Как угомонить Фуфлю при помощи собачьей расчёски

Боль, сладость «Панчо» и синяя Фуфля

Аннотация:

Жизнь типичной неудачницы, трудящейся помощником грумера, незавидна. Проблемы в семье, отношениях и на работе давно стали обыденностью, вырваться из которой ей помогают случайность и разумный чайный гриб. Она узнаёт, что люди вокруг злы или лживы из-за Фуфлей – существ, которые незримо сопровождают каждого и своим внешним видом влияют на эмоциональное состояние владельца. Создания эти чрезвычайно лохматы, и потому изменить через них свою и чужие судьбы девушке помогут её профессиональные навыки.

Боль, сладость «Панчо» и синяя Фуфля

Да, это я. Тридцатилетняя девочка, которая чешет невоспитанного шпица, подцепленного к кронштейну в грумерской, расположенной в типичном спальном районе провинциального городка. Почему я девочка в таком возрасте? Да вот именно из-за него.

Не повезло мне родиться на излёте эпохи миллениалов и перед появлением зумеров. В итоге не попала ни к умным, ни к красивым. Первые хотя бы застали время возможностей, подсуетились и научились жизни. Вторые появились на свет в цифровой век и быстро его освоили. Ну а таким как я осталось только ждать, когда придут взрослые и подскажут чем можно заниматься.

Правда, взрослые эти почему-то теперь младше тебя и совсем не торопятся с подсказками. Да и письмо из Хогвартса задерживается. А как бы было здорово туда, в мир волшебства…

В том-то и проблема, что мы, рождённые на пограничье поколений и наречённые зиллениалами, так и остаёмся детьми, которых будто на время оставили родители. Зиллениал – даже звучит как нечто зелёное и недостаточно зрелое.

Шницель снова дёргается и едва не виснет на поводке. Приходится ловить пса и возвращать на стол. Смотрит на меня своими глазками-смородинами и полощет язык в воздухе. Делает вид, что успокоился. Но сейчас отпущу, и тут же возьмёт разгон к пропасти, точно поводок – это тарзанка.

Бедное животное. Хозяев не заботит не только воспитание собаки, но и её здоровье. Водят Шницеля на шлейке, от чего у того постоянно образуются колтуны. И вычесать их довольно трудно. Массажная щётка то и дело застревает. Вот опять. Добавляю ещё немного антистатика. Пульверизатор шипит, обдавая шерсть облаком мелких капель. Шницель в ответ чихает, но только для приличия – в нос ему ничего не попадает.

– Ножницы просто существуют, – протягивает слова начальница, косясь на меня.

Она придирчиво рассматривает инструменты, которые я приготовила ей для стрижки шпица. С ними всё в порядке, от новых не отличишь, но Жанна всё равно морщится и цокает языком, чавкает жвачкой. Звук, точно собачий паштет из банки вываливается. Мерзость.

– Погромче? – переспрашивает грумер.

Гнев чихуахуа, неужели я произнесла это вслух? Чувствую, как кровь отливает от лица. Смотрит на меня недовольная, подбоченилась. Ну точно услышала. Молчу слишком долго. Надо бы уже что-то придумать в ответ, оправдаться…

Жанна вновь звучно перекатывает жвачку и хватает с полки пульт от кондиционера. Делает поток ледяного воздуха сильнее. Пронесло.

– Ты не выспалась? – спрашивает начальница.

Беру себя в руки и возвращаюсь к Шницелю как раз в тот самый момент, когда он, примерившись, вновь прыгает с края стола. Подхватываю его на лету. Ну и колтунища у лап. Действительно, без ножниц тут не обойтись. Жалко, но ничего не поделаешь.

Пока работаю ножницами, пёс подозрительно смирен. Понимает, что ли, насколько опасно сейчас дёргаться? А вообще, что у него в голове? Принесли непойми куда, прицепили на столе и теперь какая-то незнакомка возится в его шерсти.

Мелодично звякает фурин над дверью, извещая о новом посетителе. Входит женщина с шипящей тканевой переноской. Судя по тому, как та перекошена, кошка внутри забилась в дальний угол. Во тьме из него блестят два жёлтых глаза. Пластыри то тут, то там на руках, шее и лице посетительницы намекают на цель её визита.

– Доброго вечера, девоньки, – здоровается хозяйка бестии.

Девоньки… Хорошо, хоть не бабоньки. Ну и словечко.

– Моей бы кошечке коготки подпилить, – продолжает женщина.

– Девонька, давай, – командует Жанна.

Я? Да уж нет, ни за что. Мне жизнь дорога, как бы ни была она плоха. Нашла дураков.

– Не могу… – протестую я. – Шницель удавится!

Выручая меня, шпиц разбегается и прыгает. Далеко улететь ему мешает поводок. Повиснув на ошейнике, маятником возвращается и, дугой огибая столешницу, попадает прямо ко мне в руки. Завершает свой трюк облизыванием моего носа.

– Там покороче можно сделать, – закатывает глаза Жанна.

В том-то и дело, что нет – ремешок перетёрся о бляшку и уже как неделю в одном положении завязан узлом. Но разве Жанна слушает? Хоть сама новый поводок покупай.

Тем временем начальница берёт переноску и, заглядывая внутрь, произносит своё заклинание.

– Удалим когти, – протягивает она. – Можем и клыки.

– Чего? – возмущается хозяйка. – Шкоде только подрезать коготочки!

Жанна кивает. Она слышала с первого раза и пугала вовсе не хозяйку. Кошка внутри переноски растягивается во всё дно к верху пузом и мурчит. И как ей это удаётся? Стоит пригрозить животному, и то сразу становится смирным. Точно гипнотизирует их. Чего ей стоило покачать пальцем перед мордашкой Шницеля перед тем, как я начала его готовить к стрижке?

Забираю пса и несу к ванне, закреплённой на уровне пояса у стены. Ставлю на коврик, на всякий случай пристёгиваю его и здесь. А то мало ли, перемахнёт через борт и будет бегать, оставляя повсюду пенные кляксы.

Пока вода нагревается до нужной температуры, развожу собачий шампунь в небольшом тазике, добиваясь правильной концентрации. Шницель вновь рвётся на поводке, забрасывает лапки на невысокий бортик и лает. Опять стремится куда-то в правую сторону от меня. Выглядит так, будто его поведение – не просто прихоть, а желание подбежать к кому-то. Гляжу на кафель по направлению взгляда шпица, но там пусто.

Понимая, что делаю какую-то глупость, тянусь к этому месту ногой. Конечно же ничего там нет. Однако пёс смещается в другую сторону, словно незримый объект его интереса отбежал ко мне за спину и вынырнул слева.

– Ну хватит вертеться, – говорю ему. – Пора купаться.

Начинаю мочить Шницеля. С такой густой шерстью это не так уж и просто. Приходится вплотную прислонять к ней лейку и держать, пока шубка пса не вымокнет до кожи. Затем смещаться в сторону и повторять. Такими точечными приёмами мочу всю поверхность собаки. Интересно, какова её площадь? Смеюсь.

Недовольный Шницель относит смешок на свой счёт и, скосив нижнюю челюсть, смотрит на меня. Вымокший, он уже выглядит не таким симпатяжкой – не плюшевая игрушка, а точно усатая половая тряпка. Но это ненадолго.

Губкой начинаю тщательно втирать шампунь в длинную шерсть. Пёс беззвучно ощетинивается, кожа на верхней челюсти морщится и, приподнимаясь, оголяет крохотные клыки. Дальнейшего недовольства господин Шницель не проявляет – не рычит и не вырывается из моих рук. Так и сидит зубастым вспененным несчастьем, стоически ожидая конца экзекуции.

В глубине груминг-салона шумит кондиционер, мурчит Шкода, щёлкает когтерез. Снова звякает стеклянный колокольчик над дверью.

– Вряд ли дождётесь, Розмарсельна, – бросает Жанна, слепляя в одно слово имя и отчество мамы. – У нас аншлаг, а мы скоро закрываемся.

Ловлю себя на мысли, что застываю статуей при осознании, кто вошёл. Точно хочу стать незаметной, слиться с ванной и кафелем. Если бы это было возможно.

– Зови меня Рози, – шикает на начальницу мама. – Не старь подругу.

Как будто это не возраст, а звук отчества её так жмыхнул. Эх, мама, вроде бы нормальная была, а как перевалило за сорок пять – тушите свет, крутите лампочки. Желательно у виска. Чем больше ей становится, тем моложе она себя позиционирует.

– И правильно сейчас говорить соулдат, а не аншлаг, – продолжает поправлять грумера мама. – Осовременивайся.

Какой ещё соулдат? Из казармы что ли? Соулдат взял аутомат. Ну вот зачем, мам? Только позоришься.

– Правильно – солдаут, – подсказывает хозяйка Шкоды.

– Сомнительно, но оукэй, – бросает в ответ мама.

По хрюканью и сопению за спиной догадываюсь, что она пришла не одна. Её французский бульдог тигрового окраса подбегает ко мне и принимается тыкаться округлой головой в ноги, пофыркивая.

– Скумбрия, потише! – смеюсь от щекотки я.

Вымышленная стена невидимости рушится из-за булика, и мама замечает меня.

– Эй, подружка! – кричит она через весь зал. – Подойди!

– Не могу, я работаю! – отвечаю я.

Демонстрирую облепленные густой пеной руки. Шницель, увидев внизу хрипло завывшую на него Скумбрию, встряхивается, разбрасывая брызги шампуня с водой, и начинает тявкать в ответ. Пена сползает со стен, виснет комками на мне и шлепками расшибается об пол.

– Уймитесь оба! – рявкает Жанна.

Она поворачивается к оглянувшимся на неё собакам и сверлит их взглядом по очереди. Потупившаяся Скумбрия с виноватым видом складывает уши, горбится и по стенке плетётся обратно к маме. Шницель ложится в воду. Над поверхностью остаются лишь её нос, глаза и уши. Вынимаю угодившую в сливное отверстие мочалку. Вода стремительно уходит, оставляя шпица в грязной пене. Ну вот. Мочалить его заново.

– Я те тут подгончик притаранила, – кричит мама.

Она приподнимает красный шопер с надписью «Несушка куд-куда надо». Сквозь ткань проглядывается силуэт банки. Неужели за закрутки взялась?

Осматриваю её с ног до головы: розовые босоножки, усыпанные маленькими радужными кристаллами под самоцветы, короткие джинсовые шорты с рваным краем, переливающаяся пряжка розового ремня, топ с открытыми плечами, белое болеро сверху, на шее – розовый кристалл в виде сердца на шнурке, глаза закрывают солнцезащитные очки-кошки в черепаховой оправе. Образ дополняют прямая чёлка до бровей и длинный накладной хвост. Волосы точно ещё светлее, чем раньше – настоящий пепельный блонд.

Нет, консервированные овощи – это точно не про неё. Она будто из клубной тусовки 2007 года выпрыгнула прямиком в наш салон, по пути подобрав где-то собачку модной породы.

– Что там, маринованные патисоны? – намеренно задаю вопрос, который её заденет.

– Я тебе что, Кринжелика?! – возмущается она. – Это комбуча для общего здоровья! Сейчас модно!

Понятия не имею, что это такое и где оно модно.

– Поставь у входа! – прошу её.

– Как домой придёшь – замени крышку на марлю.

– Ага, – отвечаю. – Скумбрии нужно прочистить складочки?

– Не, мы своему грумеру не изменяем, – отмахивается мама и наклоняется к Скумбрии, чтобы её потискать. – Нас ждёт Серж, правда, булочка? Серж из люкс-лакшери-вип-груминг-клаба в центре, пирожочка моя!

Жанна звучно застёгивает переноску, в которую уже поместила Шкоду, и осуждающе глядит на сюсюкающую с бульдогом маму.

– А живёте вы, наверное, в экстра-рич-шик-роял-плаза? – спрашивает начальница. – Или тут, за углом?

– Во всяком случае псиной у нас дома не пахнет, – улыбается мама и уходит.

Хрипящая булочка пыхтит следом.

– До свидания, Роза Марсельевна! – кричит Жанна ей в спину.

Смотрит на меня.

– Люкс-лакшери-вип дитя, уже справилась? – интересуется она.

Я торопливо возвращаюсь к Шницелю. Продолжаю его натирать шампунем. Смываю. Навожу второй шампунь – увлажняющий со смесью текстурирующего. Втираю в шерсть. Оставляю его на пять минут и начинаю чистить псу пасть порошком при помощи мягкой зубной щётки. Шпиц теперь не дёргается – после возмущения грумера он больше походит на игрушку, чем на живое существо. Смываю шампунь по росту шерсти, выдавливаю пену. Задёргиваю штору и позволяю собаке отряхнуться, затем заворачиваю в первое полотенце, как в кокон.

Жду, пока ткань впитает основную влагу из шерсти.

Что там такое мама принесла мне? Да и зачем?

– Жанна Георгиевна, а что такое комбуча? – спрашиваю у начальницы.

– Не знаю, танец какой-то? – предполагает она.

– Танец в банке? – сомневаюсь я.

Слышится, как Жанна подходит к шоперу и заглядывает в него.

– Помои какие-то, – фыркает она. – Крайне нефешенебельного вида.

Отодвигаю штору и вижу сморщившуюся начальницу, держащую в руках трёхлетровую банку с коричневатой жидкостью и каким-то склизким сгустком вроде медузы внутри. Она брезгливо опускает склянку обратно в сумку.

– На мега-квин-фэшн-штуковину как-то не очень похоже, – почавкивая жвачкой, говорит начальница и нюхает руки. – Чтобы этой дряни тут не было, уноси куда хочешь.

Убираю вымокшее насквозь полотенце. Ставлю Шницеля на грумерский стол. Он снова отряхивается, но на этот раз брызг уже почти нет. Оборачиваю его новым полотенцем, укладывая на руках словно младенца. Он тянет ко мне влажную мордочку и пытается дотянуться до моего лица языком. Возвращаю свёрток на стол и протираю уши ватными дисками.

Не верится, что эта комбуча предназначена для здоровья. Как её применять вообще? Вряд ли она съедобна с таким видом. Мазаться ею? В нос закапывать? Заниматься подобным я не собираюсь.

Снимаю с собаки второе полотенце и, пристегнув её к кронштейну над столом, начинаю обдувать из компрессора. Остатки влаги быстро испаряются. Расправив шерсть собачьей расчёской-гребнем, наношу на шпица из баллончика несмываемый кондиционер. Распушившийся пёс превратился в настоящий коричневый шарик меха.

Дело остаётся за малым – подстричь ему ушки с лапками. Это уже работа грумера. Такая несправедливость – помощник полностью готовит собаку, а грумер выполняет самую интересную задачу. Во всяком случае, в салоне Жанны практикуется именно такое распределение труда. Я уже умею довольно хорошо стричь животных, однако руководительница позволяет мне делать это лишь в редких случаях.

Отношу Шницеля на стол начальницы и перестёгиваю к уже настроенному на правильную длину ремешку. Здесь проказник, как бы ни старался, не сможет даже попытаться спрыгнуть вниз.

– Наконец-то, – вздыхает Жанна. – Я уже состарилась и заново родилась.

С нескрываемым нетерпением она начинает подравнивать ушки лохматого клиента. А я тем временем заглядываю в шопер и поближе рассматриваю загадочную комбучу. Аморфный и склизкий блин, покачивающийся на поверхности жидкости, выглядит розовым, как сосиска. Он мне что-то напоминает, но не удаётся осознать, что именно.

– Так и будешь любоваться?

Подхватываю сумку и иду с ней в уборную, но меня останавливает недовольный возглас грумера.

– Куда?! – кричит она. – Нечего мне тут слив забивать всякой гадостью. Иди домой и по пути выброси где-нибудь.

Смотрю на часы и понимаю, что провозилась с псом лишние пятнадцать минут. В раздевалке спешно меняю рабочую одежду на личную, удобную, но без изыска, как у мамы – однотонная футболка, джоггеры и кроссы. Спешу к дверям, в которых сталкиваюсь с мужчиной средних лет в рубашке без рукавов, брюках со стрелочками и бежевых туфлях с перфорацией. Вовремя мама ушла – боюсь её бы хватил удар при виде такого стиля.

– Гранд пардоньте, мамзель, – улыбается тот.

Мужчина прошмыгивает внутрь и подскакивает к Жанне.

– Так, а вот и мой Шпицберген! – восклицает хозяин проказника. – Ох, какой мы мистер пух! Кто тут пушной шпицрутен? Рад папочке, слоёный мой штруделёчек!

Оставляя воссоединившуюся парочку вместе с начальницей, выныриваю навстречу аромату остывающего асфальта и высохшей на газонах травы, которую утром косили коммунальщики, жужжа своими дымящимися триммерами.

Запах напоминает детство. Поездки к бабушке в деревню. Долгий путь от автобусной остановки, где асфальт плавился прямо на глазах, через выкошенный для заготовки сена луг, по пыльной дороге под прохладной тенью еловой посадки, с пригорка вниз мимо квакающего пруда, через покосившуюся в зарослях черёмухи калитку, вдоль грядок между рядами гудящих пчелиных ульев в небольшой домик. А в нём прохлада, уют, спокойствие и… Ну конечно! Вот где я видела эту комбучу.

– Так ты у нас чайный гриб, уродец? – спрашиваю у банки.

Бабуля держала парочку таких на подоконнике. Заставляла пить, но я отказывалась. Она обижалась, пыталась обмануть, что, попробовав гриб, якобы сумею завести себе друзей, однако я была непреклонна. Даже обзывалась на неё, называла старой дурой, о чём до сих пор жалею, ведь вскоре бабушка пропала без вести и следа, уйдя в лес ни то за ягодами, ни то за грибами.

У неё было много всякого мерзотного. Помню, в склянках рядом с этими грибами в мутной жиже болотного цвета плавали хлебные корки. Та бурда казалась ещё противнее. И откуда у людей интерес к подобным напиткам? Как вообще в голову могло прийти пить гнилую воду с плесневыми горбушками или сироп со слизью из-под водяной поганки? На спор что ли? А какая от этого польза? Должно быть, только та, что больше эта крипота не трепыхается на кухне у мамы. Ей-то и правда полезно избавиться от такого. Теперь нужно бы и мне.

Куда бы его выплеснуть, чтобы не выглядеть идиоткой? Не на газон же выливать. Поставить прямо в шопере в контейнер? Можно, но там трётся какой-то бездомный. Не хочется ему мешать.

В кармане раздаётся цыплячий писк смартфона, извещающий о новом сообщении в мессенджере. Даже не глядя на дисплей, догадываюсь, кто беспокоит – Егорка. Других вариантов практически нет. Мама вряд ли бы что-то написала, ведь мы только виделись. Отец не пользуется смартфоном, а предпочитает почти доисторический сотовый телефон с крохотным дисплеем и огромными кнопками. Вите совсем не до меня уже давно. Напиши мне он – наверняка над городом гудел бы рачий свист. Больше общаться со мной не кому.

Конечно, у меня имеется целая куча знакомых по учёбе и прежним работам, но контакт мы не поддерживаем. Не умею я беседовать ради самих бесед. Не люблю напоминать о себе и вспоминать о других. Да и зачем? К чему все эти поздравления с первым днём зимы и прочими праздниками? Даже с Днём рождения никто меня не поздравляет кроме родных, потому что я сама никого не поздравляю – банально не помню дат. Спроси у меня кто, когда родились мама или тот же Егор – не смогу ответить. Чего уж говорить о посторонних людях?

Как и подсказывает предчувствие, пишет именно мой братец. И конечно, ему нужно то же, что и обычно – деньги. Если бы удосужилась к своим годам вести таблицу расходов, главной статьёй в ней наверняка бы стал Егорка. Нужен он мне что ли? Его будто завели специально, чтобы меня данью обложить.

Егор писал:

«Скинь 2к».

И всё. Ни тебе «привет», ни «пожалуйста». Нашёл с кого не имеющими периодичности и ограничений запросами деньги трясти за молчание. Не будет платы – пойдёт ябедничать родителям. Настоящий маленький гангстер. Ну как маленький – уже взрослый двадцатилетний лоб, растущий вширь в атмосфере обожания и потакания.

Иногда мне кажется, что родителям следовало как-то получше свои головы встряхнуть перед тем, как заводить детей. А то получилось, что вся строгость вверх всплыла и на меня выплеснулась, а осевшая на дне забота коркой затвердела на Егорке. В итоге не хорошо ни ему, ни мне. Ну ему-то, конечно, нравится, только не понимает он пока, что теплица – далеко не весь мир.

Пальцы набрали:

«КК».

Вот бы взглянуть на его лицо, когда он увидит свои «2к». Визг наверняка услышу отсюда. Вздыхая, стираю сообщение, не отправляя. Что бы написать? Ого, ещё и батарея почти села. Значит, ничего писать не буду – успеть бы деньги отправить, прежде чем начнётся вой.

Проверяю баланс карты. Ну разумеется. Половину всего что есть отдай братику. Ему же нужнее там с родителями, чем тебе на съёмном жилье с компьютерным нахлебником. Однако делать нечего – приходится отправлять налог старшей сестры. Золотое дитя нуждается в подношении. Сияй, драгоценный малыш, светись и радуй маму лучезарными щёчками.

Едва подтверждаю перевод, как сбоку стремительно подлетает нечто и с оглушительным шлепком впечатывается в левое плечо. От ноши в руке меня разворачивает на носках, в правой ступне что-то щёлкает, а пальцы онемевшей от удара руки разжимаются, легкоатлетическим молотом выпуская сумку с комбучей.

Вот и всё, лети, сосиска, прощай. Даже порадовалась бы решению проблемы с чайным грибом, если бы не запоздалое ощущение хруста в районе ключицы, от которого в глазах зажигается алым сосудистая сеточка боли. Падая на асфальт, вижу спину уносящегося прочь самокатчика, а на ней – чёрный рюкзак с пришпиленным жёлтым значком радиации. Даже не останавливается, двухколёсная нечисть.

Изнутри разрывает желание крикнуть что-нибудь вслед – обидное, хлёсткое, даже неприличное. Но не нахожу слов. Приступ боли отступает также внезапно, как и пришёл. Почти шёпотом выдавливаю из себя уже ненужное «ай».

Падение оказывается удачным – даже ткнувшиеся в асфальт ладони целы. Кожа покраснела, но не повредилась. Отряхиваясь, поднимаюсь и с облегчением убеждаюсь в том, что плечо цело. Немного ноет, но всё, что из него вылетело, уже вернулось обратно. А вот лодыжка, пусть и не сильно, но ноет – немного подвернула.

Понимаю, что так и не услышала звона бьющейся банки с чайным грибом. А она и не разбилась – чуть в стороне стоит тот самый бездомный, что проверял контейнеры на мусорной площадке. В руках у него шопер. Вытянув руки перед собой, он, улыбаясь, читает надпись: «Несушка куд-куда надо».

– Повезло, спас твою байду, – говорит мужчина, переводя взгляд на меня.

Ну, пусть банка и не расколошматилась, можно пристроить её в новые руки.

– Спасибо, но оставьте её себе, – отвечаю, отмахиваясь.

Однако неудача – он всё равно подходит и настойчиво суёт несушку мне. Наверняка уже заглянул внутрь, ужаснувшись неведомому содержимому, потому и слово такое выбрал – байда.

– Ты должна за байдой присмотреть, – говорит бездомный. – Другие не поймут, что с ней нужно сделать.

– Да мне, знаете ли, тоже как-то не особо ведомо…

– Байда! – перебивает мужчина. – Это пока ты с ним не поговорила.

– С ним – это с кем? – не понимаю я. – С грибом чайным что ли?

Незнакомец, широко распахнув свои по-мальчишески чистые голубые глаза, кивает. Ну всё, конечная, дальше крыша не идёт. Ещё один дятлом в темечко клюнутый. У всех чуть сдвинутых что ли особые отношения с чайными грибами?

– Ты главное не всем его словам внимай, иные – байда, буровит он лишнего порядком, – шепчет бездомный.

Опять суёт шопер, почти в лицо тыкая чумазыми пальцами с обгрызенными ногтями. Решаю, что, пожалуй, следует лучше забрать, а то вдруг он буйный какой, ещё набросится от обиды, насильно эту жижу в рот зальёт. Неуверенно тянусь к несушке.

– Друзей заведёшь, – приговаривает мужик.

Забираю сумку и замираю с ней в руках. Ведь незнакомец говорит те же слова, что и бабушка в детстве – якобы гриб друзьями поможет обзавестись. Точнее не сам гриб, а его жижа. Что это вообще? Слизь? Бульон? Сироп? Один вариант хуже другого.

– Мне никто не нужен, – отвечаю.

– Ну местным тогда поможешь, а то глянь – это же ваще байда! – восклицает мужчина.

Он многозначительно обводит руками пространство перед собой. Типа, знаете, вот, Симба, это всё твои земли. И правда поехавший. Но в одном бродяга прав – городок наш и впрямь безутешно тоскливое место. Оттого и люди здесь неприветливы.

Вот у палатки с шаурмой собачатся два покупателя. Спорят кто первый к ней свернул, а кто быстрее шёл.

Вон водители сигналят и орут друг другу в окна. Уже давно зелёный горит, а они всё угрозами сыплют, словно не торопились никуда.

Плачущая девушка на лавочке, а люди мимо идут. Кто-то прямо перед ней мусор бросает себе под ноги, хотя урна рядом.

Через дорогу частично разбиты и заколочены окна семейного кафе. Рядом автобусная остановка без крыши и обнесённый волчатником провал канализационного люка без крышки – он такой уже года два.

Хозяин позволяет своему лабрадору справлять малую нужду прямо на окно салона красоты, расположенного в подвале. Посетители и персонал внутри игнорируют происходящее. А собаковод улыбается, довольный питомцем, того и гляди – сейчас присоединится.

Да, если кто-то вдруг нашёл способ строительства из печали, безысходности и злорадства с прочими негативными примесями, именно таким методом строили наш городишко. Вот только что толку об этом размышлять? Если положение и можно исправить, то уж точно не чайным грибом. Он даже не подорожник, чтобы его прикладывать людям ко лбу в надежде, что за ним что-то просветлеет и придёт в порядок.

Косноязычно поразмышлявший о бедственном положении населённого пункта бездомный вдруг теряет и к нему, и ко мне интерес. Разворачиваясь, мужчина плетётся куда-то прочь прямо через газон, бормоча себе под нос неразборчивую чепуху, в которой можно угадать лишь периодически проскальзывающее слово «байда».

Хвала небесам, не будет преследовать и просить пить комбучу при нём. Где-нибудь по пути обязательно выплесну её в канаву, а банку суну в мусорку.

Однако как на зло по дороге к дому попадается слишком много наблюдателей. Старушки, работяги, молодые парочки, мамы с колясками – все точно специально ждали за углом моего появления и теперь принялись слоняться туда-сюда. И вроде бы что такого – взяла склянку, сняла крышку, вылила сироп с сосисочным холодцом по имени Комбуча. Но я не могу. А они все смотрят как нарочно. Чего вам всем нужно? Хромающую неудачницу увидели? Ну так давайте, тыкайте пальцами, хохочите. Подойдите к моему новому знакомому за порчеными помидорами и прочей пригодной для метания, как бы он выразился, байдой.

Уже на половине пути руки начинают ныть от ноши. И как мама её вообще допёрла? Почти три литра жидкого не пойми чего с комком плесени в стекле – это совсем нешуточный вес, тем более с поднывающей ногой. Конечно, можно позвонить Вите и попросить его встретить меня, но это такая же гиблая затея, как просить силы у лунной призмы, если тебе уже тридцать.

Стоит признаться честно – в выборе спутника жизни я оказалась настолько же прозорлива, как и в выборе жизненного пути, по которому мы с ним должны были отправиться. В итоге я стригу собак, а он считает блох. Или что он там делает.

Как ни приди домой – вечные горы мусора, засохшей посуды. Сами собой откуда-то берутся зачерствевшие носки, точно из щелей под плинтусами выползают, причём поодиночке. Собрать из них пару удаётся далеко не всегда, да Вите, впрочем, это и не нужно, ведь он почти никуда не ходит. Иной раз вообще задаюсь вопросом, как он умудряется пачкать столько одежды.

Отношениями наше сожительство уже давно сложно назвать. Пока я на работе, не имею представления, чем он занимается, а как возвращаюсь домой – восседает на вершине кучи грязи и банок от энергетиков за компьютером с наушниками на голове. Что-то орёт в микрофон, обещая кого-то покарать всеми мыслимыми и немыслимыми методами, иной раз просто рычит или стонет. Стоит его отвлечь – тут же начинает упрекать, что проигрывает из-за меня или что я мешаю ему донатить, а ему это очень важно, ведь иначе нельзя.

Во что он там играет и что смотрит – понятия не имею. Мне кажется, по экрану ползают какие-то разноцветные козявки что в его излюбленных играх, что в стримах. Одним словом, контент повышенной интеллектуальной нагрузки.

А начиналось всё совсем иначе. Витя казался внимательным и чутким человеком, страстно увлечённым любимым делом. У него была неплохая работа бэкендера в банке, мы вместе проводили достаточно много времени, развлекались и даже немного успели попутешествовать. Но потом случилась пандемия, карантин, удалёнка, отсутствие контроля как в еде, так и в труде. Как итог – начали расти перерывы в его работе с пропорциональной росту живота скоростью. Во время пауз Витя как раз и подсел на эти игры. Из-за них начал не справляться с задачами и потерял должность. Новую работу искать не стал, зато взял привычку исправно донатить стримерам мои деньги.

Какое-то время я пыталась его как-то вразумить, но очень быстро стало понятно, что он не собирается отказываться от своих новых привычек. С его стороны всё внимание ко мне свелось к крикам, требованиям денег и еды. Любые попытки начать разговор заканчиваются истерикой и обвинениями в том, что я расчехлила пилу и его бедного хреначу ею на ровном месте.

Честно, давно задумываюсь, что нам следует уже разбегаться, но всё никак не решаюсь начать разговор об этом. Разрыва я не боюсь, но у меня не хватает моральных сил терпеть то, что последует за высказыванием моего желания. Если его выводит из себя даже просьба погасить настольную лампу, когда я пытаюсь выспаться перед работой, а он играет, то что уж говорить об обсуждении расставания?

Дотянув кое-как потерявшими чувствительность руками свою ношу до подъезда, пристраиваю её возле стенки и ищу ключи. Приходится дважды перепроверить все карманы прежде, чем они обнаруживаются в самом первом. Домофон пищит. В ритме звука угадывается нечто, похожее на что-то вроде «выбери-выбери-выбери».

Идти всего лишь на второй этаж, но всё равно еду на лифте. Ещё по лестницам такой груз тягать не хватало. Поворачиваю к левому крылу. Прижимая к себе банку в шопере, спиной толкаю дверь в общий коридор, миную пару соседских квартир и подхожу к своей с покосившимся номером «213». Поправить его, конечно же, некому. Вставляю в скважину ключи с золотистой лазерной указкой вместо брелока. Замок оказывается открыт. Тяну дверь на себя и вижу на пороге хозяйку квартиры Римму Александровну с туго набитой спортивной сумкой за спиной. Позади неё мнётся Витя со своим моноблоком в перетянутой скотчем коробке. И она, и он в обуви. Похоже, уходят.

– Здрасьте, – говорю. – А куда это вы?

– Забор покрасьте, – отвечает хозяйка квартиры.

Конечно, странные фразочки ей свойственны, но прежде она никогда не позволяла себе ничего оскорбительного или грубого. Витя у неё за спиной гогочет. Даже не представляю, как на это реагировать. Хочется ответить в рифму нечто в стиле «Закройте пасти». Однако не могу – она же мне в матери годится. Как с ней конфликтовать? Да и зачем? Я же у неё квартиру снимаю. Что вообще всё это значит?

– Простите? – спрашиваю.

– Не Прощёное воскресенье, – отмахивается по-прежнему воинственно настроенная Римма Александровна. – Кам цу мир, раз притащилась.

– Что происходит, Вить? – спрашиваю у парня, не спеша переступать порог.

Он корчит своё фирменное недовольное лицо а-ля скребущий в лотке кот и, нервозно вздыхая, отворачивается.

– Ты съезжаешь? – предполагаю я.

– Съезжаешь ты, фрау-мадам, – вклинивается Римма. – Но сначала приводишь тут всё в порядок.

Держать двумя руками перед грудью трёхлитровую банку с комбучей становится уже невыносимо. Ставлю её на пол перед собой и слышу, как приоткрывается дверь соседней квартиры. Из щели между створкой и косяком блестит глаз бабы Виты. Опять смотрит, тихушница.

Внутри начинает разгораться ярость. Хочется обматерить и Римму, и Витю, и соседку. Больше даже не от обиды, а от непонимания того, что творится.

– Вы что же это… – ищу слова поприличнее. – Вдвоём тут… Любовники?

Виталина бедная даже охает, открывает дверь пошире и высовывает в коридор всю голову.

– Чего-о-о?! – возмущается хозяйка квартиры, упирая руки в пояс.

Надвигается на меня, перешагивая через банку с чайным грибом.

– Витюша – мой племянник!

– Ага-ага, ну-ну-ну, – удовлетворённо шепчет Вита, похихикивая.

Римма бросает на неё яростный взгляд, но ничего не говорит.

– Жить с Витей больше не будешь, яволь?! – давит она. – Позарилась на апартаменты, проходимка…

Услышанное вертится в голове и никак не хочет усваиваться. Я что, каждый месяц перевожу деньги родственнице Вити? А куда они от неё идут? Не ему ли обратно на его донаты с энергетиками?

– То есть как это, племянник? – переспрашиваю. – Я же вам квартплату ежемесячно…

– Гутен таг пожалуйста, – усмехается Римма. – Ещё б не платила такая кобыла. За себя-то и платила, бесплатно что ли жить собралась?

– У меня ещё оплачено на две недели вперёд…

– У тебя? Нет, видали? А я с тобой ничего не подписывала, мон шер! Договор на Витьку. Витюш, она в договоре есть?

– Не-а, – мычит он.

– Битте! Чтобы собрала монатки и чеши вдоль грядки, – победоносно говорит Римма. – Плату за две недели считай компенсацией за ущерб.

Понимаю, что чем больше молчу, тем сильнее она наседает. Лихорадочно ищу, чем защититься. На помощь приходит аж пыхтящая от удовлетворённости зрелищем баба Вита.

– Какой же ущерб-то? – спрашивает она.

– Вот сейчас прихожу значит, а мусор раскидан, посуда не мыта, носки вон по всей квартире, – объясняет ей тётка Вити. – Хлев, швайны и навоз!

– Так это племяш ваш… – пытаюсь оправдаться я.

– Ой-ой, знаем мы эти басни! – отмахивается Римма. – Вон плесенью Витюшу зарастила, донатить ему не даёшь нормально, осунулся весь…

– Донор что ли? – не понимает соседка.

Мы обе смотрим на Виталину с недоумением. Кажется, её наглость с каждой минутой только растёт. Старушка в ответ машет рукой, мол, не отвлекайтесь, продолжайте склоку. Да ещё с таким видом, будто ожидает благодарности за разрешение.

– Лисен ту ми, пока Витюша у мамы будет, даю тебе три дня привести квартиру в порядок, – требует Римма. – После клади ключи в почтовый ящик, и чтобы тебя здесь не было, ступай бороздой. Это андерстенд?

– Да у меня и денег-то нет на новую…

– Проблемы индейцев шерифа не колышат, – перебивает Римма. – Три дня и вон, на хаус к мама и папа, ферштейн?

– Франкенштейн… – наконец срывается с губ колкость.

– Чего бормочешь? – спрашивает Римма, наклоняясь ко мне.

От неё настолько сильно пахнет скисшим борщом, что приходится отвернуться.

– То-то же! – говорит она и манит племянника. – Витюша, коврик с ванны забери, что я покупала. Не для чужих людей всё-таки.

Мой вчерашний парень скрывается в ванной и почти сразу выскакивает обратно с криво скатанным розовым ковриком. Поднимает коробку со своим компьютером и спешит мимо меня к лифтам.

– И ты прощай, – говорю ему, когда проходит мимо.

Он не реагирует. Римма Александровна зачем-то запирает дверь на оба замка и, больше не обращая на меня внимания, идёт следом за Витюшей.

– До свидания, – бросаю ей.

– Надеюсь его не будет, – хмыкает Римма.

Смотрю на несушку с комбучей. Чем не возможность избавиться от неё?

– Римсанна! – зову её. – Вам чайный гриб не нужен?

– Тот, что в чашках вырос что ли? – усмехается она, хлопая дверью.

– Вот так! – подытоживает всё произошедшее соседка.

– А вам нужен? – спрашиваю у неё.

Ответом становится второй хлопок двери. Даже штукатурка сверху сыплется. У такой злобной старухи наверняка и своих криповых напитков предостаточно на подоконниках.

Остаюсь наедине со своей комбучей. Отпираю один за вторым замки, заношу внутрь шопер. Свет выключен. Из-за этого присущий квартире резковатый запах кажется ещё сильнее. Можно даже сказать, это неприятная вонь, пропитавшая стены, от которой ничем не избавиться.

Несмотря на то, что почти все вещи остались на прежних местах, в полумраке квартира выглядит давно покинутой и чужой. Вот тебе и три года отношений. Два года в этом доме. А стоило ли? Что дало? Куда вело? Разбираться со всеми этими вопросами совершенно нет никакого желания.

Вынимаю банку с чайным грибом из несушки и проношу в кухню, где автоматически ставлю её на окно. Скидываю синюю капроновую крышку. Из склянки разносится лёгкий кисловато-уксусный запах с нотками небольшой сладости. Не знаю, почему пристроила напиток именно здесь. Наверное, какая-то внутренняя программа, доставшаяся от бабушки.

Разворачиваюсь и тут же вскрикиваю, увидев на полу крысу. Но это оказывается не крыса, а очередной заскорузлый носок Витюши. Включаю свет. Стол и раковина завалены грязной посудой. Повсюду банки от напитков, этикетки от шоколадных батончиков. И ведь в это квартира превращалась каждый день. Сама по себе она в настолько спорном состоянии, что только чистота и порядок не позволяют ей окончательно превратиться в сарай с пластиковыми окнами. И с какой стати я вообще должна тут делать уборку?

В том-то и дело, что не должна и не буду. Пусть всё остаётся здесь так, как есть сейчас. Но куда мне идти через три дня? До зарплаты ещё далеко, а денег хватит только пару раз переночевать в замшелом хостеле. Никаких сбережений у меня нет – не то, что подушку, даже наволочку безопасности не скопила.

Возвращаюсь к окну. Уперев локти в подоконник, подпираю ладонями щёки и начинаю наблюдать за компанией ребятишек, задорно играющих в догонялки внутри футбольной клетки – с криками, смешками и поддавками. Со стороны заметно, как мальчишки намерено проигрывают девчонкам и наигранно расстраиваются.

Такие беззаботные, счастливые. Спорят, дурачатся, дни им кажутся бесконечными, а сами себе они – вечными. Хочется вот туда, в свою маленькость. Там, пусть и временами, была жизнь, а теперь только её отголосок. Будто тогда прокричала в будущее свою мечту, а она унеслась куда-то далеко, оставив после себя лишь искажённое эхо, с каждым днём всё сильнее утихающее. Но ничего. Ещё потрепыхаемся. Только как поступить?

Возвращаться к родителям идея плохая – и так с большим трудом сумела дистанцироваться от их попыток сплести корзину из Егора. Присутствовать при этом невыносимо.

Можно, конечно, было бы напроситься к подруге, заодно хорошо выговориться ей о своей судьбе. Да только одна загвоздочка – нет у меня никакой подруги. Даже вымышленной. Придумать её что ли? А толку? Ладно бы можно было её на вторую работу отправить, а то будет только есть, и я потолстею из-за неё.

Занять денег до зарплаты? Может кто-то и даст, да только отдавать с чего? По нынешним расценкам квартплата и залог за новую квартиру уже выйдут в целую зарплату. А ведь нужно будет ещё перевозить вещи, возможно что-то докупать в новое жильё, как-то питаться.

– Ещё ты тут мне на шею, сосиска, – бормочу, скосившись на банку комбучи.

Никаких хотя бы минимально приемлемых вариантов дальнейших действий в голову не приходит. Зато появляется понимание, что в любом случае всегда есть план под буквой «Я» – перенести самые необходимые вещи в подсобку собачьей парикмахерской и ночевать в ней. А что? Там можно даже душ принять.

Душ. Вот он бы сейчас меня отлично успокоил и расслабил. Холодный, чтобы встряхнуться. Прямо до боли ледяной. А потом завернуться в плед и греться с чашкой крепкого чая. Жаль нет к нему ничего сладкого. Сейчас я слишком не в настроении ходить по магазинам, но благо, в мире до сих пор осталось наследие эпохи самоизоляции – самые разнообразные доставки.

Захожу в комнату и, раскидывая хлам на компьютерном столе, отыскиваю зарядку. Подключаю телефон, начинаю искать на карте кафе с кондитерскими. В двух местах продают только огромные торты, а доставляют лишь из одного. Несколько заведений делают сладости на заказ. И наконец удача – можно сразу оформить доставку готовых бенто-тортов из кофейни с забавным названием One cup of Black sea. Что за слово cup? «Он кап оф Блэк сиа» – «Один кап Чёрного моря», выходит. Эх, нужно было учить английский.

Просматриваю имеющиеся в наличии тортики. На глаза попадается мой любимый «Панчо». Да, о его запахе можно вести дискуссии, но вкус – боже мой… Нет, отказаться уже невозможно. Однозначно беру – сразу два.

Оформляю заказ, опасаясь, что мою желанную сладость умыкнут у меня из-под самого носа, но всё же успеваю. Минус половина оставшихся денег. Приложение подсказывает, что доставка займёт около тридцати минут. Вполне достаточно для того, чтобы принять душ до прихода курьера.

Заранее доливаю воды в чайник и сыплю заварку в чашечку на блюдце. Только тут догадываюсь, что загадочный «кап» – это на самом деле чашка, а sea в названии заведения шутки ради поставили вместо tea – то бишь чая. Получается «Одна чашечка Чёрного моря». Вот так, и учить ничего не нужно. Да, мы из Англии.

Довольная своей сообразительностью, захожу в ванную и сбрасываю одежду. Передёргивает, когда пальцы касаются холодного кафеля. Без коврика тут совсем неуютно. Нужно будет поаккуратнее вылезать.

Поднимаюсь в ванну и пытаюсь задёрнуть штору, однако цепляю пальцами лишь воздух – её, видимо, Римма тоже решила забрать. Ну а что, не для таких бедолаг, как я, покупалась.

Включаю воду приблизительно средней температуры, подставляю под лейку лицо и начинаю потихоньку поворачивать ручку смесителя, добавляя побольше холода. Ни шампунь, ни гель для душа не использую – просто наслаждаюсь освежающей после жаркого дня прохладой, заставляющей мышцы неметь, а дыхание – прерываться. Стою так, окатывая себя почти что льдом, пока не перестаю ощущать озноб. Как только приходит привыкание – перекрываю кран и, выдавливая из волос лишнюю воду, переступаю через край ванны.

Едва коснувшаяся мокрого кафеля стопа скользит в сторону. Повреждённую лодыжку простреливает боль, нога подламывается, а навстречу моему лицу приближается край раковины. Выключает свет. Боли от удара совсем не чувствую.

В бессознательной тьме появляется едва различимый треск. Он доносится до меня откуда-то издалека, стремительно набирая силу и превращаясь в разрывающий уши рёв. Веки сами собой распахиваются, но тут же сжимаются из-за яркого света, в котором передо мной монолитом возвышается нечто. Приходит осмысление себя, принося великое знание о том, что я смотрю на стиральную машину с загруженным донельзя барабаном. В коридоре разрывается дверной звонок. Торты привезли.

Придерживая одной рукой гудящую голову, с усилием привстаю и стягиваю с крючка полотенце, прикрываюсь им. Бреду, оступаясь, на непослушных слабых ногах к двери, чуть не спотыкаясь об синюю меховую шапку, каким-то образом затесавшуюся между двумя парами кроссовок.

Дотягиваюсь до замка на зеркальной внутренней поверхности двери и поворачиваю. Приоткрываю створку. За ней стоит взволнованный курьер, вид которого становится ещё более растерянным, когда он встречается со мной взглядом.

– С вами всё в порядке? – осведомляется он.

– Более чем, – отвечаю. – Вы принесли мои тортики?

Парень поспешно протягивает мне два бумажных пакета.

– Точно не нужна помощь? – спрашивает курьер. – А то у вас тут это…

Он трёт себя по щеке. Я провожу ладонью по своей, и пальцы окрашиваются в красный. Нехило так приложилась. Прислушиваюсь к ощущениям. Вроде бы не тошнит. Сотрясения мозга значит нет. А откуда мне знать, должно ли тошнить?

– Девушка? – беспокоится парень.

– Нет-нет, не беспокойтесь, – успокаиваю его я. – Это варенье… Не спрашивайте, как оно попало мне на голову.

Демонстративно облизываю пальцы, стараясь не морщиться от металлического привкуса крови. В ногах у курьера замечаю бледно-зелёное лохматое существо. Зачем так издеваться над собачкой? Хотела бы взглянуть на грумера, который это с ней сделал.

– Милая собачка, – говорю парню. – Но лучше перестаньте её красить, это вредно.

Перед расплывающимся в недоумении лицом курьера захлопываю дверь и тут же вскрикиваю от неожиданного зрелища в её зеркальной поверхности – рядом с моими ногами тоже крутится какая-то странная неухоженная собачка, но только уже не зелёного, а синего цвета. Опускаю взгляд и начинаю визжать уже от ужаса. Это вовсе никакая не собака, а не пойми что – аморфный пыхтящий шар спутавшихся и слипшихся синих волос или шерсти – уже не знаю, как это назвать. Оно, носится рядом, пискляво кряхтит и оставляет вокруг синеватые блёстки.

Пакетики с тортами выпадают из моих рук на пол. Неведомое существо бросается к ним и начинает сопеть, обнюхивая. Подхватываю с прихожей свою сумочку и со всей силы, точно молотом, припечатываю монстра.

Но его это не берёт – сумка будто проваливается сквозь тварь, или та сама просачивается через неё, оказываясь сверху. Ещё немного – и полезет по моей руке. Вокруг на уровне коленей клубиться облако перхоти или пудры под цвет хрипящего существа.

Выпускаю сумочку, оставляя на ней таинственное создание. Прыгаю обратно в ванную, захлопываю дверь. Спотыкаюсь о собственные вещи на полу и едва повторно не ударяюсь лбом об раковину, но успеваю ухватиться за её край.

Сбрасываю полотенце и судорожно одеваюсь, слыша, как шерсть чудовища чешет об дверь с обратной стороны. Что оно такое? Откуда взялось? Насколько опасно?

Вижу в отражении зеркала у линии начала роста волос на своем лице пятно подпёкшейся крови в месте лопнувшей от удара кожи. Ну правильно! Вот и ответ на все вопросы о монстре – треснулась со всей мочи об раковину башней и встряхнула живущую под её крышей кукушку.

Существо не оставляет попыток просочиться сквозь дверь. По какой-то причине сделать это также ловко, как с сумочкой, ему не удаётся. Возможно, создание может проскальзывать лишь через движущиеся объекты... Господи, да о чём я думаю? Лохматого монстра не существует! Это порождение ушибленного мозга, которое скоро уйдёт туда, откуда пришло. Стоит только успокоиться и привести мысли в порядок.

Закрываю глаза, умываюсь холодной водой и пытаюсь отдышаться. Считаю секунды между вдохами и выдохами. Набираем – раз, два, три, четыре, пять. Отлично. Выпускаем – один, два, три...

Галлюцинация не спешит исчезать и натужно урчит в коридоре от своего бессилия попасть ко мне.

– А ну-ка заткнись! – кричу ей. – Я тут тебя раздумать пытаюсь!

Выдумка не хочет прислушиваться к своей создательнице и бесхребетным аморфным комком, подобно осьминогу, начинает просачиваться сквозь щель под дверью в ванную. Спутанные синие ворсинки растягиваются, превращая создание в коврик, который постепенно обретает форму шара. Посреди комка шерсти замечаю два тёмно-голубых глаза и до черноты синий нос долькой, как у плюшевой игрушки. Волоски твари складываются в нечто, похожее на конечности, и оно скользит, катится ко мне на задних, вытягивая крохотные разнопалые передние лапки.

Хватаю душевую Лейку и откатываю синий кошмар водой. Это срабатывает – с испуганным писком летучей мыши волосатое привидение отскакивает к двери и забивается под неё, скулит, лупит оттуда на меня свой перепуганный глазочек.

– Ага! – победоносно восклицаю. – Воды боишься?!

Тварь жалобно урчит и дрожит. Подвывания похожи на плачь, но какой-то приглушённый, будто сквозь подушку. Вообще все звуки, издаваемые существом, звучат сдавленно. Неудивительно с такой-то густой шерстью.

– Что тебе от меня нужно? – спрашиваю у него.

Вместо ответа монстрик пытается снова выползти и высовывает наружу глаза. Тычу в него лейкой и для устрашения поворачиваю рычаг краника, пока не открывая поток.

– Назад! – командую. – Сейчас кипяток пущу!

Загадочный организм подчиняется, отползая обратно.

– Оставь меня в покое, ты… – пытаюсь подобрать прозвище по внешнему виду твари. – Купорос!

Даже хихикаю от удачного сравнения. Цвет чудища почти такой же, как у медного купороса, который бабушка мешала в ведре, чтобы опрыскивать овощи. Особенно сыплющаяся с существа пыльца напоминает вид этого фунгицида, вот только у того гранулы большие, а тут настоящая пудра.

Опасен ли он? Поначалу так яростно бросился на меня, а теперь корчит из себя жертву. Наверняка вводит в заблуждение.

Ругаю себя за то, что оставила телефон на зарядке в другой комнате. А то бы сняла его на видео, отправила кому-нибудь, подсказали бы, что это за штуковина и как себя с ней вести, пока МЧС едет. Уж они-то точно бы изловили купоросную гадину. Перепачкала тут всё своей синевой…

Вновь вскрикиваю от внезапного предположения. А что, если этот порошок ядовит? Вдруг шерстяной зверь намеренно разбрасывает его вокруг себя, чтобы меня отравить, а потом спокойно, как питон, проглотить, не жуя, и лежать так посреди коридора плюшевым коконом в форме человека, переваривать обед?

Включаю воду, чтобы смыть со ступней то, во что уже успела вляпаться и вою от боли – кипяток ошпаривает пальцы. Меняю воду на ледяную и обдаю их, параллельно пытаясь смыть в сторону двери синюю пыль.

Направляю душ под дверь, заставляя создание вылезти из-под неё с обратной стороны. Вот он шанс. Вешаю включённую лейку на держатель и толкаю створку, ударяя ей по Купоросу, смещая его с прохода. Лечу в комнату и подбегаю к телефону.

Зверь лохматой гусеницей вползает через порог из коридора. Включаю камеру и начинаю его снимать, вот только… На дисплее ничего нет. Своими глазами вижу, как аморфное нечто вновь собирает шерсть в ручки и ножки, превращаясь в замызганного синего ёжика, стоящего на задних лапах. В то же время на экране смартфона виден только ламинат. Виртуальный персонаж наоборот – видимый лишь в реальности, но не через камеру.

– Ты и вправду трёхнулась, подруга, – шепчу себе под нос.

Как бы то ни было, решаю всё же вызвать спасателей. Не увидят чудо-юдо-ёж-парик, так пусть хотя бы меня упакуют и отнесут на сильных руках в соответствующее моему состоянию учреждение.

Запрыгиваю на диван и успеваю набрать лишь две единицы экстренного номера, как вдруг в дверь начинают неистово колотить.

Купорос тем временем бегает вокруг дивана, прыгает, пытается уцепиться своими волосатыми лапками за край леопардового пледа. Эх, нужно было набрать ковшик воды, прежде чем бежать сюда, опрокинула бы на зверька, а пока тот не одумался – бросилась бы к двери и вон из квартиры, кто бы там не колотил.

– А ну там замолчи, девка! – прыгает створка. – Сколько можно орать?!

Голос Виталины Степановны. Кто бы сомневался, что старушка упустит возможность поскандалить. Ей в полдень буднего дня пылесос не включай и воду лишний раз в туалете не смывай – шумно. А сама сидит там до поздней ночи, смотрит свои дурацкие сериалы на полную громкость, аж стены дрожат. Колоти ей в дверь, не колоти – не откроет. Вита-двойной-стандарт. Сделано в СССР.

– Отворяй, шельма! – требует бабуля. – Сейчас хозяйке позвоню, вернётся – уши тебе натреплет!

Ну хорошо, сейчас я тебе открою – сама рада не будешь увиденному. С предвкушением выражения лица бабы Виты при виде чудовища, решаю впустить её внутрь. Интересно, а кто кого больше испугается?

Отхожу к стенке и за угол приподнимаю плед, подтягиваю его к существу и набрасываю сверху. Ожидаю, что оно начнёт трепыхаться и путаться под ним, однако плед просто проваливается сквозь чудище. Всё равно спрыгиваю на пол, несусь к двери. Синее существо шуршит шерстью по полу позади. Поворачиваю замок, толкаю дверь.

Внутрь бесцеремонно шагает соседка. Однако лицо принимает вид потёкшего со свечи парафина вовсе не у неё, а у меня – на левом плече старухи восседает точно такая же тварь, как и преследующая меня. С той лишь разницей, что она не синего, а насыщенного красного оттенка. Шерсть у этого существа ещё более неухоженная, слипшаяся в длинные, кажущиеся острыми шипы. Между ними проглядываются пучки рыжего меха. Из-за этого создание выглядит похожим на огненного дикобраза. Оно больше Купороса, но Виталина Степановна вообще его не замечает, или же делает вид, что не замечает, потому что уже давно к нему привыкла. Не от неё ли синяя малявка сбежала?

Купорос подбегает ко мне и жмётся к ноге. Он не нападает, а скорее прячется. Похоже, его баба Вита пугает сильнее воды.

– Ты, паршивка, чего раскудахталась?! – орёт тем временем Вита. – Вопли – мыслей своих не слышу!

Соседка наседает на меня, заставляя пятиться. И чем она больше кричит, тем с большим экстазом от происходящего трясётся словно налившийся кровью дикобраз у неё на плече. С торчащих во все стороны «иголок» щедро сыплется алая пудра, облаком окутывая голову соседки, и та дышит ею. Раззявленный рот с нагромождением серебристых и золотистых зубов втягивает её между словами, но не выдыхает. Пыль остаётся внутри Виталины Степановы.

– Это хорошо, что тебя, тварь такую, спровадили отседова! – рычит соседка. – А не то б милицию на тебя натравила или вообще зашибла бы на месте!

Монстр у моей ноги сжимается и дрожит. Синяя пыльца с него сыплется мне на ногу и исчезает – впитывается сквозь поры. Чем сильнее орёт старуха, тем интенсивнее колотит Купороса. В меня проникает всё больше его пудры и настроение становится ещё более ужасным. Хочется зареветь, забиться в угол и заплакать, совсем как маленькая обиженная девочка.

Слёзы сами собой выступают у меня на глаза. Хочется дать беспардонной старухе отпор. Как-то оттеснить её, показать, что со мной так нельзя, но я не умею. Не знаю, что говорить. Крикнуть ей: «Ты чё, бабка?!», а дальше что? Ну оскорблю её так, и чем потом орудовать? Как морально подавить?

– Перестаньте, – слетает с моих губ.

Лицо старухи искажает победоносная гримаса. Она делает ещё шаг вперёд, прижимая меня к стене у прохода в кухню.

– Погромче, я плохо слышу! – сквозь зубы требует она.

Поворачивает ко мне ухо. Заставляет меня присесть у стены, нависает.

– Перестаньте, пожалуйста, – повторяю я.

– Разжалобить меня, дрянь, решила? – усмехается Вита. – А меня, старую, кто-то пожалел? У меня давление!

Она так близко, что я слышу шипение твари на её плече. Горстка алой пыльцы падает мне на щёку. Чувствую невыносимое жжение, заставляющее всю передёрнуться.

– С давлением дома сидят! – срывается с моих губ.

Вита отшаркивает в сторону от такой неожиданности. Распрямляюсь и указываю ей на дверь.

– До свидания!

В провалах между шерстяными иглами красного существа проскальзывает серо-голубая тень. На лице старухи читается удивление.

– Тишины хочу, – бросает она и плетётся к двери.

Запираю замок за ней и вижу в отражении её зеркальной поверхности ощетинившегося Купороса. Когда поворачиваюсь к нему, его шерсть разглаживается, а редкие бледно-кирпичные песчинки пудры вокруг него стремительно синеют и приобретают прежний синий вид. Такой перепуганный растрёпыш мне кажется симпатичнее сопровождавшего Виталину. И, судя по всему, во время скандала со старухой это существо было на моей стороне.

В руке всё ещё зажат телефон. Гляжу на экран и вижу две набранные единицы. Остаётся добавить двойку, чтобы вызвать спасателей.

– Ты меня понимаешь? – спрашиваю у существа.

Оно отрывисто кивает, роняя новую пригоршню пыльцы. Та падает на пол, а старая потихоньку становится прозрачной и исчезает.

– Что тебе нужно?

Купорос молчит, пялит сквозь густой мех свои безобидные глазки. Ну естественно, он же неспособен говорить – только воющие звуки издает, чуть более отчётливые, чем французский бульдожик. Вряд ли с таким речевым аппаратом он может отвечать на сложные вопросы.

– Ты мне враг?

Монстрик мотает верхней частью себя, обозначающей голову. Вновь летит пыльца. Весь Купорос представляет собой один большой комок меха, и совершенно непонятно, к чему он крепится и как под ним выглядит его обладатель. У него определённо есть и глаза, и нос, и, судя по всему, рот. Откуда-то же ведь должны идти эти вопли, что он производит?

– Я сошла сума?

Снова отрицание. Ну конечно, будет глюк признаваться, что он лишь видение.

– Кто же ты такой? – спрашиваю я, подходя чуть ближе. – Или такая?

Существо урчит что-то похожее на «у-у-я».

– У-уя? – переспрашиваю.

– У-у-я, – повторяет зверёк.

Неуверенно протягиваю к нему руку. Он дёргается, сжимается. И сам меня боится, бедняжка. Чего хоть я его так испугалась? Совсем и не выглядит он жутким. Пытаюсь дотронуться до создания, понять, каков на ощупь его выглядящий одновременно жёстким и в то же время податливым мех. Однако погладить незваного гостя не удаётся – ладонь точно проваливается сквозь него и касается пола. При этом совершенно не чувствуется ничего вокруг руки. Будто и нет тут никакого синего Купороса.

– Ты же фантом, У-у-я.

Внезапно с кухни доносится склизкий клокот, словно кто-то решил рот прополоскать после чистки зубов. Только горло это какое-то неправильное, точно оно не одно, а куча маленьких вместо него.

– Нет, – бурлят утробным эхом тысячи басистых голосов. – Фуфля.

Слившиеся в один могучий голоса звенят, точно исходят из какого-то замкнутого пространства.

Прячусь от испуга за угол. Синий зверёк пищит и укрывается за меня. Вместе выглядываем на кухню, пытаясь понять, кто ещё неведомый решил меня неожиданно навестить в один из самых неподходящих жизненных периодов. Неужели привычка Вити прятать по углам грязную посуду наконец аукнулась, и в ней завелась разумная жизнь?

Кошусь на Купороса. Может и он сородич говорящего? Да вроде бы нет. Во-первых, подобное лохмышу существо вертится вокруг Виталины. А во-вторых, синий не разговаривает, да и издаёт совсем другие звуки.

– Кто здесь? – спрашиваю. – Выходи!

– Не умею, – бурлит незримый собеседник. – Подойди ты.

– Ага, нашёл дуру! – возражаю я. – Колобка все читали!

– Я – нет, – отвечает неизвестный. – Даже не умею.

Укуси меня кошачья блоха, да где же он? Под столом? За холодильником? Прикрылся шторой? Будто говорит разом вся кухня.

– Я подойду, а ты меня – цоп, хвать, хрумк! – поясняю невидимке.

– И так не умею… – хрипит он в воду, точно тонет.

– Да что ты вообще умеешь, кроме разговоров?! – возмущаюсь я. – Чего хочешь?!

Звонко лопаются пузыри, точно кто-то через трубочку дует в напиток. Звук со стороны окна. Но никого рядом и за ним не вижу. Купорос дёргается от неожиданности.

– Видишь ли, в чём штука, я ничего полезного тебе не умею, – хлюпает нечто. – Но хочу помочь в обмен на твою помощь. Можешь считать это выгодным предложением.

– Деловой какой! – хмыкаю я. – А может мне не нужна никакая помощь.

– Что ж, тогда просто помоги мне выбраться отсюда.

Лохмаш трогает меня за ногу. Он уже не синий – местами сквозь шерстинки просвечивает серо-зелёный. Существо напугано и, касаясь меня, тоже заставляет бояться.

– Откуда? И как ты вообще сюда попал?

– Ты меня принесла, – пузырится ответ.

Что? Рыская взглядом по окну, упираюсь в трёхлитровую банку с комбучей, которую мне принесла на работу мама. Простите, ещё раз, что? Это со мной сейчас вот эта бурда в склянке разговаривает, захлёбываясь сама в себе? Быть не может. Обман. Как бы проверить?

Осматриваюсь в поиске возможности потревожить банку, не заходя на кухню. Вижу лежащие на прихожей ключи с лазерной указкой. На работе она помогает мне ловить сбежавших котов и отвлекать их, если они беспокоятся. А теперь это устройство может послужить во взаимодействии с монстром в банке. Ну или с моей фантазией. До сих пор не понимаю, насколько реально всё то, что происходит вокруг.

Хватаю ключи. Давлю на кнопку и направляю красную точку на комбучу. Гриб внутри в ту же секунду дёргается и ныряет ко дну. Бурлит от боли оттуда сквозь сироп, заставляя его пузыриться. Наружу вырывается вопль боли утопающего.

– Хватит! – молит Гриб.

Купорос кошкой шипит в ответ – это свидетельствует о том, что я не сошла с ума и мне не мерещится говорящий чайный гриб. Ну или хотя бы о том, что одна моя галлюцинация тоже видит другую. Может ли это означать, что в таком случае оба видения – реальны? Знать бы ответ.

– Так это ты такой страшный, Сосиска? – удивляюсь.

Внешность обладателя такого инфернального голоса совсем не совпадает с той, какую можно было ожидать.

– Учти, это только начало, если задумал что-то злое-плохое! – пугаю я. – Попытаешься навредить – сразу спущу в унитаз, как и планировала!

– Немного не то, чего бы мне хотелось, – всплывая, признаётся Комбуча.

Страх исчезает. Уже без опасений захожу на кухню. Заглядываю в банку.

– Чего же ты хочешь? – спрашиваю у Гриба.

– Выпусти меня, – отвечает.

Звук действительно идёт из банки, резонируя о её стеклянные стенки. Его издают миллиарды крохотных пор-отверстий на поверхности гриба.

– Куда же я могу тебя выпустить, Сосиска? – не понимаю я.

И действительно. Ладно бы выпустить рыбку там, ручную крысу или канарейку – каждого есть куда – в пруд, на улицу или в небо. А куда можно выпустить гриб? Это ведь даже не шампиньон с ножкой, чтобы его можно было где-нибудь в подходящем месте прикопать, а просто розоватая медузоподобная слизь, живущая в чайно-сахарном сиропе.

– Слышал, в этом городе имеется водохранилище, верно? – спрашивает Комбуча.

– Ну, вот есть небольшое в центре города, – отвечаю, не понимая, к чему клонит собеседник.

Водохранилище имеет форму почти идеального круга, а городские районы обжимают его со всех сторон. Именно это водохранилище и питает весь город. Воду в него поставляют по какой-то сложной системе подземных коммуникаций.

– Вот в него меня и выпусти, – просит Сосиска.

– Тебя? – удивляюсь. – В водохранилище, из которого пьём? С какой это стати вдруг?

Гриб пускает пузыри со звуком, точно языком передразнивает.

– Знала бы ты, как тесно в банке, – говорит.

– Мне знакома теснота в банке, – шучу в ответ. – Такая же, как и на почте.

– Что оно такое? – интересуется Комбуча.

– Лучше скажи, что ты такое, – настаиваю на своём. – И зачем тебе в водохранилище?

Гриб ныряет, переворачивается и всплывает другим, более бледным боком.

– Видишь ли, в чём штука, я долго в этой склянке не протяну, – жалуется Гриб. – А в большом водоёме простор и разнообразие, там мне будет лучше.

– Никогда не слышала, чтобы чайные грибы по водоёмам косяками ходили, – сомневаюсь я.

– Как будто ты вообще когда-то слышала чайный гриб, – усмехается Комбуча.

Фуфля прыгает мне на штанину и ползёт по одежде вверх. Не сбрасываю её. Видно, ей тоже интересно, с кем это я тут разговариваю. Добравшись до плеча, существо выглядывает из-за него и произносит нечто, прохожее на возглас удивления.

– Вот тебе и ого, Купорос, – улыбаюсь я. – Говорящая Сосиска.

– Я не Сосиска, – не соглашается Комбуча.

– Сосиска-сосиска, это ты себя просто со стороны не видел – как сосисочное колёсико выглядишь. И почему же, говоришь, я тебя сейчас слышу? Не от того ли, что башкой треснулась?

Комбуча снова тонет и переворачивается.

– А может ты треснулась не от того, а для того, – предполагает Гриб. – Чтобы увидеть свою Фуфлю и сделать мир лучше для других, включая меня.

Я кладу ладонь на подоконник рядом с банкой, и Купорос мягко скатывается по ней, как по детской горке. Котом обжимает склянку в кольцо и смотрит вглубь напитка. Преломившееся сквозь жидкость и стекло изображение глаза пушистика выглядит огромным.

– Ты его тоже видишь? – спрашиваю у Комбучи.

– Так и есть. Мы все друг друга видим. А вот вы, люди, недостаточно внимательны для этого. Всё у вас голова не тем занята.

– Кто это все? – интересуюсь. – Есть ещё ч-кто-то?

Смеюсь своей оговорке. Ч-кто-то. Так и буду называть всех этих неведомых.

Медленно погружаясь, Чайный гриб поворачивается на бок и прилипает к стеклу, закрывая отражение Фуфли, отпугивая её.

– Мир вообще не такой, как вам всем кажется, – бурлит сироп. – Видишь листву?

Я гляжу в окно, напротив которого растёт средних размеров дерево, что-то типа вишни, только не плодоносящее. Ветви кренятся под порывом ветра, а листочки трепыхаются, мерцая своими более бледными нижними частями-брюшками.

– Ну? – спрашиваю.

– Радуйся, что не видишь Ветер, – отвечает Комбуча.

– Неужели он настолько страшен?

– Этот? Этот ещё маленький, он совсем не страшный, скорее жалкий, – отвечает Сосиска. – И ты бы никогда не пользовалась этими духами, если бы знала Запахов, которые переносят их аромат.

От слов Чайного гриба мне становится не по себе. По его словам, всё вокруг наполненно незримыми для человека существами, о роли, функциях, или точнее будет сказать, свойствах которых мы даже не задумываемся, считаем, что всё само собой разумеется. А разве не так? Солнце просто светит, а трава растёт…

– Да что там трава с Солнцем, – хлюпает Гриб, – и мысли твои не сами себя думают.

– Так, перестань! – требую у Комбучи. – Слышать не могу!

– А вот насчёт Звуков, – продолжает Напиток. – Хочешь увидеть Звуков?

– Нарываешься, Сосиска! – грожу ему, приподнимая банку за горлышко.

Наступает тишина. Замерев, Гриб покачивается внутри.

– Я пошутил, – наконец говорит он. – Поставь меня на место.

Пошутил он, как же. Мерзкое сосисочное колёсико. Из-за него теперь не могу отделаться от мысли, что кто-то ползает у меня по голове и формирует эту самую мысль вместе со всеми остальными. Раздражённо отряхиваю голову, словно избавляясь от бегающих по волосам невидимых пауков. Откуда мне знать, что из сказанного Грибом – правда, а что – его шуточки.

Так, стоп. Я же ничего не произносила про траву с Солнцем, неужели…

– Ты читаешь мои мысли? – спрашиваю у Гриба.

– Так и есть, как и ты мои, – отвечает он. – У меня же нет рта, откуда мне говорить?

– Дырочки вон…

– Так я ими думаю, а не говорю.

– То есть у нас сейчас телепатия? – уточняю. – После удара головой я могу понимать мысли грибов?

С этими словами открываю холодильник и достаю из него банку консервированных шампиньонов. Трясу.

– Только не этих, – бурлит Комбуча.

– Почему?

– Они же порезаны и засолены, или что вы там с ними сделали?

Ставлю банку на место и возвращаюсь к Комбуче.

– А если бы они были свежие?

– Не думаю, что вы бы поладили, – отвечает Чайный гриб. – Шампиньоны весьма невоспитанные ребята, с ними и правда лучше еду делать, чем разговаривать. Но ты бы всё равно не смогла с ними пообщаться.

– Потому что они говорят на другом языке?

– Они не говорят, а думают, если, конечно, их воинственный сумбур можно назвать мыслями… – Чайный гриб о чём-то задумывается.

– Ви а зе шампиньонс? – спрашиваю я.

Снова хохочу своей остроте.

– Шутка, которую нужно объяснять – не лучше шампиньонов, – подмечает Сосиска.

– Не слишком-то ты их жалуешь. И что же, только чайные грибы нормальные?

– Почему, Лисички – мировые грибочки, да и Белые тоже ничего, занудливы правда немного… Но ты бы не смогла ни с кем из них общаться, потому что твои мысли откалиброваны под частоту моих.

– Хороша калибровка, – хмыкаю я, почёсывая уже начавшую зудеть шишку на голове. – Всем здравствуйте, я – калиброванный кретин, умею говорить с грибами, но только с чайными. Если за деньги – вообще отлично, но могу показать и так… Слушай, а давай подзаработаем? Мне как раз деньги нужны на аренду квартиры. Ты будешь читать мысли прохожих и говорить мне, а я типа угадывать, как Акинатор.

– Только если потом выпустишь меня в водохранилище, – говорит Комбуча. – И сама будешь их калибровать.

Калибровать людей ударами по голове я не готова. Пропащая идея. Хоть шерсти клок с разумного чайного гриба взять. И как же мне его использовать? Чем он сможет мне помочь?

– Наладить общение с Фуфлей, – отвечает на мой непроизнесённый вопрос Гриб.

– То есть ты все мысли мои понимаешь?

– Многие из них очень обидны, – подтверждает Сосиска.

– Сама ты Сосиска!

– Имя наречённое – не яблоко мочёное, Сосиска, выбрать не получится, да и лень мне выдумывать для тебя новое, смирись. Лучше скажи, как ты мне поможешь с Фуфлей.

– С Фуфлями.

Ага, то есть Фуфля – это не имя, а вид существ. Значит, и та красная колючка бабы Виты – тоже Фуфля.

– Так и есть, они имеются у всех людей, – говорит Комбуча. – И у каждой Фуфли своя особенность. Твоя вон синяя. Оттого ты и тоскливая такая вся, забитая трусиха.

– Я не трусиха!

– А кто же, яблоко мочёное что ли? – передразнивает Гриб. – Все тебя шпыняют, на шею лезут. Ты терпишь, проглатываешь – вот до посинения Фуфли и наглоталась, натерпелась.

– У Виталины она почему рделая? – спрашиваю.

– Потому что злобная она безвозвратно, и генеральная эмоция её – гнев. Оттого и Фуфля её стала красной, превратилась в Жбеньгу.

– Кого?

– Жбеньга – Фуфля красных оттенков досады, гнева или злости, – определяет Сосиска. – А твоя в синих тонах горя, грусти и печали – Скруппсь.

– Выдумываешь ведь названия, – отмахиваюсь я. – Скруппсь, Жбеньга, ещё скажи Абобус.

– Нет, такой не бывает, – обиженно отвечает Комбуча. – А я тебе верные названия говорю. Даже стихотворение есть такое.

– Какое?

– Скука вот который день?

Ырга навивает лень.

По ушедшему тоска?

Скруппсь волочит вас туда.

Если жалко с кем делиться –

Жбеньга с Ыргой будут виться…

– Так, стоп, – прерываю Комбучу. – Ели человек жадный, то при чём тут Жбеньга, если она злая? И почему опять Ырга?

– Видишь ли, в чём штука, между красными гневом, злостью и досадой с одной стороны и фиолетовыми отвращением, брезгливостью и скукой с другой находится презрение. А оно как раз и питает жадность.

– Помедленнее, погоди, – снова останавливаю собеседника. – Я сейчас прям как в школе.

– Фуфли цвета меняют в зависимости от эмоций, или эмоции у вас зависят от цвета Фуфлей – это уже как посмотреть. Красный с фиолетовым дадут презрение и всякие промежуточные реакции типа жадности или неприязни. Да, не задавай этот вопрос, Фуфля станет тигровой при таких эмоциях, только будут фиолетовые тона вместо чёрного.

– Ладно, допустим, но мне-то от этого что? Научусь я понимать, что означают цвета Фуфель…

– Фуфлей, – поправляет Сосиска.

– Да-да, и что мне с того? Не очень-то и нужно мне такое знание.

– Если его не применять, то может оно и так, – рассуждает Комбуча. – Но я могу научить тебя взаимодействовать с Фуфлями.

– Зачем это?

– Приводя в порядок их, ты можешь исправлять людей, – урчит Напиток.

То есть Чайный гриб предлагает мне научиться менять характеры людей при помощи их Фуфель?

– Фуфлей, – опять поправляет Сосиска.

– Да задрал ты, хватить подслушивать мои мысли!

– Не стесняйся, тут кроме нас никого нет, – бюлькающе смеётся Гриб. – Разве что Скруппсь, но ей многое невдомёк – она больше про эмоции, чем про смыслы. Ну так что? В чём твои сомнения? Я помогу тебе исправить твою жизнь, а ты мне – мою, просто вытряхнув меня в водоём.

Всё слишком ладно у Комбучи складывается. Где-то внутри гуляет отзвук мысли, будто есть тут какая-то хитрость. Да нет, это не отзвук, это самый настоящий гул горна, аж тошнит от его силы.

– Это от удара головой, – говорит Гриб.

Опять он лезет ко мне в мозги.

– Ну уж извини, – дразнится. – Иначе мы не пообщаемся.

А вдруг он не лезет в голову, а вылазит из неё? Посмотри на меня кто-то со стороны и всё, скажет, поломалась, бедная, несите новую, а эту в утиль. Как доказать, что я не тронулась рассудком?

– Либо никак, и всё останется как идёт, а я засохну в банке, – отвечает Гриб, – либо же поверить мне на слово, провести идиотский для наблюдателя эксперимент и получить доказательство.

– Почём мне знать, что это доказательство будет иного качества, а не такое же идиотское?

– Ты начинаешь заходить на второй круг со своими вопросами, – вздыхает Гриб. – Решай сама, а я, если что, тут, в банке, пока никуда не собираюсь.

Глупая слизь, как будто может куда-то отсюда деться.

– Чисто физически местами ты – тоже слизь, – бубнит обиженная Комбуча. – Мозг твой, например, внешне от меня мало чем отличается.

Не имея ни малейшего представления, на каком расстоянии Комбуча улавливает мысли, иду в комнату.

– Постой! – просит Гриб. – Закрой меня сверху марлей, терпеть не могу мух, а у тебя их тут полно.

– Где же я её тебе возьму?

– Лежит в сумке, мама позаботилась.

Мама. Чья мама – его или моя? Пока думаю об этом проверяю шопер. В нём действительно лежит аккуратно сложенная в прямоугольник марля и пара канцелярских резинок голубого и салатового цветов. Разворачиваю марлю до двух слоёв и фиксирую на горлышке резинками.

– Видишь ли, в чём штука, в какой-то степени и моя тоже, – отвечает на мои размышления Сосиска.

Не обращая больше внимания на его слова, выключаю свет и спешу вон с кухни. На полу коридора вижу каким-то чудом не растоптанные ни мной, ни соседкой бумажные пакеты с тортами. Заглядываю внутрь одного. Почти целый. Лишь немного смазалась кремовая верхушка. Отделяю пальцем его комочек и пробую. Безумно сладкий. Настоящее блаженство, которым как следует насладиться из-за всей этой круговерти с вымышленными существами уже вряд ли смогу. Второй тортик вообще не пострадал. Плетусь с парой «Панчо» в руках обратно на кухню, кладу в холодильник и наконец добираюсь до комнаты. Подбираю с пола скомканный плед, расправляю на диване и плюхаюсь на него, поджимаю ноги. Слишком безумный день, чтобы вот так сразу принимать серьёзные решения и совершать сделки с говорящими грибами. Точнее, с думающими.

Слышно, как трепыхается штора и натужно щелкают её крючки. Купорос. Так и оставила его на окне, и теперь он решил слезть вниз по тюлю.

Пыхтя, Фуфля прибегает за мной. Просится следом на диван. Спускаю ногу, позволяя существу забраться по ней. Прикосновения мягких лапок почти не ощущаются – Скруппсь легкая, как воздух. В очередной раз пытаюсь её погладить, однако рука проваливается. Взаимодействие с существом происходит в одностороннем порядке – я для него осязаема, а оно для меня – нет. Выходит тогда, что и на мои эмоции влияет оно, а не наоборот?

Сосиска рвётся на волю, но что, если она хочет навредить как-то людям? Чтобы лучше понять её возможные мотивы, ищу информацию о комбуче в интернете.

Скруппсь пристраивается рядом, с интересом заглядывая через мою руку. Она тянет сформировавшуюся из длинных волосков трёхпалую лапу и проводит вверх по дисплею. Лента с результатами поиска прокручивается.

– Да ты электропроводный, дружок! – подмечаю я. – А значит настоящий!

Фуфля отдёргивает лапку, сжимает крохотный кулачок, а когда разжимает его – на нём уже пять пальцев.

В одном Гриб меня уже не обманул. Но как с остальным?

Открываю первую подвернувшуюся ссылку про чайный гриб и выясняю, что гриб он лишь от части, а на самом деле – симбиоз дрожжевого гриба и уксуснокислых бактерий. Симбиоз. Почти симбиот, получается.

– Купорос, да наша Сосиска – своего рода Веном, – говорю пушистику.

Тот звучно удивляется, как ребёнок. Вряд ли, конечно, он меня понимает – просто реагирует на интонации.

Оказывается, тело чайного гриба – так называемая зооглея – перерабатывает сахар, из-за чего получается кисло-сладкий газированный напиток. Правильно вырабатывается он при условии, что гриб стоит в затемнённом месте подальше от отопительных приборов. Ну, мне-то его не пить, пусть стоит на окне. Зато становится понятно, что его так от лазерной указки покорёжило.

Ещё выясняю, что комбучей называют само питьё из-под гриба, а дающие его создания бывают разных видов с многочисленными бактериями и дрожжевыми грибами, коих имеется более десятка родов. Так что выяснить, как именно появился доставшийся мне экземпляр, практически невозможно – лишь в лабораторных условиях. Не думаю, что это настолько важно, чтобы тащить банку с Сосиской куда-нибудь на биофак, или где там нужные лаборатории бывают?

– А вот это интересно, – говорю Фуфле. – Смотри.

Она и впрямь заглядывает в дисплей, бегает глазами по строчкам, задумчиво мычит. Да чего ты пыжишься, не умеешь ведь читать.

– В естественной среде чайные грибы не живут, – читаю вслух. – В воде они погибают и могут жить лишь в настое чая с добавлением сахара. Слыхал, Сосиска?

Гриб не отвечает. Ещё бы. Даже если и может досюда достать своими мыслями, ничего не скажет. Неудобный вопрос получается. Зачем ему в водохранилище?

– А правда, Скруппсь, зачем? – спрашиваю у Купороса. – Ты не знаешь?

Мотает головой. Забавный он, только безобразно заросший. Его бы помыть с хорошим шампунем, подстричь, причесать и уложить. Выйдет настоящий красавчик. Да только как его прихорошишь? Он в прямом смысле слова валится из рук. Ну или проваливается сквозь них.

И как Чайный гриб хочет, чтобы я на них влияла? Не перекрашивать же я их буду вручную, чтобы поменять настроение их хозяев.

Смотрю на часы. Ого, уже почти девять. Ну ничего, прогулка перед сном не помешает. Заодно понаблюдаю со своими новыми способностями за обитателями родного города, присмотрюсь к ним. А там и видно будет, нужно ли на кого-то влиять, или всем и так хорошо без моего вмешательства. Да и вообще, имею ли я право во что-то вмешиваться? Меня кто-то просил, что ли? Может так как есть – лучше, и исправлять ничего не нужно.

– Пошли, Синячок мой тоскливый, – говорю Фуфле, шлёпая себя по плечу.

Повторять не приходится – она резво взбирается по моей руке. Выхожу в прихожую, накидываю лёгкую куртку. Та без труда проваливается сквозь Фуфлю.

Выхожу в коридор, захлопываю дверь и замираю в удивлении. Обычно тёмно-коричневая створка теперь выглядит синей. Кажется, её кто-то выкрасил толстым слоем, пока я сидела дома, однако вижу в нескольких местах проступающий оригинальный цвет. Нет это не краска. Провожу пальцем по синеве, и она мелкой пудрой остаётся на пальце.

Фуфля тем временем мнёт что-то лапками, точно формирует снежок, а затем запускает крохотный шарик в дверь. Тот расшибается об неё, добавляя ещё немного синевы.

– Ты зачем это сделал? – спрашиваю.

Существо с настороженным видом наклоняется и лапкой размазывает своё творение, закрывая прорехи в художествах.

– Территорию помечаешь, да? Ну можешь не стараться, мы съезжаем.

Пойти сразу к лифтам не позволяет новое открытие – все двери на этаже оказываются разноцветными. У Виталины – тёмно-красная. Свет в дверном глазке гаснет – старушка решила понаблюдать, кто тут ходит.

В конце коридора вижу оранжевую дверь. Вот тут живёт школьная учительница, у неё дверь фиолетовая. Какие эмоции такого цвета, интересно? Чайный гриб что-то говорил про него, но я уже не помню. Хоть записывай себе в шпаргалки. Не знаю, кто живёт в квартире напротив моей, дверь там зелёная.

Пыльца Фуфлей, обсыпавшаяся с дверей, утопленных в персиковых стенах, кривыми ковриками лежит на полу перед ними, а от них разноцветные следы ведут к двери лифтового холла. Иду туда же, добавляя свои синие отпечатки.

У самых лифтов натоптано. Цвета смешались и получилось нечто грязно-коричневое, почти чёрное – до него не хватает буквально какого-то одно оттенка. Никогда не была сильна в смешивании цветов, поэтому определить не могу. В школе на ИЗО обычно ляпала всё подряд, получалось почти похожим на то, что сейчас на полу.

Приезжает лифт. В нём смешавшиеся в эталонный чёрный пудры Фуфлей обитателей дома выглядят уже бледнее, чем оставшиеся на этаже. А внизу – так вообще пыльца оказывается полупрозрачно-серой.

Окно консьержа, которого почти никогда нет на месте (интересно, за что мы платим), выглядит фиолетовым. Вот, опять этот цвет. Наверное, хороший человек наш консьерж, раз цвет у него, как у педагога.

На выходе из подъезда пыльцы принадлежащих жильцам Фуфлей больше не видно. Вопреки моим ожиданиям, улица не усыпана эмоциональной пудрой в радугу – она самая обыкновенная. Должно быть, существа эти помечают лишь жилища своих владельцев. Ну оно и логично. Если бы все разбрасывали свои цвета, мир бы стал чёрным. Ну а каким же ещё?

Отхожу подальше от входа, ищу глазами свои окна и вижу Сосиску в банке. Лежит, плещется. Чего же хочет эта Комбуча? Как выживет в обыкновенной воде без сахара, а не в сладкой чайной заварке?

Слышу шум ударяющегося о решётку мяча и поворачиваюсь к футбольной коробке. Игравших в догонялки детей сменили ребята постарше – уже подростки. Их Фуфли бегают в ногах, катаются на плечах и спинах. Принадлежащие вратарям скачут по перекладинам ворот. И все эти подростковые Фуфли разных цветов. В смысле, не у каждой свой конкретный цвет, а все они пятнистые, в грязных кляксах, переполненные эмоциями. Существа рычат, вторя своим человекам, кидаются друг в друга комками пудры и переопыляются.

Интересно, а Егорка такой же? Эти ребята кажутся другими – какими-то более естественными что ли, свободными, а не тепличными корзинами, да и братишка мой постарше.

– Здрас-сьте, – протягивает проходящая мимо улыбчивая кассир из находящегося в нашем доме супермаркета.

Висящая на пакете в её руке Фуфля красного цвета. Даже ещё более насыщенного оттенка, чем у соседки. Как называется этот вид существ? Что-то на Ж… Совсем не могу положиться на свою память, а мне ведь всего тридцать. Уже.

– Д-добрый вечер, – спешу поздороваться в ответ.

Интересно, и как ей это удаётся – выглядеть такой милой, а внутри быть безвозвратно злобной? Я бы так не смогла. Вот печаль у меня синяя, и я вся неприкрыто печальная. И почему вдруг Фуфля тоски синяя? Говорят же – тоска зелёная. Но зелёная вовсе не тоска, а что-то ещё.

Обхожу двор и направляюсь к небольшому скверу, находящемуся с противоположной стороны дома. Там на прогулке не так много народу, но понаблюдать есть за кем. Вот навстречу идёт мама с коляской. Как по заказу – с зелёной Фуфлей на голове. Заглядываю в коляску и вижу в ногах у младенца свернувшуюся Фуфлю белого цвета. Ещё совсем чистая.

– Вау, – срывается с моих губ. – Такая красивая.

– Спасибо, – улыбается мама.

На ближайшей лавочке сидит старик с тросточкой. Наблюдает за происходящим. Его Фуфля нежно-жёлтого оттенка, какая-то кремовая. Она лежит рядом на спине, закинув передние лапки за голову, а задние – одна на другую. Смотрит на вьющихся у фонаря мотыльков с безмятежным видом.

Вот идёт, держась за ручки, парочка. Мороженое едят. Сзади, копируя движения владельцев, шагают ухватившие друг друга за лапки оранжевая и голубая Фуфли. Смотрю на Купороса. Он темнее – не просто более насыщенный, а вообще другого цвета. Моя Фуфля – синяя, а у парня – голубая. Не перепутаешь.

Замечаю свободную скамейку и присаживаюсь. Итак, если брать чистые цвета, исключая белый, поскольку это отсутствие любого цвета, я встретила синих, голубых, фиолетовых, красных, желтых, оранжевых и зелёных Фуфлей. Выходило семь цветов, как в радуге.

– Как-то однажды Жак-звонарь головою сбил фонарь, – шепчу себе под нос.

Эту фразу в школе учительница физики подсказала нам, чтобы мы запомнили, какие основные цвета существуют – красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий и фиолетовый. КОЖЗГСФ. Наверное, с таким звуком после случившегося скрежетал зубами держащийся за голову Жак. И как он умудрился?

Ещё есть похожая подсказка про охотника – каждый охотник желает знать, где сидит фазан. И почему каждый? Может не водится в чьей-то местности фазан. Вообще я всегда думала, что фазан – это рыба. Хотя, судя по фразе, это не так. Ну да ладно.

Значит, существует семь основных, так сказать, генеральных Фуфлей, а остальные – их производные и симбиозы. Синий у нас по грустной части, красный – плохое-злое. Ещё Сосиска рассказывал про фиолетовый. Там что-то, дающее в сочетании с красным тоже не очень хорошие реакции типа неприязни и жадности. Нужно бы всё это дело изучить и записать куда-нибудь.

И всё же, как мне взаимодействовать с этими существами? Фуфли. Сопровождающие человека от самого рождения создания, влияющие на характер человека и, возможно, зависящие от него. Способные перенимать цвета друг у друга. Пока маловато информации.

Внезапно прохожие, не сговариваясь, начинают куда-то оборачиваться. Следую за их взглядами и вижу энергичную девушку. Вроде бы ни в её внешности, ни в одежде нет ничего экстраординарного – обычная шатенка с гармоничными чертами лица, без косметики, одетая в простые джинсы и футболку. Но есть в ней что-то притягивающее. Какая-то внутренняя скрытая энергия, заставляющая окружающих машинально обращать на неё внимание. Но Фуфли рядом с ней не вижу.

Встаю и спешу за незнакомкой. Купорос бежит за мной. Девушка подходит к припаркованной у хозяйственного магазина малолитражке и начитает открывать дверь. Тут-то и замечаю у её ног феноменальной расцветки Фуфлю. Она не просто тигровая – радужная. При этом кажется, что цветов в ней больше, чем в стандартной радуге, но не могу понять, насколько и какие лишние. Существо выглядит ухоженным, со стрижкой и укладочкой. Оно прыгает в авто вслед за хозяйкой. Машина трогается с места.

Гляжу на лижущего себя синим языком где-то в районе подмышки засусленного Купороса. И почему он вот такой неопрятный? Хочу себе яркую радужную Фуфлю, как бы она ни называлась, а не эту глупую Скруппсь.

– Это из-за тебя я такая неудачница, – говорю существу.

От этих слов то будто наливается краской, становится синее и чихает, выпуская облако пыльцы. Пытаюсь отмахиваться от него, но тщетно – частички словно магнитятся к коже, проникают внутрь и заставляют меня огорчаться ещё больше.

Как же получить идеально сбалансированную Фуфлю? Что для этого нужно? Читать книжки, ходить в фитнес-зал, общаться с умными людьми? Что? Или её действительно саму можно как-то прихорошить, тем самым заставив измениться себя? Не просто же так Сосиска предлагает сделку. Он что-то знает, какую-то хитрость.

– Пойдём, Зафуфля, – командую катающемуся в пыли у бордюра Купоросу.

Спешу обратно к подъезду. Домофон опять пищит в ритме «выбери-выбери-выбери». Выбрала. Хочу изменить свою жизнь. Для начала – свою. А там как пойдёт.

Поднимаюсь на второй этаж, слышу возню за дверью Виталины, открываю свою и, ныряя внутрь квартиры, захлопываю прямо перед носом собственной пыхтящей Фуфли. Она оказывается сзади меня в отражении зеркальной поверхности створки. Ради интереса выглядываю в коридор. Там больше никого нет.

– Телепортируешься, значит? – спрашиваю у недовольной Фуфли.

– На самом деле это всё из-за тебя, – обвиняет Комбуча голосом, будто в горло воды набрали.

– Что именно? – спрашиваю.

– Сама ведь себя накручиваешь в синеву, – отвечает Гриб. – Тебе какую Фуфлю не дай – всё равно через неделю получится Скруппсь.

– То есть это возможно? Ты знаешь, как получить другую?

Купорос топает своими ножками и хлопает передними лапками, поднимая в воздух целый туман синевы. Обижается.

– Может и знаю, – отвечает Сосиска. – Зависит от того, выпустишь ли ты меня на волю.

– Зачем тебе в пруд? Ты же погибнешь от тамошней воды.

– В водохранилище, – поправляет Комбуча. – Другие чайные грибы, может, и погибнут, но не я.

– А, да ты у нас особенный? – усмехаюсь. – И в чём же твоя уникальность?

Гриб пузырит воду.

– Хотя бы в том, что общаюсь с тобой, когда другие перестали, – вздыхает он. – Видишь ли, в чём штука, мне повезло появиться на свет от уникальных видов бактерий и дрожжей. Такое редко, но случается.

– То есть твой вид способен жить в дикой природе?

– Так и есть, – отвечает Сосиска. – Но, видишь ли, в чём штука, мы не можем об этом рассказать. А вы и не думаете, что у чайного гриба могут быть какие-то чувства и желания, не пытаетесь вступить с нами в контакт.

– Полегче, Сосиска, – прерываю его тираду. – Твои слова звучат уже как политическая программа.

Гриб ныряет в сироп и медузой трепещется в нём, затем медленно всплывает.

– Я может вообще единственный в своём роде счастливчик, которому выпал шанс обрести свободу, – жалуется Комбуча. – Но мне не повезло повстречать такого до печали недоверчивого человека, как ты.

Замечаю, что Скруппсь, слезая с подоконника в прошлый раз, сорвала дневную штору наполовину. Отодвигаю остатки в сторону.

– Не дрейфь, Сосисон! – успокаиваю Комбучу. – Помогу я тебе, так и быть.

Чайный гриб как-то странно клокочет. Даже похоже на рык Хищника из старого фильма ужасов.

– Прости, – говорит он.

– Но только взамен на помощь с Фуфлями, – предупреждаю. – Расскажи, что я должна знать о них?

– Многое ты уже знаешь, – отвечает Сосиска. – Фуфли – это Эмоты, существа, сопровождающие с самого рождения каждого человека, которые управляют его чувствами и меняются под воздействием как его реакций, так и реакций людей, с которыми тот общается. Преобразить Фуфлю может и пыльца другого Эмота. Связь между эмоциями и созданиями прямая – при изменении одного меняется и другое. Всего существует восемь основных видов Фуфлей…

– Восемь? – удивляюсь. – Разве не семь? Каждый охотник желает знать, где сидит фазан, неужто нет?

Комбуча булькает в раздумье.

– Кот отдал жуку салат за гарнир с форелью, – наконец говорит Сосиска. – Восемь.

– Кот отдал… – бормочу. – Какой восьмой? Радужный?

– Всё равно, что сказать, будто букет – это цветок, – бурлит Гриб. – Разберёшься, это не так важно.

Ещё как важно. В человеческих эмоциях вообще не может быть ничего незначительного.

– Я не знаю, что это за цвет, – признаётся Гриб. – Он между жёлтым и зелёным.

– Хммм… – думаю вслух. – Лайм? Да нет, на букву «с» же…

– Нет, этого Эмота зовут Ёрдль, – отклоняет моё предположение Комбуча. – Да, имена запоминай, повторять не буду…

– Погоди! – останавливаю его. – Я запишу

Достаю смартфон и захожу в заметки. Вписываю в столбик буквы из фразы Чайного гириба – К О Ж С З Г С Ф. Ставлю дефисы напротив них.

– Всё, я готова, – говорю. – Давай с «кота» по порядку.

– Красный – Жбеньга, ударение на «е», – начинает пояснять Гриб. – Оранжевый – Барланга, ударение на последнюю «а», Жёлтый – Скуффь, Межзелёножёлтый – Ёрдль, Зелёный – Шышя, с ударением на «ы», Голубой – Гогора, ударный второй слог, Синий – Скруппсь, а Фиолетовый – Ырга, ударная тут снова «ы».

Прописываю всё под диктовку Сосиски.

– И кто эти названия им вообще придумывал? – спрашиваю.

– Они сами – бормочут похожие звуки, вот их так и прозвали.

– Но кто?

Гриб не отвечает. Он замирает на поверхности и как-то словно расслабляется, становится расхлябанным холодцом.

– Сосиска? – зову. – Эй?!

Стучу пальцем в банку. Комбуча дёргается и принимает обыкновенно-подтянутый, если так можно выразиться про шайбу из слизи, вид.

– Прости, я уснул, – говорит он.

– Ночью будешь спать, у нас тут дела.

– Не буду, – отрицает Сосиска. – Чайные грибы спят один раз в жизни, и, как видишь, я только что уже выспался. На чём мы остановились?

– Ты должен мне рассказать, чему можешь меня научить, – напоминаю я.

– А, ну так я неплохо играю шахматами…

– Во-первых, не шахматами, а в шахматы, – поправляю я. – А, во-вторых, речь совсем не о том.

– Нет, – настаивает чайный Гриб. – Именно шахматами – в Чапаева.

В детстве дедушка учил меня этой игре на шашках, когда я просила объяснить его, как в них играть. Правила классических шашек он ни то не знал, ни то решил пока не рассказывать, зато показал Чапаева. Там совсем бесхитростное руководство – выстраиваешь на шахматной доске с краёв по одному ряду белых и чёрных шашек и щелчками стреляешь одними в другие, пытаясь выбить их с поля. Как в это можно играть шахматами – даже не представляю.

– Есть доска? – спрашивает Сосиска. – Неси, научу!

– Каким образом? – удивляюсь. – У тебя же рук нет.

– Ам… – мнётся Комбуча. – Э-э-э, ну… За двоих постреляешь… Ладно, не играл никогда. Но видел!

– Проехали, – отмахиваюсь. – Ты говорил, что можешь научить меня взаимодействовать с Эмотами.

– С кем?

– Ты издеваешься, Сосисон?!

– Видишь ли, в чём штука, не проснулся я ещё просто, – бурляще зевает Гриб.

– У тебя это один раз в жизни бывает, соберись, – говорю ему. – Ты должен научить меня влиять на Фуфель, а я взамен отнесу тебя в водохранилище, как и условились.

– Фуфлей, – поправляет Комбуча. – Да, это я способен тебе устроить. Ты сможешь их касаться, менять внешний вид, делать симпатичнее и тем самым изменять в лучшую сторону их владельцев. Ну или в худшую, хотя я бы этого не советовал.

– И какие условия, ограничения? – уточняю. – Просто на тебе способность, повелевай настроениями, сколько вздумается?

– Нет, конечно, – говорит Гриб. – Временно, пока не закончится.

– Что должно закончиться, не томи?

Гриб начинает раздражать своей привычкой выдавать информацию порциями. Всё из него приходится вытягивать.

– Мой сироп, – отвечает Комбуча.

Так, подождите. Чтобы контактировать с Эмотами, я должна пить бульон из-под Сосиски что ли?

– Так и есть, – подтверждает она. – А как допьёшь, меня и выпускать пора.

– Мерзость же, – кривлюсь я.

– Дело твоё, – клокочет чайный Гриб. – Но в водохранилище меня всё равно отнеси.

– У тебя же будет ужасный вкус, – говорю. – Чайные грибы должны стоять в тени, а не на окне.

– Тебе это чайный гриб сказал? – спрашивает Комбуча. – А, не отвечай, понял. Может, тогда эту статью в интернете чайный гриб написал?

– Не думаю.

– Вот и я не считаю, что они разбираются больше меня, – возмущается Напиток. – Если меня куда потребуется переставить – я тебе сам скажу. И вкус у меня что надо – отменный! Так что давай, хлебай помаленьку, а ни то не видать тебе симпатичную Фуфлю как моих ушей.

– У тебя есть уши?

– В том-то и дело, что нет, – усмехается Сосиска. – Давай, бахни кружечку.

Гляжу на своего растрёпанного Эмота, жующего собственную шерсть. Эх, ведь я уже будто знаю, что с ним нужно делать. По сути, то же, что каждый день делаю на работе с собаками. Почесаться, искупаться, подстричься, уложиться – и всё, добро пожаловать в новую жизнь. Звучит слишком подкупающе. Неужели это действительно так? Тут нет никаких подводных камней?

– Да нет тут никаких камней, ни подводных, ни подземных, – нервничает Чайный гриб. – Давай уже, решайся – либо пьёшь и берёшь жизнь в свои руки, либо уже перестаёшь меня терзать и несёшь к водохранилищу.

– Такое ощущение, будто ты заинтересован в том, чтобы я тебя выпила и нарочно делаешь вид, что дело не в этом. Заставляешь меня превращаться в конспиролога.

А что там у нас сторонники теорий заговора практикуют? Открываю второй ящик возле плиты и достаю из него рулон фольги. Начинаю разматывать.

– Видишь ли, в чём штука, – начитает Гриб. – Я уже устал тебе повторять, что мне… Ты что там делаешь?

Я отрываю кусок фольги и оборачиваю вокруг головы.

– Ничего, – отвечаю. – Продолжай, тебя слушаю.

Сама тем временем сминаю шелестящую фольгу поплотнее, формируя шапочку с острым шпилем. Смотрюсь через коридор на входную дверь. Выглядит немного похоже на пикельхельм – остроносый кожаный шлем.

Задумка крайне идиотская, но ничем не хуже, всего остального, что со мной происходит. Цель простая – проверить главный атрибут сторонников теорий заговора, а по совместительству их орудие защиты мозга и сознания от посторонних воздействий и вмешательства. И похоже, это работает. Я перестаю слышать Чайный гриб.

– Сосиска, не молчи! – кричу Грибу.

Он выглядит самым обыкновенными – не пузырится, не ныряет, не бурлит, как вскипающий чайник.

Иду в коридор, беру ключи с полочки. Это не мои – Вити. Откладываю в сторону и хватаю вторую связку с лазерной указкой на кольце. Свечу на Гриб красным пятнышком. Ноль реакции. Снимаю шапочку из фольги и тут же вижу, как внутри начинает биться Сосиска. Сироп плещет – аж банка дрожит. Комбуча заходится воплями.

– Ты с ума сошла? – орёт Гриб.

– Правду говори мне! – угрожаю ему.

Злобно хмыкает Фуфля, выдавливая из себя немного красной пыльцы. Интересно, это весь её запас гнева?

– Я не обманываю! – утверждает Сосиска. – Мне на твоих Фуфлей вообще плевать. Наоборот, предлагаю помощь с ними, чтобы ты не думала, будто вру! Дали немного власти дурнушке, а она тут же в тираниху превратилась…

– Хочешь повторения, Сосисон?

Грожу указкой. Откладываю шлем из фольги на стол.

– Всё, прости! Делай что хочешь.

– И ты прости, – отвечаю. – У меня большие проблемы с доверием.

Скруппсь кашляет облаком синей пудры.

– Это мы заметили, – ворчит Комбуча.

– Кружку, говоришь? – уточняю.

Извлекаю из ящичка черпак, а из шкафчика – кружку с изображением огромной божьей коровки.

– Хватит и глотка, но такими темпами ты меня до зимы будешь пить, а в прорубь я не полезу.

– Тогда двигайся.

Подхожу к банке с поварёшкой. Сосиска ныряет на дно. Зачёрпываю кисло-сладко пахнущий сироп и переливаю в кружку. Этого хватает, чтобы заполнить её на две трети. Нюхаю поближе. В нос щекотно ударяют пузырьки с тоненьким уксусным запахом.

Подношу кружку ко рту и замечаю, как Гриб словно начинает дрожать от предвкушения. Второй рукой хватаю со стола шапочку из фольги и набрасываю на голову. А сама делаю вид, что пью, имитируя глотки, и всего-навсего касаюсь губами щиплющей жидкости.

Однако и такого контакта с напитком становится достаточно для получения новых способностей. Я понимаю это сразу – начинаю не только видеть и слышать Фуфлю, но и чувствовать её запах – точно от бродячей псины с каким-то приторно-сладкими сливовыми нотками. И почему Гриб так настаивал, чтобы я выпила побольше?

Даю себе установку не думать о том, что на самом деле не стала пить комбучу, а затем снимаю шапочку из фольги. Отставляю кружку в сторону и, морщась от резкости запаха, приседаю на корточки рядом с Фуфлей. Протягиваю руку и упираюсь пальцем в Скруппсь. На ощупь она почти как сладкая вата, которая не тает. Несмотря на свою внешнюю жёсткость, её шерсть такая же мягкая, как и у собаки породы бишон-фризе.

Между Ёрдлем и Гогорой, или как понять Егора

От прикосновения к Фуфле становится невыносимо тоскливо. Сказать, что я ощущаю, что такое настоящая печаль – значит не сказать ничего. Я чувствую, что Скруппсь – и есть печаль, а от контакта с нею сама превращаюсь в человеческое воплощение тоски. Становится настолько горестно, что внутреннее страдание оборачивается физической болью. Причём настолько острой, что от неё уже невозможно ни вздохнуть, ни заплакать. Вот что значит слово «кручина».

Я покинута и брошена всеми. И только Фуфля, это потасканное моей жизнью и растрёпанное моими нервами существо остаётся со мной, несмотря ни на что. Оно и есть часть меня, возможно, создание даже в большей степени я, чем я сама. Скруппсь куда острее меня понимает моё собственное душевное состояние и эмоции, ведь само это существо – их визуализация. Несчастная малютка, созданная лишь для того, чтобы принимать на себя страдание человека, который на неё даже не обратит внимания. Если бы не случайность в ванной – так бы и топила дальше собственную жизнь, сидя на несчастной Фуфле.

– Так и есть, – говорит Сосиска. – Ты сама себе враг. Но в остальном я бы не был настолько категоричен.

Не обращая внимания на холодец в банке…

– Этот холодец тебе вообще-то жизнь спас! – восклицает Чайный гриб. – Не слышу благодарностей.

Игнорируя разумную слизь, хватаю Скруппсь обеими руками и прижимаю её несчастную к себе не более счастливой. Фуфля мягкая насквозь. У неё точно вообще нет ни конечностей, ни тела, ни костей – просто каким-то образом сформировавшийся в живое существо мех без скелета. Вот так сожми её – и превратится в ничто. Но при этом Фуфля оказывается нескончаемо значимой не только для меня, но и для окружающих.

– Совсем как человек, – булькает комбуча. – Ничтожен и всемогущественен одновременно, в зависимости от точки наблюдения.

Не могу его слушать. Я растворяюсь в объятьях спелой сливы, пахнущей грязной шерстью. Мы – единое целое. Друзья. Разлучённые после рождения близняшки. Два воплощения одной души.

Совсем не нужна мне никакая другая Фуфля – только эта. Она заслуживает лучшей жизни даже больше, чем я. И я спасу её.

Преисполненная какой-то незнакомой, почти материнской нежностью к этому потасканному существу, подхватываю его и на руках несу в ванную. По пути задерживаюсь возле тумбочки для обуви и из нижнего ящичка извлекаю сумку со своими старыми рабочими инструментами. Одни потеряли вид, другие – затупились, третьи вообще были недостаточно профессионального уровня, и всё же после приобретения новых по какой-то причине не решилась избавляться от них. Они служили мне верой и правдой почти год во время обучения и начала работы, стали родными и излучали ощущение, что ещё мне пригодятся. Возможно, это магическое мышление, а может все эти ножницы, пуходёрки с расчёсками знали о грядущем и ждали именно этого момента.

Вместе с набором и Эмотом в руках возвращаюсь на кухню за шапочкой из фольги, накидываю её и спешу обратно в ванную. Затыкаю слив розовой силиконовой пробкой с навершием в виде морской звезды, включаю воду потеплее, примерно той же температуры, кукую использую в грумерской для купания собак. Пока ванна набирается, усаживаюсь прямо на пол в то место, где раньше лежал коврик, расстёгиваю футляр с инструментами и извлекаю из него чесалку.

Усаживаю Фуфлю у себя между ног. Начинаю её чесать. Она слишком густая – инструмент застревает почти сразу. Ухаживать за ней оказывается намного сложнее, чем за шпицем. Тут определённо нужен антистатик. Не держу дома собачьего. Зато у меня есть свой. Решаю не жалеть его ради Фуфли и беру с полочки. Щедро обдаю из пульверизатора Скруппсь, пускаю в ход чесалку. Шерсть, пусть и не без труда, начинает поддаваться. Зубцы ровным густым слоем облепляют синие волоски. Их настолько много, что после каждого движения пуходёрка превращается в комок шерсти с ручкой.

Тянусь к чесалке, чтобы освободить её от выдранной из Фуфли шерсти, но та стремительно бледнеет и исчезает. Очень удобное создание, не нужно после ухода за ним помещение убирать.

Чем дольше чешу Скруппсь, тем более ухоженной она становится. Правда, до эталона ещё далеко. Пока орудую собачьей расчёской и пуходёркой, окончательно осознаю, что существо это бесхребетное и конечностей не имеет – оно формирует лапки из длинных волосков. Вот тут были предплечье, локоток, плечо и ладошка с тремя пальчиками, а теперь их нет, зато выросли вон там сразу с шестью пальцами.

Местами приходится применять ножницы, чтобы состричь особенно безнадёжные колтуны. Вожусь с одним, пытаясь нащупать, к чему он крепится, и вылезаю пальцем с обратной стороны Фуфли. Вот и доказательство того, что длинные волоски Эмота просто пронзают кусок пространства и формируют это создание, местами сцепляясь вместе или сваливаясь.

Хватаю грязные комки шерсти и за них вытягиваю из Фуфли лишнюю шерсть. От этого существо худеет и становится меньше, но зато не нарушается общая структура шерсти и в ней не появляются провалы.

Не в силах побороть желание понять, как устроена Фуфля, ощупываю верхнюю часть её условного тела, отыскивая, к чему крепятся нос, рот с языком и глаза, но не нахожу ничего. Они просто находятся посреди синего меха. Два глазных яблока, долька носа и узкая полоска рта, внутри которой сжимаются почти человеческие, но немного излишне заострённые зубы и язык, которые можно увидеть, только когда синие губы размыкаются.

Купорос подозрительно смирно себя ведёт – совершенно не двигается, позволяет делать с собой что захочу. Ни то понимает, что я ему помогаю, а не навредить пытаюсь, ни то вообще не привык к человеческим прикосновениям и млеет от них.

Складывается ощущение, что за время вычёсывания избавляюсь приблизительно от полвины общего объёма Фуфли, однако точно утверждать это не могу, постольку отсутствует ориентир в виде горы удалённого пуха.

Зато от Эмота начинает куда меньше пахнуть бродячей собакой, а сливовый аромат становится приятнее. Он ему очень подходит – из-за своей расцветки, которая, впрочем, благодаря вычёсыванию стала немного светлее, Скруппсь выглядит похожей на спелую садовую сливу.

Ну вот, кажется, с расчёсыванием и всё. Поднимаю и без того лёгкую, а теперь так совсем невесомую Фуфлю и опускаю её в воду. Та формирует из шести бессчётное количество лапок разных размеров и цепляется ими за мои руки.

– Не бойся, – говорю. – Давай вместе?

Скруппсь думает, кивает. Прямо в одежде перешагиваю через бортик ванной и сажусь в неё. Эмот в моих руках замирает, а затем расплывается в воде размокшим комком волос. Исчезают и нос, и рот, и глаза. Остаётся одна синяя шерсть, из которой чернильным пятном осьминога или каракатицы расплывается во все стороны синяя пудра.

– Купорос! – вскрикиваю от испуга.

Хватаю бесформенный комок волос, а сама боюсь, что угробила собственную Фуфлю, утопила. Но нет, она цела – в сжавшемся из-за влаги до размеров перчатки шерстяном тельце открываются два глазочка, совсем не уменьшившиеся в размерах, отчего Скруппсь выглядит очень забавно.

– Потерпи, – говорю ему.

Беру свои лучше средства для волос и ковшик. Зачёрпываю в него немного воды и капаю шампунь. Собственной мочалкой взбиваю пену, как для собаки. Кладу скукожившуюся Фуфлю на бортик ванны и начинаю втирать шампунь.

– Не открывай глаза! – предупреждаю.

Пусть площадь существа и стала небольшой, из-за ни разу не мытой шерсти пена очень плохо ложиться на шерсть. Приходится прилагать усилия. Намочаливаю её со всех сторон.

– Задержи дыхание!

Опускаю под воду и трепыхаю, точно пытаюсь пятно с футболки свести. Собаки в среднем могут задерживать дыхание под водой от пяти до десяти секунд. А Эмоты? Им вообще нужен кислород? Вынимаю Скруппсь, кладу обратно на край ванны и даю отдышаться.

Терпеливая Фуфля сопит, немного стонет, но никуда не пытается убежать.

Я тем временем промываю мочалку, набираю свежей пены и втираю в существо повторно. Вот это уже другой разговор! Ложится ровным слоем и вздувается как нужно. Превращаю Эмота в огромный белый шар, укладываю на ладони и начинаю смывать средство душевой лейкой.

Поначалу осторожно, а затем более уверенно отжимаю существо. Оно легко помещается внутри одного сжатого кулака. Расправляю его обратно до размеров перчатки. Получается даже немного больше – хорошо отжалась.

Следом идёт маска. Поскольку корней волос у Купороса нет, пренебрегаю правилом двух третей длины и втираю её в него по всей протяжённости шерсти навылет. Побелевшая от средства Скруппсь осоловело смотрит на меня и подрагивает ни то от страха, ни то от холода. Но ничего не поделать.

– Ждём десять минут, – говорю ему.

Фуфля формирует слабенькую ручку и смотрит на неё, словно на ней есть часы. Хмыкает. Решаю поведать ей о дальнейших действиях.

– Когда мы смоем маску, я нанесу на тебя вот это, – рассказываю, демонстрируя пузырёк с бальзамом. – Так мы сгладим кутикулярный слой, закроем чешуйки и придадим твоей шерсти блеск. Потом хорошенько высушимся, сделаем стрижку и укладочку.

Через каждые два слова Скруппсь кивает, будто и впрямь меня понимает. Показываю ей ещё один флакон.

– Вообще ещё вот эту штуку советуют наносить после сушки, тут написано, тринадцать в одном, – читаю, стуча пальцем по этикетке. – Но мы делать этого не станем, потому что оно просто пшикает и пахнет, а что ещё делает – не могу понять. Не доверяю средствам со скрытыми одиннадцатью свойствами, а выкинуть жалко – стоит оно недёшево.

Купорос одобрительно бурчит, а затем шлёпает себя насквозь мокрой лапкой из шерсти по другой, подражая постукиваниям по наручным часам. В меня летят крохотные брызги воды и маски.

– Да, действительно пора, – соглашаюсь.

Раскрываю ладонь. Уже успевшая охладиться Фуфля не без труда от тяжести воды взбирается на неё. Начинаю смывать маску. Вместе с ней с создания течёт синяя пудра, делая его более светлым, почти лазурным.

Едва выключаю воду, Эмот сам начинает скручиваться, выжимаясь. Сначала он вращает верхней и нижней частями в разные стороны, выверчиваясь в спираль, после чего сжимается в шарик. Немного помогаю ему. В очередной раз расправляю.

Процедуры с Фуфлей – нечто среднее между уходом за собакой и за собой. При этом ни во время работы, ни когда мою себе голову, не замечаю, насколько много действий приходится совершать. А с Купоросом уже вся измучана. Но ничего, остаётся немного.

Также на всю длину, вопреки рекомендациям для человека, наношу бальзам. Суставы пальцев уже немеют, а кожа сморщивается. Пропитавшаяся до нитки водой одежда стремительно остывает, заставляя уже меня трястись от холода.

– Две минуты, Купорос, – говорю Фуфле.

Скруппсь повержено вздыхает.

– И на этом всё, – ободряю её.

Обречённо машет лапкой, мол, всё мне уже равно, делайте что посчитаете нужным.

– Ты прости, что я к тебе так… – бормочу. – Я же не знала, что ты существуешь…

Задумываюсь над тем, насколько вообще рационально размышляю. То есть до других, даже, возможно, выдуманных, мне есть дело, а до себя самой – нет. И если единственная причина жить нормальную жизнь – показать это кому-то, то так ли мне на самом деле нужен этот результат? А тому, кому я его демонстрирую, он нужен? Тот вообще заметит? Да если и заметит – что с того? Похвалит? И что мне его похвала?

Купорос тормошит меня за побелевший от длительного пребывания в воде палец. Пора смывать бальзам. Включаю душ попрохладнее и тщательно вымываю средство из шерсти. Стягиваю с крючка своё полотенце и, не выжимая Фуфлю, кладу её в самый центр. Заворачиваю. Кладу получившийся колобок на стиральную машину, а сама открываю сливное отверстие, наблюдаю, как смывается вода, в которой словно кисти от синей краски полоскали. Затем залезаю в ванну, смываю с себя и своей одежды налипшую пену с вкраплениями синей пудры.

Скидываю вещи, вытираюсь полотенцем Вити, облачаюсь в висящий на дверном крючке халат, подвязываюсь поясом.

Комок полотенца на стиралке тем временем шевелится, и в складках начинают блестеть два синих глаза. Пригревшаяся внутри Скруппсь довольно урчит. Полотенце уже темное от влаги.

Беру сухое, которым обычно вытираю руки, и расстилаю на полу. Хватаю завёрнутую Скруппсь, осторожно вынимаю из одного полотенца и перекладываю в другое.

Создание уже довольно неплохо обсохло. Его шерсть начинает приобретать объём. До полной пушистости ещё далеко, но уже понятно, что чистая Фуфля будет выглядеть намного крупнее неухоженной.

Заворачиваю существо и возвращаю на стиральную машинку. Оставляю сушится так, не пытаясь тереть его полотенцем, чтобы ненароком не накатать новых колтунов. Вообще со строением Фуфли её всю можно без особого труда превратить в один громадный спутавшийся комок шерсти, поэтому подобные движения с ней особенно рискованны.

Профессионального компрессора у меня дома нет, поэтому приходится довольствоваться обыкновенным феном. Валера, настало твоё время, хоть ты и не Валера, а что-то ещё подобное с нечитаемым названием. Разматываю провод, подключаю к розетке. Проверяю работоспособность.

Купорос внутри свёрнутого полотенца дёргается от испуга и сжимается, точно кот при виде работающего пылесоса. Похоже, звук ему не очень нравится.

– Не бойся ты, – говорю. – Это совсем не опасно – смотри...

Демонстративно направляю струю воздуха себе в лицо, жмурюсь, улыбаюсь и вздыхаю от удовольствия.

Заинтересованная Скруппсь куклёнком выглядывает из своей «пелёнки» и, округляя глаза, повторяет звук за мной. Теперь фен не кажется Эмоту таким пугающим, а наоборот начинает привлекать.

Только в этот момент осознаю, что впервые за долгое время пребываю в максимально ровном для себя состоянии. Да, меланхолия никуда не уходит, но она перестаёт качаться всплесками. Неужто и правда через уход за Фуфлей так легко можно контролировать своё эмоциональное состояние?

Разворачиваю Скруппсь, включаю фен на минимум и потихоньку обдуваю существо, подбираясь к нему по полу снизу. Едва воздушный поток касается существа, его влажная шерсть начинает трепыхаться, простреливая под светом потолочных ламп различными оттенками. Вот так с одного угла смотришь на волоски – синие, а чуть под углом уже зеленые или красноватые.

Понимаю, что секрет идеальной Фуфли вовсе не в самой особи, а в её правильной стрижке и укладке. Интересно, та девушка с радужным Эмотом самостоятельно так прихорошила его? Или всё же этих существ могу видеть только я, а она просто так правильно живёт, что, сама того не зная, вырастила эталонную Фуфлю.

Усиливаю поток и включаю нагрев. Купорос довольно урчит. Разогнавшийся воздух раздвигает шерстинки и местами даже прошибает существо насквозь. Однако похоже, ему это не приносит никакого дискомфорта. Ставший тёплым мех испускает тонкий сливовый аромат, от которого у меня даже пробуждается голод.

Осознаю, что целый день так ничего и не ела, кроме того несчастного комочка крема от «Панчо». Живот тут же начинает урчать с продолжительной резью. Фуфля корчится, издавая ртом похожий звук.

Едят ли Фуфли? Зачем-то же им нужны эти парящие в пустоте рты? Явно не для разговоров, ведь обычно их никто не видит и не слышит. С некоторой тревогой понимаю, что острые зубы бывают только у хищников. Эмоты на кого-то охотятся? Нужно будет расспросить обо всём этом Чайный гриб.

Смеюсь ситуации, в которой очутилась. Ну да, Чайный гриб и волосатая невидимая слива – хороша компания для тридцатилетней одиночки. Когда я рассуждала о мире волшебства, имела в виду немного не это. А по правде – совсем не это. В следующий раз нужно будет точнее формулировать запросы к Вселенной. Из всех возможных магических миров мне достался, наверное, самый нелепый.

– Слышишь, Универсум? – спрашиваю у потолка. – Ты всё перепутал!

Это он специально, знаю, чтобы больше ничего не просили. А ведь все эти приключения уводят меня куда-то дальше от реальной жизни и решения накопившихся в ней проблем. Может, стоит игнорировать Фуфлю, слить чайный гриб через дуршлаг и завязать его в пакет... Эх... Как всё-таки непросто самой принимать важные решения.

Опять поднимаю Скруппсь на стиральную машину и берусь за ножницы.

– Стой смирно! – предупреждаю существо, тыкая перед ним пальцем.

Фуфля глядит на его кончик скошенным глазами и замирает. Берусь за ножницы. Даже не знаю, с какой стороны подступиться к находящемуся передо мной шерстяному разноцветному шару. Раз уж это сплошные волосы, из них можно вырезать что угодно. Одними ножницами тут не обойтись.

– Хм, что же из тебя сделать и чем? – думаю вслух.

Оглядываю полочки и замечаю триммер Вити. Когда-то подарила ему на Новый год. Думаю, ему он больше не понадобится. Проверяю работоспособность. Жужжит, двигает ножами. Купорос заинтересованно тянется к машинке.

– Сделай руки, – прошу его.

Непонимающе на меня пялится. Расставляю руки в стороны.

– Руки-руки, – говорю.

Создание формирует из волосков две пятипалые лапки. Растопыривает их. Вокруг них во всех направлениях торчит вспушённый мех.

– И ноги.

Хлопаю себя по бедру. Появляются две ножки внизу. Отлично. Решаю сделать короткие волоски там, где должен быть живот, и на лице. Или морде. Или что тут у Фуфли? В общем, не важно. Вид антропоморфного создания вместо аморфного меня радует больше. Таким и Купороса и сделаю.

Начинаю снизу формировать животик. Сбритый мех опадает вниз и почти сразу исчезает. В очередной раз думаю, что это очень удобное для грумера создание. Вот бы собаку такой породы вывести – не пришлось бы потом после стрижки собирать ничего. Да и хозяевам было бы приятнее жить дома с такими существами во время линьки. А есть ли линька у Эмотов? Меняют ли они шёрстку на зиму? Кто же мне ответит. Сама это выясню, если не поправлюсь рассудком и всё ещё буду их видеть к тому времени.

Получается аккуратный плоский живот, берущий начало прямо от ножек и заканчивающийся у подмышек. Выбриваю грудной отдел чуть подлиннее. Делаю углубления по бокам от так называемой шеи. Беру немного лишнего и оставляют Фуфлю без подбородка – голова резко обрывается почти сразу после нижней губы. Ну ничего, отрастёт, переделаем. Снимаю всё лишнее с морды. Щёки получаются чуть припухшими и немного отвисшими. Так даже забавнее. Делаю огромные глаза чуть впалыми за счёт создания козырька из надбровной дуги.

Собачьей расчёской направляю волосы от шеи к нижним лапкам. В разные стороны расправляю их на морде. Из-за положения носа и рта она получается не такой длинной, как у собаки, но и не настолько плоской, как у кота. Скорее нечто среднее – по длине морда ежа, а по форме скорее округлая, как у лягушки. В целом, если долго не вглядываться, выходит естественно. Конечно, рот на фоне таких глазищ теряется – умещается как раз между ними. А нос – так вообще семечко.

Зачёсываю всё оставшееся назад, превращая Купороса в огромного синего ёжика. И правда ведь похож на него, только не колючий. Начинаю укорачивать шерстинки-иголки, чтобы те не волочились по земле. Придаю спине округлую форму. Шею сзади не обозначаю – сохраняю ежиный эффект, оставляя естественное продолжение от бровей до пяток. Хвост, пожалуй, Фуфле не нужен.

Чем дольше работаю, тем больше разных цветов, скрытых под синим, замечаю. Хватаюсь за кончик одной шерстинки, верчу перед глазами. Да она же вся состоит из крохотных полосок разных цветов по всей длине. Синий цвет занимает около половины площади волоска с видимой стороны, потому и Фуфля вся синяя. Остальную часть волоса делят между собой другие цвета. Появляется идея косметическими средствами заставить Скруппсь сиять радугой. Беру баллон лака для волос с самой мощной фиксацией, что у меня есть дома.

– Закрой глаза, – прошу.

Фуфля Прикрывает их лапками.

– Ой, бедняга, да у тебя же нет век!

Ведь правда нет их. Совсем не моргает. Просто два шарика с синими радужками. И куда они девались в воде?

– Я сама.

Заслоняю глаза Фуфли ладонью. Взбалтываю лак. Распыляю по макушке существа. Тут же начинаю руками скручивать волоски в прядки на разные стороны. Получившиеся спайки блестят разными цветами. Одна – зелёная, другая – красная, третья – желтая.

Опять закрываю лицо Скруппсь. Повторяю манипуляцию на груди и верхних лапках. Позже – на животе и нижних лапах. Наконец, довершаю начатое на спине существа. Фуфля становится полностью радужной.

Самодовольно хмыкающая Скруппсь задирает свой почти отсутствующий подбородок, упирает лапки в бока, красуется. Скруппсь. Да это уже не Скруппсь. Как называются радужные Фуфли?

Чем больше смотрю на неё, тем спокойнее мне становится. Тревоги уходят сами собой – просто растворяются, становятся чем-то лишним, самой мной себе надуманным. Следом за ними уходит страх, который держался на переживаниях. Я просто перешагиваю через свои вчерашние границы и черчу новые. И где же они заканчиваются? Да где захочу.

Отхожу на пару шагов назад от Эмота, любуясь им, как скульптор своим удачным творением. Ничем не хуже, а даже лучше той, что я видела сегодня на улице. Да что нам та лохматая мочалка? Пусть она и разноцветная была, но совсем неухоженная. Толи дело Купорос! Идеал! Просто божество среди Фуфель! И кому спасибо? Мне спасибо! Никто так не может!

Довольно гляжу на себя в зеркало. Замечаю торчащие из-под фольги на голове спутанные волосы. Естественно. Намочила их, рухнула на пол, и они высохли как зря. Так не пойдёт. Выгляжу хозяйкой самой облезлой и зафуфленной Фуфли на Земле.

Снимаю шапочку, забираюсь в ванну и вешаю на крючки старую штору, лежащую тут же свёрнутой на полочке. Задёргиваю её. Настаёт пора позаботиться о себе. Начинаю с шампуня.

– Ты куда пропала? – спрашивает Гриб с кухни.

Шумит вода, между нами стена, а звук сквозь неё до меня долетает такой громкий, будто Напиток не на подоконнике говорит, а у меня в голове.

– Так и есть, – подтверждает комбуча. – Ты спала?

– Спала, – отвечаю. – Но теперь проснулась и знаешь, что поняла?

– Что же?

– Что неправильно к себе относилась. И к другим. То всё для них, и ничего для себя, а надо бы наоборот. Тогда и хорошо будет мне.

Пока смываю шампунь, Сосиска молчит.

– Я по-прежнему настаиваю, чтобы ты не называла меня Сосиской… – говорит.

– Настаиваешь тут не ты, а настаивают тебя, – прерываю его. – Слизи слова не давали.

– Тебе не кажется, что ты, как бы это сказать… Немножечко изменилась?

Втираю маску в волосы по длине силиконовой массажной щёткой для мытья головы. О чём говорит этот Гриб? Ну разумеется изменилась, Фуфля вон теперь у меня какая радужная. Другой у меня и не должно быть.

Слышится какое-то клокотание, будто в воду сопят.

– Ты что там, захлебнулся в себе? – спрашиваю.

– Да нет, – плещет Гриб. – Цел пока.

– А что же тогда?

Молчит. Через пять минут маску смою, и лазером его разговорю.

– Видишь ли, в чём штука, – вздыхает в сироп Сосиска, – мне тут слова не давали, думаю ты и сама прекрасно справишься дальше без меня.

– У Желе только прощения не просила, – отвечаю. – Справлюсь.

– Да, вы люди – всё же неприятные создания.

Да кто бы говорил. Себя-то видел вообще? Плавает там в чайном сиропе склизким блином и философствует об эстетике.

– Я про ваш эмоциональный барьер и разум, – поясняет Комбуча. – Такой хрупкий, такой зависимый, даже ничтожный…

– Ты ведь в курсе, куда я могу тебя спустить поплавать? – прерываю его разглагольствования.

– Хочу сказать, что для такого примитивного разума вам достались несправедливо функциональные тела, – заканчивает он.

Поглядите, разум ему не понравился. Наверное, куда лучше быть безмолвным грибом с мегамозгом и эмоциональным спектром улитки.

Смываю маску. Наношу кондиционер.

– Ладно, чтожество ты наше чайное, какой будет совет? – спрашиваю. – Я привела в порядок свою Фуфлю и теперь планирую сделать то же самое с остальными.

– Ну раз полагаешь, что привела, то дерзай.

– Слышь, Сосисон? А как называются Фуфли цвета радуги?

– Кожусзагасф, – отвечает комбуча. – Ударный последний слог.

Что-то знакомое. Кожусзагасф. К О Ж С З Г С Ф. Кот отдал жуку салат за гарнир с форелью. Слово получено путём сложения частей этой фразы-подсказки последовательности цветов. Интересно, а все ли Фуфли получили свои названия подобным образом? Вот слово «Скруппсь», например, какую фразу в себе скрывает? Сладкий кактус рано утром произрос под Сьерра-Мадре? Глупость какая. А что за цвета скрыты за этими словами? Нет, Скруппсь синяя, значит дело не в цвете. Явно механизм образования имён Эмотов был другой. Есть же вон, фиолетовая Ырга. Ни одного слова на букву «ы» не припомню.

– Ты меня не обманываешь с называниями Фуфлей, Грибной суп? Они точно такие и по их бормотанию выбраны?

– А даже если бы я их и выдумал, что бы это поменяло? – возмущается Сосиска. – И да, Сосиска была лучше супа.

Открываю воду и избавляюсь от кондиционера. Действительно, Комбуча могла что угодно сказать, и мне пришлось бы это принять, ведь способа проверить её слова у меня нет. Не у кого спросить. Ни в какой энциклопедии не посмотришь названия. В интернете разве что поискать, может существуют на форумах какие-нибудь безумцы, знакомые с Эмотами?

Отдёргиваю штору. Беру полотенце Вити, скручиваю в тюрбан на голове. Смотрю, как Фуфля, забравшаяся на полотенцесушитель, точно на приставную лестницу, довольно улыбается.

– Ну и куда мы лезем?

Снимаю её, ставлю на пол. Даже не буду поднимать носки, которые она свалила. А их тут и нет. Зашвырнула куда-нибудь? Да какая мне разница.

Облачаюсь в халат и иду на кухню, переступая через носок Вити. Если ещё несколько часов назад я его просто игнорировала, то теперь не могу видеть. Как вообще я могла связать свою жизнь с таким невыносимым свинотой? Ну, конечно, он таким поначалу не был, но ведь рассмотреть пятак у него на лице можно было уже тогда. То выйдет из дома с немытой головой, то потянется мокрую руку о штанину вытереть.

Включаю чайник. Достав из ящичка пакет, перчаткой надеваю его, чтобы отнести в мусорное ведро носок, но не нахожу его. Он исчезает. Посреди комнаты улыбается радужная Фуфля.

– Под шкаф спрятал, негодник? – возмущаюсь. – Ну да ладно, мне тут не жить, сами пускай разыскивают свои вещи.

Достаю из пачки чайный пакетик с пожеланиями. Надрываю обёртку, забрасываю его в пустую кружку. На аквамариновом квадратном ярлычке золотыми буквами поблёскивает: «Правильность не в красоте, правда не в уродстве».

Смеюсь фразе, которую не до конца могу разложить на составные мысли.

– Сосиска, у тебя тут конкурент по части умствований, – говорю. – Чаи все такие философы?

– У тебя там не чай, а травяной сбор, – уклончиво отвечает Комбуча.

Извлекаю из холодильника пакет с чуть помятым тортом и перекладываю его на блюдце. Втыкаю в десерт ложечку. Как раз вскипает вода. Заливаю чай.

– Колбасу будешь? – спрашиваю у Фуфли.

Достаю из холодильника кусочек, протягиваю ей. По-собачьи обнюхивает угощение, а затем изгибается, как кот, пытающийся выдавить комочек шерсти, фыркает и с отвращением отстраняется.

– Ну как хочешь.

Иду с кружкой и «Панчо» в комнату. Эмот угадывает мои движения, бежит впереди. Вдруг останавливается, и я в него едва не врезаюсь. Смотрит на собственное отражение в стекле духовки. Щупает разноцветные спайки. Надувает щёки, выпуская радужное облако пыльцы всех возможных оттенков. Вместе со мной заворожённо наблюдает, как то оседает. Должно быть, Фуфля сама даже не подозревала, что может быть настолько прекрасной.

– Пойдём, красотка, – говорю ей.

Кожусзагасф неспешно плетётся сзади, вновь останавливаясь напротив зеркальной входной двери. Никак не привыкнет к своему новому образу.

Оставив на диване тортик, иду к полке, чтобы взять книжку, которую обычно использую вместо подставки для чая. Это большая книга по психологии, которая учит разбираться в себе. Похоже, больше она не понадобится. Вместе с ней забираю с полочки резинку для волос, которой собираюсь их утянуть позже.

Усаживаюсь и включаю телевизор. Перещёлкиваю велогонки, шоу про ремонт машин, новости и спортивный матч по чему-то с мячом. Попадаю на интервью с каким-то актёром. Имени не помню, но он довольно знаменит, много где успел сыграть в свои молодые годы. Сюда, наверное, его позвали из-за хайпа вокруг последнего сериала, в котором он снялся. Ну пусть будет, может, сумею отвлечься немного от мира сказочных существ и загляну в реальность.

Зачёрпываю полную ложку тортика, отправляю в рот и запиваю чаем. Не понимаю. Повторяю. Вроде бы вкус есть, но какой-то не тот, блеклый. Совсем не то, о чём мечтала. Обычно этот торт – блаженство. После него хоть поджигайте меня – не замечу. Но не в этот раз. Не стоило заказывать в незнакомом месте. Даже чай от такой неудачной сладости кажется невкусным. Видно, тот комочек крема, что попробовала раньше, был обманчив. Эх, нормальный бы «Панчо» сейчас…

И зачем всё вкусное – вредно? Ведь было бы здорово, если бы еда стала как люди. Вот видишь в человеке злое-плохое – и до свидания, а если встречаешь доброе-хорошее – то общаешься и всем вам славно, полезно, весело.

Прибегает Кожусзагасф. Взбирается по свисающему с дивана краю пледа. Устраивается такой рядом, невероятно мягкий и нежный смотрит в экран телевизора с таким видом, будто осознаёт происходящее.

Интервьюер спрашивает у артиста, как тому удаётся так правдоподобно играть бандитов из девяностых. Так, это интересно, и как же? Наверняка у него на всё способная радужная Фуфля. Жаль, видео их не передаёт, с удовольствием бы посмотрела на неё.

– Да чё мне их там играть-то, господи? – усмехается актёр. – Я они и есть! Я рос в этой теме, уже всю эту жизнь тогда прохавал. Вот, бывало, иду по Лесосибирску, мне свистят: «Эу»! А я: «Кого»?! Бам! Всё, погнали…

Едва не давлюсь чаем, из-за чего немного обжигаю им себе нёбо и язык. С трудом проглатываю. Простите, что? Да ему же лет столько же, сколько и мне, даже похоже младше он немного. Какие там темы? Когда? В девяностые совсем маленький он был. Тема нашего поколения – это встать в выходной ни свет, ни заря, и побыстрее к телеку глядеть Дисней-клуб по ОРТ. Включаешь, а там «ту-ту-ру-ту, ту-ту ту-ру-ду» и «Утиные истории» с братьями-бурундуками. Что там он прохавывал? Наверное, когда мама такая: «кашку будешь?», а ты, зевая, киваешь и глаза через силу открытыми держишь, смотришь эти мультики.

Эх, хорошо человеку с богатой фантазией. Не зря актёром стал. Доедаю последнюю ложку торта, запивая остатками чая. Выключаю телевизор и ловлю недовольный взгляд Фуфли.

– Спать пора, – говорю ей. – Брысь.

Существо послушно спрыгивает вниз. Я убираю на тумбочку кружку с блюдцем, возвращаю на место книгу.

Направляюсь в ванную, где быстро чищу зубы, без особого энтузиазма. Почему-то не чувствую вкус пасты. Заболеваю? Этого мне ещё не хватало. Полощу рот, затем скидываю полотенце и начинаю расчёсываться. Чувствую, что сон мне предстоит беспамятный. Настолько уж затянулся сегодняшний день из-за насыщенного событиями вечера. Досушиваю волосы феном, делаю укладку на брашинг. Себя укладывать проще, чем собаку. Звучит как-то некомплиментарно в свою сторону.

– Окей, Комбуча, – говорю. – Какая завтра будет погода?

– Такая же, как и сегодня, – отвечает мой чайный помощник.

– Ты просто так говоришь, или правда можешь её определять? – уточняю.

– Мне её говорят.

Интересно, и кто же? Опять какое-нибудь неведомое создание, ответственное за погоду.

– Ветер нашептал, – отвечает на мои размышления Гриб.

– А, тот самый, жалкий…

– Этот ночной, его уже лучше не злить, извинись. Да, я серьёзно! Быстрее!

Будто и ветки на деревьях за окном начинают трещать.

– Извините, мистер Ветер, – говорю. – Для меня вы прозрачны, мне трудно оценить степень вашей жалкости!

– Ты!.. – возмущается Комбуча. – А, всё… Он смеётся. Пронесло, ты ему нравишься.

– Ну вот, а ты боялся, Сарделий.

– Не заигрывай с ним лучше, – предостерегает Чайный гриб. – Он ведь и унести может к себе.

Интересно, куда это? У Ветров бывают гнёзда? Пещеры? Где они обитают? Да и вообще, в чём смысл их существования? Ну вот они носятся туда-сюда, это наверняка там как-то полезно для природы, потоков кислорода, не знаю, но им-то самим это зачем всё?

– Ты главное вслух такие вопросы не задавай, а то действительно глаз на тебя положит, – советует Комбуча. – Причём положит буквально – ничем не стряхнёшь, и он везде тебя отыщет.

– Ну спасибо за сказку на ночь, Бормотуха.

– Будешь мне так и дальше придумывать имена? – рычит в сироп недовольный Гриб.

– А что же, Сосиска тебе уже нравится?

Молчит. Ну молчи-молчи, Жижоид, мы тебя ещё заставим сосиски любить.

Возвращаюсь в комнату. Кожусзагасф там уже весь плед цветастой пудрой позасыпал. Лежит, катается собакой в грязи.

– Кому сказала – кыш! – требую. – Разбирать буду.

Собираю волосы в хвостик, скручиваю в пучок. Так, и где тут резинка? Была же здесь. Оставляла её, когда уходила в ванную. Теперь нет.

– Фуфля! – возмущаюсь. – Ты куда дела резинку?!

Смотрит, сама невинность. Да как будто она понимает что-то. Вот создание шкодливое, хуже енота.

В коридоре рою содержимое сумочки и нахожу запасную резинку. Фиксирую пучок. Слишком резко убираю плед, заполняя комнату радужным туманом. Достаю из шкафа постельное бельё. Укладываю простыть и одеяло, взбиваю подушки. Теперь обе мои. Переодеваюсь в пижаму с медвежатами. Выключаю свет и ныряю под прохладное одеяло.

– Спокойной ночи, Купорос, – говорю. – Спокойной ночи, Сосиска.

А сама при этом думаю: «Спокойной ночи, Ветер, Темнота, Тишина и все-все-все».

Это я так, на всякий случай. Что бы и где бы ни обитало, оно должно быть в хорошем расположении духа. Потому что если окажется в плохом – я не знаю, что будет. А мне теперь не нравится, когда я чего-то не знаю. Мне нужно знать всё.

– Тогда тебе придётся стать мной, – говорит Чайный гриб.

– Ты трепло, Плесень, – бормочу сквозь зевок. – Даже читать не умеешь и не в курсе, что такое почта.

– И что же?

– А из этих двух утверждений, Студень, можно сделать вывод, что ты и писать не умеешь. О каких уж знаниях может тут идти речь…

– Видишь ли, в чём штука, чтение и письмо вы себе сами придумали, потому это и баловство, а не знание, в реальном мире эти навыки совершенно бесполезны.

– Глупо дискутировать с грибом, который славится спорами, – отмахиваюсь от беседы. – Спокойной ночи.

Сон зыбучими песками охватывает меня и неспеша утягивает из реальности в мир видений.

Кажется, я проваливаюсь сквозь диван, и вдруг слышу с кухни шум, точно кто-то двигает банку. Шлепок об стекло. Скрежет дна о подоконник. Ещё раз и ещё. Удар, звон.

Вскакиваю вместе с одеялом и ищу глазами Фуфлю. Но её нигде нет. Что там произошло? Оставила открытым окно, и злой Ветер сбил банку с Чайным грибом, чтобы тот не подсказал мне, как спастись?

В комнату и правда проникает сквозняк. Пробегает по полу и холодом окутывает ноги. Боже, он сейчас положит на меня глаз! Куда прятаться?

На кухне что-то чвакает, хлюпает, чавкает. Склизкие звуки сменяются влажными шлепкам. Это бедный Сосиска пытается выбраться из-под осколков! Что же делать? Надо спасать его! А Ветер?! Да он наверняка уже тут… Или нет? Как понять?

Хлюпанье становится интенсивнее. Да нет, это уже точно не Комбуча – слишком уж громкие для его размеров чмоканья.

С трудом пересиливаю себя и, на ходу кутаясь в одеяло, будто оно способно защитить меня от неведомого зла, выглядываю из прохода на входную дверь, в которой отлично отражается большая часть кухни.

Немой крик перекрывает мне воздух, а иглы ужаса прошивают изнутри всё тело, натягивая в местах их вылета кожу в мурашки. Перед отображённым в зеркале окном в луже сиропа чайного гриба, груде осколков стекла и куче скомканной ночной шторы, раздуваясь и набухая, трепещется в муках стремительно растущая Комбуча.

Бурлящая слизистая поверхность розовато-бежевого гриба вздувается горбатым комком, в котором проступают узлы вздыбленного позвоночника гиены. Пузыри на поверхности твари лопаются, склеиваясь в обрубки конечностей, которые покрываются шумящей пеной и удлиняются, превращаются в руки без ногтей – ими монстр упирается в пол.

Оно приподнимается на конечностях и тем же путём растит себе похожие на человеческие ноги. С хлюпаньем в коленях вместо хруста распрямляется. Слизь шлепками падает на пол.

На абсолютно гладком, сочащимся жидкостью торсе надуваются новые волдыри, формируя шею и голову.

Надо бы давно бежать, но я не могу – страх приковывает к дверному косяку и едва ли не сращивает меня с ним.

Склизкий урод вдруг поворачивает свою голову без лица в зеркале прямо на меня, точно видит. Его влажная мягкая плоть раздаётся в стороны, образуя пустые глазницы и рот с рваными краями.

Нечто протягивает вперёд руку, и та вылезает на меня прямо из зеркала, точно из-под воды. По поверхности двери идёт рябь. Высовывается смрадно пахнущая уксусом морда трансформировавшегося в кошмар гриба. Холодные липкие и одновременно скользкие от хлюпающей слизи пальцы смыкаются на моём лице. Гриб хрипит, захлёбываясь собственным сиропом, выпрыгивает из зеркала. На лету всё его тело раскрывается комбинезоном и с ледяным чваканьем поглощает меня.

Бью его руками и ногами, но попадаю лишь по одеялу, которым накрыта. За окном утро, полное хмури, брызжет мелким дождём. Это всё был сон. На соседней подушке лежит стремительно зеленеющая Фуфля, глаза которой прикрыты шерстинками, точно длинными ресничками.

– Купорос! – зову её.

Тянусь чтобы встряхнуть, но Кожусзагасф сам вскакивает и отлетает к стене. Его округлённые страхом глаза стремительно напоминает осознание реальности, и зеленый цвет покидает её мех, уступая прежней радужности.

– Сосиска?! – с некоторой тревогой зову Чайный гриб.

– Доброго утра, – отвечает тот, как ни в чём не бывало.

– Ты там?

– Так и есть, – говорит. – Странный вопрос, куда ж я убегу?

Да кто же тебя знает. Сейчас банку скинешь на пол и начнёшь пузыриться в хлипкого гуманоида, чтобы мною позавтракать.

– Я так не умею, – утверждает Сосиска.

Так мы тебе и поверили. Вообще всё общение с тобой на слепом доверии построила.

– Видишь ли, в чём штука, я никогда не обманываю.

Ага, лгал нам лжец, что он не лжёт, пел певец, что не поёт.

– Поклёп! – возражает. – Разве я в чём-то тебя обманул?

– Ха, конечно! Тут далеко ходить не надо – вон, дождь за окном! А ты говорил, что сегодня погода будет как вчера!

– Ты спросила, какая завтра будет погода? – уточняет.

– Именно так.

– А я сказал, что такая же, как и сегодня?

– Верно, Бодяга! Попался? А сказал, что шаришь в этой теме!

– Так ты спрашивала в ноль часов, одну минуту. Сегодня утром дождь, как и будет завтра утром, вот увидишь.

Как будто часы у него есть. Как же.

– Вон на микроволновке светятся, – говорит.

И правда на кухне есть микроволновая печь. Но сколько на самом деле было времени? Хитрое Заливное. На погоду-то мы завтра посмотрим, но ты у нас будешь спать запертым на балконе.

– К чему это?

– Грибам полезен свежий воздух, – отвечаю.

– Действительно так и есть, – соглашается Комбуча. – Ты немного умнее других человеков.

– Могу то же сказать про тебя и плесень с бактериями.

– Так и есть, – соглашается Сосиска.

Где там телефон. Ну вот, проспала. Будильник-то так и не поставила вчера. Работа через сорок минут. Ладно, хотя бы укладку уже сделана.

Тянусь к волосам снять резинку, и с ужасом осознаю, что её на них нет. Неужели соскочила ночью?! Вроде бы как следует утянула…

Бегу к зеркалу. Конечно же. Всё, это катастрофа. Причесон – будто ведьма на метле в крону дерева влетела. Нужно было вчера воспользоваться средством для фиксации. Может сойдёт за небрежную укладку? Какой там, эту укладку будто каменщик укладывал. Остаётся собирать всё в кривую гульку.

Включаю чайник и достаю из холодильника подложку с колбасой. Укладываю несколько кружочков на хлеб. Жую. Что-то с ней не то. Испортилась что ли? Или хлеб отсырел? Топает моя пёстрая Фуфля. Ну прям павлин!

– На, позавтракай!

Кидаю существу кусок колбасы. Немного не рассчитываю, и тот липнет к носу Эмота. А он сопит, мотает головой, морщится, дёргается. Опять эти кошачьи спазмы. Неужели срыгнёт?

С хрипом Фуфля вываливает из себя липкий комок чего-то чёрного. Фу. Что это? Узнаю свою резинку для волос в общей куче какой-то измельчённой ткани.

– Фуфля! – ору на неё. – Так это из-за тебя я осталась без причёски?!

Вот неугомонная лохмань, не могла нормальное что-то съесть?

– Это обычный рацион Фуфли, – говорит Комбуча.

Кожусзагасф наконец дотягивается лапкой до куска колбасы на своей морде, срывает и отшвыривает в сторону. Колёсико липнет к стеклянной дверце духовки.

– Она что, текстилем питается? – спрашиваю.

– Нет, только носками и резинками для волос, – отвечает Чайный гриб.

Так вот куда они вечно пропадают. То резинок не напасёшься, то носок в пару не отыщешь. А это всё Фуфли, будь они неладны.

– И что же, выходит, все пропавшие вещи съедают Эмоты?

– Видишь ли, в чём штука, им нравятся исключительно резинки и носки, – объясняет Напиток. – А все остальные потерянные вещи забирают Бленги.

Так, вот очередные незаметные существа с загадочной функцией. Зачем им похищать чужое? Куда они его забирают? Даже разбираться не хочу – мне и одной Фуфли хватает. В магическом мире хотелось бы быть кем-то покруче Полумны Лавгуд, но похоже это моя судьба.

Кожусзагасф тем временем подбегает к тому, что только что вырвал, и одним размашистым движением синего языка слизывает всё обратно, стуча зубами, точно измельчителем, и превращая уже искромсанную ткань и резину в труху.

– Отвратительная Фуфля, – кривлюсь. – Чем же они питались, когда не было у людей носков и резинок?

– Чем-то да питались, – отвечает Сосиска. – Они же как-то эволюционируют вместе с вами. Вы вон тоже не всегда цикорий пили.

Вообще его всегда не пила. Такой себе пример, но ход мысли понятен, Желатин.

– Я не Желатин.

– Кто же тогда, может, Сосиска?

Молчок. Ну-ну. Помолчи. Хоть в тишине кофе залью вскипевшей водой.

– Выпей меня, – просит Гриб. – Это необходимо.

– Ой, отстань, а, – отказываюсь. – Тошно и без твоей жижи.

Встала не то что не с той ноги, а вообще не туда. Не в то утро, не в тот день, не в ту жизнь. Всё должно быть идеально, а не вот так. Всё как-то по-идиотски. И вокруг одни идиоты. И кофе этот невкусный. Цикорий что ли правда? Да нет, на пачке написано кофе. Ужасный вкус. Даже допивать не буду.

Иду чистить зубы. Кожусзагасф, как ни в чём не бывало, чешет следом. Хотя бы одна польза от Эмота – избавит меня от всех этих помойных носков.

Ещё сон этот дурацкий. Что он означает? На самом деле вряд ли в нём есть смысл, не буду даже пытаться разобраться в его значении. Никогда не верила сонникам, да и вряд ли в них есть строка «Если снится чайный гриб, который стал похож на крипового человека-людоеда».

А что же снилось Фуфле? Тоже какой-то кошмар. Откуда же берутся сны? Неужели не сами по себе, а их навевают специальные создания?

– Так и есть, – говорит в голове Комбуча. – Это Чаноки…

– Знать не хочу, что они делают, – отвечаю сквозь пену зубной пасты.

– Они забирают личность в Изнанку, а тело недвижимым остаётся в Наличном мире. Ну если, конечно, в него не проникает Вролгля, и оно не превращается в сомнамбулу.

Никогда не встречала лунатика и со мной лунатизма не случалось. А вот сонные параличи пару раз происходили. Монстров не видела, глаза у меня закрыты были, но чувствовала скользящие по комнате тени…

– А вот это и есть Чаноки, – обнадёживает Сосиска.

Господи, ну почему реальность не может быть просто милой и безобидной? Зачем все эти услужения в ней? Изнанку какую-то ещё придумали…

– У всего есть Изнанка, а без неё нельзя – не получится такого мира, какой вы видите, – поясняет Гриб. – Иначе куда ты спрячешь всё то, чего вы не замечаете?

– Да зачем она вообще нужна? – возмущаюсь. – Есть то, что есть, а другое не к чему!

– Ну, это как посмотреть, всё же Изнанка ближе к телу.

Насквозь прошибает озноб. Какой-то потусторонний страх протягивает свои эфемерные руки и узловатыми пальцами массирует волосы на затылке, разгоняя мурашки. Чьё ещё тело? Реальность же – не штаны, чтобы прилегать к чьему-то телу и обладать изнаночной стороной…

– Видишь ли, в чём штука… – начинает Комбуча.

– Так, всё, замолчи! – прерываю его.

Хватаю со стиральной машинки шапочку из фольги и накидываю на голову. Не могу больше это слушать. Не хочу ничего знать. Чайный гриб такой правдой и сумасшедшего до ручки доведёт.

Скучающая Фуфля трётся о мою ногу, пачкая её разноцветной пыльцой. Становится совершенно пофиг на всё.

Всполаскиваю рот и гляжу на себя в зеркало. Да в принципе и ничего причёска под шапочкой. Кому не нравится – идите лесом. У меня укладка девушки сёрфера.

В отражении коридора через открытую дверь вижу падающие сквозь окно лучи солнца. Дождь закончился. Ну отличненько. Дополню образ просторными шортами и мятой футболкой. Никакой мейкап наводить не буду – мне хорошо и так.

Быстро одеваюсь, хватаю небольшой кожаный рюкзачок, в который пересыпаю содержимое сумочки. Батареи на смартфоне немного, поэтому возвращаюсь к компьютерному столу и забираю зарядное устройство. Взгляд падает на валяющийся в куче мусора пневматический горн – жёлтый баллончик сжатого воздуха с красной пластиковой дуделкой наверху. Мне такой пригодится – хватаю его и спешу прочь. До работы как раз остаётся пятнадцать минут.

На выходе из дома уцепившаяся за свисающую лямку рюкзака Фуфля мнёт комочек из пыльцы и пускает в дверь. Опять синий.

– Ты теперь уже не только Скруппсь, – говорю. – Есть и другие цвета, привыкай.

Закрываю замок, гадая, отчего на входе в квартиру нет пыльцы Эмота Вити. В дверном глазке соседки мелькает и исчезает свет. Выхожу к лифтам.

Чирикает смартфон. Эй, а угадай-ка кто? Конечно же Егорка. Он пишет:

«Дай 5к».

Смотрю на кнопку голосового сообщения. Никогда раньше ими не пользовалась, но вдруг ощущаю острое желание высказать братцу то, что думаю о нём. Нажимаю на запись.

– Егорик, тут тебе не благотворительный фонд помощи мамкиным бездельникам, найди работу или укради где-нибудь, если зарабатывать для тебя слишком трудно.

Ого, как умею. Ну а что, сколько можно уже спонсировать мелкого крысёныша? У этой корзины нет дна, никогда её не заполнишь.

Наверняка сейчас слушает моё сообщение с выпученными глазами. Потом завоет и к маме побежит жаловаться. Интересно, как скоро она позвонит?

Приезжает лифт. Открываются двери, захожу внутрь. Вибрирует и звонит смартфон. Оперативное у них налажено общение. Принимаю вызов.

– Доча, ты что?! – без приветствия возмущается мама. – Ополоумела?! Зачем Егорку обидела? Тебе брату маленькому жалко помочь?! Бесстыдница! Живо переведи ребёнку деньги!

– Во-первых, доброе утро, мам, – говорю. – А во-вторых, прости, с фига ли?

Тишина в трубке. Обычно стоит ей прикрикнуть – и тут же бросаюсь исполнять её волю, потому она и оказывается не готова к отпору. Думает. Возмущённо хмыкает и с шумом набирает побольше воздуха. Сейчас начнётся.

– Да потому что он учится ещё! – кричит она. – Ему некогда работать! Нужно о будущем думать!..

– Мне почему-то не нужно было, – прерываю её. – Но вы думайте там, только без меня. Мне и без вашего Егорки есть о чём мозгами пораскинуть.

Опять набирает воздух для очередного взрыва. Бесполезно, это уже не работает.

– Всё, пока, – говорю и кладу трубку.

Звонит повторно. Отклоняю вызов и с чувством небывалой лёгкости топаю на работу. Навстречу идут люди со своими преимущественно замызганными Фуфлями. У некоторых они выглядят вполне сносно, однако не лучше Купороса. Он – единственный Кожусзагасф на улице. Остальные – простые однотонные Жбеньги, Скуффи да Барланги. Их владельцы оборачиваются, смотрят на меня. Чувствуют мою силу.

Поднимаюсь по ступенькам на широкую пешеходную дорожку и тянусь к рюкзачку. Висящий на нём Купорос забавно болтается. Открываю молнию, извлекаю пневматический гудок-баллон. Ну, колёсная нечисть, берегись!

Набрасываю на плечи обе лямки. Вот он, несётся прямо на меня и не даже не думает сворачивать. А зачем? Всего лишь пешеход на пешеходной дорожке. Тренькает в звоночек. Звук дезориентирует. Кто вообще эти звонки придумал? Не понятно же, откуда звенят. Вижу ведь, что это он, а кажется, будто кто-то сзади. Уходить в сторону тем более небезопасно – вдруг и сзади несётся ещё один такой же.

– Тормози, придурок! – ору ему.

Осознаёт, что я не собираюсь уступать ему дорогу и в последний момент огибает меня. Между нами остаётся всего несколько миллиметров. Мог ведь и сшибить, не заори я на него. А если бы шла не я, а слабовидящий человек, он бы что, переехал его?

Пока эти мысли вертятся в голове, поворачиваюсь к проносящемуся мимо самокатчику, направляю воздушный сигнал ему прямо в ухо и давлю на кнопку. Раздаётся оглушительный гудок, будто самосвал продудел.

Парень дёргается в сторону, врезается колесом в бордюр, слетает с самоката и скользит на животе по газону. На спине у него тёмный рюкзак со значком радиации. Ах, это ты тот вчерашний баклажан, что сшиб меня?

– Совсем больная?

Подпрыгиваю к нему и отвешиваю увесистого пенделя кроссовкой, не позволяя встать.

– Ты чего? – возмущается.

– Попался, который катался? – говорю. – Один – один! Скажи спасибо, что не на асфальт полетел, как я вчера.

Щурится, похоже не узнаёт.

– У тебя что, хобби людей сбивать что ли? – спрашиваю. – Уже и не помнишь, кого давил?

Тупит взгляд. Тут вижу выползающую из-под него синюю Фуфлю. Ещё синее моего прежнего Купороса. Трава вокруг парня синяя, да и сам он весь в синей пыльце, точно под ним баллончик с краской взорвался. У самокатчика такой вид, будто не то что заплачет, а уже растворяется изнутри в слезах, как в кислоте. Неужели я с таким выражением вечно ходила?

– Прости, – говорю. – Катайся осторожнее.

Спешу прочь. Можно, конечно, было бы причесать по-быстрому его Эмота, но времени на это нет – рабочий день во-тот начнётся, а мне ещё на другую сторону улицы через переход. Возле него оборачиваюсь. Вижу стоящую посреди тропинки Скруппсь незнакомца. Она смотрит на меня. Поняла, что вижу её, будто помощи ждёт. Сгорбленный от досады самокатчик, держась за руль своего транспорта одной рукой, отряхивает второй штаны от травы.

Перебегаю дорогу, проношусь мимо контейнерной площадки и со звоном дверного колокольчика влетаю в грумерскую. На меня поднимает взгляд окутанная фиолетовым облаком начальница. Расчёсывает смирно сидящего перед ней пекинеса. А рядом, склонившись над ним, на столе стоит и скалит зубы крупная фиолетовая Фуфля.

Так вот в чём секрет Жанны? Животные слушаются её, потому что Ырга начальницы их пугает. Значит, звери видят Эмотов?

– Надеюсь, вы прибыли с миром? – спрашивает грумер.

О чём она? Тоже видит Фуфлей? По взгляду понимаю, что речь не об Эмоте – она смотрит не на него, а на мою голову. Поворачиваюсь к зеркалу и вижу, что шапочка из фольги по-прежнему на мне. Так вот чего все оборачивались?

Поспешно сбрасываю фольгу. Представляю себя с этим воздушным сигналом в руках, нападающей на самокатчика. Какой позор. Надеюсь, не попала ни к кому на видеорегистратор, а то стану мемом.

– Твоей пунктуальностью только до инфаркта коллег доводить, – даже не ожидая объяснений, говорит Жанна. – Приходишь минута в минуту.

– Но не опаздываю же.

Решаю, что первой из посторонних угомоню Фуфлю начальницы, а тем самым и её за одно. Подхожу к столу. С удивлением понимаю, что пудра Ырги ничем не пахнет. Пытаюсь схватить существо, однако руки проваливаются сквозь него.

– Чего тут мне за тиктоник показываешь? – спрашивает Жанна. – Только собаку пугаешь.

Не понимаю, почему не могу коснуться Фуфли. Разве только собственную могу держать в руках? Сбрасываю портфель и, держа его одной рукой, пробую ухватить своего Эмота. Пальцы также сжимают лишь воздух. А ведь Купорос тоже больше ничем не пахнет.

– Сильно ты ударилась, – хмыкает Жанна, указывая на свой висок. – Ты в порядке вообще, или пора уже санитаров вызывать?

На болячку от удара намекает, значит.

– Чувствую себя превосходно, – говорю.

Правда, это совсем непорядок. Что же такое случилось со мной или этими Фуфлями? Почему больше не могу с ними контактировать? Понимаю, что дело в чайном грибе – Сосиска просил с утра выпить его сиропа и говорил, что без этого не обойтись. А я не послушала. Но ведь мог, Кисель грибной, и предупредить! А может и предупреждал, да только я в этой фольге…

– Тогда переодевайся поживее и иди вон второй стол прибери, – требует босс.

Скрываюсь в раздевалке и набрасываю рабочую одежду – тёмно-синие брюки с футболкой, по цвету почти как моя прежняя Скруппсь. На ноги набрасываю свободные кроксы.

Возвращаюсь в основное помещение, убираю со стола мелкую тёмную шерсть. Жаль, что она не исчезает, как у Эмотов. Не могу идентифицировать породу, которой принадлежат волоски. Да может это и не собака была, а кошка.

Забираю инструменты, иду их мыть. Затем обсушиваю компрессором и стерилизую.

Чтобы вернуть свои способности, мне нужно срочно выпить комбучу. Домой вот так не уйдёшь, только пришла. Да и из дома некого попросить мне её принести. Решаю заказать доставку. Ищу в интернете и нахожу несколько разновидностей напитка – есть чабрецом, гибискусом и цитрусами. Нет, такое не подходит. Наконец вижу небольшую бутылочку классической комбучи, которую обозвали «оригинальной». Она-то мне и нужна. Заказываю.

От собственной глупости начинает портиться настроение, и я вижу, как моя Фуфля из Кожусзагасфа постепенно превращается обратно в Скруппсь – спайки в причёске разматываются, шерстинки поворачиваются наружу синей стороной. Если так дальше продолжится, скоро опять превращусь в унылую неудачницу.

По помещению проносится звяканье фурина. В двери проходит наш постоянный клиент – мужчина средних лет в дорогой одежде. Строгие ботинки своим видом так и кричат, что обошлись владельцу в целое состояние. На поводке у него Шансон – шарпей с таким огромным количеством складок, будто на него натянули шкуру от собаки вдвое крупнее. Обычно у этой породы складок куда меньше.

Жестом приглашаю мужчину к столу, который только что подготовила. Тот указывает псу на столешницу, и он легко сам забирается на неё. Хозяин демонстрирует ладонь. Шансон замирает статуей. Мужчина пальцем показывает вдоль складки – просит протереть их. Указываю ему на ванну, предлагая искупать собаку, но тот отказывается, вновь тыкая пальцем в складки.

– Ну, раз только складки, то это мы быстро, – говорю.

Он шепчет одними губами: «Спасибо».

Мне неизвестно, как зовут мужчину. Знаю о нём только, что он глухонемой, а Шансон, хоть и имеет кличку, которая красуется на бирке его ошейника, отзывается лишь на жестовые команды.

Беру ватные диски и лосьон, начинаю последовательно протирать одну складку за другой, периодически меняя диски и добавляя средства. Как только заканчиваю складку – тут же протираю её насухо бумажной салфеткой. Перехожу к другой.

Замечаю, что, вопреки своему обыкновению, хозяин собаки не спешит к креслам ожидания, а продолжает стоять рядом, наблюдает за процессом. Да нет, не на Шансона он смотрит, а на мою Фуфлю, которая забралась на стол и уселась перед мордой собаки. Ну точно – прям глаз не сводит с существа.

Ищу взглядом его Фуфлю и вижу блуждающий по помещению идеальный пушистый шар жёлтого оттенка. Он перекатывается между мной и Жанной, по-видимому, не в силах решить, к какому из двух присутствующих Эмотов подойти первым. Мужчина перехватывает мой взгляд и улыбается мне. Он тоже видит этих существ. Точно уверена в этом.

Посетитель щёлкает пальцами. Его Фуфля тут же исчезает – растворяется в воздухе. И материализуется у него на плече, словно из невидимой дыры в воздухе вылезает. Мой Купорос однажды переместил подобным образом, когда я оставила его снаружи квартиры. Но он делал это сам, а не по команде. Простые жесты Эмот понимает, однако же тут и впрямь дрессура. Как он это делает?

Мужчина указывает на расчёску, затем на свою Скуффь, и демонстрирует жест «деньги» – трёт подушечкой большого пальца по кончикам указательного и среднего. Спрашивает, сколько будет стоить причесать его Фуфлю.

Мотаю головой и кошусь на Жанну. Посетитель понимающе кивает, достаёт смартфон и выводит на экран QR-код своей страницы в мессенджере. Просит отсканировать. Соглашаюсь. Его зовут Аркадий Берн, в профиле написано, что он – собачий тренер. Похоже, не только собачий. Отсылаю приветственный смайлик.

Он пишет:

«Вы правда видите их? Никогда бы не подумал, обычно умело их игнорируете».

Отвечаю:

«Я уже было решила, что сошла с ума и одна вижу этих Фуфлей, влияющих на настроение. Ваша – вида Скуффь?»

Набирает:

«Верно. А откуда вы про них это знаете? Можете мою тоже прихорошить?»

Замечаю недовольное лицо Жанны. Коротко отправляю:

«Позже спишемся».

Возвращаюсь к работе с Шансоном. Приходит хозяйка пекинеса. Жанна спускает его на пол, и тот радостно начинает вертеться вокруг женщины, становится на задние лапы, передними опирается на её оранжевую Фуфлю, лижет существо. Так вот отчего псы рады встречать хозяев – они наконец воссоединяются со своими невидимыми для человека друзьями.

Ырга начальницы рычит, скалит зубы. Совершенно невоспитанное создание. У других Фуфли, как Фуфли, а у неё какой-то агрессивный монстрик. Даже удивительно, что он фиолетовый, а не красный, как у Виталины. Интересно, если бы они бы встретились – кто кого пересилил бы и перетянул на свою часть спектра?

Заканчиваю с последней складочкой Шансона. Кадий благодарно кивает, идёт расплачиваться к Жанне. Уже у самого выхода оборачивается и машет своим смартфоном, затем зовёт Скуффь шлепком ладони по бедру. Та, пыхтя, спешит за ним.

– Я бы на твоём месте с ним так мило не беседовала, – говорит начальница. – Этот дрессировщик, кажется, по разуму ближе к собакам, чем к людям – ку-ку немного… Да хотя о чём это я…

Отмахивается. Намекает, что я тоже веду себя странно.

Купорос чихает, выстреливая из шерсти голубой пудрой. Синего на нём становится заметно больше.

Погоди, Жанна, сейчас как возьмусь за твою Фуфлю, станешь у нас милая и ласковая. А вот и курьер подъезжает на электровелосипеде. Спешу наружу, чтобы забрать заказ.

Благодарю доставщика и прямо на улице открываю комбучу. Жадно пью. Вкус мне не нравится, но желание поскорее заполучить возможность снова влиять на Фуфлей сильнее. Льётся по подбородку. Разом осушаю половину небольшой пластиковой бутылочки. Утираю мокрое лицо тыльной стороной ладони, возвращаюсь в грумерскую.

Допиваю остатки, прислушиваюсь к ощущениям. Животу холодно от ледяного напитка, однако больше не появляется никаких новых чувств. Фуфли по-прежнему ничем не пахнут. Без особой надежды наклоняюсь к Купоросу. Руки без труда проникают сквозь него. Чтобы не выглядеть совсем уж умалишённой, продолжаю движение, перевязываю шнурки.

Мне нужен напиток именно из той банки, что стоит у меня на кухне. Не знаю, в чём его особенность, но покупной нужного эффекта не приносит. Сидеть на работе и ждать вечера невыносимо. За это время в обществе Жанны и её Ырги и Купрос посинеет, и я сама в На’ви превращусь. Раз уж у меня теперь появился новый путь, а в прежнем понятном мире никаких нормальных связей я построить так и не сумела, не следует за него и цепляться.

– Чего зависла? – спрашивает Жанна.

– Я увольняюсь.

Хохочет. Чего тебе смешного? Не расслышала?

– Я увольняюсь прямо сейчас, – повторяю.

– Ты? – злорадствует. – Какую же ты себе работу-то сможешь найти? Только собак стричь и умеешь, да и то как зря…

– Ну вот значит тем более вам будет лучше, – прерываю её.

Направляюсь в раздевалку и закрываю за собой дверь. Быстро переодеваюсь обратно в свою одежду, беру рюкзачок и на выходе из комнаты натыкаюсь на взъярённую Жанну. Рядом яростнее прежнего рычит её Фуфля, раздувая вокруг себя шар из смеси красной и фиолетовой пудры.

– Если две недели не отработаешь – зарплату не получишь! – говорит начальница.

По-видимому, поняв, что я настроена решительно, она собирается взять меня прежним методом – на испуг. Вот только со мной он больше не сработает.

– У меня нет двух недель, – отвечаю. – Всего хорошего.

Оттесняю Жанну и прошмыгиваю в зал через её безобидно ревущую Фуфлю.

– А ну вернись! – требует грумер.

Даже не оборачиваясь, толкаю дверь и оказываюсь на свободе. За спиной звякает колокольчик. Давненько я не бывала в это время на улице. Свет такой яркий, что запущенный район под ним выглядит ещё более несчастным – весь обшарпанный, облупленный, чумазый. Кругом бездельники и подозрительного вида личности. И у всех, практически у всех поголовно Фуфли в ужасном состоянии. С этим срочно нужно что-то делать, и сделать что-то могу только я.

– Идём Купорос, – зову Эмота, шлёпая себя по плечу.

Он разбегается от двери, прыгает и виснет на болтающейся у меня за спиной лямке рюкзака. Взбирается по ней к моему плечу.

– А, вижу уже подружились со своим пушком, – приветствует меня сидящий на скамейке вчерашний бездомный. – Всё же выпила той байды?

Замечаю, что у мужчины нет собственного Эмота. Сам он улыбается, щурит свои детские голубые глаза.

– Откуда вы знаете про чайный гриб? – спрашиваю. – Вы тоже видите Фуфлей? И где ваша?

– Мне эта байда не нужна, потому что я не здешний, – отвечает бездомный.

Если он не из этих мест, то откуда? Что он имеет в виду? Вспоминаю слова Сосиски о мироустройстве.

– Вы из Изнанки что ли? – предполагаю.

– Тебе эту байду знать не к чему, – отвечает. – Ты главное теперь грамотно используй то, что уже знаешь.

– Видите, как я её прихорошила? Хочу то же самое сделать с остальными.

По лицу бродяги вижу, что ему не нравится эта идея. Он хмуро жуёт свои губы.

– Это лишнее, – говорит мужчина.

– Почему же? Как только я сделала её радужной, стала лучше себя чувствовать!

Машет рукой, мол, глупости не говори.

– Уверена? И прям ни одного байдового эффекта?

Ещё любителя говорить загадками мне не хватало. Вот обожают все рядом со мной усложнять простое.

– Чего вы всё вокруг ходите, раз знаете – говорите уже прямо, что я должна делать, а чего не должна?

– Это ты сама поймёшь, – отвечает. – Для начала попробуй провернуть, что собралась, с небольшой группой людей, которых хорошо знаешь, а то как бы байды не вышло, если сразу за весь город возьмёшься.

Опять ведь загадку сказал. Байды бы у него не вышло. Байда – это твои советы, знания, и сам ты Байда, мужик.

Пока ухожу от него, думаю, чего это он такой весь не отсюда. Может он тоже незримый для всех, как и Фуфли?

– Простите, – говорю другому проходящему мимо бездомному, постарше. – Вы видите того мужчину?

Указываю на оставшегося в пяти метрах от меня на лавочке Байду. Мой собеседник кивает.

– Ясен красен, – говорит. – Это же Андрюха ЦУП.

– Цуп – это фамилия? – с сомнением уточняю.

– ЦУП – это центр управления полётами, – объясняет бездомный. – Андрюха у нас сигнал со спутником теряет иной раз, провалы в памяти у него. Как дела, Дрон?!

Байда поднимает взгляд на оклик, и я вижу, что глаза у него больше не голубые, а карие. И Фуфля вон откуда-то вылезла. Слабенькая и маленькая, зелёная, но всё же самая настоящая. Кто завладевает телом Андрея? Неужели это Вролгля, о которой рассказывал Сосиска? Да не смахивает Байда на лунатика…

Похоже иногда лучше и правда не задавать лишних вопросов. У меня складывается ощущение, что чем больше я пытаюсь выяснить обо всём происходящем, тем сильнее тону в ненужной мне информации. Какое мне дело до этого Байды? До этих всех Ветров, Чаноков и Бленгов? Сосиска прав – мне хорошо, что я не вижу никого, кроме Фуфлей. И с ними-то управиться не в состоянии.

Благодарю незнакомца за беседу и спешу к светофору, пока он горит зелёным. Перебегаю на противоположную сторону улицы, направляюсь домой.

Что дальше? У меня больше нет ни отношений, ни работы, ни дома. А что есть? Чуть больше половины банки ферментированного чая, который позволяет мне трогать незримых для всех существ. Хотя теперь есть человек, который их тоже видит. Выходит, не такая уж я и сумасшедшая. Но получится ли у меня правильно воспользоваться ситуацией? Смогу ли помочь себе и другим, или же просто бездарно растрачу всё то немногое, что у меня вообще было в жизни? Вот, сегодня ещё и с родственниками поссорилась. Это всё из-за их однотонных Фуфлей.

Сворачиваю в свой двор и вижу в футбольной коробке ту же компанию детишек, которые играли в догонялки здесь вчера. У них у всех Фуфли одного цвета – оранжевые. Даже на мгновение останавливаюсь, чтобы понаблюдать, как по искусственной траве среди детей носится стайка лохматых лисичек. Почему они именно оранжевые? У младенцев – белые, у детей – оранжевые, а у подростков – постоянно меняющие цвета? Обязательно нужно идентифицировать эмоции разных цветов, составить описание оттенков и классифицировать Эмотов по чувствам.

Влетаю в подъезд и спешу в квартиру. Открываю дверь.

– У детей оранжевые Фуфли, потому что они всем интересуются, – говорит Сосиска. – Это цвет исследователя.

Хотя бы этот вопрос с ходу закрыт. Но есть и другие – много других.

– Насколько далеко ты можешь слышать мои мысли? – спрашиваю.

– Во дворе слышал, – пространно отвечает Гриб.

Это совсем не ответ. Он явно что-то скрывает. Но пока не об этом.

– Я больше не могу взаимодействовать с Фуфлями и не чувствую их запахов.

Комбуча булькающе посмеивается.

– Видишь ли, в чём штука, я тебя не просто так просил выпить сиропчик.

– Я пила, но это не помогло. Заказывала оригинальный чайный гриб в доставке и выпила целую бутылку…

Пойло в банке аж бурлит кипятком от смеха.

– Эти покупные напитки никакого отношения ко мне не имеют, – объясняет. – Там сплошная химия и ни капли разума. Пить подобное – всё равно, что мне пытаться говорить с манекеном, а потом жаловался тебе, что ты меня игнорируешь.

– Так значит, чтобы воздействовать на Эмотов, я должна пить только тебя?

– Ну почему же, если тебе посчастливиться найти ещё один чайный гриб моего вида, то он тоже подойдёт.

Большой вопрос, где таких искать. И откуда его вообще моя мама приволокла? Вот у неё и спрошу. Не буду ждать никаких сюрпризов от своего семейства – сама совершу набег на их логово и покромсаю их Фуфлей в красавчиков. Но для начала следует кое на ком потренироваться и кое-что выяснить. Настоящий ниндзя не берётся за работу без должной подготовки.

Подхожу к ящичку, отрываю кусок фольги и оборачиваю голову, уплотняю, формирую небольшую «антеннку». Как бы выразился товарищ Байды, для приёма сигналов со спутника. Зачёрпываю пару половников комбучи и переливаю в кружку. Отхожу подальше от Чайного гриба и имитирую глотки, просто касаясь губами напитка. Вновь ощущаю витающий по квартире запах слив. Способности вернулись.

Снимаю шапочку из фольги.

– Я бы рекомендовал тебе всегда носить часть меня с собой.

– Типа, начерпать в бутылочку или фляжку? – уточняю.

– Не совсем. Тебе нужно отрезать кусочек меня, – спокойно объясняет Гриб. – Так я всегда смогу подсказывать тебе в любом месте.

– И тебе не будет больно?

– Уверен, что будет, но чем быстрее ты покончишь со своими делами, тем скорее я окажусь на свободе.

Вообще рациональное зерно в предложении Сосиски присутствует. Заглядываю в чайник с трёхдневной заваркой, убеждаясь, что она ещё не заплесневела, и иду с ним к Комбуче.

– А ну-ка стой! – требует. – Чего это ты удумала?

– Дополнить тебя хочу.

– Видишь ли, в чём штука, так не пойдёт, – хмыкает. – Не буду же я тебе вечно служить – используй то, что уже есть, а потом выпусти меня, как договорились.

И ведь действительно уговор был об этом. Ничего не поделаешь. Какой я буду человек, если обману Чайный гриб? Пропащий.

– Хуже шампиньона, – уточняет Сосиска.

– Чем они тебе так насолили?

– Это давняя история, – отвечает Комбуча. – Стара как мир.

– И восстали кланы Комбучей против власти Шампинонов, – растягиваю слова, изображая бас. – И была битва долгая, и длится она сейчас, и будет идти до скончания времён…

Чайный гриб молчит. Не смешно что ли получилось?

– Не совсем так всё было, – наконец реагирует.

Загадочные какие грибные разборки. Но мне совершенно не до них. Иду в ванную. В тумбе под раковиной отыскиваю пластиковый флакон для косметики. Покупала как-то набор, чтобы отливать нужное с собой в поездки, да так никуда и не поехала – Витя взялся за свои игры. Возвращаюсь с пузырьком к Сосиске.

– Это подойдёт?

– Достаточно.

Достаю разделочную доску, шлёпаю на подоконник рядом с банкой комбучи. Ищу в ящике нож, из чистых попадается только тесак. Вынимаю.

– Эй, ты чего?! – возмущается Гриб.

Аж дёргается в банке.

– А что? – не понимаю. – Вытащу тебя, на доске вот так краешек рубану – и всего делов.

– Погорячился я, назвав тебя разумной, – ворчит Сосиска. – И хватит уже меня называть Сосисокой. У меня вообще-то имя есть!

– Да? И какое же?

Комбуча бурлит в банке пузырями, как ребёнок через трубочку в пачку сока.

– И что ты хочешь, чтобы я слюнями так пузырила? Или с собой стакан воды и трубочку таскала, чтобы тебе были комфортны мои обращения? Да я вообще вряд ли такие бульканья повторю. Закрыли разговор с именами. Делаем наше дело и разбегаемся. Твоя подпольная кличка – Сосиска. Считай это для конспирации.

Гриб нервно дёргается в банке. Ничего, потерпит.

– Возьми ножницы, – просит он.

Пока ищу их в ящике, он сворачивается в трубочку и поплавком поднимается над поверхностью пузырящегося напитка в банке.

– Постарайся одним движением отщипнуть самый кончик, – просит он. – Подожди! Неси свою лазерную указку.

Иду в коридор за связкой ключей и возвращаюсь.

– Как отхватишь кусок – сразу свети на срез, – объясняет. – Прижжём ранение. Погнали!

Просовываю ножницы в горлышко банки и щёлкаю ими. Чайный гриб как-то сдавленно крякает и хрипит. Кусочек площадью не больше квадратного сантиметра отлетает от основной массы Сосиски и падает в комбучу. Свечу указкой на место отреза, а затем на получившийся ломтик. Вся операция занимает не больше пяти секунд. Сосиска ведёт себя подозрительно тихо.

– Ты жив, Братуха-бормотуха?

– Больно, – спокойно говорит.

– Так и не скажешь по тебе, даже указки не испугался.

– Самая сильная боль парализует чайных грибов, – говорит Комбуча. – Скорее отсели дитя, иначе оно опять сольётся со мной.

При помощи половника подхватываю кусок Гриба. Зачёрпываю его горлышком пластикового пузырька вместе с жидкостью. Получается почти полный флакон. Закручиваю крышку.

– Он вообще жив?

– Не он, а я, – раздаётся из пузырька в моей руке тонкий голосок.

Интонации точно такие же, как у большой Сосиски, но только очень уж пискляво звучит этот малыш.

– Мы – это я, – одновременно говорят материнский и дочерний Грибы. – Пока я тут, он – я, а потом станет собой.

Не очень понятно о ком речь из-за их одновременного бормотания, но скорее всего большой гриб говорит, что будет управлять малым, пока не попадёт на волю.

– У вас нечто типа Wi-Fi-соединения друг с другом? – уточняю. – Просто было скорее похоже Ой-Ай-разъединение…

Смеюсь собственной шутке. Ничего не могу с собой поделать.

– Простите, вырвалось.

Обе части Комбучи недовольно пускают пузыри. У малыша выходят совсем крохотные.

– Насколько я поняла, цвет Фуфлей жёстко привязан к конкретным эмоциям, – справляюсь у Сосисок. – Красные, например, про гнев, а фиолетовые указывают на токсичность, отвращение?

– Это называется колесом эмоций, – пищит Мини-сосиска.

– Эмоциональный спектр, изображённый в цветовом, – продолжает большая Сосиска.

– Ну так расскажите, какой цвет за что отвечает? – прошу.

– Структура слишком сложная, – отмахивается Студень. – Это градиент с бесчисленным количеством оттенков, а соответственно состояний и настроений.

– Ну хотя бы схематично!

– Основные цвета тебе известны, – стоит на своём Комбуча. – Дальше подключай наблюдательность. Мы договаривались о том, что я помогу тебе, а не всё за тебя сделаю.

Ну и сидите в банках своих, Плесневые клоны. Оставляю оба Гриба на подоконнике, а сама ухожу в комнату вместе с Фуфлей, которая где-то уже успела раздобыть затвердевший от времени и грязи носок и теперь хрустит им, сжимая его в лапках.

Как там сказал Микрососисон? Колесо эмоций? Ну вот это и будет отправной точкой, в поисковиках нас пока что не заблокировали. Беру в руки телефон, захожу в браузер и вбиваю в адресной строке: «Цветовое колесо эмоций».

В поисковой выдаче вижу варианты «Колесо эмоций Плутчика», «Колесо эмоций: что это и как пользоваться», «Теория эмоций Роберта Плутчика» и подобные результаты. Есть и картинки, на которых изображены круги и цветки, состоящие из разноцветных сегментов и лепестков.

Первым делом открываю картинки и начинаю считать цвета. В круге их оказывается шесть. Мне это не подходит – нужно больше. Рисунок в виде цветка с округлыми лепестками разделён на десять разноцветных сегментов, а это уже многовато. Неужели всё не то? Но нет, вот же схема в виде бутона с остроконечными лепестками, и тут восемь цветов! То что нужно!

Рассматриваю изображение, вижу Красный, Оранжевый, Желтый, Салатовый, Зелёный, Голубой, Синий и Фиолетовый – К О Ж С З Г С Ф, он же Кожусзагасф или «Кот отдал жуку салат за гарнир с форелью».

Загадочный цвет – салатовый! Он ведь даже во фразе-подсказке Комбучи почти полностью написан – «салат»!

Под картинкой указано, что это как раз то самое колесо эмоций Плутчика. Он же цветок.

Смотрю, кто такой Роберт Плутчик и можно ли ему доверять. Это оказывается доктор психологии, занимавшийся изучением эмоций. Не могу поверить, что выбранные им для иллюстрации результатов своей работы цвета совпали с оттенками Фуфлей по чистой случайности. Наверняка он сам видел этих существ, пронаблюдал и структурировал всю собранную информацию. Тем лучше для меня. Куда мне тягаться в наблюдательности с целым доком по психологии?

Изучаю краткую информацию о его работе с эмоциями. Правильно колесо эмоций называется адаптационной или психоэволюционной моделью эмоций. Её он выработал за десятилетия работы, исследуя природу чувств, их эволюционные механизмы и предпосылки, причины и особенности реакций психики, человеческие типы с точки зрения психодиагностики. Одним словом – умный мужик, красавчик, спасибо тебе огромное. Звучит всё это солидно и многообещающе, пусть и не понятно для меня.

Хочу побыстрее перейти к главному, пропускаю подробные описания модели. Сразу открываю Цветок эмоций в хорошем качестве и начинаю рассматривать. Каждый лепесток имеет градацию цвета от тёмного в центре бутона к светлому на краю.

Центральный круг схемы – наиболее яркие, пиковые проявления эмоций. Красный тут – Гнев, Оранжевый – Настороженность, Жёлтый – Восторг, Салатовый – Восхищение, Зелёный – Ужас, Голубой – Изумление, Синий – Горе, а Фиолетовый – Отвращение.

Стоящие друг напротив друга цвета объединяются в биполярные пары Гнев – Ужас, Настороженность – Изумление, Восторг – Горе и Восхищение – Отвращение.

Кольцо чувств, идущее следом вокруг сердцевины с пиковыми эмоциями – это база, так сказать, основа человеческой психики. Оно выглядит немного бледнее и обозначает чуть меньшую интенсивность переживания и яркость эмоций. Красный тут означает Злость, Оранжевый – Ожидание, Жёлтый – Радость, Салатовый – Доверие, Зелёный – Страх, Голубой – Удивление, Синий – Грусть, а Фиолетовый – Брезгливость.

Выходит, базовая эмоция моя и моей Фуфли – Грусть с биполярной парой Радости. Таковы заводские настройки, которые я сумела поменять. Потому я раньше и пребывала постоянно в состоянии печали и настолько легко восторгалась мелочами.

О, печаль на схеме тоже есть. Вот здесь, в крайнем, самом блёклом по насыщенности цветов и выраженности эмоций кольце на схеме с кончиками лепестков. Модель указывает, что Красный – Досада, Оранжевый – Интерес, Жёлтый – Безмятежность, Салатовый – Принятие, Зелёный – Тревога, Голубой – Возбуждение, Синий – Печаль, а Фиолетовый – Скука.

Между лепестками разных цветов располагаются сочетания эмоций смежных оттенков. Красный и Оранжевый дают Агрессию, Оранжевый и Жёлтый – Оптимизм, Жёлтый и Салатовый – Любовь, Салатовый и Зелёный – Покорность, Зелёный и Голубой – Трепет, Голубой и Синий – Разочарование, Синий и Фиолетовый – Раскаяние, а Фиолетовый и Красный – Презрение. Вот последнее прям как мне показывала Жанна, когда я уходила. Похоже, схема-то рабочая.

Сосиска прав. Несмотря на то, что я изучила простую схему без глубокого дробления на более частные проявления эмоций, схема оказалась трудной для восприятия. Запомнить всё это нелегко, но я для себя решаю упростить всё до элементарных характеристик Фуфлей.

Сверяясь с Колесом Эмоций, перерабатываю свои заметки, основываясь на базовых чувствах, и получаю:

Красный – Жбеньга – Злость.

Оранжевый – Барланга – Ожидание.

Жёлтый – Скуффь – Радость.

Салатовый – Ёрдль – Доверие.

Зелёный – Шышя – Страх.

Голубой – Гогора – Удивление.

Синий – Скруппсь – Грусть.

Фиолетовый – Ырга – Брезгливость.

Конечно же, Эмоты отвечают и за все смежные эмоции в обе стороны от этих базовых. Вот это уже понятная для восприятия модель, которой можно пользоваться. Добавляя или скрывая соответствующие цвета во время стрижки и укладки Фуфли, я могу усиливать или ослаблять эмоциональные побуждения и реакции её владельца. А значит такой радужный Кожусзагасф, как теперь у меня, является самым полноценным – способным проявляться в любых эмоциональных форах.

Выбор очевиден – буду делать Фуфлей окружающих именно такими. Скорее всего Байда сам не понимает до конца, что такое Эмоты и как именно они на нас влияют. Или же наоборот знает больше, чем я? Как ни силюсь, не могу найти противоречий в собственной логике.

Начну со своей милой соседки. Для начала затыкаю сливное отверстие ванны и начинаю набирать тёплую воду, добавляю пену-молочко. Иду на кухню, ставлю греться чайник. Полощу заварочник, засыпаю в него свежего чая. Жду, пока вода вскипит.

– Вот про ароматы ты говорил, помнишь? – спрашиваю у Сосиски. – Что их переносит кто-то…

– А, ты про Запахов, – отвечает Гриб. – Они же Яоры.

– Это что же получается, значит и за вкусы, и за картинки тоже кто-то отвечает?

– Всё, что ты чувствуешь, не само по себе существует.

По его словам, выходит, неслучайны даже тактильные ощущения?

– Всё, – подтверждает Комбуча.

– Стой, если так, то как на самом деле всё выглядит? – спрашиваю. – Мы вообще выглядим так, как себя видим?

– То-то и оно, – подпискивает Клочок гриба.

Кипит чайник. Заливаю заварку. Извлекаю из холодильника второй тортик из вчерашних, кладу на новое блюдце, пристраиваю на столе. Рядом размещаю ложечку и ставлю чашку. Затем иду в ванную комнату, смываю унитаз. Вода журчит. С шумом набирается в бак. Жду, пока он заполнится. Нажимаю на слив повторно. С этим, думаю, достаточно. Дальше можно попробовать включить музыку.

Этого не требуется – в коридоре хлопает дверь, и ко мне тут же начинают колотить. Виталина Степановна не заставляет себя долго ждать. Наверняка возле порога ждала момента, чтобы выскочить.

Открываю замок, толкаю створку и натягиваю максимально дружелюбную из возможных масок.

– Ты чего… – начинает старушка.

– Добрый день, Виталина Степановна! – здороваюсь с ней. – Проходите, чего ж вы за порогом стоите, как чужой человек?

– Да какой…

Сама втягиваю внутрь опешившую соседку с застывшей на лице злобой и приобнимаю. Красная и колючая от слипшейся шерсти Жбеньга на её плече сыплет немного голубой пыльцы удивления.

– Зачем так шу… – всё пытается она высказать задуманное.

– А давайте чаю попьём? – предлагаю. – Не разувайтесь, что вы!

Тяну старушку в кухню и усаживаю за стул.

– Куда ты меня?..

– Любите с чабрецом? Как раз только заварила, хороший чай!

Наполняю ей чашечку.

– Ну… Давай уж, – сдаётся бабуля.

Её Эмот роняет горсточку зелёной и оранжевой пудры.

– Вот тортик, угощайтесь пожалуйста. Свежий!

Пододвигаю блюдце, а сама резким рывком хватаю её Фуфлю за шкирку. Та пищит, испуская приторный запах клубники. Вита, конечно, этого не слышит и не чувствует. Может она и сумасшедшая, но точно не калиброванная – невидимые существа не допускают до неё эту информацию.

– Я на минуту, – говорю соседке.

Забрасываю шипящую Жбеньгу прямо во вспенившуюся воду. Захлопываю за собой дверь.

– Фуфля! – зову Купороса.

Указываю ему на Эмота, барахтающегося вводе и потерявшего прыть от потяжелевшей шерсти. Купорос вскакивает на край ванны и начинает шипеть на Жбеньгу, подобно Фуфле Жанны, пугавшей животных.

Красный с оранжевыми вкраплениями покорно сдаётся, позволяет себя искупать. Расчёсываю его прямо в воде. Благо, у него нет спутавшейся шерсти. Пена быстро приобретает кровавый оттенок с ароматом клубники. Купорос тут как тут, сидит на смесителе, наблюдает, тянет лапки потрогать сородича.

Отжимаю существо, вспениваю шампунь, смываю из лейки и наношу маску.

– Сосиска, как там бабуля?

– Лопает торт, хлебает чай, – отвечает недовольная Комбуча.

– А что с голосом?

– От неё шампиньонами пахнет. Варит их, наверное.

– Ну так радуйся, дуралей! Враг повержен!

Мини-сосиска пищит. Напиток в банке недовольно рычит.

– Запахи-то мне их зачем нести? Пахнут они тоже не безобидно.

– Не ко мне вопрос – к Яорам.

Смываю маску. Втираю кондиционер. Жбеньга уже не выглядит агрессивной – её цвет становится бледным, сместившись по спектру от гнева и злости к досаде. Создание покорно ждёт, когда завершится пенная экзекуция.

Полощу и отжимаю её под душем, заворачиваю в полотенце.

– Значит так, Красный злыдень, – грожу ему пальцем. – Сделаем из тебя всесторонне развитую Фуфлю, и чтобы больше не смел старушку гневом марать, а ни то…

Включаю триммер и показываю куклёнку в полотенце.

– Сбрею всю тебя до конца, – предупреждаю.

Делает вид что поняла, трясётся, кивает. Меняю полотенце и разматываю шнур фена. Начинаю обсушивать Жбеньгу. Её шерсть оказывается в гораздо лучшем состоянии той, которой могла похвастаться Скруппсь. Даже можно ничего не стричь, а ограничиться укладкой.

Защищая морду существа рукой, сбрызгиваю его лаком и начинаю подкручивать шерстинки в разные стороны. У этого экземпляра на красный цвет приходится треть всей поверхности каждой отдельной шерстинки, чуть меньше занимает оранжевый. Виталина оказывается менее безнадёжной в своей злобе, чем я в тоске. Быстро меняю видимый красный на радужный, добавляя новые тона. В итоге предо мной в ванной оказываются два Кожусзагасфа. Мой чуть помельче, а соседский – попышнее.

– Не за что, – говорю бывшей Жбеньге.

Та с интересом осматривает себя со всех сторон в зеркале моей пудреницы, которую подношу ей полюбоваться.

Открываю дверь, выглядываю на кухню, но там никого уже нет. Стоит чашка, наполовину съеден торт.

Эмот старушки разбегается, прыгает на входную дверь и исчезает в замочной скважине. Помчался за хозяйкой. И куда это она, интересно? Да мне какое дело, главное, что механизм похищения и экспресс-преображения Фуфли отработан. Можно приступать к основной миссии.

Забираю на кухне пузырёк с пробником Сосиски.

– Я не пробник! – вопит в кармане флакон. – Я – часть себя!

– Проходили мы уже этот спор, не шуми, – отмахиваюсь.

Купорос с интересом изучает горсти разноцветной пыльцы, оставленные соседской Фуфлей на полу.

– Скажи мне, Комбуча, – спрашиваю у банки на подоконнике. – Какова твоя роль в том, что я вижу, обоняю и ощущаю Фуфлей?

– Я показываю нужным созданиям, куда нужно нести информацию, – отвечает Сосиска. – Пока мой сироп в тебе, ты сохраняешь способность взаимодействовать с Эмотами.

– А откуда они несут это всё? С Изнанки?

– Так и есть, – подтверждает Гриб.

– Можно ли через Изнанку, скажем, попасть в тело другого человека?

– Ты задаёшься совсем не теми вопросами, – настораживается Комбуча. – Изнанка – не место для человека. Сложно предугадать, что с ним произойдёт, попади он туда.

– Но ведь наш мир не единственный?

– Вам доступен лишь этот, – отвечает.

И понимай это как хочешь. Ну ладно. Набрасываю шапочку из фольги, чтобы отсечь Чайный гриб от своих мыслей. У Сосиски выяснить происхождение Байды будет непросто. Она либо правда ничего не знает о вероятности переселения сознаний, либо старательно делает вид что не знает. С другой стороны, в контексте нашего с ней уговора, все эти расспросы действительно лишние.

Собираю в спортивный рюкзак свои грумерские инструменты и триммер Вити, заодно кладу баллон с лаком, шампуни, маски и кондиционеры. Получается довольно увесистая ноша. Чувствую себя вновь маленькой школьницей, которую нагрузили учебниками на пять уроков. Кто вообще додумался заставлять детей таскать ранцы тяжелее их самих? Надеюсь, хотя бы сейчас школьникам легче.

Закрываю дверь на ключ. Наверное, впервые за всё время жизни здесь Виталина Степановна не спешит подглядеть в глазок.

– Уот, так уот, Фуфля, – говорю Эмоту. – За двадцать минут угомонили Жбеньгу вместе с хозяйкой лаком и собачьей расчёской.

Спускаюсь вниз и вместо того, чтобы направиться от подъезда прямо, сворачиваю на тропинку в сторону. Давно не ходила этим путём – по параллельной улице той, что ведёт к моей теперь уже бывшей работе. Картина ещё печальнее, чем я помню. Закрывшихся магазинчиков уже больше, на клумбах не то что неухоженный газон, а вообще настоящие заросли с крапивой или же вытоптанные налысо прорехи.

Кое-как дышащие под атаками минирующей моли каштаны перемежаются с уже давно погибшими и никому не нужными. Сухие стволы корягами скрипят и чернеют то здесь, то там.

Пара брошенных автомобилей с разбитыми фарами и стёклами, скрученными колёсами стали убежищем для нескольких уличных котов. Греются на крышах, пока вокруг бегают исхудалые дворняги.

Повсюду мусор, какие-то кирпичи, доски. Вон старый диван между домами. Вот в куче строительного песка возле остановившейся стройки детишки сооружают себе игровую площадку.

И всё это в каких-то двух минутах ходьбы от относительно новой многоэтажки, в которой я доживаю последние дни. А казалось бы, приличный район.

По пути к трамвайной остановке наслаждаюсь всеми этими зрелищами сполна. Неудивительно, что существующие в этом хаосе люди, которые встречаются по пути, выглядят настолько же блеклыми и уставшими, как и их Фуфли. Только и мелькают вокруг негативные краски – синий, фиолетовый, красный, зелёный.

И почему люди так живут? Это окружение делает их настолько угрюмыми, или же они такие унылые превращают всё окружающее в безнадёгу? В таком случае, кто же Фуфля – источник эмоционального распада, или его жертва?

Металлический звонок трамвая за углом извещает о его прибытии. Ускоряюсь и, огибая только что вышедших из вагона, перепрыгивая через их Эмотов, залетаю внутрь в самый последний момент перед закрытием дверей.

Прислоняю проездную карту к валидатору на поручне. Усаживаюсь на одинокое кресло. Ехать недалеко – всего две остановки.

Звонит телефон. Гляжу на дисплей. Римма Александровна. Контролирует, выполняю ли её требования. Принимаю звонок.

– Гутен морген, синьорина, – здоровается. – Звоню напомнить, что у тебя осталось два дня.

Ну хотя бы не семь – и то уже хорошо.

– Прибираешься? – продолжает. – Что за шум там у тебя?

– Грузчики вывозят мои пожитки, – отвечаю.

– Зер гуд, – хмыкает довольная Римма. – Смотри мне, ничего там не поломай!

Ловлю себя на мысли, что знаю, каков цвет её Фуфли – однозначно красный. Но вот какой Эмот у Вити? Даже не представляю.

– Витюша уже пришёл? – внезапно спрашивает.

– А разве должен был?

– Потому и звоню. Припрётся – не смей с ним мириться, слышишь?! Хэллоу? Как зачаровала ребёнка… Не порть мне племянника! Иначе залог не получишь!

Прям так и чаровала, ага. Не похожа я на Фиби. Да и он далеко не Коул. Скорее, Кока-Коул. Смеюсь своему каламбуру.

– Пардон? Смеёшься надо мной?

– Мне не нужен ни залог, ни ваш Витюша, – отвечаю. – Просто оставьте меня в покое.

– Другое дело, – говорит. – Гони его, если притащится. Ауфидерзейн!

Сбрасываю звонок.

Когда арендовала квартиру, Римма Александровна, говорила, что живёт где-то неподалёку с сестрой. Получается, с мамой Вити. Похоже, мы с ним разминулись всего на мгновение. Сейчас, наверное, стоит под дверью и барабанит в неё. Ключи-то свои забыл внутри. Потом попрётся ко мне на работу, а меня и там нет. Следует ожидать звонков в ближайшее время. Как же не хочется всё это выслушивать. А уже понадеялась, что относительно легко покончила с этими тупиковыми отношениями. Заранее всюду блокирую бывшего.

Конечно, не из-за слов Риммы, но всё же твёрдо для себя решаю: что бы ни было сказано и какое шоу показано, возобновлять сожительство не стану. Может у меня вообще это единственный шанс начать полноценную жизнь, а не зарастать плесенью однообразные дни напролёт вместе с ленивым мужчиной, которому я просто удобна. Не нужна, а именно комфортна, как старые стоптанные тапочки. Нет уж, довольно меня топтать.

А вот и моя остановочка. Выпрыгиваю из трамвая, огибаю павильон и останавливаюсь посреди лужайки, полной одуванчиков. Гляжу на старую покосившуюся трёхэтажку, в угловой квартире наверху которой ютилась с родителями и братом большую часть жизни. Фантастические твари и где они обитают. Забавно, что в их понимании самая фантастическая – как раз я. А может, так оно и есть. Кто знает? Кто-то же должен быть тем самым безответственным родственником, который живёт непонятно где, занимается непонятно чем, да ещё и считает себя правильнее остальных. Это я.

– А, приехала, – раздаётся сбоку знакомый голос.

Поворачиваюсь, и вижу отца в спортивных штанах и запачканной в мазут майке поверх огромного пуза. Склонился над открытым капотом своего доисторического драндулета и ковыряется в двигателе ключами. Сопит. По мотору ползает такая же чумазая Фуфля салатового цвета – Ёрдль. Неожиданный цвет. Почему он? Никогда бы не подумала, что в папе сильно доверие, я бы сказала скорее, недоверие ко всему и всем.

– И тебе привет, – здороваюсь. – Поломался?

– Да какие узлы сейчас делают? – отмахивается. – То ли дело были раньше запчасти, а сейчас так… Туфта!

Вытирает руки промасленной тряпкой, ещё больше размазывая по ним черноту.

– Ты как, насовсем? – спрашивает. – Этот твой что ж, спровадил?

– Я в гости, пап, – отвечаю. – Соскучилась.

Кивает, опять лезет в движок. Схватить сразу его Фуфлю или для начала разведать обстановку?

– Как вы эту жизнь живёте – не пойму, – бормочет. – Будущего у вас никакого нет…

– А у тебя что же, в моём возрасте всё в жизни понятно было? – спрашиваю.

– Ты ещё тут? – вздыхает. – Думал ушла уже. Представь, да. Да!

С хрустом распрямляет спину и принимается жестикулировать ключом. Ёрдль перед ним хорохорится, повторяет движения.

– Раньше я жил, и всё мне было наперёд понятно, – декламирует свою любимую пластинку папа. – Что есть сегодня, что будет завтра. Не то что вы – беспроглядная темень и в ночь и наутро. На потом всё откладываете… А что потом будет-то? Вот раньше у нас будущее было! Ого-го!..

– И что же с ним стало? – прерываю.

– Что стало? – хмыкает, наклоняясь обратно к мотору. – Оно не наступило.

Бормочет что-то невнятное, силясь открутить гайку. С рывком сворачивает её и продолжает отвинчивать уже пальцами.

– Шли к одному будущему, а попали в ваше другое настоящее, – заканчивает.

– Так может вас не те вели и не туда, – говорю.

Поднимает на меня взгляд. Чешет за ухом ключом. Я подхожу поближе и щупаю его Фуфлю. Волосы средней жёсткости – твёрже, чем у моего Эмота, но мягче, чем у Жбеньги Виталины.

– Может и не те, – соглашается. – Но мы хотя бы куда-то шли. А вы стоите. Скажешь, ведь и раньше были те, кто стояли? Да, но не так – насмерть. Потому что что?

– Что?

Подхватываю Ёрдля и встряхиваю. Грязь и следы машинного масла слетают с его меха вместе с салатовой пыльцой. Отцовский Эмот оказывается чище моего и весь светится насыщенным салатовым – настоящий Хромакей. Он чихает, обдавая моё лицо своей пылью восхищения с запахом винограда. Купорос спрыгивает с рюкзака мне на предплечье, подставляясь под пудру.

– Вот были люди! – восклицает, потрясая ключом. – Железо!

Ударяет им по крылу машины.

– Сталь!

– Колоссы, – вкидываю ему.

– Атланты! – подхватывает.

Сажаю существо себе на шею, как маленького ребёнка, сбрасываю одну лямку рюкзака и пропускаю руку под молнию. Нащупываю собачью расчёску и гель для укладки. Раскрываю банку, мажу гребешок прямо внутри сумки.

– Только вон что они тебе построили, – говорю отцу. – Смотри: ни детей правильно воспитать не научили, ни даже как запчасти нормальные для твоей колымаги делать никому не подсказали.

Укладываю на предплечье Ёрдля. Начинаю обходить машину и по пути быстро взбиваю его шерсть смазанными гелем зубчиками, распушая в разные стороны.

– А они всё это не строили, – защищает своих Атлантов. – Разрушили, чтобы вам непутёвым ничего не досталось.

Попытка добиться цели экспресс-методом хаотичности приносит результат – Фуфля папы превращается в радужного Кожусзагасфа за считанные мгновения. Подхожу к отцу уже с преображённым Эмотом.

– И мы виноваты теперь? – интересуюсь.

Забрасывает ключ куда-то на двигатель и захлопывает капот. Бормочет под нос: «чёрт знает что тут».

– Да никто не виноват, – говорит мне. – Просто всё уже по-другому, а я давно не молод и мне жаль вашей молодости.

Вот она, его правда, которую он не говорит никому. Возможно, даже старается скрывать её от себя. Он свыкся с тем, что его прошлая вера оказалось неоправданной. Поэтому и цвет его Фуфли салатовый – отец чувствует мир не из базового оттенка доверия, а через более разряжённую эмоцию принятия.

Подношу Эмота к нему. Тот цепляется за майку и лезет по его спине.

– Знаешь, я бы может даже тебя обнял, – говорит папа. – Но я весь в мазуте.

Сама бросаюсь к нему в объятья. Он прижимает меня к себе руками, но как-то отстранённо. Думает о чём-то.

– Что такое? – спрашиваю.

– Да вот думаю, может, не так уж я и стар?

У него в кармане пиликает допотопный мобильник. Щурится, глядя на миниатюрный дисплей с изображением будильника. Неуверенно тянется к гигантским кнопкам указательным пальцем и со второй попытки отключает звонок.

– Время обеда, – говорит. – Пойдём.

Он шагает впереди. Фуфля мартышкой на маминой спине болтается, держась за его майку. Замечаю, что, несмотря на новоприобретённый радужный окрас, существо всё равно остаётся преимущественно салатовым – этого цвета больше, чем остальных.

Жестом прошу своего Купороса перебраться с рюкзака мне на руки. Верчу существо. Оно тоже больше синее, чем какое бы то ни было ещё. Делаю вывод, что генеральное чувство у каждой Фуфли всегда остаётся своим. Наверное, так и должно быть, ведь не просто так одинаковых людей не существует.

Заходим в подъезд. Со всех сторон сразу начинают давить узкие стены лестничных пролётов, выкрашенные в неопределённый оттенок зелёного. Запах сырой побелки вперемежку с подгнившим деревом оконных рам возвращает в детство. Местами приятное, но преимущественно мучительное и отталкивающее. Эмоционально, не физически. Хочется остановиться, развернуться и броситься прочь. Убежала же отсюда, зачем возвращаюсь?

Потому что нужно. Я сделаю то, о чём мечтала в детстве – заставлю родителей стать нормальными, а не меланхоликом с нескончаемой тоской по упущенной молодости и вечно бегущим за ней невротиком. Всё остальное для них было лишь помехой, бессмысленным шумом. Ну, кроме Егорки. Егорка у нас вообще отдельный вид божества.

Лифта тут нет, поэтому поднимаемся пешком. Чувство, будто взбираюсь на собственную казнь. И так было каждый день после школы. Помню каждую из этих пятидесяти двух ступеней – на всех пролётах кроме одного по девять ступеней, а на самом первом внизу – семь. Пятьдесят два шага к безразличию и обесцениванию в прошлом оборачиваются пятьюдесятью двумя шагами к страху неудачи в настоящем.

Это я только в своей голове такая смелая и умелая. А на деле ведь даже не представляю, удастся ли мне совершить задуманное и как я это буду делать. Повезло, что отец был занят машиной и не смотрел на меня, пока я чесала его Ёрдля. Но что делать, когда на меня будут в упор смотреть?

Наконец добираемся до верхнего этажа. Папа рыскает в кажущемся бездонным кармане, извлекает ключи и отпирает дверь. Из квартиры тут же доносятся знакомый с детства запах дома. Его сложно идентифицировать и описать, но подобного нигде больше не встречала. Что-то одновременно приятное и настораживающее. В этот неопределённый аромат вплетаются запахи старого паркета, куриного бульона и терпкий привкус чего-то знакомого… Чайный гриб! Вдруг кто-то из них пьёт его и тоже видит Фуфлей? Точно не отец.

– Никто их не видит, – пищит из кармана Микрососиска в пузырьке.

Даже забыла, что часть Гриба со мной. Откуда он знает, что никто не видит Эмотов?

– Ну хм… – булькает Мини-гриб. – Есть кому об этом мне рассказать. Они же не калиброванные!

Вполне себе заслуживающее право на существование объяснение.

Навстречу нам запоздало выбегает заспанный хрипящий бульдог. Воет на мою Фуфлю и на изменившегося Эмота папы. Тянет носом воздух, узнаёт запахи обеих существ, но не их новые облики. Сбрасываю на пол рюкзак и наклоняюсь, чтобы потискать любвеобильную собаку.

– Скумбрия! – смеюсь. – Соскучилась, хрюква?!

– Боже не произносите уже эту кличку! – слышится голос мамы из кухни. – Ещё бы Макрелью его назвали!

– Макрель? – воодушевляется отец. – А что, мне нравится!

– Тебе хоть Крабовым салатом назови, – возмущается мама. – Ну почему нельзя было выбрать что-то красивое? Диор, например, или Кензо?

Она выглядывает в прихожую. Сегодня вся в многослойном оверсайзе, как подросток, а волосы спрятала под чёрную панамку-диаманте с надписью «Эта панама белая».

– Отчего тогда сразу не Текстильный комбинат номер девять? – спрашивает у неё отец.

Следом за мамой из кухни выбегает её голубая Фуфля. Не синяя – куда светлее моего Купороса. Это Гогора по классификации имени Меня-Плутчика. Значит, её эмоция – удивление. Всё верно, маминой впечатлительности и способности заражаться всеми трендами вокруг может позавидовать целая компания подростков.

– Йоу, явилась? – спрашивает она у меня, игнорируя папу. – Вазап, извиняться перед братом пришла? Стыд загрыз?

Да ведь и правда она это всё не из злобы, а из возбуждения говорит. И как я без Фуфлей этого за всю жизнь не поняла? Её почти трясёт от эмоционального прилива, а не от ярости. Рядом дрожит Эмот, поднимая в воздух облака голубой пыльцы.

– Да, – вру, не желая пререкаться.

Её лицо искажает азарт победителя. Это не взгляд на побеждённого, а именно эйфория от выигрыша. Вот тебе и открытие к тридцати годам – если что-то выглядит и звучит, как гнев, то это может быть что угодно. То же касается любых чувств. Эмоции отлично маскируются друг под друга, и чтобы стопроцентно уметь их различать, нужно либо быть Робертом Плутчиком, либо откалибровать свою голову и научиться видеть Фуфель.

– Фуфлей, – подсказывает пробник Комбучи.

Вижу, как мама хочет позвать Егорку. Поворачивается к запертой двери в его комнату.

– Постой, мам! – прошу её. – Я сама. Только сначала… Руки помою!

Наклоняюсь развязать шнурки. Мини-сосисон, если ты на это способен – подзови сюда Гогору. Сосиска-Сосиска! Ты меня слышишь? Бормотуха?! Обиделся?! Ну не могу я твоё имя произнести… Бульк-бу-бульк… Как там? Слишком долго ковыряюсь, пора бы уже разуться. Пытаюсь прокрутить в памяти воспоминание, в котором Чайный гриб бурлил сиропом, демонстрируя, как его зовут. Звук представляю отчётливо.

– Вот, так бы сразу, – говорит Гриб обычным голосом.

Нет, даже не обычным – он будто ещё сильнее. И идёт с кухни. У этого гриба со своими родственниками что, одно сознание?

– Временами так и есть, – отвечает.

Гогора тут же перестаёт пылить вокруг изумлением и бежит в мою сторону. Сбрасываю кроссовки, подхватываю существо и бегу в ванную комнату.

– У тебя появился вкус? – слышу в спину. – Ничего так кроссы, даже почти актуальная модель…

Захлопываю дверь. Под неё просачивается мой Купорос, лезет мне на спину. Вот дура я. Рюкзак со всеми своими инструментами оставила в прихожей. Оглядываю полочки. Фен имеется. Вот мамин брашинг с керамическим покрытием. Шампуни, конечно, её трогать себе дороже. У отца с братом похоже общий флакон «пять в одном». Что же там за функции? Шампунь, гель для душа, гель для умывания… Что ещё? Средство для посуды и ополаскиватель для рта что ли? Такую дрянь на Фуфлю лучше не лить. Мало ли. А вот это уже настоящее сокровище. Собачий шампунь. У меня на работе такой. Теперь уже был, правда. Знал бы ты, Егорка, что по составу и пользе он круче твоего, сам бы с ним купался. В общем, выкрутимся, есть с чем работать.

Возвращаю взгляд к Гогоре, которую до сих пор сжимаю перед собой на вытянутых руках. Смотрит так изумлённо, а с неё нескончаемым потоком сыпет голубая пудра – уже целая гора под ногами собралась. Теперь понятно, чего я так впечатлилась шампунями – пыльца восторга уже начала касаться моих пальцев.

– А ну-ка перестань! – требую у неё.

Но она и не думает униматься. Решаю успокоить её принудительно. Хватаю за шкирку, как нашкодившего котёнка, и подставляю под лейку душа. Пищит от холода. Да, виновата, прости. Хорошо хоть не кипяток. Поправляю температуру и навесу мочу создание. Вверх от него поднимается едва уловимый аромат голубики. Держу создание под потоком, пока с него не начинает течь чистая вода вместо голубой.

Взбиваю чьей-то мочалкой собачий шампунь прямо в раковине, начинаю втирать в Фуфлю.

– Ты там понырять что ли решила?! – прыгает дверь от маминого голоса.

– Я мигом!.. – отвечаю. – Жарко на улице просто, охлаждаюсь!

– Как закончишь – зови Егора, будем есть!

– Хорошо!.. Мам? А, мам? А где ты взяла чайный гриб?

– Так он всегда у нас был! – говорит. – Его ещё бабушка откуда-то приносила!

Вот как. То есть бабуля в деревне предлагала мне отведать сироп прародителя Сосиски? Может, и не врала она, что этот напиток способен помочь мне в поиске друзей? Знала о его разуме и свойствах? Почему же тогда мама не видит Фуфлей, хотя тоже пьёт эту же самую комбучу?

Смываю пену, покачиваю уменьшившейся до размеров влажной салфетки Гогорой, стряхивая с неё капли. Мочалю повторно. На этот раз обойдёмся без масок с кондиционерами. Работаем с тем, что имеется.

– Наконец хотя бы какая-то от тебя польза, Комбуча, – шепчу себе под нос.

– Видишь ли, в чём штука, – возражает Микрогриб в моём кармане. – Без меня ты вообще бы ничего не смогла поделать с Фуфлями.

Промываю Гогору ещё раз, тщательно перебирая волоски пальцами. Срываю первое попавшееся полотенце, оборачиваю им Фуфлю и кладу на полочку под зеркалом. Пока сохнет – сбиваю душем всю грязь и пену с бортов ванны. Мою мочалку в раковине и раковину мочалкой. Отлично.

– Мама вырастила тебя из части того гриба, что у неё на кухне? – спрашиваю Сосиску.

– Так и есть, – бурлит малыш.

Меняю полотенце на другое. Подключаю фен к розетке. Где-то за стеной начинает играть громкая музыка. Егорка кричит что-то, пытаясь подпевать.

– Ай… Ай.. Оу.. Йау… Э… – только и слышно. – Хэй!.. Хи-хи…

– Гриб, а как насчёт Музыков? – спрашиваю. – Или ч-кто-то подобные, они существуют?

– Чем-то похожи на Звуков, – отвечает малыш во флаконе. – Твой брат их только что по имени назвал.

– Оу-Йау?

– Хэйхихи, – подсказывает Гриб. – Они любят разнообразие, поэтому охотно селятся в домах больших семей.

Разворачиваю распушившуюся Гогору. Отцовской бритвой выбриваю ей овал мордочки и тем ограничиваюсь. Некогда делать сложные стрижки. По какой-то причине сбритые шерстинки не исчезают, а так и остаются лежать в раковине. Приходится продувать бритву, смывать волоски губкой. Понимаю, что кроме меня никто эти волосы, скорее всего не заметит, но всё равно прибираюсь.

Беру брашинг, включаю фен и начинаю подкручивать волны, чтобы длинные шерстинки на всём своём протяжении изгибались несколько раз, демонстрируя разные цвета. Купорос вздыхает и спускается вниз.

Ещё пара движений и вуаля! Встречайте нового Кожусзагасфа! Какой он красавчик – подкрученная шерсть выглядит эффектнее прядок у моего Купороса. В следующий раз, как отрастёт, не стану так коротко его стричь, а тоже накручу такой щёткой.

Раскладываю всё по своим местам. Открываю дверь. Преобразившаяся Фуфля со всех ног бежит на поиски мамы, отпугивая стоящую посреди коридора Скумбрию. Та начинает выть и бежит куда-то в зал, забивается в щель между стеной и спинкой дивана, орёт оттуда. Перепугалась, бедная свинюшка.

Не вижу ни отца, ни маму. Тем лучше. Возвращаюсь к прихожей и забираю свой рюкзак. Затем подхожу к двери в комнату Егора. Постучать? Да не услышит с такой музыкой. А не постучишь – будут претензии о нарушении границ.

Решаю позвонить на его телефон. Рэп прерывается треньканьем мелодии звонка – смартфон оказывается подключен к колонке, на которой брат слушает музыку. Он яростно орёт и сбрасывает вызов. Пользуясь возникшим мгновением тишины, ударяю два раза в дверь.

– Да! – рычит Егорка. – Что?!

Толкаю створку и заглядываю внутрь. В комнате плотно зашторены окна. Радужная лампа для фонового света при видеосъёмке горит в углу. Кучерявый брат в джинсах и с голым торсом стоит перед напольным зеркалом. Значит, красовался под песни, пока я его не прервала. Вечный подросток. Даже спина у него вся в красных прыщах, как у тинэйджера.

– Чего тебе? – возмущается. – Зачем звонишь? Ты нарушаешь мои границы! Звонят одни бумеры!

Прохожу внутрь, закрываю за собой дверь. Взглядом ищу в комнате Фуфлю, но пока не замечаю. Чувствую только запах киви. Интересно, это от Эмота, или Егорка тут их трескает?

– Так зачем тебе тогда телефон? – спрашиваю. – Выбери тариф без звонков.

– Ещё какие рекомендации будут? – огрызается. – Советы пришла сюда раздавать?

– Интересные вы люди, – говорю брату.

Понимаю, что во мне пробуждается при этом что-то от отца. Это желание прочитать лекцию о лучших временах и неправильности нынешних. И всё же чувствую, что я права. Мне абсолютно всё равно что молодёжь слушает, во что одевается, чем увлекается. По барабану палочками. Но вот взять Егора с его нездоровой зацикленностью на собственной персоне…

– А вы – скучные, – отвечает тем временем Егорка. – Деньги принесла?

– Нет, – спокойно говорю ему. – И больше не принесу.

– Это ещё с хрена ли, тёть?

– Вот именно по этой причине, – объясняю. – Ты всё время трясёшься над своими границами, которые, о боже, кто-то затронул... Сюрприз, братишка! Жизнь такая! Она не только трогает, но и прыгает, тыкает, рвёт и топчет!

– Ма-а-ам! – зовёт её.

– Она не придёт, – обрываю его. – Не взбудоражишь её больше своими воплями. Чего же ты так затрясся, братик?

Ведь и правда начинает дрожать. Даже губа нижняя дёргается.

– Для тебя это, похоже, станет неожиданностью, но прикинь, границы есть и у других! – продолжаю. – Вот это да, правда? Почему ты пребываешь в уверенности, что существуют только твои? Их, значит, мы оберегаем, а комфорт других – натоптано?

– Мама, – уже почти шёпотом выдавливает из себя брат.

Он садится на кровать, подгибает ноги и тянет к себе плед. Неподвижный до этого Купорос что-то замечает и радостно бежит под кровать.

– Думаешь, только ты у нас такой одухотворённый и во всём разобравшийся? – давлю. – А другие – крестьяне кривозубые, неспособные к рефлексии и эмоциям?

Два огромных глаза вспыхивают на полу. Толстая грузная Фуфля, что размером больше Скумбрии, испуганно выползает из-под кровати, цепляется за матрас и ложится на колени к Егорке. Тот падает под её весом и начинает рыдать. Следом за Эмотом брата показывается мой разыгравшийся Кожусзагасф, на ходу уплетающий носок.

– Неуютно, когда к тебе относятся так же? – наседаю и обрываю сама себя.

Понимаю, что у Фуфли Егора зелёная шерсть, теряющая насыщенность от корней к кончикам. В ней перемешались оттенки ужаса, страха и тревоги. Это Шышя.

Вспоминаю Колесо эмоций. Зелёная Шышя располагается аккурат Между отцовским салатовым Ёрдлем и маминой голубой Гогорой. Живущая в страхе Фуфля испытывает в присутствии такого соседства трепет и покорность.

– Ты меня бросила тут! – сквозь зубы давит братик. – С ними! А я просился с тобой!

Бедный, бедный Егорка! Никакой он у них не баловень – жертва! Это мне-то с моей печалью от невнимания родителей было тяжело? Вот же Егор – воспринимающий всё через тревогу мальчик, для которого я стала третьим предателем среди трёх близких родственников. Я же совсем не знаю свою семью! Неправильно их воспринимаю!

Я зацикливалась на своей обиде, а брат рос без моей поддержки, покоряясь воле отца, транслирующего вовне отзвуки своего принятия в виде бесконечного недовольства. И трепеща перед мамой, что рожала новые идеи по его воспитанию, как котят, не в силах сдержать собственный азарт ко всему новому. Папа – в прошлом, мама – в небесах, сестра – в депрессии. Хороша семейка. Конечно, он вырос в ужасе и непонятости, потому и дуется, кричит, нападает – не умеет иначе привлечь к себе внимание. Не было у него другого опыта.

Сажусь на край кровати, хочу дотронуться до трясущегося плеча Егора, но он отдёргивается.

– Уйди! – требует.

А Шышя возле самого его лица дымится зелёным. Делает ему хуже. Хватаю её, запустив внутрь пальцы, точно в шар для боулинга, и тащу в сторону. Хочу пропылесосить эту Фуфлю, побить её колотушкой на перекладине как ковёр, забросить в стиральную машинку на режим с отжимом, чтобы выбить из неё весь этот зелёный ужас, но понимаю, что ей нельзя навредить – от её состояния зависит и так уже расшатанное эмоциональное здоровье моего брата.

Тащу её в ванную комнату. Закрываю сливное отверстие, включаю воду и начинаю мочить существо прямо под струёй из крана. Из-за размеров создания делать это непросто, но всё же, пусть и медленно, она мокнет. Все руки от неё точно зелёнкой облили. Меня трясёт страх не справиться, ужас от вероятной невозможности отмыть такого монстра.

Лью собачий шампунь на мочалку и, не разбавляя, начинаю со всей силы втирать в Фуфлю. Давлю со всех сторон, откладываю мочалку и треплю Эмота, точно рубашку застирываю. Топлю его в уже набравшейся воде. Опять тру. Пена изумрудными хлопьями падает на воду и шипит, источая запах спелого киви. Подставляя под лейку душа, тщательно перемываю ворсинки.

Повторно пеню её шампунем и долго держу под тёплым потоком. Заворачиваю в уже влажные от Гогоры два полотенца, прихватываю с собой фен и несу Существо в комнату.

Егор уже спокоен, но не спешит подниматься – смотрит перед собой в одну точку. Сажусь в кресло. Подключаю фен к переноске. Шышя на моих коленях выглядит настолько перепуганной, будто вот-вот в обморок шлёпнется.

Начинаю сушить Фуфлю на полной мощности. Верчу туда-сюда, помогаю полотенцами. Когда она становится едва влажной – извлекаю из рюкзака ножницы. Начинаю избавляться от страха Егора – нещадно кромсаю настолько же длинный мех, как и мои распущенные волосы. Шерстинки исчезают не сразу, как отсекаю их, а ещё некоторое время валяются вокруг змеями. Мой Кожусзагасф сидит рядом и безмятежно возится лапками в удалённом. Режу, пока Эмот не уменьшается приблизительно до размеров моего Купороса. Начинаю придавать ему безобидную худую форму – тоненькие лапки, впалый животик, короткая шёрстка. Делаю страх совсем маленьким и безобидным, отхватываю клоки разной длины, заставляя оставшиеся волосы играть новыми красками. Купорос теряет интерес к Шыше и спрыгивает на пол.

Ну вот, кажется, и всё. Ещё один Кожусзагасф готов. Причём новым способом – выстриганием клоков. Кажется, с каждым разом перевоплощение однотонных Фуфлей в разноцветные мне удаётся всё лучше и лучше.

Егор резко садится в постели и смотрит на меня в раздумье.

– Ты, наверное, права, – говорит наконец. – Прости…

– Пойдём уже есть, братишка, – отмахиваюсь.

Я правда больше не держу на Егора зла и рада, что сумела избавить его от влияния трёх невыносимых Фуфлей.

– Да я что-то не особо хочу, – говорит брат.

– Нет, пойдём, – настаиваю. – Одевайся.

Бросаю ему футболку и когда он надевает её, почти силой тащу его из комнаты. Оставляю в прихожей свой рюкзак и вталкиваю братика на кухню, где сидят задумчивые родители. Перед ними нетронутые тарелки грибного супа. Пугает вероятность того, что там ненавистные Сосиской шампиньоны, однако они больше напоминают мировые грибочки – лисички. Чайный гриб не высказывает недовольства. Ещё две порции, испуская слабый пар, ждут нас.

Хмурый Егор садится за своё место, а я – за своё, за которым сидела в детстве. Отсюда из окна можно наблюдать за улицей.

– Ну вот мы все, наконец, и в сборе, – говорю.

А всем будто безразлично редкое воссоединение.

– Давно такого не было, правда? – спрашиваю, поочерёдно вглядываясь в отстранённые лица.

Наши Фуфли беспорядочно лазят по комнате и столам, топчась по предметам. Даже и не отличишь уже, где чья.

Кажется, что в диалоге не заинтересован никто из них. Одной мне хочется поговорить с нормальной семьёй, которой у нас никогда не было.

– Чего это вы? – не понимаю.

– Мы решили развестись, – говорит мама.

– А-а-а, – тянет Егор. – Ну понятно.

Он встаёт и идёт в прихожую.

– Ты куда? – спрашиваю.

– Да прогуляюсь, тут чёт беспонт с вами торчать, – отвечает.

Смотрю на безэмоциональных родителей. На их пёстрых Фуфлей. Тут какое-то противоречие.

– И давно вы это задумали?

– А вот пока вас к столу ждали и обсудили, – отвечает отец.

Нет. Это не совпадение. Дело точно в моих манипуляциях с Эмотами. Но почему мой план не работает? Они все должны были стать более счастливыми по отдельности, а значит и сообща тоже. Однако вместо единения наблюдаю раздрай. Неужели я где-то ошиблась? Я же всё сделала правильно, помогла всем обрести полноценных радужных Фуфлей.

– Радужной бывает только форель, – говорит басом мудреца Протососиска в пятилитровой банке на подоконнике.

– Что это значит? – интересуюсь у него. – Разве Кожусзагасф не лучше всякой другой Фуфли?

Мать с отцом переглядываются и смотрят на меня, вскинув брови. Совсем забыла, что только я слышу Гриб. Так ещё решат, что я сумасшедшая.

– Ты с кем это сейчас и на каком языке? – спрашивает мама. – Давно это слово не слышала.

– Какое?

– Фуфля, – бормочет она. – Знакомое слово.

Отец зевает в кулак и встаёт.

– Тоже уходишь? – пытаюсь остановить его.

– Да чего тут рассиживаться, раз уж всё решили, – говорит. – Раньше оно у нас как-то всё лучше было.

Отвечай мне, Старый гриб. В чём я напортачила и как мне это исправить?

– Видишь ли, в чём штука, – гудит эхом в банке. – Если ты и тут сама не поймёшь, то тебе вообще не к чему такая сила, какую тебе предоставили.

– Кто предоставил?

– Ты с кем говоришь опять? – не понимает мама.

– Мне пора, я ещё приду, – бросаю ей и бегу обуваться.

Накидываю на плечи рюкзак. Хлопаю дверью. Несусь прочь. Пятьдесят две ступени вниз от провала. Катастрофа. Просто крах. Хотела причесать себе идеальную семью, а сама уничтожила то, что вообще хоть как-то существовало, пускай хрупкое и нелепое.

Почему все, кто знает правду, не говорят прямо? Зачем они молчат? Что это за «если ты сама не поймёшь, то ты шампиньон, а не человек»?

– Я говорил не совсем это, – пищит в кармане пузырёк с фрагментом Сосиски.

Что это за «для начала попробуй на группе близких людей»?

– И этого я точно не произносил, – ворчит Чайный гриб.

– Да какая разница, кто, кому и что говорил?! – рычу, устремляясь к подъезжающему трамваю. – Даже если я должна была чему-то научиться, то не ценой же родных!

– Видишь ли, в чём штука. Во-первых, в целом с ними всё в порядке, во-вторых, ты выбрала их сама для своего эксперимента, а в-третьих, не произошло ничего необратимого. Но даже не это самое главное.

Прыгаю на ступеньку трамвая как раз, когда двери начинают закрываться. Прохожу на заднюю площадку. Трогаемся.

Не главное… Легко ему говорить из своего пузырька. Что же тогда главное, если не люди с их судьбами?

– Ты получила ценный урок, – отвечает. – Теперь его главное правильно интерпретировать.

– А может не желаю я ничего интерпретировать?! – возмущаюсь. – Хочу дом, плед и кружку горячего шоколада…

– Ну, так уже не получится! – восклицает, да ещё настолько уверенно. – Ты начала влиять на Фуфлей, и пути назад больше нет.

– Ещё как получится! – не соглашаюсь. – Вот перестану пить комбучу, и всё закончено!

Игнорировать пассажиров с их неухоженными Фуфлями даже не приходится – они не обращают на меня внимания. Со стороны я для них, должно быть, просто взволнованная девушка, общающаяся с кем-то по телефону через наушники о чём-то своём с терминами видеоигр или на профессиональном сленге.

– Что, так и оставишь свою семью? – вдруг усмехается Микрососиска.

Конечно же нет. Мне и вправду теперь придётся возиться с лохматыми Эмотами, пока не научусь хотя бы вернуть всё к исходному состоянию. А ещё ведь Виталина! Её же Жбеньгу тоже превратила в Кожусзагасфа! Она и так была невыносима, а теперь какой стала? И почему я не превратилась в равнодушное существо после укладки Купороса? Нет, поведение родителей и Егора обусловлено чем-то другим, не банальной эмоциональной немощью.

В чём же мой прокол? И Гриб, и Байда знали, что нельзя из всех Фуфлей делать Кожусзагасфов. Однако если первый оставался молчком и ехидничал, то второй дал подсказку – попросил перед тем, как перевоплощать всех Эмотов подряд, сделать несколько радужных существ в тесной группе. Может, нельзя, чтобы рядом присутствовали несколько Кожусзагасфов? А почему?

Подъезжаю к своей остановке. На ней у путей в обратном направлении стоит Витя. Неужели, не отыскав ни на работе, ни дома, додумался, что могу быть у родителей? Разговаривать с ним не хочу. Поэтому выпрыгиваю на улицу и сразу ныряю в подворотню. Вроде бы не заметил.

Иду к дому через безобразную полузаброшенную улочку. И снова по пути попадаются эти потерявшиеся в собственных головах и ненужные сами себе люди. Таким скажешь: «помогу»! Ответят: «топай давай отсюда, а то самой помощь понадобится»!

А ведь им тоже нужна поддержка. Их исхудалые Эмоты со сквозными проплешинами заслуживают существования. Ведь окончательно облысевшая Фуфля – это ничто, пустота с глазками! А скорее всего и без них, поскольку «ничего» не нуждается в органах чувств. И что же случается с людьми, у которых пропадают Фуфли? Видела лишь одного такого – Байду, да только не факт, что он человек, раз находился, судя по всему, в чужом теле.

– И правда, Сосиска, а что происходит с людьми, потерявшими Фуфлей?

– Всё сложнее, чем ты себе представляешь, – булькает. – Но твоих знаний о реальности уже достаточно, чтобы понять, как это работает. Вот подумай над исчезновением Фуфли, как над процессом. Что с ней происходит?

– Она сбрасывает шерсть, – отвечаю.

– И что это значит?

– Погибает?

– Видишь ли, в чём штука, она свои волосы утрачивает. Теряет, понимаешь?

– Шерсть даёт ей связь с хозяином… – догадываюсь. – То есть, Фуфля вместе с собой теряет своего человека… А всё потерянное… Забирают Бленги?

– Так и есть! – пищит от радости Мини-сосиска.

– Но куда? Куда они забирают людей? В Изнанку?

Гриб не даёт больше подсказок. Наверное, и так уже взболтнул лишнего, направив меня на нужные размышления.

Эмоты – не просто забавные невидимые зверьки, но и ещё своего рода защитники. Считай, души. Вот что значат фразы «пропащая душа» и «потерять себя» – это когда человек день за днём утрачивает связь со своей Фуфлей. Сколько же таких здесь кругом? Хотят они того или нет, их нужно спасать. Но как? Является ли насильственная помощь добром? Делай я Кожусзагасфов из их Скруппсей и Гогор – вряд ли. Нужно стопроцентно понять, что именно следует менять в Фуфлях, чтобы сделать мир лучше. И тогда уже можно будет не беспокоиться о том, как выглядят мои действия. Всем будет лучше.

Добираюсь до своей многоэтажки. Ныряю в подъезд, прохожу мимо по обыкновению пустующего помещения консьержа и поднимаюсь на второй этаж. Однако когда открываю дверь из лифтового холла, не узнаю общий коридор. Это точно второй этаж? Судя по номерам на дверях – да. Но всё здесь изменилось. Ещё утром бывшие чисто-персиковыми стены сейчас почти сплошь оказались исписаны, разрисованы разноцветными баллончиками. И ладно бы было что-то красивое или хотя бы сделанное умелой рукой – а то просто одноцветные надписи, палочки с кружочками и кляксы. Аббревиатуры латинскими буквами, матерные выражения и фразы спорной интеллектуальной ценности. С минуту гляжу на одну из таких – «Зло не охотится за героями». Глупость или мудрость? Поди разбери. Зачем она тут и что вообще значит? Что зло преследует лишь слабых? Или же что жертва всегда невиннее охотника, а в паре злодей – герой охотится как раз последний? Придаю слишком много значения этой мазне.

Иду к своей квартире. Под ногами хрустят стёкла от битых бутылок, путается мусор. Как же так можно было умудриться за несколько часов обезобразить подъезд? Кто это сделал? Почему такое допустили? Ответ нахожу, проходя мимо потерявшей красную пудру двери Виталины Степановны, за которой больше никто не спешит к глазку. Вот оно что. Какой консьерж, такой и пропускной режим. Уж не знаю, что там на других этажах, но на нашем был свой защитник порядка, так необходимый в отсутствие ответственного подъездного привратника. Старушка подглядывала не только за соседями, а может даже и не столько за ними. Любой чужак неминуемо встречался с надышавшейся красной пыльцой Жбеньги бабой Витой и вынужден был бежать. Однако я сама лишила бабулю её оружия, а наш этаж – борца за чистоту. Теперь оберегать нас некому.

От этого осознания становится грустно. Фуфля чихает синим. В её радужной шёрстке уже отчётливо начинает преобладать цвет тоски.

Давлю на кнопку дверного звонка. Жду. Нажимаю ещё раз. Слышится шарканье.

– Кто? – слабым голосом вопрошает Виталина.

– Ваша соседка! – отвечаю. – Вы видели, что тут наделали?

Замок открывается. Передо мной стоит пугливая и слабая старушонка. Будто вовсе не баба Вита, а какая-то карикатура на неё. Куда-то исчез хитрый прищур, уступив место усталому взгляду. Опустились широкие плечи. Сама вся к земле припадает, выглядит округлой, а не острой.

– Шумели – господи! – шепчет, держась за щеку. – Хотела было в милицию звонить, да думаю – услышат, дверь вышибут… Зачем мне это нужно?.. Это точно Ироды из ЖЭУ пятого дома паршивцев подослали напакостить, чтобы мы свою управляющую подвинули – хотят к себе переманить нас.

У её ног стоит горделивый Кожусзагасф. Купорос не проявляет к нему интереса, потому что выглядит почти таким же. Разве что в моей Фуфле больше синего, а в соседской – красного.

– Так вот оно что! – восклицаю своему открытию.

Фуфлю не перекрасить, не замаскировать под другую – у каждой есть свой врождённый цвет, из которого она действует. И это не значит, что она какая-то ущербная. Все цвета правильные и из всякого можно получить любые эмоции, но только с определённым окрасом. Как мой отец скучает из принятия, мама проявляет безудержный интерес через удивление, а брат злится от тревоги.

А сами Эмоты тянутся к другим, непохожим на них, стремятся переопылиться и научиться новым видам эмоций. Контактируя с маминой Гогорой, моя Скруппсь знакомится с разочарованием, а присутствие Ырги Жанны заставляет меня испытывать трепет вины.

По этой причине и не стоит плодить сплошных Кожусзагасфов кругом. Они, во-первых, теряют друг к другу интерес из-за чрезмерной схожести, тем самым заставляя людей концентрироваться на себе и своих проблемах, как произошло и со мной, и с родителями. Во-вторых, наличие одновременно нескольких сильных эмоций перекашивает восприятие владельцев Эмотов. Вон как Виталину переклинило – и боится, и подозревает, и злится одновременно. А в-третьих, такой микс из чувств ещё каким-то образом влияет на восприятие – именно из-за этого я частично утратила вкус и больше не могу отличить кофе, торт и зубную пасту.

– Да, то-то и оно, – шепчет старушка в ответ на моё восклицание и закрывает дверь.

Получается, я вовсе не менять Фуфлей должна, а облагораживать. Если она оранжевая, то оранжевой и должна оставаться, но ухоженной и чистой. Тогда и с другими Эмотами ей будет интереснее и проще общаться. Каждый должен остаться собой, но в лучшей версии.

– Так и есть, – клокочет флакон с Микрослизью в кармане.

Прости, Дон Шампиньон, плыви, Сосиска!

Стою в прихожей и гляжу через весь коридор на банку с комбучей. А ведь ещё два дня назад могла её просто выбросить. Как бы обстоятельства сложились тогда? Я бы не подвернула ногу, удержала бы равновесие в ванной, избежала бы калибровки своей мозговой активности головой об край раковины, не начала бы видеть Фуфлей, съехала с этой квартиры, поселилась бы на работе и продолжила стричь собак. Не сказать, чтобы катастрофа. Да и не знала бы о существовании многих пугающих явлений типа злобных Ветров, похищающих девиц, так и норовящих утянуть что-то забытое Бленгов и всеобъемлющей Изнанки, будь она неладна.

– Она и так неладна, – вворачивает стоящая на подоконнике банка с напитком.

Но сложилось, как сложилось. Теперь мне предстоит найти способ облагородить всех, даже самых замшелых Фуфлей нашего города. Да похоже, это будет только полбеды, но о второй половине думать пока рановато. Потом буду гадать, как поддерживать внешний вид всех Эмотов.

– Так и есть, – соглашается со мной Чайный гриб. – Правда, начать стоит со своего обещания, у нас же, как-никак, была сделка, и я свою её часть выполнил.

– Мог бы и сразу сказать, как с ними быть.

– Вообще-то я так и сделал, – заявляет. – Говорил ведь, что приводя Фуфлей в порядок, ты сможешь исправлять людей?

Не помню уже, если честно. Может и так.

– Но ты не услышала, поэтому и должна была до всего дойти сама, – продолжает. – Раз сообразила, то дальше справишься без меня, а значит – научилась взаимодействовать с Фуфлями. Я условия договоров не нарушаю.

– А как же я смогу касаться Эмотов без твоего напитка? – спрашиваю у него.

– Оставлю тебе детку, – объясняет. – Пока пузырёк у тебя, сможешь просто касаться его сиропа, капать на ладонь, не знаю, в кофе себе. Только периодически дополняй его сладким холодным чаем и позже обязательно пересади в ёмкость побольше.

– Зачем это?

– Все маленькие чайные грибы хотят вырасти, – отвечает.

– Ладно, Сосиска, – говорю. – Не буду тебя больше мучить, собирайся!

Вызываю такси к ближайшей части центрального парка, который узким зелёным кольцом огибает всё водохранилище.

– Выпей ещё немного, – просит Комбуча. – Будет легче нести.

Черпаком набираю полную кружку, автоматически накидываю шапочку из фольги и делаю вид, что пью. Хочу это и дальше оставлять от Гриба в тайне в отместку за то, что он настолько бесцеремонно забрался в мою голову и роется там.

Скомкиваю свой фольговый шлем, отбрасываю в сторону. Беру со стула мамин красный шопер, отвязываю марлю с крышки гриба и закупориваю синей капроновой крышкой. Ставлю банку в сумку. Теперь она не такая уж и тяжёлая – напитка в ней остаётся где-то чуть меньше половины от изначального объёма.

– Готов к прогулке? – спрашиваю.

– О да, – шипит газированной водой, играя крохотными пузырьками.

Закрываю квартиру. Спотыкаясь об мусор, которого будто стало ещё больше, добираюсь до лифта. Ну вот, уже и его начали маркерами разрисовывать, позеленей их Фуфли!

Такси уже ждёт возле подъезда. Сажусь на заднее сиденье. Здороваюсь с водителем. Замечаю его лежащую на приборной панели синюю Фуфлю. Мой собрат по печали.

– Центральный парк? – уточняет.

– Курс верный, – подтверждаю.

Заводит двигатель, выводит автомобиль из двора и разгоняет его по трассе.

– Спешите? – спрашивает.

Пожимаю плечами.

– Скорее нет, чем да, – отвечаю. – Но вы езжайте, как считаете нужным.

– Боюсь, вам не понравится, как я считаю, – улыбается. – Потому что будь моя воля – никуда бы не поехал. Да денег нет совсем, за жильё ещё платить нужно, куда ж я без работы-то?

– Синяя команда, – бормочу, подмечая схожесть наших проблем.

– Считаете? – воодушевляется шофёр. – Я вот, если честно, тоже к ним больше склоняюсь, думаю последние деньги поставить на них сегодня. У меня там немного осталось, правда, так, около тысячи…

– О, то же самое, – удивляюсь новому совпадению.

– Знаете, так и не скажешь по вам, что футболом увлекаетесь, – посмеивается, глядя в зеркало заднего вида.

– И не говорят, – отшучиваюсь. – А с отношениями у вас как, всё в порядке?

Показывает безымянный палец с кольцом.

– Простите, женат! – отвечает. – Не то чтобы мне было за это стыдно, и я извиняюсь, не подумайте, у меня всё прекрасно в браке. Но моя лавочка знакомств закрыта навсегда, не берите на свой счёт.

– Ну вот, видите, ведь не так уж всё и плохо у вас на самом деле, – поддерживаю его.

Хорошо хоть не полностью схожи наши жизни, а то бы подумала, что Скруппси ленивые и заставляют своих носителей действовать по шаблону.

– Пожалуй, вы правы, – кивает водитель, подруливая к бордюру. – Приехали. Хорошего вечера!

– И вам!

Сворачиваю на ближайшую тропинку и углубляюсь в парк. В этой его части растут хвойные деревья. Земля под ними влажная, отчего воздух кажется холодным. Днём в такую прохладу тут, конечно, хорошо, но сейчас становится зябко.

Прижимая к себе шопер с банкой комбучи, иду по прямой к водохранилищу. По пути попадаются собаководы. Целыми группами по породам собрались на лужайке, обсуждают своих питомцев, знакомят их. И даже не знают, что тут же рядом с псами в куче-мале возятся их Фуфли, пачкая друг дружку в своей пудре.

Вновь ныряю в гущу деревьев. Становится ещё холоднее, что свидетельствует о приближении к водоёму. Между тёмными стволами начинает просвечиваться блестящий диск водохранилища. Вот и оно – огромная линза, берега которой по кругу зажаты оправой зелени и городом.

Женщина сидит прямо на траве, вычёсывая лабрадора, успевшего где-то нацеплять липучек и репейников. У самой воды стоит и ссорится парочка. У них полярные Фуфли – красная у парня и зелёная у девушки. Обе в тёмных тонах ужаса и гнева. Да уж, разговора у вас никакого продуктивного не выйдет. Вообще это заметно со стороны даже и без Эмотов, которые, между прочим, выглядят немногим лучше этого блуждавшего где-то по кустам пса.

Место для моей затеи оказывается не самым удачным – много свидетелей. Но другое искать совсем неохота. Мало ли кто с кем гуляет? Эти вон кричащие друг с другом, женщина – с лабриком, а я чайный гриб выгуливаю. Сейчас вот пущу поплавать. Ничего необычного.

Ставлю шопер в траву на берегу неподалёку от парня с девушкой, приспускаю его носком по банке и с хлопком открываю крышку – под ней уже успел набраться сладковато-уксусный газ от пузырьков.

– Гибочек, как же тебя выпускать? – спрашиваю. – Так выплеснуть, или рукой вытащить, да запустить блинчиком по водной глади подальше?

– Не умеешь ты шутить, – отвечает. – Просто вылей осторожно у самого берега.

Шагаю поближе к воде с банкой в руках, присаживаюсь на корточки. Медленно наклоняю горлышко к воде. Комбуча журчит. Чайный гриб мягко, точно по горке в аквапарке, соскальзывает в водохранилище. Не двигается и по инерции продолжает скользить на поверхности воды.

– Плыви, Сосиска! – кричу ему. – Будь счастлив и найди друзей!

– Избегай шампиньонов! – отвечает.

Гриб относит уже на пару метров. Вдруг он вздрагивает и на глазах разбухает вдвое. Взмахивает боковыми частями своего желейного тельца подобно электрическому скату, разгоняется по направлению к центру рукотворного озера и погружается под воду.

Смотрю Комбуче вслед, ожидая, что чуть подальше та всплывёт или мысленно со мной попрощается как-нибудь более развёрнуто, но больше ничего не происходит. Чайный гриб уплывает и даже не говорит спасибо. Чайный гриб, может, шампиньону и не товарищ, но ты мог бы им стать, Сосиска неблагодарная.

Разворачиваюсь и понимаю, что ни на мои действия, ни на слова никто не обратил внимания. Хозяйка собаки продолжает её начёсывать, а влюблённые всё мнутся по кругу в разных выражениях, обвиняя друг друга в невнимательности и отсутствии любви. Помочь им что ли?

Подхожу к женщине с лабрадором.

– Здравствуйте, извините пожалуйста, можно мне у вас позаимствовать на несколько минут собачью расчёску?

Незнакомка озадаченно окидывает взглядом округу в поисках моего питомца, но всё равно протягивает мне просимое.

Возвращаюсь к ссорящимся и хватаю Шышу девушки, сажусь в траву, начинаю расчёсывать её шёрстку. Конечно, без мытья и косметических средств это совсем не то, но будет куда лучше, чем имеем сейчас – уберу лишнюю шерсть и расправлю спутавшиеся волоски.

– Девушка, с вами всё хорошо? – спрашивает парень. – Вы мешаете нам. Можете заниматься этой крипотой в другом месте?

Понимаю, что со стороны выгляжу жутко – сижу, начёсываю что-то невидимое с точностью движений гениального мима. Расправляю невидимые волоски, отбрасываю отлинявшие, с усилием продираюсь расчёской сквозь запутавшиеся места.

Однако девушку мои действия не пугают – наоборот успокаивают, лишают страха. Чем больше я чешу Фуфлю, тем менее насыщенным становится её цвет. Она хватает парня за руку.

– Зай, пусть делает, – просит она не без настороженности.

А сама наблюдает, ловит себя на ощущениях, которые улучшаются с каждым моим движением. Наконец красотка Шышя начёсана. Отпускаю существо и хватаю за лапу крутящуюся рядом Жбеньгу. Начинаю прихорашивать её.

Теперь очередь парня недоумевать от того, насколько эффективно мои необъяснимые со стороны движения унимают его ярость. Он нервно усмехается и смотрит на свою возлюбленную. Они обнимаются, просят друг у друга прощения. А я всё продолжаю и продолжаю. Волоски у красной Фуфли оказываются короче и жёстче, из-за чего её удаётся привести в порядок почти вдвое быстрее.

Убираю лишние шерстинки гребешком с её мордочки и отпускаю. Отдаю расчёску женщине, которая опять не придавала значения моим действиям, а игралась со своей собакой. Оно и не удивительно – жёлтая, пахнущая дыней Фуфля незнакомки выглядит опрятной, точно её вычёсывают каждый день.

– Спасибо вам большое, – говорю женщине.

Возле первых деревьев меня догоняют влюблённые.

– Стойте! – зовёт девушка. – Это важно!

– Что вы сделали? – спрашивает парень. – Нам стало проще понимать друг друга! Вы – экстрасенс?

– Экстрасенсов не существует, – говорю им.

А сама задумываюсь, точно ли их нет? Фуфли, Чаноки с Хэйхихиками и ещё ч-кто-то, значит есть, а тех, кто их чувствует – нет? Я тогда кто?

– Вы не представляете, как сильно нам помогли, спасибо! – благодарит девушка. – Мы оба были настроены расставаться, а тут вы…

– Может, мы можем вас как-то отблагодарить? – интересуется её ухажёр.

– Нет, что вы, спасибо, – отмахиваюсь. – Я ничего не делала и не понимаю, о чём вы говорите.

– Ну как же?.. – хмыкает парень и беспорядочно машет руками. – Вот эти все штуки… Пасы магические, или что это…

Странные они какие-то. Да и я зря настолько отрыто расчёсывала их Эмотов. Нужно было, проходя мимо, по одному выкрасть и где-нибудь в камышовых зарослях привести в порядок. Будет мне на будущее урок.

– Я вас не понимаю, извините, – говорю им и спешу прочь.

Начинает темнеть. На тропинке уже почти не попадаются прохожие. Вдруг слышу, как сзади хрустят ветки под чьими-то шагами. Оборачиваюсь. Та самая парочка идёт поодаль, держась за руки. Следят за мной?

Ускоряюсь, выхожу на лужайку. Вроде бы отстали. Бегом пересекаю её и, скрываясь между деревьями, ещё раз смотрю назад. Стоят у начала лужайки и смотрят. Прям как в фильме ужасов. Да что им нужно от меня?

Из груди вырывается крик, когда они начинают бежать. Что есть мочи бегу сама, на ходу безрезультатно пытаясь снять телефон с блокировки и вызвать такси. Ничего не выходит. Роняю его. Приходится возвращаться.

Эти двое преследуют уже не таясь. И лица у них отрешённые какие-то. Вот и помогай после этого. Может и не стоит мне вообще этим заниматься? Что сделать? Выверни их наизнанку, разделились. Парень юркнул куда-то в кусты, а девушка гонит меня вперёд.

Вот узкая тропка слева. Шанс. Сворачиваю на неё. Сквозь деревья вижу, как парень выпрыгивает из зарослей, перерезая мой прежний путь. Впереди просвет города. Ноги уже начинают заплетаться. Было прошедшая голень начинает подвывать.

– Сосисон, ты тут? – выплёвываю слова, задыхаясь. – Можешь сделать хоть что-нибудь?

– Что? – спрашивает пищащий пузырёк в кармане. – Они же, некалиброванные, не слышат меня.

Вываливаюсь из парка и едва не падаю, ткнувшись подошвами в твёрдый асфальт после мягкого грунта, усыпанного еловыми ветками. Сзади слышен топот, шуршит одежда.

Бросаюсь на проезжую часть, торможу руками попутки. Одна останавливается. Прыгаю на переднее сиденье.

– Быстрее! – молю молодого водителя. – За мной гонятся.

Он трогается. Оборачиваюсь. Преследователи тоже пытаются поймать машину.

– Спасибо вам!

– Вы целы? – спрашивает перепугавшийся водитель. – В полицию?

– Нет, – отмахиваюсь. – На ближайшей автобусной остановке меня высадите. В полицию не нужно, это просто какие-то сумасшедшие фанаты.

– Вы, наверное, блогер? – спрашивает.

– У меня немного подписчиков…

– Ну значит, микроблогер.

– Скорее нано, – отмахиваюсь. – Вот тут, спасибо.

Выпрыгиваю из машины и забегаю в автобус. Сажусь в кресло и наблюдаю за дверями. Никто больше не заходит. Кажется, оторвалась.

Что эти двое от меня вообще хотели? Я ведь не делала им ничего злого-плохого, а даже наоборот, потом вежливо отказалась общаться. Правду говорят, не делай добра и добро любит тишину. А добро ли? Что они за мной охоту устроили, как за злом?

Куда вообще едет этот автобус? Отлично, мой район, но нужно будет скоро пересесть.

– Как мне от такого защититься, Комбуча? – спрашиваю.

– Носить с собой триммер на батарейках и напрочь сбривать Фуфлей ты ведь не станешь? – уточняет Грибочек.

– Ага, чтобы их владельцев Изнанка забрала что ли?! Ну уж нет, я лучше побегаю, чем так с кем-нибудь поступлю. К тому же Фуфли ни в чём не виноваты.

– Изнанка гораздо ближе, чем ты думаешь, – лепечет Микрососиска. – Бояться её – всё равно, что бояться ночи, которая наступит неизбежно.

– Что ты имеешь в виду?

– Чаще рвётся не там, где тонко, а там, где швы, – продолжает сыпать загадками Гриб. – А изнаночный шов находится в том же месте, где и Наличный – за ним.

– Знаешь, твоя большая часть была малость поумнее, – бормочу. – Тебя вообще слушать невозможно.

А нужно ли? Сколько Комбуча уже всего понаговорил, а толк от этого был только в одном предложении. Вспоминаю слова Байды про Чайный гриб – предупреждал, мол, не нужно ко всему прислушиваться, много он лишнего болтает. Как говаривал один мой знакомый Гриб, так и есть.

Выхожу на остановке и ступаю на пешеходный переход, чтобы пересесть на автобус в обратном направлении, идущий к моему дому. Свистя шинами, в паре десятков сантиметров от меня останавливается машина. Едва не сшибает. Отпрыгиваю в сторону, забираюсь в ждущий пассажиров транспорт.

Ещё остановка – и дом. Завтра последний день в этой квартире. Припрётся Римма Александровна, будет рыскать, искать, к чему бы придраться, чтобы оправдать невыплату залога. Потому и не делала ничего в квартире – очевидно же: старайся или нет, а спасибо тебе никто не скажет. Нужно бы пораньше уйти. Да куда? К родителям? Выбора, похоже, нет. Тем более нужно их Фуфлей вернуть к заводским настройкам.

Автобус тормозит на моей остановке. Когда выхожу из него, подлетает то самое авто, что едва не сбило меня. Вижу на заднем сиденье пугающую парочку из парка. Всё же сумели остановить попутку и катались на ней за автобусами, выследили.

Делать нечего – надежда только на то, что получится убежать. Припускаю через дворы к своему ЖК. Дорога нехитрая – всего два поворота. Поэтому погоня не заблудится. А она есть – слышу это, даже не оборачиваясь.

На лету вынимаю из кармана ключи, прислоняю к домофону и захлопываю за собой дверь. Оба лифта на первом этаже. Один отправляю на последний, а во второй прыгаю сама, нажимаю свой этаж и ещё два случайных.

Только открываются двери – бегу к квартире. Пальцы не слушаются. Шумит лифт. Куда едет? Сюда? Наконец открываю замок, захлопываю створку, поворачиваю все замки и автоматически включаю свет в коридоре. Дура. Выключаю его и медленно подхожу к окну на кухне. Двое странных в подъезд не заходили – стоят под окнами и смотрят прямо на моё. Ждали, где зажжётся свет. Всё же Сосиска был прав, говоря, что я не слишком умная.

– Ну нафиг, хорошо, что съезжаю! – шепчу себе.

– Зря ты их сюда привела, – булькает Грибок.

Без сопливых знаю. Времени на сборы у меня уже нет, так что возьму только самое основное – какую-то одежду, косметику и грумерские инструменты. Благо, часть уже лежит в рюкзаке. Заполняю его оставшимся.

Достаю из шкафа спортивную сумку. Складываю в неё одежду и ноутбук. Вот и все мои пожитки. Ничего больше из этой идиотской квартиры забирать не буду. Разве что, зимние вещи позже перевезу, если не выкинут.

Оставляю сумки у входа и ложусь на диван, накрываясь с головой. Как ребёнок, пребывающий в уверенности, что если он не видит монстра в темноте, то и тот тоже его не заметит. А может это и так? Вот не видела я Фуфлей, и было мне хорошо. А теперь вижу, могу даже трогать, и ничего позитивного от этого пока не получаю. Вдруг и со злыми-плохими существами то же самое? Не хотелось бы их увидеть. Хотя сейчас мне куда страшнее от мысли о людях.

По-хорошему, нужно бы поспать, но боюсь. Вдруг преследователи вломятся, а я сплю и не услышу? И что они со мной сделают? Судя по их настойчивости, вряд ли что-то хорошее задумали.

Вдруг стена возле дивана у самого моего уха расходится со звуком рвущейся ткани. Из дыры на меня дует прохладным воздухом. Отскакиваю в сторону и падаю на пол. Чернота стены с оборванными краями выворачивается, демонстрируя скрытые от глаз кирпичи и внутренние коммуникации стен.

Вся комната и предметы в ней будто выворачиваются наизнанку, сохраняя прежнюю форму, но меняя местами то, что у них внутри и то, что снаружи. Телевизор на стене теперь красуется своими платами, вывернутые вещи висят снаружи шкафа, настенные часы крутят внешними шестернями. Выглядываю в коридор и вижу вместо зеркала на двери проход в квартиру с обычной обстановкой. На подоконнике, как ни в чём не бывало, стоит трёхлитровая банка с чайным грибом.

А в вывернутой наизнанку кухне из кучи осколков на полу поднимается человекообразная тварь из плоти Комбучи, которая на мягких конечностях летит ко мне. Прыгаю в ванную. Монстр проникает в настоящую квартиру, хватает тамошнуюю меня, обтекает её липким комбинезоном, шагает в ту правильную ванную и высовывает руку из изнаночного зеркала над раковиной рядом со мной. Хватает склизкими пальцами меня за шею, выдёргивает в реальность, а сам ныряет обратно туда, в вывернутый мир. Я пролетаю через два дверных проёма и шлёпаюсь на диван с такой силой, что воздух покидает лёгкие.

С тяжёлым вздохом поднимаюсь с дивана. Наступило уже утро. Понимаю, что видела очередной кошмар, но не могу избавиться от мысли, что я – ненастоящая, а оттуда, из вывернутого мира. Настоящая же я стала обедом обитающего в зазеркалье желейного монстра. Так вот какая Изнанка?

– Нет, – отрицает Комбуча. – Даже не близко.

– Ты и сны мои видишь? – спрашиваю.

– Не совсем – могу говорить с Чаноками, – отвечает Гриб.

Яснее от этого не становится. Но, по правде сказать, даже не хочется вникать. Мне сейчас есть о чём поволноваться кроме дурацких и возможно даже выдуманных плесневым напитком существ.

– Невозможно, – бубнит Микрососиска.

Иду на кухню, чтобы попить воды и, только набрав стакан из графина, роняю его. Перед подъездом, задрав головы, на моё окно глядит настоящая банда – человек двадцать, может, тридцать. И среди них те два придурка из парка. Девушка замечает меня и тычет пальцем. Люди начинают что-то галдеть.

Задёргиваю шторы. Что им нужно от меня? Будто ведьму линчевать пришли, только вил с факелами им недостаёт для полноты картины. И ведь не выйдешь никак из дома мимо них. Может, вызвать полицию? Поскольку там меня могут счесть сбрендившей, делать этого не хочется, но и рисковать жизнью, вступая в диалог с толпой неизвестных, которые караулят возле подъезда, тоже нет желания.

К кому же обратиться за помощью? Вспоминаю собачьего тренера Берна. Он тоже видит Фуфлей, а значит не посчитает сумасшедшей.

Фотографирую толпу. Предательски мерцает вспышка. Ну и ладно. Что они мне сделают? Преследовать что ли начнут?

Открываю мессенджер. Аркадий был онлайн двадцать две минуты назад. Прикрепляю снимок к сообщению и пишу:

«Доброе утро. Мне нужна ваша помощь, больше не к кому обратиться. Я тут случайно продемонстрировала свои способности влиять на Фуфлей не тем людям, и теперь меня преследуют. Я не знаю, что мне делать. Выручайте».

Сообщение отправляется. Отправляется. Доставлено. Не читает. Пока не читает. Всё ещё не читает. Откладываю телефон в сторону и ещё раз прохожусь по квартире. Кажется, ничего не забыла. Решаю для себя, что всё не вмещающееся в две сумки, которые могу нести своими силами – излишества. А от лишнего нужно избавляться, чтобы оставалось место для нового и важного.

Тренькает смартфон. Бегу к нему, снимаю с блокировки. Собачий тренер отвечает:

«Доброе утро. Ого! Пишите адрес, немедленно выезжаю на подмогу. У меня есть идея».

Отправляю ему адрес с геопозицией.

Присылает:

«Держитесь. Буду через полчаса».

Полчаса, господи, как же это долго! Гляжу на незнакомцев под окном. Пока стоят, ещё не решились штурмовать здание. А если вдруг за эти тридцать минут устанут ждать и попрут напролом?

Нужно бы закрыть дверь к лифтам! Да вот только ключи от неё у консьержа и старшей по подъезду. Как её зовут? Не помню, с фиолетовыми волосами такая… Наверняка с ней общается соседка! А ведь и сама Виталина может мне помочь. Нужно только бы вернуть её Фуфлю.

Вынимаю из рюкзака флакон лака и собачью расчёску. Тихонько подхожу к двери, выглядываю в глазок. Коридор пуст. Стены разукрашены, местами уже сбиты. Мусора за ночь стало ещё больше. Вон, даже автомобильное колесо кто-то притащил и возле стены поставил. Это не покрышка, а именно колесо – с диском и накачанное.

Осторожно отпираю замок, приоткрываю створку, и та гремит стеклянными бутылками, толкая их по плитке пола. Если бы кто-то караулил под дверью, я бы уже была поймана. Подскакиваю к квартире бабы Виты. Нажимаю на звонок.

– Виталина Степановна! – стараюсь кричать шёпотом. – Это соседка ваша!

– Чего тебе? – спрашивает она из-за двери.

Осторожничает. Нужно как-то убедить её открыть дверь. Решаю сыграть на её главных эмоциях. Какая бы красочная Фуфля у Виты не была сейчас, прежние черты характера всё равно в ней должны брать верх, а это красный и оранжевый – злость и любопытство.

– Я знаю, кто мусорит, – отвечаю.

Наступает тишина. Похоже, новообретённая осторожность и врождённый интерес борются в старушке. Наконец она открывает замок. Приглашает войти.

– Тапочки-то надень, – говорит.

Предлагает стоптанную пару. А я-то чего – босиком выперлась из квартиры. Обуваюсь.

Никогда раньше не бывала в доме соседки и даже не думала, что окажусь у неё в гостях. Переступаю порог навстречу незнакомому запаху жилья Виталины Степановны. Он приятный. С первой секунды узнаю в нём клубничный аромат, разбавленный апельсином. Однако этот запах не яркий – застарелый, истёршийся, вобравший в себя что-то ещё…

– Воспоминания, – подсказывает чайный гриб в кармане.

Запах пыльцы красной с оранжевым Фуфли, разбавленный памятью старушки… Так вот почему все дома пахнут по-своему! Осознаю, что основа запаха родительского дома – слива, голубика, киви и виноград – запахи Эмотов членов нашей семьи! Но это не сладкие фруктовые, а более ровные древесные ароматы.

Квартира, в которой я прожила два года, пахнет явно без сливовой основы, зато точно содержит не один аромат. Понимай я природу домашних запахов раньше – можно было бы догадаться, что это жилище не стало моим. Но чем же пахнет оно? Интересно, какие же Фуфли у Риммы Александровны и Вити? Красная и… Догадки нет.

Баба Вита зовёт за собой на кухню. Планировка её квартиры повторяет ту, в которой пока живу я, но только в зеркальном отражении. Чем тебе не Изнанка?

– Там не наоборот всё устроено, – бурлит Микрососиска.

У соседки дома прибрано. Даже излишне – чувствуется какая-то музейная стерильность. Да и сама квартира – будто реконструкция прошлых интерьеров. Обои с вертикальной полоской, наружные проводка и розетки с выключателями.

По пути успеваю заглянуть через открытую дверь в зал – там мебель, точно отреставрированная из времён молодости Виталины. Пузатый телевизор в деревянном коробе, но цветной и с пультом вместо щёлкающего переключателя. Значит, по меркам соседки, современный.

На кухне старый кухонный гарнитур белого цвета с алюминиевыми накладками, но в идеальном состоянии. Даже часы, вмонтированные рядом с таймером в красный пластик верхнего шкафчика, идут. Холодильник и плита тоже нафталиновые. Где-то тихо бубнит барахлящее радио.

Шторы на окне плотно запахнуты. Раздражающе горит жёлтая потолочная лампочка в цветастом плафоне. На столе – дымящий носиком чайник в раскраске «кобальтовая сетка» и к нему чашка с блюдцем из набора.

Старушка достаёт такую же пару и ставит на стол. Разливает чай. Снимает с холодильника хрустальную конфетчицу, полную сладостей и печенья. Всё у неё для сплетен приготовлено.

– Ну-ну? – спрашивает. – Чего там?

Ищу взглядом её Кожусзагасфа. Замечаю над столом небольшую полочку, на которой в трёхногой металлической подставке стоит одно перепелиное яичко. Зачем оно тут? Хотя, помнится, у бабушки тоже было нечто подобное в деревенском доме, только яйцо было куриным и стояло на деревянной подставке. И где же, в конце концов, Фуфля?

Так вот же она – на крайней у окна тумбе. Сидит возле настроенного на новостную передачу старенького радиоприёмника и чешет голову об поднятую антенну. Всякий раз, когда мех Эмота касается её – из динамика разносится шипение помех.

– Верно, назвали помехи так из-за меха, – напоминает о своём присутствии в моей голове Комбуча.

– Да барахлит чтой-то, – говорит старушка, ловя мой взгляд. – Второй день уж.

– Антенной по меху водит, Гирлингов отгоняет, – говорит Чайный гриб. – Не даёт в приёмник эфир перелить.

– Я посмотрю? – предлагаю Вите.

Та пожимает плечами, мол, что ты там поймёшь.

Вытягиваю антенну подлиннее и убираю от неё Фуфлю. Радио начинает говорить чистым звуком.

– Глянькася, – удивляется Виталина. – Наладила!

– Где руки у вас можно вымыть, Виталина Степановна? – спрашиваю.

– Так у ванной!

Указывает на белую деревянную дверь. Захожу туда. Как и ожидаю, вижу допотопные ванну с раковиной и шкафчик с зеркалом. Тут же мыльница с бруском хозяйственного мыла и одно небольшое полосатое полотенце.

Ну, Фуфлю мне тут не искупать. Придётся вытягивать волосы расчёской. Включаю воду в раковине, а Эмота усаживаю рядом с массажной расчёской бабы Виты на крышку стиралки с вертикальной загрузкой. Начинаю вычёсывать. Рычит, недовольный, красный язык свой в оранжевую крапинку тянет. Ничего, терпи.

Раздираю насильно собачьей расчёской то, что накрутила. Следом начинаю чесать по всей длине массажкой соседки. Шерстинки возвращаются в привычное положение и Кожусзагасф превращается обратно в Жбеньгу. Правда, волосы без мытья у неё становятся не идеально ровными – немного волнистыми, отчего местами просвечивают пятнышки других эмоций. Может, так и лучше, не накинется на меня озверевшая старушенция.

Кажется, готово. Моему Эмоту тоже нравится – до этого бездумно сидевший на полу, вскакивает на борт ванны и оттуда лезет на стиральную машинку. Ну, давай и тебя вернём к правильному окрасу.

Шерсть Купороса оказывается более податливой, и его удаётся расчесать намного быстрее. Тоже не идеал, но ухоженный. Добро пожаловать обратно, Скруппсь.

Обдаю лаком обоих. Открываю дверь из ванной и натыкаюсь на грозного вида Виталину. Стоит в коридоре, уперев руки в бока, опускает испепеляющий взгляд на собачью расчёску и лак для волос в моих руках. Ну, сейчас начнётся.

– Чего возишься там? – возмущается. – Дома не можешь начесаться? В парикмахерскую пришла, или по делу уже поговорим? Кто подъезд громит, ну?!

– Работники домоуправления из…

– Пятого дома?! – перебивает. – Окаянные, так и знала!

Потихоньку пячусь к двери. Купорос спешит за мной. Жбеньга лезет по халату бабы Виты к ней на плечо. Сейчас усилит её злобу своей пудрой.

Хватаюсь за дверную ручку.

– Они вон, под окнами стоят! – говорю. – Ждут, когда им краску подвезут.

Виталина бросается распахивать шторы в кухне. А я несусь к себе. На моей кухне разрывается телефон. Звонит Аркадий. Не осознавая, что он не может говорить, принимаю вызов. В трубке раздаётся лай шарпея. Он же приглушённо доносится из-за окна.

Спешу к нему. Собравшиеся внизу глядят на распекающую их Виту. Та просунула в открытую форточку кулак и грозит, пугает, что выйдет сейчас с коромыслом и горбы им намнёт. И откуда у неё в квартире коромысло, да и зачем? Хотя, судя по каким-то чудом оказавшимся в новостройке старым деревянным рамам её квартиры, бабуля могла и не преувеличивать.

Рядом с толпой стоит тёмно-коричневый фургон с надписью: «Аппорт. Воспитание, дрессировка собак, обучение жестовым командам». Почему «аппорт» с двумя «п»? Это какой-то не тот «апорт», которому учат собак, неправильный.

Захожу в мессенджер. Там несколько сообщений от собачьего тренера.

Приходит новое:

«Наконец-то, уже думал, что опоздал. Ты готова бежать?»

Почти. В прихожей начинаю обуваться в кроссовки и вижу на ногах тапочки Виталины. Ладно, пустяки. Сбрасываю их, надеваю свою обувь, затягиваю шнурки. Закидываю на плечи рюкзак и сумку. На спину мне прыгает Скруппсь.

Пишу:

«Готова».

Приходит ответ:

«Как только отвлеку их – беги к фургону».

Запираю дверь. Сую тапки Виты в дверную ручку её квартиры. Спускаюсь вниз по лестнице – у неё отдельный выход, располагающийся чуть в стороне от основного. Рядом с дверью небольшое окно, через которое могу наблюдать за происходящим на улице.

Отцепляю от ключей свой брелок-лазерную указку, открываю дверь к лифтовому холлу, рядом с которым находятся почтовые ящики, и закидываю связку в двести тринадцатый. Возвращаюсь обратно к окошку как раз, когда боковая дверь фургона с шумом отъезжает в сторону, и наружу выпрыгивает Шансон в классической клетчатой шляпе серого цвета и с серым шарфом, завязанным узлом. Он отталкивается от асфальта, распрямляется и на задних лапах идёт к толпе, как человек – даже передними размахивает при каждом шаге.

Видя такое зрелище, замолкает даже баба Вита – не может поверить в происходящее. Пёс подходит к стоящему с краю в первом ряду, поворачивается и подмигивает. Упирает в пояс передние лапы и оглядывает здание. К нему подбегает Берн с планшетом, на котором закреплена какая-то бумага. Суёт в рот псу ручку, и тот размашисто подписывает документ.

– Ты что ли, собака, тут главный?! – спрашивает Вита.

Давлю на кнопку магнитного замка и выбегаю на улицу. Проношусь всего в нескольких метрах сбоку от повернувшейся к необычному псу толпы.

Прыгаю в фургон через открытую дверь, задвигаю её и запираю. Сбрасываю сумки вместе с сидящим на них Купоросом, падаю на какой-то мешок. Сидений тут нет – похоже, автомобиль больше используют для перевозок.

Заводится двигатель. Вскрикиваю от неожиданности. Вижу за рулём Аркадия, хотя уверена, что его тут не было, когда я забралась внутрь, ведь он находился там, рядом с преследователями. Поворачивается и подмигивает мне.

– Ты же… – бормочу я, показывая в сторону толпы.

Отмахивается, даёт понять, что сейчас не до объяснений. Выводит фургон из двора, огибает дом по дороге и останавливается, открывает пассажирскую дверь, в которую тут же запрыгивает Шансон. Хозяин забирает у него шарф с шляпой, и питомец пролезает между спинками передних сидений, усаживается напротив меня, вываливает язык. Теперь он выглядит как обыкновенная собака.

– Побыстрей бы мы приехали, – ворчит в кармане Чайный гриб. – Тут шампиньонами пахнет.

Автомобиль едет дальше. Оглядываю фургон. Что-то плещется в паре канистр слева от меня. Сверху надо мной болтаются кожаные и текстильные ремни, похожие на упряжь для лошадей, собачьи поводки и шлейки.

– Тебе удобно там? – раздаётся механический женский голос из динамика над водителем.

Берн смотрит на меня через зеркало заднего вида. Киваю. Он набирает пальцем на закреплённом сбоку от руля планшете текст. Жмёт на подтверждение.

– Не хочешь пересесть вперёд? – говорит программа.

Мотаю головой. Усаживаюсь на мешке поудобнее. Он слишком мягкий. Ощупываю его – будто перьями набит, как перина.

У стены рядом с собакой от пола до потолка с десяток небольших клеток, в которые могут уместиться собаки средних размеров. Все заперты, но пусты. В тени одной дальней будто что-то шевелится. Приподнимаюсь, чтобы взглянуть, но путь мне преграждает Шансон, обнажая зубы. Рычит, заставляет сесть обратно. Берн быстро печатает что-то с встревоженным лицом.

– Клетки лучше не трогай, – объясняет его волнение робот.

Ну нет, так нет, не очень-то и хотелось.

– Можешь говорить, я неплохо читаю по губам, – подсказывает динамик.

Кадий тем временем набирает ещё что-то.

– Только смотри в мою сторону, – объясняет программа.

У меня слишком много вопросов, даже не знаю, с какого начать.

– Куда мы едем? – спрашиваю.

Жду, пока он наберёт ответ.

– В собачью школу, – говорит программа. – У меня всё-таки рабочий день, ты меня как раз в перерыве поймала.

– Это ты так натренировал Шансона?

Пёс, услышав свою кличку, скашивает мору и начинает меня рассматривать.

– Да, он неплохо дрессируется.

Неплохо? Наверняка Аркадий шутит. Шансон просто великолепен, как из фильма про человекоподобных собак вышел. Интересно, как выглядят те псы, которые по мнению Берна, отлично поддаются тренировкам?

– Как ты так быстро вернулся в машину? – спрашиваю. – Даже не слышала, что дверь открылась.

Пишет в планшет объяснение своему трюку.

– А я не через дверь, – заявляет. – Мне помог Одуван.

– Кто?

Собачий тренер протягивает руку и приподнимает с соседнего сиденья свою нежно-жёлтую Фуфлю, источающую аромат дыни. Значит, Одуван – кличка его Скуффи. Вспоминаю, как стремительно та по щелчку пальцев переместилась с пола на плечо Берна в грумерской.

– Мой Купорос тоже так может, – говорю.

Берн беззвучно смеётся. Что-то пишет.

– Скруппси не телепортируются, – говорит динамик. – Они проходят сквозь предметы.

Так значит, Эмот просто тогда прошмыгнул через дверь, как до этого сквозь сумку?

– А что ещё они умеют? – спрашиваю.

– У каждого вида Фуфли по одной способности, – проговаривает ответ динамик. – Особые свойства есть и у их шерсти – волоски Скуффи, например, помогает влиять на мысли других существ.

– Вот значит, как ты собак учишь! Круто! – восхищаюсь я. – А у Скруппси?

Он молчит. Просто едет дальше.

– Эй! – машу руками, привлекая его внимание. – Что делает шерсть Скруппси?

Клацает пальцем для ответа. Я не жду, пока робот его проговорит, а смотрю на дисплей из-за спины Аркадия.

Собачий тренер вбивает:

«Скорее всего, ничего. Шерсть Скруппси нельзя собрать»...

Нажимает на кнопку озвучания.

– Скорее всего, ничего, – читает робот.

– Да поняла я уже… – бурчу.

– Шерсть Скруппси нельзя собрать, она почти мгновенно исчезает.

Выходит, мне досталась самая бесполезная Фуфля – ни в пространстве с ней не переместишься, ни дополнительные способности не приобретёшь. Только можно в дверь пройти, когда ключи потеряла, или тренч достать из шкафа, не открывая его.

– Через кого ты взаимодействуешь? – хрипит динамик.

– Что? – не понимаю.

Печатает что-то.

– С Фуфлей, – говорит робот. – Кто направляет к вам Сенсоров?

Ещё новые словечки.

– Сенсоры – это кто такие? – спрашиваю.

– Много разных: те, кто переносит звуки, картинки, осязательные ощущения, запахи и вкусы, – булькает Мини-сосиска. – Лучше не говори с ним, он мутный какой-то.

– Кто помогает тебе трогать Фуфлей? – спрашивает безэмоциональный динамик.

– А, так это комбуча, – отвечаю. – Сироп помогает взаимодействовать.

Задумчивый Берн оборачивается на меня, отвлекаясь от дороги. Затем тыкает в планшет.

– Как это? – спрашивает колонка. – Покажи.

– Не показывай! – требует Микрососиска.

Уже поздно. Я достаю из кармана флакон и демонстрирую Аркадию.

– Вот так беру, открываю пузырёк, – рассказываю, демонстрируя. – Пью или мажу.

С этими словами выдавливаю на палец немного сладковатого сиропа и втираю в губы, как бальзам. Собачий тренер клацает по экранной клавиатуре.

– Дай посмотреть, – просит динамик.

Отдаю ему. Он взбалтывает флакон, глядит на бултыхающийся в пузырящейся жидкости крохотный чайный гриб, а затем протягивает его Шансону. Шарпей хватает флакон зубами, подбрасывает и захлопывает пасть. Микрососсиска скрывается за его обвисшими щеками.

– Вы что делаете! – возмущаюсь. – А ну выплюни, Шансон!

Но требовать что-то от хорошо натренированной собаки бесполезно – она слушается лишь хозяина. Тот заканчивает печатать очередную фразу.

– Чайные грибы опасны, – раздаётся из динамика.

– Кто это тебе сказал?

Пишет. Заглядываю через плечо в планшет.

Набирает:

«Шампиньо»…

– Они злобные! – восклицаю, не дожидаясь, когда он допечатает.

– Шампиньон, – говорит динамик.

Берн поднимает взгляд на зеркало. Точно. Он же глухой.

– Шампиньоны – злые, – говорю ему. – Отпусти моего Гриба!

Не отвечает. На дорогу смотрит. Ну и смотри.

– Сосиска! – кричу, наклоняясь к собаке. – Ты жив, Сосисон?!

Шарпей утробно рычит, не разжимая пасть. Рыкаю на него в ответ. От Чайного гриба никаких вестей. Неужто проглотил, псина, моего Сосисончика вместе с пузырьком?

– Вы – два полудурка! – ору на них. – Связались с Шампиньонами, и вот что стало! Кого слушаете?

– Шампиньоны из Наличного мира, – проговаривает колонка. – Они не могут быть злыми.

– А комбучи, по-твоему, откуда? – спрашиваю. – Из Изнанки что ли?

Плюхаюсь обратно в мешок. Да что там в нём мягкое такое? Пытаюсь справиться с тугим узлом на завязке. Не поддаётся.

– В Изнанке подобных существ тоже нет, – объясняет робот. – Чайные грибы вообще ни на что не похожи, а произрастают они неизвестно откуда сквозь Изнаночный шов. С ними борются по обе стороны от него.

– Ой, – срывается с моих губ.

Неужели я выпустила на свободу обманщика? А вдруг лжец – Берн? Откуда мне знать, что он говорит правду? Комбуча мне вот никакого зла не сделал, а ведь будь злодеем – уже давно бы мог.

– Ты сказала «хой»? – спрашивает динамик.

– Ничего я не сказала, – отрицаю. – Не хочу с вами иметь дело, выпустите меня.

Фургон резко сворачивает вправо и останавливается на парковке. Берн пишет что-то.

– А мы уже приехали, – звучит из колонки.

Открываю боковую дверь и вижу перед собой пятиэтажку. На первом этаже располагается школа воспитания и дрессировки собак «Аппорт». Шансон выпрыгивает, садится возле переднего колеса. Арик вылезает из машины с планшетом в руках, на котором набирает текст. Когда заканчивает – передаёт его мне.

Написано:

«Если не остаёшься с нами, то скажи, как ты меняешь внешний вид Фуфлей. Нам бы помог этот навык».

– Кому это «нам»? – спрашиваю. – Да просто грумерскими инструментами чешу и стригу. Мне, между прочим, это делать Комбуча позволяет!

Берн забирает планшет. Составляет новое сообщение.

Читаю:

«Нам нужно поговорить с Шампиньоном насчёт этого».

– С каким-то конкретным? – уточняю. – Мне, кстати, говорили, что они некультурные.

Ведущий меня к зданию Аркадий, не передавая, демонстрирует планшет.

На дисплее набрано:

«Характер у них действительно сложный».

За дверью находится небольшое помещение со стойкой администратора. Сейчас за рабочим местом никого нет. Двустворчатая дверь слева находится под табличкой «Ветеринарная клиника». У зарешёченного прохода справа нет никаких обозначений, однако доносящийся издали лай подсказывает, что там содержат животных. Берн открывает неприметную дверь прямо напротив входа.

Внутри нечто похожее на квартиру-студию. Тут и небольшая кухня, и спальное место, и раскладной диванчик, и душевая кабина в углу.

– Живёшь здесь? – спрашиваю.

Кадий подтверждает кивком, заходя в кухонную зону.

– Миленько, – говорю. – Вроде бы условия не ахти, а порядка больше, чем в моей квартире.

Но он стоит ко мне спиной и не видит, что я говорю. Достаёт из холодильника жестяную банку нарезанных консервированных шампиньонов. Поднимает кольцо на крышке и откупоривает. Внутри плавают бежевые грибные слайсы.

Он берёт прямо пальцами один кусочек и кладёт себе в рот. Предлагает мне. С сомнением, цепляю фрагмент гриба, жую. Холодный и кажется излишне солоноватым.

На лице Берна смешанные эмоции – он одновременно и встревожен и весел. Его что-то смешит, но при этом оно же и беспокоит.

Собачий тренер снимает с блокировки свой планшет. Быстро клацает по клавиатуре, поворачивает ко мне экран.

Набрано:

«Не нужно их есть! Положи кусочек под язык».

Повторяю попытку и укладываю новый шампиньон под язык. Чувство не самое приятное из-за его консистенции.

Жестом приглашает идти за собой. Мы выходим из жилой части здания. Берн открывает первую решётку и поворачивает направо, где вертит ключ в замке второй. За ней – лестница в подвал. Вот так и начинаются фильмы про убийц – со странного типа на фургоне и ступеней в подвал.

– Что там? – спрашиваю.

Из-за куска шампиньона во рту получается невнятно, но он понимает и набирает на планшете:

«Грибная теплица».

И правда будто веет оттуда теплом. Ну ладно. Была не была. Шампиньоновую ферму хотя бы погляжу.

Наши Фуфли садятся на верхний порожек, демонстрируя всем видом, что дальше не пойдут. Ну, значит ждите тут, трусишки.

Спускаемся по хорошо освещённой лестнице в помещение с невысокими потолками, больше похожее на коридор. По обе стороны от прохода стоят стеллажи с деревянными ящиками, наполненными почвой. Прямо на ней растёт множество белоголовых шампиньончиков. Однако они молчат.

– Здорово, ребятки! – говорю. – Чего хмурые такие?

В ответ тишина. Собачий тренер показывает мне планшет.

На нём написано:

«Эти не говорят, они не подключены».

– Куда? – усмехаюсь. – К интернету что ли?

Тыкает по клавиатуре. Показывает:

«В какой-то степени».

Он подходит к случайному ящику и аккуратно берёт первый попавшийся шампиньон за ножку. Нежно вынимает его вместе с корнем, после чего проходит в конец помещения и свободной рукой открывает небольшой квадратный люк в полу. Прямо за ним находится взрыхлённая земля. Аркадий делает большим пальцем в ней углубление, в которое сажает грибок. Тот сразу же дёргается и, покачиваясь из стороны в сторону, усаживается поглубже, а Берн засовывает уже грязный от почвы указательный палец в землю и смотрит на меня. Делаю то же самое.

– Он скоро придёт, – говорит Арик моим голосом, не размыкая губ.

Снова телепатия? Но немного не такая, как у Чайного гриба.

– Чего зависла? – спрашивает. – Не пугайся, это мы благодаря шампиньонам во ртах так можем поговорить.

Значит, мысли всё же читать Берн не способен? А ну-ка проверим. Сейчас подзатыльник ему отвешу. Шлёпаю рукой по затылку. От неожиданности собачий тренер дёргается. Изо рта у него выпадает слайс шампиньона. Он нервно поднимает его и прямо с комками грязи кладёт обратно под язык.

– Зачем ты это сделала? – спрашивает.

– За Комбучу и двор фигачу в упор, – отвечаю.

– Погоди его защищать, – говорит. – Нужно выяснить всё у Шампиньона.

Гриб распрямляется и запрокидывает шляпку, точно под ней у него лицо, но там ничего нет – лишь белая ножка.

– Зачем тревожишь раньше времени? – телепатически спрашивает многослойным голосом гриб. – Что за девка?

Похоже, будто одновременно звучат несколько голосов разной тональности от утробного баса до режущего ухо писка. Голос от этого становится каким-то тройным. Буду звать его Тройник.

– Сам ты девка, Смарчок! – отвечаю ему.

– Возмутительно! – хмыкает Шампиньон. – Со сморчками меня сравнивать?! Ты не видишь, кто пред тобой?

– Извинись, – требует Берн.

– Перед шампиком? – спрашиваю. – С чего бы? Он ведь не лисичка или даже не белый гриб…

– Белый гриб не белый! – возмущается Тройник. – Я белый!

Аркадий пихает меня в бок. Довольно больно.

– Дон Шампиньон, прошу извинить бестолковое человеческое создание, – говорю не без издёвки. – За её дерзновение покуситься на честь истинно белого гриба! Ума моего и опыта недостаточно, чтобы быть достойной общения с вами, но к вам я пришла не по своей воле, а по необходимости.

Гриб хмыкает, приосанивается, явно польщённый таким учтивым обращением.

– Что ж, соблаговоляю, – говорит. – С воспитанием у вас, как и у всего общества ныне, наблюдаются… Хм… Сказал бы, трудности. Но вы стараетесь, похвально. И в такте вам не отказать. Учитесь, Берн, манерам у моей гостьи. Что же привело вас ко мне, сударыня?

– Гостья хотела бы знать правду о Комбучах, ваше грибнейшество, – говорит собачий тренер.

– Не пристало обсуждать всякую шваль, – заявляет Тройник.

– Чайный гриб помог мне общаться с Фуфлями, – вклиниваюсь в разговор я. – И благодаря ему я могу взаимодействовать с ними.

– Насколько большим был этот гриб? – спрашивает Шампик.

Кадий не позволяет мне ответить.

– Совсем кроха, сидит в пузырьке, – говорит он.

– Больше трёх сантиметров в диаметре? – уточняет Гриб.

– Меньше – с ноготок.

– Что ж, это не проблема для нас, – подумав, говорит Шампиньон. – Пока малы, они вполне сносны, но главное не перемещать его в ёмкости побольше.

– Почему это? – спрашиваю.

– Все маленькие чайные грибы мечтают вырасти, – отвечает. – А большие – получить свободу.

Пока противоречие в словах Шампиньона относительно мнения Комбучи наблюдаю только в том, нужно ли или нет пересаживать малыша в банку побольше.

– Чем плохо выпускать их на свободу? – интересуюсь.

– Чайные грибы – пришельцы из неведомых мест, – объясняет Тройник. – Они проросли из Изнаночного шва, уничтожают местные виды, и бороться с ними приходится по обе стороны.

– По обе стороны от чего? – не понимаю.

– Пространства и времени, – говорит Шампиньон.

Как будто это помогает мне что-то понять.

– Поэтому вы их ненавидите также, как и они вас?

Грибок хихикает.

– Они ничтожны, – отвечает. – Не мне опускаться до их уровня.

– Так я могу оставить Сосиску себе? – спрашиваю. – Без него мне Фуфлей не исправить.

– О чём говоришь, милочка? – не понимает гриб.

– Я назвала комбучу Сосиской.

– Так тому и быть, Аркадий подготовит твою комбучу, – соглашается Тройник. – Но учти: держать грибка при себе, не позволять расти и уничтожить по первому моему требованию.

Несмотря на деловой вид Шампиньона, верится ему с трудом, но решаю не спорить.

– Как вам будет угодно, – говорю.

– Поклонись, – требует Берн.

И так раскорячилась перед этой ямой в полу на четвереньках и палец в грязь сунула. Но всё равно преклоняю голову. Теряю равновесие второй рукой едва не давлю шампиньон. Палец ударяет по краю шляпки и соскальзывает на землю.

– Осторожно! – охает Аркадий.

– Прошу простить меня, – говорю.

– Интересно, – протягивает Тройник. – А ну-ка дотронься до шляпки ещё раз.

Осторожно кладу подушечку перепачканного дрожащего пальца на верхушку Шампиньона. Чувствую, как он словно вибрирует, и импульсы эти идут к нему откуда-то снизу.

– Теперь понятно, – троит Шампик. – Я знал твою бабушку, она собирала меня.

– Что? – спрашиваю. – Как это возможно? Она была тут? Сколько же ей теперь лет?

Шампиньон посмеивается своим тройным смехом.

– Что ты видишь перед собой? – интересуется.

– Упитанный шампиньончик, – говорю. – В дырке на полу.

– Это тело – не я, а просто отросток для общения с теми, кто на поверхности, – поясняет. – Я же всеобъемлющ и бесконечно велик, оплетаю всё и всегда – и сейчас, и тогда. А теперь ступайте и не тревожьте меня понапрасну.

Арик поклоняется. Делаю то же самое, но уже осторожнее. Он вынимает изо рта гриб и морщится, скрипя грязью на зубах. Тоже выплёвываю кусок шампиньона себе на ладонь. Воткнутый в землю гриб приподнимается из лунки и падает, как будто его вытолкнули снизу. Берн возвращает шампиньон в ящик на полке, а кусок изо рта кидает в мусорное ведро на выходе. Отправляют свой туда же.

Собачий тренер задерживается возле самого крайнего ящика, трогает кончиком мизинца несколько микроскопических грибочков и осторожно вынимает из земли один вместе с корнем, сжимает в ладони. Спешит к лестнице.

Поднимаюсь за ним наверх. У последней ступеньки встречают наши Фуфли. За стойкой администратора теперь стоит девушка лет на пять моложе меня. Здоровается просто кивком и не обращает на нас внимания. На столе перед ней в монитор компьютера, повторяя за хозяйкой, смотрит помятая Фуфля – Ёрдль.

– Что значит это его «всеобъемлющ туда-сюда»? – спрашиваю у Берна.

Щёлкает клавишами на экране. Показывает, что набрал:

«Он про мицелий – грибницу, которая окутывает всю планету».

– То есть он в прямом смысле везде? – уточняю. – А там-сям, то-сё его вот это?

Смотрит на меня с придурковатым видом. Не понимает, что ли?

– Ну бледный хвастал: я, говорит, всегда, завтра и вчера…

Наконец допёрло. Начал что-то печатать. Показывает:

«Мицелий вне времени».

– Да он может что угодно тебе наплести, – отмахиваюсь. – По мне, воображала он, и Комбуча прав был, что его проще порубать в суп, чем беседы с ним вести.

Ничего не отвечает, спешит в свою каморку. Захожу за ним. Фуфли влетают в помещение и начинают резвиться на диване.

– И вообще его этот подземный интернет – устаревшая система, – говорю Берну.

Вопросительно смотрит на меня.

– Чайному грибу не нужен мицелий для передачи информации, – рассказываю. – Он общается телепатически и между своими частями, и с людьми, как мы с тобой могли с кусками шампика во рту.

Составляет свой ответ в планшете.

Читаю:

«Это не совсем так. Он порабощает других существ, которых ты не видишь, и заставляет действовать в своих интересах».

– Что, Ветер что ли порабощает? – усмехаюсь.

Кивает. Постой. Что значит «да»?

– Ещё скажи, Свет тоже от него начинает зависеть?

Мотает головой, типа, можно сказать и так. А можно не говорить? Не верю, что своими руками выпустила на волю нечто по-настоящему опасное, когда могла, как и планировала, спустить эту жижу в канализацию.

– А что ему там понятно про мою бабушку было?

Пожимает плечами. Не знает. И как ты вообще связался с этим Тройником?

Опять зовёт за собой. Ведёт на улицу. Стоп. Что это?

Ткнувшись ногой в плитку пола, останавливаюсь перед стеклянной дверью. Солнце на улице заходит. Сейчас вечер.

Заметивший моё отсутствие Берн, уже почти дойдя до фургона, разворачивается и идёт обратно. А больше тебя ничего не смущает?

– Почему на улице темнеет? – спрашиваю. – Мы провели там внизу, ну… Не знаю… Минут двадцать от силы.

Мотает головой, стучит себя по запястью. Достаю телефон. Показывает семь вечера. Просто минус день жизни.

Берн закатывает глаза так, что становятся видны одни белки, расслабляет мышцы лица, позволяя нижней челюсти отвиснуть, и вытягивает указательный палец, делает вид, что тыкает им во что-то. Стоит в такой нелепой позе секунд пять.

– Да ладно! – не верю. – Это мы вот так с грибом говорили целый день?

Кивает, улыбается. Весело ему. Обхохочешься. Шампиньоны не только высокомерные, но ещё и тормознутые. Ненавижу их.

Подходим к фургону. Шансон всё также неподвижно сидит возле него. Провёл в этом положении весь день? Бедняга.

Берн показывает псу какой-то жест, словно берёт что-то щепоткой с ладони и протягивает ему, а затем указывает пальцем на меня. Шарпей встаёт, подходит ко мне, тыкает влажным носом в колено. Щекотно. Не понимаю, чего он хочет, протягиваю руки, чтобы отстранить его, а он раскрывает пасть и вываливает из неё мне в раскрытую ладонь флакон с Микрососиской, утопленный в слизи слюны. С пальцев капает.

– Ты отвратительный! – возмущаюсь.

Хозяин собаки протягивает мне бумагу. Сгодится. Хватаю её, стряхиваю руку и флакон, начинаю вытирать листом. Лицо Берна искривляется в досаде. Что не так?

Разворачиваю бумагу и вижу надпись вверху: «Метод ментальной тренировки собаки».

– Ну извини, – говорю. – Придётся тебе распечатать новый или объяснить своими словами.

– Ты ела шампиньоны? – пищит из пузырька Комбуча.

– Прости, тебе не осталось, – отвечаю.

Аркадий пялится на меня. Показываю ему пузырёк и тыкаю пальцем себе в висок.

– Скажи, Сосиска, ты правда взялся из неоткуда? – спрашиваю. – Ни из Изнаночного, и ни из Наличного мира?

– Меня отрезали от большой Комбучи, – рассказывает. – Она через меня говорила, но теперь не говорит. Я не знаю, откуда она.

– Что-то ты лжёшь, по-моему, Микрососиска.

– Объём моих знаний ограничен, – заливает. – Новое вытесняет старое, и чтобы удержать всё, мне нужно вырасти, переместиться в баночку побольше.

Ага. Ищи дураков, Сосиска, хочешь перехитрить меня? Посидишь во флаконе.

Встряхиваю его, собираясь капнуть себе на ладонь сироп, однако мою руку перехватывает Берн.

– Отдай! – требую я.

Он не слушает. Откручивает крышечку и проталкивает внутрь через горлышко крохотный шампиньончик. Падая в сироп, тот выпускает из округлого конца ножки паутину мицелия, щупальцами обвивает ими Микрососиску и пронзает её насквозь. Комбуча едва успевает дёрнуться.

– Сосиска! – ужасаюсь я. – Вы убили его?

Вырываю пузырёк из рук собачьего тренера, затем крышечку, закручиваю флакон. Легонько трясу его, глядя на слипшийся комок Шампиньона и Комбучи.

– Что это было? – спрашивает Мини-сосисон своим обычным голосом.

Гляжу на Аркадия. Тот поворачивает ко мне дисплеем планшет.

На нём написано:

«Теперь у тебя симбиоз комбучи и шампиньона. Так можно сдержать чайный гриб, не лишая его при этом выгодных свойств».

Откидываю крышечку, капаю на руку сироп, убираю пузырёк в карман и втираю жидкость в руки, точно антисептик. Ещё где-то на сутки работы с Фуфлями мне этого хватит.

Кадий тем временем развязывает мешок, лежавший в его фургоне, и достаёт из него охапку шерсти. Она жёлтая и пахнет дыней. Это шерсть его Одувана. Он перекладывает её в аналогичный холщовый мешочек размером не больше носка. Те шерстинки, что просыпались мимо, падают на асфальт и медленно начинают терять яркость, исчезают. Происходит это намного дольше, чем с волосами Скруппси, но не так долго, как с шерстинками Шыши. Значит, для волосков Эмотов нужны особые условия хранения, и у каждой Фуфли шерсть может существовать вне этих условий разное количество времени.

Собачий тренер показывает мне планшет.

Написано:

«Пойдём покажу азы ментальной тренировки на собаках».

Возвращаемся в здание школы и сворачиваем направо. Проходим мимо спуска в грибной погреб. Коридор расширяется до полноценной комнаты, в которой рядами стоят клетки с собаками. Внешне это больше походит на приют или передержку, чем на место для тренировки.

При виде людей животные начинают выть, лаять, резвиться, проситься на свободу. Особенно рьяным оказывается крохотный чихуахуа, яростно бросающийся на дверцу клетки.

К нему-то и направляется Берн. Он открывает дверцу, подхватывает прыгающее животное и свободной рукой извлекает из висящего на поясе мешочка пучок шерсти Скуффи. Тянет к собаке.

Чих с хрипом набрасывается на пальцы, кусает их и слизывает волоски. После этого тренер той же рукой берёт ещё одну щепотку шерсти и кладёт себе в рот. Беснующийся в его руках пёс замолкает. Тренер опускает его на пол.

– Для чего это? – спрашиваю.

Аркадий сцепляет перед собой ладони пальцами, имея в виду, скорее всего, связь.

Пёс стоит неподвижно. Берн указывает на половую плитку, и собака идёт на неё. После чего – на другую. Чихуахуа послушно выполняет указание, как радиоуправляемый робот.

На два пальца в виде упёртых в ладонь ножек собака реагирует, поднимаясь на задние лапы. Щелчок пальцами заставляет её бежать к тренеру, а лежащий на ладони кулак – ложиться.

Берн демонстрирует мне два больших пальца.

– Всё? – спрашиваю.

Самодовольно кивает. Запирает чихуахуа обратно в клетку и подходит к другой, в которой лежит и грустит такса. Открывает её. Протягивает мне мешок с пухом Фуфли. Ну, попробуем. Беру немного мягких волосков и предлагаю собаке. Обнюхивает мои пальцы, слизывает шерстинки. Хватаю ещё немного шерсти, сую себе в рот.

Вкус отчётливо дынный. Сами волоски, вопреки ожиданиям, не противны, а тают, как сахарная вата.

Беру таксу на руки и опускаю на пол. Та смотрит на меня, запрокинув голову, будто ждёт чего-то. Но чего? Не понимаю до тех пор, пока вдруг не начинаю видеть своё лицо снизу вверх и одновременно морду собаки сверху вниз. Со стороны таксы всё окружение выглядит более блёклым, в серо-синих оттенках.

Зрелище не укладывается в голове, и меня немного кружит. Арик поддерживает, не даёт упасть. Беру себя в руки и концентрирую внимание. Пытаюсь удержать его сразу на двух реальностях, ощутить тело собаки, но это уже не удаётся.

Тогда кладу кулак на ладонь, демонстрирую тот жест, которым Берн заставил чиха лечь. Однако ничего не происходит. Своими глазами вижу, как такса продолжает стоять, а её глазами – своё недовольное лицо. Тогда, глядя изнутри собаки, визуализирую, как бы она выглядела, если бы лежала. И животное тут же ложится.

Поворачиваю руку ладонью вверх и приподнимаю её. Такса встаёт.

Ставлю указательный и средний пальцы себе на ладонь. Пёс отталкивается передними лапками и не без труда балансирует на задних.

– Ладно, а как закончить? – спрашиваю у Аркадия.

Тот зажимает себе пальцами нос. Находясь в теле собаки задерживаю дыхание, и тут же исчезаю из него – остаюсь лишь в своём.

Аркадий возвращает таксу на её место и указывает на мою Фуфлю, всё это время сидящую у меня на плече.

– Хочешь, чтобы я повторила это с ней?

Кивает, показывает планшет, на котором набрано:

«С Фуфлями это тоже работает».

– И зачем мне это? – спрашиваю.

Берн щёлкает пальцами. Слоняющаяся по помещению Скуффь тут же телепортируется на его плечо. Он указывает пальцем в дальний конец коридора и поворачивает локоть вниз. Его Фуфля вместе с ним тут же спиралью скручивается сама в себя, а на обратном вращении раскручивается из пустоты и выпускает хозяина в том месте, куда он указывал мгновение назад.

Хорошо ему с такой Фуфлей. А мне что – сквозь стены ходить, за которыми неизвестно что? С другой стороны, если научить Фуфлю расчёсывать других Эмотов и поддерживать свою шерсть в порядке, это действительно сможет изменить жизнь в городе.

– Есть у тебя тут собачьи расчёски? – спрашиваю.

Кадий указывает на железную тумбочку для инструментов на колёсиках, стоящую под собачей ванной возле клеток. Правда, вместо гаечных ключей в его ящиках лежат расчёски, чесалки, флакончики с различными средствами.

Выбираю расчёску размером поменьше. Вот эта золотая достаточно крохотная, чтобы уместиться в лапке Фуфли.

Принимаю из рук аркадия мешочек с шерстю его Фуфли, даю клок на пробу Купоросу. Тот охотно вытягивает у меня их губами, точно спагетти. Вторую порцию съедаю сама.

Опять чуть не теряю равновесие, увидев перед собой Аркадия и его Одувана с двух близких друг к другу точек, точно на голове у меня четыре глаза, а не два. Однако из тела Эмота (хотя такового, можно сказать, и не имеется) мир выглядит совсем не так, как глазами собаки или человека. Всё вокруг окрашено различными цветами спектра, включая чёрный и белый. Чем-то напоминает тепловое зрение змеи, которое показывают в документалках про животных, только вот вместо тепла Фуфли чувствуют эмоции. Глядя на себя и на собачьего тренера, вижу, как внутри наших тел перетекают, преобразовываются разные чувства. И как они же разноцветными паутинками, пронзающими всё вокруг, тянутся к нам, демонстрируя, что и в какой степени влияет на наше состояние.

Указываю пальцем на пол. Это команда Купоросу уже знакома. Он спрыгивает вниз. Становится легче ориентироваться в пространстве.

– Спусти Одувана, – прошу у Берна.

Тот указывает на пол, оттопырив вместе с указательным пальцем большой. Снова поворачивает локоть. Его пушистая Скуффь телепортируется на пол одна.

Сажусь на корточки и протягиваю золотую расчёску Купоросу. Тот неуверенно сжимает её двумя лапками.

Думаю, как бы обозначить команду навести другой Фуфле марафет. Одной рукой указываю на Одувана, а второй демонстрирую большой палец, параллельно с этим визуализируя, как бы причёсывала эту Фуфлю.

Скруппсь послушно бежит к Скуффи и начинает чесать её. От головы и, через спину, до самого пола. Проходится по нескольку раз в одних и тех же местах, крохотными пальчиками расправляет особо сложные места.

Правда, без дополнительных средств укладка не держится. Но ведь у Фуфлей есть языки, как у котов. Облизываю тыльную сторону своей ладони, заставляя Купороса пустить в ход свой язык. Тот слюнявит расчёску, проходится по уже вычесанному месту повторно. Причёска отлично фиксируется.

Подсказываю Эмоту последовательность действий, учу правильно переходить от одной части тела Одувана к другой и придавать ей ухоженный вид. Наконец бьюти-процедура окончена.

Обновлённый Одуван испускает желтоватую дынную пудру, заставляя своего хозяина светиться от счастья.

Но это ещё не всё. Беру с тумбочки для инструментов зеркало, ставлю на ножку напротив Купороса, а затем повторяю свою команду «прихорошить», указывая уже на самого Купороса. Берн тем временем тычет Одувану пальцем на мою Фуфлю, после чего двумя пальцами себе в глаза, мол, смотри. Скуффь начинает бегать вокруг Скруппси, жадно наблюдая за её движениями.

Той же повторять что-то или визуализировать не приходится – сообразительное существо самостоятельно начинает начёсывать себя, перекидывая расчёску в лапках туда-сюда, мочалкой заводя за спину, расцепляя зубчиками колтуны у подмышек. Слюнявит инструмент, фиксирует укладку. Готово.

Задерживаю дыхание, покидаю сознание Фуфли. Берн шумит ящичками, выбирает инструмент. Достаёт ещё одну небольшую собачью расчёску – серебристую с синей ручкой. Её он передаёт своему похорошевшему Одувану.

Всей бандой с двумя Фуфлями возвращаемся к стойке администратора. Работающая там девушка как раз собирает со стола всякую мелочёвку в сумку. Замечает нас. На её лице растерянность, которую она пытается скрыть за смешком. Не понимает, что нам от неё нужно.

Вместе с Аркадием одновременно указываем на её Ёрдля и демонстрируем большие. Поскольку Фуфля девушки всё ещё сидит на столе, администратор думает, что мы хвалим её сумочку и благодарит нас.

А Скруппсь и Скуффь, сжимая расчёски в лапках, поднимаются к салатовому Эмоту и начинают с двух сторон его чесать и облизывать. Измятое существо, казавшееся из-за этого выбритым клоками, стремительно приобретает элегантный вид. Её шёрстка блестит как-то особенно ярко и выглядит упругой.

Заряженная хорошим настроением администратор машет нам рукой и уходит в облаке салатовой пыльцы радостного принятия.

Раз уж она не кричала в ужасе при виде двух летающих в воздухе расчёсок, прихожу к выводу, что предметы в руках у Фуфлей становятся невидимыми. Так и должно быть, ведь иначе куча людей посходила бы с ума, глядя на летающие по дому носки, от которых кто-то незримый оттяпывает по кусочку.

Смеёмся успеху нашего эксперимента. Берн поворачивается и смотрит на меня горящими глазами. А я тыкаю в него указательным пальцем и приказываю Купоросу прихорошить его. Фуфля тут же налетает на бедного Аркадия, начинает лизать ему голову и драть волосы собачьей расчёской.

Тот сопротивляется, носится по помещению, орёт от испуга, мотает головой, бьёт себя по ней руками, но тщетно. Уже буквально через полминуты Эмот заканчивает с укладкой и спрыгивает на пол. Каштановые волосы Берна оказываются с проборами зализаны назад и блестят, точно их чересчур щедрым слоем гель-воска покрыли.

– Знаешь, а тебе идёт, – смеюсь.

Он припугивает меня, направляя в мою сторону указательный палец, но не рискует отвечать тем же. Просто грозит, требуя больше так не делать. Достаёт телефон и пишет сообщение.

В мессенджер приходит:

«Может, проедимся по городу, устроим бьюти-нападения на случайных Фуфлей»?

Соглашаюсь.

Он закрывает входную дверь, и мы идём к фургону, который охраняет Шансон, лежащий внутри и свесивший голову вниз через открытую сдвижную дверь. Берн закрывает её, предварительно дав псу команду сесть.

Я убираю с переднего пассажирского сиденья шляпу с шарфом и усаживаюсь на него. Аркадий закрепляет планшет в держателе, заводит двигатель.

– Давай начнём с моих родителей? – прошу. – Я превратила их Фуфлей в Кожусзагасфов, и теперь у них полный разлад.

Он кивает. Тыкает пальцем в дисплей.

– Куда ехать? – спрашивает динамик женским роботизированным голосом.

Скидываю ему на телефон адрес. Машина трогается. Солнце уже давно скрылось где-то за многоэтажками, но небо пока светлое. В открытое окно влетает приятный ветерок, всё ещё тёплый от дневного палящего солнца. Он играет в волосах, ласкает лицо и заставляет жмуриться от удовольствия. Совершенно не хочется думать, как он выглядит на самом деле и на что способен. Ты прекрасен, Ветер, но вслух я тебе этого не скажу, а то мало ли что.

Притормаживаем на светофоре рядом с малолитражкой, в которой семья с двумя детьми выясняет отношения. Красные Фуфли устроили между сиденьями настоящую битву, вышибая друг из друга целые залпы пудры злости.

Тыкаю локтем Берна. Понимаем друг друга без разговоров и посылаем внутрь своих Эмотов с расчёсками. Стёкла у авто поняты, но это не проблема – Купорос просачивается внутрь сквозь крышу, а Одуван материализуется прямо на спине одной из Жбеньг. Вместе наши Фуфли одерживают безоговорочную победу стиля прежде, чем на светофоре загорается зелёный. Семейство внезапно прекращает скандал. По лицам видно, как они осознают, что спор бессмысленен, и они все имеют в виду одно и тоже. Начинают хохотать.

Выезжаем на главную дорогу. Аркадий пристраивается за троллейбусом. Отправляем наш фэшн-дуэт в самую гущу напряжения в вечерний час пик. Скруппсь и Скуффь мечутся внутри салона между пассажирами, блестя расчёсками и размахивая длинными жёлтым и синим языками.

С каждой новой прихорошённой Фуфлей наши лохматые умельцы приобретают всё больше сноровки, совершенствуют предложенную мной систему и многократно сокращают время на укладки. Они действительно оказываются безумно смышлёными, и теперь я понимаю слова Берна, сказавшего, будто Шансон неплохо дрессируется. Прости, Шанс, ты умник, но эти невидимые существа действительно лучше поддаются обучению.

Подбираем Эмотов на обгоне и устремляемся к окружающей парк трассе. По ней движемся в сторону сектора города, в котором живут мои родные. Подъезжаем к тому месту, где накануне меня начали преследовать неадекватные голубки. И ведь надо такому случиться, парень из этой парочки как раз выходит из-за деревьев, тащит в руках красный шопер. Его вместе с банкой я оставила на берегу. Всё пытаются меня поймать, ищут подсказки, можно даже сказать, улики.

– А ну-ка притормози, – прошу я Аркадия.

Тот останавливается напротив выхода из парка. Ждём, пока незнакомец подойдёт поближе.

– Эй, придурок! – кричу ему. – Узнал меня?

От неожиданности тот дёргается, роняет шопер на асфальт, и пустая банка в нём с хлопком разлетается на осколки.

– Собирай всю свою свору единомышленников и приходи завтра в полдень к зоосалону «От хвоста до носа», – говорю. – Знаешь где это?

Мотает головой.

– «От хвоста до носа»! – повторяю. – Давай на карте ищи!

Суетливо достаёт смартфон, тыкает в него плацами. Кивает.

– Я буду там!

Жестом прошу Берна трогаться. Уезжаем, оставив растерянного парня стоять рядом с осколками банки от Комбучи. Он оказывается единственным, кто выходил из парка, в то время как другие люди почти нескончаемым потоком двигаются к нему.

– Тебе не кажется, что как-то многолюдно для вечера?

Кадий пожимает плечами. А мне вот кажется – ни разу не видела столько желающих прогуляться по лесу после захода солнца.

Сворачиваем на улицу, в конце которой располагается родительский дом. Прошу остановиться у тротуара на противоположной стороне дороги. Свет горит во всех окнах. Безэмоциональная мама на кухне пьёт чай из кружки. Отец в комнате раскрыл стоящий у окна шкаф и рассматривает свои рубашки, складывает некоторые куда-то, наверное, в чемодан. В комнате Егора задвинуты шторы, однако щель между ними светится. Чем он там занимается, понятно и так – вся улица дрожит от громкости музыки, которую он врубил, но ещё больше от его гнусавого голоса, не созданного для подпевания.

Три чужих друг другу человека под одной крышей. Каждый занят собой. Возможно, скоро их в квартире будет уже двое, а может и все разбредутся кто куда, навсегда покинув этот дом.

Нацеливаю палец на Фуфлю мамы, сидящую перед ней на столе. Берн отправляет Одувана следом. Обнявшись, наши Эмоты телепортируюся внутрь квартиры и начинаю нещадно раздирать расчёсками Кожусзагасфов одного за другим.

Мама отставляет кружку, поднимается. Папа комком бросает обратно в шкаф рубашки вместе с плечиками и бежит к ней. Следом на кухне появляется Егор. Втроём они как-то криво и нелепо обнимаются, наперебой что-то говорят друг другу, хватают за слезящиеся лица, посмеиваются. Вот они, те взаимопонимание и поддержка, каких в нашей семье никогда не было.

Хотела бы я сейчас оказаться там, с ними. Казалось бы, вон покосившаяся дверь в подъезд – заходи, взлетай по пятидесяти двум ступеням в свою мечту, позволь семье воссоединится. Но нет. Я уже не смогу испытать тех чистых чувств, какими когда-то грезила, ведь для меня открылось то, что людям не нужно знать. В любом тепле или заботе теперь неминуемо буду видеть просто красочный фейерверк из пыльцы таких неидеальных и хрупких Фуфлей. Не то, чтобы чувства для меня обесценились или стали ложью, но когда ты узнаёшь секрет иллюзиониста, магия превращается в простой трюк. А взаимоотношения – это даже не фокус, отныне в них всё для меня на виду изначально. Поэтому в простую человеческую жизнь мне теперь билет заказан. Пробейте, пожалуйста, куда принимают.

На глазах сами собой наворачиваются слёзы. Гляжу на возвращающуюся Фуфлю, успевшую прихорошить собратьев на всех этажах. По глубине её цвета понимаю, что ещё немного, и уже не смогу сдержаться.

– Поехали отсюда, – прошу Аркадия.

Он предательски долго разворачивает фургон. Не в силах видеть больше недоступное мне счастье, закрываю лицо ладонями и задерживаю дыхание, пока не чувствую, что мы начинаем разгоняться.

– Ты в порядке? – спрашивает равнодушный робот.

Киваю. Обманываю. Конечно, я не в порядке. И в порядок, похоже, никогда не вернусь. Теперь я – городская сумасшедшая, нелюдимая и занятая неизвестными делами, общающаяся только с такими же странными чудиками.

Но кто-то же должен следить за всем этим незримым миром, раз он существует? Фуфли ведь – это только начало. Есть вокруг столько всего неизвестного. А им управляют неведомые силы, противоборствующие друг другу.

Поди разберись, кто на стороне добра – опутавший Землю мицелий Шампиньона, или читающий мысли Чайный гриб? А может перед настоящей действительностью они оба – такие же мошки, как и я перед ними? Ведь оба с трепетом говорят об Изнанке. Говорят и не могут объяснить, что это вообще такое.

Звонит телефон. Римма Александровна. А, значит, добралась-таки до квартиры. Ладно уж, не страшнее ты эго Шампиньона. Послушаем, чем порадуешь. Принимаю вызов.

– Добрый вечер, Римсанна! – здороваюсь.

– Буэнос ночес, проходимка! – орёт в трубку. – Это что за выступления?!

Так громко, что аж динамик фонит и в ухе звенит, забери её Изнанка. Громкую связь можно не включать.

– Я над тобой что, как жандарм должна была стоять?! – продолжает. – Сказано было: вылизать квартиру! Ты что сказала?! Сказала: натюрлих! Где?! Где мой натюрлих, мерзавка?!

Наконец-то умолкает. Пыхтит, пытается отдышаться перед вторым куплетом своей песни.

– У вас остались залог и плата за полторы недели, – отвечаю. – Хватит и клининг оплатить, и грузчиков, чтобы до свалки мои вещи отвезти.

– Брависсимо! – хрипит. – Живо приехала…

– Всё, аривидерчи, – прерываю её.

Только вопли я не слушала на ночь глядя. Сбрасываю звонок и добавляю номер в чёрный список. Блокирую в мессенджерах.

Берн смотрит на меня выжидающе.

– Не бери в голову, больная хозяйка квартиры, – говорю. – Лучше расскажи мне, почему ваша собачья школа называется «Аппорт»? Зачем там лишняя «п»?

Клацает в планшете.

– У нас не обычная школа для собак, – вибрирует динамик.

– Ну, это мы уже поняли, – усмехаюсь.

– Аппорт – это вот что, – продолжает робот.

С этими словами Аркадий щёлкает пальцами и вручает мне материализовавшуюся в его руках розу. Беру её в руку. Она настоящая. Даже прохладная и в капельках росы, будто её где-то только что срезали. Пока осматриваю и нюхаю её, Берн продолжает набирать одной рукой текст.

– Это перемещение объектов, – озвучивает его слова программа. – И не только. Например, клетки на самом деле не пусты.

Клетки? Какие клетки? Вот эти что ли, сзади меня? Оборачиваюсь и смотрю на них. Сидящий посреди фургона Шансон беззвучно приподнимает щеку, обнажая клык. Да поняла я, трогать запрещено.

– Кто в них? – спрашиваю.

Качает ладонью туда-сюда, типа, те-се, эти, вон те, всякие, ч-кто-то.

– Очень информативно, – бубню. – Они опасны?

Начинает повторять свой неопределённый жест, но я не позволяю – ударяю его по ладони. Раздаётся звонкий шлепок. Кожа на руке Берна краснеет.

– Ты, лакей барона Шампиньона, либо говори всё как есть, либо вообще не начинай, – требую. – Взяли все моду бросаться кусками информации.

Согласно кивает, но ничего больше в свой планшет не вбивает. Вот такой вариант, значит, выбрал. Ну-ну.

Подъезжаем к школе для собак. Берн глушит мотор, выпускает из салона шарпея, и втроём мы идём ко входу.

Арик складывает ладони вместе и подсовывает себе под щёку, предлагая ночлег. А мне больше и некуда податься – соглашаюсь.

Вместе проходим в его встроенную в собачью школу квартиру-студию. Аркадий гостеприимно уступает мне свою кровать, а сам разбирает для себя диванчик, перерезая им своё жилище на две половины. Шансон пристраивается у него в ногах. Гаснет свет.

– Спокойной ночи, – раздаётся в темноте голос робота.

– И тебе спокойной ночи, собачий тренер, – говорю, понимая, что он не слышит. – И тебе, Шансон, сладких снов.

Пёс урчит в ответ.

Укладываюсь поудобнее, подсвечивая постель телефонной вспышкой. Кладу его под подушку. Накрытая одеялом, лёжа на матраце средней жёсткости, гляжу в потолок. Точнее, в его направлении, ведь в этом помещении без окон с выключенным светом даже днём ничего не рассмотреть.

Слышится какой-то шорох чуть в стороне. Поначалу слабый, он усиливается и приближается. Оказывается уже совсем рядом. И совершенно непонятно, что это – ни то шелест одежды, ни то шарканья по полу.

Ищу рукой под подушкой телефон. Включаю на нём вспышку и направляю на источник звука. Передо мной стоит Берн с бездумным лицом, на котором белеют закатившиеся глаза и чёрным провалом зияет раскрытый рот. В грязной руке с забившейся под ногти землёй он держит комок почвы, из которого торчит Шампиньон.

– Арик? – спрашиваю почему-то шёпотом. – Ты чего?

Не шевелится. Рассматриваю его внимательнее. Сквозь ком земли между его пальцами от ножки Шампика свисают тонкие прозрачно-белые ниточки грибного мицелия. Его вторая ладонь со скрюченными пальцами сжимает холщовый мешочек с дынным мехом Скуффи.

Беру щепотку шерстинок и подношу к грибнице. Мицелий щупальцами обвивает ворсинки и поглощает их. Тогда зачерпываю ещё немного волосков, кладу себе в рот.

В ту же секунду оказываюсь на месте гриба в руке Берна. Но больше нет ни Аркадия, ни меня – на наших местах клубки разнообразных существ, переползающих одно в другое, рычащих, жалящих друг друга. Блеск чешуи, шорох меха, хлопанье перепончатых крыльев, щёлканье клювов, утробный рёв и свист перьев – всё сливается в один нескончаемый скрежет с миллиардами других звуков, исходящих от всех окружающих меня предметов, стен и потолка – нет ничего, чтобы не состояло из живых ч-кого-то. В этом ужасающем звуке переплетаются проекции созданий, накладываясь друг на друга и образуя видимый человеком мир.

Задерживаю дыхание и вскакиваю в постели, кашляя от нехватки воздуха. В комнате уже горит свет. Заспанный Арик со сбившейся в пучки причёской улыбается мне, помешивая кофе в кружке.

Очередной кошмарный сон. Но этот полезнее других. Даже если того, что я в нём видела, не существует на самом деле, концепция Изнанки мне становится ясна. Ну или я так просто думаю.

– Ты знаешь, что такое Изнанка? – спрашиваю у Аркадия.

Отставляет в сторону кружку, набирает ответ на телефоне.

– И тебе доброе утро, – говорит программа озвучки текста. – Изнанка – это то, что скрыто от глаз.

– Реальный мир – это куча существ, способности которых образуют всё вот это, всё вокруг? – уточняю.

Набирает новый текст. Я тем временем, путаясь ногами в одеяле, встаю и забираю со стола его кофе.

– Отчасти, но не только это, – говорит его телефон. – Всё тайное, несовершённое, планируемое и несостоявшееся. Все связи, причины и следствия, а также много чего ещё, формирующего тот мир, в котором мы живём. Но никто не знает, как оно выглядит – можно только догадываться.

Пока говорит его телефон, он наполняет чайник из кулера, берёт новую кружку и начинает делать себе кофе заново. Ищу в кровати телефон. Достаю его из-под одеяла. Случайно попадаю себе в лицо горящей вспышкой. Выключаю. На дисплее десять утра.

– Нам нужно поторопиться к грумерской, – говорю Бену.

Он стоит ко мне спиной и мешает напиток в кружке. Пуляю в него подушкой. Не рассчитываю, и она с силой сшибает его кружку, расплёскивая кофе по всей столешнице. С ложкой в руках он испуганно смотрит на меня.

– К двенадцати нужно успеть в зоосалон! – говорю ему.

Стряхивает горячие капли с рук, вытирает оставшуюся зажатой в пальцах ложечку салфеткой и берётся за третью кружку. Насыпает кофе, заливает ещё тёплой водой из чайника, мешает и делает продолжительный глоток. Чмокает с наслаждением долгожданным напитком. Ставит его внутрь шкафчика, закрывает и только потом берётся за телефон.

– Я не могу, у меня работа, – говорит робот.

– Ладно, и без шампиньонутых справимся, – бросаю.

– Верно! – подхватывает Микрососиска.

– А, ты тут? – спрашиваю у неё. – Уже было подумала, дар речи потерял после того, как в пасти у пса побывал.

– Кто бы не потерял? – булькает Гриб.

Трогаю Купороса. После того, как Кадий насильно помирил Комбучу с Шампиньоном, Сосиска стал совсем неразговорчивым. Правда, на мою способность взаимодействовать с Фуфлями созданный им новый вид гриба не повлиял, а это самое главное, ведь я подозреваю, что в болтовне Чайного гриба правды не больше, чем, собственно, самого гриба в нём.

Допиваю уже порядочно подостывший кофе из своей кружки. Думаю, пора бы переодеться, но понимаю, что мои вещи так и остались в фургоне. Ходить туда-сюда неохота.

Опасливо поглядывая на меня, Берн пьёт кофе в кухонном уголке, прислонившись к тумбе.

– У тебя есть классические брюки и поло? – спрашиваю у него.

Кивает на узкий шкаф.

Открываю дверцу и быстро нахожу нужные вещи. Забираю, прихватив чистое полотенце.

– Давай, дохлёбывай, – подгоняю Арика.

Он вместе с кружкой поспешно скрывается за дверью. А я сбрасываю одежду и захожу в гидромассажный бокс. Кажется, в последний раз наслаждалась душем в прошлой жизни. Хотя так оно и было – сразу после этого, как выражается Сосиска, откалибровала себя головой об раковину и начала видеть тайных существ.

Насухо вытираюсь полотенцем, облачаюсь в вещи Берна. Он не крупный, но всё же больше меня, поэтому на мне его одежда смотрится умеренным оверсайзом. Утягиваю брюки своим ремнём и надеваю кроссовки. Получается даже стильно.

Встречаю Кадия у входной двери в школу. Стоит с дымящейся кружкой и любуется пока ещё ленивым городом.

– Перенеси мои вещи из фургона, пожалуйста, – говорю ему.

Зову Фуфлю и иду к остановке, возле которой стоит автобус с открытыми дверями, собирает стекающихся из подворотен людей и ожидает нужного момента для выхода на линию по графику.

Сажусь на одиноко стоящее свободное место. Посылаю Купороса прихорошить Эмотов скучающих в салоне пассажиров. Наблюдаю за ним. Скруппсь наловчилась так, что приводит собратьев в порядок каждого буквально в три движения. При этом не просто укладывает их шерсть, но и обучает – понимаю это после того, как одна Шышя, стащив у хозяйки из сумочки розовый гребешок, бросается помогать моей Фуфле. Работает этот Эмот медленно, но зато без ошибок – делает правильную укладку.

Сама того не подозревая, обучением Купороса я запустила настоящий бьюти-вирус. Такими темпами в городе скоро могло не остаться ни одной потасканной Фуфли.

Автобус трогается. Скруппсь с новым помощником начинают прыгать по движущимся в потоке автомобилям, чешут других Эмотов. Трасса постепенно превращается в реку, бурлящую красками ярких взрывов фуфельной пудры.

Выхожу на остановке через дорогу от бывшей работы и уже на пешеходном переходе вижу сидящего на лавочке Витю. Он тоже меня замечает, поэтому бежать бессмысленно. Да и не к чему.

Спешит ко мне. У его ног вьётся странная Фуфля – розоватая. Не узнаю такую. Это точно не разновидность Жбеньги, хотя в его характере в последнее время присутствовало много злобы. Но ведь раньше он был добрее, значит истинный цвет его Эмота какой-то другой – просто существо переопылилось от более сильного.

– Привет, – говорит. – Наконец-то я тебя нашёл! Жанна Георгиевна говорила, ты уволилась…

– Ты чего хотел, Вить? – перебиваю его.

– Да я тут… Знаешь…

Мнётся, чешет затылок.

– Ну, неправ короче, – выпаливает. – Прости, давай всё с начала начнём, а?

Что именно он предлагает возобновить? Вечные оскорбления? Пренебрежительное отношение? Восседание на шее со своими донатами? Да даже если бы мне всё это нужно было, я бы уже не смогла.

Указываю на его малинового Эмота Купоросу, и тот мигом набрасывается с расчёской, сбивая с сородича облако клубничной пыльцы, вычёсывая скрывающиеся под ней жёлтые волосы. Надо же, у него тоже Скуффь. Полярная моей Фуфля. У нас с ним действительно могли сложиться хорошие отношения. Но случилось, как случилось. Ничего не поделаешь.

Укладка готова. Его Эмот приобретает нежно-жёлтый оттенок безмятежности. Витя меняется в лице и уже смотрит на меня не с раздражённой надеждой, а с осознанием неизбежности нашего расставания.

– Так лучше? – спрашиваю.

– Да, – кивает. – Вот выговорился, и сразу полегчало.

– Я рада, – говорю. – Ну, тогда прощай?

– Пока… Знаешь, а мне было с тобой хорошо.

– Мне тоже когда-то было хорошо, – признаюсь. – Но не в последнее время. Жаль, что отняла его у тебя.

– Мы отняли его друг у друга.

Во он, старый добрый Виктор, способный на зрелые эмоции. Теперь таким и останется, ведь его Фуфля научилась стряхивать с себя напыление эмоций родственников.

Обнимаю его на прощание и иду к грумерской. С порога посылаю Эмота угомоинть фиолетовую Ыргу. Та пытается сопротивляться, но против прыти Купороса уже ничего нельзя применить.

– А-а-а, за зарплатой пришла?! – восклицает самодовольная Жанна.

– Нет, за этим, – говорю.

Не успевает она спросить, что я имею в виду, как её Фуфля уже оказывается преображённой, благоухающей свежим инжиром. Бывшая начальница застывает в заряженной позе, машет рукой и мгновенно спускает пар через шутку.

– Я думала, ты насмерть отравилась комбучей своей, – говорит.

– Можно сказать и так.

Звякает фурин над дверью.

– Людей не стрижём, – говорит Жанна. – Даже если вы хотите себе собачью стрижку.

Оборачиваюсь и вижу ту самую парочку преследователей. На улице стоит заметно выросшая с момента ожидания у подъезда компания человек из пятидесяти. Отправляю к ним Купороса.

– А мы не к вам, – говорит девушка.

– Помоги этим ребятам, пожалуйста, – просит парень.

– Они с нами на группу по сохранению отношений ходят, – подхватывает его возлюбленная.

– Мы не можем им объяснить, как преодолели кризис, – перебивает её суженый.

Только после этих слов замечаю, что толпа-то действительно состоит из пар. Они все разного возраста, но молодых всё же больше половины. Моя Фуфля синей стрелой мечется между ними, и ряды переживающих тяжёлый период в отношениях быстро тают. Возлюбленные хватаются за руки, обнимаются и разбредаются в сопровождении идеально уложенных Эмотов.

– А я уже, – отвечаю паре.

Обернувшись, те видят перед собой опустевшую улицу с редкими прохожими.

– Спасибо вам огромное! – благодарит девушка.

– Погодите, – задерживаю их.

Прошу Скруппсь прихорошить и их пока ещё неплохо расчёсанных Фуфлей. Эмот обучает тех поддерживать себя в порядке.

– Извините, что напугали вас тогда, – говорят.

Обняв меня, пара уходит.

– До свидания, Жанна Георигевна, – говорю бывшей начальнице. – Извините, что я вас покинула так внезапно, у меня сложные обстоятельства в жизни.

– Ой, вали уже, а, не задерживай, – наигранно кривится она.

Выхожу вслед за влюблёнными и вдруг осознаю, что город меняется. А ведь массово ухаживать за Фуфлями начала только накануне вечером.

Улочка выглядит чистой. Среди прохожих попадается меньше угрюмых. А те, которые всё же появляются, с растерянностью оборачиваются на счастливых и становятся чуть светлее.

Заброшенное здание семейного кафе через дорогу наконец дождалось ремонта. Бригада работников вынимает щиты из оконных проёмов и вставляет новые рамы.

Канализационный люк рядом с автобусной остановкой обзавёлся крышкой. А с соседней улицы доносится рёв бензопилы – над зданием покачнулась сухая верхушка дерева, и оно с треском падает.

Скоро разгребут все завалы строительного мусора, облагородят пустыри и разобьют газоны. Люди перестанут огрызаться друг на друга и научатся взаимовыручке. В семьях станут прислушиваться друг к другу. В районных администрациях возьмутся за благополучие жителей. Бродячих животных пристроят, а бездомные люди вернутся к социальной жизни. Будет именно так. Я не сомневаюсь. А всего-то этому городу нужна была обыкновенная собачья расчёска.

– Не байдовое такое предприятьице вышло, – хрипит Байда.

Как он так незаметно подходит – не могу понять.

– Да, но только теперь у меня ничего нет, – говорю. – И что делать – ума не приложу.

– Так и должно быть, – успокаивает бездомный. – Жертва, она ведь не всегда смертельная, но от этого бывает не менее великая. Ты отказалась от себя, но разве то, что было – не байда?

– Не всё, – не соглашаюсь. – По многому я скучаю.

– Это потому, что у тебя Скруппсь. Была бы Жбеньга – ты бы бесилась.

Повнимательнее рассматриваю глаза Байды – то, что действительно принадлежит ему, а не тому бездомному, в тело которого он переселяется. И глаза у него по-настоящему детские, будто на пятилетнего ребёнка смотришь. Однако они вовсе не глупы. В них – вселенская мудрость. Пусть он и преподносит мысли путанно и косноязычно, но они не содержат ни капли мусора. Всё, что он говорит, осмысленно и для чего-то нужно.

– Вы ведь приходите оттуда, с Изнанки? – спрашиваю.

– Я бываю там по пути, – отвечает загадочно. – Байда ещё та.

– Как мне попасть на Изнанку? Что для этого нужно?

– Зачем тебе это, дочка? – искренне удивляется он. – Побывать там – хуже смерти. И я имею в виду не гибель конкретного человека, а само явление.

– Остановиться на месте страшнее, – отвечаю.

– О, поверь, скучать тебе и здесь будет некогда, – хмыкает мужчина. – Байды ещё – не перечерпать.

Глаза бездомного мутнеют. Не становятся карими, как в прошлый раз, а словно их туманом заволакивает. Он застывает на месте.

– Что с вами? – спрашиваю.

Трогаю его за плечо, но он будто в камень превратился. Вдруг он распрямляется и идёт за проходящим мимо мужчиной. Вдвоём они пристраиваются к третьему, а эта троица уже соединяется с колонной шагающих прямо по проезжей части.

Бегу за ними, желая разобраться, что с ними произошло. Глаза у всех подёрнуты дымкой, и ни у одного из них не наблюдается Фуфли. Их Эмоты просто куда-то исчезают. Потерявшая разум группа движется вниз по улице к центральному парку. А далеко впереди перед ней шагают такие же сборища зомби.

Куда они все настолько организовано? Выглядит так, словно ими управляет кто-то. Причём не очень сильно знакомый с механикой человеческих тел – руки просто расслабленно болтаются по бокам, а ноги перекидываются как-то через бок почти без использования коленей.

Понимаю, что место, в которое они все направляются, скорее всего, укажет на виновника произошедшего с сотнями, если не тысячами горожан. Поэтому следую за ними.

Таинственному помешательству подверглись не все – многие испуганно разбегаются при виде безумцев, задёргивают шторы в домах, садятся в машины и уносятся прочь.

Безмолвная, неуклюже переваливающаяся процессия всё идёт и идёт. Не очень быстро, поэтому ускоряюсь, обгоняю одну колонну за другой. Жалею, что сейчас нет рядом Фуфли Берна, которая помогла бы за мгновение добраться до конечной точки маршрута.

Вхожу через ворота на лужайку перед парком, где встречаются уже не только потерявшие разум люди, но и праздные зеваки, которые, как и я, решили поинтересоваться, куда это направляются потерявшие себя.

Продираться сквозь толчею непросто, но я замечаю, что делать это легче вплотную к зомбированным – многие их попросту опасаются и стараются держаться поодаль.

Перебегая от одной группы к другой, захожу в лес и там уже сворачиваю с тропинки к деревьям. Бегу между ними вдоль дорожек к воде. А её всё не видно и не видно. Уже начинаю думать, что заблудилась, как вдруг лес заканчивается, и я попадаю на песчаный берег с волейбольной площадкой, за которым исчезло водохранилище.

От самого пляжа до противоположного берега простилается пустыня. Вся вода пропала. Хотя стоп, это вовсе не пустыня. Цвет у поверхности какой-то розоватый и напоминает… Комбучу? Да это же огромный чайный гриб величиной с линзу озера! Лежит, покачивается на поверхности и шипит пузырьками, превращая городской запас воды в сироп.

– Сосиска, это ты?! – кричу в сторону озера.

Розоватая слизь дёргается. Чвакающий звук прокатывается до другой части города.

– ТЕБЕ ЗНАКОМО МОЁ НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ, – гудит горизонт голосом многократно увеличившейся бурлящей Сосиски. – Я НЕ СОСИСКА!

– Забери тебя Изнанка, Кисель, что ты наделал?! – возмущаюсь. – Это из-за тебя люди по всему городу сходят с ума?

Шелестят кусты, и из них начинают выходить группки зомби. Колонны рассыпаются, и безумцы начинают обступать край воды плотным кольцом, становясь плечо к плечу, как грибные секьюрити.

– Они теперь и есть я! – разом говорят голосом Сосиски потерявшие контроль над своими телами.

– Ты отравил воду в кранах, Похлёбка?! – догадываюсь. – За этим тебе было нужно именно водохранилище?!

Чувствую настолько неудержимую ярость внутри, на которую, кажется, вообще не способна. Моя Скруппсь на глазах наливается красным и светится уже не слабее, чем Жбеньга. Я зла на уродскую слизь в озере из-за того, что она использовала меня и вредит людям, но ещё сильнее бешусь на саму себя от того, что купилась на блеф Комбучи. Что же выходит, Шампиньон был прав? Это неведомое создание из пограничья миров прибыло к нам с недобрыми намерениями? А сам-то Тройник наверняка не лучше!

– О, не только воду, – говорит мой собственный рот, до боли излишне растягивая губы.

Стон ужаса вырывается из моей груди, и я хватаюсь пальцами за лицо в тщетной попытке остановить его произвольные движения.

– А теперь!.. – предвкушает толпа зомби хором с моим ртом. – Э-э-э… Так… Ты что, не пила мой сироп?

Боги, ну хоть одно мудрое решение с моей стороны! Хватило же ума провести эту Слякоть при помощи куска фольги на голове! Выкуси, Барматуха!

Озеро трясёт от ярости. До меня начинает доходить произошедшее – Чайный гриб управляет теми, кто пил его сироп. Поскольку сейчас он захватил городское водохранилище, его частички попадают в каждый дом, на каждое производство и заражают всё новых людей. Однако я ведь не пила не только из его банки, но и даже из-под крана… Ведь не пила? Откуда Берн брал воду для кофе сегодня утром? Из кулера, точно.

Поскольку Комбуча касалась моих губ, а ещё, похоже, частично языка и горла, только они мне и неподвластны. Во всё же остальное тело Чайный гриб не попал, а сироп Микрососиски, похоже, действительно пока безвреден.

– Ну ничего! – восклицают тысячи ртов, защищающие озеро с Грибом. – Справлюсь и без тебя!

Поражённые Комбучей люди со свистом набирают воздух и испускают настолько резкий писк, какой не ожидаешь услышать от человека. Звук этот взрывом раскатывается по городу во всех направлениях от центра, сшибая с ног стоящих на берегу, сваливая деревья в парке и вышибая из окон домов стёкла.

Разрушающая волна мчится назад и останавливается как раз в том месте, где лежу я. Вибрации звука вызывают физическую боль. Я откатываюсь в сторону, и страдания сразу исчезают. Передо мной воздух вибрирует дымкой губительного звука, создавая примерно десятиметровое неприступное кольцо перед защитниками Чайного гриба.

Мне без вреда для слуха до них не добраться, не разрушить защитный барьер. Однако я знаю того, кто не только сможет безопасно находиться внутри такого шума, но и сумеет попасть туда мгновенно.

Я достаю телефон с треснувшим от звуковой волны дисплеем и набираю сообщение для Берна.

Отправляю:

«Не пей ничего местного и из-под крана – только покупные напитки из других регионов. Комбуча захватила водохранилище. Приезжай в Центральный парк, нам нужно его остановить».

Остановить… А как мы его остановим, если не знаем, что вообще следует предотвращать?

Пока гадаю, откуда-то из-под одежды прислужников Чайного гриба выскальзывают тени. Они собираются в тёмные комочки на плечах своих хозяев и оборачиваются Фуфлями. Чёрными Фуфлями с жёсткой, поглощающей свет точно пропасть, шерстью.

Глядя на скрытую в мареве смертоносного звука Комбучу, я понимаю, что Фуфлю угомонить при помощи собачьей расчёски догадался бы любой дурак. Но есть вопрос посложнее: чего на самом деле хочет Чайный гриб?