на меня умертвие. Прямо здесь. Я бегала вокруг этих столов, визжала так, что летучие мыши с потолка попадали. А она стояла и комментировала. «Бежишь недостаточно быстро, Бельская. Умертвие тебя догонит. Умертвие не устаёт. А ты — устаёшь. Делай выводы». — Адриана зябко повела плечами. — Я сделала выводы. Некромантия — это зло.

— Некромантия — это наука, — машинально поправила Ариадна, открывая седьмой холодильник. Пусто. — И у нас она, слава богам, непрофильный предмет. Всего один год. Сдали и забыли.

— Вот да, — Адриана оживилась и даже перестала болтать ногами. — Нам, ритуалистам, вообще повезло. Нас специально убрали подальше от некромантии. Чтобы мы трупы не воровали.

Ариадна замерла с рукой на ручке восьмого холодильника. Медленно повернула голову к кузине.

— Не получилось, — сказала она.

— Не получилось, — согласилась Адриана и хихикнула. Хихиканье вышло нервным, но искренним. — А вот Алексу не повезло. Он на боевом. У них некромантия — профильный. Три года. Ты представляешь? Три года мама его гоняет.

— Представляю. Поэтому он такой дёрганый.

— Он дёрганый, потому что мы его в жабу превратили.

— И покрасили в розовый.

— И заставили стоять на стрёме у морга. И это только за последние два дня!

— Бедный Алекс.

— Бедный, бедный Алекс.

Они переглянулись и засмеялись — тихо, приглушённо, но от души. Смех в морге звучал кощунственно и от этого становился ещё смешнее.

Ариадна взялась за ручку последнего, девятого холодильника. Потянула на себя.

— О, — сказала она.

— Что там?

— Кажется, последний экземпляр.

Она выкатила подложку. На ней лежал мужчина. Средних лет, сухощавый, с густыми бровями и глубокими складками у рта. Одет в простую серую рубаху и штаны — стандартное облачение для учебного пособия. Вид у него был не страшный, не жуткий, а какой-то... уютный. Будто он просто прилёг отдохнуть и вот-вот захрапит.

Адриана спрыгнула со стола и подошла ближе. Вдвоём они стояли над трупом и разглядывали его, как покупатели на рынке разглядывают товар.

— Слушай, — сказала Адриана задумчиво, — а он ничего. Крепкий. И лицо такое... доброе. Почти родное.

— Дядюшка Бодрик, — произнесла Ариадна, и это прозвучало не как шутка, а как официальное присвоение имени.

— Дядюшка Бодрый, — повторила Адриана. — Будет бодро ходить. Бодро пугать гостей. Бодро есть посуду.

— Зачем ему есть посуду?

— Не знаю. Но, кажется, он из тех, кто будет.

Дядюшка Бодрик лежал неподвижно и, кажется, был совершенно не против.

Ариадна откинула капюшон, размяла пальцы и встала над телом, как дирижёр над оркестром. Вид у неё был сосредоточенный — ни тени улыбки, ни намёка на шутку. Сейчас она была не кузиной-сообщницей, не ночной хулиганкой с лопатой наперевес, а ритуалисткой, которая точно знает, что делает. Почти точно. Примерно. На три четверти.

— Ну что, Дядюшка Бодрик, — произнесла она, перекрещивая пальцы — средний сверху, как учили, — давай знакомиться.

Адриана стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди и поджав губы. Ей было не по себе. В морге вообще-то всегда было не по себе, но сейчас особенно. Она смотрела, как кузина совершает мах правой рукой, как с её губ слетает слово — негромкое, но наполненное той самой эмоцией, которая важнее самого слова, — и как воздух вокруг тела начинает сгущаться.

— Поднимайся, — сказала Ариадна.

И тело на подложке дрогнуло.

Адриана поморщилась и отвернулась — не совсем, а так, в пол-оборота, чтобы видеть происходящее, но не слишком подробно.

— Знаешь, — произнесла она, глядя куда-то в стену, — я всё-таки больше по иллюзиям. Это чисто, красиво, никакой тебе... вот этого вот всего. Никаких потоков смерти. Никаких бордовых нитей. Никаких открывающихся глаз.

За её спиной тем временем Ариадна перекрестила пальцы левой рукой — теперь уже для подчинения. Силовые линии побежали по полу, связывая её с поднимающейся нежитью. Дядюшка Бодрик сел на подложке. Медленно. Как человек, который очень долго спал и ещё не решил, хочет ли он просыпаться.

— Иллюзии — это просто картинка, — отозвалась Ариадна, не отрывая взгляда от подопечного. — А это — дело. Живое. Ну, почти.

— В том-то и дело, что «почти». Меня от этого «почти» передёргивает. Мама в детстве пыталась мне объяснить красоту некромантии. Я расплакалась и убежала. Мне было пять.

— А мне было шесть, когда моя мама показала мне ритуал привязки духа к амулету, и я потом неделю спала с этим амулетом. Он мне сказки рассказывал. — Ариадна закончила подчинение и выпрямилась. Дядюшка Бодрик послушно сидел на подложке, ожидая дальнейших указаний. — Всё. Готов. Теперь твоя очередь.

Адриана вздохнула, развернулась и подошла ближе. На нежить она старалась не смотреть — сосредоточилась на деле. Вскинула руки, пробормотала короткое заклинание, и воздух вокруг Дядюшки Бодрика пошёл лёгкой рябью. Иллюзия легла поверх мёртвой плоти, как вторая кожа. Мгновение — и перед ними сидел уже не труп, а вполне себе живой на вид мужчина. Румянец на щеках, ясные глаза, даже дыхание — иллюзия имитировала лёгкое движение грудной клетки. Не придерёшься.

— Ну вот, — сказала Адриана, отступая на шаг и любуясь работой. — Другое дело. Теперь он похож на чьего-то дядюшку. На чьего-то бодрого дядюшку.

— У него потенциал.

Нежить перевела взгляд с одной ведьмы на другую. Вид у него был — ну, насколько это возможно для поднятой нежити с иллюзией поверх лица — глубоко озадаченный. Но приказы он выполнял. Пока что.

— Дядюшка Бодрик, — торжественно произнесла Адриана, — скажите что-нибудь гостям. Что-нибудь приятное. Например: «Как я рад вас видеть». Или: «Прекрасная погода для Ночи Папоротника». Или хотя бы просто «Здрасьте».

Дядюшка Бодрик открыл рот. Медленно, старательно, как человек, который только что проснулся после очень долгого сна и ещё не до конца понимает, где он и зачем. Из горла вырвался звук — глухой, сиплый, похожий на скрип несмазанной двери. И всё. Больше ничего.

Адриана и Ариадна переглянулись.

— Та-а-ак, — протянула Ариадна. — Понятно.

— Что понятно? — Адриана нахмурилась. — Что с ним?

— Труп не первой свежести. Голосовые связки разложились. Он физически не может говорить. Звук — да. Слова — нет.

— И что теперь? — Адриана упёрла руки в бока и уставилась на Дядюшку Бодрика, который стоял посреди морга с видом человека, который очень хочет помочь, но не знает чем. — Мы не можем привести на праздник молчаливую нежить. Это невежливо. Гости обидятся.

— Амулет, — сказала Ариадна. — Нужен амулет-говорилка. Или что-то вроде. Надо будет потом поискать в закромах. У мамы должно быть что-то такое. Или у твоего папы в библиотеке.

— Потом, — кивнула Адриана. — Сейчас — уходим. Алекс там, наверное, уже поседел.

Она развернулась и зашагала к двери. Ариадна взяла Дядюшку Бодрика за рукав и потянула за собой — нежить послушно зашагала следом, чуть пошатываясь на первых шагах, но быстро выравниваясь. Вид у него был — ну, насколько это возможно для поднятого трупа с иллюзией поверх лица — слегка озадаченный, но готовый к сотрудничеству.

Дверь морга открылась. На пороге, привалившись плечом к холодному камню, стоял Александр. Вид у него был именно такой, как предполагала Адриана: взъерошенный, бледный, с дикими глазами. Рубашка, подсвеченная зеленоватым светом подземелий, придавала ему сходство с безумным фламинго.

— Наконец-то! — выдохнул он, отлипая от стены. — Я тут чуть с ума не сошёл! Летучие мыши, холод, темнота! Вы почему так долго?! Я думал, вас там упокоили!

— Нас нельзя упокоить. Мы не нежить, — резонно заметила Ариадна.

— А жаль! — Александр уже открыл рот, чтобы продолжить, но осёкся, потому что из дверей морга вслед за кузинами вышла высокая фигура.

Александр застыл. Медленно, очень медленно перевёл взгляд с Адрианы на Ариадну, потом на фигуру, потом снова на Адриану. Рот его приоткрылся. Фигура смотрела прямо на него — ясными глазами, с лёгким румянцем на щеках, абсолютно живая. Иллюзия работала безупречно.

— Здравствуйте, — сказал Александр севшим голосом.

Дядюшка Бодрик не ответил. Просто стоял и смотрел. Молча.

Александр моргнул. Потом ещё раз. Потом наклонил голову набок, как собака, которая пытается понять, что перед ней — кость или муляж.

— Подождите, — сказал он. — Что-то не так.

— Всё так, — отозвалась Адриана, давясь смехом.

— Нет. Что-то точно не так.

— Абсолютно всё в порядке. Перед тобой наш гость. Дядюшка Бодрик.

Дядюшка Бодрик стоял и втыкал. В прямом смысле — просто смотрел перед собой с выражением тихого, безмятежного недоумения. Александр прищурился, еще раз олядел гостя и через секунду выдохнул:

— Это нежить.

— Поздравляю, — Ариадна захлопала в ладоши. — Экзамен по некромантии сдан. Оценка «удовлетворительно».

Александр медленно сполз по стене обратно в ту позу, в которой простоял последние полчаса.

— Вы... — он поднял палец, — вы обещали украсть труп, а подняли нежить!

— Ну да, — Адриана пожала плечами. — А что такого?

Александр открыл рот. Закрыл. Издал звук, очень похожий на тот, что только что издал Дядюшка Бодрик — глухой, сиплый, полный бессилия.

Девчонки переглянулись и засмеялись. Тихо, приглушённо, но от души. Дядюшка Бодрик стоял между ними и молчал. Просто смотрел. Просто втыкал.

— Знаешь, — Адриана вытерла слезу и посмотрела на нежить, — он какой-то необщительный тип.

— Голосовые связки разложились, — напомнила Ариадна.

— Да, но характер-то остался! Мог бы хоть кивнуть. Или пожать плечами. Или сделать жест. А он просто стоит и втыкает.

— Может, он просто стесняется? — предположила Ариадна. — Новый коллектив. Новые люди. Он пять минут как поднят, а над ним уже смеются.

— Мы не смеёмся! Мы... мы... — Адриана всхлипнула от смеха, — мы радуемся!

Дядюшка Бодрик перевёл взгляд с одной на другую. В его позе, в его молчании, в самом факте его существования было что-то такое, от чего хотелось одновременно смеяться и извиняться. Но он молчал. Просто стоял. Просто втыкал.

— Так, — Адриана хлопнула в ладоши, и звук эхом разлетелся по подземелью, — летим обратно. Ари, берёшь Бодрика на свою метлу. Алекс — ты со мной.

— Почему это я с тобой? — Александр нахмурился, переводя взгляд с одной кузины на другую.

— Потому что я не полечу с Бодриком, — Адриана передёрнула плечами. — Он, конечно, душка, но я всё ещё не люблю нежить. Это раз. А два — кто-то же должен меня сопровождать. Мы, ритуалистки, нежные создания.

— Вы?! Нежные?! — Александр поперхнулся воздухом. — Какие вы нежные?!

— Самые нежные, — Адриана похлопала ресницами. — Фиалки. Цветочки. Нас вообще нельзя пугать, мы сразу в обморок.

— Ты ни разу в жизни не падала в обморок!

— Значит, меня просто недостаточно пугали. Садись на метлу, Алекс.

Александр скрестил руки на груди. Вид у него был — оскорблённая добродетель в розовой мантии.

— Я вообще не понимаю суть своего нахождения здесь, — заявил он. — Вы вдвоём прекрасно справились. Зашли, взяли, подняли, вышли. Зачем я вам нужен? Я стоял в коридоре. Меня чуть летучие мыши не съели.

— Как зачем? — Адриана подняла брови. — Если бы нас поймали, мы бы сказали, что ты нас заставил.

В подземелье повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как где-то далеко-далеко капает вода. Александр медленно открыл рот. Медленно закрыл.

— Что? — произнёс он.

— Ну, смотри, — Адриана принялась загибать пальцы, — нас ловят в морге. Мы — две нежные фиалки с ритуалистики. Маленькие, хрупкие, беззащитные. Кто поверит, что мы сами додумались украсть труп? Никто. А вот если мы скажем, что нас заставил ты — боевой маг, старший брат, человек, который уже не раз был замечен в сомнительных предприятиях, — это другое дело. Все поверят. Ты боевой. Тебе положено быть агрессивным.

— Адриана!!!

— Что?! Это надёжный план! Ты — наш козырь. Наше прикрытие. Наша страховка. Ты не просто грузчик, Алекс. Ты — легенда. Если что — ты нас заставил. Мы ни в чём не виноваты. Мы жертвы.

Александр перевёл взгляд на Ариадну, молча искавшую в лице второй кузины проблеск разума. Ариадна развела руками — мол, ну а что? Логично.

— Я — ваш сообщник, — медленно произнёс Александр, — и одновременно ваше алиби. Вы меня шантажировали, чтобы я помог, и вы же собирались меня подставить, если бы нас поймали.

— Не подставить, — Адриана приложила руку к груди, — а рационально использовать. Это другое.

— Это уголовное!

— Это семейное. Садись на метлу.

Александр открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Дядюшку Бодрика, который всё это время стоял рядом с Ариадной и безучастно взирал на происходящее с выражением «я тут вообще третий день как мёртвый, а у вас уже драма». Бодрик молчал. Бодрик не помогал. Бодрик просто втыкал.

— Я не дам маме убить тебя, я сделаю это сам, — сообщил Александр сестре.

— Это братско-сестринская любовь, — кивнула Адриана и взлетела на метлу. — Залезай.

Ариадна помогла Бодрику забраться на свою метлу — нежить слушалась, но координация у неё была пока так себе — и села впереди. Две метлы взмыли под своды подземелья. Впереди — Ариадна с Бодриком, который сидел сзади с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что летал на мётлах по подземельям. Следом — Адриана с Алексом, который вцепился в талию сестры с обречённостью человека, прошедшего все круги семейного ада.

— Я тебя убью, — сказал он ей в спину.

— Ты уже говорил.

— Повторяю для закрепления.

Коридоры подземелий летели мимо. Летучие мыши шарахались в стороны. Дядюшка Бодрик, покачиваясь на метле позади Ариадны, впервые за всю свою недолгую нежизнь, кажется, начал что-то понимать. А может, и нет. Втыкал.

Они вырвались из подземелий в ночь — две метлы, три живых души и одна не очень. Ветер ударил в лицо, тёплый и влажный после ледяной стылости коридоров. Над лесом всё так же висела бледная луна, звёзды перемигивались, как ни в чём не бывало. Мир не знал, что из морга кафедры некромантии только что украли учебное пособие. Или знал, но ему было всё равно.

Поляна встретила их тишиной. Те же деревья, та же трава, тот же воздух, пахнущий хвоей и ночной сыростью. Адриана спрыгнула с метлы первой, размяла затёкшие плечи и принялась чертить портал — быстро, сноровисто, без лишних движений. Воздух пошёл рябью, загудел, заискрился серебром.

— Готово, — объявила она. — Алекс, ты первый. Твоя миссия выполнена.

— Моя миссия, — Александр слез с метлы и обвёл всех взглядом, в котором смешались усталость, облегчение и что-то отдалённо похожее на гордость, — была стоять в коридоре. Я стоял. Теперь я иду спать. И если вы ещё раз...

— Мы знаем, знаем, — Адриана подтолкнула его к порталу. — Ты нас не знаешь, мы тебя не знаем, в лесу встретились случайно, ты вообще спал в своей кровати. В розовой пижаме.

— У меня нет розовой пижамы!

— Теперь есть. Я позаботилась. Иди уже.

Александр открыл рот, но передумал. Спорить с Адрианой, когда она стояла у открытого портала, было всё равно что спорить с лесным пожаром — можно, но бессмысленно. Он шагнул в серебристое марево и исчез.

Девочки переглянулись.

— Ну что, — сказала Адриана, — по коням. То есть по мётлам. То есть по порталу.

— Ты сама себя запутала, — заметила Ариадна, подтягивая Бодрика поближе к проходу.

— Я от стресса. Когда я нервничаю, я болтаю. Ты же знаешь.

— Ты всегда болтаешь.

— Значит, я всегда нервничаю. Идём.

Ариадна взяла Дядюшку Бодрика за рукав и первой шагнула в портал. Нежить послушно качнулась следом — раз, и серебристое марево поглотило их обоих. Адриана на секунду задержалась. Оглядела поляну: луна, трава, лес, тишина. Никто не следил. Никто не видел. Академия спала. Морг остался позади, холодный и пустой — ну, почти. Она поправила волосы, выдохнула и шагнула в портал.

На той стороне, в Долине, воздух был теплее. Пахло папоротником и ночной росой. Портал выбросил их на ту же поляну, откуда они уходили — старый дуб, поваленное дерево, лунный свет сквозь кроны. Ариадна уже стояла на траве, придерживая Бодрика за локоть. Адриана вышла следом, и портал за её спиной схлопнулся с тихим, почти вежливым хлопком. Будто извинился за доставленные неудобства.

— Где Алекс? — Адриана покрутила головой.

Поляна была пуста. Только трава, только луна, только дуб. Никакой розовой мантии. Никакого возмущённого пыхтения. Тишина.

— Ушёл, — констатировала Ариадна. — Он свое дело сделал.

— Даже не попрощался, — Адриана притворно вздохнула. — Вот что значит боевой маг. Никаких манер. Никакого «спокойной ночи, сёстры, спасибо за прекрасный вечер». Просто взял и ушёл.

— Я бы на его месте тоже ушла. Даже побежала бы.

— Ты и так бегаешь. У тебя шалаш в лесу. От мамы.

— Это медитативный шалаш. Для ритуалов.

— Знаю я твои ритуалы.

Ариадна фыркнула и, не удостоив кузину ответом, повернулась к Бодрику. Нежить терпеливо ждала, пока две ведьмы наговорятся. Вид у него был — ну, насколько это возможно для поднятого трупа в чужом лесу, — совершенно невозмутимый.

На поляне остались трое: Адриана, Ариадна и Дядюшка Бодрик. Нежить стояла посреди травы, слегка покачиваясь, и смотрела в пространство. Иллюзия держалась безупречно — румянец на щеках, ясные глаза, даже дыхание. Со стороны — обычный мужчина средних лет, который вышел прогуляться перед сном. Только молчаливый. Очень молчаливый.

— Так, — Адриана упёрла руки в бока и уставилась на Бодрика, как на шкаф, который надо передвинуть, но непонятно куда. — И куда нам его девать?

— До утра точно нельзя в дом, — Ариадна задумчиво обошла нежить по кругу. — Лил почует. Она всегда чует. Особенно после того, как мы окно разбили.

— В сарай?

— В сарае с утра будет прислуга. Если его увидит — всё, тайна раскрыта.

— В подвал? В доме защитные заклинания. Сработают на нежить мгновенно. Даже на такую бодрую.

Они замолчали. Дядюшка Бодрик переминался с ноги на ногу. Вид у него был — терпеливый, понимающий. Мол, вы думайте, девочки, а я подожду. Я вообще-то мёртвый, мне спешить некуда.

— Дом Киры, — сказала вдруг Адриана.

Ариадна перестала обходить Бодрика по кругу и уставилась на кузину.

— Что?

— Коттедж тёти Киры. На отшибе. Её всё равно нет. Когда она в последний раз там появлялась — никто не помнит. Она где-то шляется.

— Подожди, — Ариадна нахмурилась, — ты уверена?

— А что? Она не узнает. Она вообще редко что замечает, когда не в духе. А когда в духе — ей всё равно. Помнишь, как мы в прошлые каникулы стащили у неё кальян и спрятали в саду? Она искала три дня. Нашла, только когда он сам задымился.

— Это потому что ты решила его покурить.

— Неважно. Факт в том, что Кира не заметит. И дом стоит на отшибе. Никто туда не ходит. Даже мама. А если и зайдёт — у Киры вечно такой бардак, что один лишний мужик в углу никого не удивит.

Ариадна помолчала, обдумывая. Потом перевела взгляд на Бодрика. Бодрик стоял всё с тем же выражением тихого, безмятежного согласия. Кажется, ему было всё равно, в чьём доме ночевать. Лишь бы не обратно в холодильник.

— А если он там что-нибудь сломает? — спросила Ариадна. — Или съест? У Киры там этих... стеклянных штук.

— Мы запрём его.

— Ты уверена?

— Нет. Но звучит убедительно.

Ариадна вздохнула. Посмотрела на небо. На луну. На Бодрика. Бодрик посмотрел на неё в ответ — преданно, почти по-собачьи. Насколько это вообще возможно для нежити с иллюзией поверх лица.

— Ладно, — сказала она. — Летим к Кире. Только тихо. Если нас кто-то увидит — мы ведём пьяного родственника. Икоту он, конечно, не изобразит, но что-нибудь придумаем.

— Я наложу иллюзию икоты, — кивнула Адриана. — Буду икать за двоих. Поехали.

Две метлы бесшумно скользнули над лесом — низко, под самыми кронами, чтобы ни одна живая душа не заметила. Дядюшка Бодрик сидел позади Ариадны, вцепившись в черенок с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что летал на мётлах по ночным лесам. Иллюзия держалась отлично. Луна освещала его румяные щёки, и со стороны он выглядел как заядлый путешественник, который просто очень, очень устал и решил не разговаривать.

Коттедж Киры показался из-за деревьев — небольшой, приземистый, с верандой, залитой лунным светом. Окна были темны. Никакого движения. Никакого дыма. Даже сверчки здесь, кажется, не стрекотали — то ли уважали тётин покой, то ли просто не водились на отшибе.

Они приземлились прямо у крыльца. Ариадна помогла Бодрику слезть с метлы — тот справился почти самостоятельно, только чуть пошатнулся на последнем шаге, — и вся троица поднялась на веранду.

Дверь была не заперта. Кира никогда не запирала двери. Она говорила: «Если кто-то хочет залезть в мой дом, значит, ему нужнее. Или он глупый. В любом случае, мне лень искать ключ». Дверь скрипнула и открылась.

Внутри было... пусто.

В гостиной, которая должна была быть гостиной, стоял только диван. Старый, продавленный, с пледом, небрежно брошенным на подлокотник. Больше ничего. Ни стола, ни стульев, ни шкафов, ни ковра. Голые стены. Голый пол.

Адриана сделала несколько шагов и заглянула в спальню. Там стояла кровать. Просто кровать. Ни тумбочки, ни лампы, ни коврика. Кровать и стены.

— Ого, — сказала она. — Кира решила сделать ремонтик. В стиле «ничего».

— Это не ремонтик, — Ариадна заглянула через её плечо. — Это минимализм. Очень минимальный минимализм. Минимальнее некуда.

— Тут даже шкафа нет. Куда она вещи складывает?

— А ты видела у неё вещи? Кроме кальяна и метлы?

— Вообще-то нет.

— Вот и ответ.

Они переглянулись и засмеялись. Тихо, приглушённо — всё-таки ночь, всё-таки чужая территория, всё-таки нежить на пороге, — но от души. Дядюшка Бодрик стоял посреди гостиной и смотрел на диван так, будто прикидывал, съедобный он или нет.

— Ладно, — отсмеявшись, Адриана вытерла глаза, — Кира точно не вернётся. Если она здесь не живёт, а только иногда курит кальян — нам ничего не грозит. Давай укладывать Бодрика.

Они подвели нежить к спальне. Бодрик зашёл, увидел кровать, и на его лице — ну, насколько это возможно для иллюзии поверх мёртвой плоти — отразилось что-то похожее на благодарность. Он присел на край, потом лёг, аккуратно сложив руки на груди. Вид у него был такой, будто он всю жизнь только и ждал, чтобы лечь в эту кровать.

— Спи спокойно, Дядюшка Бодрик, — прошептала Адриана, поправляя на нём иллюзию. — Завтра у тебя важный день.

Бодрик закрыл глаза. Иллюзия продолжала дышать за него — мерно, ровно, умиротворённо. Со стороны — просто уставший мужчина, который приехал на праздник и решил лечь пораньше.

Девчонки на цыпочках вышли из спальни, прикрыли дверь, прокрались через пустую гостиную и выскользнули на веранду. Метлы ждали их, зависнув в воздухе. Луна светила. Лес молчал.

— До завтра, — сказала Ариадна.

— До завтра.

Они взмыли в небо и разлетелись в разные стороны — Адриана к дому Гроссов, Ариадна к своему шалашу. А Дядюшка Бодрик остался лежать в пустом коттедже, в чужой кровати, и ему, кажется, было абсолютно всё равно. Он был мёртв. Ему было хорошо.

Глава 8: Скука смертная

Утро выдалось тихим и ясным — из тех, что в Долине Лунного Света случались нечасто. Солнце пробивалось сквозь кроны старых дубов, рисовало на траве золотые пятна, и даже вечные сплетники-деревья сегодня молчали, будто давая девчонкам возможность сосредоточиться.

На поляне, на поваленном дереве, сидели две фигуры. Адриана — босая, в подвёрнутых до колен штанах, с растрёпанным хвостом, из которого то и дело выбивались светлые пряди. Она помешивала деревянной ложкой в небольшом котелке, подвешенном над слабым огнём, и выглядела при этом до отвращения довольной. Ариадна сидела рядом, поджав колени к подбородку, и смотрела на котелок с таким выражением, с каким смотрят на бомбу с тикающим часовым механизмом.

От котелка поднимался пар — густой, вязкий, переливающийся в солнечных лучах перламутровыми разводами. Запах плыл по поляне: сладкий, немного пряный, с какой-то неуловимой горчинкой на донышке. Вокруг на траве были разложены ингредиенты — пучки сушёных трав, перевязанные бечёвкой, несколько пузырьков из тёмного стекла, что-то завёрнутое в тряпицу.

— Остался последний компонент, — сообщила Адриана, не отрывая взгляда от котелка. Ложка мерно постукивала о край. — И готово.

— Мы точно хотим это сделать? — Ариадна кусала губу, уже порядком искусанную за последние дни. В серых глазах плескалось сомнение пополам с тревогой.

Адриана наконец подняла глаза. Посмотрела на кузину — долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни тени колебаний.

— Уже поздно отступать. Бодрик в коттедже. Алекс на стрёме. Зелье почти готово. Праздник завтра.

Ариадна ничего не ответила. Только перевела взгляд обратно на котелок, где булькало и переливалось то, что завтра должно было изменить всё.

— А если что-то пойдёт не так? — Ариадна наконец произнесла вслух то, что вертелось у неё на языке последние полчаса.

Адриана хмыкнула, не отрываясь от помешивания.

— Всё пойдёт не так. В этом и смысл. Но будет весело.

— Ты говоришь это так, будто «весело» — это универсальное оправдание для всего.

— Потому что это универсальное оправдание для всего. — Адриана наклонилась к котелку, втянула носом пар и удовлетворенно кивнула. — Пахнет правильно. Ещё пара минут — и снимаем.

— Адри, — Ариадна подалась вперёд, обхватив колени руками, — мы добавляем это в ритуальную чашу. На глазах у всей семьи…

— Всё будет нормально, — перебила Адриана.

— А если нас поймают?

— Нас всегда ловят. Мы всегда выкручиваемся. Помнишь, как недавно мы взорвали кабинет ритуалистики? Нас поймали. Мы сказали, что ритуал прошёл успешно. Прокатило.

— Не прокатило. Нас заставили пересдавать.

— Но не исключили же!

— Потому что твоя мать — Верховная Ведьма!

— Вот видишь! — Адриана подняла ложку и наставила её на кузину, как указку. — У нас везде связи. Нас не могут исключить. Нас не могут убить. Максимум — наорут. А наорут — переживём. Мы же Гроссы. Ну, и Альбрант немножко.

Ариадна открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась. Закрыла. Вздохнула.

— Ты невозможна.

— Я знаю. За это ты меня и любишь.

— Я тебя терплю. Это другое.

— Терпение — тоже форма любви. Так мне папа говорил.

— Твой папа терпит твою маму. Это немножко другое терпение.

— Семейная черта, — отмахнулась Адриана. — Ладно, хватит рефлексировать. Зелье готово.

Она ловко подхватила котелок тряпкой, сняла с огня и поставила на плоский камень остывать. Пар на секунду сгустился, а потом начал рассеиваться, и зелье в котелке перестало булькать. Оно было густым, насыщенного янтарного цвета, и в глубине его ещё переливались крохотные искорки.

— Красивое, — признала Ариадна, заглядывая через плечо кузины.

— Красивое и смертоносное. Ну, не смертоносное. Но весёлое. Очень весёлое.

— Ты меня успокаиваешь или пугаешь?

— И то, и другое. Работает?

Ариадна помолчала. Потом уголок её губ дрогнул.

— Работает. Чуть-чуть.

— Вот и отлично. Доставай колбочки.

Ариадна порылась в заплечной сумке и извлекла три маленькие стеклянные колбочки — тёмные, с плотными пробками, точно такие же, какие стояли на полках в морге Лилианы. Одолжили. На время. Наверное.

Адриана аккуратно, не пролив ни капли, перелила зелье в колбочки. Три порции. Ровно. Словно всю жизнь только этим и занималась.

— Одна для чаши, — сказала она, затыкая первую пробкой. — Вторая — про запас. Третья — на всякий случай. Если что-то пойдёт не так.

— Ты же сказала, что всё пойдёт не так.

— Ну вот. Значит, пригодится.

Она протянула две колбочки Ариадне, третью сунула в карман. Ариадна посмотрела на колбочки у себя в ладонях — маленькие, тёмные, полные до краёв, — и вздохнула в последний раз.

— Я надеюсь, мы не пожалеем.

— Пожалеем, — жизнерадостно ответила Адриана, поднимаясь с бревна и отряхивая штаны. — Но это будет потом. А сейчас — пошли прятать зелье. И Бодрика заодно проведаем. Он там, наверное, заскучал.

— Он мёртвый. Ему не может быть скучно.

— Ты недооцениваешь Бодрика. У него богатый внутренний мир. Я чувствую.

Ариадна фыркнула, спрятала колбочки в сумку и поднялась следом.

Хруст ветки прозвучал как выстрел.

Девчонки вздрогнули одновременно — Адриана молниеносно накинула тряпку на котелок, Ариадна одним движением ноги смела рассыпанные ингредиенты под бревно. Сердце у обеих ухнуло куда-то в пятки. На поляне повисла звенящая тишина — только зелье под тряпкой ещё слабо булькало, остывая.

Из-за деревьев вышла Кира.

Она появилась неспешно, как человек, который никогда никуда не торопится — и не потому, что не успевает, а потому, что мир подождёт. Высокая, с плавными, чуть ленивыми движениями, она ступала по траве так, будто шла по подиуму, только подиум был лесной, а зрителями — две перепуганные девицы. Копна волос — белокурых, вьющихся, уложенных в крупные локоны — струилась по плечам, и сквозь золотистые пряди то тут, то там проглядывали ярко-розовые. Не мелирование, не скромные прядки — а дерзкие, кричащие полосы, будто она окунула голову в закат и не потрудилась смыть. Серые глаза, неприметные на первый взгляд, смотрели на мир с выражением вечной, чуть усталой иронии — так смотрит человек, который видел достаточно, чтобы не удивляться, но всё ещё способен забавляться. Черты лица — тонкие, острые, с высокими скулами и чуть вздёрнутым носом. Пухлые губы кривились в усмешке, которая могла означать что угодно: от «я знаю, что вы тут делаете» до «мне всё равно, что вы тут делаете, главное — не мешайте». Одежда под стать — что-то свободное, струящееся, с нарочитой небрежностью наброшенное на плечи, но сидевшее при этом идеально. На запястьях — пара тонких браслетов, которые тихо позвякивали при каждом движении. В руке она держала руку Дядюшки Бодрика.

Бодрик послушно шагал за ней, как привязанный. Вид у него был всё тот же: румянец на щеках, ясные глаза, выражение лица человека, который всё на свете понимает, но ничего не говорит. Иллюзия держалась безупречно. Со стороны — просто молчаливый родственник, которого тётя ведёт знакомиться с племянницами.

Девчонки застыли. Напряжение повисло в воздухе, как натянутая струна. Адриана медленно, очень медленно убрала руку с тряпки, которой накрывала котелок, и попыталась придать лицу выражение «мы тут просто сидим, дышим свежим воздухом, ничего не варим». Получалось плохо. Ариадна замерла с таким лицом, будто её поймали на месте преступления. Прямо сейчас. С поличным. Со всех сторон.

Кира остановилась в нескольких шагах, обвела взглядом поляну — котелок под тряпкой, предательский пучок травы, выглядывающий из-под бревна, две застывшие фигуры с лицами нашкодивших кошек, — и улыбнулась. Широко. Почти тепло. Но в серых глазах плясали бесенята.

— О, — произнесла она голосом, в котором смешались мёд и лимон. — Знакомое место. Знакомые люди.

— Кира! — Адриана вскочила с бревна так резво, будто её подбросило заклинанием. Лицо её в долю секунды сменило выражение с «нас поймали» на «какая неожиданная и приятная встреча». — Ты вернулась! Вот это сюрприз! Мы так рады! Правда, Ари?

Ариадна не вскочила. Она сидела на бревне, вцепившись пальцами в край дерева, и смотрела на тётю с таким выражением, с каким смотрят на инспектора, пришедшего с проверкой в тот самый момент, когда все документы ещё дымятся в камине. Напряжение сквозило в каждой линии её плеч, в каждой жилке на побелевших костяшках. Никто не рассчитывал, что их спалят. Никто. Они были уверены, что Кира где-то шляется, курит кальян, исчезает в неизвестном направлении, но не возвращается. А она вернулась. И не одна.

— Вернулась, — подтвердила Кира, и в её голосе прозвучала та самая интонация, с которой сообщают: «У меня есть теория, что вы тут делаете. И я очень надеюсь, что практика окажется ещё интереснее». — Приехала на праздник. Надеюсь, вы подготовили что-то интересное. Иначе — скука смертная. Я зря, что ли, тащилась через всю Долину?

Она перевела взгляд на Бодрика, который всё так же послушно стоял рядом, держась за её руку, как ребёнок, которого привели на утренник. Вид у него был — сама невинность. Румянец на щеках, ясные глаза, выражение лица человека, который очень хочет всем понравиться, но не знает как.

— Кстати, — произнесла Кира будничным тоном, каким говорят о погоде или о подорожавших ингредиентах для зелий, — я вернулась домой. Хотела сделать кальянчик. Спокойно. В тишине. Одна. Захожу в спальню — а там вот это.

Она ткнула большим пальцем в сторону нежити. Бодрик моргнул — сначала левым глазом, потом правым. Это было единственным признаком того, что он вообще жив. Ну, почти жив.

— Сидит на моей кровати. Молчит. Я с ним и так, и сяк. «Вы кто?» Молчит. «Что вы здесь делаете?» Молчит. «Вам помочь? Может, чаю? Может, одеяло? Может, вы заблудились?» Молчит. Как партизан на допросе.

Девчонки переглянулись. Молча. Даже Адриана, у которой всегда и на всё был готов ответ, сейчас не нашлась. Ариадна вообще, кажется, забыла, как дышать.

— Я так понимаю, — Кира обвела их взглядом, в котором читалось всё: ирония, усталость и где-то на донышке — искреннее любопытство, — это ваш... гость? На праздник?

— Ну... — начала Адриана, и это «ну» повисло в воздухе, как мыльный пузырь, который вот-вот лопнет.

— Понятно, — перебила Кира. — Можете не продолжать. Я всё равно не хочу знать детали. Меньше знаешь — меньше потом рассказываешь Лилиане под допросом.

Она выпустила руку Бодрика, поправила прядь волос — розовую, ту самую, что выбилась из общего золотистого потока, — и сделала шаг вперёд. Каблук её сапога мягко впечатался в мох.

— Но в следующий раз, — продолжила она, и голос её приобрёл лёгкий оттенок стали, — прячьте своих гостей не у меня дома. Мне не очень понравилось, что по приезде меня встретил незнакомый малообщительный мужик. Я, знаете ли, рассчитывала на другой приём. Цветы, конфеты, все дела.

Адриана сглотнула. Ариадна медленно выдохнула — кажется, впервые за последнюю минуту.

— Мы... — начала Ариадна.

— Всё в порядке, — Кира махнула рукой, и браслеты на запястье мелодично звякнули. — Я его не сдала. И вас не сдам. Но мужика заберите. Он скучный. Даже для меня. А это, поверьте, показатель.

Кира подошла ближе. Она двигалась мягко, почти бесшумно — трава под её ногами не шелестела, ветки не хрустели. Остановилась в двух шагах и оглядела поляну. Задержала взгляд на котелке, накрытом тряпкой. На траве, где ещё виднелись следы рассыпанных ингредиентов — пара сухих листочков, просыпанный порошок, забытый пузырёк. На Бодрике, который застыл столбом у края поляны и втыкал с таким видом, будто его поставили здесь в наказание.

— Значит, так, — произнесла Кира. Голос её прозвучал буднично, почти скучающе. — Я ничего не видела. Я приехала, покурила, легла спать. Мужик в моём доме — это моё личное дело. Мало ли, кого я приглашаю.

Повисла пауза. Долгая. Ариадна моргнула. Ещё раз. Открыла рот.

— Кира... — выдохнула она, и в этом имени прозвучало всё: недоверие, облегчение, вопрос «ты серьёзно?» и ещё с десяток эмоций, которые она не успела разобрать.

— Что? — Кира пожала плечами — легко, небрежно, как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Вы думаете, мне нравится этот дурацкий праздник? Гимны, чаша, тухлые лица? Я каждый год сижу и мечтаю, чтобы хоть кто-то что-то взорвал. Или поджёг. Или поднял нежить.

Она скосила глаза на Бодрика. Бодрик, осознав, что речь идёт о нём, попытался изобразить что-то вроде приветственного кивка. Получилось не очень — скорее, он просто дёрнул головой, как лошадь, отгоняющая муху.

— Кстати, нежить — это сильно, — добавила Кира. — Я оценила.

Адриана расплылась в улыбке. Не в той, которую она изображала минуту назад — натянутой и фальшивой, — а в настоящей. Широкой, сияющей, облегчённой.

— Мы готовим зелье, — выпалила она.

— Адри! — зашипела Ариадна, дёрнув кузину за рукав. — Ты чего творишь?!

— Что? Это Кира! Она нас не сдаст! — Адриана обернулась к кузине, глаза горели праведным огнём. — Ты же слышала! Она мечтала, чтобы было весело! Это судьба!

— Не сдам, — подтвердила Кира, поднимая ладонь в успокаивающем жесте. — Но и подробностей знать не хочу. Меньше знаешь — крепче спишь. А у меня с этим и так проблемы.

Она развернулась, собираясь уходить, но на секунду задержалась и бросила через плечо:

— Сделайте так, чтобы было весело. И чтобы Лил не убила вас до конца праздника. А то кто меня будет развлекать?

И, не дожидаясь ответа, зашагала обратно к деревьям — высокая, прямая, с розовыми прядями, путающимися в золотистых локонах.

— Она нас не сдала, — произнесла Ариадна, глядя туда, где за деревьями только что скрылась высокая фигура с розовыми прядями. Голос её звучал почти благоговейно.

— Она нас прикрыла, — поправила Адриана, всё ещё улыбаясь. — Это даже лучше.

— Это пугает. — Ариадна наконец перевела взгляд на кузину. — Если Кира на нашей стороне — значит, всё серьёзно. Очень серьёзно. Это уже не шалость. Это... операция.

— Значит, праздник будет что надо. — Адриана решительно сдёрнула тряпку с котелка. Зелье уже остыло и теперь мерцало в солнечных лучах густым янтарным светом. — Завтра — день Х.

Она закупорила последнюю колбочку и сунула её в карман. Ариадна тем временем уже собирала с травы пузырьки и пучки трав — быстро, сноровисто, не оставляя следов. Котелок был потушен, огонь залит водой из фляги. Через пять минут поляна выглядела так, будто здесь никого не было. Ну, почти. Бодрик всё ещё стоял столбом у края поляны и наблюдал за происходящим с выражением тихого, философского спокойствия.

— Так, — Адриана отряхнула руки и упёрла их в бока, — теперь Бодрик. В дом его пока нельзя. Мама чует нежить за версту. А Кира, при всём её энтузиазме, ясно дала понять: в её коттедж — ни ногой.

— В лесу, — сказала Ариадна, задумчиво разглядывая Бодрика, как художник разглядывает незаконченную картину. — У озера Соххо. Там есть старая ива, у неё корни наружу — целая пещера получается. Никто не найдёт.

— Отлично. Ты его отведёшь?

— Отведу. Заодно проверю, как он выполняет команды. А то на празднике он нам нужен... мобильным.

— Бодрым, — поправила Адриана.

— Бодрым и мобильным. Бодрик, ты готов к прогулке?

Бодрик перевёл взгляд с Адрианы на Ариадну. Медленно, очень медленно кивнул. Получилось не сразу, но он старался.

— Вот и славно, — Адриана подхватила опустевший котелок и забросила его на плечо. — Тогда я — домой. Мне ещё с мамой завтракать и делать вид, что я примерная дочь. А ты — в лес. Встречаемся завтра вечером. У дуба. С Бодриком. С зельем. И с улыбкой.

— Улыбка — это по твоей части, — Ариадна взяла Бодрика за рукав. — Я беру на себя нежить.

— Как в старые добрые.

— Как в старые добрые.

Они разошлись в разные стороны. Адриана — к дому, босиком по траве, с котелком на плече и колбочкой в кармане. Ариадна — в глубь леса, туда, где озеро Соххо и старая ива, ведя за собой самого бодрого мертвеца Долины. Бодрик шагал послушно и даже, кажется, начал получать удовольствие от прогулки. Ну, насколько это вообще возможно для нежити.

Глава 9: Матушка моей матушки

Солнце стояло высоко, заливая Долину Лунного Света золотом — тем самым, предпраздничным, когда даже папоротник, кажется, прихорашивался. Дом Гроссов гудел, как улей: на кухне что-то резали и жарили, из подвала таскали бутылки с ритуальным вином, в гостиной передвигали мебель. Праздник наступал на пятки, и весь особняк стоял на ушах.

В комнате Адрианы было тихо. Преступно тихо. Заговорщицки тихо.

Адриана лежала на кровати звездой — руки раскинуты, ноги свешены, волосы разметались по подушке во все стороны. Одета она была... скажем так, не для приёма гостей. Домашние штаны, мятая футболка с надписью «Некромантия — это зло» (подарок от Ариадны на прошлый день рождения), босые пятки. Вид у неё был такой, будто она лично объявила забастовку и не собиралась выходить из комнаты до конца каникул.

На полу у кровати валялся раскрытый блокнот «План Весёлый праздник». Когда дверь открылась, Адриана одним движением ноги спихнула его под кровать — блокнот уехал в темноту, шурша страницами, как возмущённая мышь.

На пороге стояла Лилиана.

Верховная Ведьма была в полной боевой готовности. Чёрное платье струилось до самого пола, подчёркивая бледность кожи и глубину чёрных глаз. Волосы уложены в идеальный пучок — ни одна прядь не выбивалась. Запястья, как всегда, обвешаны амулетами и браслетами, и каждый камень, каждый узелок на них мерцал сдержанной, опасной силой. Она выглядела так, будто через пять минут ей предстояло не гостей встречать, а закрывать врата в Навь голыми руками. Впрочем, для Лилианы это был примерно один и тот же уровень стресса.

Она обвела взглядом комнату. Задержалась на кровати. На Адриане. На её футболке.

— Я надеюсь, — произнесла Лилиана голосом, в котором звенящая сталь была завёрнута в шёлк, — ты не собираешься выходить к гостям в этом.

— Я вообще не собираюсь выходить к гостям, — отозвалась Адриана, не открывая глаз. — У меня каникулы. Я отдыхаю.

— Праздник через три часа.

— Вот именно. У меня ещё три часа отдыха.

Лилиана сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Пальцы её легко пробарабанили по дверному косяку.

— Адриана. — Теперь голос звучал мягче. Почти ласково. Так Лилиана разговаривала с особо нервными студентами перед экзаменом по некромантии. — Ты — дочь Верховной Ведьмы. Ты — лицо этой семьи. Гости ждут. Твоя кузина уже в гостиной. Твой брат в розовом, но хотя бы одетый. А ты лежишь.

— А я лежу, — согласилась Адриана. — И мне хорошо.

— Адри. Пожалуйста.

— Мам. Я не хочу. Там будет скучно. Дядя Владлен будет спать. Какая-нибудь троюродная бабушка будет спрашивать, почему я ещё не замужем. Тётя Кира будет комментировать. А я буду сидеть и мечтать, чтобы всё это поскорее закончилось.

— Тётя Кира уже здесь, между прочим.

— Знаю. Она на нашей стороне.

— На чьей — вашей?

— На стороне добра. И веселья. — Адриана перевернулась на бок, спиной к матери. — Я не пойду.

Лилиана замолчала. Тишина в комнате сгустилась. Адриана уже знала эту тишину — она предшествовала либо взрыву, либо приговору.

— Значит, так, — произнесла Лилиана, и шёлка в голосе больше не было. Только сталь. — Либо ты встаёшь и одеваешься сама. Либо я тащу тебя в гостиную за волосы. Выбирай.

Адриана открыла один глаз. Потом второй. Повернула голову и посмотрела на мать долгим, оценивающим взглядом.

— Ты не посмеешь.

— Я — Лилиана Гросс, Адриана. Я посмею всё. У тебя две минуты.

Адриана села на кровати. Волосы упали на лицо, футболка съехала на плечо. Вид у неё был — оскорблённая добродетель пополам с бессильной яростью.

— Ты тиран, — сообщила она.

— Знаю.

— Деспот.

— Знаю.

— Некромант проклятущий.

— Это комплимент. Одевайся.

Адриана сползла с кровати, бормоча под нос что-то про семейную тиранию и нарушение прав человека. Прошлёпала к шкафу, распахнула дверцы. Оттуда на неё глянули вешалки с платьями — теми самыми, которые висели здесь несколько лет и были нетронутыми с первого дня поступления в академию.

Лилиана, прислонившись плечом к косяку, наблюдала. Молча. С лёгкой, едва заметной улыбкой в уголках губ. Так улыбаются матери, которые только что выиграли битву, но ещё не закончили войну.

Где-то в глубине дома, над парадным входом, мелодично зазвенел магический колокольчик — переливчатый, серебряный, торжественный. Гости.

Адриана замерла с платьем в руках. Лилиана выпрямилась.

— Две минуты, — напомнила она. — И спускайся. Я хочу, чтобы ты стояла рядом, когда они войдут.

— Я хочу, чтобы они не входили, — буркнула Адриана, но уже без огня.

Лилиана на секунду задержалась в дверях. Обернулась. И добавила — тихо, почти по-человечески:

— Ты справишься. Ты же Гросс.

И вышла. Адриана осталась стоять посреди комнаты с платьем в руках, босая, взъерошенная, и на губах её, вопреки всему, заиграла слабая, кривая, но всё-таки улыбка.

— Гросс, — повторила она себе под нос. — Ну да. Куда ж деваться.

Они спустились по лестнице вместе — Лилиана на полшага впереди, прямая, как натянутая струна, Адриана чуть позади, успевшая за две минуты натянуть платье, кое-как пригладить волосы и нацепить на лицо выражение «я здесь, но я не рада». Платье было тёмно-синим, простым, без намёка на торжественность — Адриана принципиально отказалась от украшений. Единственное, что она позволила, — крохотный кулон на шее, который Станислав подарил ей на совершеннолетие. Не магический. Просто красивый. Лилиана, заметив это, ничего не сказала, но уголок её губ дрогнул.

Они миновали гостиную, где уже суетились последние приготовления, и вышли на крыльцо. Вечернее солнце заливало лужайку перед домом мягким золотом. Воздух пах папоротником и приближающейся ночью.

У крыльца, среди внушительной горы сумок, стояли двое.

Владлен — грузный, основательный, с пышными усами, одетый в парадную мантию тёмно-зелёного цвета, которая сидела на нём так, будто он в ней родился. Он тяжело дышал после перехода через портал и оглядывал лужайку с таким видом, будто прикидывал, где тут можно прилечь. Его супруга, Ариелла, высокая, тонкая, с копной рыжих волос, уложенных в высокую причёску, стояла рядом, держа в одной руке ридикюль, а в другой — локоть мужа, и смотрела на мир с выражением вечного, чуть усталого достоинства. На ней было платье цвета осенней листвы, переливающееся золотыми нитями, и Адриана невольно отметила, что тётя Ариелла, как всегда, выглядит безупречно. Даже после портала. Даже с мужем, который уже явно хотел спать.

— Владлен! Ариелла! — Лилиана шагнула вперёд, и голос её зазвенел тем самым парадным серебром, которым она встречала гостей раз в году. — Добро пожаловать!

— Лилиана, — прогудел Владлен, приподнимая руку в приветствии. — Добрались. Портал трясёт, как в старой телеге. Надо бы наладить.

— Портал в порядке, — Лилиана улыбнулась — вежливо, но с лёгким холодком. — Это ты каждый год забываешь, что перед переходом не надо обедать.

— Я не обедал! Я перекусил.

— Ты съел три порции жаркого, дорогой, — подала голос Ариелла. Голос у неё был мелодичный, но с той самой интонацией, которая не предвещала ничего хорошего. — И пирог. И компот. Я говорила тебе: не ешь перед порталом. Ты меня никогда не слушаешь.

— Я слушаю! Просто не соглашаюсь!

Ариелла вздохнула и перевела взгляд на Адриану. Та стояла чуть позади матери, изображая статую. Получалось не очень.

— Адриана, дорогая, — Ариелла улыбнулась, и улыбка у неё была тёплая, почти материнская. — Ты выросла. Похорошела. И платье тебе идёт.

— Спасибо, тётя Ариелла, — Адриана выдавила улыбку. — Вы тоже прекрасно выглядите.

— Я знаю, — кивнула Ариелла. — Но всё равно спасибо.

Владлен тем временем уже подхватил ближайшую сумку и направился к дому.

— Комнаты те же, что в прошлом году? — бросил он через плечо.

— Те же, — подтвердила Лилиана.

— Отлично. Я пошёл. Устал.

— Ты только что пришёл, дорогой.

— Вот именно. Устал с дороги. Разбудите к ужину.

И он скрылся в дверях. Ариелла проводила его взглядом, полным многолетней, привычной обречённости, и повернулась к Лилиане.

— Он не изменился, — сказала она.

— Я заметила, — кивнула Лилиана.

— И никогда не изменится.

— Я тоже заметила.

Женщины обменялись понимающими взглядами, и в этом взгляде было больше слов, чем во всех парадных речах вместе взятых. Адриана стояла рядом, переминалась с ноги на ногу и думала о том, что вечер только начался, а она уже устала. И где-то там, в лесу, под старой ивой, ждал своего часа Дядюшка Бодрик.

На крыльцо вышла Кира.

Адриана, увидев её, едва не поперхнулась воздухом. Кира была одета. Нормально. Даже слишком нормально. Платье — длинное, глубокого изумрудного цвета, подчёркивающее высокую талию и плавные линии фигуры. Волосы — белокурые, с розовыми прядями, аккуратно уложены в мягкие локоны, спускающиеся на плечи. Никаких браслетов-побрякушек, никакой небрежности. Только пара серебряных серёг и тонкий поясок. Кира выглядела так, будто сошла с обложки журнала «Ведьма и стиль», и это было настолько неожиданно, что Лилиана застыла с открытым ртом.

— Кира, — произнесла она, и в голосе её прозвучало всё: шок, недоверие, лёгкий ужас и где-то глубоко-глубоко — проблеск гордости. — Ты... причесалась.

— Я всегда причёсываюсь, — отозвалась Кира, останавливаясь у ступенек. — Просто обычно ты этого не замечаешь. Вечно занята - ругаешься на детей.

— На тебя тоже.

— На меня — реже. Я не попадаюсь.

Адриана, стоявшая за спиной матери, быстро, почти незаметно подмигнула Кире. Та в ответ чуть изогнула бровь — мол, «видала? я умею», — и снова повернулась к сестре.

— Я проверила южную часть леса, — сообщила Кира будничным тоном. — Терраса практически готова. Шатры натянули, столы расставили, цветы эти... торчат, в общем. Ещё час — и можно идти праздновать.

— Хорошо, — Лилиана кивнула, всё ещё глядя на сестру так, будто ожидала, что та сейчас снимет платье и окажется в чём-то непотребном. — Спасибо. Ты... молодец.

— Я знаю.

— Где Стас?

— Стабилизирует портал, — Лилиана перевела взгляд куда-то в сторону леса, за деревья, где находилась та самая точка перехода. — После Владлена портал пошёл рябью. Пришлось подправлять. Он сказал, что управится за полчаса и придёт прямо к началу.

— Владлен опять объелся перед переходом? — уточнила Кира.

— Да.

— Классика.

— Именно.

Кира усмехнулась, поправила прядь волос — розовую, ту самую, — и, проходя мимо Адрианы, едва слышно шепнула:

— Готовьтесь. Я видела, как твоя мать проверяла ритуальную чашу. У неё глаз дёргался.

— Это её обычное состояние, — так же шёпотом ответила Адриана.

— Сегодня — особенно. Удачи.

И Кира прошествовала в дом — высокая, прямая, в изумрудном платье, оставляя за собой лёгкий шлейф чего-то цветочного. То ли духи, то ли кальян. То ли и то, и другое.

Со стороны леса, по тропинке, усыпанной прошлогодней хвоей, к дому приближались две фигуры. Вернее, три — просто третья держалась чуть отстраненно и передвигалась с той особой, слегка механической грацией, которая выдавала в ней нежить даже под самой качественной иллюзией.

Анна Альбрант шла первой. Высокая, статная, в тёмно-синем платье, подчёркивающем серебро на висках и спокойную, почти царственную осанку. Она двигалась так, будто не шла по лесной тропе, а плыла над ней — бесшумно, плавно, с тем самым выражением лица, которое ничего не выражало, но говорило больше любых слов. Рядом с ней, под руку, шагала Ариадна — раскрасневшаяся, чуть запыхавшаяся, но с горящими глазами. А под вторую руку Ариадна держала Дядюшку Бодрика.

Бодрик шагал величественно. Иллюзия работала на полную: румянец, ясные глаза, лёгкая полуулыбка. Одет он был в строгий тёмный костюм — Ариадна расстаралась, где-то раздобыла, — и выглядел как почтенный родственник, который прибыл на праздник из дальних краёв и ещё не совсем освоился. Он даже кивал — медленно, с достоинством, каждому встречному дереву.

— Добрый вечер, — произнесла Анна, останавливаясь перед Лилианой. Голос у неё был ровный, как гладь озера Соххо в безветренную погоду. — Прошу прощения за опоздание. Встречала гостя.

Лилиана перевела взгляд на Бодрика. Тот величаво кивнул. Молча.

— Это мой старый приятель, — пояснила Анна, и ни один мускул на её лице не дрогнул. — Приехал на праздник. Остановится у меня.

Лилиана прищурилась. Чёрные глаза медленно, очень медленно ощупали Бодрика с головы до пят — от аккуратно причёсанных волос до начищенных ботинок. Что-то было не так. Что-то неуловимо, почти незаметно, но не так. Она это чувствовала. Она всегда это чувствовала.

Бодрик величаво кивнул. Снова. Молча.

— Старый приятель, — повторила Лилиана с той самой интонацией.

— Очень старый, — подтвердила Анна, не моргнув. — Мы давно не виделись.

— Очень давно, — эхом отозвалась Ариадна и тут же прикусила язык.

Лилиана посмотрела на племянницу. Потом на сестру. Потом снова на Бодрика. Тот величаво кивнул. В третий раз. Молча.

— Он... неразговорчивый, — заметила Лилиана.

— Он бережёт голос, — ответила Анна. — Для тостов.

— Для тостов нужен голос.

— У него есть. Он просто... копит.

Лилиана открыла рот, чтобы задать следующий вопрос, но Анна мягко, почти незаметно перевела тему:

— Матушка приехала?

Лилиана моргнула, отвлекаясь от разглядывания «старого приятеля».

— С минуты на минуту. Портал уже активирован. Стас там, встречает.

— Хорошо, — Анна кивнула, и тень чего-то — то ли облегчения, то ли тревоги — промелькнула в её серых глазах. — Тогда подождём здесь.

Они встали полукругом у крыльца: Лилиана — прямая, напряжённая, с прищуром, который не сулил ничего хорошего; Анна — невозмутимая, как скала; Ариадна — вцепившаяся в локоть Бодрика с такой силой, что, будь он живым, он бы уже взвыл; Адриана — на полшага позади, мысленно перебирающая пункты плана и молящаяся всем богам, чтобы Бодрик не решил вдруг заговорить. Или съесть что-нибудь. Или сделать что-нибудь, что обычно делают нежити, когда их выдают за старых приятелей.

Бодрик стоял, втыкал и величаво кивал. Кажется, он вошёл во вкус.

Воздух у крыльца дрогнул, загудел — низко, утробно, — и вспыхнул портал. Серебристая рябь разошлась в стороны, как театральный занавес, и из неё, совершенно не театрально, вывалилась бабуля.

Она приземлилась на обе ноги, чуть покачнулась, поправила съехавшую набок шляпку — тёмно-зелёную, с пером, явно видавшую виды, — и оглядела собравшихся с таким выражением, будто это она их ждала, а не наоборот. Матушка была худая, сухонькая, ростом едва до плеча Лилиане, но при этом умудрялась занимать собой всё пространство. Серебристые волосы убраны в тугой пучок, на носу — очки в тонкой оправе, за которыми прятались глаза — тёмные, живые, с тем самым фамильным огоньком, который передался всем трём сёстрам, но у матушки горел ярче всех. Одета она была в длинное платье цвета спелой сливы, поверх — вязаная шаль с кистями, и вся она была такая... правильная. Настоящая. Как хлеб из печи.

— Ну, — произнесла она, отряхиваясь от невидимых пылинок, — здравствуйте, что ли.

— Матушка, — Лилиана шагнула вперёд и склонила голову — сдержанно, почтительно, но с той теплотой, которую не мог скрыть никакой парадный тон.

— Мама, — Анна улыбнулась одними уголками губ, но глаза её, серые, как грозовое небо, потеплели.

— Здравствуй, бабуля! — Адриана, забыв про все свои планы, про Бодрика, про зелье, про праздник, сорвалась с места и влетела в объятия старой женщины.

Матушка крякнула — объятие было крепким, почти боевым, — но устояла.

— Бабуля? — переспросила она, отстраняясь и поправляя очки. — Какая я тебе бабуля? Мне ещё трёхсот лет нет.

— А сколько есть? — Адриана сверкнула глазами.

— Не твоё дело. Но на бабулю я не тяну.

— Хорошо, — Адриана притворно вздохнула и сложила руки на груди. — Матушка моей матушки. Так лучше?

Матушка прищурилась. Помолчала. Потом уголки её губ дрогнули, и она неожиданно рассмеялась — сухо, коротко, но очень тепло.

— Язык у тебя — фамильный. Ладно уж. Зови бабулей. Но без «старенькая», «древняя» и «а помнишь, как ты ещё при Одине...».

— Договорились! — Адриана снова обняла её, на этот раз аккуратнее.

Ариадна тоже подошла — более сдержанно, но бабуля сама притянула её к себе, погладила по голове, как в детстве, и что-то шепнула на ухо. Ариадна заулыбалась и кивнула.

Анна и Лилиана переглянулись. В этом взгляде было что-то, чего они не говорили вслух уже полгода, но что сейчас, в присутствии матушки, вдруг стало почти осязаемым. Что-то про дом. Про семью. Про то, что когда мама рядом — они всё ещё сёстры, даже если делают вид, что это не так.

И в этот момент из дома вылетела Кира.

В изумрудном платье, с развевающимися розовыми прядями, она неслась по ступенькам с такой скоростью, будто за ней гналась нежить. Но лицо её сияло. Она врезалась в матушку, обхватила её обеими руками и закружила — да, именно закружила! — на месте.

— Мама! Ты приехала! Ты не представляешь, что со мной случилось! Я была в таком месте, ты бы видела! Там горы! Там озеро! Там кальянная с видом на закат! Я купила новый кальян! Я встретила одного мага — нет, не то, что ты подумала, — он оказался полным дураком, но зато показал мне редчайший сорт табака! А потом я была в лесу, где растут грибы, которые светятся в темноте! И ещё я нашла амулет! И потеряла! Но это неважно! А ты как? Ты ела? Ты устала? Пойдём в дом, я тебе всё-всё расскажу!

Матушка не успела вставить ни слова. Кира уже тащила её за локоть вверх по ступенькам, продолжая щебетать — громко, быстро, сбивчиво, совсем не так, как обычно. Она была похожа на девчонку, которая вернулась из путешествия и хочет рассказать всё сразу, пока мама не ушла.

Лилиана проводила их взглядом, полным тихого, почти незаметного потрясения.

— Она... обнимается, — произнесла Лилиана.

— Она причесалась, — добавила Анна.

— Она говорит про горы и закаты. Вслух. Прилюдно.

— Она счастлива.

— Это подозрительно.

— Это мама, — Анна пожала плечами. — С ней все счастливы. Даже Кира.

Лилиана помолчала. Потом, неожиданно для себя самой, улыбнулась — коротко, краешком губ, но улыбнулась.

— Ладно. Пусть идут. У нас праздник. Где там Стас с порталом?

Ариадна и Адриана переглянулись за спинами матерей. Бодрик, всё это время простоявший столбом, величаво кивнул. Кажется, ему тоже понравилась бабуля.

Из кустов, тех самых, что росли чуть поодаль от крыльца, послышался треск, затем тихое ругательство, и на лужайку выбрался Станислав. Он отряхнул с рукава сухие листья, поправил очки, чуть съехавшие на кончик носа, и с достоинством человека, который только что стабилизировал портал в кустах, подошёл к собравшимся.

— Портал в порядке, — сообщил он. — Пришлось подправить после Владлена. Простите, что из кустов. Там точка выхода сместилась.

— В кусты? — уточнила Лилиана.

— В кусты. Я уже не спрашиваю, почему портал каждый год сдвигается на три метра влево. Это какая-то семейная магия.

— Это Владлен, — хором ответили Лилиана и Анна.

— Вот и я так подумал.

Он кивнул Анне и остановился рядом.

— Портал стабилизирован, — сообщил он. — Владлена вытряхнуло, но это уже традиция. А вот следующий гость прибыл без приключений. Правда, ненадолго.

— Кто? — спросила Лилиана.

— Владимир. Кузен через пятое колено. Помните его?

Повисла короткая пауза. Адриана и Ариадна переглянулись. Медленно. С предвкушением. На их лицах расцвели одинаковые злорадные улыбки — те самые, от которых у Лилианы обычно начинал дёргаться глаз.

— О, — произнесла Адриана почти нежно. — Володенька.

— Владимир, — эхом отозвалась Ариадна, и в её голосе прозвучало столько тёплых воспоминаний, что любой, кто её знал, немедленно начал бы молиться за упокой души Владимира.

— Именно, — Станислав поправил очки. — Он передал вам привет. И сообщил, что сразу ушёл на поляну. К шатрам. Чтобы, цитирую, «не пересекаться с этими двумя до начала ритуала, потому что у него с прошлого раза ещё амулеты не заряжены».

— Амулеты? — переспросила Лилиана, прищурившись.

— Шесть штук. Он сказал, что подготовился.

— Умный мальчик, — прокомментировала Анна.

— Бедный мальчик, — поправила Ариадна.

— Живой мальчик, — закончила Адриана. — Пока что.

Лилиана посмотрела на дочь. На племянницу. Потом на мужа.

— Что вы с ним сделали в прошлый раз?

— Ничего такого, — хором ответили девочки, и это «ничего такого» прозвучало настолько фальшиво, что даже Бодрик, кажется, усомнился.

— Понятно, — Лилиана вздохнула. — Ладно. Разберёмся позже. Сейчас — все на поляну. Проверяем последние приготовления. Шатры, столы, чашу. И чтобы без фокусов. Я предупредила.

— Конечно, мам, — Адриана изобразила честное лицо.

— Разумеется, тётя Лил, — Ариадна изобразила такое же.

Станислав перевёл взгляд с одной на другую, потом на Бодрика, который стоял столбом и величаво кивал проходящей мимо бабочке, и тихо произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Праздник обещает быть... запоминающимся.

И все зашагали к южной части леса, туда, где под кронами старых дубов уже натянули шатры и где через два часа должна была начаться Ночь Цветущего Папоротника.

Глава 10: Володенька

Вечер опускался на Долину Лунного Света, как занавес перед главным действием. Небо над лесом ещё хранило отблески заката — розовые, золотые, сиреневые, — но под кронами уже сгущались сумерки, и в них, будто предвкушая Ночь Папоротника, начинали загораться первые магические огоньки. Лес молчал, но молчание это было не сонное, не умиротворённое, а какое-то... поджарое. Напряжённое. Как натянутая тетива.

По тропе, ведущей от дома к южной поляне, шли трое. Вернее, двое шли, а третий — Дядюшка Бодрик — величественно вышагивал под руку с Ариадной, с тем самым выражением лица, которое ничего не выражало, но при этом умудрялось выглядеть глубокомысленно. Иллюзия держалась безупречно: румянец, ясные глаза, лёгкая полуулыбка. В тёмном костюме и при вечернем свете он был бы просто душкой, если бы не одна маленькая деталь — он был мёртв. Но об этом знали только две ведьмы, шагавшие рядом, да ещё, возможно, деревья. А деревья умели хранить секреты.

Адриана шла чуть впереди. В кармане её платья, у самого бедра, лежала колбочка — маленькая, тёмная, тёплая от близости тела. Зелье внутри едва заметно мерцало, будто чувствовало, что его час близок. Адриана то и дело касалась кармана кончиками пальцев — не от страха, а от того самого предвкушения, которое покалывало кожу и заставляло сердце биться чаще. Она не боялась. Она ждала. Весь этот день — нет, все эти дни — вели её к этому моменту. И вот сейчас, в сумерках, на тропе, в шаге от ритуальной чаши, всё должно было завершиться.

— Значит, план, — произнесла она вполголоса, не оборачиваясь. — Я креплю зелье к внешней стороне котла, маскирую чарами. Ты — отвлекаешь. Всех. Кого угодно. Если там никого нет — просто стой на стрёме и делай вид, что любуешься украшениями.

— Я умею любоваться украшениями, — отозвалась Ариадна, поправляя локоть Бодрика. — А если кто-то всё-таки будет?

— Тогда ты представляешь им Бодрика. «Старый приятель тёти Анны, приехал на праздник, очень хочет посмотреть на ритуальную чашу». Он молчит, кивает, все пугаются или умиляются. Мы — просто гид. Понял, Бодрик?

Бодрик величаво кивнул. Кажется, он уже не просто входил во вкус — он получал удовольствие.

— А если кто-то спросит, что мы тут делаем? — уточнила Ариадна.

— Проверяем украшения. Помогаем с последними приготовлениями. Хотим убедиться, что всё идеально. Мы же примерные девочки. — Адриана усмехнулась. — Мама будет гордиться.

— Твоя мама нас убьёт.

— Это потом. Сначала — праздник.

Поляна с шатрами встретила их тишиной. Гостей ещё не было — только цветы в вазах, белые скатерти, покачивающиеся на ветру, и ритуальная чаша, что темнела в центре, как сердце праздника, которое пока не начало биться. Но у чаши уже кто-то стоял.

Владимир.

Он стоял спиной к тропе, но даже со спины было видно: человек нервничает. Плечи под дорогим, явно парадным пиджаком были напряжены, голова чуть втянута, а в опущенной руке — та самая, что не сжимала амулеты, — пальцы мелко подрагивали. Он оглядывался через плечо. Часто. Слишком часто для человека, который просто любуется закатом. Заслышав шаги, он развернулся резко, как застигнутый врасплох зверь, и вскинул руку с амулетами — в каждой ладони по три, зажатые между пальцами, как кастет.

Перед ними стоял молодой мужчина — нет, пожалуй, даже юноша, просто очень взросло одетый. Тёмные волосы, слегка взъерошенные то ли ветром, то ли привычкой запускать в них пальцы в минуты стресса. Острые скулы, которые делали его лицо почти аристократическим. Глаза — синие, пронзительные, как у человека, который привык смотреть в самую суть вещей, но сейчас в них плескалась самая настоящая паника. Тонкие губы были плотно сжаты, но правое ухо — да, правое! — предательски дёргалось. Та самая фамильная черта, которая выдавала Гроссов близко знакомых с Ари и Адри с головой.

Он был бы ослепительно хорош собой, если бы не выражение лица человека, который ожидает покушения в любой момент.

— Владимир, — выдохнула Адриана, и голос её зазвенел от искренней, почти детской радости. — Ты приехал!

— Володенька! — Ариадна прижала свободную руку к груди, не отпуская Бодрика. — Как мы рады!

Владимир сделал шаг назад. Потом ещё один. Амулеты в его руках слабо засветились — значит, активированы. Он был готов.

— Я... — начал он, и голос у него оказался приятный, глубокий, совсем не соответствующий паническому выражению лица. — Я просто проверял чашу. Хотел убедиться, что всё в порядке. Уже ухожу.

— Ты только пришёл! — Адриана шагнула вперёд, и Владимир синхронно шагнул назад. — Мы так соскучились! Сколько мы не виделись? Год?

— Два, — поправила Ариадна. — С прошлого Солнцестояния. Помнишь, Володенька?

— Я помню, — произнёс Владимир с той интонацией, с какой вспоминают войну. — Я всё помню. Поэтому у меня шесть амулетов.

Адриана опустила взгляд на его руки. Шесть амулетов — не штука, не три, не «на всякий случай». На нём также висел кулон с руной, на запястьях — пара браслетов, которые тихо звенели при каждом движении.

— Ты подготовился, — сказала она почти ласково.

— Да, — ответил Владимир, и в его голосе прозвучала гордость пополам с отчаянием. — Я подготовился. У меня защита от сглаза, от порчи, от превращений, от подчинения, от ментального воздействия и от... — он запнулся, — от всего остального. Я два месяца собирал этот комплект. Я консультировался со специалистами. Я...

— Володенька, — перебила Ариадна, и в её серых глазах заплясали те самые искорки, которые не предвещали ничего хорошего, — мы просто рады тебя видеть. Мы ничего такого не планируем.

— Ничего такого, — подтвердила Адриана, кивая, как примерная девочка. — Вообще. Совсем. Мы уже взрослые.

Владимир прищурился. Перевёл взгляд с одной на другую. На Бодрика, который величаво кивнул ему, как старому знакомому. На Адриану, у которой в кармане что-то подозрительно мерцало. На Ариадну, которая улыбалась так, будто знала что-то, чего он не знал.

— Я вам не верю, — сказал он.

— Это обидно, — Адриана притворно надула губы.

— Это разумно, — поправила Ариадна. — Но правда — мы просто проверяем украшения. Хотим, чтобы всё было идеально. Познакомься, кстати. Это Дядюшка Бодрик. Старый приятель тёти Анны.

Бодрик величаво кивнул. Владимир перевёл взгляд на нежить. Что-то в этом взгляде дрогнуло — то ли узнавание, то ли подозрение, то ли просто мольба о пощаде.

— Очень приятно, — выдавил он.

Бодрик не ответил. Бодрик втыкал. Но втыкал он теперь с таким достоинством, что Владимир на всякий случай добавил:

— У вас очень... выразительное молчание.

— Он бережёт голос для тостов, — пояснила Ариадна.

— Для тостов, — повторил Владимир и сглотнул. — Конечно. Для тостов.

Он стоял посреди поляны — молодой, красивый, с шестью амулетами в побелевших пальцах, — и был похож на человека, который пришёл на праздник, но попал в осаду. И осада эта только начиналась.

— Володенька, — Ариадна перехватила инициативу с ловкостью, которой позавидовал бы любой боевой маг. Она мягко, но настойчиво взяла Владимира под локоть и повлекла в сторону, подальше от чаши, поближе к цветочным вазам. — Ты просто обязан познакомиться с Дядюшкой Бодриком поближе. Это потрясающий человек. Старый приятель мамы. Они знакомы... — она на секунду задумалась, — очень давно. Он невероятно разбирается в древних артефактах. И в ритуалистике. И вообще.

Бодрик, оказавшись прямо перед Владимиром, величаво кивнул. Не просто кивнул — а сделал это с таким достоинством, с такой глубиной понимания всего сущего, что Владимир на всякий случай кивнул в ответ.

— Очень приятно, — повторил он уже в третий раз за вечер.

— Он неразговорчив, — доверительно сообщила Ариадна. — Но это потому, что он копит голос. Ты бы слышал его тосты. Это... нечто.

— Я уже предвкушаю, — пробормотал Владимир, хотя его лицо выражало прямо противоположное.

Ариадна, не сбавляя темпа, потащила его дальше вдоль ряда ваз, жестикулируя свободной рукой и рассказывая что-то про академию — как у них там всё замечательно, интересно, как шальная энергия уходит в правильное русло. Преподаватели — просто солнышки. Особенно Лилиана. Особенно на экзаменах. Особенно когда никто ничего не взорвал. Ну, почти никто. Почти ничего. Почти.

— Мы с Адри повзрослели, — щебетала она, уводя Владимира всё дальше от чаши. — Ты бы нас не узнал. Ответственные. Дисциплинированные. Ни одной шалости за последние... — она задумалась ровно на полсекунды, — несколько… часов. Честно.

Владимир слушал этот поток с выражением лица человека, который наблюдает, как ему продают мост. Очень красивый мост. С амулетами. Но он уже купил один такой в прошлом году и до сих пор расплачивался.

Тем временем Адриана скользнула к ритуальной чаше.

Движения её были быстрыми, отточенными — она не первый раз проворачивала что-то тайком, и опыт давал о себе знать. Колбочка легла в ладонь, как родная. Адриана присела у внешней стороны котла, туда, где тень от каменного возвышения была гуще всего, и аккуратно, почти нежно прижала колбочку к холодному металлу. Та прилипла, будто её там и ждали. Адриана прошептала короткое заклинание — воздух вокруг колбочки дрогнул, пошёл рябью, и через мгновение она исчезла. Ни блеска, ни очертаний, ни следа. Только лёгкое, едва уловимое гудение магии, которое тут же растворилось в вечернем воздухе.

Она выпрямилась, отряхнула платье и, не торопясь, направилась обратно к Ариадне и Владимиру — с самым безмятежным выражением лица, какое только можно вообразить у человека, только что заминировавшего ритуальную чашу.

— Ну что, — произнесла она, возникая рядом с Владимиром так внезапно, что тот подпрыгнул, — как тут у вас? Обсуждаете академию? Преподавателей? Лилиана — солнышко, правда?

Владимир перевёл взгляд с Ариадны на Адриану, потом на Бодрика, который всё это время стоял столбом и, кажется, даже не моргнул. Потом на чашу — ту самую, у которой только что происходило что-то подозрительное. Потом снова на девочек.

— Что вы сделали? — спросил он тихо.

— Ничего такого, — хором ответили они.

И это «ничего такого» прозвучало ровно так же, как в прошлый раз. И в позапрошлый. Владимир закрыл глаза и начал мысленно пересчитывать амулеты. Их было шесть. Но ему вдруг показалось, что этого мало.

— Что вы сделали? — повторил Владимир, и на этот раз в его голосе прозвучало нечто среднее между подозрением и мольбой.

— Ничего такого, — отозвалась Адриана, отряхивая невидимую пылинку с рукава. — Володенька, ты слишком напряжён. Это всё учёба, да? Переутомление. Знаешь, мне на зельеварении недавно такое задание выдали — сварить стабилизирующий эликсир четвёртого уровня. Четвёртого! Я, честно говоря, думала, что лабораторию опять эвакуировать придётся, но нет — получилось просто замечательно. Наставница даже сказала: «Бельская, вы меня пугаете». Представляешь? Это же почти комплимент!

— Почти, — согласилась Ариадна, не давая Владимиру вставить ни слова. — А я, кстати, почти на сто процентов освоила метлу. Могу с ней сделать что угодно. Развернуться на месте. Войти в пике. Пролететь под мостом задом наперёд. — Она мечтательно вздохнула. — Но вообще у меня есть мечта.

— Какая? — спросил Владимир, и это было ошибкой.

— Лопата. Я хочу научиться летать на лопате. Это было бы забавно, правда? Представляешь: ночь, луна, и я лечу над лесом на лопате. Как ведьма из старых сказок. Только современная. И что важно — уникальная!

Владимир открыл рот. Ничего не сказал. Закрыл.

— Мне надо обратиться к артефакторам, — продолжила Ариадна, как ни в чём не бывало. — Володенька, а у тебя есть знакомый артефактор? Такой, чтобы не задавал лишних вопросов? А то все мои знакомые слишком хорошо со мной знакомы. Сразу начинают: «Ариадна, зачем вам летающая лопата?», «Ариадна, это небезопасно», «Ариадна, в прошлый раз вы подожгли теплицу». Ну что за люди?

Владимир побледнел. Не метафорически — реально. Даже в сумерках было видно, как краска отлила от его лица, оставив только острые скулы и синие глаза, полные тихого, почти философского ужаса.

— У меня... — начал он и осёкся. — Я... возможно, есть один. Он не то чтобы не задаёт вопросы, он просто... глуховат. И живёт в горах. И не пользуется порталами. И...

— Чудесно! — Адриана подхватила его под правую руку. — Потом расскажешь.

— Просто замечательно! — Ариадна взяла его под левую. — А пока пойдём-ка в дом. Поздароваешься с Алексом. Он не выходил встречать гостей, потому что болтал со своей ненаглядной. Мы тебе по дороге расскажем, что ещё интересного произошло за этот год. Очень много всего. Просто уйма.

— Очень, очень много, — подтвердила Адриана, и они вдвоём, как два конвоира, повлекли бледного Владимира прочь с поляны, в сторону леса, к дому. Бодрик замыкал шествие. Шагал он всё так же величественно, но теперь в его молчании появилось что-то новое. Возможно, сочувствие.

Владимир сжимал в кармане шесть амулетов и думал о том, что надо было брать семь. А лучше — восемь. А лучше — вообще не приезжать. Но было поздно. Праздник ещё не начался, а он уже шёл под конвоем двух улыбающихся ведьм, и где-то впереди его ждал Александр Гросс. Который болтал со своей ненаглядной. Имени которой никто не называл. И это пугало больше всего.

Они шли по лесной тропе обратно к дому — процессия, которой не хватало только факелов и траурной музыки. Впереди, взяв Владимира в кольцо, шагали Адриана и Ариадна — рука об руку с пленником, как два конвоира, которым достался особенно ценный и особенно нервный груз. Чуть позади, замыкая шествие, величественно вышагивал Дядюшка Бодрик. Со стороны это выглядело как семейная прогулка: две очаровательные девушки, их бледный родственник в безупречном пиджаке и молчаливый господин с лицом философа. И только деревья знали правду. Деревья и Владимир.

— В прошлый раз, — бормотал Владимир, глядя прямо перед собой и судорожно перебирая амулеты в кармане, — в прошлый раз тоже всё начиналось с «просто поздороваться». И с «мы просто рады тебя видеть». И с «ничего такого». А закончилось всё тем, что я три дня не мог снять с себя иллюзию, и все думали, что я добровольно хожу с зелёными волосами.

— Тебе шло, — заметила Адриана.

— Мне не шло! Я был цвета болотной тины!

— Это был благородный изумрудный, — поправила Ариадна. — Мы старались.

— Вы старались?! Вы сказали, что это временный эффект! На час! А он продержался три дня! Я на работу в таком виде ходил! Меня начальник спросил, не вступил ли я в секту!

— Хороший начальник, — кивнула Адриана. — Заботливый.

— И как ты ответил? — уточнила Ариадна.

— Я сказал, что это аллергия! На весну! В августе!

— Убедительно.

— Ничего не убедительно! Надо мной весь отдел смеялся!

— Ну вот видишь, — Адриана легонько сжала его локоть, — ты подарил людям радость. Это же прекрасно.

Владимир издал звук, похожий на сдавленный стон. Пальцы его продолжали перебирать амулеты — один, два, три, четыре, пять, шесть. Все на месте. Все активированы. И всё равно ощущение надвигающейся катастрофы не отпускало. Он покосился на Бодрика, который шагал позади с видом человека, повидавшего вечность и не особо впечатлённого. Бодрик поймал его взгляд и величаво кивнул. Владимир поспешно отвернулся.

А позади, на опустевшей поляне, в сгущающихся сумерках, ритуальная чаша стояла безмолвно и торжественно. Ветер трогал край белой скатерти. Цветы в вазах чуть покачивались. И где-то там, с внешней стороны котла, невидимая глазу, притаилась колбочка с зельем. План «Весёлый праздник» был готов.

Глава 11: Ритуальная вибрация

Гостиная встретила их теплом магических светильников и запахом печенья — где-то на кухне ещё колдовали над последними блюдами, и аромат ванили плыл по дому, смешиваясь с вечерней прохладой, врывавшейся сквозь по-прежнему разбитое окно. Стекло так и не вставили. Кажется, все уже привыкли.

Владимир переступил порог с видом человека, входящего в логово дракона. Амулеты в его кармане нагрелись от постоянного сжимания. Бодрик, замыкавший шествие, аккуратно прикрыл за собой дверь — и от этого тихого, почти вежливого щелчка Владимир вздрогнул.

Навстречу им, с другого конца гостиной, уже шёл Александр Гросс. Он был в розовой рубашке. Не в той, которую ему подсунули, — он сам выбрал эту. Из всех розовых рубашек, что у него теперь были, эта сидела лучше всего. И он шёл в ней так, будто так и задумано. Плечи расправлены, подбородок вздёрнут. Если бы не лёгкий румянец на щеках — то ли от разговора с ненаглядной, то ли от осознания, что он всё ещё в розовом, — его можно было бы принять за человека, который полностью контролирует свою жизнь.

— Володенька, — произнёс он, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. — Ты жив.

— Александр, — отозвался Владимир, и в его голосе прозвучало не менее искреннее потрясение. — Ты в розовом.

Они замерли друг напротив друга — двое мужчин, прошедших через многое. Один — с неприятными воспоминаниями об изумрудных волосах. Второй — в рубашке цвета фуксии. Между ними стояли две улыбающиеся ведьмы и одна нежить с лицом философа.

— Это они, — сказал Алекс, кивая на кузин.

— Я понимаю, — кивнул Владимир. — У меня шесть амулетов.

— Я вижу. — Алекс опустил взгляд на его руки, застывшие в карманах, на цепочку кулона, выглядывающую из-под воротника, на браслеты. — Мне бы тоже не помешали.

— Мы можем поделиться, — вставила Адриана. — У нас есть кое-что в запасе. Правда, Ари?

— Кое-что розовое, — подтвердила Ариадна. — Алекс не даст соврать.

Алекс не стал врать. Он просто посмотрел на кузин — долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни злости, ни обиды. Вообще ничего не было, кроме лёгкой, едва заметной усмешки. Так смотрят не жертвы. Так смотрят люди, которые знают: их не сломать. Которые позволяют себя красить, превращать и затаскивать в безумные планы — не потому что слабые, а потому что это их семья. И они сами это выбрали.

— Ты привыкнешь, — сказал он Владимиру. — К розовому. Не к амулетам. Амулеты не помогут.

— Я знаю, — ответил Владимир, и в его голосе прозвучала обречённость человека, который уже прошёл все стадии принятия. — Но я пытаюсь.

Они обменялись рукопожатиями — крепким, мужским, без лишних слов. Два союзника. Два брата по оружию. Один — в розовом. Второй — в пиджаке и с шестью амулетами. Оба — часть этой семьи. И оба знали: вечер только начинается, и самое интересное впереди.

Бабуля вошла в гостиную первой из всех — тихо, как умеют только очень пожилые и очень мудрые ведьмы, которые давно поняли, что суета не стоит потраченных нервов. Она оглядела комнату: разбитое окно, розовый носок, сиротливо висящий на спинке стула, забытую чашку с остывшим чаем. Вздохнула. Прошла к самому удобному креслу — тому самому, с продавленной подушкой и высокой спинкой, — и опустилась в него с тем особым, чуть усталым достоинством, которое даётся только возрастом и опытом.

— Ну, — произнесла она в пространство, поправляя шаль, — всё как всегда. Нежить в гостиной. И это ещё праздник не начался. Говорила я Лилиане, что некромантия до добра не доведет.

Она помолчала, глядя на суету вокруг.

— Я слишком стара для этого. Но мне всё ещё интересно.

И улыбнулась — той самой улыбкой, которая делала её похожей на всех трёх дочерей одновременно.

В холл спустилась Лилиана — и воздух вокруг неё, кажется, стал плотнее. Она была в том самом чёрном платье, которое струилось до пола, но теперь к нему добавились детали: ритуальная накидка с серебряной вышивкой по краю, тяжёлые браслеты-амулеты на запястьях, тонкий ободок в волосах, мерцающий сдержанной, опасной силой. Верховная Ведьма на пике формы. Она не шла — она шествовала. Каблуки отбивали по паркету ритм, который не предвещал ничего хорошего опоздавшим.

— Праздник начинается, — объявила она голосом, который разрезал гул дома, как ритуальный нож. — Все — на поляну. Немедленно. Дети — вы первые. Где Анна?

— Здесь, — Анна возникла в дверях библиотеки, спокойная, как всегда, и чуть склонила голову. — Я провожу матушку.

Из коридора, пошатываясь, вышел Владлен. Вид у него был — как у медведя, которого разбудили в середине спячки и сказали, что сейчас будут гимны. Мантия помята, усы всклокочены, глаза слипались. Он цеплялся за локоть Ариеллы, которая вела его с тем самым выражением лица — «я тебя люблю, но иногда мне хочется тебя прикопать».

— Ещё пять минуточек, — пробормотал Владлен.

— Ты проспал весь день, — отозвалась Ариелла, не сбавляя шага.

— Я не спал. Я... медитировал.

— Ты храпел. Весь коридор слышал твою медитацию.

— Это была ритуальная вибрация.

Кира возникла из-за угла с кальяном в руке. Не с тем, старым, видавшим виды, а с новым — медным, с длинным чубуком и стеклянной колбой, в которой булькала вода. Она оглядела собравшуюся процессию с видом режиссёра, который ставит финальную сцену и пока не решил, будет ли это комедия или трагедия. Скорее всего — и то, и другое.

— Так, — произнесла она, затягиваясь и выпуская струйку ароматного дыма, — Владлен сонный, Алекс в розовом, Володенька с амулетами, Бодрик с философским лицом, девочки с заговорщицким блеском в глазах. Состав отличный. Праздник обещает быть...

— Кира, — перебила бабуля, поднимаясь из кресла, — я же просила: убери эту гадость. Я специально все кальяны повыкидывала, когда приезжала в последний раз. Все. До единого. Ты где взяла?

Повисла пауза. Кира застыла с кальяном в руке. Медленно, очень медленно повернулась к матери.

— Так это была ты?

— Я.

— Ты выкинула мои кальяны? Даже тот, с гравировкой?!

— Особенно тот, с гравировкой. Он вонял на весь дом.

Кира открыла рот. Закрыла. Перевела взгляд на племянниц. Адриана и Ариадна переглянулись и хором, с выражением глубочайшей невинности, выдали:

— А мы говорили, что мы не брали!

— Вы говорили, что это, цитирую, «какая-то вредительница пробралась в дом и стащила только кальяны, ничего не тронув», — припомнила Кира.

— Ну вот! — Адриана всплеснула руками. — Вредительница! Мы же говорили!

— Только мы думали, что это Ариелла, — добавила Ариадна. — У неё мотив — Владлен храпит, ей нужно расслабиться...

— Я не краду кальяны, — отрезала Ариелла. — Я краду одеяла. Это разные вещи.

— Зачем тебе одеяла?

— Чтобы Владлену было холодно и он не спал.

— Не помогает, — пробормотал Владлен.

— Я заметила.

Лилиана, всё это время стоявшая с каменным лицом, сделала глубокий вдох. Такой глубокий, что амулеты на её запястьях тихо зазвенели.

— Всё, — произнесла она. — Хватит. Кира — убрать кальян. Владлен — проснуться. Матушка — прошу, вас Анна проводит. Все остальные — на поляну. Праздник начинается. И если кто-то ещё задержит нас хоть на минуту...

Она не закончила. Но все всё поняли. Даже Бодрик, кажется, кивнул чуть быстрее обычного.

Процессия двинулась к выходу. Впереди — Лилиана и Станислав, который возник из ниоткуда и взял жену под руку. За ними — Анна с матушкой. Ариелла, тащившая сонного Владлена. Кира, успевшая сделать последнюю затяжку и теперь прячущая кальян за спиной. Адриана и Ариадна, между которыми шагал уже привыкший к своей роли Бодрик. Алекс — в розовом, но с высоко поднятой головой. И замыкал шествие Владимир, пересчитывающий амулеты и бормочущий что-то про «шесть — это только начало, надо было восемь».

Дверь распахнулась. В лицо ударил вечерний воздух, напоённый запахом папоротника и надвигающейся ночи. Луна, огромная и молочно-белая, уже взошла над лесом, заливая тропу серебром. Где-то вдалеке, на поляне, загорались первые магические огоньки. Ночь Цветущего Папоротника начиналась.

Поляна встретила их тишиной — той особенной, какая бывает только перед самым важным. Молочная луна взошла над кронами старых дубов и залила всё вокруг серебром, таким ярким, что хоть книгу читай. Папоротник по краям поляны начинал светиться — пока ещё слабо, едва заметно, но с каждой минутой всё ярче. Его листья разворачивались, будто приветствуя гостей, и в воздухе разливался тонкий, едва уловимый запах — не цветочный, не травяной, а какой-то... древний. Так пахнет магия, когда она старше любого из присутствующих.

Шатры колыхались на ветру — белые, кремовые, золотистые, натянутые между дубами. Столы были накрыты, ритуальная чаша возвышалась в центре на каменном постаменте. Магические огоньки — крохотные, живые, — парили в воздухе, как светлячки, только ярче. Они сбивались в стайки, разлетались, кружились над гостями.

Семья собиралась полукругом у чаши. Владлен, кое-как приведённый в порядок Ариеллой, уже не спал, но всё ещё клевал носом. Ариелла стояла рядом с идеальной осанкой и выражением лица «я всё контролирую, кроме мужа». Матушка сидела в кресле, которое для неё вынесли из дома, и зорко оглядывала поляну. Кира — без кальяна, но с блеском в глазах — стояла чуть поодаль и наблюдала за происходящим с видом режиссёра, который ждёт, когда актёры начнут импровизировать. Анна, прямая и спокойная, держала матушку за руку. Станислав, как всегда, был рядом с Лилианой — тихий, надёжный. Владимир забился в самый дальний угол поляны, сжимая амулеты и беззвучно шевеля губами. Кажется, он молился. Всем богам. Одновременно.

Алекс стоял среди родственников — в розовой рубашке, с высоко поднятой головой, будто бросая вызов всем, кто посмеет усомниться в его цвете. Адриана и Ариадна — рядом, плечом к плечу. Бодрик притулился за их спинами, как старый приятель, который не хочет привлекать внимание раньше времени.

Лилиана вышла вперёд. Встала у чаши. Подняла руку — и магические огоньки послушно взмыли вверх, застыв над поляной, как звёзды, решившие спуститься поближе. Тишина накрыла поляну, плотная и торжественная.

— Семья, — произнесла Лилиана, и голос её, усиленный магией, разлетелся над поляной, достигая каждого. — Сегодня, в Ночь Цветущего Папоротника, мы снова собрались вместе. Не потому, что так велит традиция. Не потому, что так записано в гримуарах. А потому, что мы — род. Потому что какими бы разными мы ни были, сколько бы ни ссорились, куда бы ни разъезжались — раз в году мы возвращаемся. Сюда. Под эту луну. К этой чаше. Мы помним, кто мы. Мы помним, откуда мы. И мы...

В этот момент раздалось тихое, едва слышное хихиканье.

Лилиана замерла. Рука, поднятая к небу, дрогнула и медленно опустилась. Она повернула голову — медленно, очень медленно, как сова, заметившая мышь. Чёрные глаза уставились в одну точку.

Адриана стояла, зажав рот ладонью. Плечи её вздрагивали. Глаза блестели в свете магических огоньков. Ариадна рядом делала вид, что ничего не слышит, но уши у неё горели.

— Адриана, — произнесла Лилиана голосом, который не предвещал ничего хорошего. — Тебя что-то рассмешило? В моей речи?

— Нет, мам, — пискнула Адриана, не отнимая ладони ото рта. — Это я... это я просто вспомнила. Неважно. Продолжай. Очень хорошая речь. Очень. Прямо до мурашек.

Лилиана прищурилась. Огоньки над поляной дрогнули.

— Я продолжу, — сказала она ледяным тоном. — А потом мы с тобой поговорим. Отдельно.

— Конечно, мам, — Адриана опустила руку и изобразила честное лицо. Получилось почти убедительно. Почти.

Кира в своём углу одобрительно кивнула. Праздник определённо обещал быть интересным.

Глава 12: Пей, идиотка

Лилиана обвела взглядом собравшихся — семью, род, кровь, — и опустила руку. Магические огоньки, послушно застывшие над поляной, чуть притушили сияние, будто тоже приготовились слушать.

— Ритуал Единения, — произнесла она, и голос её, усиленный магией, разлетелся над поляной, — это не просто традиция. Не просто строчка в гримуаре, которую мы повторяем из года в год. Это — связь. Между нами. Между теми, кто стоит здесь сейчас, и теми, кто стоял здесь столетия назад. Между живыми и теми, кто ушёл за Грань, но всё ещё с нами — в нашей крови, в нашей магии, в нашей памяти.

Она сделала паузу. Ветер тронул край её накидки. Папоротник по краям поляны светился всё ярче.

— Сегодня, в Ночь Цветущего Папоротника, мы добавим в чашу последний ингредиент. Тот, без которого ритуал не завершён. Тот, который не купить, не добыть, не вырастить. Кровь. Наша кровь.

Лилиана достала ритуальный кинжал — узкий, с тёмной рукоятью, покрытой древней вязью рун. Лезвие блеснуло в лунном свете. Гости замерли. Даже Владлен, который до этого откровенно клевал носом, встрепенулся и захлопал — просто потому, что захлопали остальные. Он не совсем понял, чему аплодирует, но на всякий случай изобразил энтузиазм. Ариелла, стоявшая рядом, даже не стала его одёргивать — кажется, она уже смирилась.

— Кровь — это не просто жидкость, — продолжала Лилиана, и её голос приобрёл те самые лекционные интонации, от которых у студентов в Академии начинали болеть запястья — слишком много записывать. — Это проводник. Носитель магии. В каждой капле — сила поколений. Когда мы смешиваем кровь в ритуальной чаше, мы не просто соблюдаем обычай. Мы подтверждаем: мы — одно. Мы — род.

Она поднесла кинжал к своей ладони. Движение было точным, выверенным — она проделывала это много раз. Капля крови упала в чашу. Вино на мгновение вспыхнуло рубиновым светом и снова успокоилось.

— По очереди поколений, — объявила Лилиана, передавая кинжал. — От старших к младшим. От корней — к кроне.

Первой шагнула матушка. Она поднялась из кресла — худая, сухонькая, но с той самой осанкой, которая не покупается и не тренируется, а передаётся по наследству. Кинжал в её руке не дрожал. Она сделала крохотный надрез, уронила каплю в чашу и, прежде чем отойти, негромко произнесла:

— От тех, кто был до нас.

За ней — Владлен и Ариелла. Владлен, всё ещё сонный, едва не порезался сильнее нужного, но Ариелла ловко перехватила кинжал, уколола палец, уронила каплю и только потом вернула кинжал мужу, чтобы он тоже «поучаствовал». Тот справился. Почти.

Станислав вышел вперёд — спокойный, как всегда. Ни одного лишнего движения. Капля упала в чашу, он кивнул Лилиане и вернулся на место. Анна — прямая, торжественная, с лёгкой тенью на лице, будто она вспоминала что-то, о чём не говорила вслух. Кира — с блеском в глазах, сделала надрез быстрее всех и, кажется, даже не поморщилась.

Алекс продолжал стоять рядом с матерью. Он задал вопрос — негромко, но так, что Лилиана замерла. Что-то про ритуал. Что-то про семейную магию. Что-то, на что нельзя ответить односложно.

— Мам, — произнёс он, и в голосе его прозвучало то самое сочетание искреннего интереса и хорошо просчитанного тайминга, — а почему именно кровь? Почему не магия? Не стихии? Мы же маги. Мы могли бы связать род через потоки силы. Почему так... просто?

Лилиана моргнула. Потом ещё раз. На её лице отразилась сложная гамма чувств: удивление, подозрение и — где-то очень глубоко — гордость. Сын интересуется ритуалом. Её сын, которого она ещё вчера грозилась убить, задаёт осмысленный вопрос. О традиции. О семье. Это было... неожиданно. И приятно. Очень приятно.

— Потому что магия — это инструмент, Александр, — начала она, и голос её смягчился, приобрёл те самые интонации, с какими она читала лекции лучшим студентам. — А кровь — это суть. Магию можно перенять. Можно научиться. Можно украсть, в конце концов. Но кровь — это то, что ты не выбираешь. То, что даётся тебе от рождения. То, что связывает тебя с предками — нравится тебе это или нет. И когда мы смешиваем кровь в этой чаше, мы не просто совершаем ритуал. Мы подтверждаем: да, мы разные. Да, мы ссоримся. Да, кто-то из нас хулиганит другому...

Она бросила короткий взгляд на Адриану. Та изобразила святую невинность.

— ...но мы — один род. И эта кровь — доказательство. Наша магия разная. Наши характеры — несовместимы. Но кровь — одна. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Алекс с лицом примерного студента. — А преемственность поколений? Как это работает? Через кровь?

— Именно! — Лилиана, увлечённая темой, даже забыла на секунду, что ведет ритуал. — Кровь — это якорь. Она держит нас вместе не только в пространстве, но и во времени. То, что мы делаем сегодня, отзовётся через поколения. Наши потомки будут стоять на этой поляне и повторять этот ритуал — и в их жилах будет та же кровь. Наша. Твоя. Адрианы. Ариадны. Даже Владимира, хоть он и пытается от нас спрятаться.

Владимир, стоявший в дальнем углу, вздрогнул и сжал амулеты покрепче.

Гости тем временем продолжали ритуал. Станислав уже передал кинжал дальше. Анна — молча капнула, с той самой тенью на лице. Кира — быстро, с искоркой в глазах. Владимир в свою очередь быстро мазнул кинжалом по пальцу, отправил кровь в котел и отошел на три метра, держа дистанцию от Ариадны с Адрианой.

Алекс продолжал задавать вопросы. Лилиана, всё больше воодушевляясь, продолжала отвечать. Гости переглядывались — никто не смел перебить Верховную Ведьму, когда она читала лекцию. Даже если эта лекция случилась посреди ритуала. Даже если все уже хотели есть.

Очередь дошла до Адрианы и Ариадны. Они шагнули к чаше вместе — плечом к плечу. Адриана взяла кинжал первой. Уколола палец — быстро, без колебаний. Капля упала в чашу. Она передала кинжал кузине. Ариадна на секунду замерла, глядя на лезвие, потом решительно провела им по пальцу. Капля упала следом.

Адриана и Ариадна стояли у самой чаши — две фигуры, залитые лунным светом. Ритуал продолжался, внимание гостей было рассеяно между монотонной лекцией Лилианы, которая всё ещё объясняла Алексу тонкости кровной магии, и общим предвкушением скорого застолья. Алекс, благослови его боги, держался безупречно. Он слушал мать с таким сосредоточенным лицом, с таким неподдельным интересом, что даже Станислав, кажется, начал что-то подозревать. Но молчал. Станислав всегда молчал. И это было прекрасно.

Ариадна сложила руки перед грудью и опустила глаза. Со стороны — идеальная картина: юная ведьма, погружённая в молитву, соединённая с родом, с традицией, с этой ночью. Губы её едва заметно шевелились. Если бы кто-то прислушался, он бы услышал: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть никто не посмотрит в нашу сторону, пожалуйста, пожалуйста...» Но никто не прислушивался. Все слушали Лилиану. И это было ещё прекраснее.

Адриана действовала. Пальцы её сомкнулись на невидимой колбочке, прикреплённой к внешней стороне котла. Одно короткое заклинание — и колбочка отделилась от металла, легла в ладонь, как ручная. Адриана откупорила её под прикрытием чар — ни звука, ни проблеска, — и уже потянулась к краю чаши.

И тут её рука дрогнула.

Всего на секунду. На одну крохотную, предательскую секунду — но этого хватило. Колбочка накренилась. Капля зелья, яркая, светящаяся в лунном свете, сорвалась с горлышка и полетела вниз. Не в чашу. Мимо. На каменный постамент.

Шипение. Лёгкий дымок. Капля растеклась по камню и почти мгновенно испарилась — но не вся. Маленькое влажное пятнышко осталось на постаменте, и Ариадна, не переставая «молиться», смотрела на него расширенными от ужаса глазами.

Адриана вырубила панику одним движением. Она выхватила колбочку, магией подхватила остатки зелья — те, что ещё не пролились, — и буквально впечатала их в чашу. Без изящества. Просто взяла и затолкала. Но в спешке, в проклятой спешке, она использовала слишком сильный импульс. Зелье влилось в ритуальное вино с лёгким, едва заметным паром. Подогрелось. Вспенилось на секунду — крохотные пузырьки пробежали по рубиновой поверхности. И исчезли.

Лилиана продолжала говорить. Алекс продолжал слушать. Никто ничего не заметил.

Девочки замерли. Переглянулись.

— Ты его подогрела, — прошептала Ариадна, не разжимая губ.

— Я просто... я на секунду...

— У нас нет секунды! — Ариадна даже сквозь «молитву» умудрялась звучать так, будто сейчас закричит. — Оно теперь непредсказуемо!

— В каком смысле непредсказуемо?!

— В прямом! Я не знаю, что теперь будет!

Они одновременно уставились на чашу. Вино в ней мерцало — рубиновое, густое, с лёгким перламутровым отливом. Выглядит как обычно. Пахнет как обычно. Никаких признаков того, что туда только что влили подогретое, пролитое, нестабильное зелье неизвестного теперь действия.

— Может, пронесёт? — прошептала Адриана.

— Может, — отозвалась Ариадна. — А может, у всех вырастут ослиные уши из-за воздействия дополнительной температуры на зелье с изначально нестабильными магическими свойствами.

— Это было бы весело.

— Адри!

— Я молчу.

Они выпрямились, изобразили на лицах торжественное спокойствие и сделали шаг назад, вливаясь в полукруг гостей. Никто не смотрел в их сторону. Лилиана заканчивала лекцию. Алекс, благослови его боги, всё ещё задавал уточняющие вопросы. Чаша ждала.

Лилиана, всё ещё увлечённая лекцией, сделала паузу и вдруг, оборвав себя на полуслове, внимательно посмотрела на сына. Лекционные интонации исчезли. На их место пришло что-то другое — смесь материнской строгости и ритуального нетерпения.

— Александр, — произнесла она, и голос её, усиленный магией, разнёсся над поляной, — ты последний, кто ещё не сделал ритуальный надрез. Пока ты задаёшь вопросы о преемственности поколений, твоя кровь ещё не в чаще. А без тебя род не полон.

Алекс осёкся, изобразил лёгкое смущение — очень убедительное, надо признать, — и шагнул к чаше. Кинжал лёг в его ладонь. Движение было быстрым, точным — он, в отличие от Владлена, не промахнулся и не задрожал. Капля упала в вино. Лилиана, удовлетворённая и даже, кажется, немного тронутая, кивнула и забрала кинжал. Лекция была окончена. Ритуал вступал в финальную стадию.

Лилиана вернулась к чаше, встала лицом к семье и подняла половник. Длинный, серебряный, с рукоятью, украшенной той же вязью рун, что и кинжал.

В этот самый момент Адриана и Ариадна, стоявшие чуть позади основного полукруга, пихались локтями с такой интенсивностью, что любой, кто удосужился бы посмотреть в их сторону, немедленно заподозрил бы неладное. Но никто не смотрел.

— Ты учла кровь Владимира? — прошипела Адриана, впиваясь пальцами в локоть кузины.

— Что? — Ариадна замерла с локтём, уже отведённым для ответного тычка.

— Кровь. Володи. В составе зелья. Мы же не учли, что он добавит свою кровь в чашу. Мы вообще не знаем, что у него там намешано в родственниках. Он же через пятое колено. Кто там у него — мы не в курсе. Он не давал свою кровь на эксперименты. Мы не тестировали. Вообще.

Ариадна медленно опустила локоть. Лицо её приняло выражение, какое бывает у человека, который только что осознал, что в его сложнейших расчётах была одна крохотная, незаметная, но катастрофическая ошибка.

— Ты хочешь сказать, — произнесла она ледяным шёпотом, — что мы добавили зелье правды в чашу, где уже смешана кровь человека, чью магическую совместимость мы не проверяли?

— Именно это я и хочу сказать.

— И мы ещё и подогрели его.

— Да.

— И пролили.

— Тоже да.

Они переглянулись. В глазах обеих читалась одна и та же мысль: «Нам хана».

Тем временем Лилиана, не подозревавшая о том, что её дочь и племянница только что пережили микрокатастрофу вселенского масштаба, подняла половник над чашей и заговорила. Голос её, усиленный магией, плыл над поляной, торжественный и чистый.

— Кровь собрана. Род един. И теперь, в Ночь Цветущего Папоротника, мы испьём из этой чаши. Не как гости. Не как соседи. А как одна семья. Одна кровь. Один род.

Она взмахнула свободной рукой — и воздух вокруг чаши заискрился. Из пустоты, прямо из лунного света, начали проявляться кубки. Небольшие, серебряные, с гербом Гроссов на боку. Они выплывали один за другим, выстраиваясь в воздухе, как стая терпеливых птиц. Лилиана зачерпнула половником вино и начала разливать. Кубок за кубком. Каждый наполнялся ровно до половины. Каждый, наполнившись, срывался с места и плыл по воздуху к своему адресату.

Первый кубок — матушке. Та приняла его, чуть склонив голову.

Второй и третий — Владлену и Ариелле. Владлен поймал свой кубок обеими руками, как будто тот мог убежать.

Четвёртый — Станиславу. Тот кивнул, принимая.

Пятый — Анне. Она взяла кубок молча, с всё той же тенью на лице.

Шестой — Кире. Та подмигнула кубку.

Седьмой — Владимиру. Владимир принял кубок дрожащими пальцами и посмотрел на него так, будто в вине могло быть что угодно. И, честно говоря, он был не так уж далёк от истины.

Восьмой и девятый — Адриане и Ариадне. Два кубка одновременно подплыли к ним и замерли в воздухе. Девочки переглянулись, взяли каждый свой и замерли, как солдаты перед атакой.

Десятый — Алексу. Тот принял кубок спокойно, даже расслабленно. Он свою часть плана выполнил. Теперь была их очередь.

Лилиана наполнила последний кубок — для себя, — подняла его над головой и произнесла:

— За семью. За род. За тех, кто был до нас. За тех, кто будет после. Пьём.

И все поднесли кубки к губам.

Адриана смотрела на кубок так, как смотрят на ядовитую змею, которая свернулась кольцом и пока не решила, нападать или подождать. Рубиновая жидкость мерцала в лунном свете — красивая, густая, с лёгким перламутровым отливом. Совершенно невинная с виду. И от этого ещё более опасная. Она перевела взгляд на Ариадну. Ариадна перевела взгляд на неё. Глаза у обеих были — как два блюдца.

— Я не хочу это пить, — прошептала Адриана одними губами.

— Пей, идиотка, — прошипела Ариадна, не разжимая зубов.

— Я не хочу умирать молодой и красивой!

— А я не хочу умирать молодой и красивой прямо здесь и сейчас! Если ты сейчас не выпьешь, Лилиана убьёт нас на месте. Без суда, без следствия, без ритуального кинжала. Просто взглядом. Ты видела её взгляд?

— Я видела её взгляд. Он страшный.

— Вот именно! Пей!

— Девочки? — голос Лилианы разрезал их перешёптывания, как ритуальный кинжал. Она смотрела прямо на них — поверх поднятого кубка, чёрными глазами, в которых ещё теплились остатки лекционного воодушевления, но уже разгоралось что-то другое. Знакомое. Опасное. Материнское. — Что-то не так?

— Всё так, мам! — Адриана вскинула кубок. — Просто... наслаждаемся моментом. Торжественность. Семья. Единство.

— Пьём, — подсказала Ариадна, и они обе, не сговариваясь, зажмурились и опрокинули кубки в себя. Залпом. До дна. Как в омут.

— Что теперь будет? — прошептала Ариадна, не отрывая взгляда от гостей, которые один за другим допивали свои кубки. Голос её дрожал, но кубок в руке был уже пуст.

— Понятия не имею, — ответила Адриана, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Но весело будет точно.

Она сказала это почти беззаботно, но пальцы, сжимавшие пустой кубок, побелели. Зелье было внутри. Не только в чаше — теперь оно было внутри каждого. И назад дороги не было. Вообще.

Лилиана допила последней. Она опустила кубок, обвела взглядом семью — своих дочерей, сестёр, мужа, мать, племянницу, сына, кузена через пятое колено, который вжался в свой угол и, кажется, перестал дышать, — и удовлетворённо кивнула. Ритуал завершён. Кровь соединена. Род един. Всё правильно. Всё как должно быть.

И тут на поляне повисла тишина.

Не та торжественная тишина, что была во время речи Лилианы. Не та уютная, что опускалась на Долину по ночам. А другая — звенящая, натянутая, как тетива перед выстрелом. Магические огоньки над головами замерли. Папоротник по краям поляны, до этого мерно пульсировавший светом, застыл. Даже ветер стих.

Все чего-то ждали. Никто не знал, чего именно. Но ждали.

Первым не выдержал Владлен. Он опустил пустой кубок — точнее, попытался поставить его на стол, но стол был далеко, а координация после дневного сна и ритуального вина оставляла желать лучшего, так что кубок просто повис в воздухе, поддерживаемый магией. Владлен облизнулся. Медленно. Основательно. Как человек, который пробует вино на вкус и пытается понять, что именно ему напоминает послевкусие.

Все замерли. Даже Лилиана. Даже Станислав. Даже Бодрик, который, кажется, на секунду перестал втыкать и начал всматриваться.

Владлен повернулся к Ариелле. Лицо его, до этого сонное и помятое, вдруг стало каким-то... ясным. Просветлённым. Будто он только что постиг великую истину и теперь собирался поведать её миру. Он открыл рот.

— Дорогая, — произнёс он громко, отчётливо и с той самой интонацией, от которой у Ариеллы почему-то дрогнула бровь, — я должен тебе кое-что сказать. Я...

Адриана и Ариадна переглянулись.

И тут поляна замерла.

Глава 13: Это семейная терапия

Владлен открыл рот — и поляна замерла. Не в том смысле, в каком замирают перед важным объявлением, а в том, в каком замирают перед землетрясением. Воздух сгустился, магические огоньки притухли, папоротник перестал светиться. Даже Бодрик, кажется, на секунду выключился из режима «втыкания» и переключился в режим «внимательного наблюдения».

— Дорогая, — произнёс Владлен, и голос его, обычно сонный и тягучий, как патока, теперь звучал ясно, чётко и с той самой интонацией, от которой у Ариеллы дрогнула не только бровь, но и веко. — Я должен тебе кое-что сказать.

Ариелла напряглась. Она знала этот тон. Она не слышала его уже лет двадцать — с тех пор, как Владлен однажды признался, что съел её любимый торт и два месяца делал вид, что это была мышь. Сейчас тон был таким же. Только хуже.

— Я не сплю, — сказал Владлен.

Повисла пауза. Все переглянулись. Владлен стоял посреди поляны — грузный, с пышными усами, в мятой мантии, — и сиял той самой просветлённой ясностью, от которой у родственников начали медленно открываться рты.

— В каком смысле — не спишь? — осторожно спросила Ариелла.

— Во всех смыслах. Я не спал ни на одном празднике. Ни разу. За всё время.

— Но ты... ты всегда спишь! — Лилиана даже сделала шаг вперёд, забыв про ритуальный половник, который всё ещё держала в руке. — Ты засыпаешь ещё до того, как мы садимся за стол. Ты храпишь во время гимнов!

— Я притворяюсь, — признался Владлен с той же ясностью, но теперь в его голосе появилось что-то похожее на гордость. — Все эти годы. Я притворялся спящим, чтобы не разговаривать с родственниками.

Поляна охнула. Кто-то из дальних кузин прижал руку к груди. Владимир, стоявший в своём углу, перестал пересчитывать амулеты и уставился на Владлена с таким выражением, будто увидел родственную душу.

— «Медитации», — продолжил Владлен, и слово это прозвучало как признание в преступлении, — были просто сном. Обычным. Дневным. «Ритуальные вибрации» — храпом. Громким. Очень громким. Я специально его усиливал, чтобы никто не подходил.

— Ты... ты... — Ариелла пыталась подобрать слова, и это у неё, всегда такой собранной и точной, получалось плохо. — Ты что храпел нарочно?!

— Да. И знаешь, — он посмотрел на жену, и в его глазах мелькнуло то самое, личное, неожиданное, от чего Ариелла вдруг залилась краской до корней рыжих волос, — я прекрасно высыпаюсь днём. И приезжаю на праздник только ради твоих пирогов. И ради тебя. Особенно ради тебя. В этом платье. Которое я ненавижу, но которое тебе так идёт, что я готов терпеть любые ритуалы.

Ариелла открыла рот. Закрыла. Покраснела ещё больше — теперь уже не от возмущения.

— Ты ненавидишь моё платье?!

— Я ненавижу все твои платья. Потому что не могу отвести от тебя глаз, когда ты в них. Это отвлекает. Особенно это, с золотыми нитями.

— Это другое платье! Это новое!

— Значит, я ненавижу и его тоже. И предыдущее. И то, которое ты надевала на Солнцестояние три года назад. Оно было зелёное.

— Оно было синее!

— Я не различаю цвета, когда ты рядом.

Поляна замерла в полнейшем, абсолютнейшем шоке. Кира медленно подняла руку, будто хотела зааплодировать, но передумала. Станислав поправил очки. Лилиана смотрела на Владлена так, будто видела его впервые в жизни. Ариелла, пунцовая, как пион, стояла и не знала, то ли обидеться, то ли броситься мужу на шею.

— Это лучшее, что я слышал за всю Ночь Папоротника, — тихо сказал Алекс и сунул в рот очередной орешек. — Я же говорил.

Кира всё ещё стояла с поднятой рукой — той самой, которой она минуту назад хотела зааплодировать Владлену, но передумала. Теперь она медленно опустила её, сделала глубокий вдох — такой глубокий, будто собиралась нырнуть в озеро Соххо, — и выдохнула. Правда полилась из неё, как дым из кальяна: густо, ароматно и совершенно неконтролируемо.

— Лилиана, — произнесла она, и голос её прозвучал так, будто она только что сняла тесные туфли после долгого дня, — ты слишком драматизируешь. Всегда. С самого детства. Помнишь, как ты устроила траурную церемонию по сломанной метле? С речами, слезами и некрологом метле, Лил. Метле. Которая на следующий день починилась.

Лилиана открыла рот, но Кира ещё не закончила. Она только начала.

— Твоя некромантия — это, конечно, впечатляюще. Ты поднимаешь мертвецов, ты управляешь нежитью, ты ходишь по моргу, как по подиуму. Но давай будем честны: половина твоих заклинаний — это спецэффекты. Ты добавляешь чёрный дым туда, где можно обойтись без чёрного дыма. Ты произносишь заклинания голосом, которым можно озвучивать пророчества. Ты делаешь из каждого практического занятия театральную постановку. Я не говорю, что это плохо. Я говорю, что это показуха.

— Кира... — начала Лилиана, но Кира выставила вперёд ладонь — тот самый жест, которым обычно останавливают летящее заклинание.

— Нет, дай мне закончить. Я ждала этого полгода. Полгода, Лил. Я смотрела, как ты орёшь на детей, как ты тащишь на себе Академию, Ковен, семью, как ты пытаешься быть всем одновременно — и никто тебе не говорит, что можно просто выдохнуть. Можно просто признать, что ты устала. Можно просто попросить помощи. Но нет. Ты же Лилиана Гросс. Верховная Ведьма. Ты всё сама. А мы все смотрим и делаем вид, что так и надо.

Кира замолчала. Не потому, что слова кончились, — слова у неё никогда не кончались. А потому, что она увидела лицо Лилианы. Верховная Ведьма стояла с ритуальным половником в одной руке и с таким выражением лица, будто её только что ударили по голове этим самым половником.

— Ты... — произнесла Лилиана, и голос её, впервые за весь вечер, дрогнул, — ты правда так думаешь?

— Я правда так думаю, — ответила Кира, и в её голосе не было ни язвительности, ни сарказма. Только усталая, очень долго сдерживаемая честность. — Я думаю, что ты самая сильная ведьма из всех, кого я знаю. И самая упрямая. И самая одинокая — потому что сама себя загнала в эту клетку. И я думаю, что тебе давно пора позволить кому-то тебе помочь. Хотя бы иногда. Хотя бы чуть-чуть.

Повисла тишина. Кира выдохнула — будто и правда выпустила последний клуб дыма. Адриана и Ариадна, застывшие в своём углу, боялись даже дышать.

Владимир стоял в своём углу — том самом, который он занял с самого начала церемонии и который успел мысленно окрестить «последним рубежом обороны». Амулеты в его пальцах нагрелись от постоянного сжимания. Он смотрел на Владлена, который только что признался в двадцатилетней симуляции сна, на Киру, которая только что высказала Лилиане всё, что копила полгода, и чувствовал, как правда поднимается в нём, словно ритуальное вино в переполненном кубке. Он пытался её удержать. Честно пытался. Но зелье, подогретое, пролитое и замешанное на непроверенной крови, не спрашивало разрешения.

— Я боюсь! — выкрикнул он, и голос его, обычно тихий и осторожный, разнёсся над поляной, как боевой клич. — Я до сих пор боюсь Адриану и Ариадну! Мне снятся кошмары! Каждую ночь! Вот уже два года! Мне снится, что я просыпаюсь зелёным! Или с ослиными ушами! Или с тем и другим одновременно!

Он перевёл дыхание и, уже не в силах остановиться, продолжил:

— Шесть амулетов — это минимум! Я хотел десять! Мне сказали, что десять — это перебор, что я параноик, но я знаю, знаю, что десять — это в самый раз! Я молился всю церемонию! Всем богам! Одновременно! Я не знаю, кому именно, но я молился!

Он замолчал. Грудь его тяжело вздымалась. Шесть амулетов тихо звенели в побелевших пальцах. Он сказал всё. Абсолютно всё.

В своём углу, на другом конце поляны, Адриана и Ариадна стояли плечом к плечу. До этого момента они молчали. Но теперь — теперь правда добралась и до них. Адриана повернулась к кузине и произнесла — не шёпотом, не тайком, а вслух, потому что зелье не оставляло выбора:

— Кажется, не надо было подливать зелье.

— Ты думаешь? — отозвалась Ариадна, и в её голосе прозвучала та самая интонация, которая обычно появляется у людей, осознавших масштаб катастрофы.

— Да. Я думаю. Я думаю, что мы хотели, чтобы было весело. А получается... ну, честно, получается не очень весело. Владлен притворялся. Кира копила обиду. Володя молится и хочет десять амулетов. Это не весело. Это...

— Это семейная терапия, — подсказала Ариадна.

— Вот именно! Мы устроили семейную терапию! Мы хотели шабаш, а устроили...

— Групповую исповедь.

— Да! И я не знаю, что теперь делать!

— Я тоже не знаю! Но, кажется, мы уже ничего не можем сделать. Потому что зелье внутри всех. И оно продолжает действовать. И...

— И сейчас начнётся самое интересное.

— Ты это называешь интересным?!

— Я не знаю, как это назвать! У меня просто слов нет! У меня никогда не было такого, чтобы слов не было, а сейчас — нет!

Они замолчали. Посмотрели друг на друга. Потом на гостей. Потом на Лилиану, которая всё ещё стояла с половником и смотрела на них с таким выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. Потом снова друг на друга.

— Нам конец, — сказала Адриана.

— Полный, — согласилась Ариадна.

И в этот момент Анна сделала шаг вперёд.

Тот самый, который никто не ожидал. Она всегда была тихой. Всегда была спокойной. Всегда держалась в тени Лилианы, в тени Киры, в тени собственной дочери, которая унаследовала её глаза, но не её сдержанность. Анна Альбрант говорила редко, но когда говорила — её слова падали, как камни в воду. И круги расходились долго.

Сейчас она смотрела на Лилиану — не на Верховную Ведьму, не на главу Ковена, не на хозяйку Долины, а на свою сестру. И в серых глазах её, таких похожих на глаза Ариадны, стояло то, что молчало полгода.

— Я до сих пор не простила тебе тот случай с постом Главы Ковена, — произнесла она, и голос её был ровным, как гладь озера Соххо, но под этой гладью что-то ворочалось. — Ты взяла его, не спросив меня. Ты даже не подумала, что я, может быть, хотела бы остаться. Что я ушла не потому, что устала. А потому, что ты заняла это место так, будто оно всегда было твоим.

Лилиана стояла неподвижно. Половник в её руке дрогнул. Лицо её, обычно такое уверенное, такое жёсткое, такое привычно-Верховное, вдруг стало другим — голым, незащищённым. Зелье не позволяло молчать. Зелье не позволяло прятаться за ритуальными фразами и материнскими угрозами.

— А я, — ответила она, и голос её, усиленный магией, теперь звучал не торжественно, а глухо, — до сих пор не простила себе, что взяла его.

Тишина. Такая тишина, какой ещё не было на этой поляне за всю Ночь Папоротника. Даже Бодрик перестал бродить и застыл с цветком в руке, который он до этого пытался съесть. Даже муха перестала жужжать и замерла на краю чьей-то тарелки.

Сёстры стояли друг напротив друга — Лилиана в чёрном, Анна в синем, — и между ними висела правда. Долгая. Тяжёлая. Та, которую они обе носили в себе полгода и которая наконец вырвалась наружу. Это было только начало. Но уже сейчас, глядя на них, Адриана и Ариадна забыли о своём страхе. Они смотрели на матерей и чувствовали, как что-то — то ли зелье, то ли сама Ночь Папоротника — продолжает развязывать языки, разбивать стены и вытаскивать на свет всё, что пряталось в тени.

Лилиана медленно, очень медленно повернулась. Гости, ещё минуту назад наблюдавшие за сценой между сёстрами, затаили дыхание. Даже Кира, которая обычно комментировала всё подряд, молчала. Анна застыла с тем самым выражением лица, которое ничего не выражало, но говорило больше любых слов. Матушка подалась вперёд в своём кресле.

Взгляд Верховной Ведьмы скользнул по поляне и остановился на двух фигурах, замерших у края ритуального круга. Адриана и Ариадна стояли плечом к плечу, как два солдата перед расстрелом.

— Довольны? — спросила Лилиана. Голос её был тих, но в этой тишине он прозвучал громче любого крика.

Адриана открыла рот. Закрыла. Зелье внутри неё боролось с инстинктом самосохранения — и зелье побеждало. Она помотала головой. Медленно. Отчаянно. Как человек, который уже не контролирует ни свои слова, ни свою магию, ни свою судьбу.

— Почему? — голос Лилианы дрогнул, но взгляд оставался стальным.

— Потому что, — Адриана всхлипнула, и слова полились из неё, как вода из прорванной плотины, — это ещё не всё. Мы придумали не только это. Мы вообще не хотели, чтобы так получилось. Мы хотели, чтобы было весело. Чтобы все смеялись. Чтобы ты и тётя Анна наконец поговорили. Мы не знали, что так будет. Мы не знали про кровь Володи! Мы пролили зелье! И подогрели! И теперь я не могу остановиться. Я не могу!

— Я тоже не могу, — выдохнула Ариадна, и голос её, обычно такой сдержанный, звенел от напряжения. — Это какая-то странная магия. Она сильнее нас. Она...

И тут их прорвало. В прямом смысле. Адриана вскинула руки — и над поляной грянула музыка. Не та, ритуальная, под которую полагалось пить из чаши и говорить о единстве рода. А другая — быстрая, зажигательная, совершенно неуместная и от этого ещё более пугающая. Откуда-то из воздуха, прямо из лунного света, зазвучали скрипки, бубны и что-то очень похожее на волынку. Мелодия понеслась над шатрами, и папоротник по краям поляны засветился в такт.

Одновременно с этим Адриана взмахнула рукой — и иллюзия, так долго скрывавшая истинную природу Дядюшки Бодрика, лопнула. Сошла, как старая кожа. И перед гостями предстал он — самый настоящий, без прикрас, без румянца, без ясных глаз. Мёртвый. Бодрый. И, кажется, очень довольный.

Ариадна тем временем выбросила руку вперёд. Пальцы сложились в знакомый жест — перекрещенные, средний сверху, — и с губ сорвалась короткая, резкая команда. Никто из гостей не услышал, что именно она сказала. Но Бодрик услышал. Бодрик всегда слышал. И начал плясать.

Станислав, всё это время спокойно стоявший рядом с женой, вдруг подал голос. Голос этот звучал не встревоженно, не возмущённо, а — странное дело — заинтересованно. Так говорит человек, который увидел редкий эксперимент и не может оторваться, даже если этот эксперимент сейчас сожжёт всю лабораторию.

— Магия крови и магия рода, — произнёс он, поправляя очки, — запрещённые вещи. Эксперименты с ними караются законом. По статье четырнадцать дробь три Кодекса Магического Совета. — Он сделал паузу и наклонил голову, наблюдая за тем, как Бодрик выделывает коленце. — Но как потрясающе интересно действует. Сочетание подогретого зелья правды, кровной привязки и стихийного импульса дало эффект каскадного резонанса. Я читал о таком. Но никогда не видел вживую. Впечатляет.

Тем временем Бодрик, окрылённый — в переносном смысле, потому что крыльев у него не было, — схватил Владлена. Владлен, всё ещё пребывавший в состоянии просветлённой честности, не сопротивлялся. Они закружились в бешеном танце: грузный, усатый мужчина в мятой мантии и мёртвый, но очень бодрый родственник в строгом костюме. Владлен побледнел — точнее, стал ещё бледнее, чем был после признания, — но Бодрик держал крепко.

А потом Бодрик бросил Владлена. Просто разжал руки, и Владлен, сделав пару неуклюжих оборотов, врезался в Ариеллу, которая поймала его с выражением лица «я тебя люблю, но когда-нибудь ты меня доконаешь». А Бодрик, не теряя темпа, развернулся, оглядел поляну, заметил Владимира — и направился к нему. Владимир, стоявший в своём углу с шестью амулетами и выражением лица «я так и знал», попытался отступить. Но отступать было некуда. Бодрик схватил его за руку. Владимир побелел. Амулеты зазвенели. Кира, наблюдавшая за происходящим с видом режиссёра, чья пьеса наконец пошла не по сценарию, только покачала головой и пробормотала:

— Надо было десять. Я же говорила. Десять.

Музыка гремела. Бодрик плясал. Владимир, стиснутый в его объятиях, выглядел так, будто ему только что явились все боги, которым он молился. Но боги молчали. А Бодрик — Бодрик был бодр.

Музыка гремела. Бодрик плясал. А Володя — Володя орал.

— С МЕНЯ СНИМАЕТ ОДЕЖДУ ТРУП! — завопил он, пытаясь вырваться из мёртвых, но на удивление крепких объятий. — ОН МЕНЯ СХВАТИЛ! ОН МЕНЯ КРУЖИТ! СПАСИТЕ! У МЕНЯ АМУЛЕТЫ, ПОЧЕМУ ОНИ НЕ РАБОТАЮТ?!

— Потому что это не атака, а танец! — крикнул Алекс, не отрываясь от орешков. — Танцы амулеты не блокируют!

— ЭТО ПРОБЕЛ В ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВЕ!

Лилиана вскинула руки. Чёрные глаза вспыхнули тем самым пламенем, от которого у студентов начиналась икота, а у нежити — острое желание притвориться мёртвой. Повторно. Она перехватила управление Бодриком — одним движением, одним коротким заклинанием, которое должно было заставить нежить замереть на месте. И Бодрик замер. На секунду. А потом из ниоткуда повалил чёрный дым. Густой, театральный, совершенно неуместный в разгар семейной терапии. Он клубами пополз по поляне, окутывая гостей, заставляя Владимира чихать, а Владлена — снова начать молиться.

— ЛИЛИАНА! — заорала Кира, перекрикивая музыку. — ТЫ ОПЯТЬ ДРАМАТИЗИРУЕШЬ!

— Я не специально! — заорала Лилиана в ответ, и в голосе её прозвучало то самое отчаяние, которое бывает у человека, чья магия живёт собственной жизнью. — Я не контролирую! Магия крови, магия рода, зелье — я не знаю, что происходит! Я пытаюсь остановить нежить, а вместо этого идёт дым!

— Ты опять выпендриваешься! Ты всегда выпендриваешься! Ты даже когда чай завариваешь, у тебя пар идёт сценический!

— Это не сценический пар! Это обычный пар!

— У тебя обычного пара не бывает! У тебя даже тосты подгорают с театральной подсветкой!

Станислав, стоявший в нескольких шагах от эпицентра хаоса, задумчиво поправил очки. Чёрный дым клубился вокруг его ног, но он, казалось, этого не замечал.

— Потрясающе, — произнёс он, и в голосе его звучало искреннее, почти детское любопытство. — Одновременный конфликт заклинаний: подчинение нежити через кровную привязку через прямое командование Верховной Ведьмы. Магия пытается разрешить противоречие, но вместо этого выдаёт избыточный выброс. В данном случае — дым. Это не баг. Это фича. Очень, очень интересно.

— СТАС, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ, НО ЗАМОЛЧИ! — крикнула Лилиана.

— Конечно, дорогая. Но ты видела, как дым реагирует на её жест? Обрати внимание: он меняет цвет, когда она...

— СТАС!

Ариелла, всё это время стоявшая с идеальной осанкой и выражением лица «я всё контролирую, кроме мужа, который только что танцевал с трупом», тихо, почти беззвучно осела на траву. Глаза её закрылись. Рыжие волосы разметались по зелёному мху.

— Ариелла в обмороке! — крикнул кто-то из родственников.

— Не в обмороке, — поправил Станислав, не отрывая взгляда от дыма, — это защитная реакция организма. Ей просто нужно полежать.

— Это обморок, Стас!

— Я бы назвал это временной приостановкой сознания. Но терминология — дело вкуса.

Адриана и Ариадна стояли в своём углу, вцепившись друг в друга. Музыка гремела. Бодрик, временно освобождённый от подчинения, кружил Владимира в вальсе. Владимир уже не орал — он тихо, почти умиротворённо смотрел в пустоту, как человек, который прошёл все стадии принятия и теперь ждёт, когда это закончится. Лилиана пыталась перехватить контроль над нежитью, но вместо этого из её пальцев вырывались новые клубы дыма — теперь уже с серебристыми искрами. Кира комментировала происходящее с интонациями спортивного обозревателя. Станислав продолжал что-то записывать в блокнот, который извлёк неизвестно откуда.

Алексей молчал. Он стоял чуть поодаль, в своей розовой рубашке, и жевал очередной орешек. На лице его не было ни страха, ни удивления, ни злорадства. Только спокойное, почти философское выражение человека, который знал, что так будет, и теперь просто наблюдает. Он перевёл взгляд на сестру. Адриана поймала его взгляд и вдруг, сквозь весь этот хаос, сквозь крики, музыку, чёрный дым и пляшущую нежить, улыбнулась.

— Знаешь, — сказала она, и голос её дрожал, но в глазах горел тот самый огонёк, — это всё-таки весело.

Ариадна рядом с ней то ли всхлипнула, то ли рассмеялась. Скорее всего — и то, и другое одновременно.

Бодрик вальсировал с Владимиром. Владимир не кричал — он тихо, обречённо смотрел в одну точку и, кажется, прощался с жизнью. Адриана и Ариадна стояли посреди всего этого — бледные, взъерошенные, всё ещё не способные сопротивляться зелью, которое выворачивало их наизнанку.

И они заговорили.

Сначала — перебивая друг друга. Потом — в унисон. Зелье не оставляло выбора. Правда лилась из них, как ритуальное вино из переполненной чаши.

— Это мы превратили Алекса в жабу, — выпалила Адриана. — В первый день. Ещё до того, как приехали. Мы подумали, что это смешно. Это было смешно! Ему шло!

— Это мы перекрасили всю его одежду в розовый, — подхватила Ариадна. — Краситель был в коробке, которую мы откопали в лесу. В ту ночь, когда вы думали, что мы спим. Мы не спали. Мы копали. Без магии. Лопатой.

— Мы украли труп из морга, — продолжала Адриана, и голос её дрожал, но слова всё равно вырывались наружу. — Из твоего морга, мам. На кафедре некромантии. Мы пробрались через портал, пока все спали, и взяли последний холодильник. Алекс стоял на стрёме! Он не хотел, но мы его заставили. Сказали, что если нас поймают, мы скажем, что это он нас заставил!

— Это я подняла нежить, — Ариадна прижала руки к груди, будто пыталась удержать слова, но они всё равно просачивались сквозь пальцы. — Я использовала стандартную формулу подчинения. Адриана наложила иллюзию. Мы назвали его Дядюшка Бодрик, потому что он бодрый. Он на самом деле не разговаривает — у него голосовые связки разложились. Мы хотели найти амулет-говорилку, но не успели.

— Мы сварили зелье правды, — Адриана уже не пыталась остановиться. — На поляне. Утром. Из ингредиентов, которые стащили из твоей лаборатории, мам. Прости. Мы хотели, чтобы все сказали то, что думают. Чтобы ты и тётя Анна наконец поговорили. Мы не знали, что оно подогреется! Я пролила каплю и запаниковала, и запихнула остатки в чашу слишком сильным импульсом, и оно подогрелось, и...

— Мы не учли кровь Владимира! — перебила Ариадна. — Мы вообще забыли, что в ритуале участвует кровь! Мы не тестировали его совместимость! Мы не знаем, кто у него там в родственниках! А он через пятое колено! И теперь мы не знаем, что будет дальше!

— Мы проникли в коттедж Киры! — Адриана всплеснула руками. — Мы спрятали Бодрика в её спальне, потому что думали, что она не вернётся! А она вернулась! И нашла его! И не сдала нас!

— Мы говорили с Кирой! — подхватила Ариадна. — Она сказала, что ненавидит этот праздник и хочет, чтобы было весело! Она на нашей стороне! То есть была на нашей стороне! То есть мы не знаем, на чьей она стороне сейчас!

— Мы установили колбочку с зельем на внешнюю сторону котла, — Адриана говорила всё быстрее, будто боялась, что если остановится, то уже никогда не сможет продолжить. — Под чарами невидимости. Пока Володя отвлекался. Мы его заболтали про академию и про летающую лопату. Это сработало. Прости, Володя!

— Прости, Володя! — эхом отозвалась Ариадна.

— Это всё был план «Весёлый праздник»! — закончили они хором. — Мы хотели, чтобы все смеялись! А получилось вот это!

Тишина. Даже музыка, кажется, сделала паузу — то ли из уважения к моменту, то ли потому что заклинание выдохлось. Даже Бодрик замер, всё ещё сжимая в объятиях полуживого Владимира. Даже чёрный дым, клубившийся у ног Лилианы, приостановил своё театральное шествие.

Лилиана и Анна стояли рядом — сами не заметили, как оказались плечом к плечу. Старшая и средняя. Бывшая Глава Ковена и нынешняя. Сёстры, которые не разговаривали полгода. Они смотрели на своих дочерей — на Адриану, которая всё ещё дрожала, и на Ариадну, которая готова была провалиться сквозь землю.

Лилиана медленно перевела взгляд на Анну. Анна — на Лилиану. В этом взгляде было всё: полгода молчания, старые обиды, невысказанные слова, руководящий пост, который одна взяла, а другая отдала. И ещё что-то новое. Что-то, что появилось только сейчас.

— Знаешь, — произнесла Лилиана, и голос её звучал устало, но в нём больше не было ни стали, ни льда, — кажется, этот пост — вообще не проблема.

— Кажется, — согласилась Анна, и уголки её губ дрогнули в той самой полуулыбке, которая была у неё вместо всех слов, — когда у нас такие дочери, всё остальное — мелочи.

— Полная катастрофа, — кивнула Лилиана.

— Абсолютная, — подтвердила Анна. — Но у них получилось.

— Что получилось?!

— Мы разговариваем.

Лилиана моргнула. Открыла рот. Закрыла. Посмотрела на дочь. На племянницу. Потом на сестру. И, вопреки всему — вопреки чёрному дыму, пляшущей нежити, орущему Владимиру, лежащей в обмороке Ариелле, жующему орешки Алексу и комментирующей всё Кире, — расхохоталась. Искренне. Громко. Так, как не смеялась уже полгода.

Матушка, всё это время сидевшая в своём кресле с прямой спиной и выражением лица «я слишком стара для этого, но мне всё ещё интересно», вдруг подалась вперёд. Шаль соскользнула с плеча, но она этого даже не заметила. Глаза её — тёмные, живые, те самые, что передались всем трём дочерям, — горели.

— Вот это праздник! — произнесла она, и голос её, сухой и чуть надтреснутый, прозвучал на удивление громко. — Давно я так не гуляла! Лет сто, не меньше! Помню, при был один пир, когда мой друг напился и превратился в козу, но там хотя бы никто не плясал с мертвецом! А тут — и мертвец, и дым, и признания! Всё как я люблю!

Поляна гудела. Гости кричали — кто-то в ужасе, кто-то в восторге, кто-то просто потому что все кричали и было непонятно, что ещё делать. Владлен, которого Бодрик временно отпустил, пытался привести в чувство Ариеллу, но получалось плохо — он сам ещё не до конца отошёл от танца с нежитью. Владимир, которого Бодрик тоже отпустил, сидел на траве и пересчитывал амулеты, бормоча что-то про «семь — теперь точно семь, нет, восемь, нет, десять». Бодрик, предоставленный сам себе, снова пустился в пляс. Муха жужжала над остатками закусок, и никто не обращал на неё внимания.

Лилиана стояла в эпицентре хаоса, всё ещё сжимая ритуальный половник, который теперь выглядел не торжественно, а как-то... жалко. Она переводила взгляд с одного источника беспорядка на другой, пытаясь понять, что делать сначала, и не могла. Убить дочь? Упокоить нежить? Успокоить сестру? Ответить матери, которая что-то кричала про «в наше время такого не было»?

— В наше время такого не было! — крикнула матушка, подтверждая её мысли. — Но жаль! Очень жаль! Может, если бы было, мы бы меньше ссорились!

— Мама! — Лилиана попыталась перекричать музыку, которая снова набирала обороты. — Мы сейчас не об этом!

— А о чём?! О том, что твоя дочь устроила лучший праздник за последние сто лет?! Так я это и говорю!

— Она украла труп из моего морга!

— Зато какой труп! Пляшет! Не то что те, которых ты поднимаешь на лекциях — те вечно спотыкаются!

Кира, стоявшая неподалёку, расхохоталась — громко, заливисто, совершенно не подобающе для ритуальной Ночи Папоротника.

— Мама попадает в точку! — крикнула она, перекрикивая шум. — Лил, твоя учебная нежить действительно спотыкается! Я видела! На прошлом Солнцестоянии один скелет уронил челюсть в суп! Бодрик хотя бы держит ритм!

— Это не показатель качества нежити! — взвилась Лилиана.

— Это самый прямой показатель!

Станислав, стоявший рядом, снова поправил очки — в который раз за вечер, — и тихо, почти про себя, заметил:

— Удивительно. Одна ночь. Одно зелье. И целая семья, которая полгода не разговаривала, теперь обсуждает качество нежити в контексте хореографии. Это прорыв.

— Стас! — Лилиана развернулась к мужу. — Чей ты вообще?!

— Я — наблюдатель, дорогая. Беспристрастный. И я должен сказать: с научной точки зрения это самый продуктивный праздник за всю историю Долины. Мы собрали данные по взаимодействию кровной магии, зелий правды и стихийных импульсов. Я напишу статью.

— Ты напишешь статью?! — Лилиана, кажется, была на грани того, чтобы начать швыряться чем-нибудь. — Ты напишешь статью, пока наш кузен танцует с мертвецом, а дочь признаётся в серии преступлений?!

— Я напишу статью, — подтвердил Станислав, — и в разделе благодарностей упомяну дочь. И кузена. И мертвеца. В алфавитном порядке.

Адриана и Ариадна, стоявшие в своём углу, не знали, смеяться им или плакать. Алексей, сидевший на поваленном дереве с горстью орешков, знал. Он улыбался — той самой спокойной, почти философской улыбкой человека, который с самого начала говорил: «Я же предупреждал». И теперь он просто наблюдал, как его семья, самая безумная семья во всей Долине Лунного Света, гудит, спорит, кричит и пляшет. Потому что праздник удался. Не так, как планировали. Совсем не так. Но удался.

Глава 14: Драма премиум-класса

Бодрик всё ещё плясал. Музыка гремела, но Владимир больше не кричал. Он прошёл все стадии. Отрицание — «это не может быть нежить, это какая-то ошибка, иллюзия, розыгрыш». Гнев — «С МЕНЯ СНИМАЕТ ОДЕЖДУ ТРУП!». Торг — «может, если я закрою глаза, он исчезнет?». Депрессия — «я умру здесь, на этой поляне, в обнимку с мертвецом, и никто даже не заметит». И наконец — просветление.

Теперь он вальсировал с Бодриком молча. Лицо его выражало не ужас, не панику, а тихую, почти возвышенную отрешённость. Человек познал тщету всего сущего. Амулеты на его шее тихо звенели в такт музыке. Шесть штук. И ни один не помог. Потому что от судьбы не защитишься.

Кира, наблюдавшая за происходящим с кальяном в руке, выпустила струйку ароматного дыма и удовлетворённо кивнула.

— Володя достиг дзена. Быстро. Я думала, у него уйдёт ещё пара амулетов. Но нет. Мальчик растёт.

Лилиана снова вскинула руки. Она не кричала — кричать уже не было сил. Она действовала. Чёрный дым должен был подчиниться. Он всегда подчинялся. Она была Верховной Ведьмой. Она управляла нежитью, стихиями, студентами, семьёй, всей Долиной — и какой-то дым не смел ей перечить.

Дым перечил. Мало того — он начал искриться серебром. Мелкие, почти праздничные блёстки замелькали в чёрных клубах, и поляна, только что бывшая полем боя, стала похожа на танцевальный зал, где кто-то рассыпал глиттер.

Кира, которая курила уже вторую чашу кальяна и наблюдала за происходящим с видом режиссёра, чья пьеса пошла не по сценарию, но от этого стала только лучше, выпустила длинную струйку ароматного дыма и покачала головой.

— Лилиана. Смотри. Ты вышла на новый уровень. Теперь дым с блёстками. Это уже не просто драма — это драма премиум-класса. Люкс. Эксклюзив. Скоро ты начнёшь продавать билеты.

— Я не специально! — Лилиана развернулась к сестре, и в чёрных глазах её плескалась такая смесь ярости и беспомощности, что Кира на секунду даже пожалела о своей шутке. На секунду.

— Конечно, не специально. Так я и поверила.

— Кира, я серьёзно! Магия не слушается! Я пытаюсь убрать дым, а он... он...

— Сияет, — подсказал Станислав. Он стоял в нескольких шагах от жены, задумчиво поправил очки и смотрел на серебряные искры с выражением человека, который видит редчайший эксперимент и не может оторваться. — Серебряные искры — признак стабилизации магии. Очень интересный феномен. Я читал о таком в трактате «О природе магических выбросов», но никогда не наблюдал вживую. Ещё пара минут — и дым рассеется сам.

Лилиана медленно, очень медленно повернулась к мужу. Дым за её спиной переливался, как новогодняя гирлянда на Тёмного Лорда.

— Стас. Ты не мог сказать это раньше?

— Ты не спрашивала. И мне было интересно.

— Тебе было интересно?!

— Очень. Я записал несколько наблюдений. Если хочешь, могу зачитать.

— Не хочу.

— Жаль. Там есть график.

Лилиана закрыла глаза. Сосчитала до десяти. Не помогло. Она открыла глаза и перевела взгляд на двух фигур, замерших у края поляны. Адриана и Ариадна стояли плечом к плечу, как два обвиняемых, которые знают, что сейчас их будут судить, но ещё надеются на помилование.

— Сколько. Будет. Действовать. Зелье, — произнесла Лилиана. Голос её был тихим, но в этой тишине он прозвучал громче любого крика.

Адриана сглотнула. Зелье внутри неё всё ещё не позволяло врать. Она открыла рот — и правда вырвалась наружу, как пробка из бутылки.

— Я в душе не знаю! Мы не учли кровь, вообще всю, абсолютно! Я даже не помню, чья там кровь, наверное, всех, кто был на поляне! А мы пролили зелье! И подогрели! И мы вообще забыли про теорию! У нас не было времени! Мы думали, что если смешать всё и подогреть, то будет просто... весело! А получилось — вот!

Она замолчала, тяжело дыша. Ариадна смотрела на неё с выражением «ты сейчас не помогла, ты сделала только хуже».

Лилиана молчала. Молчание было хуже крика. Потом она произнесла — медленно, с расстановкой, как судья, зачитывающий приговор:

— Я аннулирую вам двоим зачёт по зельеварению.

— ЧТО?! — Ариадна забыла про страх. Она сделала шаг вперёд, и в серых глазах её вспыхнуло то самое фамильное пламя, которое обычно предшествовало взрывам. — Это нечестно!

— Нечестно? — Лилиана приподняла бровь, и дым за её спиной вспыхнул особенно ярко. — Вы устроили магический хаос на родовом празднике. Вы подняли нежить. Вы подогрели зелье правды, пролили его, не учли кровной совместимости, превратили кузена в жертву танцевального террора, заставили всю семью говорить правду — и это, по-твоему, нечестно?!

— Нет! — Ариадна упрямо вздёрнула подбородок, и в этой позе она была до боли похожа на Анну в молодости. — Нам просто не преподавали зелья на крови! Вообще! Ни разу! Ни на одном курсе! Мы не знали, что кровь влияет на состав! Это упущение учебной программы. Упущение преподавателя Элеоноры Хауген. И твоё в частности, потому что ты в этой ведьминой школе — главная! Ты отвечаешь за всю программу! А раз ты отвечаешь — значит, ты и виновата! Ты — главный козёл отпущения! По должности!

— Вот Элеонору в это вплетать не надо, — рявкнула Лилиана.

Повисла тишина. Такая тишина, какой ещё не было этим вечером. Даже Бодрик, кажется, замер в ожидании. Кира медленно выдохнула дым и пробормотала: «А девочка-то права. По должности — точно козёл». Станислав сделал очередную пометку в блокноте — теперь уже, кажется, на полях.

Анна, всё это время стоявшая рядом с сестрой, вдруг тихо, почти неслышно усмехнулась. Она смотрела на свою дочь — на Ариадну, которая только что высказала Верховной Ведьме всё, что думала об учебной программе, — и в серых глазах её, таких похожих на дочерние, светилось что-то очень тёплое.

— А знаете, — произнесла Анна, и голос её прозвучал задумчиво, почти мечтательно, — хорошо всё-таки, что я отдала этот пост. Хотя бы дочь не мне гадости говорит.

Ариелла открыла глаза. Небо над ней было тёмным, звёздным и совершенно равнодушным к тому, что происходило на поляне. Где-то в стороне, судя по звукам, Бодрик всё ещё плясал, Кира всё ещё комментировала, а Лилиана всё ещё пыталась развеять дым, который теперь переливался серебром. Но всё это было где-то там, далеко, за пределами маленького мира, состоящего из мятой травы, рыжих волос и склонившегося над ней мужа.

Владлен суетился. Он не умел суетиться — он вообще мало что умел, кроме как спать, есть и любить свою жену, — но сейчас он старался изо всех сил. Поправил подол её платья. Убрал прядь волос с её лба. Подсунул под голову свёрнутую мантию — свою, ту самую, мятую. Зелье всё ещё бурлило в нём, не позволяя молчать.

— Я носки твои надевал, — выпалил он, и в голосе его звучало отчаяние человека, который признаётся в преступлении, не зная, какое наказание его ждёт. — Когда ты не видела. Они тёплые. Очень. Особенно те, с вышивкой. Я не знал, что они с вышивкой, я просто замёрз, а они лежали, и я подумал...

— Владлен, — тихо сказала Ариелла, но он уже не мог остановиться.

— И духи твои нюхал. Все. По очереди. У тебя их много, я не знал, какой выбрать, и нюхал каждый. Тот, с жасмином, — он самый вкусный. Я чуть не чихнул, но сдержался, потому что ты была рядом и я не хотел тебя разбудить.

— Владлен...

— И пирог тот, что ты три года назад пекла! — он почти кричал, и в его глазах стояли слёзы. — Тот самый, с вишней, который ты искала и спрашивала у всех, не видел ли кто! Это я его съел! Я! Я съел его ночью, один, стоя у холодильника, и это был лучший пирог в моей жизни, и я ни разу тебе об этом не сказал, потому что мне было стыдно!

Ариелла лежала на траве, глядя на мужа снизу вверх. Лицо её было бледным, рыжие волосы разметались по зелёному мху, но в глазах — в этих прекрасных, вечно усталых глазах — разгоралось что-то, чего Владлен не видел уже давно. Нежность.

— Я знаю, — сказала она.

Владлен замер. Рука его, тянувшаяся поправить ей воротник, застыла в воздухе.

— Что?

— Я знаю. Про всё. Про пирог — я видела крошки в ту ночь и всё поняла. Про духи — ты всегда пах жасмином, когда я возвращалась. Я думала, это твой одеколон. Про носки... — она сделала паузу, и уголок её губ дрогнул. — Носки — это новое. Этого я не знала.

Владлен открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Я больше не буду, — выдохнул он. — Честное слово. Ни носков, ни пирогов, ни...

— Будешь, — перебила Ариелла. Голос её был слабым, но уверенным. — Обязательно будешь. Но я тебя всё равно люблю. Даже в мятой мантии. Даже с крошками. Даже в моих носках.

Владлен всхлипнул. Потом наклонился, подхватил жену на руки — легко, как будто она ничего не весила, хотя Ариелла была выше его и явно тяжелее, чем он мог поднять, — и зашагал к дому. Сквозь хаос, сквозь дым, сквозь музыку, сквозь хохот Киры и философские комментарии Станислава. Он нёс свою жену в дом, и никто не смел его остановить.

— Отдыхать, — бросил он через плечо, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ей нужно отдыхать. И мне. Нам обоим нужно. Мы устали. От вас. От всех. Особенно от танцующей нежити.

И они скрылись в темноте, оставив за собой только запах жасмина и едва слышное «я тебя всё равно люблю», донёсшееся уже с порога.

Посреди всего этого — дыма с блёстками, затихающей музыки, удаляющихся шагов Владлена, который уносил жену в дом, философских комментариев Станислава и возмущённого пыхтения Лилианы — на край ритуальной чаши села муха.

Маленькая. Чёрная. Совершенно обыкновенная на вид. Она деловито потёрла передние лапки, повела крыльями и замерла, будто прислушиваясь к тому, что происходит вокруг.

Адриана заметила её первой. Она толкнула Ариадну локтём — легко, почти незаметно. Ариадна проследила за её взглядом и замерла.

Муха сидела на краю чаши — той самой, из которой все только что пили. Той самой, в которую они влили зелье. Той самой, вокруг которой разворачивался весь этот хаос. Она была здесь всё это время. Кружила над поляной, садилась на тарелки, на скатерти, на чей-то забытый амулет. И никто не обращал на неё внимания. Потому что это просто муха. Просто насекомое. Просто случайность.

Но Адриана и Ариадна знали.

Ариадна перевела взгляд с мухи на Адриану. Адриана перевела взгляд с мухи на Ариадну. Ни одна не произнесла ни слова. Но в этом взгляде было всё. «Ты помнишь». «Помню». «Мы до сих пор не расколдовали». «Знаю». «И что теперь?» «Не сейчас. Потом. Когда все разойдутся».

Муха, ничего не подозревая, взмахнула крыльями и перелетела на край скатерти. Она не знала, что за ней наблюдают. Она не знала, что её секрет — на волоске. Она просто была мухой. Пока что.

Лилиана обвела взглядом поляну. Владлен и Ариелла скрылись в доме. Володя в обнимку с Бодриком достиг состояния дзена и больше не представлял угрозы. Сам Бодрик заметно выдыхался — его танцевальные па становились всё медленнее, а попытки жевать скатерть прекратились совсем. Чёрный дым, ещё недавно клубившийся над поляной, истончался, серебряные искры в нём гасли одна за другой. Магия стабилизировалась. Хаос выдыхался вместе с Бодриком.

Лилиана сделала глубокий вдох. Не тот, который предшествовал крику — другой. Тот самый, который предшествовал наведению порядка. Она подняла руку. Музыка оборвалась на полуноте. Бодрик замер, как сломанная игрушка. Володя открыл глаза.

Тишина. Настоящая. Такая, какой не было на этой поляне с самого начала ритуала. Даже папоротник перестал светиться. Даже магические огоньки притухли.

Лилиана опустила руку. Обвела взглядом оставшихся — каждого по очереди. Адриану. Ариадну. Александра. Киру. Анну. И когда она заговорила, голос её был тем самым, от которого у студентов начиналась икота, а у нежити — острое желание притвориться мёртвой. Повторно. Навсегда.

— Праздник продолжается, — произнесла она. — Но сначала — разбор полётов.

Адриана сглотнула. Ариадна вцепилась в локоть кузины. Алексей спрятал орешки в карман — на всякий случай.

— Адриана. Ариадна. Александр. Кира. Анна. Все сюда. Живо.

— А можно мне... — начала Кира.

— Нельзя.

— Я просто спросить...

— Нет.

Кира вздохнула, переложила кальян в левую руку и неспешно, с достоинством приговорённой к казни, направилась к месту сбора.

— Поняла. Иду.

Они выстроились перед Верховной Ведьмой, как новобранцы перед генералом. Адриана и Ариадна — плечом к плечу, держась друг за друга. Алексей — чуть поодаль, с выражением лица «я вообще мимо проходил, но меня загребли». Кира — с кальяном, который она демонстративно не убирала. Анна — прямая, спокойная, с той самой полуулыбкой, которая ничего не выражала, но говорила больше любых слов.

Где-то на заднем плане, всё ещё в обнимку с замершим Бодриком, стоял Владимир. Он смотрел на происходящее с просветлённым выражением лица человека, который уже всё понял, всё принял и теперь ждал, когда его отпустят. Или не отпустят. Ему было всё равно. Он достиг дзена.

— А мне можно уйти? — тихо спросил он, ни на что особенно не надеясь.

— Нет, — отрезала Лилиана, не оборачиваясь.

Володя кивнул. Он и не сомневался.

— Понял. Стою.

Глава 15: Без фокусов

Лилиана стояла перед ними, как генерал перед строем провинившихся солдат. Пять фигур. Пять причин её седых волос, которые она тщательно скрывала магией.

Адриана и Ариадна держались за руки — как в детстве, когда их ловили на очередной шалости и они знали, что наказание неминуемо, но вдвоём было не так страшно. Адриана смотрела прямо, с вызовом, хотя пальцы её чуть подрагивали. Ариадна, наоборот, опустила глаза — но не от страха, а от того особого смирения, которое приходит, когда ты уже признался во всём и тебе больше нечего скрывать.

Александр стоял чуть поодаль. Руки в карманах розовых брюк — тех самых, других у него теперь и не было. Вид у него был спокойный, почти расслабленный. Человек, который уже сварил суп на боевом полигоне, побыл жабой и пережил семейный праздник с танцующей нежитью, не боится ничего. Даже Верховной Ведьмы. Даже собственной матери.

Кира курила. Она держала кальян с таким видом, будто находилась не на разборе полётов, а в собственной гостиной, где случайно собрались родственники. Лёгкая скука на лице, ленивый прищур, струйка ароматного дыма, поднимающаяся к звёздам. Но в глубине серых глаз пряталось что-то другое. Что-то похожее на уважение. К этим двум девицам, которые устроили лучший праздник за последние сто лет.

Анна стояла последней. Прямая, спокойная, с той самой полуулыбкой, которая ничего не выражала, но говорила больше любых слов. Она не держалась за руки с дочерью — она стояла сама по себе, но как-то так, что было ясно: она здесь не как обвиняемая. Она здесь как свидетель. Как человек, который уже всё понял и теперь просто ждёт, когда остальные поймут тоже.

На заднем плане, в нескольких шагах от основной группы, замерли Володя и Бодрик. Они всё ещё стояли в обнимку — Бодрик застыл на полутанцевальном па, Владимир обнимал его за плечи, как старого друга. Глаза Володи были открыты. Он смотрел на происходящее с тем особым, почти потусторонним спокойствием, которое приходит только после полного и безоговорочного принятия своей судьбы. Он не спрашивал, можно ли ему уйти. Он смирился. Дзен был полным.

Лилиана обвела их взглядом. Медленно. По очереди. Каждого. Никто не решался заговорить первым. Даже Кира, у которой всегда находилось что сказать, молчала. Тишина висела над поляной, плотная и торжественная, как ритуальное покрывало.

Лилиана заговорила. И голос её был тихим. Но в этой тишине он прозвучал громче любого заклинания.

— Я хочу услышать каждого. По очереди. И я хочу услышать правду. Зелье ещё действует. Врать вы не сможете. Поэтому просто говорите. Зачем. Почему. Ради чего вы устроили этот хаос.

Она повернулась к сыну.

— Александр. Ты первый.

Лилиана повернулась к сыну. Александр стоял, засунув руки в карманы розовых брюк, и смотрел на мать без страха. Без вызова. Просто смотрел.

— Александр, — голос Лилианы прозвучал ровно, но в нём, где-то глубоко, дрогнула струна, которую она сама не ожидала услышать. — Ты знал о плане. Ты не доложил. Ты участвовал. Почему?

Александр выдохнул. Зелье всё ещё бурлило в крови, не позволяя ни лгать, ни умалчивать, ни прятаться за спасительным «я не хотел». Он посмотрел матери прямо в глаза — так, как не смотрел уже давно.

— Я просто хотел, чтобы ты и тётя Анна поговорили, — сказал он. Голос его звучал тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Вы полгода молчите. Полгода, мам. Я чувствую это каждый день. Каждый завтрак. Каждый ужин. Каждый раз, когда вы оказываетесь в одной комнате и делаете вид, что всё в порядке. Я эмпат, забыла? Я не могу это игнорировать. Я не мог больше.

Он сделал паузу. Никто не перебивал. Даже Кира перестала курить.

— А девочки... — Александр перевёл взгляд на Адриану и Ариадну, и на губах его мелькнула та самая, едва заметная усмешка, — они хотя бы что-то делали. Они придумали план. Безумный. Опасный. Но они хотя бы пытались. А я просто сидел и чувствовал, как вам обеим плохо, и ничего не мог сделать. Поэтому когда они пришли ко мне — я согласился. Я им помог. И это было забавно.

Он снова посмотрел на мать. Прямо. Открыто.

— Прости, что не рассказал. Но я не жалею.

Лилиана молчала. Долго. Очень долго. Она смотрела на сына — на этого высокого, худого парня в розовой рубашке, с вечно голодным взглядом и дурацким пирсингом в носу, — и что-то в её лице менялось. Медленно. Почти незаметно. Но Анна, стоявшая рядом, заметила. И Кира заметила. И Станислав, всё ещё державший в руках блокнот, заметил.

— Ты... — начала Лилиана и осеклась. — Ты всё это чувствовал? Полгода?

— Каждый день, — ответил Александр. — Но ты не спрашивала. А я не знал, как сказать.

Лилиана закрыла глаза. Всего на секунду. А когда открыла — что-то в её взгляде было уже другим. Не мягким. Нет. Но другим.

Лилиана перевела взгляд на младшую сестру. Кира стояла, опершись на кальян, как на посох, и вид у неё был — ну, насколько это возможно для человека, которого только что призвали к ответу перед Верховной Ведьмой, — совершенно невозмутимый.

— Кира. Ты нашла нежить в своём доме. Не сообщила. Ты покрывала их. Ты знала о зелье. Почему?

Кира не спешила с ответом. Она поднесла мундштук к губам, сделала долгую, тягучую затяжку и выпустила дым — густой, ароматный, с лёгким оттенком вишни. И только потом заговорила.

— Я хотела, чтобы было весело, Лил. — Голос её прозвучал буднично, почти лениво, но под этой ленцой угадывалось что-то, что копилось годами. — И мне было скучно. Ты даже не представляешь, как мне было скучно. Все эти годы — гимны, чаша, тухлые лица, Владлен, который засыпает до первого тоста, Ариелла, которая делает вид, что всё в порядке, ты, которая орёт на всех и думает, что это нормально. Я приезжала только потому, что это семья. Только поэтому. Не ради ритуала. Не ради пафосных речей о крови и роде. Ради вас.

Она снова затянулась. Дым поплыл вверх, растворяясь в лунном свете.

— А в этот раз, — продолжила Кира, и в её серых глазах мелькнул тот самый огонёк, который обычно предшествовал чему-то неожиданному, — в этот раз я вернулась домой, а там — мужик на кровати. Молчит. Не дышит. Я сначала подумала, что это кто-то из твоих... ну, из морга. Оказалось — да. Но не твой. Их. — Она кивнула на Адриану и Ариадну. — И когда я поняла, что у них есть план, я подумала: «Ну наконец-то. Хоть кто-то что-то делает. Хоть кто-то пытается расшевелить это болото». И я решила — нет, я не буду им мешать. Я буду смотреть. И, может быть, комментировать. Потому что это было самое интересное, что случилось в этой Долине за последние сто лет.

Кира замолчала. Выдержала взгляд сестры. Не отвела глаз. Не извинилась. Не попросила прощения. Она сказала правду — и теперь ждала, что Лилиана с этой правдой сделает. Дым от кальяна медленно поднимался к звёздам.

Лилиана повернулась к Анне. Старшая сестра стояла перед ней — прямая, спокойная, с той самой полуулыбкой, которая ничего не выражала, но говорила больше любых слов. Она не держалась за руки с дочерью. Она не прятала глаза. Она ждала.

— Анна, — голос Лилианы дрогнул, но она справилась. — Ты привела нежить на праздник. Ты назвала её «старым приятелем». Ты знала, что девочки затевают, и не остановила. Ты — бывшая Верховная Ведьма. Ты — моя старшая сестра. Почему?

Анна ответила не сразу. Она смотрела на Лилиану — не на Верховную Ведьму, не на главу Ковена, не на хозяйку Долины. На сестру. На ту, с которой они когда-то, много лет назад, вместе меняли ритуальное вино на сок и чистили котлы до конца лета.

— Я хотела, чтобы мы с тобой наконец перестали молчать, — произнесла она, и голос её был ровным, как гладь озера Соххо, но под этой гладью что-то ворочалось. — Полгода — это слишком, Лил. Полгода я просыпалась и думала: может, сегодня? Может, сегодня я приду и скажу? И каждый вечер я ложилась и понимала: нет. Не сегодня. Я не знала, как начать этот разговор. С чего. С какого слова. А девочки знали. Пусть и таким способом. Пусть с зельем. Пусть с нежитью. Но они сделали то, на что у меня не хватило смелости.

Она замолчала. Они стояли друг напротив друга — старшая и средняя, бывшая Верховная и нынешняя, две сестры, которые провели полгода в разных углах одной Долины и не могли найти дорогу обратно. Между ними висело всё: слова, сказанные у чаши, слова, не сказанные никогда, пост Главы Ковена, который одна взяла, а другая отдала, и эта ночь, которая всё перевернула.

Лилиана смотрела на сестру. Анна смотрела на Лилиану. И в этом взгляде было больше слов, чем в любом заклинании.

Лилиана медленно, очень медленно перевела взгляд на двух последних обвиняемых. Адриана и Ариадна стояли, вцепившись друг в друга, как два солдата, которые прошли через битву и теперь ждали приговора.

— Адриана. Ариадна. — Голос Лилианы прозвучал глухо, без привычной стали. — Вы всё это затеяли. Всё это. Зачем?

Адриана сглотнула. Зелье всё ещё не позволяло врать, и правда поднималась в ней, как волна, которую невозможно остановить. Она посмотрела на мать — не с вызовом, не со страхом, а с чем-то совершенно другим, чего Лилиана не видела в её глазах уже давно.

— Мы хотели праздник, — сказала она, и голос её дрогнул. — Настоящий. Где все смеются. Где никто не сидит с каменным лицом и не ждёт, когда можно будет уйти. Где ты не орёшь, а улыбаешься. Как раньше. Когда мы были маленькие. Помнишь? Ты тогда смеялась. Мы все смеялись. Мы хотели, чтобы семья снова стала семьёй. Мы не знали, как по-другому.

Она замолчала, и Ариадна сжала её руку крепче.

— Мы правда не хотели, чтобы всё так вышло, — продолжила Ариадна, и в её серых глазах стояли слёзы. — Мы просто... мы скучали. По тому, как было раньше. Когда вы с мамой не ссорились. Когда мы все вместе сидели на этой поляне, и не надо было пить зелье, чтобы сказать правду. Мы думали, зелье поможет. Мы думали, если все скажут то, что думают, — всё наладится. Мы не знали, что оно так сработает. Мы не знали про кровь. Мы не знали, что оно подогреется. Мы вообще ничего не знали. Мы просто хотели, чтобы было как раньше.

Тишина. Такая тишина, какой ещё не было этой ночью. Даже муха перестала жужжать. Даже папоротник перестал светиться. Даже Бодрик, кажется, затаил дыхание — хотя он, строго говоря, не дышал вовсе.

Лилиана смотрела на них — на свою дочь и на свою племянницу, двух девчонок, которые перевернули Долину вверх дном, потому что хотели вернуть то, что было потеряно. И что-то в её лице, в её глазах, в её вечно прямой спине медленно, почти незаметно, но необратимо менялось.

Лилиана смотрела на них всех. На сына — высокого, худого, в розовой рубашке, который полгода чувствовал её боль и ничего не говорил, потому что не знал как. На младшую сестру — с кальяном и вечной скукой в глазах, которая приезжала на праздники только ради семьи и ждала, когда хоть кто-то что-то сделает. На старшую сестру — прямую, спокойную, которая полгода не знала, как начать разговор, и нашла ответ в нежити, зелье и двух отчаянных девицах. На дочь и племянницу — двух хулиганок, которые бедокурили, но совсем не просто так.

Она молчала. Долго. Так долго, что даже Кира не решалась нарушить тишину.

А потом Лилиана перевела взгляд. Туда, где чуть поодаль, у края поляны, стоял Станислав. В одной руке он держал книгу, в другой — блокнот, в который всю ночь что-то записывал. Он не вмешивался. Он никогда не вмешивался в такие моменты. Он знал: когда Лилиана вершит суд, ей не нужны советчики. Ей нужен кто-то, кто будет просто стоять рядом. И он стоял.

Лилиана посмотрела на него — без слов, без просьбы, без мольбы о поддержке. Просто посмотрела. И он ответил. Без слов. Без кивка, который заметили бы остальные. Только лёгкое, едва уловимое движение — уголок губ, тень улыбки, тепло в глазах за стёклами очков. «Ты справишься. Ты всегда справляешься. Они — твоя семья. И ты их любишь».

Лилиана выдохнула. Плечи, которые весь вечер держали спину прямой, опустились. Она повернулась к строю провинившихся.

— Ладно, — произнесла она, и голос её прозвучал устало, но в нём больше не было ни стали, ни льда. — Упокаиваем нежить. Приводим поляну в порядок. И продолжаем праздник. Без фокусов.

— Честно-честно? — спросила Адриана, и в голосе её звякнула робкая, ещё не верящая в происходящее надежда.

— Честно-честно.

— Это не я, — тихо сказала Адриана.

И в этой короткой, знакомой до боли фразе было всё. Признание. Извинение. Обещание. И что-то ещё — то, что не требовало слов. Лилиана покачала головой. Но уголок её губ дрогнул. Почти улыбка. Почти прощение. Почти.

Глава 16: Он был хорошим партнёром

Вся семья собралась вокруг Бодрика. Он стоял посреди поляны — в том самом строгом костюме, который Ариадна раздобыла неизвестно где, при галстуке, который теперь съехал набок и торчал под углом, придававшим ему несколько хулиганский вид. Иллюзия давно развеялась, и Бодрик был тем, кем был: мертвецом, поднятым из морга, нежитью без голоса, без дыхания, но с какой-то странной, упрямой искоркой в пустых глазах. Он больше не пытался жевать скатерть. Он не хватал никого за руки. Он просто стоял и ждал. Как человек, который пришёл на прощание и хочет, чтобы всё прошло красиво.

Вокруг собрались все. Лилиана — прямая, торжественная, без единой блёстки в волосах и без единого клуба дыма за спиной. Она выглядела так, будто пришла на церемонию, которую сама же и проводила, и не собиралась ударить в грязь лицом. Станислав стоял рядом — неизменный блокнот в руке, но на этот раз он ничего не записывал. Просто смотрел. И ещё — прикрыл глаза, совсем на секунду, будто слушал невидимую музыку, ту самую, которая ещё не зазвучала, но уже витала в воздухе, как обещание.

Анна положила руку на плечо Ариадны, и этот жест говорил больше любых слов. Ариадна благодарно дёрнула уголком губ, и Анна, заметив выбившийся воротник её тёмной блузы, поправила его — быстро, привычно, совсем по-матерински, как делала, когда Ариадна была ещё маленькой и вечно возвращалась домой растрёпанной.

Кира — впервые за весь вечер — была без кальяна. Она просто стояла, скрестив руки на груди, и молчала. Это был знак уважения. Высший. Но руки её, не привыкшие к пустоте, не находили покоя: она сняла с запястья тонкий браслет, повертела его в пальцах, надела на указательный палец, потом на средний, потом снова на запястье. Просто чтобы чем-то занять руки. Просто чтобы не закурить. Потому что сейчас было нельзя. Потому что Бодрик заслуживал тишины.

Адриана и Александр стояли плечом к плечу, и если бы кто-то сейчас сказал, что они похожи на брата и сестру, оба бы одновременно возмутились — но оба бы втайне согласились. Александр теребил пуговицу на розовой рубашке. Адриана крутила на пальце кольцо, которое забыла снять после праздника. Оба не знали, куда деть руки, и поэтому просто стояли рядом — ближе, чем обычно, и в этом не было ничего странного.

Даже Владлен и Ариелла вернулись. Они стояли чуть поодаль, у кромки поляны. Владлен больше не говорил — то ли зелье выдохлось, то ли важность момента пересилила даже его желание болтать. Ариелла держала его под руку, и вид у неё был — ну, насколько это возможно для женщины, которая полчаса назад лежала в обмороке, — совершенно достойный. Она смотрела на Бодрика с той самой тихой, почти царственной печалью, с какой смотрят на уходящее лето.

А ближе всех к Бодрику стоял Владимир. Он не отошёл. За всю эту безумную ночь он прошёл через отрицание, гнев, торг и депрессию, достиг дзена, выпал из дзена обратно, и теперь стоял, глядя на нежить, с которой провёл целую вечность в танце. Он не мог просто так отойти. Это было бы неправильно. И, возможно, единственное, что сейчас держало его на ногах, — это не амулеты, а тихая, неожиданная, почти сыновняя благодарность к тому, кто однажды взял его за руку и закружил в вальсе. Под луной. На виду у всей семьи.

Они все стояли. Молча. Ждали. И Бодрик, как всегда, ждал вместе с ними. Просто, как человек, который пришёл на прощание и хочет, чтобы всё прошло красиво.

— Я не думал, что скажу это, — произнёс Владимир, и голос его дрогнул, — но я буду скучать. Он был... хорошим партнёром.

— Он тебя чуть не раздел, — заметила Кира.

— Это было частью танца. Я так думаю. Я надеюсь.

Кира хмыкнула, покосившись на галстук Бодрика, который уже не просто съехал набок, а выглядел так, будто провёл ночь в приключениях.

— Ну да, классический танец, — протянула она. — В классическом исполнении. С раздеванием, хватанием за руки и попыткой пожевать скатерть. У нас в семье это называется «фамильный вальс».

— Я бы назвал это «вольная интерпретация», — осторожно ответил Владимир.

— Вольная, говоришь? Ты пять минут назад был в таком состоянии, что я думала, ты начнёшь читать завещание.

— Я его мысленно переписывал, — признался Владимир. — В пользу Бодрика. Он хотя бы танцевал.

Кира на секунду замерла. Потом расхохоталась — коротко, хрипловато, но искренне.

— В пользу Бодрика, — повторила она. — Это лучшее, что ты сказал за всю ночь. Всё, Володя. Ты теперь официально мой любимый кузен.

— А как же Адриана и Ариадна?

— Они не кузены. Они стихийное бедствие. У них другая категория.

— Какая?

— Угроза общественной безопасности.

— Спасибо, Кира, — донеслось откуда-то сбоку. — Мы оценили.

— Я знаю, — отозвалась Кира. — Поэтому и говорю. Только правду. У нас сегодня ночь честности.

— Зелье уже выдохлось.

— А я и без зелья не вру. Особенно когда невыгодно. Правда — единственное, что у меня осталось. Кроме кальяна. И обаяния.

— И скромности, — добавила Адриана.

— Скромность не нужна. Она мешает жить.

Владимир, слушавший эту перепалку, вдруг понял, что улыбается. Впервые за долгое время — не из вежливости, не из страха, а просто потому, что стоял среди своих. Среди безумных, громких, невозможных родственников, которые только что довели его до дзена, вывели из дзена и снова довели — но уже до смеха. И это было... хорошо.

— Знаешь, — тихо сказал он, глядя на Бодрика, — а ведь это действительно был вальс. Пусть вольный. Пусть с раздеванием. Но он вёл. Он был главным. А я просто... следовал.

— Вот поэтому ты ему и понравился, — сказала Кира. — Ты умеешь следовать. Это редкий дар. Особенно в нашей семье, где никто никого не слушает.

— Кроме Лилианы.

— Лилиану никто не слушает. Её просто боятся. Это другое.

— Я слышу, — произнесла Лилиана, не оборачиваясь.

— Я знаю, — отозвалась Кира. — Я поэтому и говорю.

И даже Лилиана, кажется, не нашла, что на это ответить. Только вздохнула — тихо, по-сестрински, с той самой интонацией, которая означала: «Я вас всех люблю, но когда-нибудь вы меня доконаете».

Но никто не доконал. По крайней мере, не в эту ночь.

Лилиана шагнула вперёд. Подняла руки — без театральных жестов, без дыма, без блёсток. Только чистая, сконцентрированная воля. Заклинание упокоения должно было лечь на Бодрика, как одеяло, — мягко, безболезненно, окончательно.

Бодрик дёрнулся.

— Он сопротивляется, — заметил Станислав, и в его голосе прозвучал тот самый исследовательский интерес, который обычно предшествовал длинной лекции. — Не агрессивно. Скорее, как пёс, который не хочет расставаться с хозяином. Очень, очень удивительно. У нежити этого типа не должно быть... привязанностей.

— Стас, — предупреждающе начала Лилиана.

— Я просто констатирую факт. Это уникальный случай. Я бы предложил изучить его подробнее, но, полагаю, сейчас не время.

— Именно. Сейчас не время.

Лилиана попыталась снова. Бодрик снова дёрнулся. Не агрессивно — скорее, как человек, который не хочет уходить с вечеринки, потому что ещё не доел торт. Или не дотанцевал. Или просто не готов прощаться. Галстук его окончательно сполз набок. Один ботинок, до этого державшийся на честном слове, тихо отвалился и остался лежать на траве.

— Может, пусть потанцует напоследок? — тихо предложила Ариадна.

Лилиана хотела отказать. Открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Бодрика. На его лицо — без иллюзии, без румянца, но всё ещё с тем самым выражением, которое они видели весь вечер. Он ждал. Не сопротивлялся. Просто ждал.

— Один танец, — сказала Лилиана, и голос её прозвучал на полтона ниже обычного. — Только один.

Владимир выдохнул. Так выдыхают люди, которых только что отпустили с приговора. Он не знал, что всё это время не дышал, — но когда Лилиана произнесла эти слова, воздух сам вырвался из его груди, тёплый и дрожащий. Плечи опустились. Пальцы, нервно сжимающие амулет, наконец расслабились. Он смотрел на нежить, и в его глазах больше не было ни паники, ни обречённости. Только тихая, почти невесомая благодарность.

Алекс, стоявший чуть позади, одними губами прошептал:

— Самая добрая ведьма в Долине.

Никто не услышал. Кроме Ариадны, которая подошла и встала рядом. Она не ответила, но уголок её губ дрогнул. И она, сама не заметив, сжала руку Адрианы — крепче, чем требовалось. Адриана сжала в ответ. Никто из них не проронил ни звука. Всё, что нужно было сказать, они говорили сейчас без слов — пальцами, дыханием, взглядами. Так, как умеют только те, кто вырос вместе и прошёл через слишком многое, чтобы тратить слова на очевидное.

Ветер тронул галстук Бодрика. Он стоял всё так же — прямой, торжественный, с достоинством, которому можно было только позавидовать. И Лилиана, глядя на него, снова повторила — уже тише, почти интимно:

— Один танец.

И в этом повторе было не разрешение. Это было обещание. Что она не поторопит. Что она позволит ему уйти красиво. Что даже Верховная Ведьма, отправлявшая нежить за Грань сотни раз, умеет ждать, когда кто-то танцует последний вальс.

Ариадна вскинула руку. На этот раз — никакой волынки. Никаких бубнов, никаких бешеных ритмов, под которые ещё полчаса назад Бодрик выделывал коленца с Владленом, доводил Владимира до дзена и заставлял Киру комментировать происходящее как спортивный матч. Музыка зазвучала тихая, спокойная — что-то струнное, что-то почти колыбельное. Она плыла над поляной, как лунный свет, как дыхание папоротника, как сама ночь, которая наконец-то выдохнула после долгого, безумного вечера.

Магические огоньки, до этого притухшие, снова зажглись — но теперь они не метались в хаосе, не пытались перекричать друг друга. Они медленно, торжественно кружились над головами, будто тоже хотели посмотреть. Папоротник по краям поляны засветился мягким, серебристым светом — не тем ярким, ритуальным, а другим: тихим, прощальным. И весь мир вокруг сузился до этого круга, до этой музыки, до этой фигуры в строгом костюме.

Бодрик выпрямился. Медленно. С достоинством. Расправил плечи — те самые плечи, которые ещё недавно механически дёргались в бешеном танце, а теперь развернулись, как у артиста перед выходом на сцену. Он поднял руку, поправил съехавший галстук — сам, без подсказки, без команды, без единого заклинания, — и сделал шаг в центр поляны. Его единственный ботинок ступал по траве почти бесшумно. Второй, отвалившийся минуту назад, остался лежать на траве, но Бодрика это, кажется, не волновало.

Один, в лунном свете, под тихую музыку. Он кружился, и его тень кружилась вместе с ним — две фигуры, танцующие на серебряной траве. В этом танце не было ничего от той дёрганой, бешеной пляски, которой он терроризировал гостей всего полчаса назад. Ничего страшного. Ничего неловкого. Только достоинство. Только грация. Только странная, необъяснимая красота, которая не должна была существовать, но существовала — здесь и сейчас, на поляне, под папоротником, в Ночи, которая запомнится всем надолго.

Владимир смотрел на него, и в глазах его стояли слёзы. Настоящие. Он всё-таки вышел из дзена — или, может быть, вошёл в какой-то другой, более глубокий, где не было страха, а была только тихая, светлая печаль. Ариелла прижалась к Владлену, и тот обнял её — молча, без своих обычных «я больше не буду», «это не я» и «я только хотел попробовать». Просто обнял. Кира забыла про кальян. Он стоял у её ног, выпуская последнюю струйку дыма в никуда, но Кира не замечала. Анна и Лилиана стояли рядом — плечом к плечу, старшая и средняя, бывшая Верховная и нынешняя, — и впервые за весь вечер никто из них не говорил. Никто не комментировал. Никто не шутил.

Только музыка. Только танец. Только Бодрик — мёртвый, бодрый и совершенно, неповторимо живой в эту последнюю минуту.

Матушка, всё это время сидевшая в своём кресле с прямой спиной и выражением лица «я слишком стара для этого, но мне всё ещё интересно», подалась вперёд. Шаль соскользнула с плеча, но она этого даже не заметила. Глаза её — тёмные, живые, те самые, что передались всем трём дочерям, — блестели.

— Вот это праздник, — произнесла она, и голос её, сухой и чуть надтреснутый, прозвучал на удивление громко. — Вы знаете, я многое повидала. На трёх Солнцестояниях, где ведьмы напивались и исполняли непонятно что. На двух ритуалах Единения, где подожгли алтарь. Но чтобы нежить танцевала вальс с воображаемой партнёршей. Ни разу. Великолепный праздник. Лучший за последние лет триста. Передайте Бодрику, что он приглашён на следующий год. Если его, конечно, к тому времени не упокоят окончательно.

— Мама, его отправят в морг прямо сейчас, — заметила Лилиана.

— Жаль. Такой кавалер пропадает.

Он поднял руки, будто приглашая невидимую партнёршу, — левую вытянул в сторону, правую согнул, обхватывая пустоту, — и закружился в вальсе.

Один, в лунном свете, под тихую музыку. Он кружился, и его тень кружилась вместе с ним — две фигуры, танцующие на серебряной траве. В этом танце не было ничего от той дёрганой, бешеной пляски, которой он терроризировал гостей всего полчаса назад. Ничего страшного. Ничего неловкого. Только достоинство. Только грация.

Бодрик вёл. Невидимая партнёрша подчинялась — он сделал шаг в сторону, и пустота послушно повторила за ним. Он повёл рукой, будто она сделала пируэт, — и лунный свет на секунду закружился вместе с ней. Он остановился на полутакте, замер, прислушался к чему-то, чего не слышал никто, и наклонил голову, будто ждал подсказки. И, получив её, снова заскользил по траве, как будто танцевал не с воображаемой партнёршей, а с самой ночью.

В его движениях не было ни скованности, ни страха, ни слепого подчинения заклинанию. Он танцевал так, как танцуют люди, которые однажды поняли, что им больше нечего терять. И от этого — или вопреки этому — его танец был прекрасен. Папоротник светился ему в такт. Магические огоньки замирали в воздухе, боясь потревожить. И даже деревья, старые сплетники, кажется, перестали шептаться, чтобы не сбить его с ритма.

Он сделал последний поворот — медленный, как затухающая нота, — и замер. Опустил руки. Невидимая партнёрша растворилась в лунном свете. Вальс закончился. Но ещё несколько секунд никто не решался ни заговорить, ни пошевелиться. Все стояли и смотрели на то, что только что произошло. На то, что не должно было произойти, но произошло. На танец, который станцевал мертвец. И на пустоту, которая всё ещё хранила его след.

Когда музыка стихла — не оборвалась, а именно стихла, мягко, как затухает последний аккорд, — Бодрик остановился. Опустил руки. Его воображаемая партнёрша растаяла в лунном свете. Он постоял секунду, всё ещё прямой, всё ещё с расправленными плечами, а потом медленно, очень медленно повернулся к Лилиане.

И посмотрел ей прямо в глаза.

Не как нежить. Не как подчинённый, ожидающий команды. Не как тупоголовый зомби, который только что плясал под волынку и пытался жевать скатерть. Он смотрел как тот, кто прошёл свой путь до конца и теперь готов. В этом взгляде не было ни страха, ни мольбы, ни сопротивления. Только тихое, спокойное достоинство. «Я сделал всё, что мог. Я станцевал. Теперь твоя очередь».

Лилиана выдержала этот взгляд. Не отступила. Не опустила глаза. Она была Верховной Ведьмой. Она отправляла нежить за Грань сотни раз. Но, возможно, впервые в жизни она делала это с чем-то похожим на уважение.

Она подняла руку. Никакого дыма. Никаких блёсток. Никаких театральных спецэффектов. Только одно точное, выверенное, безупречное заклинание. Прямой маршрут в склеп. Без сопротивления. Без задержки. Без единого лишнего движения. Бодрик ушёл, как тупоголовый зомби, — послушно, ровно, почти буднично. Его будущее было определено: эксперименты в академии, в морге кафедры некромантии. Может быть, он станет учебным пособием. Может быть, его ещё раз поднимут для практических занятий. А может быть — упокоят навсегда, с концами, без возможности возврата.

Но этот танец, эта ночь, этот праздник — они останутся с ним. Никто не знал, помнит ли нежить. Никто не знал, есть ли у Бодрика там, за пустыми глазами, хоть капля того, что люди называют памятью. Но все, кто стоял на этой поляне, запомнят. Как он поправлял галстук. Как выпрямлял плечи. Как кружился один под тихую музыку, и папоротник светился ему в такт, и магические огоньки замирали в воздухе, боясь потревожить. Это был лучший вальс в истории Долины Лунного Света. И его станцевал мертвец.

Тишина опустилась на поляну — долгая, тёплая, какая бывает только после прощания. Магические огоньки перестали кружиться и замерли в воздухе, будто тоже провожали. Папоротник по краям поляны всё ещё светился, но уже не ярко — мягко, как ночник, который забыли погасить. Луна, огромная и молочно-белая, висела прямо над старым дубом, и казалось, что она тоже смотрит вниз.

Адриана и Ариадна стояли рядом, глядя туда, где только что был Бодрик. Там теперь была только примятая трава, одинокий ботинок, который он так и не надел, и галстук — съехавший, потёртый, но всё ещё хранящий форму узла, который Бодрик поправил сам.

— Он был хорошей нежитью, — сказала Ариадна. Голос её прозвучал тихо, но в этой тишине его услышали все.

— Лучшей, — ответила Адриана. И в этом слове было всё: и гордость за то, что они сделали, и грусть от того, что всё закончилось, и что-то ещё — то, что не требовало слов.

Семья не расходилась. Все стояли и смотрели на ботинок. Тот самый, что отвалился перед последним пируэтом и остался лежать на траве, как забытый знак. Одинокий. Потёртый. Смешной и почему-то до слёз трогательный.

— Надо поставить его на камин, — задумчиво произнесла Кира. — В доме Гроссов. Как реликвию. Или как предупреждение.

— Какое предупреждение? — уточнил Александр.

— Что даже мертвецы в этой Долине танцуют. А некоторые до сих пор не научились.

— Это ты про меня?

— Я про всех вас. Но ты в розовом, так что да, про тебя в первую очередь.

Анна, всё это время молчавшая, тихо сказала:

— Ботинок можно отдать Владимиру. Он с ним всю ночь провёл. Будет честно.

Владимир, услышав своё имя, вздрогнул. Потом посмотрел на ботинок. Потом на Анну. Потом снова на ботинок. И, кажется, впервые за вечер не испугался, а... обрадовался. Неловко, почти застенчиво, но обрадовался.

— Я возьму, — сказал он. — Если можно. Буду хранить. Как память о партнёре.

— Лучший финал, — кивнула Кира.

Владлен, который всё это время стоял поодаль и о чём-то сосредоточенно думал, вдруг подал голос:

— А давайте назовём новый сорт пирога в честь Бодрика. С яблоками и корицей. «Бодрый». Или «Последний вальс». Я уже почти придумал рецепт.

— Ты даже обычный до конца не доедаешь, — заметила Ариелла.

— Это не мешает мне придумывать новые!

— Назови, — разрешила Лилиана. Голос её прозвучал устало, но без привычной стали. — Только не «Бодрый». Слишком буквально. Назови «Вальс Бодрика». Пусть хотя бы в пирогах он останется.

— «Вальс Бодрика», — повторил Владлен, пробуя на вкус. — Звучит. И пахнет. Я испеку.

— Только не спали кухню.

— Я никогда не спалю кухню. Я подожгу духовку, но не кухню. Это разные вещи.

И все улыбнулись. Кто-то — широко, кто-то — краешком губ, кто-то — пряча улыбку в воротник. Но улыбнулись все. Даже Владимир, который всё ещё держал в руках ботинок Бодрика и, кажется, был абсолютно счастлив. Даже Лилиана, которая ещё минуту назад отправляла нежить за Грань, а теперь стояла посреди своей безумной семьи и понимала: всё было не зря. Всё было правильно. Всё было так, как должно.

Владимир стоял рядом. Он смотрел на ботинок. И теперь ему нечего было добавить. У него не было слов. Он просто кивнул. Медленно, тяжело, с чувством. Один кивок, в котором было больше, чем в иной речи.

Кира подошла и встала рядом. Без кальяна. Без шуток. Она посмотрела на ботинок, хмыкнула — но в этом хмыканье не было насмешки. Только признание.

— У меня в коттедже до сих пор в спальне кровать продавлена, — сказала она задумчиво. — Так и оставлю. Как память.

Анна и Лилиана стояли чуть поодаль, плечом к плечу. Они ничего не говорили. Но Анна чуть крепче сжала ладонь, которую Лилиана, сама того не заметив, положила ей на руку.

Александр подошёл к сестре и кузине. В розовой рубашке, с орешками в кармане, с выражением лица «я же говорил», которое теперь сменилось другим — «я рад, что всё так вышло».

— У меня есть предложение, — сказал он. — В следующем году — никаких жаб.

— Никаких розовых красителей, — подхватила Адриана.

— Никаких краж из морга, — добавила Ариадна.

Они переглянулись. Помолчали.

— Ну, почти никаких, — хором закончили все трое.

И это было правильно. Потому что праздник должен быть весёлым. Даже если для этого придётся что-то украсть. Или кого-то поднять. Или перекрасить чей-то гардероб в розовый. Потому что это — семья. А семья — это не только гимны и ритуальная чаша. Это ещё и танец с мертвецом. И единственный ботинок, оставленный на траве. И галстук, который больше никогда не съедет набок.

Лилиана покачала головой. Но уголок её губ дрогнул.

— Ладно, — сказала она. — Праздник продолжается. Идите к столу. Там ещё пироги Владлена. Кажется, он их не все съел.

— Я слышал! — донёсся голос Владлена с другого конца поляны. — И я не ел! Я только нюхал!

— Это тоже считается! — отозвалась Ариелла.

И семья засмеялась. Не так, как смеются над шуткой. А так, как смеются люди, которые прошли через хаос, через правду, через прощание — и остались вместе.

Глава 17: Нормальная ложь и привычное лицемерие

Поляна постепенно пустела. Владлен и Ариелла ушли в дом — он всё ещё бормотал что-то про пироги и носки, она молча держала его под руку, и в этом молчании было больше любви, чем во всех его признаниях.

Владимир, прижимая к груди ботинок Бодрика, уже направился было к дому, но на полпути остановился. Постоял секунду, будто вспоминая что-то важное, и медленно, всё ещё в своём новом, просветлённом состоянии, развернулся к двум фигурам, сидевшим на поваленном дереве.

Адриана и Ариадна заметили его движение и переглянулись. Владимир подошёл — не как раньше, с опаской и амулетами наперевес, а спокойно, почти торжественно. Ботинок Бодрика он держал обеими руками, как драгоценный артефакт. Собственно, для него это теперь и был драгоценный артефакт.

— Я хотел сказать, — произнёс он, и голос его звучал ровно, без привычной дрожи, — спасибо за вечер.

Адриана моргнула. Ариадна приоткрыла рот.

— Ты нас благодаришь? — уточнила Адриана. — После всего? После танца с мертвецом и того, что тебя чуть не раздели?

— Меня не раздели, — поправил Владимир. — С меня снимали одежду. Это другое.

— В чём разница?

— В намерении. У Бодрика не было злого умысла. Он просто танцевал. И да, я вас благодарю. Я не спал сегодня. Вообще. За всю ночь — ни минуты. Я молился, я боялся, я прошёл через все стадии, а потом... — Он посмотрел на ботинок в своих руках. — А потом я танцевал с мертвецом. И это было... освобождающе. Я больше не боюсь.

— Совсем? — спросила Ариадна.

— Почти. Амулеты я, пожалуй, оставлю. На всякий случай. Но теперь их будет не шесть. И даже не десять. Пять.

— Почему пять? — Адриана склонила голову набок.

— Потому что один я отдам Бодрику. В склеп. Как знак уважения.

Девочки переглянулись. Это было... неожиданно. И очень по-владимирски.

— Володенька, — произнесла Адриана, и в её голосе не было ни капли насмешки, — ты удивительный человек.

— Я знаю, — ответил Владимир. — Но всё равно спасибо.

Он кивнул — всё тем же медленным, полным достоинства кивком, который теперь означал не «я смирился», а «я принял», — развернулся и зашагал к дому. Ботинок Бодрика мягко покачивался в его руках. Завтра он отправится в склеп. С пятью амулетами. И с одним ботинком. Потому что второй остался на поляне — как память. Как реликвия. Как напоминание о том, что даже самый страшный танец может стать прекрасным, если танцевать его до конца.

Кира потянулась за кальяном, но пока не зажгла — просто держала в руке, как старую подругу, которая ждала своего часа. Матушка задремала в кресле, и Анна укрыла её шалью, поправила съехавшие очки и на секунду задержала ладонь на материнском плече. А после молча ушла.

Станислав оглядел поляну — примятая трава, опрокинутый стул, одинокая туфля Бодрика, забытая кем-то ритуальная свеча, — и поправил очки.

— Зелье почти выдохлось, — заметил он, и в голосе его прозвучала лёгкая, едва уловимая нотка сожаления. — Остаточные эффекты минимальны. Скоро все вернутся к нормальной лжи и привычному лицемерию.

Лилиана фыркнула, но без злости. Она стояла рядом с мужем, глядя на опустевшую поляну, и что-то в её лице было... другим. Не таким, как в начале вечера.

— Знаешь, — произнесла она задумчиво, — мы действительно не пели гимны. Ни разу. Ни одного куплета. И никто не заснул. Кроме Владлена, но он всегда спит. Интересный праздник.

— Ты разочарована?

— Я... — она запнулась. — Нет. Пожалуй, нет.

Станислав ничего не ответил. Только чуть сжал её локоть — легко, почти незаметно. Лилиана не отстранилась. Она бросила последний взгляд на поляну, на папоротник, который всё ещё светился, на луну, которая висела прямо над дубом, и повернулась к дому.

— Я тоже пойду. Нужно проверить, не уснул ли Владлен прямо в коридоре. И убедиться, что Кира не курит в гостиной.

— Кира обязательно курит в гостиной.

— Знаю. Но я хотя бы сделаю вид, что меня это возмущает. Мы же возвращаемся к привычному лицемерию. Ты сам сказал.

Станислав улыбнулся. Лилиана зашагала к дому, прямая, как всегда, но теперь в этой прямоте было что-то новое. Что-то похожее на покой.

Адриана и Ариадна стояли в своем углу, который они облюбовали во время всеобщего хаоса. Поляна перед ними была ещё полна следов недавнего веселья: примятая трава, забытый стул, чья-то туфля, оставленная впопыхах. Магические огоньки догорали, опускаясь всё ниже, и папоротник по краям светился уже не ярко, а мягко, как ночник в детской. Луна, огромная и молочно-белая, висела прямо над старым дубом.

Они молчали. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что слов было слишком много, и все они требовали тишины, чтобы улечься.

— Знаешь, — произнесла Адриана, задумчиво разглядывая свои босые ноги, — когда мы начинали всё это, я думала, что будет просто весело. Ну, жаба, ну, розовый краситель. А получилось... вот.

— Семейная терапия, групповая исповедь и танец с мертвецом, — подвела итог Ариадна.

— Именно. Я такого не планировала.

— Ты вообще ничего не планировала. Ты импровизировала.

— Импровизация — мой конёк.

— Твой конёк чуть не довёл кузена до нервного срыва.

— Володя справился. Он теперь дзен-мастер. Ещё спасибо скажет.

Ариадна фыркнула. Адриана улыбнулась. Они снова замолчали, перебирая в памяти детали: как Алекс прыгал в портал после угрозы превращения в жабу, как Бодрик пытался жевать скатерть, как Владлен признавался в носках, а Кира назвала дым Лилианы «драмой премиум-класса». Вспомнили лицо Владимира в момент, когда Бодрик схватил его за руку. И как он же спустя вечность стоял и плакал, глядя на последний вальс.

— А мама всё-таки не аннулировала нам зачёт, — сказала Адриана.

— Потому что Ариадна Альбрант напомнила Верховной Ведьме о её должностных обязанностях, — отозвалась Ариадна.

— Ты была великолепна. «Главный козёл отпущения по должности». Я чуть не зааплодировала.

— Я сама не знаю, как это вырвалось. Наверное, зелье ещё действовало.

— Зелье уже почти выдохлось. Это была ты.

— Значит, я наконец научилась говорить то, что думаю.

— Поздравляю. Это страшно.

— Знаю.

Они снова замолчали. Ветер тронул край скатерти на опустевшем столе. И в этот момент Ариадна заметила муху. Она сидела на краю пустой ритуальной чаши. Маленькая, чёрная, совершенно обыкновенная на вид. Деловито потёрла передние лапки, повела крыльями и замерла, будто тоже наслаждалась тишиной.

Ариадна смотрела на неё. Долго. Очень долго. Потом перевела взгляд на Адриану.

— Адри, — сказала она, и голос её прозвучал как-то странно, — я должна тебе кое-что сказать. Про муху.

— Что? — Адриана, всё ещё пребывавшая в блаженной послепраздничной расслабленности, болтала босой ногой и смотрела на звёзды. — Это просто муха. Тут их десятки. Пахнет же едой, вот и...

— Это не просто муха.

— А кто? Зачарованный принц?

— Это горничная. Из вашего дома. Элла. И это не я её заколдовала.

Адриана перестала болтать ногой. Медленно, очень медленно повернулась к кузине.

— А кто?

— Ты.

Тишина. Такая тишина, какой не было даже после упокоения Бодрика. Адриана смотрела на Ариадну. Ариадна смотрела на Адриану.

— Я превратила горничную в муху, — произнесла Адриана, и это был не вопрос.

— Да.

— Когда?

— В первый день каникул. В кладовке. Ты искала ингредиенты для зелья. Элла зашла не вовремя, ты как раз смешивала что-то в колбе, и она спросила, не нужна ли помощь. Ты вздрогнула, заклинание сорвалось, и она стала мухой.

Адриана нахмурилась. Потом прикрыла глаза. Потом снова открыла.

— Я помню этот момент, — сказала она медленно. — Я смешивала экстракт лунника. Элла зашла, я обернулась, и колба выплеснулась ей на руку. Я подумала, что просто обожгла её и извинилась. Она ничего не сказала — только пробурчала что-то и ушла.

— Это было не жужжание от боли, Адри. Это было жужжание мухи.

— А я подумала, что она просто обиделась и ушла! Я же не знала! Я же не специально! — Адриана вскочила с бревна. — Почему ты мне раньше не сказала?!

— Я думала, ты знаешь! Ты же некромантская дочь, в конце концов! Я думала, ты превратила её сознательно! Ну, чтобы не мешала!

— Если бы я превращала всех, кто мне мешает, в мух, у нас бы тут был целый рой! Володя бы жужжал! Алекс бы жужжал! Мама бы...

— Твоя мама не стала бы мухой. Она стала бы драконом. И сожгла бы тебя.

— Это правда.

— Ты знала, что горничная — муха, и молчала?! — заорала Адриана, вскакивая с бревна. — Три дня! Три дня она жужжала у меня над головой, а ты молчала!

— Я не знала, как сказать! — Ариадна тоже вскочила, выставив руки в защитном жесте. — Это было неловко! Я каждый раз открывала рот, а ты говорила: «О, опять эта муха, как она меня раздражает!» И я думала: ну вот, сейчас не время.

— Не время?! Три дня — и всё не время?!

— Ну знаешь, подходящего момента так и не подвернулось! То жаба, то розовый краситель, то труп из морга, то зелье! У нас был плотный график!

Муха, всё это время сидевшая на краю чаши, внимательно слушала. И, видимо, пришла к выводу, что пора делать лапки. Она взлетела — резко, с возмущённым жужжанием, которое звучало как «сами разбирайтесь, а я полетала тут три дня и ещё полетаю».

— Она улетает! — заорала Адриана, тыча пальцем в воздух.

— Лови её!

И они бросились в погоню.

Адриана метнулась влево, Ариадна — вправо. Муха, проявив недюжинную манёвренность, взмыла вверх, сделала издевательскую петлю вокруг магического огонька и спикировала к столу с остатками закусок. Адриана прыгнула за ней, опрокинула стул и приземлилась на четвереньки. Муха, не снижая темпа, пронеслась над скатертью, и Ариадна попыталась накрыть её пустым кубком. Кубок звонко стукнул по столу. Мухи под ним не было.

— Ты промазала! — крикнула Адриана, поднимаясь с травы.

— Она быстрая! Это не обычная муха! Это горничная со стажем! Она знает все выходы!

Муха, будто подтверждая эти слова, села на край тарелки с недоеденным пирогом, потерла лапки и, дождавшись, пока обе девицы подберутся поближе, взлетела в самый последний момент. Адриана по инерции врезалась в стол. Ариадна, пытавшаяся зайти с фланга, споткнулась о забытый кем-то ритуальный венок и рухнула в куст. Куст возмущённо зашуршал.

— Я её вижу! — донеслось из куста. — Она села на туфлю!

— Не трогай туфлю! Это теперь реликвия!

— Тогда сама лови свою горничную!

— Это наша горничная! Общая! Семейная!

Из куста послышалось сдавленное ругательство, треск веток, и Ариадна выбралась наружу, вся в листьях и с таким выражением лица, будто муха победила её в честном бою.

Муха тем временем перелетела на край ритуальной чаши — туда же, где сидела минуту назад, — и, кажется, смотрела на них с откровенной издёвкой. Если мухи умеют ухмыляться, эта ухмылялась.

— Она над нами издевается, — выдохнула Адриана.

— Горничная твоей матери. Что ты хотела?

— Моя мать её натренировала. Это фамильное.

Адриана, поднимаясь с травы после падения в куст, вдруг заметила то, что искала весь вечер. Точнее, не искала, но сейчас это было спасением. Пустая колбочка из-под зелья — та самая, из которой она выплеснула остатки в ритуальную чашу, — валялась у края стола. Маленькая, тёмная, с притёртой пробкой, болтавшейся на нитке.

— Ари! — крикнула она, хватая колбочку. — У меня есть план!

— У тебя всегда есть план! — отозвалась Ариадна, которая в этот момент пыталась вытряхнуть листья из волос. — Обычно твои планы заканчиваются танцующей нежитью!

— Это не тот случай! Смотри!

Адриана откупорила колбочку, выставила её перед собой, как сачок, и начала подкрадываться к мухе. Муха, сидевшая на краю ритуальной чаши, наблюдала за ней с выражением... ну, насколько это возможно для мухи, — с выражением глубочайшего скепсиса.

— Ти-и-ихо, — прошептала Адриана, делая шаг. — Тихо, тихо, тихо. Я просто подойду. Я просто поймаю. Я просто посажу тебя в колбочку. И мы пойдём к Анне. И она тебя расколдует. И всё будет хорошо.

— Ты разговариваешь с мухой, — заметила Ариадна.

— Я разговариваю с горничной. Это вежливо.

— Она тебя не слышит. У мух нет ушей.

— У этой есть. Она всё слышит. Правда, Элла?

Муха повела крылом. Это могло означать что угодно: от «да, слышу» до «ты мне должна надбавку за каждое сказанное слово».

Адриана сделала ещё шаг. Потом ещё. Колбочка в её руке дрогнула — и в этот момент муха взлетела. Не в сторону, не вверх, а прямо на Адриану. Та, не ожидавшая такой наглости, взмахнула колбочкой, пытаясь поймать наглое насекомое в воздухе, потеряла равновесие и...

Колбочка вылетела из рук. Описала красивую дугу в лунном свете, сверкнула тёмным стеклом и — хлоп! — приземлилась точно в туфлю. В ту самую. Реликвию. Памятник. Артефакт.

Повисла пауза. Адриана замерла с протянутой рукой. Ариадна медленно опустила ветку, которой пыталась выгнать муху из куста. Обе уставились на туфлю, в которой теперь торчала пустая колбочка.

— Ты попала в туфлю, — произнесла Ариадна.

— Я заметила.

— В туфлю.

— Я заметила!

— Которую мы хотели сделать реликвией этого праздника.

— Я ЗАМЕТИЛА!

Муха, тем временем, преспокойно вернулась на край ритуальной чаши. Села. Потёрла лапки. И, кажется, зааплодировала.

— Она над нами издевается, — выдохнула Адриана.

— Это горничная твоей матери, — напомнила Ариадна. — Она натренирована лучшими.

— Моя мать не тренирует горничных!

— Твоя мать тренирует всех. Даже нежить. Даже Бодрика. Даже нас.

Адриана посмотрела на колбочку в туфле. На муху на чаше. На кузину, которая стояла вся в листьях и почему-то улыбалась. И вдруг расхохоталась — громко, заливисто, совершенно не подобающе для человека, который только что проиграл битву насекомому.

— Ладно, — сказала она, вытирая слёзы. — Сдаюсь. Элла, ты победила. Придётся звать подкрепление.

— Какое подкрепление? — спросила Ариадна.

— Взрослое.

Они переглянулись, тяжело дыша, и уже собирались броситься в новую атаку, когда за их спинами раздался спокойный, ровный голос:

— Девочки. Что здесь происходит?

Посреди этого хаоса — опрокинутых стульев, сбитой скатерти, рассыпанных по траве ритуальных венков и двух тяжело дышащих девиц, одна из которых всё ещё была в листьях, а вторая потирала ушибленное о стол колено, — на поляну вышла Анна.

Она появилась бесшумно, как всегда. Длинное тёмно-синее платье мягко касалось травы. Серебряные нити в волосах поблёскивали в лунном свете. На лице — всё то же спокойное, почти безмятежное выражение, которое ничего не выражало, но говорило больше любых слов. Она обвела взглядом поле боя: опрокинутый стул, туфлю, пустой кубок, которым только что пытались поймать муху, и саму муху, которая сидела на краю ритуальной чаши и победно жужжала.

Адриана и Ариадна замерли. Адриана медленно опустила руку, которой только что указывала на муху. Ариадна попыталась стряхнуть с плеча лист, но лист прилип намертво.

— Мы... — начала Адриана.

— Это... — подхватила Ариадна.

Анна перевела взгляд на муху. Муха перевела взгляд на Анну — насколько это вообще возможно для мухи. В воздухе повисла пауза.

— Это Элла? — спросила Анна. Просто. Буднично. Как будто речь шла о погоде или о подгоревшем пироге.

Ариадна замерла. Открыла рот. Закрыла. Потом медленно, очень медленно кивнула.

Анна вздохнула. Тем самым вздохом, который говорил «я слишком стара для этого», «почему моя дочь», «почему моя племянница», «почему вся эта семья такая» и ещё с десяток вещей, которые не требовали слов.

Она подняла руку. Одно движение — точное, выверенное, без единой лишней искры. И муха на краю чаши вдруг начала расти, вытягиваться, терять крылья и обретать очертания. Мгновение — и перед ними стояла Элла.

Высокая, сухопарая, с пучком седых волос на затылке, который не растрепался даже после трёх дней в теле мухи. Передник, накрахмаленный до хруста, сидел безупречно. Рукава были одёрнуты ровно до локтей — ни складки, ни морщинки. Она выглядела так, будто не провела три дня в обличье насекомого, а только что вышла из кладовки после ревизии банок с вареньем.

Но глаза. Глаза выдавали всё.

Серые, стальные, они смотрели на Адриану с таким выражением, что трава вокруг, кажется, начала желтеть. Магические огоньки, висевшие поблизости, благоразумно отлетели подальше. Даже папоротник, до этого мягко светившийся, притушил сияние. Элла не говорила. Она ждала. И это ожидание было страшнее любого допроса.

Адриана сглотнула.

— Элла, я...

— Я требую надбавку, — произнесла Элла. Голос у неё оказался неожиданно звучным — как колокольчик, которым вызывают прислугу, только этот колокольчик вызывал не прислугу, а чувство вины. — И отпуск. За три дня в теле мухи.

— Я... это...

— С завтрашнего дня.

— Но...

— На две недели.

— Две недели?! — пискнула Адриана.

Элла посмотрела на неё. Просто посмотрела. И Адриана поняла, что торговаться бесполезно. Что две недели — это ещё милосердие. Что могло быть четыре. Или месяц. Или пожизненная компенсация в виде ежедневных извинений и чистки котлов до конца жизни.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Две недели. И надбавка. Я поговорю с мамой.

— Я уже поговорила, — раздался голос Лилианы откуда-то со стороны леса. Она стояла на краю поляны, скрестив руки, и смотрела на всё это с выражением «я Верховная Ведьма, я знаю всё, и я устала». — Надбавка одобрена. Отпуск одобрен. Элла, вы свободны до конца месяца. И спасибо, что не подали в суд.

— Я подумаю над этим, — ответила Элла, не оборачиваясь. Она ещё секунду смотрела на Адриану — тем самым взглядом, от которого сворачивалось молоко и трескались зеркала. Потом поправила передник, одёрнула рукава, развернулась и зашагала к дому. Прямая, как кочерга. Как человек, который провёл три дня в теле мухи и вышел из этого испытания с высоко поднятой головой и двумя неделями оплачиваемого отпуска.

Анна посмотрела на дочь. Спокойно. Без упрёка. Без гнева. Просто посмотрела — тем самым взглядом, который Ариадна знала с детства и который действовал сильнее любого наказания.

— В следующий раз, — произнесла Лилиана, и голос её прозвучал устало, но без стали, — когда превратишь кого-то в муху, скажи сразу. Это обратимо в первые сутки. Потом сложнее.

Она не стала ждать ответа. Развернулась и зашагала к дому — прямая, как всегда, но теперь в этой прямоте не было угрозы. Только усталость. И что-то ещё. Что-то похожее на понимание.

Анна задержалась на поляне ещё на минуту. Лилиана уже скрылась за деревьями, Элла — за поворотом тропы к дому, а матушка мирно дремала в кресле, укрытая шалью. Анна стояла молча, глядя на дочь, и в этом молчании было что-то, что Ариадна не могла понять. Не осуждение. Не гнев. Что-то другое.

— Мам, я...

— Ты не виновата, — сказала Анна. Голос её прозвучал мягко, почти буднично. — Ты не знала, как сказать. Я понимаю.

Ариадна выдохнула. Она не замечала, что всё это время держала воздух в лёгких, и только сейчас, услышав эти слова, позволила себе расслабить плечи.

— Я правда думала, что она знает, — произнесла она. — Что это было сознательно. Ну, знаешь, как у нас обычно: «Ой, я не хотела», а потом оказывается, что хотела, просто не признаётся. А когда я поняла, что Адри на самом деле не в курсе, было уже поздно. Три дня прошло. Как я могла сказать?

— Так и сказать: «Адри, ты превратила горничную в муху, когда ты смешивала экстракт лунника, и она до сих пор в виде насекомого летает по дому, и я не знаю, как это исправить». Примерно так.

— Но это же неловко!

— Неловко, — согласилась Анна. — Но в следующий раз скажи сразу. Не жди три дня. Не жди, пока горничная начнёт садиться на чашку Лилианы и жужжать над столом. Чем дольше тянешь, тем сложнее признаться.

Ариадна подняла глаза. Анна смотрела на неё — спокойно, без укора, с той самой полуулыбкой, которая ничего не выражала, но говорила больше любых слов.

— Ты про тётю Лил?

— Я про себя. И про неё. И про всех нас. Мы, Альбрант, умеем молчать. Это у нас фамильное. Но сегодня ты показала, что умеешь и говорить. Я гордилась тобой. Очень.

Ариадна моргнула. Открыла рот. Закрыла. Она не знала, что сказать. Анна не требовала ответа. Она просто коснулась плеча дочери — легко, почти невесомо, — и зашагала к дому. Тёмно-синее платье мягко касалось травы, серебряные нити в волосах поблёскивали в лунном свете. Ариадна смотрела ей вслед, и в груди у неё разливалось что-то тёплое, чему она пока не могла подобрать названия. Может быть, это было облегчение. Может быть — благодарность. А может — просто любовь.

Адриана и Ариадна остались вдвоём.

Тишина. Ветер тронул край скатерти. Где-то далеко ухнула сова. Папоротник всё ещё светился, но уже совсем тихо, как догорающая свеча.

— Твоя мама — страшная женщина, — произнесла Ариадна, глядя туда, где только что скрылась чёрная фигура.

— Знаю, — ответила Адриана. — Но она меня любит.

— Это видно.

Они помолчали. Потом Адриана встряхнулась, отряхнула с платья остатки листьев и протянула кузине руку.

— Идём. Алекс ждёт. Мы договорились встретиться у озера после праздника. Помнишь?

— Помню. — Ариадна взяла её за руку и поднялась. — Володю возьмём?

— Думаешь, он согласится?

— Он три дня будет отходить от дзена. Ему нужно общение. И поддержка. И, возможно, ещё один амулет.

— У меня есть запасной. Розовый.

— Берём.

Они зашагали по тропе прочь от поляны, туда, где за деревьями блестела гладь озера Соххо. Над Долиной поднималась молочная луна — огромная, круглая, заливающая лес серебром. Где-то впереди их ждал Александр с неизменными орешками. И, возможно, Владимир, который ещё не знал, что его сейчас пригласят на ночные посиделки у озера. Но это было уже не важно. Праздник закончился. Каникулы продолжались.

Глава 18: Это традиция

Они покинули опустевшую поляну, когда последние магические огоньки догорели и растворились в лунном свете. Ночь дышала прохладой, пахло папоротником, сырой землёй и чем-то едва уловимым — то ли дымом погасшего костра, то ли остатками ритуального вина. Тропа мягко стелилась под ногами, и лес молчал, как молчит старый друг, который только что пережил с тобой нечто важное и теперь не хочет разрушать тишину словами.

В доме было тихо. По-настоящему тихо — той самой тишиной, какая бывает только после долгого, шумного, изматывающего и всё-таки счастливого дня. Где-то наверху, в своей комнате, спала Лилиана. Где-то ещё — Станислав, и, кажется, в его руке даже во сне была зажата книга. Элла, новоявленная отпускница, наверняка уже видела сны о пляже. А Владимир...

Владимир спал в гостиной. Прямо на диване. В обнимку с ботинком Бодрика, прижатым к груди, как плюшевый медведь. Чья-то мантия — кажется, Владлена, потому что пахла она пирогами, — была небрежно наброшена ему на ноги. Лицо у Владимира было... счастливым. Да. Именно счастливым. Так выглядят люди, которые прошли через ад, чистилище и дзен, а потом добрались до мягкого дивана и заслуженного сна.

Адриана и Ариадна остановились над ним. Переглянулись.

— Спит, — констатировала Ариадна.

— Спит, — подтвердила Адриана. — А мы хотели взять его с собой.

— Не судьба.

— Ну нет. Так не пойдёт.

Адриана наклонилась к самому уху Владимира и громким, театральным шёпотом, который разбудил бы и мёртвого, произнесла:

— Володенька, Если ты сейчас не проснёшься, мы заберём ботинок.

Ноль реакции. Владимир даже не пошевелился. Только прижал ботинок к груди чуть крепче.

— Попытка номер два, — объявила Адриана и снова наклонилась. — Мы заберём амулеты. Все. И оставим тебя без защиты. Навсегда.

Ноль реакции. Лицо Владимира оставалось безмятежным, как гладь озера Соххо в безветренную погоду.

Адриана сделала глубокий вдох.

— Попытка номер три. Мы... мы... — она запнулась, подыскивая угрозу пострашнее. — Мы расскажем…

— Адри, — перебила её Ариадна, положив руку ей на плечо. — Пожалей человека. У него и так жизнь не сахар. Единственное счастье было — Бодрик. Да и того отобрали.

— И кто отобрал?

— Твоя мать. Женщина бесчеловечная. Упокоила последнего, кто умел танцевать в этом доме. Даже без прощального тоста.

— Был прощальный вальс.

— Это было прекрасно. Но тост был бы уместнее.

Адриана фыркнула, но уже без задора. Она смотрела на спящего Владимира, на ботинок, который он прижимал к груди, на его умиротворённое лицо — и в груди у неё что-то тихо щёлкнуло. Что-то похожее на жалость. Или на нежность. Или на то и другое сразу.

— Ладно, — сказала она. — Пусть спит. Он заслужил.

— Он заслужил, — согласилась Ариадна.

Они осторожно поправили мантию на ногах Владимира, стараясь не разбудить, и на цыпочках вышли из гостиной. За дверью Адриана обернулась и едва слышно прошептала:

— Сладких снов, Володенька. И не дай боги тебе приснится Бодрик. Хотя... если и приснится — ты теперь не испугаешься.

Владимир по-прежнему спал в гостиной. Дом вокруг него затих. Той особенной, глубокой тишиной, какая бывает только после долгого, шумного, изматывающего и всё-таки счастливого дня. Где-то в коридоре догорала последняя магическая свеча — её огонёк уже не метался, а устало подрагивал, как засыпающий светлячок. Воздух пропитался запахами праздника: ритуальным вином, пряностями, которые так и не разложили по банкам, папоротником, который принесли с поляны для украшения, и едва уловимым шлейфом кальянного дыма. Кира, конечно, курила в гостиной. И, конечно, делала вид, что не курила.

Половицы под ногами девочек поскрипывали — тихо, почти вежливо, как будто дом тоже устал и не хотел шуметь. Они шли на цыпочках, хотя можно было бы идти как обычно: всё равно никто не слышал. Но в этой тишине, в этом плывущем над полом лунном свете, в этом воздухе, который ещё помнил сегодняшний хаос, хотелось двигаться бесшумно. Как будто не разбудить не только спящих, но и сам праздник, который наконец-то уснул.

Где-то в глубине дома тикали часы. Старые, напольные, с длинным маятником — те самые, которые Станислав заводил каждую неделю. Они отсчитывали минуты, которые теперь пахли не зельем и не нежитью, а покоем. Адриана на секунду остановилась, прислушалась. Тик-так. Тик-так. Ровно. Спокойно. Как сердце дома.

— У нас всегда так тихо после праздников? — шёпотом спросила Ариадна.

— Нет, — так же шёпотом ответила Адриана. — Обычно после наших праздников кто-то орёт. А сейчас тихо. Это странно.

— Это приятно.

— Не спорю. Но всё равно странно. Как будто мы не мы.

— Мы — это мы. Просто сегодня все выдохнули.

— И Лилиана?

— И Лилиана.

Они переглянулись и пошли дальше — мимо лестницы, на которой всё ещё лежала забытая кем-то туфля, мимо двери в библиотеку, из-за которой не доносилось ни звука, мимо кабинета Лилианы, где тоже было тихо. Дом спал. И это было лучшее, что случилось за весь день. Не считая, конечно, вальса Бодрика. Но об этом они подумают потом. А сейчас — просто шли. Просто дышали. Просто радовались тишине.

Алекса они нашли на кухне. Он сидел на подоконнике — том самом, из которого открывался вид на задний двор, — и доедал последние орешки. Розовая рубашка была расстёгнута на две пуговицы, волосы взъерошены, вид — как у человека, который нуждался в законном отдыхе. Рядом, на подоконнике, валялся пустой пакет. Последний. Стратегический запас подошёл к концу.

— Ты готов? — спросила Адриана, вваливаясь на кухню без стука.

— К чему? — Алекс отправил в рот горсть орехов и медленно, с достоинством, прожевал.

— К ночным посиделкам у озера. Костер, разговоры, звёзды, всё как ты любишь.

— Я люблю спать. И есть. Но после сегодняшнего я уже ни в чём не уверен. Ладно, пойдём.

Он спрыгнул с подоконника, отряхнул руки от ореховой пыли и потянулся, хрустнув позвонками. Ариадна, прислонившись к дверному косяку, смотрела на него с лёгкой усмешкой.

— А как твоя ненаглядная? — спросила она. — Ты её так и не представил семье. Мама расстроится.

— Отвалите с этими шутками, — отозвался Алекс, но без злости. — Она не «ненаглядная». Она просто...

— Просто кто? — подхватила Адриана, сверкая глазами. — Просто та, с кем ты болтал вместо встречи гостей? Просто та, из-за которой ты улыбаешься, как придурок, когда думаешь, что никто не видит?

— Я не улыбаюсь как придурок.

— Улыбаешься. Я видела. У тебя было лицо, как у Владлена, когда он смотрит на пироги.

— Сравнение так себе.

— Сравнение отличное. Владлен любит пироги.

— Я вам ничего не скажу.

— Мы и не спрашиваем, — пожала плечами Ариадна. — Пока.

— Вот это «пока» меня и пугает.

Они вышли из дома через ту самую дверь, которую почти перестали запирать, и зашагали по тропе к озеру. Ночь была тихая, тёплая, полная лунного света. Лес узнавал их — и расступался, как старый знакомый. Где-то вдалеке ухнула сова. Где-то ещё — треснула ветка, и Алекс машинально втянул голову в плечи.

— Это просто белка, — сказала Адриана.

— Или Лилиана, которая решила проверить, куда мы идём, — добавила Ариадна.

— Вы две — самые страшные сёстры в этой Долине, — пробормотал Алекс.

— Мы не сёстры, мы кузины, — уточнила Ариадна.

— Вы — стихийное бедствие. Гендерная принадлежность не важна.

— Это был почти комплимент, — заметила Адриана.

— Это был крик о помощи.

Они рассмеялись — вполголоса, чтобы не разбудить лес, — и пошли дальше.

Ночь обнимала их тишиной. Лунный свет пробивался сквозь кроны, рисовал на тропе серебряные пятна и делал всё вокруг нереально красивым — как будто они шли не по знакомой дорожке, а по краю какого-то волшебного сна. Деревья, старые сплетники, сегодня молчали. Даже они устали после праздника.

Тропа была та самая. С детства. По ней они бегали к озеру, когда сбегали от Лилианы после очередной шалости. По ней неслись наперегонки, спотыкаясь о корни и хохоча так, что лес эхом разносил их смех. По ней возвращались домой — грязные, мокрые, счастливые и пахнущие дымом костра.

— Помнишь, — произнесла Адриана, глядя под ноги, — как ты вчера в портал прыгал? После того, как Ари пригрозила снова превратить тебя в жабу?

— Это было не вчера. Это было позавчера.

— Неважно. Ты прыгнул так, что чуть ботинок не потерял. Лицо было — как у Володи перед танцем с Бодриком.

— Неправда. У меня не было такого лица.

— Было. У тебя было лицо человека, который выбирает между порталом и жабой и выбирает портал. Это было величественно.

— Я прыгнул в портал, потому что не хотел снова быть жабой. Логично, нет?

— Логично. Но смешно.

— Ничего смешного! — Алекс пихнул Адриану плечом, но без злости. — Жаба — это был я! Я! Это я квакал!

— А вот теперь смешно, — вставила Ариадна.

И они засмеялись. В голос. Громко. Так, что лес на секунду прислушался, а сова, сидевшая на старой сосне, недовольно ухнула. Трое шли по тропе — взрослые, но всё ещё те же дети, которые когда-то бегали здесь босиком и верили, что впереди их ждёт только лето, только озеро, только бесконечные каникулы. И, кажется, где-то в глубине души они до сих пор в это верили. И, кажется, именно поэтому им было так хорошо.

Озеро Соххо встретило их тишиной. Не той, что была в лесу, — живой, дышащей, — а другой, особенной: глубокой, звенящей, почти стеклянной. Вода светилась голубоватым светом, как будто на дне забыли луну, и та теперь просвечивала сквозь толщу. Плот покачивался у северного берега, привязанный всё к тому же столбику, что и в детстве. Башенка в центре темнела на фоне молочного неба, и казалось, что в ней кто-то живёт — но на самом деле там просто жила тишина.

Алекс скинул рюкзак и принялся разводить костёр. Руками. Без магии. Как учил Станислав: сначала сухие ветки, потом кора, потом маленький шалашик из тонких палочек. Он делал это сосредоточенно, почти медитативно, и со стороны казалось, что для него это не просто костёр, а целый ритуал. Адриана и Ариадна сидели на поваленном дереве, завернувшись в пледы, которые успели стащить с поляны, и смотрели, как он колдует над огнём.

— Ты так на огонь смотришь, — заметила Адриана, — будто он тебе должен.

— Должен, — неожиданно серьёзно ответил Алекс. — Я ему дров принёс. Пусть горит.

— Глубоко.

— Я глубокий человек. Просто вы не замечаете.

Огонь разгорался. Сначала робко, маленькими язычками, потом всё увереннее, жаднее, выше. Искры поднимались в ночное небо, как крохотные духи, торопящиеся на праздник. Треск веток, запах дыма, тёплый свет на лицах. Они сидели и молчали, и это было не неловкое молчание, а то самое, которое случается, когда слова не нужны.

Но слова всё-таки пришли.

— Знаете, — произнёс Алекс, глядя на огонь, — а было весело.

— Я же говорила, — тут же отозвалась Адриана.

— Это я говорил, — возразил Алекс.

— Вы оба говорили, — подвела черту Ариадна.

И они засмеялись. Не громко, как в лесу, а тихо, устало, по-доброму. Огонь потрескивал. Озеро мерцало. Где-то за спиной, в доме, спала их безумная семья. А они сидели у костра и чувствовали, как что-то внутри потихоньку отпускает. Как будто весь этот день — всё это наконец улеглось в один общий, тёплый, почти уютный ком.

— Интересно, — сказала Ариадна, подбрасывая в огонь ветку, — мама с тётей Лил теперь правда помирятся? Или это только до утра?

— Помирятся, — уверенно сказал Алекс. — Я чувствую. Напряжение ушло. Осталось что-то другое. Тёплое.

— Надо же, — Адриана склонила голову набок. — А с виду ты просто сидишь и ешь орешки.

— А я параллельно ещё и чувствую. Многозадачность.

— Талант.

— Я знаю. Но всё равно спасибо.

— А помните, — вдруг произнесла Адриана, обхватив колени руками, — как мы лазали по деревьям, когда Лилиана гонялась за нами?

— Это была не гонка, — поправил Алекс. — Это была воспитательная беседа. Просто она происходила на бегу. И мы бегали быстрее.

— Ну да. Мы бегали быстрее, поэтому беседа проходила в формате крика.

— И мы сидели на верхушке дуба, пока она внизу обещала нам все кары небесные.

— А мы не слезали, потому что знали: если слезем — будет хуже.

— И что было? — спросила Ариадна, хотя сама всё прекрасно помнила.

— Мы просидели до темноты, — хмыкнул Алекс. — Она ушла в дом, а мы боялись спускаться, потому что ноги затекли. В итоге пришлось звать отца. Он пришёл, посмотрел на нас и сказал: «Ну и чего вы там сидите? Слезайте, ужин стынет». И мы слезли. И мама нас не убила. Потому что ужин стыл.

— Это был лучший ужин в моей жизни, — призналась Адриана.

— Потому что Лил наказала нас мыть посуду до конца недели, — добавила Ариадна. — А за это полагался десерт. Стас так решил. Лилиана была против, но Стас сказал: «Наказание наказанием, а десерт десертом».

— Наш отец — святой человек, — подытожил Алекс.

— Я знаю, — ответила Адриана. — Жаль, что он этого не слышит.

— Он слышит. Он всё слышит. Он сидит в библиотеке и читает, но при этом слышит всё, что происходит в Долине.

— Ты это как эмпат чувствуешь?

— Нет. Как сын. Это другое.

Они замолчали, глядя на огонь. Воспоминания всплывали одно за другим, как пузырьки в воде: как прятались в шалаше Ариадны, который она строила из веток и одеял и называла «медитативным»; как Алекс впервые сварил суп и все, включая Лилиану, смотрели на кастрюлю с таким видом, будто там не суп, а зелье последней надежды; как Кира однажды решила, что им пора взрослеть, и попыталась научить их курить кальян, а Лилиана застукала их на середине урока и орала так, что папоротник у озера завял.

— Кстати, о Кире, — сказала Ариадна. — Помните, как она учила нас курить?

— Помним, — хором ответили Адриана и Алекс.

— Она сказала: «Это расслабляет. Главное — не втягивать». И мы сидели в её пустом коттедже, на полу, вокруг кальяна, как три идиота, и пытались выглядеть взрослыми. А потом пришла Лилиана.

— И Кира сказала, что это был урок по травологии, — добавила Адриана.

— А Лилиана сказала, что травология — это не про дым, а про пользу, — закончил Алекс. — И запретила нам подходить к кальяну до совершеннолетия. И наказала Киру.

— Наказание было — три дня без кальяна, — уточнила Ариадна. — Кира потом говорила, что это были самые страшные три дня в её жизни.

— Она преувеличивает.

— Она Кира.

— Логично.

— А знаете, какое самое эффективное лечение травами? — вдруг спросила Адриана, глядя на огонь.

— Какое? — подозрительно спросил Алекс.

— Крапивой по жопе. Мне Кира рассказывала. Сказала, что это единственное траволечение, которое она признаёт.

— И кому она это прописывала?

— Нам. Заочно. В качестве профилактики.

— Я не удивлён.

— Я тоже, — кивнула Ариадна. — У меня до сих пор иногда чешется от одного слова «крапива». И это не аллергия. Это память.

— А помните, как Анна рассказывала нам сказки? — спросила Адриана, глядя на воду. — Те самые, после которых невозможно было уснуть?

— Помню, — кивнул Алекс. — Не от страха. От восторга.

— Да. Она рассказывала про леса, где деревья говорят. Про озёра, в которых живут духи. Про ведьм, которые летали на лопатах. Я поэтому все хочу попробовать.

— И про героев, которые варили суп, способный накормить целую армию, — добавила Адриана, покосившись на брата.

— Я всегда подозревал, что эту сказку она придумала специально для меня, — признался Алекс. — Но никогда не спрашивал.

— А зря. Я спрашивала.

— И что она ответила?

— Сказала: «Каждый герой приходит к своей сказке сам. Твоя — уже написана. Осталось только вырасти».

— Мудрая женщина, — сказал Алекс.

— Очень мудрая, — согласилась Ариадна. — И очень терпеливая. Особенно с нами.

— Это одно и то же. В этой семье мудрость всегда ходит с таким лицом, будто знает о тебе больше, чем ты сам.

— Так и есть, — отозвалась Адриана. — Поэтому мы и выросли такими... такими.

— Какими?

— Живыми.

Она подбросила в костёр ещё ветку, и искры взметнулись в небо. Алекс смотрел на них и молчал. Он вспоминал ту сказку про суп и понимал, что Анна, как всегда, была права. Только узнал он об этом не тогда, в детстве, а сейчас, у костра, в ночь после праздника, который всё изменил и одновременно вернул всё на свои места.

— Хорошее было время, — сказал он наконец.

— Оно никуда не делось, — отозвалась Адриана. — Мы всё ещё здесь. И костёр всё ещё горит.

— И вы всё ещё меня бесите, — добавил Алекс, но без злости.

— Это по-семейному, — ответила Ариадна.

— Знаю. Поэтому и терплю.

— Терпение — тоже форма любви, — процитировала Адриана.

— Это ты у Стаса выучила?

— Угу. Он говорит это, когда Лилиана орёт.

— Мудрый человек.

— Самый мудрый. Женат на самой громкой женщине мира и умудряется сохранять спокойствие. Вот это магия.

— Некромантия — это тоже магия, — заметила Ариадна.

— Некромантия — это профессия, — возразила Адриана. — А спокойствие в браке с моей мамой — это искусство.

И они снова засмеялись — тихо, устало, по-доброму. Огонь догорал, озеро мерцало, луна висела над лесом, как сторожевой фонарь. Впереди была ещё целая ночь. И целая жизнь. И, кажется, всё только начиналось.

— А знаете, — произнёс Алекс, глядя на догорающий костёр, — я скучал по вам. В академии. В этом семестре особенно.

Адриана повернулась к нему, удивлённая. Алекс редко говорил такие вещи вслух.

— Скучал? — переспросила она.

— Скучал. У меня выпускной курс. Сложно. Много времени уходит на учёбу. Уже не до веселья. Натаниэль, препод по боевой магии, постоянно говорит, что все, кто помрёт на поле боя, попадают в морг к Лилиане. Без очереди. По спецпропуску.

— О как, — Адриана даже подалась вперёд. — Это угроза или привилегия?

— Зависит от того, с какой стороны смотреть. Если ты живой — то угроза. Если мёртвый — уже всё равно.

— И часто он так шутит?

— Постоянно. Говорит: «У меня на занятиях два выхода — либо выходишь бойцом, либо выходишь экспонатом. Второе — быстрее».

— Весёлый у вас препод, — заметила Ариадна.

— Весёлый. Но все его боятся. Потому что он улыбается, шутит, а потом отправляет тебя в спарринг с тем, кто на голову выше. И говорит: «Не дрейфь, у тебя есть шанс. Маленький. Но есть».

— И как ты выживаешь?

— Стараюсь не сдохнуть. Потому что если сдохну — он лично отнесёт меня в морг. Без очереди. Как родного.

— К Лилиане?

— К Лилиане. С запиской: «Этот не добежал. Разберитесь».

Они засмеялись. Костёр догорал, озеро мерцало, луна поднималась над лесом. Каникулы продолжались.

Он снова замолчал, глядя на огонь. Потом добавил:

— У вас там, на ритуалистике, наверное, веселее. А у нас — полигоны, тренировки, пот, слёзы, Всё по расписанию. Никто не опаздывает. Никто не срывает занятия. Скука.

— Звучит как стабильность, — заметила Ариадна.

— Вот именно. Стабильность. А я от неё устал. Мне не хватало вашего хаоса.

— Это мы можем устроить, — ухмыльнулась Адриана.

— Я уже пожалел, что сказал.

— Бедный, — усмехнулась Адриана.

— Не бедный. Просто без вас слишком тихо. — Алекс повернулся к Ариадне. — Без тебя — тихо. Без неё — тоже тихо. А без вас обоих — вообще непонятно, как жить.

Ариадна улыбнулась. Она тоже скучала. Но не говорила об этом вслух — не потому, что не чувствовала, а потому, что чувствовала слишком сильно. Адриана подбросила в костёр последнюю ветку.

— В следующие каникулы — без жаб? — спросил Алекс.

— Без жаб, — торжественно пообещала Адриана.

— Но краситель остался, — вставила Ариадна.

— Розовый краситель — это другое.

— Это тоже другое?!

— Это традиция.

Они засмеялись. Тихо, устало, но искренне. Костёр догорал, озеро мерцало, луна поднималась над лесом. Где-то в доме спала их семья. Где-то в склепе лежал Бодрик. Где-то впереди ждал новый семестр, новые заботы, новые приключения. А пока — были только они втроём, ночь, огонь и тишина. И этого было достаточно.

Алекс неожиданно полез в рюкзак. Тот самый, который всегда был с ним, — старый, видавший виды, с облезлыми застёжками и парой защитных амулетов на лямках. Он пошарил внутри и, как фокусник из шляпы, извлёк сначала плед — клетчатый, тёплый, слегка пахнущий домом. Потом два яблока — красные, глянцевые, как с картинки. Потом маленький термос, который Адриана когда-то подарила ему на день рождения, нацарапав на боку: «Суп и чай — залог мира».

— Ты что, всегда это с собой носишь? — спросила Ариадна, принимая из его рук яблоко.

— Всегда. Стратегический запас. Орешки кончились, но есть это. И чай. И плед. И ещё кое-что.

— Что?

— Не скажу. Это сюрприз на другой раз.

— Ты опять загадочный, — фыркнула Адриана, но яблоко взяла.

Они устроились удобнее: Адриана натянула плед на колени, Ариадна отпила из термоса — чай оказался горячим, с мятой и чем-то сладким, — а Алекс просто сидел, глядя на воду. Отражение луны дрожало на поверхности озера, как будто кто-то бросил в воду серебряную монету и та теперь медленно покачивалась на волнах. Где-то вдалеке, за деревьями, в доме Гроссов, погасло последнее окно. Сначала одно — кажется, в кабинете Лилианы. Потом ещё одно — в гостевой комнате. Дом засыпал, и лес вокруг тоже засыпал, и только озеро не спало — дышало, мерцало, жило своей тихой жизнью.

— Смотри, — тихо сказала Адриана, указывая на воду. — Луна как будто поплыла.

— Это просто отражение, — ответил Алекс.

— А мне кажется, она правда поплыла. Туда. К башенке.

— К Бодрику.

— К Бодрику, — согласилась она. — Пусть ему там хорошо. Он заслужил.

— Он был хорошей нежитью, — сказала Ариадна.

— Лучшей, — ответила Адриана.

И они замолчали. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что всё уже было сказано. И луна, и озеро, и догорающий костёр — всё это говорило за них. Над Долиной поднималась молочная луна. Каникулы продолжались. И где-то там, впереди, уже занимался новый день. Но это будет потом. А сейчас — только ночь, только трое, только тишина. И этого было достаточно. Больше чем достаточно.

Глава 19: Пока живы

День в Долине Лунного Света начинался не с крика. Это было так необычно, что даже деревья, кажется, поначалу растерялись: они перешёптывались, но как-то неуверенно, будто боялись спугнуть тишину. Солнце уже поднялось над кронами, тёплое, щедрое, и заливало всё вокруг — лужайку перед домом, тропинку к лесу, край старого дуба, который ещё вчера был свидетелем танцев, признаний и прощального вальса. Папоротник на поляне всё ещё светился, но уже не ритуально, а просто по привычке — как человек, который проснулся, но ещё не до конца разлепил глаза.

На озере Соххо не было ни души. Плот покачивался у северного берега, привязанный всё к тому же столбику, что и в детстве. Вода была гладкой, как стекло, и только изредка по ней пробегала лёгкая рябь — то ли от ветра, то ли от того, что где-то в глубине ворочалась рыба. Башенка в центре стояла молчаливая и торжественная, как страж, который знает все секреты, но никому не рассказывает.

В доме Гроссов пахло вчерашним пирогом. Тем самым, который Владлен, по его словам, «не ел, а только нюхал», но почему-то от которого осталась ровно половина — и та была старательно накрыта полотенцем. К запаху пирога примешивалась мята. Непонятно откуда. То ли Элла перед уходом в отпуск заварила чай, то ли вчера кто-то рассыпал сушёные листья в кладовке, то ли сама Долина решила, что после такой ночи всем нужно немного успокоения.

Дом спал. И это было главное.

Адриана, Ариадна и Александр — три стихийных бедствия в человеческом обличье, три источника шума, смеха, споров, взрывов и розовых красителей — спали. Где именно, не имело значения. Главное, что спали. Наверное, впервые за все эти дни по-настоящему. Без планов, без зелий, без мыслей о том, что надо сделать “веселее”. Просто спали. И вместе с ними спала вся Долина.

Лилиана стояла на террасе, облокотившись на перила. Она смотрела на лужайку, на лес, на озеро вдалеке — и молчала. Не потому что злилась. А потому что впервые за долгое время ей не нужно было ничего говорить. Ни командовать, ни объяснять, ни угрожать. Можно было просто стоять и слушать тишину. Это было... странно. И очень, очень приятно.

Анна шла к дому Гроссов по узкой тропке, огибавшей сад. Утро было тёплым, безветренным, и всё вокруг — деревья, трава, даже камни — казалось пропитанным покоем. Она не торопилась. Впервые за долгое время ей некуда было спешить. Никто не требовал отчёта. Никто не молчал с ней в одной комнате, делая вид, что всё в порядке. Всё уже было сказано. Осталось только закрепить.

В саду, у грядки с травами, стояла матушка. Худая, сухонькая, в своей неизменной шали с кистями, она склонилась над растениями и что-то шептала. Не заклинания — просто разговаривала. С травами, с землёй, с пчёлами, которые лениво кружили над цветами. Анна остановилась в нескольких шагах, не решаясь нарушить этот тихий разговор.

Матушка, не оборачиваясь, произнесла:

— Подойди. Не стой столбом. Ты же не Лилиана, чтобы изображать памятник самой себе.

Анна хмыкнула и подошла. Встала рядом, глядя на грядку. Ромашка, мелисса, шалфей, мята — всё то, что всегда росло здесь, сколько она себя помнила.

— Красиво, — сказала она.

— Красиво, — согласилась матушка. — И полезно. Особенно мята. Успокаивает. Тебе бы не помешало.

— Я спокойна.

— Ты молчишь. Это другое. Спокойствие — это когда на душе тихо, а не когда язык прикушен.

Анна ничего не ответила. Она смотрела на грядку, на пчёл, на шаль матери, и чувствовала, как внутри что-то медленно, осторожно отпускает.

— Иди, — сказала матушка, не глядя на неё. — Она ждёт. На террасе. Стоит и смотрит в лес, как будто там написано, что ей делать. Но там ничего не написано. Так что иди.

— Мам, я...

— Только не молчи, — перебила матушка, и голос её вдруг стал строгим, как в детстве. — Хватит уже молчать. Ты ей нужна. И она тебе нужна. А я не собираюсь доживать свои триста лет в доме, где старшая и средняя дочери разговаривают только через ритуальные чаши. Идите и миритесь. Пока живы. Пока есть с кем.

Анна постояла ещё секунду. Потом наклонилась, поцеловала мать в висок — сухо, быстро, как умела, — и зашагала к дому. Матушка проводила её взглядом, поправила шаль и снова склонилась к травам.

— Вот так-то лучше, — пробормотала она. — Мята, слышишь? Они мирятся. Наконец-то. Можешь расти спокойно.

Анна подошла к террасе. Лилиана уже стояла у перил — прямая, в тёмном домашнем платье, с распущенными волосами. Без амулетов, без браслетов, без привычной брони Верховной Ведьмы. Она выглядела... младше. И усталее. Анна вдруг поймала себя на мысли, что такой сестру не видела очень давно — возможно, с тех пор, как они обе ещё были Альбрант по документам и по жизни.

Лилиана повернула голову. Они встретились взглядами. Ни одна не отвела глаз. Это длилось секунду, не больше, но в этой секунде уместилось всё: полгода молчания, вчерашняя ночь, зелье правды, Бодрик, дочери, которые перевернули Долину вверх дном, и этот утренний сад, где матушка шепталась с мятой.

Лилиана чуть качнула головой в сторону стола. Анна поняла без слов. Они не стали обниматься — не сейчас, не сразу. Просто прошли к плетёным креслам, тем самым, что стояли на террасе, сколько обе себя помнили. Лилиана села в своё — старое, продавленное ровно под её спину. Анна — напротив, в то, что обычно занимал Станислав, когда они с женой пили чай по вечерам.

Лилиана взмахнула рукой — легко, почти лениво. Из дома бесшумно вылетели две чашки. Не стаканы, не бокалы — именно чашки. Тёплые, с тонкими стенками, с остатками пара, поднимавшегося над поверхностью. Они опустились на стол, не пролив ни капли. Лилиана взяла свою, поднесла к губам, но пить не стала.

Анна тоже не стала. Она просто смотрела на чашку. Потом на сестру. Потом снова на чашку. Молчание между ними было плотным, но не враждебным. Так бывает, когда слишком много было сказано вчера — не по своей воле, под зельем, под лунным светом, под грохот музыки и шорох папоротника. Слова повисли в воздухе, и теперь им нужно было время, чтобы улечься. Ни одна не хотела торопить другую.

Где-то в саду зашелестели листья. Матушка, наверное, всё ещё разговаривала с травами. Или уже ушла. Или стояла за углом и слушала — с неё бы сталось.

Лилиана наконец сделала глоток. Медленный, осторожный, будто пробовала не чай, а саму тишину. Анна повторила за ней. И на террасе стало ещё тише. Но в этой тишине уже не было стены. Был мостик. Тонкий, шаткий, но настоящий. И по нему можно было идти. Медленно. Слово за словом.

— Хороший чай, — сказала Анна.

— Матушка постаралась, — отозвалась Лилиана.

И обе снова замолчали. Но теперь это молчание было другим. Оно согревало. Как чай. Как утро. Как то, что они наконец сидят на одной террасе, друг напротив друга, и не нужно делать вид, что всё в порядке. Всё и правда начинало быть в порядке. Потихоньку. Почти.

Лилиана отставила чашку и посмотрела куда-то за перила, где над лесом всё ещё висела лёгкая утренняя дымка. Потом перевела взгляд на сестру и произнесла:

— Мне нужно что-то покрепче.

Анна не удивилась. Она медленно, с достоинством женщины, которая никогда не делает лишних движений, сунула руку в складки платья и извлекла небольшую фляжку. Тёмную, поцарапанную, с узким горлышком и выгравированной на боку руной, которую Лилиана не сразу разглядела.

Лилиана подняла бровь. Выразительно. Так, как умела только она — одним движением лица передавая целую гамму: удивление, уважение, лёгкое возмущение и где-то глубоко — восхищение.

— У всех свои секреты, — пожала плечами Анна. Голос её прозвучал ровно, как всегда.

Лилиана хмыкнула. Взяла фляжку, отвинтила крышку, понюхала. Запах был терпкий, тёплый, с ноткой чего-то ягодного.

— И что это?

— Настойка на травах. Сама делала. По старому рецепту.

— По старому рецепту, — повторила Лилиана, и в голосе её мелькнуло что-то, похожее на ностальгию. — Это тот самый? Который матушка варила, когда мы ещё...

— Тот самый. Почти. Я немного изменила состав.

— Надеюсь, не в сторону слабительного, как в прошлый раз.

— Это был не тот рецепт. И не слабительное, а очищающее.

— Владлен потом три дня не выходил из своей комнаты.

— Он сам виноват. Не надо было пить чужое.

Лилиана фыркнула, но уже без натяжения. Она отхлебнула из фляжки — маленький, аккуратный глоток. Тепло разлилось по груди. Хорошо. Очень хорошо. Она вернула фляжку сестре. Анна тоже сделала глоток, не вытирая горлышко, — по-свойски, как раньше, когда они ещё делили одну кружку на двоих где-то на краю Академии, ночью, после долгой подготовки к ритуалу.

— Хорошая настойка, — признала Лилиана.

— Знаю.

— Скромности тебе не занимать.

— Это фамильное. У нас все такие.

— У нас все такие, — согласилась Лилиана.

И впервые за утро они улыбнулись друг другу — не натянуто, не из вежливости. Просто улыбнулись. Потому что фляжка, настойка и воспоминание о Владлене сделали то, чего не могли сделать чай и тишина. Лёд треснул. Совсем чуть-чуть. Но треснул.

Лилиана не стала откладывать. Она слишком долго носила эти слова в себе, и теперь, когда между ними сидела фляжка с настойкой, а не ритуальная чаша с зельем правды, она наконец могла сказать их сама. Без магии. Без свидетелей. Без привычного крика, который был её щитом и её проклятием.

— Знаешь, — начала она, глядя не на Анну, а куда-то в сад, — мне было неприятно. По-настоящему неприятно. Когда ты отдала мне Академию. Не попрощалась, не объяснила толком. Просто... поставила перед фактом. Свесила всё на мои плечи — и ушла. Будто так и должно было быть.

Голос её был ровным, но в нём, под этой ровностью, дрожала какая-то старая, застарелая обида. Лилиана сделала паузу, будто проверяя, не сорвётся ли голос, и продолжила:

— Я осталась одна. С Ковеном, с преподавателями, со студентами, с программой, с Советом, с отчётами, с моргом, с нежитью, с бесконечными проблемами. И главное — с мыслью, что я не справлюсь. Что я заняла место, которое должна была занимать ты. Что я — всего лишь замена. Что все смотрят на меня и думают: «А вот Анна бы сделала лучше». Я слышала это в каждой паузе. В каждом невысказанном упрёке.

Анна слушала. Не перебивала. Не отводила взгляда. Она держала чашку двумя руками, и пальцы её едва заметно сжимали тёплые стенки. Лилиана наконец повернула голову и посмотрела на сестру.

— Ты молчала. Ты просто... ушла. И я не знала, что с этим делать. Поэтому я злилась. На тебя. На себя. На всех.

Анна не стала отвечать сразу. Она сделала глоток чая — медленно, с тем самым спокойствием, которое бесило Лилиану в детстве и которое теперь, почему-то, не бесило, а успокаивало. Поставила чашку на стол. Сложила руки на коленях.

— Я устала, Лил, — сказала она. Голос её звучал тихо, но в нём не было ни вины, ни оправдания. Только усталая, давно осмысленная правда. — Я тянула это на себе годами. Академию, Ковен, семью, матушку, вас с Кирой, потом Ариадну. Я не жалуюсь. Я просто говорю, как было. В какой-то момент я поняла, что больше не могу. Не хочу. Что если я останусь ещё хоть на год — я сломаюсь. И это будет хуже для всех.

Она посмотрела Лилиане в глаза — прямо, без вызова, но и без смущения.

— А ты всегда хотела быть главной. Это не плохо. Это твоя природа. Ты рождена, чтобы вести. Я это видела, ещё когда мы были детьми. Когда ты командовала нами во дворе, когда ты первая лезла на дерево, когда ты спорила с матушкой. Ты — лидер. И тебе идёт этот пост. Тебе идёт быть Верховной. Это правда.

Лилиана молчала. Анна продолжила:

— Я знаю, что тебе тяжело. Я знаю, что ты осталась одна. И знаешь что? Я гордилась тобой. Каждый раз, когда слышала, что ты устроила в Академии, когда видела, как ты держишь всё в узде, как ты строишь, тащишь, не сдаёшься, — я гордилась. Но молчала. Потому что не знала, как сказать. Потому что боялась, что это прозвучит как оправдание. Или как зависть. Или как попытка вернуться и всё испортить.

Анна опустила взгляд на свои руки. Лилиана смотрела на неё — и впервые за полгода видела перед собой не «старшую сестру, которая всё бросила», а уставшую женщину, которая просто не знала, как остаться, и не знала, как уйти правильно.

— Ты не бросала меня, — сказала Лилиана. — Ты просто... ушла. А я решила, что это одно и то же.

— Иногда уходить — значит не бросать. Иногда это единственный способ не сломаться.

— Знаю. Но легче от этого не становилось.

— Мне тоже.

Они замолчали. Но теперь это молчание было другим — не натянутым, не холодным. Оно было как вода в озере Соххо: глубокое, прозрачное, живое. Сёстры сидели на террасе, и между ними больше не было стены. Были только слова, наконец-то сказанные. И чай. И фляжка с настойкой. И утренний свет, который мягко ложился на перила.

— Зря ты боялась преподавателей, — вдруг сказала Анна, и в её голосе мелькнуло что-то, похожее на лёгкую, едва уловимую усмешку. — Тогда, когда я ещё была Главой Ковена, самым страшным человеком во всей Академии была не я. И не какой-нибудь старый боевой маг. А Лилиана Гросс.

Лилиана моргнула. Она ожидала чего угодно, но не этого.

— Твоему моргу можно было позавидовать, — продолжила Анна, глядя на неё поверх чашки. — В хорошем смысле. В академическом. Это было лучшее, что случалось с кафедрой некромантии за всю её историю. Студенты боялись тебя до икоты. Преподаватели — уважали. А некоторые — откровенно побаивались. Ты всегда была сильнее, чем думала. Просто не позволяла себе в это поверить.

Лилиана открыла рот, но Анна ещё не закончила.

— Если бы кто-то из преподавателей посмел сказать про тебя «А вот Анна бы лучше», я бы сама лично разобралась. И не словами. Но никто не говорил. Никто. Потому что дураков в Академии нет. Все видели, как ты работаешь. Как ты ведёшь. Как ты держишь. Даже когда тебе кажется, что не справляешься, — ты справляешься. Это видно. Всем. Кроме тебя.

Лилиана смотрела на сестру. В горле у неё пересохло. Она потянулась к фляжке, но передумала. Вместо этого взяла чашку, сделала глоток. Чай уже остыл, но это было неважно.

— Почему ты молчала? — спросила она. — Почему не сказала всё это раньше? Не написала, не передала, не намекнула?

— Потому что я — Альбрант, — ответила Анна, и голос её прозвучал так, будто это всё объясняло. — Мы молчим. Это у нас в крови. Мы можем носить правду в себе годами и улыбаться за ужином, как будто всё в порядке. Ты же знаешь. Ты тоже так умеешь.

— Я тоже Альбрант, — возразила Лилиана.

— Нет, — мягко, но твёрдо сказала Анна. — Ты Гросс. Ты всегда была Гросс. Даже до замужества. Даже когда носила фамилию Альбрант. Ты не молчала. Ты кричала, спорила, доказывала, лезла вперёд. Ты была Гросс ещё до того, как встретила Стаса. Просто потом это стало официально.

Лилиана хотела возразить. Открыла рот, но слова не пришли. Она сидела, смотрела на сестру, и что-то внутри неё — старое, тяжёлое, спрятанное так глубоко, что она сама забыла, где оно лежит, — вдруг отпустило. Не рассыпалось, не взорвалось. Просто отпустило.

— Ты правда так думаешь? — спросила она тихо.

— Я знаю, — ответила Анна. — Я наблюдала за тобой всю жизнь. И знаю.

Лилиана опустила взгляд. Она смотрела на свои руки, на кольца, на браслеты, которые сегодня не надела. И впервые за долгое время ей не хотелось ни спорить, ни защищаться. Хотелось просто... принять. И она приняла. Как умеют только сёстры, которые прошли через полгода тишины и наконец заговорили.

А говорили они долго. О том, как Лилиана впервые переступила порог Академии. Огромный главный корпус, высокие двери, пахнущие старым деревом и воском, и лёгкое, едва уловимое ощущение, что всё вокруг — настоящее. Настоящее здание, настоящие стены, настоящая магия. Она помнила, как шла по коридору и старалась не смотреть по сторонам, чтобы не выдать волнения. Анна шла рядом — спокойная, собранная, в своём неизменном тёмном платье, и молчала. Но это молчание не давило. Оно поддерживало.

— Ты тогда сказала: «Идём, покажу морг», — произнесла Лилиана, глядя в чашку. — Я думала, ты шутишь. А ты привела меня в подземелья, открыла дверь и сказала: «Вот. Здесь ты будешь преподавать». И я поняла, что никуда отсюда не уйду.

— Ты влюбилась в морг, — улыбнулась Анна.

— Это прозвучало бы ужасно, если бы не было правдой. Я влюбилась в него. В этот холод, в эти стены, в эти холодильники. В запах, который пугает всех, кроме таких, как я.

— Я видела. У тебя были глаза, как у ребёнка, которому подарили самую страшную и самую желанную игрушку.

— Ты никогда мне об этом не говорила.

— Ты бы смутилась.

— Я бы не смутилась.

— Смутилась бы. И наорала бы. Потому что ты не умеешь принимать комплименты.

Лилиана фыркнула, но не стала спорить. Потому что это была правда. Анна всегда видела её насквозь — даже тогда, когда Лилиана сама себя не понимала.

— А помнишь, как мы делили кабинет? — спросила Анна. — Ты раскладывала бумаги по всей поверхности, а я потом не могла найти свои записи.

— Это был творческий беспорядок.

— Это был хаос. Настоящий. Но я терпела.

— Потому что я хорошо преподавала.

— Потому что ты хорошо преподавала, — согласилась Анна. — И потому что я тебя любила. Даже когда ты заваливала мой стол своими отчётами.

Они снова замолчали. Утренний свет полз по террасе, перебирался через перила, ложился на пол тёплыми квадратами. Где-то в саду матушка, кажется, всё ещё разговаривала с травами, и ветер доносил обрывки её тихого бормотания.

— Мы обе много сделали, — задумчиво произнесла Анна. — Но мы обе делали это по отдельности. Ты — в Академии. Я — где-то ещё. И это было неправильно.

— Никто из нас не должен был тащить всё в одиночку, — кивнула Лилиана. — Ни ты тогда. Ни я сейчас.

— Семья — это ведь не только дети, которые устраивают хаос, — тихо добавила Анна. — Это ещё и сёстры, которые молчат полгода.

Лилиана подняла на неё глаза. В этом взгляде было всё: обида, которая уже ушла, благодарность, которая ещё не оформилась в слова, и что-то ещё — то, что не требовало названия.

— Да, — сказала она. — Сёстры, которые молчат, а потом взрываются зельем правды на родовом празднике.

— Это уже не мы взорвались. Это наши дочери постарались.

— Твоя дочь, между прочим, напомнила мне о должностных обязанностях. При всех. Сказала, что я — главный козёл отпущения по должности.

— Я слышала. Я гордилась.

— Я заметила. Ты стояла с таким лицом, будто тебе поставили высший балл на экзамене.

— Так и было. Ей поставили. За смелость.

— За наглость.

— Это тоже фамильное.

Они рассмеялись. Впервые за полгода — вместе, в голос, по-настоящему. Не так, как смеются из вежливости. А так, как смеются сёстры, которые наконец вспомнили, что они — сёстры.

— Я скучала, — вдруг сказала Лилиана. Голос её дрогнул. — По тебе. По нашим разговорам. По вот этому. По тому, как ты молчишь, но всё понимаешь.

— Я тоже скучала, — ответила Анна. — Очень. Иногда я приходила сюда, в сад, и стояла за деревьями, смотрела на террасу. Думала: вот она сидит, пьёт чай, злится на меня. И не могла подойти. Потому что не знала, с чего начать.

— А я думала, что ты не приходишь, потому что не хочешь меня видеть.

— Глупая.

— Сама такая.

Они не плакали. Они вообще редко плакали — эта семья была не из тех, кто позволяет слезам литься на глазах у других. Но что-то в воздухе изменилось. Стало легче. Как будто с плеч обеих сняли по невидимому мешку с камнями. На террасе, залитой утренним солнцем, сидели две женщины — старшая и средняя сестра, две Верховные, две матери, — и впервые за полгода им было просто хорошо. Вместе. Без магии. Без зелий. Без масок.

И они улыбнулись друг другу. Не так, как улыбаются Верховные Ведьмы. А так, как улыбаются сёстры. Тихо. Тепло. По-настоящему.

Анна встала первой. Медленно, как будто решение, принятое ею, требовало не только слов, но и движения. Лилиана поднялась следом — без привычной резкости, без торопливости. Они стояли напротив друг друга, разделённые всего несколькими шагами, и эти шаги вдруг перестали быть расстоянием.

Анна сделала шаг вперёд. Лилиана не отступила. Анна протянула руки и обняла сестру — крепко, по-настоящему, как обнимают только тех, кого слишком долго не могли обнять. Лилиана на секунду замерла. За полгода она успела забыть, каково это — чувствовать, как её не судят. Потом её руки сами легли Анне на плечи, и она ответила на объятие. Тихо. Почти невесомо. Но на самом деле — крепче, чем можно было подумать.

Ветер тронул край скатерти. Папоротник на поляне тихо светился, будто одобряя. Дом спал. Дети спали. Всё было так, как должно.

А где-то в глубине дома, в своих кроватях, раскинувшись кто как, спали те, кто устроил этот переполох. Адриана — в обнимку с подушкой, с блокнотом под кроватью, в котором остались невыполненные пункты плана. Ариадна — в гостевой, укрывшись с головой, с лопатой, прислонённой к стене. Александр — в розовой пижаме, которую он проклял, но так и не снял. Они спали, не зная, что на террасе, всего в паре десятков метров от них, происходит нечто куда более важное, чем все их шалости вместе взятые.

И в этом была вся суть. Младшее поколение подняло хаос, чтобы старшие наконец поговорили. А старшие, поговорив, снова стали семьёй. Дети спали. Матери мирились. И Долина, уставшая от криков, зелий и танцев с нежитью, наконец-то выдохнула.

— Я вернусь в Академию, — прошептала Анна куда-то в плечо сестры. — Если ты не против.

— Я только за, — ответила Лилиана.

И они остались стоять так — две сестры, две Верховные, две женщины, которые полгода не могли найти дорогу друг к другу, а нашли её на террасе, в тишине, под утренним солнцем. Пока дети спали. Пока всё было хорошо.

Где-то в саду матушка наконец выпрямилась над грядкой, разогнула спину и, не оборачиваясь, произнесла:

— Вот и славно. Мята, ты слышала? Сёстры помирились. Теперь можно и внуков будить. Но не сейчас. Пусть ещё поспят. Они это заслужили. Особенно мелкие хулиганки. И этот. Который в розовом.

Она усмехнулась, поправила шаль и зашагала к дому — медленно, с достоинством, как человек, который знает, что всё сделала правильно. Просто потому, что вовремя отправила дочь на террасу. И не сказала при этом ни одного лишнего слова. Почти. Ну, кроме тех, что сказала травам. Но травам можно. Они никому не передадут.

Глава 20: Пижамная вечеринка

Вечер опустился на Долину, как тёплое одеяло. За окном всё синело: небо, лес, тропа, даже луна, ещё бледная, невыспавшаяся после вчерашнего, висела над кронами и не спешила загораться. В доме было тихо. Та тишина, которая случается, когда все наконец выдохнули.

Адриана спала.

Спала она, как человек, выполнивший план, переживший семейный праздник и выдержавший последствия: лицом в подушку, одна рука свесилась с кровати, вторая обнимала одеяло. Из приоткрытого рта вырывалось сонное сопение. Волосы разметались по подушке, как водоросли. Пижама задралась до колен. Вид был — «я умерла, не кантовать, все вопросы к маме».

Дверь приоткрылась без скрипа. В комнату проскользнула Ариадна. Не через окно, не через портал — через дверь, по-человечески, как нормальная родственница. Остановилась у кровати. Посмотрела на спящую Адриану. Вздохнула. Потом наклонилась и аккуратно потрясла её за плечо.

— Вставай.

Ноль реакции. Только сопение стало на полтона громче.

— Адри. Подъём.

— М-м-м.

— Пошли кошмарить Киру.

Адриана не открыла глаз. Голос у неё был глухой, подушечный, как будто говорила сама кровать.

— Кира сама кого угодно закошмарит.

Пауза. Она причмокнула, перевернулась на бок, не открывая глаз, и добавила:

— Но если она ещё в Долине, то можно сходить в гости.

— Пошли.

— Ещё пяяяять минуточек.

И уткнулась обратно в подушку. Одеяло подтянула до ушей. Снова сопение.

Ариадна постояла секунду. Потом села на край кровати и произнесла спокойно, буднично, тоном, которым сообщают прогноз погоды:

— Я устрою пижамную вечеринку у Киры.

Адриана не шевельнулась.

— Заберу тебя прямо в пижаме.

Одно веко дрогнуло.

— С тапками. И с пледом. Ты будешь выглядеть как сонный призрак.

Вторая рука, свисавшая с кровати, дёрнулась. Адриана медленно, очень медленно повернула голову и приоткрыла один глаз. Мутный, но заинтересованный.

— Пижамная вечеринка?

— У Киры.

— У Киры?

— У неё пусто, темно и никто не будет орать. Идеально.

Адриана застонала, снова уронила лицо в подушку и пробормотала что-то неразборчивое, из чего можно было разобрать только «я не хочу» и «дай поспать».

— Вставай, — повторила Ариадна, стаскивая с неё одеяло.

— Не хочу. Я умерла.

— Отлично. Кира как раз умертвий не боится. Встанешь и пойдёшь как нежить.

— Умертвия не носят тапки.

— Ты будешь носить.

Адриана перевернулась на спину и уставилась в потолок, как будто там было написано заклинание, способное отменить Ариадну, вечер и необходимость куда-то идти.

— Ари. Мы никуда не идём. Мы спим. Каникулы. Праздник закончился. Все выжили. Зачем куда-то тащиться?

— Потому что мне скучно. Потому что все уснули. Потому что если я останусь в этом доме ещё на час, я начну читать конспекты. А если я начну читать конспекты, я вспомню, что у нас зачёт, и тогда мне станет грустно.

— У нас нет зачёта.

— Будет. Потом. Но я начну переживать уже сейчас. Так что — вставай.

Адриана скосила на неё глаз.

— Ты серьёзно придумала пижамную вечеринку только что? Прямо сейчас? Чтобы вытащить меня из кровати?

— Да.

— И тебе не стыдно?

— Нет. Мне скучно. А пижамная вечеринка у Киры звучит как то, что нас развеселит. Или хотя бы убьёт нас весело.

— Ты невозможна.

— Я знаю. За это ты меня и любишь.

— Я тебя терплю.

— Терпение — тоже форма любви. Мы же уже обсуждали. Вставай, сонный призрак. Кира, если она ещё в Долине, будет рада.

— Кира будет нам рада только в том случае, если мы превратим себя в кальян. Ну или в симпатичного мужчину, но тут надо в ее вкус еще попасть…

— Вот и проверим.

Адриана вздохнула — долго, обречённо, как человек, который проиграл битву, но ещё хочет сохранить лицо. Села. Взлохмаченная. С отпечатком подушки на щеке. Посмотрела на Ариадну мутными глазами.

— Ладно. Но тапки будут. И плед. И если Кира нас выгонит — я скажу, что это твоя идея.

— Скажи. Я подтвержу.

— И что мы ей скажем? «Привет, мы в пижаме, у нас термос и варенье, пусти переночевать»?

— Примерно.

— Она нас не пустит.

— Посмотрим.

Ариадна уже стояла у кровати, держа в руках плед — тот самый, клетчатый, который пахнул домом. Адриана сползла с кровати, нашарила ногами тапки, ссутулилась и поплелась к двери. Вид у неё был именно такой, как обещала кузина: сонный призрак, который случайно надел тапки.

— Если я замёрзну, — пробормотала она, — ты будешь греть мне ноги.

— Не буду.

— Тогда я буду ныть.

— Ты и так будешь ныть.

— Буду громче.

— Кира этого не оценит.

— Кира вообще ничего не оценит. Но я всё равно пойду. Потому что ты меня достала.

Они вышли в коридор, и дверь за ними закрылась с тихим, почти заговорщицким щелчком. Где-то в глубине дома тикали часы. Где-то впереди, за тёмной тропой, их ждал пустой коттедж. И Кира. Которая ещё не знала, что сегодня у неё ночуют две ведьмы в пижамах. И что это ещё не самое странное, что случится с ней за эти каникулы.

— Если Кира нас выгонит, я тебя убью.

— Она не выгонит. У неё там даже стульев нет, чтобы чем-нибудь швыряться.

— Значит, выгонит словами.

— Переживём. Мы же ведьмы.

— Ведьмы в пижаме. Звучит как начало плохой сказки.

— Или хорошей. Зависит от того, чем кончится.

Лес встретил их тишиной и прохладой. Не той, что бывает ночью, — колючей и неприятной, — а другой: мягкой, обволакивающей, как прохладная ладонь. Лунный свет процеживался сквозь кроны и ложился на тропу серебряными пятнами. Пахло хвоей, влажным мхом и чем-то ещё — едва уловимым, ночным, как будто сам лес дышал.

Адриана шла, кутаясь в плед, и ворчала. Не зло, не громко — так, для порядка, как ворчат, когда уже всё равно идут, но хочется, чтобы все знали, что идти не хочется.

— Идея, честно говоря, так себе, — бубнила она, перешагивая через корень. — Кира, если и дома, то точно занята своими важными... Киринскими делами. Курит, или спит, или смотрит в потолок и думает, как нас всех пережить.

— Поэтому мы и идём, — отозвалась Ариадна, не сбавляя шага. — Если она занята, мы её отвлечём. Если спит — разбудим. Если смотрит в потолок — составим компанию.

— А если она нас выгонит?

— Пойдём обратно. Но зато попробуем.

Они шли дальше, и тропа становилась всё темнее, всё уже. Лунный свет пробивался сквозь ветки редкими пятнами, и Адриана несколько раз споткнулась о корни, выступающие из земли, как старые вены. Один раз чуть не потеряла тапок. Поймала его большим пальцем, выругалась шёпотом и поплелась дальше.

Где-то в чаще, между стволами, что-то светилось. Слабо, зеленовато, как гнилушка. Ариадна замедлила шаг, всматриваясь. Адриана, не останавливаясь, дёрнула её за рукав:

— Это просто светящийся мох. Или гриб. Не вздумай туда лезть.

— А вдруг там что-то интересное?

— А вдруг там что-то, что сожрёт твою голову? Или, что хуже, — твою обувь.

— У меня нет обуви.

— Вот именно. Пойдём.

Они остановились на минуту — просто послушать. Лес не был тихим, как казалось. Где-то высоко, в кронах, едва слышно перекликались ночные птицы. В траве, у самой тропы, стрекотал кто-то маленький и упрямый. Ветер трогал листья, и те отвечали ему шёпотом. Лес жил. Просто жил очень тихо, как умеют только старые леса, которые не хотят пугать.

— Красиво, — сказала Ариадна.

— Красиво, — согласилась Адриана. — Но идти всё равно не хотелось.

— Ты уже идёшь.

И они снова зашагали по тропе — две фигуры, закутанные в плед, под серебряным светом, по лесу, который смотрел им вслед и молчал. Как старый друг. Как тот, кто знает, куда они идут, но не выдаёт.

— Ари. Ты иногда такая... невыносимая.

— Я знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Ты невыносимая, и ты меня достала.

— Достала, — согласилась Ариадна. — Но ты всё равно идёшь.

— Потому что ты меня достала! Вот именно! Я иду, потому что ты не дала мне спать, и теперь я иду через лес в пижаме, как идиотка!

— Как сонный призрак, — поправила Ариадна.

— Призрак с тапками. Ещё хуже.

— Хватит ворчать, как старая бабка.

— Я не как старая бабка! Я как человек, у которого украли сон!

— Бабка тоже так говорит.

Адриана остановилась на секунду, посмотрела на кузину долгим взглядом, потом вздохнула и поплелась дальше.

— Я всех достала, — заявила она, глядя под ноги. — Тебя, маму, Алекса, Володю, даже Бодрика, наверное. Но вы все — мои родственники. И вам придётся меня терпеть дальше.

— Придётся, — согласилась Ариадна, и в её голосе прозвучало что-то очень тёплое, совсем не похожее на раздражение. — Особенно мне. Потому что я тебя люблю.

— Знаю. Я невыносимая. Но ты всё равно со мной возишься.

— Потому что без тебя скучно.

— Ага. Особенно в пижаме. В лесу. Ночью. По дороге к Кире.

— Именно. Самое весёлое время.

Они вышли на тропу, ведущую к коттеджу Киры. Деревья расступились, и впереди, за стволами, показался дом — низкий, приземистый, с тёмными окнами, залитый лунным светом. Тропа сузилась, под ногами захрустели сухие ветки. Адриана поёжилась, поправила плед, и они зашагали к крыльцу.

— Вот и пришли, — сказала Ариадна. — Надеюсь, Кира в настроении.

— Кира в настроении — это когда она не кидается тапками.

— У неё даже тапок нет. Она же ничего не носит, кроме кальяна и сарказма.

— Сарказмом и прилетит.

— Переживём.

Дверь коттеджа была закрыта. Ариадна поднялась на крыльцо, постучала. Раз. Второй. Тишина в ответ была такой плотной, что казалось, её можно потрогать. Адриана стояла позади, закутанная в плед, и смотрела на дверь с выражением человека, который уже не ждёт ничего хорошего, но всё равно надеется на чай.

— Не открывает, — сказала она. — Может, её нет.

— Она дома, — отозвалась Ариадна. — Я чувствую.

— Что ты чувствуешь? Тишину?

— Да. Она умеет молчать так, что слышно.

Ариадна постучала ещё раз — для приличия, не дожидаясь ответа. Потом взялась за ручку. Дверь не была заперта. Кира никогда не запирала двери. Ручка поддалась, и тёплый ночной воздух втянуло внутрь, в темноту.

— Мы просто зайдём? — уточнила Адриана.

— Мы уже зашли.

— Это ты зашла. Я ещё думаю.

— Адри, думай быстрее. Там теплее.

Адриана вздохнула, поправила тапки, шагнула следом и прикрыла за собой дверь. Внутри было тихо. И холодно. Но это была не та пустая тишина, что бывает, когда никого нет. Это была тишина, в которой кто-то сидел и не хотел, чтобы его тревожили.

Коттедж встретил их холодком. Почти никакой мебели: в гостиной — старый диван, укрытый пледом, в спальне, если заглянуть, — кровать. И всё. Голые стены, ни картин, ни полок. Ничего, что делало бы дом жилым.

Кира сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Длинные ноги вытянуты, босые ступни едва не касались кальяна, что стоял рядом. Волосы её — теперь полностью синие — рассыпались по плечам, и в полумраке казались ещё ярче, чем днём: холодные, глубокие, как вода в озере перед грозой. Пряди падали на лицо, и она не убирала их. Так и сидела, полускрытая синевой.

Лунный свет из окна ложился на её скулы, на шею, на ключицы — резкий, почти белый. Он делал её лицо бледнее обычного, а глаза — темнее. Кира смотрела куда-то в стену, не мигая, будто читала там невидимые строки, которые знала наизусть.

В пальцах она медленно крутила мундштук кальяна. Не подносила к губам — просто перебирала, поглаживала, как вещь, которая заменяет слова. Иногда ноготь проходил по металлу, и тот едва слышно звенел — единственный звук в пустом доме, не считая дыхания.

Вид у неё был... другой. Не тот, к которому все привыкли: ни ленивой усмешки, ни прищуренного взгляда, ни вечной полуулыбки. Она была без маски. Задумчивая. Уставшая. И в этой усталости — странная, почти пугающая тишина. Как будто Кира наконец перестала играть и позволила себе просто быть. Хотя бы ночью. Хотя бы в пустом доме. Хотя бы до того, как две пижамные катастрофы ворвутся в её одиночество.

Девочки опустились на пол рядом с Кирой — без стука, без спроса, без неловкости. Просто сели по обе стороны от неё, как будто так и было задумано. Адриана закуталась в плед, поджала ноги. Ариадна поставила термос и банку варенья перед ними.

— Кстати, — Ариадна покосилась на синие волосы, — новый образ?

Кира не обернулась. Дёрнула плечом:

— Ага.

— Идёт.

— Знаю.

— Давно?

— Пару часов.

— А почему синий?

Кира наконец перевела взгляд на неё. В полумраке её лицо с синими прядями выглядело как-то иначе — резче, холоднее, но при этом очень усталое.

— Захотелось. Я не обязана объяснять каждую смену цвета. Это как с тобой: ты пришла в пижаме, и я же не спрашиваю, почему она в цветочек.

— У меня не цветочек, — буркнула Адриана.

— Значит, просто мятая. Неважно.

Адриана фыркнула, а потом всё-таки не выдержала и ухмыльнулась:

— Да ладно, Кира. Признай: окунулась башкой в краску и теперь не хочешь в этом сознаваться. Мы поймём. У всех бывает.

Кира медленно повернула голову. Взгляд у неё стал тяжёлым, как перед броском.

— Сейчас я чем-нибудь в тебя кину.

— Не надо! — Адриана вскинула руки, прикрываясь пледом. — Я говорила! Ари, я же говорила! Я ещё по дороге сказала, что она чем-нибудь кинет!

— Не помню, — отозвалась Ариадна.

— Конечно, не помнишь! Ты меня всю дорогу перебивала!

— Я тебя не перебивала. Ты сама бубнила, как бабка.

— Вот! Опять! И ты туда же!

Кира, глядя на них, медленно выдохнула.

— Не надо меня бесить просто так, — произнесла она ровно. — Я и без вас сегодня на взводе.

— А мы и не бесим, — откликнулась Адриана. — Мы просто уточняем.

— Вот именно это меня и бесит.

— Но ты же всё равно нас не выгонишь.

— Не выгоню. У меня даже веника нет.

— А чем бы ты кидала?

— Банкой варенья.

— О. Тогда не кидай. Оно вкусное.

Кира снова выдохнула, но на этот раз уголок её губ дрогнул. Почти улыбка. Почти. И она отвернулась к стене, пряча её в синих прядях.

— Ну, — Адриана осторожно опустила плед, — а что нам оставалось думать? Ты синяя. Полностью. Даже кончики.

— Это был осознанный выбор.

— Выглядит как месть блонду.

— Может, и месть.

— Кому?

Кира не ответила. Только снова уставилась в стену, покрутила мундштук в пальцах. Синие волосы упали на лицо, и в этом полумраке она была похожа на ведьму из старых сказок, которая устала пугать и теперь просто сидит в пустом доме.

— Зачем пришли? Только не надо «соскучились». Не в том я настроении, чтобы в это верить.

Ариадна переглянулась с Адрианой. Адриана приподняла бровь, мол, «говори ты». Ариадна вздохнула и сказала:

— Мы устраиваем пижамную вечеринку. И будем поднимать тебе настроение.

— Мне? — Кира хмыкнула. — Чем? Термосом и вареньем?

— И разговорами. И собой. Мы очень поднимающие.

— Вы — очень шумные. Иногда это одно и то же.

— Вот видишь, — Ариадна улыбнулась. — Уже работает. Так что с настроением?

Кира помолчала. Потом откинулась затылком на стену и уставилась в потолок.

— Есть один маг. Дышит ко мне неровно. Достал уже.

— Ого, — Адриана подалась вперёд. — Это тот, с гор?

— Другой. Тоже с гор. У нас там целая академия таких.

— И что он?

— Ничего. Дышит. Ходит. Смотрит. Пишет. Присылает. Намекает. А я не хочу. А он не понимает.

— Так скажи.

— Говорила. Он говорит: «Я подожду». Вот и ждёт. А я от этого устаю. Как будто я ему должна.

— Не должна, — отрезала Ариадна.

— Знаю. Поэтому и злюсь.

Адриана прищурилась:

— А что присылает?

Кира скривилась, как от кислого.

— Да разное. То письма. То травы какие-то редкие. То амулеты. То камень с гор. Сказал, что он «заряжен силой». Я его в сад положила, там ему самое место. А недавно... — она сделала паузу, будто сама до сих пор не верила, — прислал живого барашка.

— Кого? — Адриана выпрямилась. — Живого? Настоящего?

— Настоящего. С ленточкой. И запиской: «Можно использовать в ритуалах». Представляете?

Ариадна медленно моргнула.

— Он подарил тебе жертвенное животное? Как букет?

— Как букет, — подтвердила Кира. — Только букет не блеет. И не смотрит так, будто я сейчас достану нож.

— И что ты сделала?

— Отдала на ферму. Там ему хорошо. А магу написала, что я не режу животных в ритуалах. И чтобы он больше ничего не присылал. Особенно живое.

— А он?

— Ответил: «Я понял. Барашек был символом». Теперь, говорит, пришлёт что-то неживое. И я очень боюсь узнать, что он считает неживым. Может, скелет. Может, себя.

Адриана фыркнула. Ариадна покачала головой:

— Жуть.

— Вот и я о том же. А он не понимает, почему я злюсь. Говорит: «Я же стараюсь». А я не просила стараться. Я просила оставить меня в покое. Но у него, видимо, в голове своя версия меня.

— Ты красивая, — сказала Адриана.

— Знаю. Но не в его версии. В его версии я жду спасителя. А я не жду. Я живу. Мне и одной нормально.

— А барашка жалко, — тихо сказала Ариадна.

— Барашка жалко, — согласилась Кира. — Поэтому он теперь на ферме. И пусть попробует этот маг ещё раз прислать что-нибудь живое. Я тогда пришлю ему в ответ козла. Или гуся. Или сразу обоих. Пусть разбирается.

Она снова замолчала. Синие пряди упали на лицо. Ариадна тихо спросила:

— А ты?

— Что я?

— А ты как дышишь?

Кира перевела на неё взгляд. В полумраке он блеснул — усталый, но острый.

— Тоже неровно, — ответила она. — Но не к нему. А вообще.

— Это как?

— А так. Дышать ровно мешают мои тараканы в голове. Они там размножаются. Особенно по ночам.

Адриана фыркнула:

— Это потому что у тебя голова синяя.

— А это лучше, чем быть просто синей. Да, Адри?

— Что сразу Адри?

Кира прищурилась. Медленно, с наслаждением, как кошка, загнавшая мышь в угол.

— А кто упёр вино из дома Верховной Ведьмы?

— Мы не пили, — возмутилась Адриана. — Нам надо было для экспериментов.

— Для экспериментов, — повторила Кира. — Конечно. А то, что бутылка опустела, — так это эксперимент испарился?

— Это был неудачный эксперимент. Мы его утилизировали.

— В себя?

— В общий котёл! Мы же зелье варили!

— Ага. Варили. А вино ушло на «активацию ингредиентов». Я помню. Я тоже когда-то варила. Особенно по пятницам.

Ариадна прыснула. Адриана закатила глаза.

— Вот поэтому мы и пришли, — сказала она. — Чтобы ты не сидела тут и не вспоминала, как воровала вино в моём возрасте.

— Я не воровала. Я брала. Это другое.

— Конечно. Все так говорят.

Кира наконец улыбнулась — не широко, но по-настоящему. И впервые за вечер в пустом доме стало как будто теплее. Может, из-за термоса. Может, из-за пледа. А может — из-за того, что она была не одна. И тараканы в её голове наконец-то притихли. Хотя бы на время. Хотя бы до утра.

Кира посидела ещё немного, потом отложила мундштук в сторону, выпрямилась и посмотрела на девочек — уже без той ленивой расслабленности, с которой встречала их на пороге.

— Ну что, мелкие, — начала она, и голос её прозвучал неожиданно серьёзно, — рассказывайте. Что вы задумали на этот раз? Ни за что не поверю, что вы пришли просто так.

Адриана и Ариадна переглянулись. Ариадна приоткрыла рот, будто собираясь соврать, но Кира подняла ладонь:

— Даже не начинайте. Я вас знаю. Вы приходите, когда у вас есть план. Или проблема. Чаще и то, и другое.

— Вообще-то мы пришли с вареньем, — сказала Адриана.

— Варенье — прикрытие. Говори.

Адриана вздохнула. Ариадна поджала губы. Потом, после короткой паузы, Ариадна сказала:

— Нам нужно кое-кого поднять.

Кира не моргнула. Даже бровью не повела. Только медленно перевела взгляд с одной на другую.

— Много?

— Почти много.

— Почти, — повторила Кира. — Это как «почти невеста» или «почти зачёт»?

— В данном случае — просто много, — уточнила Ариадна. — Я посчитала. Для того, что мы задумали, нужно много. Очень много. Чтобы все увидели.

Кира хмыкнула. Взяла кальян, лениво поднесла к губам, выпустила тонкую струйку дыма. Потом ещё одну. Смотрела на них сквозь дым и молчала.

— И вы пришли ко мне, — произнесла она наконец. — Потому что Адри не некромантка.

— Я не некромантка, — подтвердила Адриана. — И не собираюсь ею становиться. У меня от вида поднимающихся костей волосы встают дыбом. В плохом смысле.

— А у Ари?

— У меня не хватит резерва, — честно сказала Ариадна. — И способностей. Некромантия — не моя основная специализация. Я ритуалистка. Я могу подготовить почву, начертить круги, закрепить привязку. Но поднять одновременно столько... это выше моих сил.

— А я, значит, в самый раз, — Кира не спрашивала. Она констатировала.

— Ты в самый раз, — кивнула Ариадна. — Ты боевая. Ты работала с нежитью. Ты знаешь, как это делается, и у тебя хватит сил.

— И что вы предлагаете? Мне поднять кладбище ради вашей шалости?

— Не просто шалости, — возразила Адриана. — Это будет красиво. Не разрушительно. Не страшно. Красиво. Как салют.

— Салют из костей, — повторила Кира. — Звучит как название для плохого романа.

— Или хорошего, — вставила Ариадна. — Всё зависит от исполнения.

Кира снова затянулась. Выпустила дым. Опустила голову, глядя на холодный пол, на свои босые ноги, на пустые стены.

— Вы знаете, почему я живу здесь одна? — спросила она тихо.

Девочки переглянулись. Не ответили.

— Потому что так проще. Не нужно ни под кого подстраиваться. Не нужно никого ждать. Не нужно бояться, что кто-то уйдёт, или не придёт, или притащит в дом чужие проблемы.

Она сделала паузу.

— Но вы всё равно припёрлись.

— Ну... — начала Адриана.

— И я, — Кира подняла глаза, и в них вдруг блеснуло то самое, что девочки видели на празднике: азарт, — ещё не сказала «нет».

Тишина повисла в пустом доме. Плотная, звенящая, как натянутая струна. Кира смотрела на них. Они смотрели на неё. И где-то в этой тишине, между кальянным дымом, пижамами и вареньем, что-то щёлкнуло. Как будто кусочек головоломки встал на место.

— Я помогу. Но вы мне кое-что пообещаете. И когда всё начнётся — не вздумайте жалеть. Потому что под холмами не просто кости. Я там была. Я знаю, кто там спит.

И улыбнулась. Медленно. Хищно. Так, как умела только она. И девочки поняли: у них появился сообщник. Самый опасный из всех возможных. Потому что Кира не просто согласилась помочь. Она согласилась играть. И в её игре кладбище — это только начало.

Глава 21: Честное пионерское

Утро накрыло Долину туманом — густым, белёсым, как молоко, разлитое по траве. Поляна, с которой всё начиналось, тонула в нём по колено: деревья стояли по краям, как зрители, что-то шептали, но их было почти не видно. Солнце ещё только поднималось, пробиваясь сквозь пелену бледным, размытым светом.

Владимир стоял посреди поляны. Чемодан — при нём, у ног. Ботинок Бодрика, бережно привязанный к чемодану, тихо покачивался на ремешке. Выглядел он, как реликвия. И был ею.

Сам Владимир был... другим. Не тем дёрганым парнем с шестью амулетами, который ждал подвоха в каждом шорохе. Он стоял спокойно, расправив плечи, и смотрел на туман, как смотрят на море. Дзен. Лёгкая грусть. И где-то глубоко-глубоко — тихая благодарность к этой поляне, к этой Долине, к этим людям, которые перевернули его жизнь с ног на голову, а потом, кажется, поставили обратно.

Портал ещё не был открыт. Владимир не торопил. Он ждал. И, кажется, ему было хорошо. По-настоящему. Впервые за долгое время.

Из леса, со стороны тропы, ведущей от коттеджа Киры, показались две фигуры. Они шли сквозь туман, как призраки, — медленно, немного покачиваясь, и поначалу Владимир не сразу понял, кто это. А когда понял, — по привычке дёрнулся. Но уже не так, как раньше. Не с тем ужасом, с каким он вжимался в угол на празднике. Скорее, это был рефлекс. Как вздрагивают при виде старого знакомого, с которым связано много приключений. Не всегда приятных. Но уже не страшных.

Адриана и Ариадна вышли из тумана. Сонные. В мятых пижамах. У Адрианы на плечах плед, на ногах тапки. Волосы у обеих — вороньи гнёзда. Глаза — щёлочки. Они подошли ближе, переглянулись, и Ариадна тихо произнесла:

— Володенька, прости нас.

— Я подумаю, — отозвался Владимир.

— Мы правда не хотели, — добавила Адриана, зевая.

— Вы никогда не хотите. Но всё равно получается.

Он сказал это без злости. Даже с какой-то усталой нежностью. Как говорят о дожде, который опять пошёл не вовремя, но к которому уже привык.

— Кира передаёт привет, — сообщила Ариадна.

— Из царства Морфея, — уточнила Адриана. — Она так и сказала: «Передайте этому... что пусть амулеты не жмут».

— Она сказала «этому»? — уточнил Владимир.

— Ну, она сказала не «этому». Она сказала «Володеньке». Но интонация была — «этому».

— Я понял. Спасибо.

Он поправил ручку чемодана. Ботинок Бодрика качнулся на ремешке. Владимир посмотрел на него — и уголок его губ дрогнул.

— Скажите Кире, что амулеты не жмут. И что я её, наверное, тоже... — он запнулся, — уважаю. Очень. Издалека.

— Так и передадим, — пообещала Адриана. — Она оценит.

— Она никому не верит, — заметила Ариадна.

— Вот именно. Поэтому и оценит.

Туман вокруг них медленно плыл. Поляна, чемодан, две сонные ведьмы и один дзен-мастер с ботинком Бодрика. Утро было тихим, мягким, и где-то в лесу перекликались птицы. И никто не торопился. Пока. Потому что все знали: портал скоро откроется, Владимир уйдёт, и эта странная, безумная, счастливая глава их жизни закроется. Но прямо сейчас — можно было просто стоять. И дышать. И не думать о том, что будет дальше. Хотя, конечно, все думали. Особенно Владимир. Он чувствовал: эти двое что-то задумали. И он очень рад уехать до того, как это произойдёт. Но вслух не сказал. Пока.

Владимир смотрел на них — на двух сонных, мятых, невозможных родственниц — и вдруг понял, что будет скучать. По-настоящему. Не по жабам, не по нежити, не по зельям. А по вот этому: по утреннему туману, по тихому разговору, по людям, которые умеют быть катастрофой и тишиной одновременно.

— Вы замёрзли, — сказал он, кивнув на плед.

— Мы — нет, — ответила Адриана. — Мы — ведьмы.

— Ведьмы тоже мёрзнут.

— Не в этой Долине.

— В этой Долине мёрзнут все, — возразил Владимир. — Просто вы слишком гордые, чтобы признать.

— Мы не гордые, — Ариадна зевнула. — Мы сонные. Это разные вещи.

— Сонные гордые ведьмы в мятых пижамах, — подытожил он. — Цирк уехал, клоуны остались.

— Мы не клоуны, — возмутилась Адриана. — Мы — магическое сопровождение.

— Сопровождение к чему?

— К твоему отъезду, — отозвалась Ариадна. — Ты теперь важный человек. С чемоданом. С ботинком. С дзеном.

— С дзеном, — повторил Владимир и снова усмехнулся. — Да, кажется, я теперь с дзеном. И с вами. В сердце. Навсегда. К сожалению.

— Или к счастью, — сказала Адриана.

— Я ещё не решил.

— Решишь по дороге. Или на следующей встрече.

— Вы так говорите, будто она точно будет.

— А куда ты денешься? — Ариадна улыбнулась. — Ты же теперь часть всего этого. С нами. С нашим хаосом.

— Вот этого я и боялся, — вздохнул Владимир.

Но в голосе его не было страха. Только тёплое, почти невесомое смирение. Потому что он уже всё понял. И принял. И, кажется, был этому даже рад. Почти. По крайней мере, до того, как туман рассеется, а девочки снова что-нибудь придумают. Пока же они стояли втроём на поляне — сонные, мятые, счастливые, — и ждали портал. И это было правильно. И это было хорошо. И это было — семья. Пусть и через пятое колено. Но всё же — семья.

Адриана сунула руку под плед — долго шарила, будто искала что-то в складках, — и наконец извлекла маленький амулет. Он был самодельный: на простой верёвочке, с грубо отшлифованным камнем, в котором, если приглядеться, что-то слабо светилось. На камне — неглубокая, но аккуратная гравировка.

Владимир взял его. Повертел в пальцах. Прочитал вслух, медленно, по слогам:

— «От А. и А. с любовью».

Владимир смотрел на амулет. Камень был тёплым — то ли от руки Адрианы, то ли от вложенной магии, то ли от того, что его только что достали из-под пледа. На верёвочке, грубой, но крепкой, висел кулон с неровной гравировкой.

— Знаете, — произнёс он, не поднимая глаз, — у меня уже есть амулеты. Много. От бабушки — с руной защиты. От мамы — с молитвой. От начальника — с подозрением, что я не выдержу и сбегу. Они все правильные. Все аккуратные. Все с инструкцией.

Он повертел амулет в пальцах.

— А этот — кривой. И верёвочка колючая. И гравировка как будто ножом по камню в темноте. — Владимир поднял взгляд на девочек. — Поэтому он мне и нравится. Он настоящий. Как вы.

— Это самый мощный амулет, который у тебя есть, — сказала Ариадна.

— Знаю. Поэтому и возьму.

Он надел его, спрятал под пиджак, к остальным. Амулеты тихо звякнули, как будто признали нового. Или не признали — но приняли. Владимир поправил воротник и улыбнулся:

— Шесть амулетов. Один из них — от двух катастроф. Наверное, я спятил.

— Ты просто стал частью семьи, — ответила Адриана.

— Это одно и то же.

И он, кажется, был прав. Потому что нормальные люди не берут с собой в дорогу кривые амулеты от ведьм, которые превратили их в жертву вальса. А он — взял. И, судя по лицу, был этому рад. Почти. Но рад. И это — главное. И это — по-настоящему. И это — то, ради чего стоило просыпаться в тумане, стоять с чемоданом и ждать портал. Ради кривого амулета. Ради колючей верёвочки.

Он смотрел на девочек. Адриана невинно хлопала ресницами. Ариадна смотрела в сторону, но уши у неё покраснели.

— Это чтобы ты помнил, — тихо сказала Адриана.

— Как будто вас можно забыть, — хмыкнул Владимир.

— Можно, — серьёзно ответила Ариадна. — Если долго не приезжать. Поэтому и дарим.

Владимир вздохнул. Потом — улыбнулся. По-настоящему. Тепло и немного обречённо.

— Ладно. До следующего года.

— Ты приедешь?! — Адриана подалась вперёд, как будто ответ ещё можно было отменить.

— Куда я денусь. Вы же семья.

Шесть амулетов висели на его шеее. Только теперь один из них был не защитой. Он был памятью. И, возможно, именно поэтому — самым сильным.

— Спасибо, — сказал Владимир, глядя куда-то в туман, — за освобождение.

— Какое? — не поняла Адриана.

— Вы вытащили меня из страха. Пусть и самым диким способом. Через нежить, зелья и этот дурацкий вальс. Но вытащили. Я больше не просыпаюсь с мыслью, что кто-то сглазит мои вещи. Я знаю: если вы что-то и сделаете — это будет громко, заметно и... — он помолчал, подбирая слово, — в целом даже смешно. Хотя признавать это мне всё ещё неловко.

— Мы старались, — сказала Ариадна.

— Я знаю. Поэтому и благодарю.

Он помолчал. Поправил чемодан. Ботинок Бодрика тихо стукнулся о его колено.

— И ещё, — добавил Владимир, понизив голос, — я чувствую, что вы что-то задумали. Не знаю, что именно. Но это видно. Вы слишком спокойные. Для вас это подозрительно.

— Мы всегда спокойные, — соврала Адриана.

— Нет. Вы — не спокойные. Вы — как море перед бурей. Вроде тихо, а пахнет грозой.

— Поэтично, — заметила Ариадна.

— Это не поэзия. Это инстинкт самосохранения. И поэтому, — он поправил лямку чемодана, — я очень рад уехать до этого. Что бы вы там ни задумали.

— Мы ничего не задумали, — сказала Адриана.

— Конечно. Вы просто пришли в пижамах

— Именно.

— Ну-ну.

Владимир улыбнулся. И эта улыбка вышла у него совсем не дзенской — тёплой, почти мальчишеской. Как будто впервые за долгое время он был не тем, кого пугают, а тем, кто сам, по-свойски, участвует в общем безумии. Пусть и со стороны. Пусть и перед самым побегом. Но — участвует.

Из дома, раздвигая утренний туман, вышел Станислав. Он ступал по траве неспешно и почти беззвучно, как человек, который не просыпается, а просто продолжает быть. В руке — тонкий амулет с тусклым, тёплым свечением: тем самым, что открывал родовой портал.

Владимир стоял у чемодана, выпрямившись, и выглядел так, будто провёл на поляне половину ночи, но не жалел об этом. Ботинок Бодрика, привязанный к чемодану, тихо качался в такт его дыханию.

— Чего так рано? — спросил Станислав, подходя ближе. Голос его звучал ровно, без удивления, с тем особым утренним спокойствием, которое заменяло ему и любопытство, и кофе.

— Пора, — ответил Владимир. — Дела.

— Какие дела? — Станислав приподнял бровь. — Скажи, что не новые амулеты.

— Новые амулеты тоже. Но в основном — работа. Меня там ждут. И, если честно, я хочу уехать, пока ваша Долина снова не придумала, как меня задержать.

— Понимаю.

— Я знал, что вы поймёте. Вы — единственный здесь, кто понимает всё.

— Не всё, — негромко отозвался Станислав. — Например, я до сих пор не понимаю, как ты умудряешься бояться порталов после стольких лет.

Владимир усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Скорее — старая, привычная усталость.

— А вы помните, как я в первый раз сюда попал? — спросил он.

— Помню. Ты был зелёный, как болотная трава.

— Это потому что меня тошнило. Всю дорогу. И до, и после. Портал меня выплюнул, как будто я был не гостем, а чем-то несъедобным.

— Я тогда дал тебе мятный отвар, — кивнул Станислав. — Ты выпил его залпом и попросил добавки.

— А потом уснул на скамейке у входа. Меня накрыли чьей-то мантией. Я так и не узнал чьей.

— Моей, — сказал Станислав спокойно. — Ты дрожал, как щенок под дождём. Не мог смотреть, как ты мёрзнешь.

Владимир моргнул. Он не знал. Все эти годы он думал, что мантия была Лилианы. Или Анны. Или чья-то ещё, случайная. А это был Станислав. Конечно, Станислав. Тот, кто никогда не говорил громко, но всегда был рядом, когда становилось холодно.

— Почему вы не сказали? — тихо спросил он.

— А зачем? Ты уже был напуган. Не хотел, чтобы ты ещё и чувствовал себя обязанным.

— Я всё равно чувствую.

— Это немного другое.

Владимир опустил глаза. Амулеты на его шее тихо звякнули. Он сглотнул.

— А я ведь всё ещё боюсь порталов, — признался он. — До сих пор. Каждый раз, когда шагаю в арку, у меня внутри всё сжимается, как в первый раз.

— Это нормально.

— Нормально? Мне уже давно не пятнадцать.

— Возраст тут ни при чём. Портал — это всегда немного прыжок в неизвестность. Даже если знаешь, куда идёшь. Даже если ждёшь, что тебя встретят. Это как семья: сначала трясёт, потом привыкаешь. А потом уже не можешь без этого.

Владимир поднял взгляд. Станислав смотрел на него — спокойно, тепло, без тени насмешки.

— И когда-нибудь перестаёт трясти? — спросил Владимир.

— Нет. Но начинаешь доверять. А это — важнее.

— Доверять порталу?

— Доверять тем, кто ждёт с той стороны.

Владимир молчал. Потом выдохнул — длинно, как будто отпустил что-то, что нёс в себе годами.

— Я рад, что вы вышли, — сказал он. — Сами. Открыть портал. Не дали амулет. Не сказали «вали». Я бы понял. Но...

— Но я не сказал, — закончил Станислав. — Потому что ты не чужой. А я не Лилиана.

— Лилиана бы сказала «вали», — вмешалась Ариадна.

— Лилиана бы ещё и подтолкнула. Но она спит. И я вышел сам.

Владимир улыбнулся — светло, по-настоящему, без своей обычной нервности.

— Спасибо, — сказал он. — За мятный отвар. За мантию. За то, что вышли.

— Не за что, — ответил Станислав. — Возвращайся.

— Вернусь. До следующего года.

— Или раньше. Дом всегда открыт.

— Я знаю.

Станислав не ответил. Только уголок его губ дрогнул. Он поднял амулет, сделал короткий выверенный жест — и воздух перед ними дрогнул, пошёл рябью, натянулся, как серебристая кожа, а затем распахнулся аркой портала. Свет из неё был мягким, молочным, почти как туман вокруг, только живой.

— Готов? — спросил Станислав.

— Готов.

Владимир выдохнул, поправил пиджак, взялся за чемодан. Ботинок Бодрика стукнулся о его колено. Он замер на секунду, глядя в светящуюся арку, как человек, который прощается не с местом, а с частью себя.

— До встречи, Владимир, — сказал Станислав.

— До встречи.

Владимир шагнул ближе к порталу. И в этот раз его не трясло. Почти. Потому что теперь он знал: с той стороны его будут ждать. И это — важнее любых страхов.

Портал принял его, сомкнулся, и поляна снова осталась в тишине. Только лёгкий запах озона и колышущийся туман напоминали, что здесь только что кто-то был.

Девочки махали вслед. Адриана — пледом, Ариадна — рукой. Обе сонные, взъерошенные, но упрямо провожающие. Потому что провожать — это важно. Даже если тот, кого провожаешь, уже не видит.

Из дома вышла Лилиана. Она появилась на крыльце бесшумно, как умела только она, — даже сонная, Верховная Ведьма двигалась так, будто пол под её ногами принадлежал ей по праву рождения. Волосы, распущенные после сна, тёмной волной падали на плечи. Домашнее платье мягко обнимало её фигуру, и в этом утреннем, едва проснувшемся виде она казалась не грозной правительницей Долины, а просто уставшей женщиной, которая вышла глотнуть воздуха перед тем, как снова стать Лилианой Гросс.

Она прищурилась на опустевшую поляну. Туман уже почти рассеялся, и в бледном свете виднелись только примятая трава, муж да две фигуры её дочери и племянницы, застывшие у края тропы. Лилиана не совсем понимала, что пропустила. Кажется, кого-то провожали. Кажется, кого-то, кто не попрощался. Она недовольно повела бровью, но решила не вдаваться. Махнула рукой — в никуда, но с достоинством, — развернулась и ушла обратно в дом. Дверь за ней закрылась мягко, почти неслышно.

И только лёгкий запах мяты, потянувшийся из приоткрытого окна, напомнил, что утро продолжается. И что завтрак уже почти готов. И что Лилиана, как всегда, всё видела. Просто не подала виду. Потому что не обязана. Потому что она — мать. И жена. И Верховная. И ей можно делать вид, что она ничего не заметила. Особенно с утра.

Станислав проводил её взглядом и остался стоять, глядя на лес, на тающий туман, на двух пижамных ведьм, которые всё ещё смотрели туда, где только что закрылся портал. Утро только начиналось. День обещал быть спокойным. Но Станислав слишком давно жил в этой семье, чтобы верить в спокойствие. Впрочем, сейчас — хотя бы сейчас — всё было тихо. И он позволил себе постоять так ещё немного. Просто стоять. Просто дышать. Просто быть частью этого странного, безумного, любимого дома. Который, что бы ни случилось, всегда будет ждать. И его, и всех, кто через порталы уходит, чтобы однажды вернуться. Даже с ботинком нежити в чемодане. Особенно с ним.

Станислав проводил взглядом закрывшийся портал, постоял ещё секунду, глядя на тающий туман, и медленно повернулся к девочкам. Те всё ещё стояли на месте, как два сонных столбика: Адриана — в пледе и тапках, Ариадна — с распущенными волосами, в которых, кажется, запутался туман.

— Долина — это дом, — произнёс он негромко, но так, что не услышать было нельзя. — И давайте без шалостей, которые этот дом разнесут.

Адриана вздёрнула подбородок. Вышло не слишком величественно: плед сполз с плеча, тапок хлюпнул по мокрой траве, но она старалась.

— Честное пионерское, дом будет стоять на месте.

Станислав посмотрел на неё поверх очков. Взгляд был тёплый, с той самой, едва уловимой иронией, которую он прятал лучше всех в семье.

— Ты даже пионеров никогда не видела.

— Я читала! — возмутилась Адриана.

— Вверх ногами?

— Не издевайся!

— Я не издеваюсь. Я уточняю. Вдруг ты снова держала книгу не с той стороны.

— Один раз! Один раз я держала её вверх ногами, и ты запомнил это на всю жизнь!

— Я запомнил, потому что ты ещё и кивала, будто всё понимаешь.

— Это была медитация над текстом! Особая техника!

— Называется «училась у Владлена».

— Станислав Гросс!

— Отец, — поправил он мягко.

Адриана сдулась, как проколотый воздушный шарик.

— Ладно. Пусть будет батенька. Но пионеры тут ни при чём.

— Конечно, — согласился Станислав. — Пионеры вообще ни при чём. Как и дом, который я надеюсь увидеть целым.

— А что, дом уже под угрозой? — невинно уточнила Ариадна.

— Пока только в теории, — ответил Станислав. — Но я предупредил.

Адриана театрально прижала руку к груди:

— Мы поняли. Никаких шалостей. Только завтрак, переодевание и полное смирение.

— В твоём исполнении «полное смирение» звучит как угроза.

— Это обещание.

— Вот этого я и боялся.

Он вздохнул, но уголок его губ дрогнул. Девочки переглянулись: Станислав снова улыбался — спрятанно, по-своему, одними глазами. И это значило, что день начался правильно.

— Как прошла ночь у Киры? — спросил Станислав, не оборачиваясь.

Адриана и Ариадна переглянулись. Пауза вышла короткой, но выразительной — ровно такой, за какую можно успеть соврать, передумать и решить, что правда безопаснее.

— Пижамно, — сказала Адриана.

— Пижамно, — эхом повторила Ариадна.

Станислав кивнул:

— Я так и думал.

Он не стал уточнять, что именно значит «пижамно». Ему было достаточно. Он слишком хорошо знал эту семью, чтобы нуждаться в деталях. Если они вернулись до завтрака, в мятых пижамах, с пледами и без свежих ожогов — значит, ночь прошла так, как должна была. Тихо. По-своему. И с Кирой. Значит, ничего не взорвалось, никого не превратили, и можно спокойно идти к столу.

— Пора в дом, — добавил он.

Обе одновременно подумали, что Станислав — единственный, кто умеет спрашивать так, что не хочется врать. И единственный, кто умеет так кивать, что хочется рассказать.

Он сделал паузу и, оглядев их ещё раз, добавил:

— Идите завтракать. Только переоденьтесь. Пижамы у вас мятые. А Матушка такое не любит.

— Бабуля не любит только тех, кто молчит за завтраком, — заметила Ариадна.

— Значит, вам повезло: вы не умеете молчать.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

Станислав стоял и смотрел, как туман медленно отступает, обнажая мокрую траву, старый дуб, тропинку к дому. Девочки всё ещё были рядом — сонные, мятые, нелепые в своих пижамах и пледах, и отчего-то именно сейчас, в этом бледном утреннем свете, они казались ему самыми родными существами на свете.

Он думал о том, что дом снова выстоял. Что портал открылся и закрылся, что все живы, что Лилиана снова уснула, что Владимир уехал, а Кира, наверное, до сих пор лежит на полу в своём пустом коттедже и смотрит в потолок. Он думал о том, что этот хаос — лучший из всех возможных. Что он променял бы любую тишину на этот бесконечный шум, на эти крики, на эти пижамы, на эти «честные пионерские» и «вверх ногами». Потому что это — жизнь. Его жизнь. Их жизнь. И она ему нравилась. Даже когда он делал вид, что устал. Особенно когда он делал вид, что устал.

— Идём, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтрак остынет.

И зашагал к дому. Девочки поплелись следом. Туман таял. Где-то в доме звенели чашки. И Станислав, кажется, улыбнулся. Но так, чтобы никто не заметил. Потому что он умел. Потому что он — Станислав Гросс. И это — его личная магия. Самая тихая. Самая сильная. И самая нужная. Особенно в такое утро. Особенно после такого года. Особенно с такой семьёй.

Станислав не оборачивался. Он просто шёл к дому, слушая, как за спиной шлёпают по мокрой траве тапки, как шуршит по плечам плед, как переговариваются две сонные, мятые, родные ведьмы. Море успокоилось. Он это чувствовал — кожей, воздухом, тишиной, которая наконец-то стала мягкой. Но он слишком хорошо знал это море. Знал, что за таким спокойствием всегда стоит не конец шторма, а передышка. Что где-то за горизонтом уже собирается новая волна. И что однажды она снова поднимется — шумная, безумная, счастливая. И дом снова будет стоять. И все будут живы. И он снова будет идти по этой тропе к дому, а за спиной — смеяться те, ради кого стоит просыпаться. Потому что это — его семья. И это — его море. И он не променял бы его ни на какую тишину. Даже на самую спокойную. Даже на вечную. Потому что вечность без них — не нужна. А с ними — даже шторма выносимы. Более того — они и есть жизнь. И он это знал. И улыбался. Молча. По-своему. Как умел только он. И это было его тихое, нерушимое «да». Дому. Семье. Морю, которое снова однажды разбушуется. И снова успокоится. И снова вернётся к берегу. Потому что иначе — не оно. И не он. И не они. И это — правда. И это — всё.

Глава 22: Ваза под столом

Солнце заливало террасу. Не робкое, утреннее, как вчера, а щедрое, почти полуденное — тёплое, мягкое, и от этого весь дом казался умытым и умиротворённым.

Стол был накрыт так, как накрывают только в домах, где умеют ждать своих. Белая скатерть, чуть влажная после утренней прохлады, мягко ниспадала с краёв, и на ней, как на холсте, расположилось всё, чем живёт большая семья после долгой ночи. Пироги с румяной корочкой ещё дышали теплом, и от них поднимался тот самый запах, от которого хочется остаться за столом подольше. Мёд в прозрачной розетке тянулся к солнцу, светился янтарём. Ягоды, собранные, кажется, только час назад, лежали в глубокой миске и выглядели так, будто их нарисовали нарочно — для красоты, а не для еды. Чайник тихо посапывал, выпуская из носика ленивую струйку пара, и в этом паре было что-то очень уютное, живое, домашнее.

Всё стояло не для парада, не для гостей. Это был обычный завтрак, но именно в этой обычности и было всё тепло. Тарелки с лёгкими сколами по краю, ложки, не подобранные одна к одной, салфетки, сложенные небрежно, но с заботой. Каждая вещь знала своё место. Каждый, кто сядет за этот стол, знал, что ему здесь рады. И это чувствовалось без слов: в том, как пар поднимался над чашками, как солнечный свет ложился на скатерть, как где-то под столом сонно вздохнул Владлен. Это был стол, за которым не нужно притворяться. За которым можно быть сонным, мятым, счастливым. За которым можно быть собой. И это было самое дорогое, что можно накрыть к завтраку. Особенно после такой ночи. Особенно в этом доме. Особенно сейчас.

Лилиана и Анна сидели рядом. Не напротив, не через стол, не в разных концах — рядом, плечом к плечу, так, что локти иногда соприкасались. И ни одна не отодвигалась. Анна передала Лилиане мёд. Лилиана, не глядя, пододвинула к ней тарелку с пирогом. Это было так просто, так привычно, что никто не удивился. И именно поэтому это было самое важное.

Кира сидела чуть поодаль, с кальяном. Не курила — просто держала его в руке, как старую подругу. Вид у неё был умиротворённый. Синие волосы, зачёсанные набок, поблёскивали на солнце.

— Убери свою вазу из-за стола, — негромко произнесла Матушка, не отрываясь от чашки.

Кира скосила на неё взгляд.

— Это кальян.

— Это ваза. Я вижу, во что ты складываешь угли. Убери.

Кира вздохнула, но спорить не стала. Наклонилась, поставила кальян под стол, выпрямилась и снова приняла вид светской дамы, которой не дали принести на завтрак любимую вазу.

Владлен спал. Голова его упала на грудь, дыхание было ровным, глубоким, и в этом дыхании было столько покоя, что будить его не решился бы даже Станислав. Ариелла сидела рядом с идеальной осанкой и пила чай. Медленно, с достоинством, глядя куда-то поверх чашки. Она делала вид, что мужа не замечает. Хотя её свободная рука лежала на его колене, и пальцы едва заметно поглаживали мятую мантию.

Адриана, Ариадна и Александр сидели с краю. Сонные. Взъерошенные. Но довольные. Они уже переоделись — насколько это было возможно для людей, которые легли под утро, — и теперь тихо, но уверенно тянулись к еде. Алекс первым добрался до орешков. Адриана — до пирога. Ариадна — до мёда. И впервые за долгое время никто из них не спорил, кто что съел первым. Просто завтракали.

Разговор тёк легко, как чай из носика — неспешно, с паром, с приятным послевкусием. Вспоминали недавний праздник. Бодрика, который отплясывал так, что даже папоротник, кажется, сбился с ритма. Вальс — тот самый, последний, от которого у всех до сих пор что-то тихо сжималось в груди. Дым с блёстками, который Лилиана так и не научилась контролировать, но который — все это признали — был лучшей частью вечера. И Владимира. Бедного, бедного Владимира, который за одну ночь прошёл через отрицание, гнев, торг, депрессию и в итоге достиг такого дзена, что теперь, наверное, сидит где-нибудь за порталом с ботинком Бодрика и улыбается.

— А твою ненаглядную не позвали, — Адриана поддела Алекса, подливая себе чай. — Неловко вышло. Человек, можно сказать, в семью рвался, а мы её даже не увидели.

Алекс дожевал орешек. Потом ещё один. И спокойно, как о погоде, произнёс:

— Кстати, она передаёт всем привет.

Тишина. Та самая, когда даже чайник перестаёт пыхтеть. Все замерли. Кира медленно опустила ложку, которую как раз тянула к мёду. Ариелла перестала делать вид, что не замечает спящего мужа. Лилиана и Анна переглянулись. Даже Владлен, не просыпаясь, кажется, навострил уши.

— Кто она?! — Кира подалась вперёд, и в её голосе прозвучало столько жадного любопытства, что Алекс едва не поперхнулся.

— Узнаете. Когда-нибудь.

— Алекс!

Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая сводила с ума сестру и бесила кузину, — и снова сунул в рот орешек. И молчал.

И это молчание было громче любого признания. Потому что Алекс Гросс умел хранить секреты. Особенно те, что грели его изнутри. О которых он расскажет когда-нибудь, но явно не сегодня.

Сегодня — только завтрак. Только солнце. Только семья. И орешки. Которые он жевал с таким видом, будто это не орешки, а маленькие кусочки личной тайны. И никто не мог у него их отобрать. Даже Кира. Особенно Кира. Потому что именно она смотрела на него сейчас, как на шкатулку, которую очень хочется открыть. Но ключ — у него. И он его прятал.

И это было почти так же весело, как вчерашний праздник. Почти. Но по-своему. По-алексовски. Тихо. Тепло. И очень, очень довольно.

Ариелла аккуратно промокнула губы салфеткой, отставила чашку и произнесла, не глядя на мужа:

— Мы с Владленом уедем сегодня днём. Дела.

Владлен на слове «уедем» встрепенулся, как от громкого звука. Голова его дёрнулась, усы встопорщились, и он забормотал, ещё не разлепив глаз:

— Что?.. Пироги... не забудьте пироги...

— Ты уже съел пироги, дорогой, — спокойно ответила Ариелла.

— Тогда возьмём ещё. С собой. На дела.

— Твои дела — это сон в машине и компот на заправке.

— Прекрасные дела, — пробормотал Владлен и снова закрыл глаза.

Матушка, всё это время молча сидевшая в кресле с чашкой, покачала головой:

— А я ещё погощу. Мне спешить некуда. И в доме, кажется, снова есть с кем разговаривать. Пусть даже только с мятой.

— И с нами, — подсказала Анна.

— И с вами, — согласилась Матушка. — Когда вы не спите.

Адриана потянулась, зевнула и посмотрела на Ариадну:

— Наша неделя каникул тоже заканчивается. Мы уедем завтра.

— Завтра, — подтвердила Ариадна. — Пора возвращаться. Академия не будет ждать вечно.

Кира хмыкнула, не поднимая глаз от стола:

— Академия, может, и выдохнула, пока вас там не было. Но вы всё равно умудрились смотаться и ограбить морг. Так что не надо про «ждёт вечно». Она, скорее, надеется, что вы не вернётесь.

— Мы вернёмся, — пообещала Адриана.

— Вот именно. Поэтому моё сочувствие Академии.

Лилиана вздохнула — длинно, по-матерински, как вздыхают перед тем, как сказать что-то неизбежное.

— Академия, — произнесла она с расстановкой, — начнёт семестр без меня. У меня законный отпуск. Я заслужила. И да, проблему с наглым грабежом морга придётся решать. Но попозже. Когда я отдохну.

— А Бодрик? — уточнила Ариадна.

— А Бодрика надо вернуть. Из семейного склепа. На родину. В морг. Где ему, по закону жанра, и место.

— Он теперь местная легенда, — заметила Адриана.

— Он теперь снова учебное пособие, — отрезала Лилиана. — Особенно после того, как я напишу отчёт. Или не напишу. Посмотрим. У меня отпуск.

— Отпуск, — повторила Кира. — План надёжный.

— Лучший из возможных.

И все за столом — даже Ариелла, даже Анна, даже Матушка — обменялись тем самым понимающим взглядом, который говорил: да, это безумная семья, да, отпуск у Верховной Ведьмы, да, семестр начнут без неё, и да — это, пожалуй, к лучшему. Потому что после такого праздника всем нужно было выдохнуть. Особенно Лилиане.

Матушка отставила чашку и обвела всех долгим, спокойным взглядом — тем самым, каким обычно смотрят на разъезжающихся детей, когда хочется удержать их хотя бы на один вечер.

— Вечером, — произнесла она, — пока вы ещё здесь, предлагаю настольные игры. Внуки скоро разъедутся. Надо пользоваться моментом.

Адриана переглянулась с Ариадной. Алекс, не отрываясь от орешков, на секунду замер.

— Мы согласны, — сказала Ариадна. — Только нам ещё вещи собирать.

— Вещи подождут, — отрезала Матушка. — А вот я — не факт.

— Матушка, не пугай, — вздохнула Лилиана.

— Я не пугаю. Я мотивирую.

Кира хмыкнула, потянулась было к кальяну под столом, но наткнулась на укоризненный взгляд Матушки и сделала вид, что просто поправляет прядь синих волос.

— Я тоже за настолки, — подал голос Алекс. — Но у меня вопрос.

— Какой? — спросил Станислав.

— Могу я оставить весь розовый гардероб здесь? Навсегда? И одолжить у тебя нормальные брюки и рубашку? А то мои все... ты знаешь.

Станислав кивнул. Без улыбки, но с тем самым выражением лица, которое означало, что он давно ждал этого вопроса.

— Одолжу. И да, розовое можешь оставить. В шкафу. Для потомков.

— Для каких потомков?! — Алекс даже орешки отложил.

— Для тех, кто будет плохо себя вести, — ровно ответил Станислав. — Пусть знают, что их ждёт.

— Это не наказание, это музейный экспонат, — пробормотал Алекс.

— Вот именно. Семейная реликвия.

— У нас теперь реликвия — розовые трусы?!

— У нас теперь богатая история, — поправил Станислав. — И ты — её часть.

Лилиана не сдержала короткого смешка. Анна улыбнулась в чашку. Кира всё-таки фыркнула, а Матушка одобрительно кивнула.

— Вечером, значит, — подвела она черту. — Игры. После ужина. И не опаздывать. Я помню, чем заканчиваются ваши «сейчас» и «минутку».

— Это не наша минутка, — вставила Адриана. — Это Владленова.

Владлен, не просыпаясь, снова посапывал.

— Вот и я о том же, — кивнула Ариелла. — Он может проспать и настолки, и ужин, и отъезд.

— Твой отъезд, — поправила Матушка. — Вы с ним уезжаете днём.

— Значит, успеет проснуться. Или я погружу его в машину, как есть, с мантией и пирогом.

— С пирогом — это святое, — серьёзно сказал Владлен, не открывая глаз.

И все за столом рассмеялись. Тихо, по-утреннему, без надрыва. Потому что вечер обещал быть тёплым. Потому что настолки с Матушкой — это всегда что-то между праздником и разбором полётов. И потому что завтра — отъезд. А сегодня — ещё целый день. И вечер. И игры. И, возможно, последний шанс побыть всем вместе перед тем, как Долина снова затихнет до следующих каникул. Но это будет завтра. А пока — солнце, чай, смех. И даже розовые трусы, ставшие семейной реликвией. И это — хорошо. И это — их. И это — всё, что нужно.

Глава 23: Хороший вечер

В Долине потемнело тихо, по-особенному — так темнеет только перед очень тёплым вечером. Дом Гроссов зажёгся окнами — не ярко, не празднично, а ровно, по-домашнему, как большой уютный корабль, который никуда не плывёт, но всем, кто внутри, кажется, что они в самом безопасном месте на свете.

Владлен и Ариелла уехали. Быстро, без долгих проводов, как и любят уезжать те, кто уверен, что скоро вернётся. Ариелла сама собрала вещи, сама подняла мужа, сама довела его до портала. Владлен просыпался трижды: у кровати, у двери и у самой арки портала. Дважды спросил, не забыли ли пирог. Один раз — зачем он вообще стоит. Но портал они прошли. Пирог был при них. Все живы.

Станислав, открывавший портал, потом ещё долго стоял на поляне и тихо смеялся. Не над Владленом. Просто над жизнью. Над тем, как по-разному люди уходят из этого дома. Кто-то — с ботинком нежити в чемодане и дзеном в душе. Кто-то — с пирогом и в полусне. Но все уходили так, что хотелось верить: вернутся. И он в это верил. Как всегда. Как во всё, что касалось семьи.

Он вернулся в дом, когда сумерки уже сгустились, и первым, что он услышал, был смех из гостиной. Тот самый смех, от которого теплело. Значит, вечер начинался.

Сборы младших в академию прошли почти бесшумно. Адриана и Ариадна ушли к себе, и оттуда доносились то шорох сумок, то тихое «где мой плед?», то чьё-то сдавленное «я ничего не забыла», после которого снова что-то падало. Алекс заглянул к отцу, взял брюки и рубашку — нормальные, не розовые, — поблагодарил и ушёл. А на игры вышел в розовом. Не потому, что не успел переодеться. Просто так.

Станислав, увидев его, поднял бровь:

— А я думал, ты оставил.

— Это прощальный выход, — ответил Алекс.

И сел за стол с таким лицом, будто весь вечер только этого и ждал. Будто не брюки с рубашкой он взял, а просто пришёл показать всем, что розовый — не наказание, а состояние души. И все, конечно, поняли и не стали спорить.

Адриана и Ариадна спустились сверху, из комнаты Адрианы, с таким видом, будто только что дали друг другу торжественное обещание больше никогда в жизни не пакостить. В это, конечно, никто не поверил. Даже Матушка, не отрываясь от игры, едва заметно покачала головой. Даже Владлен, которого уже не было в Долине, кажется, где-то за порталом усмехнулся во сне.

— У вас лица, как у заговорщиц, — заметила Лилиана, не глядя на них.

— Это лица раскаяния, — ответила Адриана, усаживаясь на пол у стола.

— Раскаяния, которое что-то затевает, — уточнила Анна.

— Мам, ты преувеличиваешь.

— Я знаю эти лица, — мягко сказала Анна. — У тебя было такое же, когда ты в шесть лет разрисовала все заборы в Долине. Ты тогда тоже спускалась сверху и говорила, что никогда-никогда.

— И что было? — спросила Адриана.

— Через час забор стал ещё красивее.

Кира фыркнула, втянув чай. Алекс, не отрываясь от шариков, сдавленно хохотнул. Ариадна посмотрела на мать с выражением глубокой обиды, но не выдержала и улыбнулась. Потому что отрицать было бессмысленно.

Гостиная была залита мягким светом — не магическим, а обычным, тёплым, от нескольких светильников, расставленных так, чтобы никто не щурился. В центре, над низким столом, парило воздушное поле — полупрозрачная, чуть мерцающая плоскость, похожая на застывшее озеро. По нему, как по невидимой глади, скользили шарики: синие, золотые, серебряные. Они не скатывались, не падали — двигались, подчиняясь магии игроков, то плавно, то рывками, и каждый рывок сопровождался либо сдавленным смехом, либо чьим-то победным «ага!».

Играла вся молодёжь. Алекс вёл свои шарики уверенно, но лениво — как человек, который всё рассчитал и просто ждёт, когда остальные ошибутся. Адриана играла азартно, забыв про всё, и её шарики то и дело сталкивались с чужими, разлетаясь в стороны. Ариадна действовала осторожно, почти хирургически, но при этом так сосредоточенно, что кончик её языка то и дело показывался из уголка рта.

Матушка сидела в кресле и смотрела на них. Не комментировала. Не поправляла. Просто смотрела, и в её тёмных, выцветших от времени глазах стояло столько тепла, что на это невозможно было смотреть без щекотки в носу. Она была счастлива. По-настоящему. Тем простым, старым счастьем, которое приходит, когда в доме играют дети. Пусть даже дети давно выросли. Пусть даже один из них — в розовой рубашке. Пусть даже вместо мячиков у них — магия. Какая разница. Дети есть дети. И вечер есть вечер. И всё — на своих местах.

Анна, Кира и Лилиана сидели рядом — не чопорно, а по-семейному: кто с чашкой, кто с пледом на коленях, кто поджав ноги. Они разговаривали. Негромко, чтобы не мешать игре, но так, чтобы слышать друг друга. О чём — не разобрать. Да и неважно. Важно было то, что они рядом, что между ними больше нет стены, что их голоса звучат ровно, тепло, как будто так было всегда. И от этого у любого, кто заглянул бы в эту гостиную, защипало бы глаза. Потому что вот оно — настоящее. Без магии, без зелий, без подвигов. Просто семья.

Посреди игры Кира вдруг перестала крутить в пальцах невидимый шарик, которого у неё не было, и посмотрела на Адриану и Ариадну. Долго, по-особенному, как смотрят сообщники, которым не нужны слова.

— Пора, — негромко сказала она.

Адриана и Ариадна переглянулись. Не удивились. Наоборот — будто только этого и ждали. Они одновременно поднялись — так легко, так слаженно, что казалось, репетировали. Кира встала следом, и все трое, стараясь не шуметь, двинулись к выходу из гостиной.

Лилиана проводила их взглядом, полным подозрения.

— Мне это не нравится, — произнесла она вполголоса.

Матушка, не отрываясь от воздушного поля, спокойно ответила:

— Ты в их возрасте вытворяла похлеще.

— Я ничего не вытворяла.

— А жертвенный костёр в сарае?

— Я училась призыву демонов! — возмутилась Лилиана.

— Оно и видно, — кивнула Матушка. — Демоны до сих пор, наверное, вспоминают.

Анна прыснула в чашку. Станислав, сидевший с краю, издал тот самый тихий смешок, который означал высшую степень веселья. Даже Алекс, не отрываясь от игры, ухмыльнулся.

— Это была учебная необходимость, — попыталась оправдаться Лилиана.

— Это был сарай, — возразила Матушка. — С дровами.

— Дрова лишние были.

— Поэтому сарай и сгорел.

— Не сгорел! Он подгорел. Это другое.

— Лилиана, — Анна наконец подняла взгляд от чашки, — сарай сгорел. Полностью. Мы с Кирой потом две недели прятали от мамы, что осталась только яма.

— Мы думали, ты его построишь заново, — добавила Кира, которая уже стояла в дверях.

— Я хотела! Но потом начался семестр!

— Семестр у неё, — фыркнула Матушка.

И гостиная взорвалась смехом. Тёплым, домашним, немного ностальгическим. Таким, от которого хочется обнять всех разом. И в этом смехе не было ни капли злости. Только любовь. Только память. Только та самая, настоящая, живая семья, где даже сгоревший сарай — не трагедия, а общая история.

Алекс отложил шарик, который уже начинал светиться от напряжения, и спросил:

— А куда они ушли?

Станислав, не поднимая глаз от книги, спокойно ответил:

— Это никому не известно. Кроме этих трёх шкодниц.

— Двух шкодниц и Киры, — поправил Алекс.

Матушка хмыкнула, покачала головой:

— Нет, Сашенька. Кира — главная шкодница. Ещё больше, чем Лилиана, Анна, Адриана, Ариадна и ты вместе взятые.

Алекс моргнул.

— Такое невозможно.

— Возможно, — сказала Матушка. — Просто ты не видел Киру во времена её загулов.

— Загулов? — переспросил Алекс, уже почти боясь услышать ответ.

Лилиана негромко рассмеялась — так, как смеются над воспоминаниями, которые уже не болят.

— Мы называли это «судным днём».

— Судным днём, — повторил Алекс и отложил шарик окончательно. — А что было в судный день?

— Спроси у Киры, — улыбнулась Лилиана. — Если она захочет рассказать. А если не захочет — значит, тебе повезло.

Алекс выглядел так, будто ему только что открыли дверь в комнату, из которой пахло серой и приключениями. Он перевёл взгляд на дверь, за которой скрылись Кира, Адриана и Ариадна, и тихо, но с чувством произнёс:

— И это я называю себя Гроссом.

— Вот именно, — кивнула Матушка. — Поэтому радуйся, что Кира стала старше. И рассудительнее. Иначе сидела бы ты сейчас не с шариками, а в кустах, разрисовывая пойманное умертвие.

— Причём в розовом, — добавил Станислав, переворачивая страницу.

— Я бы справился, — пробормотал Алекс.

— Знаю, — ответил Станислав. — Поэтому ты и здесь.

И гостиная снова наполнилась тихим, тёплым смехом. Потому что семья — это когда даже прошлые «судные дни» и воображаемые заборы обсуждаются с любовью.

Дверь открылась, и в гостиную вошли трое. Сначала — Кира, с видом человека, который только что провернул что-то невероятно важное и ни капли в этом не сомневается. За ней — Адриана и Ариадна. У каждой в руках было по нескольку маленьких горшочков, а в них — фиолетовые цветочки. Крохотные, с бархатными лепестками, они светились мягко, едва заметно, как засыпающие светлячки.

— Это вам, — объявила Ариадна и первым делом подошла к Матушке.

Та приняла горшочек, поднесла ближе, прищурилась. Потом улыбнулась так, что весь вечер стал ещё теплее.

— Красивый, — сказала она. — И живой. Значит, у вас всё получилось.

— Почти, — ответила Адриана. — Мы не знали, какого цвета. Поэтому фиолетовый. На всякий случай.

Она раздавала горшочки: Станиславу, Лилиане, Анне, Алексу. Даже себе с Ариадной оставила по одному. Кира стояла рядом, скрестив руки, и наблюдала, как её сообщницы вручают подарки, с выражением лица режиссёра, который доволен премьерой.

Алекс взял свой горшочек, осторожно, как будто внутри могло что-то зашевелиться.

— Надеюсь, ничего зубастого из этого не вырастет, — сказал он.

— Растения — не мой конёк, — честно ответила Адриана. — Ничего не обещаю.

— Успокоила.

— Я старалась.

Лилиана посмотрела на цветок, потом на дочь:

— Это не ядовитое?

— Это семейное, — ответила Ариадна.

— Значит, ядовитое, — кивнула Кира.

— Ну почему сразу ядовитое? — возмутилась Адриана. — Просто... с характером. Как мы.

— Тогда он точно кого-нибудь укусит, — подытожил Алекс.

— Значит, будешь знать, кого винить, — улыбнулась Адриана.

И все рассмеялись. Гостиная наполнилась этим смехом — тёплым, лёгким, чуть усталым, но счастливым. А на столе, на подоконнике, на коленях у каждого сидел маленький фиолетовый цветок и светился. Как обещание. Как напоминание, что даже после самого безумного праздника остаётся что-то живое. Что-то, что будет расти. Медленно. По-семейному. И, возможно, с зубами, но это уже неважно. Потому что это — любовь. И это — дом.

Все сидели с цветами. Кто-то держал горшочек в руках, кто-то поставил на колени, кто-то — перед собой на стол. Игра была забыта. Воздушное поле погасло, шарики замерли. Никому не было дела. Потому что в комнате вдруг стало так тихо и так хорошо, что хотелось просто сидеть.

Матушка смотрела на внуков, на дочерей, на зятя. Смотрела долго, не прячась, и улыбалась. Той самой улыбкой, от которой становится теплее всем, даже тем, кто не понимает почему.

— Хороший вечер, — тихо сказала Лилиана.

Анна кивнула. Кира фыркнула, но глаза её потеплели.

За окном стояла ночь. Настоящая, густая, с луной, с тихим лесом, с Долиной, которая, кажется, тоже прислушивалась к этому дому. Завтра — отъезд. Завтра снова порталы, сумки, дороги. Но это — завтра. А сегодня все были вместе. И это было самым важным.

Алекс не выдержал первым:

— Ну и чего мы сидим, как на поминках? У нас тут цветы, настолки и ночь.

— Это не поминки, — отозвалась Матушка. — Это передышка.

— Красиво сказано, — кивнул Станислав.

— Я всегда красиво говорю. Просто вы не всегда слушаете.

— Мы слушаем, — возразила Адриана. — Просто иногда делаем вид, что нет.

— Я заметил, да.

И снова — смех. Тёплый, негромкий, как будто дом сам смеялся вместе с ними. И цветы светились. И луна смотрела. И где-то впереди ждала дорога. Но это — завтра. А сегодня — все вместе.

———

Мы уже на финишной прямой 𨤺L.uk

Глава 24: Счастливого пути

Утро накрыло веранду солнцем — не робким, не бледным, а щедрым, как в первый день каникул, когда всё только начиналось. Свет ложился на деревянные перила, на ступени, на старые плетёные кресла, в которых за эту неделю, кажется, успел посидеть каждый. Воздух был тёплый, густой, пахло папоротником, мятой и ещё чем-то — дорогой, наверное. Так пахнут утра, когда не хочется никуда уезжать, но уже пора.

На веранде стояли два чемодана. Один — тяжёлый, набитый под завязку, с привязанным к ручке амулетом. Второй — аккуратный, тёмный, с царапиной на боку, как у старого солдата. Рядом лежали три рюкзака: два обычных, потрёпанных, и один такой же розовый, как будто его специально подбирали под настроение.

Адриана, Ариадна и Александр стояли у вещей. Сонные, но собранные. Все переоделись в дорожное: у кого-то лёгкая куртка, у кого-то свитер, у кого-то — та самая рубашка, одолженная у отца. Только рюкзак у Алекса остался розовым. Он сказал — это стратегический запас. Ему не поверили. Но спорить не стали.

Портал ещё не был открыт. Все знали, что через несколько минут это произойдёт, но пока — просто стояли. Смотрели на Долину. На дом. На лес. На папоротник, который за эту неделю, кажется, стал ещё ярче. И молчали. Потому что прощание — это не слова. Прощание — это вот так: солнце, веранда, чемоданы и ощущение, что тебя здесь очень любят.

Из дома вышла Лилиана. Не как Верховная Ведьма — а как мать, которая проводила детей на каникулы и теперь провожает их обратно. Она остановилась на ступенях, оглядела троих, и в её глазах промелькнуло то, что она никогда не говорила вслух, но что все и так понимали. Потом она шагнула к дочери, обняла её — крепко, по-настоящему, — и тихо, но отчётливо произнесла:

— Только попробуй опоздать на мой предмет.

— Я некромантию не прогуливаю, — отозвалась Адриана, уткнувшись лицом в материнское плечо. — У меня ещё есть чувство самосохранения.

— Всего-то, — Лилиана вздохнула, но улыбнулась. — И снова будешь спать до обеда.

— Мам, я буду спать до обеда, но на некромантию приду. Это уже дисциплина.

— Это инстинкт самосохранения, — поправила Лилиана.

— Одно и то же.

Лилиана отстранилась, поправила прядь, выбившуюся из хвоста дочери, и посмотрела на неё долгим, тёплым взглядом.

— Езжай уже. Пока я не передумала и не оставила тебя ещё на неделю.

— А можно?

— Нельзя. У меня отпуск.

— Вот так всегда, — Адриана наигранно вздохнула. — Только мать поняла, как с нами хорошо, — и сразу отпуск.

— Это не отпуск от вас, — улыбнулась Лилиана. — Это отпуск от всего. Но по вам я буду скучать.

— Я знаю, — ответила Адриана. — Я тоже.

И они ещё раз обнялись. Быстро, без лишних слов, но так, что у обеих на секунду защипало в носу.

После Адрианы Лилиана повернулась к сыну. Александр стоял чуть поодаль, у чемоданов, и делал вид, что поправляет лямку рюкзака — хотя на самом деле просто ждал своей очереди.

— Александр, — позвала Лилиана.

Он подошёл. Неспешно, как ходят взрослые мужчины, которым не нужно ничего доказывать, но которые всё равно чуть медлят перед материнским прощанием.

— Держись там, — сказала она, глядя ему в глаза. — Выпускной курс. Это важно.

Алекс усмехнулся — мягко, одними уголками губ.

— Мам, я староста направления. Я всё понимаю.

— Староста, — повторила Лилиана, и в её голосе прозвучало что-то среднее между гордостью и недоверием. — Который неделю ходил в розовом.

— Это мода такая. Современная. Тебе не понять.

— Мне не понять, — согласилась она. — Но я запомню.

— Вот и хорошо. Будет что вспомнить на старости.

— Я ещё не старая.

— Я и не говорил «скоро».

Лилиана не выдержала и усмехнулась. Потом шагнула к нему и обняла — крепко, но без лишней нежности, как обнимают взрослого сына, которому пора отвечать за себя. Алекс обнял её в ответ, и на секунду они замерли: Верховная Ведьма и её мальчик, который вырос. И в этом объятии было больше слов, чем в любых напутствиях.

— Если что, — тихо сказала она, — пиши.

— Куда?

— Куда угодно. Хоть в морг. Я всё равно прочитаю.

— Учту, — ответил Алекс. — А ты не скучай.

— Я буду в отпуске. Мне некогда скучать.

— Ну да. Особенно с Бодриком.

— Бодрика я верну на место. Но это уже без вас.

— Вот и славно, — улыбнулся Алекс. — Тогда до каникул.

— До каникул.

Лилиана поправила ворот его рубашки — той самой, нормальной, не розовой, — и отступила. Алекс вернулся к чемоданам. На душе у обоих было тепло. А потом Лилиана уступила место Анне. И веранда снова стала местом, где прощались. Но это было не грустно. Это было — по-семейному. Потому что все знали: разлука ненадолго. А дом — он всегда будет ждать.

Анна дождалась, пока Лилиана отойдёт, и подошла к дочери. Ариадна стояла у своего чемодана, и вид у неё был такой, будто она не знала, куда деть руки. Но как только Анна приблизилась, она сама шагнула вперёд.

Обняла. Сжато, но крепко — как умела только она: без лишних слов, без долгих взглядов, но так, что становилось ясно: это не дежурное прощание. Это — между матерью и дочерью, которые слишком похожи, чтобы говорить о чувствах вслух.

— Никого больше не превращай, — сказала Анна.

— Я постараюсь, — ответила Ариадна. — Но не обещаю.

Анна улыбнулась. Той самой улыбкой, которая ничего не выражала и выражала всё.

— Я и не просила большего.

Она отстранилась, поправила выбившуюся прядь за ухо дочери, задержала ладонь на её щеке на секунду дольше, чем обычно. И отошла. Ариадна смотрела ей вслед, и в горле у неё что-то предательски дрогнуло. Но она не заплакала. В их семье не плакали на прощаниях. В их семье улыбались. Даже когда хотелось обнять крепче и не отпускать.

Из дома вышли Станислав и Матушка. Он держал её под руку — бережно, как держат самое дорогое, что не хочется потревожить. Матушка ступала медленно, но с тем особым достоинством, которое не гнётся ни от возраста, ни от усталости. Её тёмные глаза смотрели на внуков, и в них было всё сразу: гордость за то, какими они выросли, лёгкая тревога перед дорогой и нежность, которую она никогда не выставляла напоказ, но которая сейчас, в это солнечное утро, читалась без слов.

Станислав вёл её к веранде, как ведут под венец — не торопясь, с уважением, с молчаливым «я рядом». Он не говорил ей «осторожно, ступенька», потому что знал: Матушка не любит, когда суетятся. Просто сжимал её локоть чуть крепче, и этого было достаточно. Она отвечала ему тем же — едва заметным движением, которое говорило: «Я знаю, мальчик. Всё хорошо».

И в этом простом выходе из дома было столько семьи, сколько не бывает ни в одном большом жесте. Они не обнимались, не держались за руки, не смотрели друг на друга с придыханием. Они просто шли. Двое взрослых людей, которые связаны не кровью, а временем, уважением и общей жизнью. И это было дороже любых слов.

— Ну что, — произнесла она, останавливаясь напротив троицы, — уезжаете. И правильно. Не проспите свою молодость. Создавайте воспоминания. Побольше. Погромче.

— Мы стараемся, — отозвалась Адриана.

— Я заметила. Вся Долина заметила. Особенно морг.

Лилиана, стоявшая рядом, вздохнула:

— После такого создания воспоминаний мне после отпуска возвращаться будет некуда.

— Возвращайся пока есть куда, — парировала Матушка. — Пока Академия ещё не написала заявление об уходе.

— Кто? Академия?

— Академия, Лилиана. И Совет. И, возможно, пара призраков с кафедры. Но это не точно.

— Призраки не пишут заявлений.

— Значит, будут диктовать.

Станислав, не вступая в перепалку, подошёл к Александру. Тот выпрямился, и они обменялись тем самым спокойным, мужским рукопожатием, в котором не было ни неловкости, ни лишних слов.

— Удачи, — сказал Станислав.

— Пап, передашь мне орешки? — ответил Алекс.

— Конечно, сын. Они в розовом рюкзаке.

— ПАП!

Станислав улыбнулся. Той самой улыбкой, в которой было всё: и гордость, и нежность, и тихое «я люблю тебя», которое он никогда не говорил вслух, но которое слышалось в каждом его жесте. Алекс покачал головой, но улыбнулся в ответ. И в этот момент на веранде стало так тепло, что даже солнце, кажется, задержалось над Долиной чуть дольше, чем нужно.

Раздался хлопок — короткий, резкий, как будто кто-то невидимый щёлкнул пальцами. Перед Ариадной из воздуха материализовалась записка, сложенная вчетверо, и, не задерживаясь, пикировала на пол. Ариадна наклонилась, подняла её, развернула.

— «Увидимся. Кальян с собой», — прочитала она вслух.

Повисла короткая пауза. Потом все, как по команде, покачали головами. Лилиана фыркнула. Анна улыбнулась. Матушка прикрыла глаза, как будто ожидала ровно этого.

— Вся в себе, — прокомментировала Лилиана.

— Вся в Киру, — поправила Матушка. — И это, к сожалению, наследственное.

— К сожалению?

— К счастью. Но я пока не решила.

Станислав подобрал с пола воображаемую пылинку — то ли от записки, то ли от хлопка, — и аккуратно стряхнул с рукава.

— Передайте ей, что мы её любим, — сказал он спокойно.

— Она знает, — отозвалась Ариадна, пряча записку в карман.

— Поэтому и улетела, не прощаясь, — добавила Лилиана. — Ей проще, когда никто не видит.

— Как и всем нам, — тихо произнесла Анна.

И на секунду все замолчали. Потому что это была правда. В этой семье никто не умел прощаться долго. Все уходили быстро, с шуткой или без, с хлопком или на метле, с запиской или с ботинком в чемодане.

Станислав поднял амулет. Воздух перед верандой дрогнул, налился серебром, и в нескольких шагах от ступеней раскрылся портал — мягкая, светящаяся арка, знакомая до последнего завитка.

Трое подошли ближе. Остановились. Оглянулись.

Каждый смотрел на своё. Адриана — на окно гостиной. То самое, через которое вылетела на метле, спасаясь от разъярённой Лилианы. Стекло так и не вставили — ветер слегка шевелил занавеску. И почему-то именно это сейчас казалось самым родным: дом, который не ругал, а просто ждал, когда вернёшься.

Ариадна смотрела на тропу к озеру. Ту самую, по которой они бегали в детстве, по которой она вела Бодрика, по которой они шли сюда на пижамную вечеринку. Тропа уходила в лес и терялась среди папоротников. И казалось, что она не заканчивается, а просто на время прячется. Как и всё, что было с ними за эту неделю.

Алекс смотрел на кухню. Оттуда пахло орешками, пирогом и мятой. Он знал, что на подоконнике осталась банка с медом, которую он так и не доел. И что в шкафу лежит его розовая рубашка — «прощальный выход» — которую он, наверное, заберёт в следующий раз. Или не заберёт. Но она будет ждать. Как и орешки. Как и отец, который, конечно, уже положил стратегический запас в рюкзак.

Они стояли и смотрели. И дом смотрел на них. И лес. И вся Долина. И в этом взгляде не было грусти — только тихое, спокойное знание, что это не прощание. Это — «до встречи».

— Ну что, в Академию? — спросила Адриана.

— В Академию, — ответила Ариадна.

Алекс поправил лямку рюкзака. Розового.

— Я надеюсь, в этом семестре мы будем вести себя прилично.

Пауза.

Все трое переглянулись. И рассмеялись.

В моменте произошло то, чего никто не ожидал: скелеты появлялись отовсюду. Из-за деревьев, с тропинок, от озера, даже из-за веранды — один, самый наглый, вылез прямо из-под ступенек и тут же пустился в пляс. У кого-то не хватало челюсти, у кого-то — ребра, у кого-то не хватало сразу всего понемногу, но это никого не смущало. Они старательно танцевали, выбивая костяными ногами по мокрой траве что-то отдалённо похожее на чечётку.

Бубны звенели вразнобой. Один скелет держал бубен двумя руками и бил по нему с таким сосредоточением, будто от этого зависела судьба Долины. Второй держал бубен одной рукой — потому что второй у него не было, — и всё равно умудрялся отбивать ритм. Третий вообще забыл бубен и просто хлопал себя по рёбрам, как по ксилофону.

Они не шли — они втекали в поляну, как молочный туман, только костяной. И все до единого клацали челюстями в такт. Даже тот, у кого челюсть держалась на честном слове и поскрипывала, как старая дверь. Даже тот, кто шёл задом наперёд. Даже тот, кто, кажется, перепутал праздник и пришёл с половником вместо бубна.

— Это уже не процессия, — тихо сказал Алекс. — Это костяной флешмоб.

Никто не паниковал. Все привыкли.

Лилиана проводила костяную толпу долгим взглядом и устало спросила:

— Зачем?

Адриана пожала плечами:

— Мам, ты знаешь, я не некромантка.

— Вы видели мои показатели по некромантии? — подхватила Ариадна. — Я столько умертвий одновременно не подниму.

Лилиана тяжело вздохнула. Так, как умела только она — со всей материнской обречённостью.

Матушка, сидевшая на ступеньке веранды, вдруг рассмеялась — сухо, коротко, но искренне.

— На это кладбище, — произнесла она, — резерва хватило бы из всех здесь находящихся только у Лилианы. И у Киры. А наглости — только у Киры.

— Которой уже нет, — вставила Анна.

— Вот именно, — кивнула Матушка. — Поэтому она и не прощается.

Скелеты тем временем выстроились в подобие коридора от портала к лесу и продолжали плясать. Один из них, самый бодрый, даже сделал что-то вроде поклона. Алекс не выдержал и хлопнул. Адриана и Ариадна переглянулись. Выход получился что надо.

И тут из леса еще двое самых бодрых несли плакат. Большой, явно собранный второпях, с кривыми буквами: «СЧАСТЛИВОГО ПУТИ».

— Они ещё и плакат сделали, — тихо сказал Алекс.

— Это Кира, — ответила Адриана. — Больше некому.

— Кира не умеет писать ровно.

— Поэтому и криво.

— Зато от души, — добавила Ариадна.

И все трое снова рассмеялись. Потому что это было лучшее прощание в их жизни.

Матушка поднялась со ступеньки, оправила шаль, оглядела всех по очереди — дочерей, зятя, внуков, костяную процессию с плакатом — и произнесла негромко, но так, что услышали все:

— Пора.

Ариадна тяжело вздохнула. Взялась за ручку чемодана. Адриана подхватила рюкзак. Алекс — розовый, стратегический. Скелеты радостно замахали костяными руками, зазвенели бубнами, заклацали челюстями — будто подбадривали.

Студенты шагнули к порталу. Сначала Ариадна, потом Адриана, потом Алекс. Каждый задержался на секунду, оглянулся на дом, на веранду, на родных. И пошёл. Потому что пора. Потому что впереди — Академия, семестр, жизнь. А позади — Долина, которая всегда будет ждать.

Девочки переглянулись. Коротко, как умеют только те, кто провёл вместе всё детство, все каникулы и все неприятности. И в этом взгляде было всё: и азарт, и нежность, и «ну что, покажем?».

— Раз на скелетов реакции нет — вот вам последний залп! — крикнули они и, не дожидаясь ответа, прыгнули в портал.

И в ту же секунду небо взорвалось.

Не грохотом разрушения, не дымом, не огнём — а светом. Настоящим, живым, многоголосым. Тысячи огней взметнулись над Долиной, распустились золотыми пионами, алыми лилиями, синими хризантемами. Они расцветали и рассыпались, сменяя друг друга, как будто само небо решило устроить прощальный карнавал. Отсветы плясали на листьях, на мокрой траве, на костяных лицах скелетов, которые всё ещё потрясали бубнами. Салют гремел отовсюду — из-за леса, с озера, с дальних холмов. Красивый. Яркий. Резкий. Неожиданный. Прекрасный.

— АДРИАНА!!! — заорала Лилиана.

Но её голос утонул в первом же залпе.

Потому что небо продолжало взрываться. Салют бил отовсюду сразу: из-за леса, с озера, с дальних холмов, с самой кромки Долины. Так резко, так неожиданно, что Станислав на мгновение прикрыл глаза, а Матушка вцепилась в перила, как будто земля ушла из-под ног.

Грохот накрыл Долину волной. Не взрыв — нет, это был именно салют, но такой мощный, такой внезапный, что казалось, будто само утро вздрогнуло и пошло рябью. Огни взмывали в небо и рассыпались алыми, золотыми, синими цветами, сменяя друг друга с такой скоростью, что невозможно было уследить. Вспышки отражались в окнах дома, в глазах, в костяных черепах скелетов, которые всё ещё потрясали бубнами.

Портал схлопнулся. Серебристое марево дрогнуло и растаяло, оставив после себя запах озона и горящих искр. А салют всё гремел — отовсюду, со всех сторон, как будто сама Долина решила проводить их по-настоящему. Громко. Ярко. Без предупреждения.

Скелеты плясали, не сбиваясь с ритма. Бубны звенели. Плакат «Счастливого пути» покачивался в костяных руках. И где-то за лесом, возможно, улыбалась Кира — потому что это был и её залп тоже.

А троих уже не было.

Каникулы закончились.

Лилиана стояла, запрокинув голову, и смотрела, как небо догорает. Грудь её тяжело вздымалась. Она не слышала собственного голоса. Не видела никого вокруг. Только огни. Только грохот. Только эхо, которое ещё долго металось между кронами, не желая отпускать этот момент.

Станислав подошёл, встал рядом, взял её за руку.

— Хороший залп, — сказал он.

— Я их убью, — ответила она, пока на нее медленно спикировал пепел от взорвавшихся салютов, а в небе продолжало грохотать.

— Знаю. Поэтому и любишь.

Лилиана стояла, запрокинув голову, и смотрела, как фиолетовые искры медленно гаснут в вышине. Станислав не убирал руку с её плеча. Анна улыбалась. Матушка оперлась на перила и, глядя в небо, тихо произнесла:

— Вся в меня.

И в этот момент над Долиной вспыхнул последний, самый яркий огонь. Он поднялся выше всех — выше леса, выше веранды, выше самой луны, которая ещё не растаяла в утреннем небе. Завис на секунду, как будто раздумывая, достоин ли этот миг того, чтобы стать последним. И рассыпался сотней фиолетовых искр — тех самых, что горели в маленьких горшочках на подоконниках.

И стало тихо.

Скелеты замерли. Опустили бубны. Плакат «Счастливого пути» качнулся в последний раз и застыл. А потом, как по невидимой команде, они начали расходиться. Медленно, по одному, без суеты. Первым ушёл тот, что без челюсти, — просто кивнул всем и растворился между деревьями. За ним — тот, что с половником. Потом — тот, что кружился с воображаемой партнёршей, как Бодрик. Они уходили в лес, на тропы, к озеру — туда, откуда пришли.

Последним остался самый бодрый. Тот, что нёс плакат. Он аккуратно поставил его у крыльца, выпрямился, развернулся к веранде. И поклонился — низко, с достоинством, как артист после лучшего выступления в своей нежизни. А потом шагнул в туман и исчез. Тихо.

И в этой тишине было всё. Вся неделя. Вся семья. Все безумные, невозможные, счастливые дни. Вся любовь, которую они ниткогда не умели говорить вслух, но которая звучала в каждом крике, в каждом взрыве, в каждом рюкзаке, в каждой розовой рубашке, в каждом ботинке нежити, в каждом цветке на подоконнике.

Каникулы закончились. И тишина, которая осталась после них, не была пустой. Она была полна. Эхом салюта, которое ещё металось где-то над лесом и не хотело затихать. Запахом папоротника, мокрой травы и горячих искр. Шорохом скелетов, уходивших обратно в чащу. Даже воздух, казалось, всё ещё вздрагивал — то ли от недавнего грохота, то ли от смеха, который унёсся за портал.

Дом стоял. Как стоял всегда. Его окна ещё хранили отблески последних огней, а внутри, на подоконниках, светились фиолетовые цветы. И ещё долго — до самого вечера, до следующего утра, до следующих каникул — в гостиной будет пахнуть пирогом. И мятой. И чем-то ещё, чему нет названия, но что все, кто жил здесь, называли просто — домом.

Лилиана не двигалась. Станислав по-прежнему держал её за руку. Анна стояла рядом, и в её серых глазах отражалось пустеющее небо. Матушка всё смотрела туда, где только что исчезли внуки, и молчала.

Они не говорили громких слов. Не клялись в вечной любви, не обещали писать каждый день. В этой семье вообще редко говорили о чувствах — зато умели кричать, смеяться, ссориться, мириться и снова кричать. Но именно из этого и состояла их любовь. Шумная, неудобная, безумная, невозможная — и оттого самая настоящая.

Эта неделя перевернула всё. Она началась с криков и жабы, а закончилась салютом и скелетами. Между этими двумя точками уместилось слишком много: розовый гардероб, краденый труп, подогретое зелье, семейный скандал, примирение, танец мертвеца, ночные разговоры, записка от Киры, цветы в горшках. И всё это было не просто хаосом. Это была семья, которая заново училась слышать друг друга. И она услышала.

И пусть впереди их ждала Академия, зачёты, лекции, новые шалости и новые наказания. Пусть Лилиана снова будет орать, а девочки — снова делать вид, что они ни при чём. Пусть Кира опять улетит, не прощаясь. Пусть Бодрика вернут в морг. Всё это будет. И это — правильно. Потому что, пока есть такие каникулы, такие люди и такая Долина, — ничего не заканчивается.

Долина Лунного Света осталась за их спинами — солнечная, тёплая, живая. И где-то там, в доме с выбитым окном и фиолетовыми цветами на подоконниках, уже ждали следующего раза. Не потому что надо. А потому что по-другому не бывает. Потому что это — семья. И это — их история. И она — продолжается.

А это значит, что самое главное ещё впереди. И это — лучшее, что можно сказать в конце.