Как управлять поместьем: пособие для попаданки

Пролог

Всё случается буквально за секунду. Вот только что я была в своей гостиной – уютной, теплой, с камином. А сейчас – уже в заснеженном лесу.

На мне – чужая шуба из меха незнакомого зверя. А на ногах… Я даже не знаю, что у меня на ногах, потому что увязла в глубоком снегу. Кажется, я пытаюсь бежать. Куда? Зачем? Мороз щиплет щеки и руки.

Как я оказалась здесь? И почему ничего не помню?

Этот день не заладился с самого утра. Собрание акционеров на работе, ссора с лучшей подругой и – как вишенка на торте – неприятный разговор с «маркизом» Паулуччи. Хотя какой он маркиз? Шут гороховый!

А может, это как раз он? Стукнул меня по голове и, пока я была в беспамятстве, вывез в лес? Нет, что-то не сходится. Откуда бы он взял эту странную шубу? Да и не похож он на мужчину, способного поднять руку на женщину. Даже если эта женщина ему отказала.

Я слышу шум за спиной и оглядываюсь.

Так вот, почему я бегу. Следом за мной, тоже проваливаясь в снег, спешит мужчина. Высокий, бородатый, в старомодном овчинном полушубке. Других людей поблизости нет. Только мы вдвоем и бескрайний, звенящий от мороза лес.

Что нужно мужчине в расцвете сил от молодой красивой женщины, мне объяснять не требуется. Возможно, я потеряла память, но не разум.

Я понимаю, что далеко не убегу. Сил уже почти не осталось. Да и куда тут бежать? А незнакомец всё ближе и ближе. Я уже слышу его тяжелое дыхание.

Я разворачиваюсь, выставляю вперед руки. Шепчу:

– Пожалуйста, не надо!

Как будто бы это его остановит!

Он тоже замедляет шаг, и у меня появляется возможность разглядеть его получше. Высокий лоб, нос с горбинкой, заиндевевшая борода – кажется, русая. Встреться мы при других обстоятельствах, возможно, он не испугал бы меня.

Его рука взмывает вверх вместе с зажатым в ней древком вил, и через секунду в мою сторону уже направлены четыре острых, сверкающих в лунном свете зубца. Кажется, я ошиблась в его намерениях. Ему не нужна моя честь. Ему нужна моя жизнь! Я холодею от ужаса и закрываю глаза.

Но ни через секунду, ни через минуту ничего не происходит. И я решаюсь снова посмотреть на мир.

Я вижу удаляющуюся фигуру. Он уходит прочь по тем же следам, держа в руке всё те же вилы. Я опускаюсь на снег, хватая ртом морозный воздух. По спине течет пот.

Так что же всё–таки ему было от меня нужно? И почему он не завершил начатое? Пожалел?

Но ответ на этот вопрос я нахожу довольно скоро. Начинается вьюга, и следы на снегу заметает так быстро, что я едва могу их различить. А когда я слышу протяжный волчий вой за густой стеной деревьев, волосы встают дыбом.

Он не стал убивать меня, потому что понял – я и так не выберусь из леса. Я не найду дорогу назад и замерзну в снегу. Или нарвусь на волков.

Будто в подтверждение моих мыслей вой раздается снова. И снова.

Мне страшно идти вслед за мужчиной, но еще страшнее остаться тут одной. Снежная круговерть настолько сильна, что за белой стеной не видны деревья.

И я иду, иду вперед. Или назад? Я уже не понимаю, воют это волки или ветер. Наши следы давно замело, и я не знаю, в правильном ли направлении я двигаюсь. Я только знаю, что если остановлюсь, если присяду хоть на миг, то уже не смогу заставить себя подняться.

И когда я слышу звук колокольчика, то не сразу верю ушам. И всё–таки я иду на этот звук – из последних сил.

И вываливаюсь на дорогу едва не под копыта невысокой мохнатой лошаденки.

– Тпру!!! – раздается с саней чей-то голос.

А его обладатель – такой же приземистый, как и лошадь, – через мгновение уже склоняется надо мной.

– Ох, барыня, что случилось–то? Как вы попали-то сюда? Где ваши люди?

Барыня? Люди? Он что, издевается? Но я слишком слаба, чтобы хоть что–то сказать.

А он продолжает хлопотать:

– Вишь, Гнедко, диво-то какое? – кажется, он разговаривает с лошадью. – На нее, поди, волки напали. И нам с тобой надо поспешать – не ровен час стая вернется.

Он грузит меня в сани, укутывает чем-то тяжелым и теплым.

– Не обессудьте, ваше сиятельство, чем богаты.

Я по-прежнему ничего не понимаю. Если это розыгрыш, то очень странный и жестокий. И когда я отогреваюсь достаточно, чтобы пошевелить языком, спрашиваю:

– Куда мы едем?

Возница оборачивается:

– В Даниловку, ваше сиятельство!

Да, всё правильно. Именно там я и живу. Но что за дикие обращения – «барыня», «ваше сиятельство»? Ничего, разберусь потом. Мне бы только дома оказаться.

Наша лошадка взбирается на высокий угор, с которого Даниловка видна как на ладони. Метель уже почти утихла.

Я приподнимаюсь в санях, пытаясь разглядеть знакомые места. И не узнаю их.

Низенькие, почти до крыш занесенные снегом темные избы с крохотными окошками – разве это моя деревня? А где же двухэтажный, недавно отремонтированный дом культуры? Где водонапорная башня и вышка сотовой связи?

И что это там, за поворотом? Церковные купола?

Мне снова становится плохо. Храма в Даниловке нет уже почти сто лет. Был до революции, но его разрушили в тридцатых годах прошлого века. Остался он только на старой картине, которую я однажды видела в районном краеведческом музее.

– Простите, – лепечу я, – а какой сейчас год?

Мужик смотрит на меня как на умалишенную. Но делает скидку на мое жалкое состояние и всё-таки отвечает:

– Да знамо какой, ваше сиятельство, – тыща осемьсот пятьдесят осьмой от Рождества Христова.

1. Колье

Колье лежит на бархатной подушечке в красивом футляре. Несколько больших синих камней в обрамлении мелких прозрачных и ослепительно ярких камушков.

Я осторожно прикасаюсь к подарку и тут же отдергиваю руку. Футляр доставили вместе с цветами прямо к завтраку. Да, вот так – кому-то круассаны к завтраку подают, а кому-то – украшения.

– На бижутерию не похоже, – шепчет за моей спиной Лида. – Неужели, настоящие?

– С ума сошла! – усмехаюсь я. – Ты представляешь, сколько стоят сапфиры такого размера?

– Тысяч сто? – предполагает подруга. – Или больше?

Такие крупные драгоценные камни Лида Степанова видела только по телевизору – в рекламе ювелирного магазина. В реальной жизни такие магазины она старалась обходить стороной.

– Между прочим, его привез обычный курьер из службы доставки, – напоминаю я. – Ты бы доверила сапфировое колье простому курьеру?

– Я – нет, – решительно заявляет подруга. – А он – запросто! У людей иногда крыша от любви съезжает.

Я достаю колье из футляра, подхожу к зеркалу.

– Ну, надевай уже! – выдыхает Лида. – Не томи!

Замочек защелкивается легко, и колье гармонично заполняет собой открытый ворот темно-синего платья.

– Ох, – стонет Лида. – Они точно настоящие!

Теперь я понимаю это и сама, хотя мысленно еще пытаюсь убедить себя, что это – всего лишь очень качественная имитация, вроде кристаллов Сваровски.

– Лида, ну ты подумай – откуда у него деньги на такую дорогую вещь? Он, правда, говорит, что неплохо зарабатывает, но не до такой же степени.

– Может, это фамильная драгоценность, – предполагает Степанова. – Он же, кажется, маркиз?

Я фыркаю. Больше всего в новом поклоннике мне не нравится именно показной аристократизм. За то недолгое время, что мы с ним знакомы, он раз двадцать упомянул, что является членом Российского дворянского собрания. Наверно, это должно было произвести на меня неизгладимое впечатление.

– Ты не веришь, что он на самом деле маркиз? – удивляется Лида. – А, по-моему, очень похож. В нём столько гонора! Мне даже неловко становится, когда он обращает внимание на мою скромную особу.

– Может быть, и маркиз, – не спорю я. – Хотя какая разница? Сейчас это, к счастью, не имеет никакого значения.

Колье идет к моим синим глазам. Пожалуй, стоит сделать селфи. Ну, кто без фото поверит, что я отказалась от такого подарка? А в том, что от него нужно отказаться, я не сомневаюсь ни секунды.

– Неужели, вернешь? – Лида будто читает мои мысли.

Если это и правда драгоценные камни, то столь щедрый подарок скорее пугает, чем радует. Мне никогда не дарили ничего похожего.

И даже простое золотое украшение – тоненький перстенек с тремя крохотными бриллиантами – я получала лишь однажды. От мужчины, которого очень любила. И который, как я тогда думала, любил меня. Но вспоминать об этом сейчас совсем не хочется. Ни к чему хорошему тот подарок не привел.

– А ты предлагаешь мне выйти за него замуж? – отвлекаюсь я от невеселых мыслей.

– Ой, нет! – пугается Лида. – Боюсь, он не позволит тебе со мной общаться. А может, тебе просто с ним переспать? Ну, на одну-то ночь можно забыть о том, что он тебе не нравится?

Я качаю головой:

– Такое сокровище за одну ночь? Нет, этот подарок предполагает более серьезные обязательства.

– Если подарок с условиями, – возражает Лида, – то их нужно озвучивать до того, как он будет сделан. Во всяком случае, так поступают нормальные люди. Слушай, а давай это колье в гугле найдем – по фотке. Если оно старинное и дорогое, то в интернете про него должно быть что-то написано.

Она достает телефон и делает снимок

– Так, загружаем…

По изменившемуся лицу подруги я понимаю, что информация ее шокирует.

– Скажи-ка мне фамилию твоего Ромео! – требует Лида после долгой паузы.

– Паулуччи, – я хихикаю как девочка. – Кажется, среди его предков были итальянцы.

– Точно! – ахает Степанова. – Тут так и написано. Вот тот сапфир, что в центре, называется «Синее озеро». Известен со второй половины семнадцатого века. Роду Паулуччи принадлежит с начала восемнадцатого. Ненадолго уходил из семьи в девятнадцатом веке, но был снова выкуплен на аукционе в начале двадцатого. Является частью колье. Здесь не написано, у кого оно находится в настоящее время. Зато указана его экспертная стоимость – полтора миллиона. И заметь – не рублей!

Мне становится не по себе.

– Ох, Анька, лучше, и правда, его вернуть, – снова вторит моим мыслям подруга. – И вообще – не связывайся ты с ним. Он странный какой-то. На графа Калиостро похож. Ты не смейся, но тут пишут, что у некоторых представителей рода Паулуччи были магические способности.

Я действительно не удерживаюсь от смеха:

– Как ты себе это представляешь? Он, что, превратит меня в лягушку? Лида, не будь ребенком!

Степанова вздыхает:

– Ну, как знаешь. Только ты это – поосторожнее с ним. Когда колье возвращать будешь, телефон или даже нож под рукой держи – на всякий случай. Ну, мало ли чего…

Лида любит читать книги в жанре фэнтези, и всякие ведьмы и маги кажутся ей персонажами почти обыкновенными. Но я-то люблю более серьезную литературу!

Когда раздается телефонный звонок, и на экране высвечивается имя Паулуччи, мы обе вздрагиваем.

– Надеюсь, вам уже доставили мой подарок? – сейчас мне и самой уже кажется, что его голос звучит чересчур таинственно.

– Да, – блею я, – но…

– Разумеется, я хотел бы вручить вам его лично, но я знаю, какой важный и напряженный у вас сегодня день. И потому не осмелился вам докучать. Но я тешу себя надеждой, что вечером вы позволите мне лично поздравить вас с днем рождения.

Я содрогаюсь. Ох, нет!

– Боюсь, я буду неспособна принимать гостей после собрания акционеров, – как можно вежливее говорю я. – Поверьте, оно отнимет столько сил, что у меня будет только одно желание – хорошенько выспаться.

– Прекрасно вас понимаю, – мы разговариваем не по видеосвязи, но мне кажется, я вижу, как он при этом важно кивает. – Но продолжаю настаивать на нашей встрече. Я бы хотел поговорить с вами именно сегодня. Я буду ждать вас в машине у дома культуры и после собрания отвезу вас домой.

Он даже не спрашивает. Он сообщает. И я не нахожу сил для возражений. Хотя от дома культуры до моего дома – меньше полукилометра пути, и я вполне способна проделать его пешком.

– Всё-таки не смогла его отбрить, да? – сочувственно вздыхает Лида.

А я, подумав, признаю:

– Может быть, так даже лучше. Мне всё равно нужно вернуть ему колье. Держать его у себя дома просто опасно. Хотя я всё еще думаю, что это – лишь качественная подделка. Ни один человек в здравом рассудке не подарит фамильную реликвию девушке, с которой знаком всего несколько недель.

– Ага, – качает головой Лида, – я же говорю, что он – сумасшедший. А хочешь, я завтра вместе с вами поеду? Он, конечно, будет недоволен, но не захлопнет же он дверь машины перед еще одной замерзшей девушкой.

Я хватаюсь за это как за соломинку. Да, так будет лучше! Поддержка лучшей подруги – именно то, что мне сейчас нужно.

2. Перед собранием

Мы с Лидой едва успеваем войти в кабинет и снять пальто, как дверь приоткрывается, и секретарша Шурочка шепотом сообщает:

– Анна Александровна, вам уже дважды звонил Екимов. Очень хотел поговорить с вами до собрания. Соединить?

Просто какой-то день неприятных разговоров. Но я отважно киваю. Действительно, лучше поговорить с ним сейчас, а не в присутствии акционеров.

– Ой, Анна Александровна! – Шурочка всплескивает руками. – Я же вас с днем рождения не поздравила!

Я улыбаюсь и качаю головой. Потом. Всё потом, после собрания.

Это – не первое собрание, которое я провожу в статусе генерального директора АО «Даниловское молоко», но я всё равно волнуюсь, как девочка.

– Добрый день, Анна Александровна! – приветствует меня первый заместитель главы муниципального района. – Простите за беспокойство. Понимаю, вам сейчас не до меня, но разговор слишком важный, чтобы его можно было отложить.

Да что они все, сговорились, что ли? Паулуччи, теперь вот Екимов.

– Слушаю вас, Константин Сергеевич.

– Помните тот проект коттеджного поселка, который вы в очередной раз отвергли в прошлом месяце? Так вот – инвестор намерен выступить с ним напрямую перед акционерами на сегодняшнем собрании.

– Пусть выступает, – я чувствую раздражение. – Результат будет тем же.

– Ну, зачем вы так, Анна Александровна? – сокрушенно вздыхает мой собеседник. – Это весьма интересный проект.

– Для кого интересный? Для инвестора? Не сомневаюсь.

– Дорогая Анна Александровна, если вы отдадите часть земель под коттеджи, это привлечет в деревню такие капиталы, которые вам и не снились. Будет проведено уличное освещение, отремонтированы дороги.

– А что взамен? – довольно невежливо перебиваю я. – Через несколько лет они выкинут нас из деревни как ненужный хлам – чтобы на месте старых деревянных домов построить еще больше коттеджей.

– Возможно, – не отрицает Екимов. – Но вы же понимаете, что рано или поздно это всё равно произойдет. Даниловка – слишком красивое место. Но попытайтесь найти в этом и что-то хорошее. Инвестор готов хорошо заплатить. Особенно вам, Анна Александровна.

Он делает акцент на последней фразе.

– Вы предлагаете мне продать мою родину? – холодно интересуюсь я.

– Ну, к чему эти громкие фразы? Вы не хуже меня знаете, что такое рынок. Да, и еще хотел бы вас предупредить – если вы не подпишете договор с инвестором до собрания, я буду предлагать акционерам другую кандидатуру на должность генерального директора.

Он что, меня шантажирует? Я едва сдерживаюсь, чтобы не объяснить, куда ему следует пойти со своим предложением.

– Да плевать! – выдыхаю я. – Предлагайте.

Своих акционеров я знаю с детства. Я выросла на их глазах. Когда-то председателем даниловского колхоза «Знамя» был мой дед. А в девяностые уже мой отец сумел не допустить развала хозяйства, преобразовав его в акционерное общество «Даниловское молоко». И контрольный пакет акций до сих пор принадлежит нам – всем тем, кто родился в Даниловке. И двадцати пяти процентов сторонних голосов муниципалитету не хватит ни при каких раскладах.

– Весьма глупо с вашей стороны, – цокает языком Екимов. – А я рассчитывал на ваше благоразумие.

Я кладу трубку.

– Снова из-за проекта звонили, да? – с жалостью смотрит на меня Лида. – Слушай, ты только не обижайся, но, может, и правда стоит об этом подумать? Может, у нас, наконец, появятся нормальные дороги, и возить в город молоко станет проще?

– Лида, да какое молоко? – почти кричу я. – Никакого молока тогда не будет! Они хотят построить коттеджи на нашем лучшем пастбище, понимаешь?

– Ну, и что? – искренне не понимает подруга. – У нас же есть и другие. Да, они чуть дальше от фермы, но это же не критично.

– А река? – напоминаю я. – Они своими заборами ограничат нам доступ к воде.

– Они не посмеют, – не очень уверенно возражает Лида. – Это противозаконно. Мы сможем обратиться в суд.

– Конечно, противозаконно, – соглашаюсь я. – Только пока мы судимся с ними, наши коровы сдохнут от жажды.

Я удивляюсь тому, как она – абориген здешних мест, – легко готова купиться на красивые обещания. И впервые ощущаю беспокойство по этому поводу.

Да, наше акционерное общество звезд с неба не хватает, но предприятия приносит, хоть небольшую, но прибыль, и все местные жители, которые хотят работать, этой работой-таки обеспечены.

– Ну, ты подумай, Аня, – жалобно говорит подруга, – жители коттеджного поселка станут покупать у нас молоко и сыр, и творог.

– Да не нужно им будет наше молоко! – рявкаю я. – Они к совсем другому молоку привыкли – длительного хранения, низкокалорийному. Они о фигурах заботятся. И фермы наши им только мешать будут. Вот увидишь – они быстренько какую-нибудь экспертизу проведут и докажут, что коровник слишком близко к жилым домам построен, а значит, подлежит немедленному сносу!

– Да ну! – снова не верит Лида. – Мы же можем на определенных условиях договор подписать – чтобы потом никаких претензий не было.

– Анна Александровна, – в кабинет заглядывает Шурочка, – акционеры уже собрались.

Я киваю и достаю из стола подготовленную к собранию папку.

3. После собрания

Я снова возвращаюсь в этот – уже не мой – кабинет через три часа. Я выжата как лимон. Но физическая усталость – ничто по сравнению с моральным опустошением.

Я забираю со стола свой ежедневник, достаю из шкафа несколько личных книг. Бросаю всё в сумку. На пороге бесшумно, как привидение, появляется Шурочка.

– Да зачем же это делать сегодня-то, Анна Александровна? Завтра всё соберете. Завтра – выходной, и сюда никто не придет. А сегодня у вас день рождения!

Спасибо, что напомнила. Но вслух я не говорю даже этого. Я вообще не хочу ни с кем разговаривать.

– Вы извините, пожалуйста, Анна Александровна, – Шурочка переминается с ноги на ногу, – мы же не против вас голосовали… Мы просто – за новый проект. Ну правду же сказали – нам пора обновляться. Мы до сих пор по старинке работаем – как при вашем дедушке.

Обида тяжелой волной снова захлестывает сердце. Как же, по старинке! Ферма полностью автоматизирована. А в прошлом году мы купили новый зерноуборочный комбайн и впервые за много лет засеяли поля пшеницей. Да наше сельскохозяйственное предприятие – одно из лучших не только в районе, но и во всей области.

Но Екимов не зря на собрании соловьем заливался. И ведь – подлец! – про меня лично ни одного плохого слова не сказал. Наоборот, хвалил на все лады. Но к каждой похвале какое-нибудь «но» добавлял. «Анна Александровна – отличный молодой руководитель, но, возможно, как раз из-за своего почти юного для такой ответственной должности возраста она не решается свернуть с проторенного ее отцом и дедом пути и не готова к решительным переменам. Может быть, ей стоит пока поработать на посту заместителя директора, набраться опыта?»

А что я делала эти три года, как не набиралась опыта? И когда убыточное предприятие прибыльным сделала – это разве не опыт? А диплом магистра в области экономики сельского хозяйства – это что, простая бумажка?

Екимов сыграл на самом главном – естественном желании любого человека получить что-то на халяву. А они и уши развесили. И Шурочка, и Лида, и даже главный зоотехник Илья Андреевич Звягин, который три года назад и уговорил меня сесть в директорское кресло.

Да что теперь об этом вспоминать? Из самых близких мне на предприятии людей только бухгалтер Паша Лагунов остался на моей стороне. Да и то, наверно, потому что давно уже и безнадежно в меня влюблен.

Шурочку на пороге меняет Лида.

– Ань, надеюсь, ты не обижаешься? Ничего личного. Но я думаю, тебе нужно отдохнуть. Ты уже который год без отпуска. Эта должность высосала из тебя все соки. Ты посмотри, на кого ты стала похожа – кожа да кости. Не женское это дело – быть директором.

Лучшая подруга, с которой мы дружим с пеленок. Человек, от которого у меня никогда не было тайн.

– Ты из-за Пашки, да? – тихо спрашиваю я.

Лида сохнет по нему так же долго, как и он по мне.

Она краснеет, но отважно мотает головой:

– Нет! С чего ты взяла? Просто я, как и другие, считаю, что нам нужно меняться. Понимаешь? Между прочим, новый директор пообещал на пятьдесят процентов повысить нам зарплату. Так что ты как заместитель будешь получать даже больше, чем раньше.

Это не первое предательство в моей жизни. Первое было восемь лет назад. И тогда было куда больнее.

Я до сих пор не выбросила то тоненькое, с тремя бриллиантами кольцо, что подарил мне когда-то мой жених Андрей. Оно лежит в серванте на видном месте – как напоминание о том, что доверять нельзя никому.

Но тогда, по молодости, к этой истине я еще не пришла и до одури влюбилась в нового школьного учителя, приехавшего к нам в деревню по распределению. Он учился в институте по целевому набору и, получив диплом, обязан был два года отработать в сельской школе. А я тогда уже училась в агропромышленном колледже и считала себя ужасно взрослой.

Он первым объяснился мне в любви. Я бы сама, наверно, не решилась. Те два года, что мы считались женихом и невестой, были временем почти абсолютного счастья.

Андрей снимал у нас комнату, и когда я приезжала из районного центра на каникулы, мы могли видеться каждый день. В Даниловке никто не сомневался, что мы поженимся, как только я получу диплом.

Но всё закончилось как в дешевой мелодраме – он оказался подлецом. Как только истек срок его трудовой повинности на селе, он решил перебраться в город. Это стало неожиданностью для меня, но я отважно защищала его перед своими родными. Он такой талантливый, такой способный, чего же ему прозябать в нашей глуши? Да, сама я обожала деревню, но разве любящая женщина не должна повсюду следовать за своим мужчиной?

Я была уверена, что поеду в Питер вслед за ним. Но у Андрея были совсем другие планы. О чём он и поведал мне прямо там, на маленьком вокзале, когда я поехала его провожать. «Ты не сердись, Анюта, но нам лучше расстаться. Петербург – это совсем не твое». Он тогда окинул взглядом мою полноватую фигуру в простеньком платье, а я почувствовала, что краснею.

Полнота исчезла после месяца болезни, которая напала на меня, когда я вернулась с вокзала домой. А чувство стиля появилось после пяти лет учебы в городе. Но ни стройная фигура, ни модная дорогая одежда счастливой меня не сделали.

Я поднимаю со стола заметно потяжелевшую сумку.

– Нет, Лидушка, вы свои прожекты как-нибудь сами реализовывайте. А я из Даниловки уезжаю. Ты правильно говоришь – нужно и о личном подумать. А то всё работа да работа. Поеду в Москву, поступлю в аспирантуру, как собралась когда-то. Счастливо оставаться, дорогая подруга.

Я выхожу из кабинета, едва различая дорогу из-за застилающих глаза слёз. Длинное платье мешает идти. И чего, дура, вырядилась? И зачем накрыла стол в зале для планерок? Хотела отметить день рождения после собрания? Вот и отметила.

Проверяю лежащее в кармане платья колье. Ну, где там мой обожатель?

Его машина стоит у крыльца с услужливо распахнутой дверцей.

– Анна Александровна, счастлив видеть вас! – он вручает мне огромный букет белых роз. – С днем рождения!

Я честно пытаюсь улыбнуться.

– Нет-нет, я всё понимаю, – останавливает меня он. – Я уже наслышан о результатах голосования. Дикие люди – что с них взять? Но, извините, я считаю, что это даже к лучшему. По моему разумению, женщине вообще ни к чему работать.

– Вот как? – возмущенно выдыхаю я. – И что же нам, женщинам, надлежит делать?

Впрочем, я и так знаю, что он скажет.

– Заботиться о муже и детях. Создавать в доме уют. Именно этим женщины занимались испокон веков.

Едкий ответ так и вертится у меня на языке, но я сдерживаю желание надерзить. Человек, подаривший мне раритетное сапфировое колье, как минимум имеет право на мою благодарность. К тому же, ссориться с Паулуччи из-за работы совсем ни к чему. Я и без того вынуждена буду его огорчить.

И всё-таки я не могу сдержать улыбки. Ну, надо же – Паулуччи! Нарочно не придумаешь.

4. Аркадий Паулуччи, маркиз

Аркадий Паулуччи высок, в меру красив и, действительно, обладает каким-то гипнотическим взглядом – по крайней мере, сейчас я чувствую себя перед ним как кролик перед удавом.

– Прошу вас, примерьте мой подарок! – то ли просит, то ли требует он, а я почему-то не решаюсь ему отказать.

Замочек колье снова защелкивается на моей шее, а я застываю перед Паулуччи в своем новом нарядном платье. Не хватает еще, чтобы он подумал, что я это платье надела специально под его колье. Да ничего подобного!

Я уже жалею, что решилась остаться с ним наедине. Нужно было расстаться прямо у калитки.

– Надеюсь, он нравится вам? – он разглядывает меня слишком откровенно.

– Да, он восхитителен, – признаю я. – Только, боюсь, я не могу его принять. Это слишком дорогая вещь, чтобы можно было дарить ее просто так.

Аркадий хмурится.

– Я думаю, вы понимаете, Анна Александровна, что подарок сделан не просто так. Я искренне надеюсь, что вы согласитесь стать моей женой.

Это звучит так старомодно, но трогательно, что мое сердце невольно смягчается. Но намерения не изменяются – было бы глупо выйти замуж за человека, от одного взгляда которого меня бросает в дрожь.

– Извините, Аркадий Константинович, – я предпочла бы обратиться к нему просто по имени, но поскольку он упрямо продолжает называть меня на «вы» и по имени– отчеству, то приходится отвечать тем же, – но я вынуждена вам отказать.

У него меняется лицо, и я спешу пояснить:

– Вы только не подумайте, что это как-то связано лично с вами. Вы – замечательный человек, но… Поймите – я не хочу пока выходить замуж.

Я надеюсь, что именно эта причина покажется ему хотя бы не обидной. Пусть думает, что я не против него лично, а против брака вообще как такового. Ну, могут же у меня на данном этапе быть другие мечты – начать карьеру заново, отправиться в кругосветное путешествие. Да мало ли чего может хотеть современная женщина?

Брови Паулуччи сходятся у переносицы:

– Не хотите выходить замуж? Чушь! Все женщины этого хотят! Сколько вам лет, Анна Александровна?

Я краснею от его бестактности. И вмиг исчезает куда-то вся жалость к нему. Что он себе позволяет? Мелькает мысль – проигнорировать вопрос и выставить гостя за дверь вместе с его драгоценным подарком. Но всё-таки я отвечаю:

– Двадцать восемь.

– До революции вы бы уже считались старой девой, – холодно сообщает он.

Я задыхаюсь от возмущения.

– Убирайтесь вон! – и недвусмысленно указываю на дверь. – Если вы думаете, что ваш мифический дворянский титул дает вам право меня оскорблять, то вы сильно заблуждаетесь. Мне все равно, кто вы такой – маркиз или даже князь. Кстати, если не ошибаюсь, в России вовсе не было титула маркиза. Признайтесь, вы придумали его сами? И вообще – при таких амбициях у вас и жена должна быть соответствующая – как минимум, какая-нибудь баронесса.

От его взгляда тоже уже веет холодом.

– В том, что касается титула, вы ошибаетесь, Анна Александровна. Титулом маркиза нашему роду дозволено пользоваться высочайшим указом императора Александра Третьего.

– Простите, – мне, действительно, жаль, – я не хотела вас обидеть.

Он выразительно смотрит на колье на моей шее. И как я могла про него забыть? Дрожащими руками нащупываю застежку, пытаюсь ее расстегнуть. Не получается.

Паулуччи наблюдает за моей попыткой с ледяной улыбкой.

– Жаль, Анна Александровна, что вы сделали именно такой выбор. Я надеялся, что мы с вами станем хорошей парой. Но, может быть, вы и правы – мне нужна совсем другая жена. Кажется, напрасно я столько лет пытался это отрицать. Нет-нет, не снимайте его – так будет проще…

В голосе его появляются металлические нотки, и я на всякий случай незаметно беру со стола нож для разрезания бумаги.

Но сделать ничего не успеваю. Вдруг начинает кружиться голова. Или это комната кружится? Я чувствую, как нож выскальзывает из рук.

А через секунду становится холодно. Очень холодно!

Кажется, я схожу с ума.

А потом картинки перед глазами мелькают всё быстрее и быстрее. Мужчина с вилами. Волчий вой. И наконец – возница.

5. Кто я?

– Я вас, ваше сиятельство, в усадьбу отвезу, – мужчина смотрит на меня с сомнением. – Простите великодушно, если не так к вам обращаюсь. Вы, ваше сиятельство, кабыть, не местная?

Что же, можно сказать и так. Хотя если с географической точки зрения – как раз местная, даниловская. А вот если с исторической…

Я думала, такое бывает только в книгах и в кино. Раз – и ты уже в другом измерении. Где-нибудь в Нарнии или в Хогвартсе. Я даже жалею, что не была любительницей подобного жанра и таких книжек читала мало.

Впрочем, книжки мне сейчас вряд ли бы помогли. Там героини обычно сразу понимают, где они оказались, и быстро приспосабливаются к окружающей среде. И до самого финала никто вовсе не догадывается, что на троне сидит, к примеру, не королева Елизавета, а какая-нибудь Зоя Васечкина. Но у меня таких способностей к мимикрии нет.

Если возница не обманул, значит, оказалась я в середине девятнадцатого века. А что я знаю об этом времени? Да почти ничего.

Из школьных уроков я помню, что крепостное право отменят тремя годами позднее. Что недавно закончилась Крымская война. И что страной руководит император Александр Второй. Вот, собственно, и все мои познания в истории.

Возница хочет знать, кто я такая. Меня интересует тот же вопрос. Шуба на мне, судя по всему, дорогая, но это вряд ли о чём-то говорит. Может, я – крепостная актриса, фаворитка местного помещика. При этой мысли меня передергивает от отвращения. С такими феминистическими взглядами в девятнадцатом столетии придется нелегко.

Мы подъезжаем к двухэтажному каменному особняку. Останавливаемся у парадного крыльца, и на звон бубенцов из дома выбегают люди.

– Эй, кого тут еще принесло? А ну прочь от парадного! Мы барина ждем с молодой женой!

Я холодею от недоброго предчувствия. Быть женой какого-то барина мне тоже совсем не хочется. И где, интересно, этот барин сам? И не он ли устроил всё так, чтобы я в лесу в метель оказалась? Ну, то есть, не я, конечно, а его законная супруга.

Возница, несмотря на сердитые окрики, с места не двигается. Напротив, сам кричит:

– А ты глаза разуй! Не видишь, не один я – с барыней. Я ее в Волчьем логу подобрал. Кабы не мы с Гнедком, поди, замерзла бы у дороги. Не ваша ли хозяйка?

Сани обступают сразу несколько человек. Один из них держит в руках канделябр с горящими свечами.

– Ну? – нетерпеливо спрашивает мужик, что меня привёз.

Я на всякий случай закрываю глаза – чтобы не вздумали приступать ко мне с расспросами. Я всё равно мало что могу прояснить.

Сейчас я боюсь, что слуги могут опознать отнюдь не барыню, а только ее шубу. И если мы с этой женщиной поменялись местами (а кажется, в книгах обычно именно так и происходит), то как я объясню, откуда я взяла ее одежду?

А если они признают и барыню, то значит, мы поменялись не только одеждой и временем, но еще и телами (так в романах тоже случается сплошь и рядом). Этот вариант был более безопасным, но и более неприятным. Мне совсем не хочется, глядя в зеркало, находить там чужое отражение.

– Красивая какая! – слышу девичий голос.

А женщина постарше тихо добавляет:

– Может, и наша. Кто же знает? Барин только недавно женился, да и то в Москве. Мы ее сиятельство не видели ни разу.

Так, хорошо, значит, признать или не признать во мне барыню может только сам барин, а его отчего-то нет.

Женщина будто вторит моим мыслям:

– Они давно уже должны были приехать, еще к обеду. Может, с лошадьми что случилось, или дорогу занесло.

Мужчина, что меня привез, тяжело кашляет:

– Слышал я давеча в уезде, что второго дня четверо каторжников с этапа сбежали. Ищут их теперь повсюду.

Женщина охнула, закричала:

– Егор Андреевич, слышите, а ну-как они на карету напали? Не нужно ли людей по дороге послать?

Что отвечает неизвестный мне Егор, я уже не слышу – меня подхватывают на руки и несут в дом. Поскольку я всё еще могу оказаться их хозяйкой, относятся ко мне со всем почтением.

Устраивают меня в теплой комнате у печки, помогают снять намокшую от растаявшего снега шубу и укутывают большой пушистой шалью. Подают на подносе рюмку какого-то сильно пахнущего напитка и тарелку горячего супа, судя по запаху – грибного.

– Не побрезгуйте, ваше сиятельство. Такое лекарство при морозе – первейшее дело.

Я не любительница крепких напитков, они до добра не доводят, но принесенную ёмкость всё-таки опорожняю. Мужчина, что принес поднос, одобрительно крякает, когда я ставлю назад пустую тару. Супчик тоже оказывается весьма недурным.

От горячительного напитка и от домашнего тепла меня клонит в сон. Мужчина мигом подсовывает мне под голову подушку. Я благодарно киваю. У меня нет сил даже на то, чтобы вспомнить события этого дня.

Правильно, я подумаю об этом завтра.

6. На следующее утро

Как ни странно, но я отлично сплю всю ночь. Наверно, сказывается усталость. Я просыпаюсь, а за окном уже светло.

Я всё на том же диване, только укрыта уже не шалью, а пестрым лоскутным одеялом.

Я всё в том же темно-синем платье. Своём платье! И маникюр на руках тоже мой, сделанный аккурат к собранию акционеров (и чего выпендривалась, дура?) А на шее – ну, да, то самое колье, что подарил Паулуччи.

При воспоминании о маркизе (а теперь я уже почти не сомневалась, что он – настоящий маркиз) на глаза набегают слёзы. Конечно, это всё из–за него! Он даже фамильного колье не пожалел, чтобы мне отомстить. Не зря, ох, не зря Лида говорила, что он на Калиостро похож.

Теперь поступок лучшей подруги уже не казался предательством. Ну, подумаешь на собрании проголосовала против! Она же как лучше хотела. По сравнению с тем, что случилось дальше, потеря директорской должности уже казалась пустяком.

Я замечаю трюмо у окна и соскакиваю с дивана. Несмотря на платье, колье и маникюр, меня еще гложут сомнения, и в зеркало я смотрю с опаской. И когда в отражении я всё-таки вижу себя, с губ слетает вздох облегчения.

Слышу за дверью чьи-то шаги и быстро ныряю обратно под одеяло. Я не знаю, как должна себя вести со здешними обитателями, и поэтому предпочитаю пока прикинуться спящей.

– Я не рекомендовал бы сейчас волновать ее сиятельство таким известием, – раздается из-за полуоткрытых дверей незнакомый мне мужской голос.

Впрочем, мне тут все голоса незнакомы. В девятнадцатом веке я оказалась впервые.

– Я понимаю, Дмитрий Степанович, – отвечает другой голос – тоже мужской. – Но и вы меня поймите. По долгу службы я обязан поговорить с ее сиятельством как можно скорее. Я постараюсь сообщить эту ужасную новость со всем возможным тактом. И вы, надеюсь, не откажетесь при сём разговоре присутствовать.

Так, значит, меня всё-таки признали сиятельством. Надеюсь, что это хорошо. Во всяком случае, оказаться крепостной было бы куда как хуже.

В комнату заглядывает девушка в чепчике и белом переднике. Понятное дело – впустить сюда мужчин, не придав мне надлежащий вид, было бы неприличным.

– С добрым утром, ваше сиятельство! – она низко кланяется, а когда снова выпрямляется, я замечаю в ее взгляде неприкрытое любопытство. – Простите, мы не решились ночью вас побеспокоить. Надеюсь, вам было тут достаточно удобно.

– Да, благодарю вас.

Я стараюсь использовать как можно меньше слов, чтобы не употребить чего-нибудь такого, что вошло в обиход гораздо позднее. Нужно будет выяснить, есть ли в имении библиотека, и прочитать хоть несколько книг этой эпохи. Хотя я всё еще надеюсь, что это не понадобится. Ну, попугал меня Паулуччи, и довольно.

– Желаете умыться, Анна Николаевна?

Я едва не поправляю ее – не Николаевна, а Александровна! – но вовремя сдерживаю порыв. Она же имеет в виду не меня, а ту, другую, которой я на время стала. Хорошо хоть имена у нас с ней оказались одинаковыми.

Горничная приносит медный таз с водой и гребень. Я умываюсь, и она укладывает мне волосы в простую, но довольно милую прическу. Она хочет помочь мне снять колье, но я останавливаю ее – может быть, именно оно является обязательным атрибутом для перемещения во времени. Глупо было бы лишиться возможности вернуться домой.

А вот платье переодеть приходится. Чужой наряд я надеваю с опаской – как раз одежда может выдать меня первой. А ну-как настоящее «сиятельство» гораздо ниже ростом или тоньше в талии? Но платье – темно-вишневое, из весьма приятной телу ткани, – оказывается почти по размеру. А вот туфли немного жмут, но они – тряпочные, разносятся.

Девушка провожает меня в гостиную, и когда я вхожу туда, двое мужчин поднимаются с кресел.

– Рады приветствовать вас в Даниловке, ваше сиятельство, – говорит тот, что моложе. Судя по выправке, полицейский или военный. – Разрешите представиться – заседатель уездного суда Валерий Сергеевич Александров.

Я киваю и перевожу взгляд на другого. Тот тоже почтительно наклоняет голову.

– Местный доктор Дмитрий Степанович Назаров. Как вы себя чувствуете, Анна Николаевна?

Он не решается подойти ко мне ближе и проверить пульс или потрогать лоб – или что там еще полагалось делать докторам в то время?

– Благодарю вас, хорошо, – я опять стараюсь быть лаконичной.

– Печально, что мы знакомимся с вами при столь грустных обстоятельствах, Анна Николаевна, но…, – заседатель мнется, не решаясь произнести то, ради чего он, судя по всему, пришел.

Мне кажется, я уже догадалась, в чем дело. Супруг Анны Николаевны так и не добрался до Даниловки.

– Да говорите же, сударь! – я не выдерживаю паузы.

Понятия не имею, как следует обращаться к заседателям уездного суда. Я что-то слышала про «Табель о рангах», но моих знаний в этой области явно недостаточно. Может быть, «ваше благородие»? Надеюсь, нейтральное «сударь» тоже подойдет.

– Вынужден сообщить вам трагическое известие, ваше сиятельство, – ваш супруг, граф Данилов, был обнаружен ночью мертвым неподалеку от перевернутого экипажа, в котором, как я полагаю, вы ехали из Москвы. Когда его сиятельство не приехал в имении к тому часу, когда его ожидали, а вас саму нашли на дороге, дворовые заговорили про волков, которые этой зимой особенно лютуют. Но должен сказать, что хищники тут не при чем. Граф Данилов был убит не животным – человеком. Ваш кучер также мертв.

7. Мы его найдем!

Я не была знакома с графом Даниловым, но подобная новость кого угодно заставит содрогнуться. Оба мужчины смотрят на меня с участием и не решаются продолжить разговор.

Но это известие меня отнюдь не шокирует. Во-первых, я ни разу в жизни не видела этого человека. Наверно, настоящая Анна Николаевна уже билась бы в истерике, но я лишь охаю и опускаюсь в одно из кресел – да и то лишь потому, что они ждут от меня подобной реакции.

Во-вторых, вчерашние события уже наводили на мысль о том, что случилось что-то нехорошее.

В-третьих, как бы жестоко это ни звучало, оказаться женой совершенно незнакомого мне человека было бы куда страшнее, чем его вдовой.

– Если хотите, мы продолжим разговор позднее, – предлагает Александров.

Но я мужественно качаю головой:

– Нет–нет, я понимаю, вы должны провести следствие как можно скорее.

Надеюсь, я не сказала ничего не соответствующего действительности? Я ведь знать не знаю, чем занимаются заседатели уездных судов. Хотя и настоящая графиня об этом вряд ли была осведомлена.

– Именно так, ваше сиятельство, – подтверждает мой собеседник. – Я рад, что вы относитесь к этому с пониманием. Простите, если мои вопросы причинят вам боль. Насколько я понимаю, на вашу карету напали?

Я вздрагиваю. Я понятия не имею, что там произошло. И как выкрутиться из всего этого, я тоже не знаю. Мне снова становится холодно, и доктор это замечает.

– Вынужден вмешаться, Валерий Сергеевич, но Анна Николаевна еще не готова к этому разговору. Вы же видите, в каком она состоянии.

Я взглядом благодарю его за поддержку.

– Я рада была бы вам помочь, Валерий Сергеевич, но я практически ничего не помню. Карета вдруг остановилась, я услышала чьи-то голоса, но, право же, ничего не могла разобрать. Его сиятельство выскочил наружу, я тоже – только в другую дверь. Уже началась метель, и почти ничего не было видно. Его сиятельство велел мне бежать прочь, что я и сделала.

Надеюсь, я вру достаточно убедительно. Ведь что-то подобное и должно было произойти. Я стараюсь не упоминать ни о каких деталях. Но о звуках выстрелов, ни о количестве нападавших. Я даже покойного супруга Анны Николаевны вынуждена называть просто его сиятельством, потому что до сих пор не знаю, как его звали.

– Извините, сударь, я вряд ли смогу рассказать вам что-то полезное. Я почти ничего не помню.

Доктор снова вмешивается:

– Это вполне понятно. Вы, Анна Николаевна, пытаетесь забыть то, что произошло. А возможно, когда карета резко остановилась, вы ударились головой, и это усугубляет ситуацию.

Я тут же хватаюсь за эту подсказку.

– Да-да, именно так и было! Я помню, как я бежала по лесу, проваливаясь в снег, а один из преступников гнался за мной. Я еще обернулась. Я хорошо его запомнила.

– Вот как? – в глазах заседателя появляется блеск. – И вы сможете его опознать?

Я решительно киваю. Да, я его прекрасно помню. Каждую черту его лица.

– А вы уже знаете, кто на нас напал? Вы задержали их?

Я говорю о них во множественном числе, потому что тот бородач вряд ли решился бы пойти на преступление в одиночку – всё-таки в карете были трое людей.

Александров мрачнеет.

– К сожалению, пока нет, Анна Николаевна. Но мы приложим к этому все усилия.

– Говорят, с этапа сбежали несколько каторжников, – напоминает Назаров. – Уверен, это их рук дело.

– Мы разберемся, Дмитрий Степанович, – обещает заседатель.

Но мне эта версия не кажется убедительной.

– Нет, – качаю я головой, – там было что-то другое. Если бы тот бородач был беглым каторжником, он ни за что не оставил бы меня в лесу. На мне была дорогая шуба и драгоценности, которые они могли продать – пусть и не за настоящую цену. Тем более, что терять им было уже нечего – за побег и за убийство им грозила уже не каторга.

– Совершенно согласен с вами, Анна Николаевна! – с жаром поддерживает меня Александров. – Я рассуждал точно таким же манером. Уверен, каторжники тут не при чем.

Назаров смотрит на него с ужасом.

– Простите, Валерий Сергеевич, но если это не они, то кто?

Заседатель разводит руками:

– Сие нам пока неизвестно, любезнейший Дмитрий Степанович! Но, думаю, вы не хуже меня знаете, что в последнее время не редки случаи нападения на помещиков их же собственных крестьян.

Да, что-то такое я помню из школьного курса – крестьянские бунты перед отменой крепостного права вспыхивали по всей стране. Эх, и угораздило же меня попасть именно в середину девятнадцатого века. Нет бы в семнадцатый или восемнадцатый. Дворцы, балы, кринолины. И никаких тебе мятежей.

– Мне кажется, – едва ли не оскорбленно возражает Назаров, – в нашей губернии такие безобразия пока замечены не были. И уж, поверьте, в Даниловке…

Но Александров не дает ему договорить:

– Не будьте наивны, Дмитрий Степанович. Всё когда-то бывает впервые.

Доктор потрясенно молчит. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что меньше, чем через шестьдесят лет в России случится революция. Впрочем, вряд ли он был бы шокирован больше.

А заседатель полон решимости действовать.

– Я думаю, не будет лишним провести дознание в поместье. Мы соберем в усадьбе всех крестьян, и надеюсь, ваше сиятельство, вы не откажетесь принять участие в опознании. Ведь кроме вас этого человека никто не видел.

Назаров снова негодующе протестует:

– Вы с ума сошли, Валерий Сергеевич! Анна Николаевна не в том состоянии, чтобы участвовать в подобных опытах. Как врач я решительно не могу этого допустить.

– Всё в порядке, Дмитрий Степанович, – вмешиваюсь я. – Я полагаю, что это необходимо. Мы же все хотим, чтобы преступник был найден как можно скорее, не так ли? Если это один из даниловских крестьян, то в наших интересах, чтобы он был арестован.

Александров энергично кивает:

– Именно так, Анна Николаевна! Я рад, что вы это понимаете. А вас, Дмитрий Степанович, я прошу подумать не только о здоровье ее сиятельства, но и об ее безопасности. Она – единственный свидетель, и убийца это понимает. Я отбуду в уезд на пару дней и вернусь сюда в сопровождении полиции. Боюсь, нам придется арестовать не одного человека.

Назаров сокрушенно вздыхает, но уже не пытается возражать. А Александров продолжает давать инструкции:

– Будет лучше, Дмитрий Степанович, если все в поместье будут думать, что Анна Николаевна еще слишком слаба и ничего не помнит о случившемся накануне. Именно по причине ее слабого здоровья вы организуете дежурство горничных в ее спальне. А версия с беглыми каторжниками будет поводом для того, чтобы на ночь выпускать во двор сторожевых собак и особо тщательно запирать окна и двери в особняке. Надеюсь, я достаточно понятно объясняюсь?

Я рада, что он отдал эти указания сам. Мне не хотелось бы, чтобы меня считали трусихой и паникершей, а это непременно бы случилось, если бы о собаках и дежурстве горничных распорядилась именно я.

– Не извольте беспокоиться, Валерий Сергеевич, я понимаю всю серьезность ситуации. Я сам останусь в Даниловке и прослежу, чтобы ваши распоряжения были выполнены.

– Вот и отлично! – Александров потирает руки. – Не сомневайтесь, ваше сиятельство, мы его найдем! А арестовав его, вычислим и других преступников.

Мне тоже хочется в это верить. Я закрываю глаза и снова вспоминаю вчерашний день. И эти взметнувшиеся в воздух вилы.

Я снова вздрагиваю. Да-да, мы должны его найти!

8. Секрет Полишинеля

Александров уезжает, а доктор, как и обещал, усиливает бдительность. Он во всеуслышание заявляет, что «из-за сильных треволнений вчерашнего дня у барыни случился провал в памяти, и нуждается она в хорошем питании и отдыхе». Поэтому слуги ходят мимо моей спальни на цыпочках.

Ну, а про каторжников и дополнительные меры безопасности говорить и вовсе не требуется – об этом гудит всё поместье. Только за полдня я слышу о сбежавших с этапа преступниках от управляющего поместьем – Захара Егоровича Сухарева, его супруги Анастасии Демидовны, от кухарки Лукерьи Ильиничны и даже от кухонной девочки Стешки.

Собственно, со Стешки всё и начинается.

После отъезда заседателя я по настоянию доктора отправляюсь в постель и послушно сплю почти до обеда. А просыпаюсь я от чьего-то пения в соседней комнате.

Тонкий девичий голосок выводит задорную песенку про соловушку. Голосок слабый, но чистый. И песня мне незнакома.

Я встаю, набрасываю на плечи что-то вроде пеньюара (интересно, как это здесь называется?), а поверх него – еще и шаль, и выхожу из спальни.

Девчонка лет двенадцати со светлой длинной косой чистит металлическую решетку камина и поет-заливается. Я делаю неловкое движение и задеваю стоящий у дверей стул.

Девочка испуганно вскрикивает и роняет щетку в ведро. В больших зеленых глазах ее плещется страх.

– Ох, барыня, и испужалась же я!

– Чего же ты испугалась? – я не могу удержаться от улыбки.

– Ну, как же? А клейменые-то?

Я догадываюсь, что она говорит про каторжников. Но обсудить эту тему мы с ней не успеваем.

– Стешка, ах ты песья харя! Ты зачем ее сиятельство разбудила? Разве не слышала, доктор велел ни в коем разе Анну Николаевну не тревожить.

Румяная фигуристая женщина (я уже знаю, что зовут ее Анастасия Демидовна Сухарева) хватает девочку за ухо, и та визжит так громко, что я вздрагиваю.

– Оставьте ее! – велю я, стараясь перекричать верещание незадачливой певицы. – Я уже не спала. А вышла из комнаты, потому что девочка славно пела.

Стешка, потирая покрасневшее ухо, смотрит на меня с признательностью.

– Ей только волю дайте, ваше сиятельство, так она с утра до вечера петь станет – не заткнете. А вот про каторжников она правду сказала – я и сама от любого шороха нынче вздрагиваю. Непременно нужно ночью сторожа заставить вокруг дома ходить. Но не извольте беспокоиться – супруг мой, Захар Егорович, об этом уже распорядился.

Я одобрительно киваю. А Сухарева снова поворачивается к девочке.

– Ты, дуреха, разве забыла, что петь нынче неуместно вовсе? Как ты можешь быть столь непочтительна к памяти бедного барина?

Девочка, кажется, понимает, что совершила непростительную оплошность, и ревёт уже в голос. Сквозь рыдания я едва разбираю:

– Простите, ваше сиятельство!

Эти же самые слова раздаются и с другой стороны. У противоположных дверей стоит красивая блондинка, так похожая на Стешу, что у меня нет никаких сомнений в их родстве.

– Простите ее, ваше сиятельство! – девушка бросается передо мной на колени. – Она же еще дите неразумное.

– Встаньте, встаньте сейчас же! – я чувствую себя неловко.

– А не пора ли нам обедать? – это уже доктор Дмитрий Степанович пытается разрядить обстановку. – Варвара, ты что, не слышала – ее сиятельство велела тебе встать. Уверен, Анна Николаевна не сердится на твою сестрицу. Не правда ли, ваше сиятельство? Эта девочка только недавно начала работать в доме. Она вашего супруга и не видела-то ни разу.

К обеду я надеваю темное платье с глухим воротом, который позволяет скрыть сапфировое колье, которое я всё еще не решаюсь снять с шеи, но которое с траурным нарядом смотрелось бы вопиюще вызывающе.

За столом – только мы с доктором, но обстановка всё равно кажется весьма мрачной. Мы по большей части молчим. Я боюсь ляпнуть что-нибудь не то и тем самым выдать себя. А почему молчит Назаров, я не знаю.

Я радуюсь хотя бы тому, что настоящая Анна Николаевна никогда прежде не бывала здесь – это дает мне возможность знакомиться с обитателями Даниловки на законных основаниях. Несмотря на слова Дмитрия Степановича о том, что я нуждаюсь в хорошем питании, на столе нет ни одного мясного блюда. Даже самого простого куриного бульона. И я едва не спрашиваю об этом вслух. Но, к счастью, сдерживаюсь.

Ответ на мой невысказанный вопрос доктор дает сам:

– Супа бы вам наваристого похлебать, ваше сиятельство, но сами понимаете – пост.

– Да–да, – подтверждаю я, – я понимаю.

– Я распорядился, Анна Николаевна, о том, чтобы после захода солнца во двор выпустили собак. Своих они не тронут, а вот…

Я усмехаюсь:

– Боюсь, Дмитрий Степанович, преступником может оказаться как раз кто-то из своих. Да-да, я знаю ваше мнение по этому поводу, но позвольте с ним не согласиться. Я молча слушаю о каторжниках только потому, что господин Александров просил пока держать наш план в секрете.

Назаров вздыхает:

– Напрасно вы думаете, Анна Николаевна, что кто-то из здешних мужиков осмелился бы поднять руку на его сиятельство.

Я перебиваю его:

– Я не просто думаю, Дмитрий Степанович. Я уверена в этом. И надеюсь, мы вычислим этих людей довольно быстро!

От волнения я произношу эти слова чуть громче, чем следовало бы, и большое блюдо с запеченной рыбой выскальзывает из рук уже знакомой мне светловолосой красавицы, которая как раз принесла его к столу.

Девушка охает.

Я прочла слишком много детективных книг, чтобы считать эту неловкость с блюдом случайностью. Нет, она выронила его как раз в тот момент, когда услышала мои слова!

Нужно будет рассказать об этом Александрову. Может быть, того бородача стоит поискать в ближайшем окружении этой девушки? Наверняка, у нее есть братья и жених или даже муж.

Назаров будто читает мои мысли и укоризненно качает головой. И это выводит меня из себя. Я еще утром поняла, что он, как и остальные, изо всех сил пытается убедить меня в достоверности версии с каторжниками. Вот только зачем ему это нужно?

Мне надоели эти недомолвки. Не проще ли поговорить откровенно?

И, когда горничная удаляется из столовой, я воинственно спрашиваю:

– Кажется, Дмитрий Степанович, вам не очень-то хочется, чтобы настоящий преступник был найден? – доктор вздрагивает и краснеет, чем только укрепляет меня в моих предположениях. – Мой муж был убит, а вы не хотите рассматривать самую правдоподобную версию. Более того, мне начинает казаться, что вы намерены покровительствовать убийце. Не изволите ли объясниться, сударь?

Назаров откладывает в сторону вилку, промокает губы льняной салфеткой.

– Я не хотел об этом говорить, ваше сиятельство, но раз вы настаиваете… Я отнюдь не защищаю преступников, совершивших это, но и не могу осуждать их. Не знаю, как сказать, Анна Николаевна, чтобы не ранить ваши чувства, но…, – он делает паузу, – ваш муж был чудовищем!

9. Разговоры

Должно быть, я бледнею, потому что доктор торопливо говорит:

– Простите, ваше сиятельство! Это вовсе не мое дело, и я понимаю, что не должен был вам этого говорить. Вы знали вашего супруга совсем с другой стороны, и ваше право помнить его таким, каким он был в вашем обществе.

Я вовсе не знала графа, и никакие слова Назарова о нём ранить моих чувств не могут. Но всё-таки я считаю себя обязанной сказать:

– Извольте объясниться, сударь!

Доктор смущается под моим строгим взглядом.

– Думаю, Анна Николаевна, нам следует воздержаться от обсуждения этой темы – это причинит вам лишнюю боль. Тем более, что Сергей Аркадьевич уже не может мне возразить, а значит, ругать его было бы возмутительно с моей стороны.

Ага, так моего почившего мужа звали Сергеем Аркадьевичем! Ну, что же, хоть какая-то информация.

Назаров не намерен продолжать, и я не настаиваю. Вдруг он спросит меня, как мы познакомились с графом, и давно ли это произошло. Ни на один вопрос, разумеется, ответить я не смогу.

Остаток обеда проходит в тягостном молчании. Доктор чувствует себя виноватым. А я делаю вид, что обижена на его нелестные слова о графе. Хотя, честно говоря, мне на это наплевать – мне бы со своими проблемами разобраться.

После обеда Назаров отправляется на прогулку (ну, да, конечно, отчего бы в пургу не прогуляться?), а я прошу Сухареву показать мне кабинет графа.

– Вот, прошу вас, сюда, ваше сиятельство! Правда, Сергей Аркадьевич здесь почти и не бывал – не любил он с бумагами возиться. Да и вам они, наверно, без надобности. Если какие вопросы имеются, можете у моего Захара Егоровича спросить – он Даниловку как свои пять пальцев знает.

То, что его сиятельство редко бывал в кабинете, чувствуется сразу. Нет, тут чисто, и мебель подобрана со вкусом. Но никакого уюта я не ощущаю. Словно бы это помещение использовалось исключительно как свалка для всяких книг и документов, до которых хозяину не было никакого дела. А еще здесь холодно!

– Простите, ваше сиятельство! – краснеет жена управляющего. – Ежели изволите, мы завтра печь тут истопим.

Я важно киваю – да, изволю.

Я пробегаю взглядом по корешкам стоящих на полках книг. Фамилии авторов на них по большей части мне незнакомы.

– Но если граф не бывал в кабинете, то кто же собирал эту библиотеку? – интересуюсь я.

Книги по большей части в красивых дорогих переплетах – толстые и явно не дешевые.

– Старый граф – дядя его сиятельства. Сергей-то Аркадьевич только два года как владельцем Даниловки стал и титул получил. А прежний-то барин уж шибко книги любил. Бывало, как поедет в столицу, так непременно каких-нибудь романов оттуда привезет. Он и вслух иногда читал. Сядет в гостиной у камина и читает. А мы слушаем. Очень завлекательно получалось.

Я наугад беру одну из книг. Комаров. «Повесть о приключении английского милорда Георга и о бранденбургской маркграфине Фридерике Луизе». Ого, вот это название!

– В гостиной изволите читать или в спальне, ваше сиятельство? – ожидает распоряжений Анастасия Демидовна.

– В гостиной! – решаю я.

– Я сейчас туда Стешку пришлю с еще одной лампой.

Я киваю. Да, хорошо.

С книгой в руках я располагаюсь у камина. Я уже почти привыкаю к тому, что слуги ловят каждое мое слово. Неплохо, однако, жилось этим провинциальным помещикам.

Всё та же светленькая девчонка приносит мне лампу, весьма похожую на те, которые я видала в своей Даниловке в школьном музее. Она керосиновая? Но нет, керосином не пахнет.

– Я масло только-только залила, – докладывает девочка.

Значит, лампа масляная. Интересно, как с ней управляются? Глупо будет выдать свою полную неосведомленность в таком простом вопросе.

– Барыня, а вы Варю не продадите?

– Что? – не понимаю я. – О чём ты говоришь?

В больших зеленых глазах девочки стоят слёзы.

– Варя, сестра моя, – она говорит и опасливо косится на дверь. – Ее барин в Пригодинское продать грозился.

Я не сразу понимаю, что она не шутит. И только когда в очередной раз вспоминаю, что на дворе – эпоха крепостного правда, осознаю, насколько напуган ребенок.

– Конечно, нет, – уверяю я.

Я протягиваю руку, чтобы смахнуть слезинку с ее щеки, но девочка только еще больше пугается и, наскоро поклонившись, выскакивает за дверь.

Нет, с этим нужно разобраться! Но – потом, после того, как мы найдем и накажем человека, с которым я встретилась в лесу. Того, который убил несчастного графа.