Как стать настоящей фейри

Глава 1

…в которой я открываю для себя радости провинциальной фейской жизни.

Приехать в провинцию Зеленых Сумерек ради свадьбы брата? Отличная идея, если хочешь почувствовать себя туристом в собственной семье, лишенным прелестей крыльев и всякого энтузиазма.

Провинция встретила меня теплом позднего июля, невнятным запахом летнего мха и тем особенным ощущением, что цивилизация закончилась где-то три пересадки назад, махнула мне платочком и сказала: «Дальше сама, дорогая». Никогда прежде поездка домой не казалась такой ужасной. Все из-за Лайрена, моего старшего брата, который внезапно решил жениться на девушке из рода Эвиндаэль. И нет, я вовсе не была против любви, брака и прочих возвышенных вещей, из-за которых взрослые люди начинают вести себя так, будто им подсыпали в чай пыльцу легкомыслия. Я даже искренне радовалась. Ну, почти искренне. В те редкие минуты, когда не думала о том, что мне придется провести несколько дней среди родственников, соседей, тетушек, почтенных фейри с идеальными крыльями и их детей, которые уже в шесть лет умеют порхать над столом, не проливая суп. Я же в шесть лет умела падать со стула так, что потом мне аплодировал дядя Ронвей. Правда, он тогда был пьян от настойки из лунной смородины и аплодировал вообще всему, включая занавески, но факт остается фактом: у каждого таланта своя аудитория.

Добираться до дома оказалось отдельным видом испытания, явно придуманным людьми, которые считают слово «удобство» городским излишеством. В Остренбурге, конечно, давно существовали глайдероны, воздушные рондели, магические капсулы, артефактные линии и прочие чудеса прогресса, о которых студенты академии рассуждали с таким видом, будто лично участвовали в создании цивилизации. Но все эти достижения технической мысли заканчивались примерно там, где начиналась настоящая периферия Ловенхольмского государства, а она начиналась с дороги, на которой магическая капсула внезапно делала задумчивый хрип, зависала на высоте двух локтей над землей и объявляла вежливым женским голосом:

— Дальнейшее следование невозможно по причине нестабильности маршрута. Благодарим за выбор компании «Летучий плющ».

После чего тебя, твой чемодан, три чужих узла, корзину с курицами и старика, который всю дорогу утверждал, что в молодости летал быстрее любого глайдерона, выгружали у придорожной станции, больше похожей на сарай, который однажды услышал слово «архитектура» и испугался до фундамента.

До родной провинции оставалось еще несколько часов пути, и эти несколько часов я провела в обычной провинциальной повозке, запряженной двумя лошадьми, одна из которых явно презирала человечество, а вторая разделяла ее взгляды, но была слишком уставшей, чтобы выражать это вслух. За вожжами сидел дед с лицом сушеного яблока, бородой цвета дорожной пыли и манерой разговаривать с лошадьми так, будто они задолжали ему деньги.

— Но-о, красавицы! — хрипел он. — Тащите, не разваливайтесь. Тут барышня из академии.

Спасибо, дедушка. Теперь даже лошади знали, что я образованная, беспомощная и потенциально вкусная для дорожных кочек.

Я сидела между женщиной с тремя детьми, корзиной с пирогами, сундуком неизвестного происхождения и почтальоном, который всю дорогу пытался сложить крылья так, чтобы не ударять меня по щеке. Получалось плохо. Каждые пять минут меня задевало то перышком, то локтем, то чемоданом, то чьей-то надеждой на комфорт.

— Простите, — в восьмой раз сказал почтальон, когда кончик его крыла щекотно мазнул меня по носу.

— Ничего, — бодро ответила я. — Всегда мечтала узнать, как чувствует себя письмо в сумке курьера.

Он растерянно моргнул, дети захихикали, а я снова уставилась в окно, если дырку в брезенте можно было назвать окном. Через нее виднелась дорога, поля, медленно темнеющие леса и небо — такое широкое, что в него хотелось бросить все свои проблемы и посмотреть, какие вернутся первыми. Вернулись, конечно, мысли о свадьбе.

Лайрен был старше меня на шесть лет и всю жизнь оставался семейной гордостью. У него были серебристо-зеленые крылья, сильная природная магия, отличная осанка и отвратительная привычка всегда поступать правильно. Если в детстве кто-то должен был вывести младших кузенов из зачарованного болота, это был Лайрен. Если на празднике требовалось произнести речь о достоинстве рода, звали Лайрена. Если кто-то случайно поджег праздничный венок, то все почему-то смотрели на меня, а тушить все равно шел Лайрен. Он был тем самым фейрином, рядом с которым даже моя хаотичность выглядела не милой особенностью, а административным нарушением.

А теперь он женился на Элианне Эвиндаэль.

Ее род был старым, красивым и таким утонченным, что, по слухам, их младенцы не плакали, а издавали мелодичные трели в тон семейному гимну. У них были длинные родословные, перламутровые крылья и традиция подавать гостям напитки в чашах из лунного стекла, чтобы каждый мог полюбоваться не только вкусом, но и собственным социальным положением. Свадьба, как я заранее знала, будет роскошной, правильной, благоуханной и ужасной. Потому что на таких свадьбах замечают все: кто в чем пришел, кто с кем говорит, у кого новые крылья после сезонной линьки, у кого пыльца ярче, кто слишком громко смеется, кто слишком быстро ест пирожные, а кто до сих пор не отрастил крылья, хотя, казалось бы, родился в приличной семье. Последний пункт, как вы понимаете, был моим личным вкладом в семейную драму.

— Ты фейри? — спросил один из детей рядом, уставившись мне за спину с той жестокой прямотой, которая бывает только у детей, стариков и преподавателей перед зачетом.

Его мать немедленно побледнела.

— Тилиан! Нельзя так спрашивать!

— Почему? — искренне удивился мальчик. — У нее же нет крыльев.

Ах, дети. Цветы жизни. Особенно когда хочется аккуратно посадить такой цветок в дальний горшок и забыть поливать до совершеннолетия.

Я улыбнулась широко и мягко. Именно так улыбаются взрослые девушки, которые уже привыкли, что мир иногда тычет пальцем туда, где и так болит.

— Я фейри, — сказала я. — Просто компактная версия. Для помещений с низкими потолками.

Мальчик задумался.

— А летать как?

— Быстро не бегать по лестницам и надеяться на лучшее.

Он восхищенно открыл рот, будто я только что поведала древнюю тайну выживания. Его мать шепотом извинилась, я махнула рукой и снова отвернулась к дороге. Ничего страшного, правда. Я давно научилась делать вид, что такие вопросы не задевают (задевали, конечно). Но если каждый раз падать лицом в чувства, можно испортить кожу, а кожа у меня, между прочим, была неплохая — спасибо тетиному крему из росы и моему упрямству.

Повозка тряслась, будто дорога состояла не из земли, а из застарелых обид. Дед на козлах ругался с лошадьми, дети спорили, можно ли жениться на русалке, почтальон пытался не сломать себе крыло о мой чемодан, а я все думала о том, что Зеленые Сумерки вообще-то считались прогрессивной провинцией.

Считались.

То есть у нас были артефонные вышки. Одна точно, на холме. Иногда работала, если не шел дождь, не летела пыльца и староста не забывал подкармливать магический кристалл солью. У нас даже имелся общественный глайдеронный причал, построенный три года назад с торжественной речью, ленточкой и обещанием «открыть Зеленые Сумерки для нового века». Через месяц причал закрыли, потому что местные решили, что глайдероны пугают коз, сбивают миграцию светлячков и портят молодежи характер. Молодежь, по мнению старших, портилась от всего: от глайдеронов, академий, артефонов, городских духов, коротких платьев, длинных платьев, чтения после полуночи и желания добывать воду не из колодца, а из бытового водного артефакта. Последний пункт был особенно болезненным.

В Ловенхоле я привыкла, что вода появляется в умывальнике после одного касания руны: иногда теплая, иногда даже без запаха мха, если руну чистили вовремя. В Зеленых Сумерках вода появлялась в ведре после того, как ты идешь к колодцу, крутишь ворот, тянешь, ругаешься, снова тянешь, случайно пачкаешь платье, а потом слышишь от бабушки:

— Вот видишь, полезно для характера.

Мой характер уже можно было использовать вместо строительного камня.

Зеленые Сумерки вообще жили по принципу: если что-то можно сделать удобно, значит, это подозрительно. Если можно сделать неудобно, долго, с участием двух соседей и одной козы, значит, это традиция. А традиции у нас чтили так, будто они лично спасли провинцию от нашествия эльфийских налоговых инспекторов.

— Скоро будем, — сообщил дед, оборачиваясь так внезапно, что его шляпа чуть не улетела в канаву. — Вон уже сумеречные ели пошли.

Я выглянула наружу, и сердце (предательское, неразумное, сентиментальное сердце) все-таки дрогнуло.

Зеленые Сумерки начинались с леса. Не такого, как возле Остренбурга, где каждый куст мог оказаться частью учебного процесса, магическим экспериментом или чьей-то диссертацией с приложением в трех томах. Наш лес был мягче, ниже, роднее. Ели здесь и правда казались сумеречными: хвоя у них отливала зеленым, синим и серебристым, а между ветвями висели маленькие светящиеся ягоды, похожие на застывшие капли вечернего неба. В воздухе пахло мхом, теплой корой, речной влагой и чем-то сладким, что всегда появлялось к концу июля, когда сады начинали готовиться к позднему цветению.

Как бы я ни ворчала, как бы ни называла это место глушью, как бы ни мечтала о нормальных дорогах, чистых глайдеронах и умывальниках без ведра — это все равно был дом. Именно поэтому возвращаться сюда было так сложно. В академии я могла быть просто Фарелией Морган: рыжей, шумной, почти всегда веселой, способной достать настойку там, где другие находили только расписание факультативов. В Ловенхоле никто не знал меня маленькой девочкой, которая стояла у окна и ждала, когда у нее, наконец, прорежутся крылья. Никто не видел, как мама заказывала очередного целителя, а папа делал вид, что просто проверяет семейные счета, хотя на самом деле прятал тревогу за очками. Никто не слышал, как соседские девочки шептались: «Она точно фейри?»

В академии я могла влететь в комнату Ниатты с пирожками и настойкой и быть просто проблемой с рыжими волосами. Дома же я снова становилась «нашей Фарелией».

Повозка подпрыгнула на особенно злобной кочке, и я стукнулась плечом о сундук.

— Ой! — пискнула женщина с детьми. — Вы не ушиблись?

— Нет, что вы, — сказала я, потирая плечо. — Просто проверила, насколько прочна провинциальная логистика.

Дед хохотнул.

— Ничего, барышня, до свадьбы заживет.

— Очень надеюсь, потому что если я появлюсь на церемонии с синяком, мама решит, что я подралась с дорогой и проиграла.

— А ты выиграй, — философски сказал дед. — У нас дороги уважают сильных.

Вот за это я и не любила провинциальную мудрость: звучит глубоко, а на деле означает «держись крепче, дальше будет хуже». К счастью, хуже уже не стало. Повозка наконец выехала из леса, и перед нами открылась долина Зеленых Сумерек.

Дома, увитые лозами. Низкие крыши с травяными гребнями. Светляковые фонари вдоль дороги. Ручей, бегущий через центр поселения, над которым висели деревянные мостики. На дальнем холме — семейный дом Морганов: широкий, светлый, с зелеными ставнями и старой башенкой, которую мой брат в детстве называл дозорной, а я — местом, откуда удобно сбрасывать на кузенов сушеные шишки.

Теперь башенка была украшена свадебными лентами. Вообще ленты были всюду: на деревьях, на заборах, на фонарях, на воротах, даже на старом колодце. Белые, зеленые, серебристые, с вплетенной пыльцой и маленькими колокольчиками. Провинция готовилась к свадьбе так, будто женился не мой брат, а сам наследник Ловенхольмского государства, причем на древней богине плодородия.

В воздухе уже летали нормальные фейри. В смысле, крылатые. Они носились между домами, развешивали гирлянды, поднимали корзины с цветами, спорили над арками, смеялись и зависали в воздухе так естественно, будто гравитация была грубой рекомендацией, а не законом.

Я поправила дорожное платье, пригладила волосы и выпрямилась. Вот и все, Фарелия. Улыбаемся. Дышим. Не завидуем. Не падаем в канаву от усталости. Если кто-то спросит про крылья, отвечаем красиво. Если кто-то пожалеет, улыбаемся еще красивее. Если кто-то скажет «бедная девочка», случайно наступаем ему на ногу. Можно дважды — в рамках семейной традиции.

Повозка остановилась у главной площади. Не успела я подняться, как почтальон снова задел меня крылом, один ребенок наступил на подол, корзина с пирогами решила, что хочет свободы, и вся наша небольшая передвижная трагедия начала выгружаться наружу. Я спрыгнула на землю, поймала свой чемодан, который дед кинул мне, будто проверял готовность к взрослой жизни, и огляделась.

— Фарелия!

Голос мамы я узнала бы даже среди хора брачных колокольчиков, ругани повозочного деда и визга тетушки Мирены, которая где-то неподалеку объясняла, что ленты висят «слишком городским образом».

Мама летела ко мне. Именно летела: чуть над землей, легко, с расправленными прозрачными крыльями цвета молодой листвы. На ней было домашнее платье с вышивкой, волосы собраны в мягкий узел, а лицо сияло той особенной материнской радостью, которая через три секунды превращается в осмотр: жива ли дочь, здорова ли, не похудела ли, не подцепила ли в академии дурных привычек и почему опять волосы в разные стороны.

— Мама! — я успела только распахнуть руки.

Она обняла меня крепко, тепло, с запахом вербены и родного дома.

— Наконец-то приехала, — прошептала она. — Дорога была тяжелая?

— Нет, что ты. Чудесная! Я познакомилась с чемоданом, крылом почтальона и философией местных кочек. Думаю, мы теперь духовно связаны.

Мама отстранилась и посмотрела на меня внимательно.

— Ты устала.

— Я вдохновлена провинциальным транспортом, — поправила я.

— Значит, устала.

Матери ужасны тем, что их невозможно обмануть. Особенно если они умеют считывать настроение по тому, как у тебя дергается левый глаз.

Она коснулась моей щеки, потом поправила прядь волос.

— Хорошо, что ты дома.

От этих слов стало тепло и неприятно одновременно, потому что тепло внутри почти всегда соседствует с желанием расплакаться, а плакать на площади под свадебными лентами я не собиралась. Не хватало еще, чтобы тетушка Мирена решила, будто я растрогалась от «силы рода».

— Где Лайрен? — спросила бодро.

— У Эвиндаэлей. Проверяют воздушную арку для церемонии.

Обычная арка, видимо, недостаточно демонстрировала, что у всех присутствующих есть крылья.

— А папа?

— С твоим дядей спорит у амбара, можно ли использовать новый магический охладитель для напитков или лучше поставить бочки в ручей. — Вздохнула мама.

— Дай угадаю: ручей побеждает, потому что охладитель «портит вкус традиции»?

— Твой отец говорит почти так же, только длиннее и с выражением лица, будто защищает государственную границу.

Я рассмеялась. Мама тоже улыбнулась, но тут же оглянулась на мой чемодан.

— Ты взяла платье для предвечернего обряда?

— Я взяла три платья, два запасных, один наряд на случай внезапной смерти репутации и туфли, в которых можно либо выйти к гостям, либо пытать врагов.

— Хорошо, — серьезно сказала она. — Потому что сегодня вечером будет встреча родов.

Я замерла.

— Уже сегодня?

— Конечно. Завтра церемония, послезавтра семейное благословение, потом общий завтрак, затем малый обряд у ручья.

Я моргнула.

— Сколько мероприятий нужно, чтобы два фейри поженились?

— Уважающие себя фейри не женятся, Фарелия. Они соединяют ветви родов, закрепляют пыльцевую связь, подтверждают воздушное согласие и принимают благословение земли.

— То есть женятся, но делают вид, что это научная конференция с цветами, — я понятливо кивнула.

Мама вздохнула еще раз.

— Только не говори так при бабушке.

— Я не самоубийца. Я просто без крыльев.

Родительница на секунду замолчала. Совсем на секунду, но я заметила. Вот в этом и была наша семейная беда: я шутила, чтобы не стало больно, а они замолкали, потому что им уже было.

— Фарелия…

— Мам, все в порядке, — быстро сказала я и подхватила чемодан. — Я приехала на свадьбу, а не на собрание общества «Пожалей бескрылую родственницу». Где моя комната? Та же?

— Та же. Только мы поставили туда новый умывальник.

— Магический? — просияла я.

— Деревянный. Очень красивый.

Я скривилась.

— Там рядом кувшин, — добавила мама виновато.

— Прогресс не остановить.

— Фарелия!

— Все, молчу. Восхищаюсь кувшином. Почти летаю от счастья!

Мы пошли вверх по дорожке к дому. Я тащила чемодан, мама порхала рядом и пыталась делать вид, что не хочет его забрать. Я делала вид, что не замечаю. Идиллия семейной независимости: одна страдает молча, другая уважает страдание, но явно считает его глупостью.

По пути нас перехватила первая родственница. Разумеется, тетушка Мирена. Она появилась из-за цветочной арки, как дух семейного контроля: высокая, тонкая, с острыми чертами лица, крыльями цвета старого золота и взглядом, которым можно было просушить белье без солнца.

— Фарелия! — протянула она. — Приехала!

— Тетушка Мирена, — улыбнулась я. — Как видите, традиционная земля Зеленых Сумерек все еще меня принимает. Хотя дорога пыталась отговорить.

Ее взгляд скользнул по моему лицу, волосам, дорожному платью и, конечно, спине. Я даже мысленно услышала, как в ее голове открывается папка «Деликатные замечания, которые все равно звучат как удар».

— Ты стала взрослее, — сказала она наконец.

— Спасибо. Академия старит быстрее, чем неудачный брак.

Мама подавилась воздухом. Тетушка Мирена хмыкнула.

— Надеюсь, в академии тебя учат не только остроумию.

— Конечно. Еще выживанию, дисциплине и тому, как отличить условно-хищную флору от преподавателя в плохом настроении, — любезно поделилась я.

— Фарелия изучает сложные природные практики, — поспешно вставила мама.

— Похвально, — сказала тетушка. — Для девушки в твоем положении особенно важно иметь пользу.

Вот оно! Если у фейри нет крыльев, она должна хотя бы быть полезной: варить, лечить, не мешать, улыбаться, не занимать проход и не портить семейные портреты отсутствием сияющих перепонок за плечами.

Я улыбнулась так сладко, что у тетушкиной совести, будь она жива, начался бы кариес.

— Я стараюсь, тетушка. В Ловенхоле говорят, что при должном усердии даже болотный мох может раскрыть потенциал.

— Это о тебе так говорят? — уточнила она.

— Нет, о мхе. Но я тоже вдохновилась.

Мама мягко взяла меня под локоть.

— Нам пора. Фарелии нужно отдохнуть с дороги.

— Конечно, конечно, — кивнула тетушка Мирена. — Вечером будь готова к встрече родов. И, милая, выбери что-нибудь… с закрытой спиной.

Вот за что я любила родственников: они никогда не упускали возможности ткнуть в больное место, но делали это с такой заботой, что формально их нельзя было ударить свадебным венком.

Я наклонила голову.

— О, я как раз думала над платьем с открытой спиной. Чтобы все видели, что я экономлю на пыльце.

Мама издала звук, похожий на кашель и молитву одновременно. Тетушка Мирена явно не поняла, шучу я или оскорбляю ее представления о приличии. На всякий случай она решила оскорбиться заранее.

— Фарелия…

— Шучу, тетушка. Надену приличное. Почти без угрозы общественному порядку.

***

Когда дом Морганов вырос передо мной во всей своей зеленостворчатой красе, я вдруг почувствовала, что устала сильнее, чем думала. Здание украшено к свадьбе щедро, как будто мама решила компенсировать все тревоги лентами. Над входом висела арка из белого вереска и сумеречных колокольчиков, по перилам лестницы бежали серебристые лозы, в окнах мерцали крохотные фонари, а на крыльце стояла бабушка. Маленькая, сухонькая Айвена Морган с идеально прямой спиной, прозрачными крыльями в тончайших прожилках и посохом, которым она, по семейной легенде, однажды прогнала трех пьяных эльфов и одного жениха тетушки Мирены. Причем жених, как утверждали очевидцы, бежал быстрее эльфов.

— Приехала? — изогнула бровь бабушка.

— Приехала, — подтвердила я.

Она смерила меня взглядом с головы до ног, потом кивнула.

— Еще рыжая.

— Стараюсь сохранять семейные ценности, — язвительно заметила я.

— Язык тоже при тебе?

— К сожалению для общества, да.

Бабушка хмыкнула и вдруг протянула руку. Я подошла, наклонилась, и она крепко поцеловала меня в лоб.

— Хорошо, что приехала, пташка.

Одно слово, и защита треснула. Так она называла меня в детстве, когда я еще верила, что крылья просто задерживаются, как некоторые родственники на обед. Тогда это звучало как обещание, потом стало больно, а теперь… теперь я просто улыбнулась, потому что бабушка была единственной, кто произносил это без жалости.

— Я привезла тебе настойку из Ловенхоля, — шепнула я.

Ее глаза оживились.

— Крепкую?

— Фарелия! — возмутилась мама.

— Лечебную, — быстро исправилась. — Очень лечебную. После нее хочется лечь и забыть все болезни.

Бабушка удовлетворенно кивнула.

— Хорошая девочка.

Вот видите? В семье меня хотя бы кто-то понимал.

Мама отвела меня в комнату. Та действительно была прежней: маленькая, светлая, с окном на сад и деревянной кроватью, над которой все еще висел старый амулет от дурных снов. На подоконнике стояли горшки с лунной геранью, в углу — тот самый «новый умывальник»: деревянный, красивый и абсолютно немагический. Рядом гордо стоял кувшин.

— Мы с тобой еще поговорим, — сказала я ему.

— С кем? — спросила мама.

— С будущим источником цивилизационного конфликта.

Она вздохнула и поставила мой чемодан у кровати.

— Отдохни немного. Через час придет портниха проверить платье для вечера.

— Через час? Мама, я только приехала!

— Именно поэтому через час, а не сейчас. Я проявляю мягкость, — настояла родительница.

— Теперь понятно, от кого Лайрен унаследовал жестокость.

Мама улыбнулась, но не ушла сразу. Она задержалась у двери, теребя край рукава.

— Фарелия, я знаю, тебе будет непросто.

— Мам…

— Нет, дай сказать! — перебили меня. — Будет много гостей, много разговоров. Люди бывают бестактны, особенно когда уверены, что заботятся.

— Ничего страшного. Я умею улыбаться так, что у них потом вянет уверенность.

— Я серьезно.

Я села на кровать и посмотрела на нее. Мама выглядела усталой. Не свадебно взволнованной, не суетливой, а именно усталой. Наверное, вся свадьба давила и на нее тоже: соединение родов, ожидания, Эвиндаэли, гости, бабушка, тетушка Мирена, я.

— Со мной все будет хорошо, — сказала я мягче. — Я же справляюсь. Даже если на мне горит рукав, брат женится на девушке с родословной длиннее налогового свитка, а вся провинция считает, что отсутствие крыльев — это повод говорить тише и смотреть печальнее.

Мама подошла и обняла меня снова.

— Ты не обязана все время шутить.

— Иначе начну кусаться, — я уткнулась ей в плечо.

— В детстве ты кусалась и шутила.

— Я развиваюсь. Теперь только шучу.

Она рассмеялась, поцеловала меня в макушку и наконец вышла. Я осталась одна.

Комната была тихой. За окном шумел сад, где уже суетились фейри, подвязывали цветочные гирлянды, проверяли светляковые фонари и спорили о том, достаточно ли торжественно выглядит дорожка к церемониальному кругу. Где-то внизу брат, наверное, ходил красивый и счастливый. Где-то там была его невеста — идеальная Элианна Эвиндаэль, которую я пока видела только на портретном артефоне: нежное лицо, светлые волосы, крылья как перламутровые лепестки.

Я сняла дорожные сапоги, легла на кровать прямо поверх покрывала и уставилась в потолок. Что ж… Я приехала домой на свадьбу брата, в провинцию, где воду добывают из колодца, глайдероны считают эльфийской глупостью, а фейри без крыльев все еще воспринимают как недописанную версию приличной девушки.

Главное — не забыть вечером улыбаться. И не наступить тетушке Мирене на ногу слишком рано. Лучше оставить это на церемонию.

Глава 2

…в которой меня украшают как праздничный куст, а родовые клятвы оказываются не такими скучными, как хотелось бы.

Если кто-нибудь когда-нибудь скажет вам, что час сна после дороги способен вернуть силы, плюньте ему в чай, потому что час сна после провинциальной повозки, дорожных кочек и детских вопросов о твоей видовой полноценности возвращает не силы, а только способность понимать, что ты все еще жива и, к сожалению, должна встать.

Я проснулась ровно через час, потому что в дверь постучали так деликатно, будто собирались принести мне завтрак в постель, а не отдать в руки женщины с иглами.

— Фарелия? — раздался мамин голос. — Портниха пришла.

Я открыла один глаз. Потолок смотрел на меня с деревянным равнодушием. Лунная герань на подоконнике выглядела бодрее меня, что я сочла личным оскорблением со стороны флоры.

— Скажи ей, что я умерла от семейных традиций, — пробормотала я в подушку.

— Она сказала, что мертвых тоже можно подшить по фигуре, — невозмутимо ответила мама из-за двери.

Вот это и было страшно. В Зеленых Сумерках смерть не освобождала от обряда, если платье уже готово.

Через пять минут я стояла посреди комнаты в нижней сорочке, с видом мученицы моды, а вокруг меня порхала госпожа Лорина — местная портниха, женщина крошечного роста, с огромными фиолетовыми крыльями и таким количеством булавок на запястье, что ею можно было оборонять поселение от набега разбойников. В детстве я боялась ее больше, чем лесных духов, потому что духи хотя бы могли просто напугать, а госпожа Лорина всегда говорила: «Повернись, милая», и после этого начиналась настоящая боль.

— Вытяни плечи, — велела она, дернув ткань у меня на спине.

— Я их вытянула еще на дороге, когда пыталась удержать чемодан и достоинство одновременно.

— Достоинство плохо сидит в талии, — отрезала портниха. — А вот платье должно сидеть хорошо.

Платье для предвечернего обряда уже было готово. То есть, по меркам обычного человека — готово. По меркам фейри — ему не хватало примерно сорока лент, трех слоев блестящей пыльцы, двух десятков крошечных подвесок и чего-то, что госпожа Лорина называла «световым дыханием ткани», а я — «еще один способ сделать из девушки праздничный куст».

Платье светло-зеленое, мягкое, с серебристой вышивкой по подолу и рукавам. Ничего ужасного, если бы его просто оставили в покое, но портниха явно считала покой врагом красоты. Она добавляла ленты на плечи, тонкие сияющие нити вдоль лифа, крохотные бусины вокруг выреза и блестки, которые, по ее словам, «подчеркивали природный свет рода Морганов». Мой природный свет рода Морганов на тот момент хотел только лечь обратно на кровать и не двигаться до следующего века.

— Не сутулься, — сказала госпожа Лорина, прикалывая очередную ленту.

— Я не сутулюсь, — зевнула я. — Я скорблю.

— Скорбеть будешь после обряда. Сейчас стой красиво.

Полностью отдавшись во власть женщины с иглами, я решила, что раз уж телом распоряжается портниха, то душу можно спасти хотя бы перепиской. Слава светлым колодцам и не совсем умершей цивилизации, артефон здесь ловил. В Зеленых Сумерках связь была с переменным успехом, но сегодня, видимо, в честь свадьбы брата, местная вышка решила не позорить провинцию окончательно. Да, сигнал иногда дрожал, но сообщения отправлялись. Почти курорт, если на курортах носят воду из кувшина и считают глайдероны моральной угрозой козам.

Я достала артефон, устроила его на ладони и написала Ниатте.

Ниатта Тенебрис была моей подругой по Ловенхольмской академии, ходячей катастрофой в шелковых лентах и девушкой, которая поступила в академию магии с целью настолько честной, что почти казалась благородной: найти себе мужа. Учиться она изначально не собиралась вообще. То есть формально у нее были тетради, перья, расписание и даже выражение лица «я внимательно слушаю», но внутри прекрасной оболочки жила мысль: «А есть ли у преподавателя сын?». Ниатта могла провалить зачет по основам природы, но при этом составить список потенциальных женихов по степени опасности, богатства и выразительности скул. Она умела кокетничать так, что даже условно-хищная флора начинала сомневаться в своих намерениях, а ее уверенность в себе можно было разливать по флаконам и продавать первокурсницам перед балом.

Впрочем, в итоге эта же Ниатта каким-то невероятным образом (и вероятным ухажером) не только не вылетела из академии, но и умудрилась влюбить в себя магистра Мервана — самого хмурого друида в радиусе трех лесов, мужчину с лицом древнего каменного алтаря и эмоциональной выразительностью хорошо воспитанной ели. После первого семестра, в течение которого она пыталась его завоевать с упорством боевой лианы, они уже полгода встречались, а на каникулы Ниатта уговорила родителей отпустить ее сначала на полмесяца в поместье магистра Мервана, а потом уже домой, в Норвалль.

Я: «Я добралась и даже жива! Дорога пыталась убить, но я отбилась плечом о сундук. Спала ровно час, теперь меня обшивают лентами для предвечернего обряда. Я до сих пор не поняла, зачем он нужен…»

Сообщение ушло не сразу. Артефон задумался, мигнул зеленым огоньком, потом все-таки выдал тихий звон. Почти цивилизация. Я чуть не прослезилась.

Ответ пришел через полминуты.

Ниатта: «О, ты дома! Держись! Семейные обряды существуют, чтобы женщины могли страдать красиво, а мужчины делали вид, что понимают символизм.

Ленты терпи. Их всегда можно использовать как оружие или повод для драматичного жеста»

Я: «Меня сейчас используют как основу для свадебной гирлянды. На мне уже столько блестяшек, что если вечером погаснет свет, я смогу заменить три фонаря.»

Ниатта: «Главное, стой под правильным углом (つ✧ω✧)つ»

Я фыркнула, и госпожа Лорина немедленно ткнула меня пальцем в бок.

— Не дергайся.

— Я не дергаюсь, я поддерживаю эмоциональную связь с внешним миром.

— Поддерживай неподвижно.

Портнихи — отдельный вид магических существ. Они не летают, они нависают; не колдуют, а прикалывают; не угрожают, а говорят: «Еще чуть-чуть потерпи», после чего ты понимаешь, что войны, вероятно, начинаются именно с этой фразы.

Я снова уставилась в артефон.

Я: «Как ты? Как поместье Мервана? Ты уже проверила, сколько у него сервизов, где сад, как стоит мебель и можно ли там жить в качестве будущей хозяйки?»

Ответ пришел не сообщением, а целой очередью. Артефон зазвенел так часто, что госпожа Лорина посмотрела на него с подозрением, будто он мешал творческому процессу.

Ниатта: «ФАРЕЛИЯ!

Это не дом. Это испытание моей выдержки.

У него РЕАЛЬНО органический особняк у леса ( ´ ∀ `)ノ～ ♡

Я уже нашла три места, где нужны новые занавески. В старых нет души. И еще гостиная слишком серьезная. Там явно не хватает мягких кресел, светлого ковра и моего портрета (^_~)»

Я: «Ты у него всего сколько дней?»

Ниатта: «Третий»

Я: «И уже мысленно делаешь ремонт?»

Ниатта: «Не мысленно. Я составила список (=^･ｪ･^=)»

Я: «Он знает?»

Ниатта: «Пока нет. Я берегу его нервную систему 〜(￣▽￣〜)

Он утром поливал какой-то редкий куст и выглядел так, будто обсуждает с ним государственные тайны. Я решила, что сначала занавески, потом разговор о перепланировке эмоционального пространства»

Я зажала рот ладонью, чтобы не рассмеяться слишком громко, потому что госпожа Лорина в этот момент пришивала мне очередную серебряную ленту к рукаву. Если бы я дернулась, меня могли бы пришить к собственной судьбе.

Я: «Мерван все еще говорит как учебник?»

Ниатта: «Ага. Сегодня сказал: "Не трогай лозу у западной стены, она реагирует на импульсивность”. Я спросила, реагирует ли она на помолвочные намеки. Он просто посмотрел, но я почти услышала, как его внутренний орден пишет рапорт ﾍ(･_|»

Я: «Ты неисправима»

Ниатта: «Я улучшаема. Это другое.

Но мне тут ужасно нравится! Даже слишком (ノ°∀°)ノ⌒･*:.｡. .｡.:*

У него тихо, красиво, все пахнет травами, деревом и его невозможным спокойствием. Я думала, заскучаю, а оказалось, что можно весь день смотреть, как мужчина пересаживает антарийскую лозу, и считать это культурной программой»

Я: «Звучит опасно»

Ниатта: «Звучит как любовь, моя хорошая (^_<)

Опасно было, когда я решила помочь и перепутала удобрение с укрепляющим порошком для волос. Один куст теперь блестит. Энтан сказал, что это “непредусмотренная декоративная мутация”. Я считаю, он просто завидует»

Я: «Он тебя выгнал из сада?»

Ниатта: «Нет. Дал перчатки. Это почти предложение руки и сердца на его языке»

Я улыбалась в артефон и вдруг стало легче. Ниатта далеко, в доме у своего мрачного друида, среди занавесок и будущих планов ремонта, но стоило ей написать пару фраз, как моя комната перестала казаться клеткой перед семейным парадом. В академии мы все как-то странно привыкли друг к другу: Ниатта с ее брачными стратегиями, Лисетта с вечными трактатами и тревожным взглядом, я с пирожками, настойкой и привычкой влетать в комнаты без стука. И сейчас, стоя посреди родной комнаты, обвешанная лентами, я неожиданно остро поняла, что очень скучаю по ним.

Я: «Вечером у нас встреча родов. Мама говорит, это важный предвечерний обряд, но я подозреваю, что это просто репетиция свадьбы с дополнительной возможностью для тетушек осуждать платье»

Ниатта: «Все обряды — это возможность для тетушек осуждать платье. Просто иногда при этом еще женятся»

Я: «Если выживу, напишу. Если нет, завещаю тебе мой артефон и право сказать тетушке Мирене, что ее крылья выглядят устало»

Ниатта: «С удовольствием. Держись ヽ(∀° )人( °∀)ノ»

Я хотела ответить что-то такое же бодрое, но в этот момент госпожа Лорина резко отступила на шаг, прищурилась и сказала:

— Готово.

Я посмотрела в зеркало и замолчала, потому что обычно молчу только в трех случаях: когда сплю, когда ем что-то очень вкусное и когда понимаю, что меня все-таки сделали красивой вопреки моему сопротивлению.

Платье сияло не кричаще, а мягко, как светляки в сумерках. Ленты на плечах оказались тонкими и воздушными, они не изображали отсутствующие крылья, за что я была портнихе почти благодарна, а просто спадали вдоль спины серебристо-зелеными потоками. Блестки на лифе мерцали при каждом движении, вышивка по подолу напоминала ветви молодой лозы, а рукава были такими легкими, будто их соткали из вечернего тумана.

— Ну? — спросила госпожа Лорина с видом полководца, ожидающего признания победы.

— Я похожа на приличную дочь приличного рода, — сказала осторожно. — Это тревожит.

— Ты похожа на себя, только праздничную, — поправила она.

Я не сразу нашлась, что ответить. Иногда люди говорят простые вещи так неожиданно, что вся твоя заготовленная ирония падает в колодец и оттуда обиженно булькает.

— Спасибо, — сказала я наконец.

— Не крутись слишком резко, — велела портниха. — Ленты выдержат, но твоя репутация — не уверена.

И ушла, оставив после себя запах лавандового мыла, обрезки ниток и ощущение, что я пережила маленькую войну и вышла из нее блестящей.

Я как раз откладывала артефон на стол, когда дверь снова открылась. На пороге появилась мама. Она остановилась, посмотрела на меня и на несколько секунд совершенно забыла, зачем пришла.

— Фарелия…

— Если скажешь, что я похожа на невесту, я выпрыгну в окно.

— Нет, — мама улыбнулась. — Ты похожа на дочь, которой я горжусь.

Вот зачем она так? Честно. С родственниками невозможно держать оборону, если они вдруг перестают делать замечания и начинают любить тебя в лицо.

Я быстро отвернулась к зеркалу, будто проверяла ленту.

— Это платье виновато. Оно подкупает зрителей.

Мама подошла ближе, поправила одну из серебристых нитей у меня на плече и сказала:

— Скоро начнется обряд. Пора спускаться.

— Напомни мне еще раз, зачем он нужен? Кроме того, чтобы все посмотрели, как два рода торжественно волнуются.

— Предвечерний обряд проводится накануне свадьбы, — терпеливо объяснила мама. — Жених и невеста дают первые клятвы перед семьями. Они подтверждают, что входят в союз добровольно, принимают родовые ветви друг друга и готовы к завтрашнему соединению.

— То есть это как пробный поцелуй перед настоящим скандалом? — я изогнула бровь.

— Фарелия!

— Молчу.

— После клятв родовые метки закрепятся на их запястьях, — продолжила мама. — У каждого рода свой узор, но при обряде они переплетаются. До свадьбы метки будут временными, а завтра, после главного благословения, станут постоянными.

— Татуировка перед свадьбой, — задумчиво промямлила я. — Смело. В городе за такое хотя бы дают бокал вина.

— Здесь тоже дадут, если ты будешь вести себя прилично.

— Значит, надежда есть.

Мама посмотрела на меня так, как смотрят на дочерей, которым уже поздно читать нравоучения, но еще хочется попробовать.

***

Дом шумел и находился в том особенном предсвадебном состоянии, когда каждый предмет либо уже украшен, либо скоро пострадает. По лестнице сновали кузины с корзинами цветов, внизу кто-то спорил о расположении свечей, из кухни доносился запах медовых лепешек, пряной зелени и паники. Возле дверей тетушка Мирена инструктировала двух молодых фейри так строго, будто они готовились не нести венки, а штурмовать крепость.

Я успела сделать три шага, прежде чем меня перехватил папа.

Отец стоял у окна в светлом праздничном камзоле и очками на переносице. Его крылья, темно-зеленые с золотистыми прожилками, были аккуратно сложены за спиной. Увидев меня, он просиял так, будто я не просто спустилась по лестнице, а вернулась из героического похода с головой дракона и зачеткой без долгов.

— Фарелия!

Я тут же оказалась в объятиях, пахнущих древесной смолой, чернилами и домом. Папа обнимал так, словно я все еще маленькая и могу спрятаться у него за локтем от соседских девочек, которые спрашивали, почему у меня нет крыльев. И в этом было столько нежности, что я почти простила ему ручей вместо охладителя.

— Папа, осторожно, — пробормотала ему в плечо. — На мне ленты. Если они запутаются, портниха объявит вендетту.

— Ты прекрасна, — сказал он, отстраняясь и оглядывая меня с гордостью, от которой хотелось одновременно улыбаться и спрятаться под стол. — Совсем взрослая.

— Ужасно, правда? Еще немного и начну обсуждать налоги.

— Не торопись, — серьезно сказал отец. — Взрослые разговоры портят цвет лица.

— Вот теперь понятно, откуда у меня мудрость.

Он рассмеялся, потом взял меня за руки.

— Как учеба? Ты писала, что занятия сложные, но тебе нравится.

Я чуть не подавилась воздухом. Вот она, опасность родительской любви: они верят твоим письмам. А в письмах, как известно, любой студент выглядит лучше, чем в жизни. Особенно если пишет после удачно сданного зачета и не упоминает три провала до него.

— Учеба… насыщенная, — начала я. — Иногда настолько, что хочется лечь лицом в конспект и впитать знания через кожу.

— Ты всегда была способной, — уверенно заявил папа. — А друзья? Ты с кем-то подружилась?

— Да, конечно! У меня есть друзья, но больше всего я дружу с двумя девушками, — оживилась я. — Лисетта, к примеру, очень умная, добрая и переживает обо всем, а Ниатта — она… — Я задумалась, подбирая приличное определение, — стратегически одаренная.

— В учебе? — папа улыбнулся.

— В жизни, — кивнула. — Особенно в части мужчин, платьев и выживания среди преподавателей.

Родитель моргнул, но решил, что это академическая шутка. Родители вообще часто спасаются тем, что считают странные фразы своих детей шутками.

— Хорошо, что ты не одна, — мягко сказал он. — Я рад, что академия тебе подходит.

Я улыбнулась.

Подходит ли мне академия? В Ловенхоле я была почти свободной. Там отсутствие крыльев не исчезало, конечно, но отходило на второй план, потому что у всех хватало собственных странностей. Кто-то взрывал котлы, кто-то влюблялся в магистра, кто-то разговаривал с лианами, кто-то по ночам искал библиотечные призраки. На их фоне бескрылая фейри была не трагедией, а просто еще одной студенткой. Дома же все было иначе. Здесь мой позвоночник сразу вспоминал, что за спиной ничего нет.

— Мне подходит, — пробормотала я наконец.

Папа сжал мои пальцы, будто услышал то, что я не сказала.

— Я знал, что ты справишься.

Я хотела пошутить. Например, сказать, что справляюсь в основном за счет сахара, чужих конспектов и упрямства. Но почему-то не стала.

— Спасибо, пап.

Нас спасла мама, которая появилась рядом с выражением главнокомандующего семейным мероприятием.

— Пора. Все уже собираются у вечернего круга.

— А напитки? — спросил отец.

— В ручье, — сухо ответила мама.

Папа просиял.

— Я же говорил!

— Да, дорогой, — мама закатила глаза. — Традиция победила охладитель. Идем.

Вечерний круг находился в саду за домом, там, где старые сумеречные ели образовывали почти правильное кольцо, а между ними проходила узкая дорожка к ручью. Сейчас все выглядело так красиво, что даже моя внутренняя ворчунья на секунду присела и замолчала. Светляковые фонари висели на ветвях, белый вереск обвивал деревянные стойки, серебряные ленты мягко покачивались в воздухе, а над травой стелился тонкий туман, пахнущий мятой и вечерней росой. Гости уже собрались.

Фейри всегда умеют выглядеть так, будто родились для торжественных обрядов. Крылья переливались в сумерках: золотые, зеленые, голубые, прозрачные, перламутровые. Кто-то зависал над землей, кто-то стоял на траве, кто-то поправлял венки, кто-то шептался, и все это вместе создавало ощущение, будто сад наполнился живыми драгоценностями. Очень красиво и благородно, но очень неудобно для одной фейэлы, который не может просто подняться над толпой и посмотреть, где стоят пирожные.

Я заняла место рядом с родителями и бабушкой. Бабушка Айвена оглядела меня, одобрительно кивнула и шепнула:

— Блестишь.

— Портниха победила, — шепнула я в ответ.

— Бывает. Главное, чтобы не характер.

— Его она пыталась заколоть булавками, но не успела, — добавила я и скорчила рожицу.

Бабушка хмыкнула.

На противоположной стороне круга стояли Эвиндаэли. И вот там, конечно, начиналась другая степень сияния. Если Морганов можно было назвать уютным, крепким, зеленым родом с любовью к традициям и подозрением к магическим охладителям, то Эвиндаэли выглядели так, будто их веками полировали лунным светом. Светлые одежды, тонкие украшения, идеальные прически, крылья, переливающиеся жемчугом и серебром. У них даже молчание было аристократическим. Наше семейное молчание обычно означало, что кто-то съел последний пирог и не признается.

И среди этой светлой безупречности стояла она — Элианна. Невеста моего брата оказалась красивее, чем на портретном артефоне. Конечно, артефоны вообще редко передают ту степень нежности, при которой обычный человек начинает сомневаться, не слишком ли громко он дышит. У Элианны были светлые волосы, собранные в мягкую косу с жемчужными цветами, тонкое лицо, большие серые глаза и крылья цвета утреннего перламутра. Она казалась хрупкой, но держалась прямо, спокойно, с тем особым достоинством, которое не требует громкости.

Рядом стоящий с ней Лайрен выглядел счастливым. Серебристо-зеленые крылья были расправлены, лицо мягче обычного, взгляд прикован к Элианне так, будто вокруг не было ни гостей, ни родов, ни бабушки с посохом, ни меня, готовой оценить все происходящее с сестринским скепсисом. Он смотрел на нее, как на чудо, которое почему-то согласилось стоять рядом. И тут у меня предательски сжалось сердце.

Лайрен, конечно, был семейной гордостью, эталоном ответственности и фейрином, из-за которого меня в детстве слишком часто сравнивали с идеалом. Но он был еще и моим братом, который вытаскивал меня из лужи, когда я пыталась доказать кузенам, что могу прыгать «почти как с крыльями»; который однажды подрался с мальчишкой из соседнего дома, потому что тот назвал меня «недофейри»; и который приносил мне яблочные лепешки после визитов целителей, когда я делала вид, что мне все равно.

И вот он стоял рядом с девушкой, которую любил.

— Не реви, — шепнула бабушка.

— Я не реву, — шепнула в ответ сдавлено. — У меня блестка попала в чувство собственного достоинства.

Обряд начался с тихого звона колокольчиков. Из круга вышла старшая хранительница рода Эвиндаэль — высокая женщина с серебряными волосами и крыльями, похожими на тонкий лед. С нашей стороны выступила бабушка Айвена, опираясь на посох. Я невольно выпрямилась. Бабушка была маленькой, но когда она выходила в круг, даже самые рослые фейри начинали выглядеть так, будто им срочно нужно вести себя прилично.

— Сегодня, — произнесла хранительница Эвиндаэлей, — два рода встречаются в предвечерии союза. Еще не под полной луной брачной клятвы, но уже под светом выбора.

Я едва удержалась, чтобы не повернуться к папе и не спросить, можно ли это перевести на обычный язык. Но рядом стояла мама, а у мам есть особое умение слышать даже невысказанное неприличие.

— Лайрен Морган, — продолжила бабушка, — Элианна Эвиндаэль. Выйдите в круг.

Сумеречная трава под их ногами засияла мягким зеленым светом. Ленты на стойках дрогнули, светляки поднялись выше, образуя над кругом мерцающий купол. Красиво, да. Если бы я была более возвышенной натурой, уже начала бы думать о вечности. Но я была собой, поэтому подумала, что если завтра на свадьбе будет еще красивее, то тетушка Мирена точно расплачется и сделает вид, что это аллергия на вереск.

Лайрен протянул руку Элианне. Она вложила свою ладонь в его, и я заметила, как у брата дрогнули пальцы. Вот это было неожиданно. Лайрен, который мог спокойно стоять перед рассерженным отцом, горящим амбаром и тремя орущими кузенами, волновался. Любовь, как выяснилось, опаснее амбара.

— Произнесите предвечерние клятвы, — сказала хранительница.

Брат первым повернулся к Элианне.

— Я, Лайрен из рода Морганов, принимаю твой свет в преддверии нашего союза. Обещаю идти рядом не только в дни торжества, но и в дни тишины. Обещаю помнить, что ветви сильны не потому, что тянутся вверх, а потому, что держатся за корни. До завтрашней клятвы и после нее — мой выбор остается твоим.

Сад замолчал. Даже я замолчала, что многое говорило о качестве речи.

Элианна смотрела на него так, будто он только что подарил ей не слова, а целый дом, полный тепла. Потом ответила:

— Я, Элианна из рода Эвиндаэль, принимаю твою землю в преддверии нашего союза. Обещаю хранить не только свет, но и тень; не только радость, но и усталость. Обещаю не бояться твоей силы и не прятать свою. До завтрашней клятвы и после нее — мой выбор остается твоим.

Ну прекрасно! Теперь мне хотелось одновременно аплодировать, плакать и съесть что-нибудь сладкое.

Бабушка и хранительница подняли руки. В воздухе между Лайреном и Элианной вспыхнули две тонкие серебристые нити. Они потянулись к их запястьям, обвились вокруг кожи, сплелись узором из ветвей и крыльев. Метки проявлялись медленно: сначала легкое сияние, потом тонкие линии, потом серебряная татуировка, будто нарисованная лунным чернилом. На запястье Лайрена знак Эвиндаэлей переплелся с нашим родовым листом. На запястье Элианны ветвь Морганов легла вокруг воздушного символа ее рода.

Временные метки до свадьбы. Завтра они станут постоянными.

Почему-то именно это оказалось самым сильным моментом. Видимое доказательство того, что два фейри решили: «Да, вот так. Вот с ним. Вот с ней. Перед взглядами родственников». Странная вещь любовь… Делает людей смелыми и немного безумными.

Я смотрела на счастливое лицо брата, на Элианну, которая тихо улыбалась, и вдруг мой взгляд зацепился за рыжую макушку в стороне Эвиндаэлей. Нет, не просто рыжую. Нагло рыжую!

Некоторые люди стоят в толпе незаметно, некоторые — благородно, а некоторые умудряются стоять так, будто даже воздух вокруг них должен признать поражение. Тайрен Эвиндаэль относился к последним. Высокий, стройный фейри с крыльями, переливающимися всеми оттенками серебра и нежного зеленого. Он выглядел так, будто его создали специально для того, чтобы раздражать окружающих эстетически безупречным образом. Рыжие волосы, небрежно убранные назад, слишком уверенная осанка, светлая праздничная одежда и то самое выражение лица — хамоватое, самодовольное, с легким намеком: «Да, я знаю, что вы меня заметили. Можете не благодарить». Вот кого мне не хватало для полного счастья! Я даже на секунду забыла, что идет обряд.

Что он здесь делает? Хотя вопрос глупый. Лучший друг моего брата (или, как я называла это в детстве, сообщником по мужским глупостям), а по совместительству кузен невесты, разумеется, не мог пропустить такое событие. Особенно если там можно было красиво стоять, язвить кому-нибудь под руку и демонстрировать свои возмутительно переливающиеся крылья.

Тайрена я знала с детства и не любила тоже с детства, что очень удобно: не нужно было тратить время на переоценку. Я считала, что он — это испытание, посланное мне предками за грехи, совершенные, вероятно, еще до моего рождения. Он был из тех мальчишек, которые всегда лезут первыми на дерево, первыми ныряют в ручей, первыми находят запретную тропу, а потом еще смотрят на тебя так, будто ты сама виновата, что пошла за ними. Только за такое уже хотелось сделать что-то опасное. Например, запустить в него яблоком. Или учебником. Или собой, с разгона.

В отличие от многих, он никогда не трогал тему моих крыльев. И это, пожалуй, было единственное, за что я не пыталась в детстве столкнуть его в крапиву чаще. Зато он умел другое. Он мог сказать: «Фарелия, ты опять споришь с дверью? Дверь выигрывает». Или: «Если ты собиралась сделать это изящно, предупреждай заранее, я отвернусь из уважения». Или, мое любимое: «Ты всегда так входишь, как будто мир должен был подготовиться?». Мерзавец! Причем красивый мерзавец, что всегда усугубляет преступление.

Пока клятвенные нити окончательно закреплялись на запястьях Лайрена и Элианны, Тайрен вдруг повернул голову и, конечно же, нашел меня взглядом, как будто у него был встроенный артефакт поиска моих нервов. На его губах появилась улыбка фейрина, который уже придумал три замечания и выбирает, какое будет больнее, но приличнее для семейного обряда.

Я сузила глаза. Он едва заметно наклонил голову, будто приветствуя меня. Я ответила самой вежливой улыбкой из доступных. Такой, после которой в академии Ниатта обычно спрашивала: «Кого хороним?».

Тайрен улыбнулся шире. Вот гад.

— Ты чего скривилась? — прошептала бабушка, не глядя на меня.

— Встретила призрак детства, — пробубнила недовольно.

Обряд тем временем завершался. Бабушка коснулась посохом земли, хранительница Эвиндаэлей провела ладонью над серебряными метками, и свет в круге мягко погас. Гости зашептались, потом раздались звонкие аплодисменты. Лайрен поцеловал Элианну в лоб, и по толпе прокатился умиленный вздох.

Я тоже искренне хлопала, потому что брат был счастлив, а я, несмотря на весь свой дурной характер (и сотую попытку пережить неприличные песни про фей), умела радоваться за тех, кого люблю. Правда, радость слегка портилась пониманием, что сейчас начнется вторая часть любого обряда: поздравления, разговоры, напитки из ручья, родственники, вопросы об учебе, вопросы о планах, вопросы, которые начинаются словами «а ты не думала…» и заканчиваются желанием сбежать в лес.

А еще где-то в толпе стоял Тайрен Эвиндаэль, и, судя по его лицу, он тоже не собирался упускать вечер.

Прекрасно.

— Прошу гостей к столам! — торжественно объявила тетушка Мирена таким голосом, будто не приглашала нас есть, а распределяла выживших после осады.

И вот тут началось настоящее испытание предвечернего обряда, потому что клятвы, серебряные метки и родовые символы — это, конечно, красиво, возвышенно и почти заставляет поверить в древнюю силу любви. Но потом приходит момент, когда все эти возвышенные люди с сияющими крыльями, благородными лицами и семейными гербами начинают искать, где сесть, кто кому родственник, почему кузина Лиора опять рядом с пирогами, и кто посмел поставить дядю Ронвея близко к настойке.

Столы накрыли в саду, под длинным навесом из белого полотна и живых лоз. Смотрелось все до неприличия красиво: светляковые фонари, серебряные чаши, блюда с ягодами, тонкие лепешки, запеченные грибы с пряной пыльцой, медовые рулеты, зелень в таких аккуратных пучках, будто ее причесывали перед подачей. Напитки, разумеется, победоносно охлаждались в ручье, потому что магический охладитель, как выяснилось, был слишком «городским», «бездуховным» и «сомнительным с точки зрения вкусовой памяти рода». Я не знала, что такое вкусовая память рода, но подозревала: это когда ты пьешь теплый морс и делаешь вид, что так и задумано предками.

Я попыталась протиснуться к Лайрену, чтобы поздравить его по-сестрински, то есть сказать что-нибудь вроде: «Ты выглядишь счастливым, не испорти все», но брат, как и следовало ожидать, находился в состоянии полного эмоционального отключения от внешнего мира. Он видел только Элианну. Возможно, еще ее запястье с серебряной меткой. Все остальное, включая родню, еду, свадебные ленты, меня и потенциальное падение метеорита, для него временно перестало существовать.

— Лайрен! — позвала я, приподнявшись на носки.

Брат улыбнулся Элианне.

— Лайрен! — повторила я громче.

Тот что-то тихо сказал Элианне, и она засмеялась. Я могла бы прямо сейчас загореться синим пламенем, исполнить гимн Зеленых Сумерек задом наперед и упасть в салат, а он, вероятно, нежно спросил бы у невесты, не дует ли ей от ручья!

— Он тебя не слышит, — заметила бабушка Айвена, появившись рядом с чашей ягодного настоя. — У него временное любовное оглушение.

— Это лечится?

— Браком. Иногда усугубляется детьми.

Я скривилась и уже собиралась обойти стол с другой стороны, но меня остановила одна из кузин Эвиндаэлей, вежливо сообщившая, что места распределены согласно родовым линиям, степени близости к молодым, возрасту, ветвям и «гармонии воздушного баланса».

— А если я сяду туда, где есть пирожки?

Она моргнула.

— Но там линия старших родственников.

— У старших родственников прекрасный вкус.

— Фарелия, — возникла за спиной мама тем тоном, после которого в детстве становилось понятно: бежать поздно. — Твое место там.

Она указала рукой. Я посмотрела и поняла, что судьба, видимо, не просто имела чувство юмора. Она была хамкой!

Мое место находилось за длинным столом, ближе к середине, между какой-то дальней тетушкой со стороны Эвиндаэлей и пустым стулом, на который уже небрежно опирался локтем Тайрен — рыжая макушка, наглая рожа, как будто кто-то решил: «Давайте дадим этому фейрину внешность, от которой невозможно честно отвернуться, и характер, за который его захочется столкнуть в ручей».

Я остановилась. Тайрен поднял взгляд и улыбнулся так, будто ждал именно этого момента всю свою бесполезно красивую жизнь.

— О, — протянула я. — Вижу, гармония воздушного баланса сегодня решила меня добить.

— Фарелия Морган, — Тайрен чуть склонил голову. — Все еще входишь в помещение так, будто оно должно было подготовиться?

— А ты все еще сидишь так, будто стул получил честь тебя выдерживать?

Он усмехнулся, но не обиделся. Такие, как Тайрен, не обижаются. Они получают удовольствие от обмена колкостями, потому что в детстве, вероятно, вместо сказок им читали сборник «Как раздражать людей».

— Садись, — предложил он, отодвигая соседний стул. — Не бойся, я не кусаюсь.

— Тебя плохо воспитывали, если ты считаешь это достоинством.

Я села, стараясь выглядеть, будто происходящее меня совершенно не волнует. На самом деле внутренне я уже пересчитывала варианты побега. Через левый проход — тетушка Мирена, через правый — группа Эвиндаэлей с идеальными осанками, прямо — стол, назад — мама, которая одним взглядом могла вернуть меня на место лучше любого удерживающего заклинания.

Эх, сюда бы Флорика…

Флорик, симбиот из ловенхольмской теплицы, конечно, был еще тем типом и однажды пытался ухватить Кая за рукав так страстно, что мы потом целый час обсуждали его эмоциональные границы. Но он, по крайней мере, мог разогнать скуку смертную. Чуть шипения, пара дерганий ветками, один драматичный выпад в сторону гостя — и вот уже вечер оживает, родственники перестают спрашивать про учебу, а тетушка Мирена наконец использует свой командный голос по назначению.

— Признаюсь, я удивился, что ты приехала, — лениво начал Тайрен, наливая себе настой. — Думал, академия окончательно поглотила тебя вместе с городскими привычками.

— Как видишь, не поглотила. Выплюнула на свадьбу брата.

— Какая самоотверженность, — мужчина притворно вздохнул. — Ты ведь так любишь дом, что решила уехать учиться и жить в общаге.

— А ты, как я вижу, так любишь приличное общество, что до сих пор в него допускаешься только по родственным связям.

Он прижал ладонь к груди.

— Удар ниже пояса.

— Не льсти себе, Тайрен, — я скорчила рожицу. — Я еще только разминалась.

— В академии научили?

— Нет, это врожденное. Академия лишь предоставила аудиторию.

Он рассмеялся, и несколько фейри рядом обернулись. Естественно! Смех у него был такой же самодовольный, как лицо: низкий, легкий, уверенный. Я ненавидела, что он приятный. В смысле, смех. Тайрен был лишь бедствием с хорошими скулами.

— Неужели дома настолько плохо?

Вопрос прозвучал легче, чем был. Он смотрел на меня все так же насмешливо, но взгляд стал внимательнее. Вот за это я тоже не любила Тайрена. Он мог язвить, изображать наглого красавца с запасом самоуверенности на три поколения, а потом вдруг одним взглядом показать, что видит больше, чем должен.

Я взяла чашу с настоем и сделала глоток. Кисловато. Предки, видимо, были фейри с крепким желудком.

— Дома чудесно, — ответила я. — Особенно если любишь колодцы, кочки, семейные советы и тетушек, которые умеют одним взглядом измерить степень твоей полезности.

— Полезности?

— Разумеется. Если у фейри нет крыльев, она должна компенсировать это чем-то общественно приемлемым. Например, вышивкой, скромностью или ранним замужеством за дальним кузеном, который не задает лишних вопросов.

Тайрен перестал улыбаться.

— Кто тебе такое сказал?

— Никто, — пожала плечом.

Он промолчал.

Я ненавидела такие паузы! Они заставляли фразы звучать правдивее, чем я планировала. А я, между прочим, не собиралась исповедоваться Эвиндаэлю за праздничным столом, пока мой брат сияет любовью, а дальняя тетушка рядом пытается понять, можно ли считать меня воспитанной, если я держу ложку правильно, но говорю слишком много.

— О, не делай такое лицо, — фыркнула я. — Выглядишь, будто сейчас произнесешь что-то сочувственное. Не порти себе репутацию.

Он медленно вернул улыбку.

— Моя репутация пережила худшее.

— Да, я слышала, — я кивнула. — Особенно от девушек, которые почему-то считают тебя романтическим приключением, а потом выглядят так, будто их приключение забыло написать.

Мужчина откинулся на спинку стула. Крылья за его спиной чуть дрогнули, поймав свет фонарей. В природе должно быть правило: если у фейрина невыносимый характер, ему запрещено переливаться.

— Значит, обо мне ходят слухи?

— Тайрен, о тебе не ходят слухи, — я закатила глаза. — Они маршируют с барабанами.

— Завидуешь моей популярности? — он искривил губы в усмешке.

— Твоей? Нет. Девушкам — немного. У них, видимо, очень крепкая нервная система.

— Ты всегда была жестокой.

— А ты всегда был самодовольным, — припечатала я. — Видишь, как приятно встретить фейрина, который не изменился к худшему только потому, что хуже уже некуда?

Он снова рассмеялся, а я почувствовала крошечную, совершенно ненужную победу. Тайрен умел выводить из равновесия, но и я не вчера родилась. Я, между прочим, пережила первый курс Ловенхольмской академии, Ниатту в режиме брачной охоты, Лисетту с трактатами перед сном, факультативы и настойку, после которой однажды проснулась с подозрением, что подружилась с занавеской. Тайрен Эвиндаэль был неприятностью, да, но не катастрофой.

— И все же, — он наклонился ближе, понизив голос, — ты правда уехала из-за этого?

— Из-за чего?

— Из-за дома.

Вот тут стало не смешно.

Я уехала не потому, что мечтала о великих знаниях, хотя звучало прекрасно и радовало папу. Но и не потому, что с детства жаждала изучать древние обряды, разрывы стихийных связей и прочую академическую прелесть, от которой у Лисетты загорались глаза, а у меня — желание найти пирожок (хотя прелесть учебы все же была). Я уехала, потому что здесь, дома, каждый взгляд напоминал мне о том, чего у меня нет.

Мой отец — фейри с темно-зелеными крыльями и упрямством, способным сдвинуть если не гору, то семейный совет точно. Мама… с мамой все было сложнее. Она была наполовину фейри, наполовину эльфийкой — красивая, мягкая, с той странной светлой магией, которую старшие родственники называли «чужой примесью», когда думали, что дети не слышат. Родители отца, конечно, были очень против брака. Так против, что бабушка Айвена потом два года не разговаривала с дедушкой, потому что тот на семейном совете предложил «подождать с решением». В нашей семье «подождать» иногда означало «похоронить надежду в приличной формулировке». Но папа любил маму так сильно, что продавил всех. Убедил, доказал, переспорил. ПЕ-РЕ-ТЕР-ПЕЛ! Кровь фейри в ней все же была, пусть и не чистая. Маме искусственно вырастили крылья: тонкие, светлые, немного не такие, как у рожденных фейри, но прекрасные. Она научилась летать поздно и не очень высоко, зато так упрямо, что отец, по его словам, влюбился в нее второй раз. Лайрену досталось все правильное. Крылья — мерцающие, сильные, как у папы. Природная магия — чистая, ровная. Осанка — семейная, раздражающе безупречная. А со мной, видимо, папа решил не делиться.

Я родилась без крыльев. Не было даже крошечных зачатков, которые можно было бы лечить и вырастить. Просто гладкая спина и тишина там, где у фейри должна была быть гордость рода. Во мне снова проявился тот самый изъян, с которым когда-то пришла мама. Только у нее его смогли исправить, а у меня — нет. Целители много раз приезжали, говорили умные слова, разводили руками, обещали «наблюдать динамику» и уезжали, оставляя после себя запах лечебных трав и мамины красные глаза.

А быть фейри без крыльев в двадцать лет — это не просто неудобно. Это как быть сноской в собственной семье. Вроде ты есть. Тебя любят, кормят, обнимают, шьют платья, спрашивают про учебу. Но на каждом празднике, каждом обряде, каждом семейном портрете ты стоишь так, чтобы пустота за спиной не слишком бросалась в глаза. А она все равно бросается, особенно тем, кто говорит «бедная девочка» таким голосом, будто ты уже умерла, но почему-то продолжаешь портить композицию.

Вот почему я рвалась в академию. Не такая уж я героиня знаний. Просто там можно было стать кем-то еще. И сейчас я вернулась только потому, что мама очень попросила. Перед моим днем рождения, как будто Вселенная решила напомнить: вот брат входит в новую жизнь, а ты скоро станешь на год старше и все еще будешь думать, как не расплакаться, когда кто-то случайно скажет «порхать от счастья».

Так что да. Я приехала почтить присутствием, улыбнуться родственникам, пристроить брата в хорошие руки и, по возможности, умотать обратно в общежитие до того, как меня начнут знакомить с «очень милым юношей, которому совершенно не важны крылья». Или к Ниатте в гости.

Но все это я Тайрену говорить не собиралась, поэтому натянула на лицо улыбку.

— Я уехала, потому что в академии дают диплом, а дома дают советы. Первое практичнее.

— И как тебе общежитие? — осведомился он. — Говорят, там водятся тараканы.

— В Ловенхоле тараканы, если и водятся, то наверняка с магической специализацией и расписанием факультативов.

— А соседки?

— Одна тревожится за всех, вторая собиралась выйти замуж за преподавателя и, к моему глубокому восхищению, почти преуспела.

— Почти? — удивился мужчина.

— Не торопи романтическую науку.

Перед нами поставили блюда. Дальняя тетушка со стороны Эвиндаэлей принялась рассказывать кому-то о важности правильного положения крыльев во время клятв. Я машинально потянулась к медовой лепешке, но Тайрен оказался быстрее и подвинул блюдо ко мне.

— Осторожно, — предупредил он. — Эти с ореховой пыльцой. В детстве ты от них чихала.

Я замерла. Он помнил? Нечестно. Нельзя сначала быть наглой рожей, а потом внезапно помнить такие вещи. Это сбивает прицел.

— Я не чихала, — возразила я. — Я изящно реагировала на агрессивный орех.

— Ага. Чихнула так, что сдула свечу у бабушки Айвены.

Тайрен взял себе ягоду, покрутил ее между пальцами и посмотрел на меня с той самой ленивой насмешкой, от которой в детстве у меня начинали чесаться ладони.

— Ты совсем не изменилась, — протянул он.

— Ошибаешься. Я стала умнее и теперь умею выбирать, чем бросать. Лепешка слишком мягкая, а вот серебряная чаша уже вызывает уважение.

Мужчина лениво посмотрел на чашу у моей руки, потом снова на меня. Взгляд у него был такой, каким обычно рассматривают забавного зверька: вроде мило, но если начнет шипеть, можно ткнуть палочкой.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю из вежливости. Видишь, академия все-таки делает из меня приличную девушку.

— Какое полезное образовательное учреждение, — Тайрен улыбнулся уголком рта. — Хотя, судя по результату, преподаватели там либо отчаялись, либо работают вслепую.

— Нет, это врожденная травма воспитания.

Он наклонился чуть ближе, явно собираясь выдать еще что-нибудь из своего богатого набора «как испортить девушке аппетит одним предложением», но в этот момент к нам подошли Лайрен и Элианна. Вернее, подошла Элианна. Лайрен следовал за ней в состоянии фейрина, который уже мысленно переписал всю жизнь под цвет ее глаз, выбрал место для будущего дома и дал имена троим детям.

— Фарелия, — брат наконец заметил меня. Чудо! Серебряная метка на запястье временно вернула ему зрение. — Ты так быстро исчезла после обряда.

— Я пыталась поздравить тебя, но ты был занят тем, что смотрел на будущую жену как на смысл мироздания. Не хотела мешать религиозному переживанию.

Элианна мягко засмеялась, а Лайрен даже не смутился. Вот что делает любовь — лишает способности стыдиться очевидного!

— Ты хорошо выглядишь, — брат коснулся моего плеча. — Очень рад, что ты приехала.

Я уже приготовила язвительный ответ, что вообще-то приехала не добровольно, а под давлением материнской любви и семейного долга, но слова застряли где-то между горлом и сердцем. Лайрен смотрел по-братски тепло, без сравнения и жалости. Только радость.

— Я тоже рада, — призналась. — Но если завтра ты заставишь меня ловить свадебные ленты или участвовать в хороводе воздушного благословения, я уеду ночью. В чем буду, в том и уеду. Даже если в этих блестках.

— Воздушный хоровод отменили, — небрежно бросил Тайрен сбоку, успев вмешаться именно в тот момент, когда его мнения никто не просил.

Я повернулась к нему с подозрением. Он сидел расслабленно, всегда уверен, что стол, стул и чужие нервы существуют для его удобства.

— Откуда знаешь?

— Потому что я убедил Элианну заменить его наземной игрой с венками.

Я смерила его взглядом.

— Ты? Сделал что-то полезное?

— Не удивляйся так громко, Морган, — Тайрен усмехнулся.

Элианна посмотрела на нас с живым интересом. Не с тем скучным светским интересом, когда приличные девушки делают вид, что им важно, кто с кем знаком, а по-настоящему, будто перед ней внезапно открыли семейный театр с бесплатными местами в первом ряду.

— Вы давно знакомы?

Мы с Тайреном переглянулись.

— Слишком, — ответила я.

— Дольше, чем она способна признать без ущерба для гордости, — добавил он.

— Дольше, чем прилично хранить раздражающие воспоминания, — уточнила я.

Лайрен усмехнулся. Вот прямо усмехнулся, негодяй! Как будто ситуация была забавной. Конечно, ему забавно: он женится на прекрасной девушке, а сестра вынуждена отбиваться от рыжего сообщника его детства, который за годы отсутствия, к сожалению, стал только выше, наглее и хуже для общественного спокойствия.

— Тайрен, не доводи мою сестру, — предупредил брат, но без должной суровости.

Мужчина приложил ладонь к груди с выражением оскорбленной невинности. Получилось ужасно. Даже ближайший светляк, кажется, мигнул с осуждением.

— Я? Лайрен, я веду себя безупречно!

— Вот это меня и тревожит, — буркнула я. — Когда ты ведешь себя безупречно, обычно кто-то уже сидит в луже и не понимает, как согласился.

— Ты слишком высокого мнения о моих талантах.

— Нет, просто хорошая память.

Элианна снова улыбнулась мне.

— Фарелия, я хотела сказать… Лайрен много о вас рассказывал.

— Надеюсь, не все, — я сделала глоток настоя. — Некоторые истории юридически сомнительны, а часть вообще требует срока давности.

— Самые лучшие, — с невозмутимой нежностью сообщил брат.

— Предатель.

— Он говорил, что вы очень смелая, — продолжила Элианна.

Я чуть не поперхнулась настоем.

— Я?

— Да.

Я посмотрела на Лайрена. Он выдержал мой взгляд со спокойной братской уверенностью, за которую в детстве хотелось дернуть его за крыло.

— Он, видимо, перепутал смелость с неспособностью вовремя остановиться.

— Иногда это одно и то же, — лениво вставил Тайрен, и по его лицу было совершенно ясно: он не делает мне комплимент. Он просто подбрасывает камешек в воду и смотрит, какие круги пойдут.

Я бросила на него взгляд.

— Тебя никто не спрашивал.

— Я решил помочь разговору.

— Разговор не просил о помощи. Он мог выжить сам.

Элианна сжала руку Лайрена, и серебряные линии на их запястьях мягко блеснули в свете фонарей.

— Я очень рада познакомиться с вами ближе. Правда.

Мне стало стыдно за все заранее заготовленные мысли о перламутровой идеальности Эвиндаэлей. Элианна была не просто красивой. Она была спокойной, внимательной, немного смущенной и явно влюбленной в моего брата до такой степени, что я могла бы простить ей даже идеальные крылья.

— Тогда после свадьбы я расскажу тебе, как Лайрен в детстве пытался приручить жабу и объявил ее хранителем нашего рода, — великодушно предложила я.

Брат страдальчески прикрыл глаза.

— Фарелия!

— Что? Родовые связи должны строиться на честности.

— Я тоже знаю пару историй, — оживился Тайрен.

Я медленно повернула голову, чтобы он успел осознать глубину своей ошибки и, возможно, покаяться. Он не покаялся, конечно.

— Например, как Фарелия решила, что если у нее нет крыльев, то она может заменить их простыней и прыгнуть с амбарной лестницы.

Тишина внутри меня стала очень выразительной.

— Тайрен, — произнесла я ласково. Настолько ласково, что рядом стоящая кузина Эвиндаэлей нервно поправила браслет. — Я тебя сейчас честно утоплю в ручье.

— Сначала поймай.

— Не провоцируй. Я стала быстрее.

— От кочек по дороге?

— От жизни.

Лайрен засмеялся вместе со своей будущей женой, а я, к собственному раздражению, почувствовала, как напряжение в груди немного отпускает. Такие вещи не исчезают от одного ужина, пары шуток и красивой невесты брата, но становится легче, когда рядом люди, которые помнят тебя не только как проблему, а как девчонку, прыгнувшую с лестницы в простыне, потому что очень хотелось доказать: полет — это вопрос намерения. Пусть намерение тогда закончилось синяком на бедре, бабушкиным «я же говорила» и тремя днями, когда я сидела только на одной половине себя.

Лайрена с Элианной вскоре утащили старшие родственники. В таких мероприятиях молодым вообще не дают спокойно поесть: их благословляют, обнимают, наставляют, поят, снова благословляют, потом кто-нибудь вспоминает древнюю семейную историю, и ты стоишь с тарелкой в руках, понимая, что брак начинается не с любви, а с выносливости.

Я осталась за столом. Тайрен проводил взглядом молодоженов, а потом повернулся ко мне. В его лице снова появилось то самое выражение, которое я помнила с детства. Как у мальчишки, который уже нашел в саду запретную калитку и теперь решает, кого первым туда затащить, чтобы потом сказать: «А я думал, ты не испугаешься».

— Значит, второй курс скоро?

— Да. Если я не сбегу в лес и не начну новую жизнь среди грибов, — выдохнула я.

— Грибы тебя не выдержат, — хмыкнула он.

— Зато они молчат.

— Скучно.

— После тебя — лечебно.

Тайрен усмехнулся и потянулся за ягодой, но вместо того чтобы съесть, начал перекатывать ее между пальцами. Красивый жест, ленивый, совершенно бессмысленный и потому раздражающий. У него вообще все получалось так, будто он не старался, и именно это хотелось испортить. Например, толкнуть локтем. Или уронить на него соус. Нечаянно. Три раза.

— День рождения у тебя через два дня, верно? — вдруг напомнил он.

Я удивилась настолько, что даже забыла вовремя изобразить равнодушие.

— Ты помнишь? Если собираешься снова подарить деревянную птицу, которая орет по утрам, знай: я стала старше и могу мстить изощреннее.

Его губы дернулись.

— Это был прекрасный подарок.

— Она кричала: «Порхай, пташка!» в шесть утра! — я возмутилась.

— Я тогда думал, тебе понравится, — он произнес это почти невинно.

— Конечно, — вырвалось у меня раньше, чем я успела прикусить язык. — Что может быть приятнее для бескрылой фейри, чем деревянная птица с издевательским режимом рассвета?

Тайрен не смутился. Вот в чем была его главная мерзость: другой бы осекся, извинился, может, даже почувствовал себя виноватым. А он только чуть прищурился, будто я наконец сделала ход, которого он ждал.

— Ты до сих пор злишься из-за игрушки?

— Нет.

— Значит, понравилась.

— Ты слышишь только удобные части фраз? — я прищурилась.

— Обычно да. Очень экономит время.

Он явно забавлялся. Играл со мной, как с той самой светляковой пыльцой, которую можно подбросить в воздух и смотреть, как она взрывается искрами. Моя злость была для него развлечением, а мое умение огрызаться — старой любимой игрушкой, которую он, видимо, решил достать с полки в честь семейного праздника. И вот это было куда привычнее, чем его внезапные серьезные взгляды.

— Ты всегда так делаешь, — заметил он, откинувшись на спинку стула. — Сначала кусаешь, потом делаешь вид, что укусила случайно.

— А ты всегда суешь пальцы туда, где могут укусить. Удивительная смелость для фейрина, которого в детстве крапива победила с разгромным счетом, — я мило улыбнулась.

Мужчина рассмеялся, но в смехе не было мягкости. Скорее удовольствие от того, что старая перепалка ожила. Несколько гостей покосились в нашу сторону. Наверное, Эвиндаэли не привыкли к тому, что за столом можно смеяться без предварительного разрешения старшей хранительницы и письменного подтверждения благопристойности. Или просто Тайрен слишком громко наслаждался собственной невыносимостью.

— Я слышал, у вас в академии есть живые теплицы, — сменил он тему так резко, будто просто выбрал новую нить, за которую можно дернуть. — Правда, что там растения едят студентов?

— Только невкусных, — вспомнила я слова Ниатты.

— Тогда ты в безопасности?

— Видишь? А говорил, что умеешь делать комплименты.

— Я не говорил, — попятился Тайрен.

— И правильно. Не начинай.

Он наклонился ближе, и светляковые фонари за его спиной сделали с ним ужасную вещь: подчеркнули скулы, рыжие волосы и эти крылья, переливающиеся серебром. Природа иногда ведет себя безответственно. Дает фейрину лицо, как у героя баллады, а характер — как у мальчишки, который прячет лягушек в карманах.

— Не представляю тебя за серьезным делом.

— Зато я прекрасно представляю тебя без дела. В этом твоя естественная среда, — я скривилась.

— Если бы тебя отчислили, было бы забавно посмотреть, как ты возвращаешься домой с видом оскорбленной науки.

— А мне было бы забавно посмотреть, как тебя принимает хотя бы одна уважающая себя наука.

— Меня бы приняли.

— В качестве экспоната?

— В качестве вдохновения.

— Для раздела «ошибки природы и их последствия».

Тайрен даже не обиделся. Наоборот, выглядел довольным. Чем больше я огрызалась, тем веселее ему становилось.

— Учеба хорошо на тебя влияет, — заметил мужчина, оглядев меня так, будто оценивал не платье, а степень моей пригодности для дальнейшего издевательства. — Ты стала острее.

— Осторожнее. Еще немного, и ты скажешь что-нибудь приятное, — предупредила я. — У тебя репутация треснет.

— Не переживай, исправлюсь. Платье на тебе слишком блестящее. Если повернешься резче, кто-нибудь из старших решит, что начался малый рассветный обряд, — хмыкнул мужчина, подпирая кулаком щеку. — Но надо признать, — Тайрен прищурился, будто выбирал, куда точнее ткнуть, — блестки отвлекают от выражения лица.

Я опустила взгляд на свой лиф, потом медленно подняла глаза.

— От какого еще выражения?

— От того самого. «Я выше всего этого, но если дадут пирожное, останусь».

Я сжала пальцы на чаше.

— Знаешь, Тайрен, у тебя удивительный дар.

— Очаровывать?

— Вызывать желание проверить, насколько хорошо серебряная чаша летит по дуге.

Он улыбнулся шире. Гад! Он проверял до какой степени можно меня довести, прежде чем я забуду о приличиях и устрою маленькое семейное происшествие с участием посуды. И самое ужасное — он знал, что я это понимаю.

— Ты не умеешь принимать комплименты, — вдруг заявил Тайрен.

Я глубоко вдохнула и почувствовала, как уши начинают теплеть. Не от смущения, конечно, а от чистого негодования.

— У тебя уши стали розовыми, — заметил он тут же, как любой порядочный мерзавец, не упускающий возможности.

— Лучше следи за своими крыльями.

— Завидуешь?

Я медленно повернулась к нему. Улыбка осталась на лице, но внутри что-то кольнуло, как заноза под кожей, которую давно не трогаешь, но она все равно напоминает о себе в самый неподходящий момент.

Тайрен заметил, но не извинился. Просто взял ягоду, подбросил ее и поймал, как будто опасная грань была пройдена, но он решил не наступать дальше. Не из доброты, наверное. Скорее из спортивного интереса: сломанная игрушка не так весело отвечает.

— Слишком просто задеть тебя. Скучно.

Я прищурилась.

— Как благородно. Ты решил не быть отвратительным исключительно потому, что это недостаточно изящно?

— Видишь, ты меня понимаешь.

— К сожалению.

На какое-то время мы замолчали. Вокруг шумел праздник: смеялись гости, звенели чаши, кто-то уже начал тихо играть на лунной флейте, тетушка Мирена где-то вдалеке объясняла, что поднос с пирожными стоит «недостаточно торжественно», а дядя Ронвей пытался доказать группе молодых фейри, что в юности мог сделать тройной воздушный разворот с чашей в руке. Я очень надеялась, что ему не дадут продемонстрировать, потому что семейная честь сегодня и так держалась на мамином терпении.

Я украдкой посмотрела на Тайрена. Он сидел расслабленно, красиво и раздражающе уверенно. Взрослый уже, не тот мальчишка, который лез на деревья и спорил со мной до хрипоты, хотя, если честно, не так уж сильно изменился. Просто стал выше, шире в плечах, опаснее для женских нервов и еще более убежденным, что мир — это сцена, а он на ней главный источник проблем.

— Ты надолго здесь? — спросила я, делая вид, что интересуюсь из чистой вежливости, а не оцениваю срок бедствия.

— До конца свадьбы, — ответил мужчина. — Потом, возможно, задержусь на пару дней. У Лайрена были планы насчет старой северной тропы.

— Конечно. Потому что что может быть лучше после свадьбы, чем полезть куда-нибудь, где вас съест мох?

— Ты скучала по нашим приключениям?

Я посмотрела на него с искренним возмущением.

— Тайрен, с тобой приключения всегда были одинаковыми. Ты говорил: «Там безопасно». Через пять минут кто-то висел на ветке. Через десять Лайрен нас спасал. Через пятнадцать я объясняла взрослым, что это был научный эксперимент.

— Одно другому не мешает.

Я хотела возразить, но тут за столом поднялся шум: дядя Ронвей все-таки решил показать «маленький элемент», взлетел на высоту локтя, потерял равновесие и чуть не приземлился в блюдо с грибами. Его поймали трое кузенов, бабушка Айвена стукнула посохом по земле, а тетушка Мирена произнесла выразительное «Ронвей!», что у ближайших светляков погасло настроение. Я рассмеялась.

На мгновение все стало почти легко. Почти как раньше, только с большим количеством семейных травм, праздничных лент и пониманием, что детство не возвращается. Оно просто иногда садится рядом за стол в лице рыжего наглеца.

— Фарелия, — окликнула меня мама с другого конца стола. — После ужина нужно будет помочь с венками для завтрашнего утра.

— Конечно! — отозвалась я бодро, потому что рядом с мамой всегда включалась версия меня, которая обещает помощь раньше, чем мозг успевает оценить масштабы бедствия.

Тайрен тут же наклонился ко мне, будто получил новый повод развлечься.

— Венки? Твоя любимая часть?

— Если ты сейчас вспомнишь, как я в детстве сплела венок с крапивой, я опрокину на тебя настой, — я начала раздражаться.

— Да. Крапива была впечатляющая, — довольно протянул рыжий.

— Ты сам ее надел!

— Потому что ты сказала, что это венок храбрости.

— И ты поверил! Кто из нас после этого виноват?

— Я был ребенком, — Тайрен пожал плечами.

— А сейчас что изменилось? — я со скепсисом подняла бровь.

Он прищурился, явно наслаждаясь.

— Ты сегодня особенно колючая.

— Платье обязывает. На мне столько блесток, что характер должен уравновешивать композицию.

— Композиция, кстати, спорная.

Он улыбнулся так довольно, что я чуть не загорелась от возмущения.

— Еще немного, и я решу, что ты пытаешься привлечь мое внимание.

Он посмотрел на меня прямо. Никакого «а если пытаюсь» с тайным смыслом. Только желание посмотреть, как я отреагирую, если он подойдет на шаг ближе к границе.

— Фарелия, — замурчал он, — если бы я пытался привлечь твое внимание, ты бы уже знала.

— Какая самоуверенность.

— Не обольщайся.

Я нахмурилась.

Тайрен — это Тайрен. Детский враг, семейный раздражитель, наглая рыжая проблема с крыльями, которые переливаются так, будто созданы специально для того, чтобы портить мне настроение. Он не смотрит на меня как на девушку. Он смотрит как на старую забавную мишень, которая наконец вернулась в зону досягаемости.

Мне совершенно не нужен Тайрен Эвиндаэль.

А если сердце по какой-то причине стукнуло чуть быстрее, когда он подвинул ко мне блюдо с лепешками без ореховой пыльцы, то это, разумеется, была реакция на голод, традиционный настой или на то, что платье слишком туго сидело в талии.

Да, именно так. Платье виновато.

Глава 3

…в которой утро начинается с воды, вопля и желания совершить воспитательное убийство.

После ужина меня, как и обещала мама, немедленно забрали в цветочный плен. Я пыталась сопротивляться. Даже сказала, что у меня после дороги может случиться редкое состояние академического истощения, при котором студентка обязана лежать горизонтально, пить сладкий отвар и никому не помогать, иначе нарушится баланс знаний в организме. Мама выслушала меня с нежностью женщины, которая двадцать лет растила дочь и давно научилась отличать трагедию от попытки сбежать.

— Венки сами себя не сплетут, Фарелия.

— А если попросить их по-хорошему? — взмолилась я. — Все-таки у нас магическая флора. Может, пора дать растениям шанс проявить самостоятельность?

— У растений завтра важная роль. Не будем их нервировать.

Вот так всегда. Растения у нас нервировать нельзя, а Фарелию можно! Фарелия, видимо, существо стойкое, бытовое, многоразовое.

До глубокой ночи мы с мамой, тетушкой Миреной, тремя кузинами и двумя девушками из рода Эвиндаэль сидели в большой комнате у задней веранды и плели венки для утреннего обряда. Белый вереск, сумеречные колокольчики, серебряная лоза, тонкие нити с пыльцой, которые липли к пальцам так, будто пытались вступить со мной в наследственный союз. В какой-то момент я перестала понимать, где заканчивается венок и начинаются мои пальцы, потому что и то и другое было запутанным и явно требовало слишком много терпения.

Тетушка Мирена, разумеется, руководила процессом.

— Фарелия, не так туго. Венок должен дышать.

— Тетушка, если он начнет дышать, я первая выбегу из комнаты, — пообещала я.

— Не остри.

— Я не острю. Я проявляю осторожность. В академии меня учили уважать потенциально живые предметы.

— В академии тебя, похоже, учили спорить с родственниками.

— Нет, это базовый навык.

Мама бросила на меня взгляд, который означал: «Доченька, я тебя люблю, но если ты сейчас доведешь Мирену до обряда изгнания, я помогу ей выбрать свечи». Пришлось замолчать и заняться венком. Венок, кстати, получался неплохим. Немного кривоватым, но в этом была индивидуальность. Если бы кто-то спросил, я бы сказала, что это символ непредсказуемости семейной жизни. Очень глубокий смысл. Почти как у преподавателей Ловенхоля, когда они объясняют, почему ты получила «удовлетворительно» за работу, которую писала три ночи и одну истерику.

В какой-то момент в дверях появился Лайрен. Брат выглядел, как выглядят женихи накануне свадьбы: счастливым, взволнованным и немного бесполезным. Он хотел помочь, но его тут же отправили делать самое важное мужское дело — ходить туда-сюда с серьезным лицом и не мешать женщинам спасать праздник.

— Как венки? — спросил он, заглядывая через мое плечо.

— Этот мой, — предупредила я. — Если завтра он развалится на голове у почтенной хранительницы Эвиндаэлей, скажешь, что это старинная традиция Морганов.

Лайрен улыбнулся и потрепал меня по волосам, за что получил от мамы тихое, но убийственное:

— Не трогай прическу сестры. Завтра опять укладывать.

Он тут же убрал руку, как мальчик, пойманный за кражей пирожного. Вот оно, семейное равновесие: брат мог спасать кузенов из болота, тушить венки, спорить с отцом, но перед маминым тоном все равно становился маленьким и виноватым.

К полуночи венки были готовы, ленты проверены, цветы разложены, а тетушка Мирена лично обошла все корзины с таким видом, будто принимала военный парад. Я к тому времени уже не чувствовала пальцев, спины и половины своей личности. Мама, заметив мой взгляд «если меня сейчас попросить еще что-нибудь украсить, я украшу собой пол», наконец сжалилась.

— Иди спать. Завтра тяжелый день.

— Мам, у нас завтра свадьба или восхождение на проклятую гору? — простонала я, потирая поясницу.

— Для семьи это почти одно и то же.

С этим трудно поспорить.

Я поднялась в свою комнату, где деревянный умывальник и кувшин стояли в углу с видом победившей древности. Я посмотрела на них, они на меня. Мы молча признали временное перемирие. Сил воевать с бытовым укладом у меня уже не осталось.

Пижама оказалась самым прекрасным предметом одежды за весь день. Мягкая, старая, с вышитыми лунными зайцами на рукавах, которые в детстве казались милыми, а сейчас выглядели как свидетели моего падения из городской студентки обратно в домашнюю дочь. Я упала на кровать, успев только подумать, что надо бы написать Ниатте, что я пережила обряд, Тайрена, венки и тетушку Мирену в одном помещении. Но артефон лежал на столе, а стол был далеко, я — уже почти мертва.

Сон накрыл меня без предупреждения, как тяжелое одеяло после зачета по феменологии. Обычно я сплю чутко. В общежитии Ловенхоля это был навык выживания: никогда не знаешь, кто ночью решит сварить успокаивающий чай или уронить котелок. Однако в ту ночь я спала так крепко, будто меня зачаровали. Может, сказалась дорога. Может, традиционный настой у ручья оказался крепче, чем выглядел, а выглядел он, между прочим, как невинная ягодная водичка для благородных девиц. Невинность напитков, как и мужчин с рыжими волосами, вообще часто переоценена.

Я не проснулась ни от ночного шума в саду, ни от скрипа половиц, ни от далекого смеха кузенов, которые, вероятно, продолжали готовиться к свадьбе методом «проверим, сколько настойки осталось». Не проснулась даже тогда, когда за окном что-то тихо звякнуло.

Зато проснулась, когда на меня вылили холодную воду с таким щедрым размахом, будто я грядка с засыхающим сельдереем.

— А-А-А!

Мой вопль, как мне показалось, взлетел выше всех крыльев Зеленых Сумерек, разбудил три поколения предков и, возможно, заставил старый колодец пересмотреть свое отношение к цивилизации.

Я подскочила на кровати, потом спрыгнула на пол, потому что простыня стала мокрой, пижама, волосы, душа стала мокрой, а чувство собственного достоинства вообще ушло на дно и попросило не беспокоить. Первые несколько секунд я просто стояла посреди комнаты, широко распахнув глаза, и смотрела на себя. На рукаве пижамы с лунным зайцем висела капля. Заяц выглядел так, будто тоже не ожидал такого утра и теперь требовал адвоката.

— Что… — Начала я, но слова утонули в возмущении.

Из окна донесся мужской смех. Так смеются фейрины, которые не боятся смерти, потому что еще не видели меня мокрой в шесть утра.

Я медленно повернула голову к окну, как в древних балладах героиня поворачивается к чудовищу, только там обычно чудовище огромное, с когтями и огнем, а мое, судя по звуку, было рыжим, самодовольным и с полным отсутствием инстинкта самосохранения.

Я подлетела к окну. В смысле, подбежала. Увы, подлетать мне было нечем, что в этот момент казалось особенно обидным: с крыльями я могла бы настичь преступника быстрее и выразить свое отношение к его юмору с высоты. Распахнув створку, я высунулась наружу и увидела Тайрена Эвиндаэля.

Разумеется!

Он висел на веревках второго этажа, как какой-нибудь покоритель горных вершин из песен Вайна Димурия, только вместо трагического плаща у него была легкая утренняя рубашка, вместо героического выражения лица — наглая ухмылка, а вместо благородной цели — желание умереть молодым и красивым. Одной рукой он держался за веревку, второй ловко снимал с крючка небольшое деревянное ведерко, связанное с целой системой шнурков, подвижек и маленьких рычагов, которую явно установили ночью над моим окном.

— Доброе утро, Морган, — радостно поприветствовал он. — Как спалось?

Я открыла рот. Мой организм пытался выбрать между речью, проклятием и немедленным убийством подручными средствами.

— Ты… — Выдохнула я наконец. — Ты… ты что сделал?!

— Разбудил тебя.

— Ты вылил на меня воду!

— Технически, вода вылилась сама. Я лишь создал условия.

— Тайрен!

Внизу что-то пискнуло. Кажется, один из младших кузенов, дежуривший в саду или случайно проходивший мимо, решил, что сейчас будет интереснее, чем за завтраком. Я даже не посмотрела. Все мое внимание было приковано к рыжему наказанию, которое висело перед окном и выглядело до ужаса довольным.

— Ты понимаешь, что тебе двадцать пять лет? — прошипела я. — В этом возрасте приличные мужчины уже помогают семье, ведут дела, имеют детей и хотя бы пытаются не висеть на веревках под окнами девушек с ведром!

— Во-первых, я помог семье, — перебил меня Тайрен. — Проверил механизм праздничного пробуждения. Во-вторых, серьезное лицо у меня было вчера на обряде. Ты просто не заметила, потому что была занята тем, что пыталась меня взглядом похоронить.

— Я сейчас не взглядом попробую!

Он засмеялся и потянул за один из шнуров, снимая еще один крючок. Устройство щелкнуло, маленькая планка откинулась, и остатки воды из какого-то запасного желоба капнули вниз.

— Зато ты бодро проснулась, — заметил он. — Твоя мама просила всех подготовиться раньше.И вообще, ты слишком драматизируешь. Это была не атака, а традиционный утренний облив…

— Ты сейчас спустишься, — проговорила я медленно, — и я очень спокойно объясню тебе, почему нельзя трогать спящих девушек.

— Спокойно?

— Очень.

— С графином или без? — любопытно спросил мужчина.

Я посмотрела на ближайший столик, где стоял графин. Пустой, к сожалению, но достаточно тяжелый, чтобы выразить мое мнение о происходящем.

Тайрен проследил мой взгляд и поднял брови.

— Фарелия…

— Что? — ласково отозвалась я, уже беря графин за горлышко.

— Подумай о семейной чести.

— Она пережила дядю Ронвея. Переживет и это.

Я швырнула посудину. Надо отдать себе должное — бросок вышел великолепным: четким, сильным, с правильным замахом и прекрасной траекторией. Если бы в академии был факультатив «Метание бытовых предметов», я бы сдала его без пересдач и, возможно, получила бы похвальную грамоту.

Графин просвистел в воздухе в опасной близости от головы Тайрена. Тот увернулся в последний момент, ловко качнувшись на веревке в сторону. Рыжие волосы взметнулись, крылья за спиной блеснули утренним серебром, а сам он, вместо того чтобы испугаться и покаяться, расхохотался. Графин пролетел мимо, ударился о землю внизу и разлетелся на осколки с таким звоном, будто дом Морганов официально начал свадебный день.

— Почти попала! — весело оценил Тайрен.

— Спускайся, Эвиндаэль!

— Не уверен, что это безопасно.

Он снова рассмеялся и начал спускаться по веревке вниз, все так же легко, будто делал это каждое утро перед завтраком. Может, и делал. С него станется. Наверняка где-то в поместье Эвиндаэлей существовала специальная башня для тренировки наглости.

Я захлопнула окно с такой силой, что лунная герань на подоконнике дрогнула, а потом посмотрела на себя в зеркало. Картина была трагической. Пижама прилипла к телу, волосы мокрыми рыжими прядями висели вокруг лица, на носу блестела капля воды.

Я была не просто зла, но и унижена в присутствии деревянного умывальника, который, кажется, молча торжествовал. Вот уж кто дождался реванша цивилизации.

— Даже не смотри на меня так, — предупредила я кувшин.

Кувшин, разумеется, промолчал.

Я схватила с кровати покрывало, накинула на плечи, потом вспомнила, что покрывало тоже мокрое, отбросила его и решила идти вниз прямо так. Распахнула дверь и спустилась вниз так стремительно, что одна из младших кузин, несшая корзину с лепестками, прижалась к стене и проводила меня круглыми глазами. В такие моменты лучше не стоять на пути у бескрылой фейри, которую облили водой. Мы, может, и не летаем, зато падаем на врага всей массой характера.

На кухне кипела жизнь. Родители, бабушка Айвена, две тетушки и еще несколько помощниц уже вовсю стояли у большой печи и готовили блюда к свадьбе. В воздухе пахло медом, свежим хлебом, пряной зеленью и той особенной утренней суетой, когда все делают сразу десять дел и уверены, что без них мир рухнет в котел с соусом. Мама в светлом переднике раскатывала тесто с такой сосредоточенностью, будто от толщины коржа зависела судьба двух родов. Папа у стола чистил ягоды, явно сосланный сюда после очередной победы ручья над магическим охладителем. Бабушка Айвена сидела у печи, командовала огнем и помешивала в маленьком котелке что-то густое, темное и подозрительно ароматное.

Все трое одновременно повернулись ко мне, и повисла тишина. Я стояла в дверях кухни растрепанная, в пижаме с оскорбленными зайцами, и капала на пол. Папа первым снял очки, протер их краем рукава, надел обратно и уточнил:

— Фарелия?

— Нет, папа, это водяной дух явился благословить свадьбу.

— Что случилось? — мама положила скалку.

— Тайрен.

Одного имени, по моему мнению, достаточно для объяснения всего, но взрослые, как назло, иногда требовали подробностей.

— Уже? — бабушка Айвена прищурилась.

— Что значит «уже»? — возмутилась я.

— Я думала, он начнет после завтрака.

— Бабушка!

Мама закрыла глаза на секунду. Вот прямо видно, как она мысленно выбирает между материнской тревогой, свадебным расписанием и желанием не начинать день с разборок между взрослыми детьми, один из которых мокрый, а второй — чужой и, вероятно, счастлив.

— Что именно сделал Тайрен? — осторожно уточнила она.

— Вылил на меня воду через окно!

Папа кашлянул. Кажется, он пытался скрыть смех. Родной отец! Мой защитник, который обязан был сейчас схватить лопату, выйти во двор и потребовать сатисфакции!

— Папа! — я топнула ногой.

— Я не смеюсь, — поспешно заверил он.

Бабушка Айвена хмыкнула в котелок.

— Хороший бросок был?

— Что? — не поняла я.

— Графином. Я слышала звон.

Мама резко посмотрела на бабушку.

— Мама!

— Что? Дом должен знать, насколько девочка меткая.

— Почти попала, — мрачно призналась я.

— Значит, рука не ослабла, — бабушка удовлетворенно кивнула.

— Айвена, — мама произнесла имя, будто бабушка была не старейшиной рода, а еще одним ребенком, которого надо отмыть и поставить в угол.

— А что? Если мальчик лезет к окнам с ведрами, пусть радуется, что она бросила графин, а не стул.

— Стул был далеко, — честно сообщила я.

Папа все-таки не выдержал и коротко рассмеялся. Я уставилась на него из-под лба, что он немедленно снова занялся ягодами.

— Фарелия, — мама подошла ко мне, взяла за плечи и тут же поморщилась, потому что пижама была ледяная. — Ты вся мокрая. Быстро наверх. Переоденься и приведи волосы в порядок.

— Но Тайрен… — Начала я.

— Потом Тайрен.

— Нет, мам, не потом! — я снова топнула ногой. — Ему двадцать пять! Он должен просыпаться с мыслью о налогах, семье и светлом будущем, а не устанавливать водяные ловушки под окнами!

— Фарелия, сегодня свадьба твоего брата, — терпеливо вздохнула мама. — Иди переоденься.

— Но справедливость…

— Справедливость подождет до завтрака.

Бабушка, не отрываясь от котелка, добавила:

— Хорошая справедливость всегда подается после еды.

— Вы все сговорились, — простонала я. — В этом доме жертве преступления даже не дают произнести обвинительную речь!

— Произнесешь за завтраком, — пообещал папа, явно снова борясь со смехом. — Только сначала высохни, а то простудишься.

— Я не простужусь. Я воспламенюсь от ярости!

— Тогда тем более вытрись. Мокрое плохо горит.

Предательство. Кругом предательство! Даже отец, который всегда был на моей стороне, сейчас говорил, будто ему важнее свадебный пирог, чем честь дочери. Хотя, если честно, пирог пах так, что я на секунду сама усомнилась в приоритетах.

— Через полчаса завтрак, — мама развернула меня к лестнице. — Потом поможешь нам с украшением столов и проверкой венков. И, пожалуйста, не убивай Тайрена до церемонии.

— После можно? — спросила я с надеждой.

— Посмотрим по обстоятельствам.

— Это самое теплое материнское разрешение на насилие, которое я слышала.

— Фарелия!

— Все, иду, — неохотно отозвалась, уже наступая на следующую проступь. — Но если он снова появится у моего окна, я официально объявляю сезон охоты.

Я поднялась обратно в комнату, оставляя за собой мокрые следы. По пути встретила двух кузин, которые сделали вид, что не видят меня. Одна даже прижала корзину с цветами к груди, будто цветы могли защитить ее от моего настроения.

В комнате меня ждали последствия утра. Я подошла к окну и выглянула вниз. Осколки графина уже кто-то убрал, что было жаль. Они выглядели бы как прекрасное напоминание о том, что Фарелия Морган умеет выражать чувства предметно. Вдалеке, у садовой арки, мелькнула рыжая голова. Тайрен стоял с Лайреном и еще двумя мужчинами, что-то рассказывал, а потом, будто почувствовал мой взгляд, повернулся. Даже с расстояния я увидела его довольную улыбку. Я показала ему кулак. Он приложил руку к сердцу и поклонился. Пришлось захлопнуть окно.

— Ненавижу, — сообщила я комнате.

Комната не ответила, но лунная герань, кажется, сочувственно качнула листом. Или это сквозняк? В моем состоянии хотелось верить хотя бы в поддержку комнатных растений.

Сначала я сняла мокрую пижаму, при этом лунные зайцы на рукавах будто укоризненно смотрели на меня мол, мы пережили детство, переезды, академию, а теперь нас утопил какой-то рыжий идиот. Потом я растерлась полотенцем до состояния розового яблока, умылась водой из кувшина, с которым наше перемирие тут же закончилось, потому что вода оказалась холодной. Платье для утра я выбрала простое, светло-желтое, с зеленой вышивкой по рукавам, потому что в нем удобно помогать и, если понадобится, таскать корзины. Волосы пришлось расчесывать долго. Они после водного нападения решили жить отдельной сумеречной жизнью: завиваться, пушиться, торчать и всячески намекать, что мое настроение отражается на внешности. Я заплела их в косу, потом расплела, потому что коса выглядела как крик о помощи, затем снова заплела, уже туже, и закрепила лентой. Получилось прилично.

Перед выходом я взяла артефон, чтобы написать Ниатте. Сообщение само сложилось в голове:

Я: «Если сегодня совершу убийство, знай: виноват рыжий Эвиндаэль. Вылил на меня воду через окно. ВОДУ! УТРОМ! Я мокрая, униженная и готова к войне»

Но сигнал, разумеется, решил умереть. Артефон мигнул, задумался и выдал серый значок ожидания.

— Конечно, — процедила я. — Когда надо пожаловаться подруге на преступление века, цивилизация снова уходит кормить коз.

Я сунула артефон в карман и спустилась вниз. К завтраку дом уже окончательно проснулся. В коридорах пахло свежим хлебом, цветами и тем легким семейным безумием, которое возникает только в день свадьбы. Кто-то нес венки, кто-то искал серебряные шпильки, кто-то кричал, что потерялась корзина с белым вереском, а тетушка Мирена, судя по голосу, уже успела разочароваться в трех поколениях помощников. На кухне мне тут же сунули в руки тарелку.

— Ешь, — велела мама. — Потом пойдешь с кузинами украшать столы у церемониального круга.

— Я еще не закончила страдать.

— Страдать будешь с хлебом.

Я села за край стола, где папа уже пил травяной отвар, бабушка Айвена резала сыр, а дядя Ронвей рассказывал двум мальчишкам, что вчерашний «маленький элемент» сорвался только из-за неправильного положения луны. Судя по лицам мальчишек, они верили. Дети вообще готовы верить во все, что обещает будущие падения взрослых.

— Выглядишь лучше, — заметила мама, ставя передо мной чашку с горячим отваром.

Я вдохнула аромат — мята, ягоды и мед. Откусила хлеб. Злость еще никуда не делась, она сидела внутри горячим комком и обещала при первой возможности устроить Тайрену такую педагогическую демонстрацию, что его серебристо-зеленые крылья неделю будут складываться от стыда. Но завтрак был теплый, хлеб мягкий, мама и папа рядом, бабушка явно была на моей стороне, а впереди ждал день свадьбы Лайрена.

***

Когда все наконец было украшено, подвязано, расставлено, проверено, перепроверено и благословлено тетушкой Миреной, как если она лично удерживала праздник от падения в бездну безвкусицы, я остановилась у края церемониальной площадки и впервые за утро позволила себе просто посмотреть. И, к моему величайшему раздражению, было красиво. «Ну да, старались», «если прищуриться и не смотреть на кривой венок кузины Лиоры». Большой старый дуб у озера стал центром всего действа. Он рос там столько лет, что, по семейной легенде, помнил еще моего прадеда. Под его раскидистыми ветвями теперь стояла воздушная арка. Обычная арка была бы слишком удобной и недостаточно демонстрировала бы, что фейри способны усложнить любую конструкцию до состояния священного механизма. Арка висела чуть выше земли, опираясь не на стойки, а на тонкие потоки воздушной маны, которые переливались серебром и зеленым светом. Ее изящно обвивали лозы. Между нами вплетены белые ленты, крошечные колокольчики, сумеречные цветы и маленькие свечи в стеклянных чашечках. Свечи уже горели, хотя день был светлый, и их пламя не колыхалось от ветра, а будто дышало вместе с дубом.

Вокруг площадки стояли ряды стульев, большинство из которых, разумеется, предназначалось не для удобства, а для красоты. Фейри с крыльями вообще странно относятся к сидячим местам: они вроде нужны, но только до тех пор, пока кто-нибудь не решит красиво зависнуть в воздухе и не перекрыть обзор всем, кто родился без дополнительной летательной комплектации. Столы для пиршества разместили чуть дальше под длинным навесом. Еды было столько, будто Морганов и Эвиндаэлей собирались не женить, а кормить осажденную крепость три месяца. Медовые пироги, тонкие лепешки, запеченная рыба в листьях озерного шалфея, грибные рулеты, ягодные муссы, корзины с фруктами, маленькие пирожки с пряной начинкой, блюда с зеленью… В центре стоял огромный свадебный каравай с серебряной пыльцой. Напитки снова охлаждались в ручье. Я смотрела на все и честно пыталась не признать, что мама с тетушкой Миреной победили. Праздник выглядел именно так, как должен был выглядеть: живой, чуть старомодный, слишком торжественный и до неприятного родной.

После этого мама, разумеется, нашла мне еще дело. Сначала я помогала переносить маленькие свечи к арке, потому что «у тебя аккуратные руки, Фарелия», хотя еще утром эти же руки метали графины в фейринов с точностью, достойной военной академии. Потом мы проверяли, чтобы все венки лежали в правильной очередности: родовые, благословляющие, гостевые, детские, запасные, запасные на случай порчи запасных… Ой, не спрашивайте. Потом мама поручила мне пройтись вдоль столов и убедиться, что на каждом конце есть чаши с пыльцевой солью, потому что без пыльцевой соли, как известно, брак может не выдержать первого семейного обеда. Я ходила, расставляла, держала в зубах ленту, в руках две чаши, на локте корзину и думала, что если еще кто-нибудь скажет мне «Фарелия, милая, подай вот это», я подам, но прямо в голову.

В какой-то момент меня заставили проверять, не запутались ли серебряные нити на арке. Прекрасно, учитывая, что арка висела выше земли, а я, напоминаю, не относилась к категории фейри, которые могут просто взлететь и поправить ленточку с выражением воздушного превосходства. Мне принесли низкую лестницу. Лестница шаталась, и мы обе понимали, что доверия между нами нет. Но я справилась — не упала и не порвала ленту. Даже не произнесла вслух ничего такого, за что бабушка потом заставила бы меня пить очищающий отвар!

К полудню церемониальная зона была готова окончательно, а через час я уже стояла перед зеркалом в красивом платье. Оно было цвета теплого сливочного меда с тонкой зеленой вышивкой по лифу и подолу. Линия выреза была ниже, чем одобрила бы тетушка Мирена, но выше, чем захотелось бы Ниатте. Рукава мягко спадали с плеч, ткань струилась вокруг ног, а туфли на шпильке делали меня выше и увереннее. Волосы я распустила. Мама сначала хотела уложить их в сложную прическу с лентами, но я отбилась. После утреннего водного нападения мои волосы заслуживали свободы. Рыжие волны легли на плечи и спину, почти прилично, если не считать пары прядей, которые упрямо жили по собственному расписанию. Я решила, что это не беспорядок, а естественная динамика.

Когда я вышла к церемониальной площадке, гости уже собирались. Крылья мерцали повсюду, как если бы кто-то рассыпал по саду живые витражи. Эвиндаэли выглядели, как всегда, торжественно, а Морганы — теплее, шумнее и живее, что было куда приятнее, но, возможно, я была предвзята. Все-таки наша сторона стола отвечала за пироги.

Мое место, разумеется, оказалось отдельной заботой. Так как церемониальная арка висела выше земли, а большая часть гостей собиралась наблюдать за происходящим либо стоя, либо зависнув на удобной высоте, кто-то очень предусмотрительный поставил для меня стульчик у спасательной вышки возле озера. Спасательная вышка вообще-то предназначалась для наблюдения за купающимися детьми и пьяными взрослыми, но сегодня стала моей личной смотровой площадкой.

— Чтобы тебе все было видно, — заботливо объяснила мама.

Я посмотрела на стульчик и с достоинством королевы, которой выдали табурет вместо трона, взобралась на свое место. Вид действительно отличный.

Церемония началась, когда солнце поднялось над дубом и свет упал прямо на воздушную арку. Колокольчики зазвенели сами собой, свечи вспыхнули ярче, и по траве прошла мягкая волна зеленого сияния. К арке вышел жрец из храма любви. Я ожидала кого-то в розовом, благоухающего цветами и говорящего фразами вроде «сердца ваши сплетены лепестками судьбы», но жрец оказался высоким пожилым фейрином с серебряными волосами, темными крыльями и таким серьезным лицом, будто любовь была не чувством, а государственным договором с приложениями. На его мантии были вышиты два переплетенных листа и тонкий золотой круг — символ брачного союза. В руках он держал длинную ленту из лунного шелка, которая сама слегка светилась.

Лайрен вышел первым, а затем появилась Элианна. Если вчера она была красивой, то сегодня это уже становилось нарушением общественного равновесия. Ее платье было белым с перламутровым отливом, легким, как дыхание над водой. Крылья казались почти прозрачными, но в каждом движении вспыхивали серебряные и розовые блики. Волосы были собраны частично, а часть мягкими прядями спадала на плечи. Она шла под руку со старшей хранительницей Эвиндаэлей, и даже я, фейэла с хроническим скепсисом, подумала: ну да, вот так и должны выглядеть невесты, из-за которых мужчины забывают родную сестру у стола.

Жрец поднял ленту, и ее концы потянулись к Лайрену и Элианне, мягко обвиваясь вокруг их запястий чуть выше вчерашних серебряных меток.

— Лайрен из рода Морганов, ветви Зеленых Сумерек, принимающий землю, воздух и живой свет своего дома, — заговорил жрец глубоким голосом, от которого даже озеро стало тише. — Готов ли ты соединить свою судьбу с Элианной из рода Эвиндаэль, хранить ее крыло в ветре, ее голос в тишине, ее свет в сумраке и ее имя в своем доме?

Я едва удержалась, чтобы не прошептать: «А также не забывать выносить мусор, не спорить из-за охладителя и не петь непристойные песни после третьей чаши настойки». Но мама где-то внизу явно почувствовала мою мысль и обернулась.

Лайрен ответил без колебаний:

— Готов.

Голос у него был ровный, но я видела, как он сжал пальцы Элианны. Вот тебе и семейная гордость, эталон выдержки! Сейчас волнуется перед девушкой в белом платье.

Жрец повернулся к Элианне.

— Элианна из рода Эвиндаэль, несущая свет лунных ветвей и дыхание высотного воздуха, готова ли ты соединить свою судьбу с Лайреном из рода Морганов, хранить его корни в буре, его дом в переменах, его имя в своем сердце и его руку в любом пути?

— Готова, — девушка нежно улыбнулась.

Арка вспыхнула. Не так резко, не как на концертах, где артисты считают, что если зрителю не обожгло брови, значит, магия потрачена зря. Свет поднялся мягко, как рассвет через листья. Серебряные метки на запястьях Лайрена и Элианны стали ярче. Линии сплелись глубже, будто уходили под кожу, и на мгновение вокруг их рук возникли два тонких светящихся кольца. Потом свет ушел внутрь, оставив татуировки постоянными. Гости ахнули. Я тоже, но тихо, чтобы никто не подумал, что я сентиментальна.

Лайрен взял кольцо первым. Оно было тонким, из светлого металла с зеленым камнем внутри обода. Главная традиция нашей расы: главное не показывают всем подряд, главное носят ближе к коже. Он надел кольцо Элианне на палец, и его лицо в этот момент было таким открытым, что мне пришлось срочно рассматривать дуб, иначе блестка снова попала бы в чувство собственного достоинства. Элианна надела ему кольцо следом. Ее пальцы дрожали, но улыбка была уверенной.

— Союз принят, — провозгласил жрец. — Ветви соединены. Свет признан. Земля услышала. Воздух понесет.

Колокольчики зазвенели громче, гости зааплодировали, кто-то запустил в воздух облако серебряной пыльцы, а Лайрен наклонился и поцеловал Элианну. Я слегка скривилась. Нет, я правда рада, но есть вещи, которые сестра не должна видеть. Например, как ее старший брат, который еще пару лет назад в компании друзей орал песни про голых фей у ручья и считал это вершиной музыкального искусства, теперь целует свою законную жену. Да он ее чуть ли не поглощал! Элианна, к слову, не выглядела против. А мне стало не по себе от мысли, что будет в их первую брачную ночь. Если он при половине провинции целует так, будто завтра отменили воздух, то ночью…

Бр-р-р. Нет. Мозг, не ходи туда, там священная территория, огороженная табличкой «Фарелия, ради собственного спокойствия отвернись». Я отвернулась, правда, поздно. После поцелуя началось великое переселение к молодым. Все выстроились в очередь поздравлять Лайрена и Элианну. Очередь была длиннее, чем некоторые учебные лекции. Казалось, каждый фейри в Зеленых Сумерках обязан был лично сказать что-то важное: пожелать света, ветра, корней, детей, терпения, согласия, плодородия, удачного полета, крепкой связи, мягкой пыльцы и еще десяток вещей, которые звучали красиво, но в переводе означали: «Живите нормально и не позорьте род».

Сначала поздравляли старшие, потом важные, потом самые важные из тех, кто не успел притвориться старшими. Потом пошли родственники Эвиндаэлей, а затем уж наши, которые говорили такие подробности из детства Лайрена, что жених начинал смотреть на землю с надеждой, что она его примет. Когда дошла моя очередь, брат увидел меня и сразу улыбнулся. Уже не как жених перед толпой, а как брат. Я шагнула вперед и крепко обняла его. Настолько крепко, насколько позволял факт, что рядом стояла его свежеприобретенная жена, которую не хотелось случайно задеть локтем.

— Будь счастлив, — сказала ему тихо.

Он обнял меня в ответ, и на секунду я снова стала маленькой девочкой, которую он вытаскивает из лужи и тащит домой, пока я ору от ободранных коленей.

— Спасибо, — шепнул он.

— И, пожалуйста, не умори жену в первую брачную ночь, — добавила я уже нормальным голосом. — Я видела поцелуй. У меня вопросы к твоей самодисциплине.

Лайрен покраснел впервые за весь день и отвесил мне легкий шлепок по бедру — почти по попе, но с братской сдержанностью, за что я мысленно поставила ему плюсик.

— Фарелия!

— Что? Я забочусь о невестке.

Элианна засмеялась, прикрыв губы пальцами, и покраснела.

— Я постараюсь выжить, — пообещала она.

— Вот видишь, — я кивнула брату. — Девушка уже готовится к испытаниям семейной жизни.

Лайрен покачал головой, но улыбка у него была такая счастливая, что никакие мои глупости не могли ее испортить. Он поблагодарил меня, снова сжал мои руки, а потом нас уже мягко, но решительно отодвинула следующая волна поздравляющих.

Мама плакала, стоя чуть в стороне и прижимая к губам платок.

— Он уже такой взрослый, — всхлипнула она. — Уже женился.

Папа обнимал ее за плечи, гладил по руке и выглядел так, будто сам держится исключительно на достоинстве, привычке и угрозе того, что если он тоже заплачет, тетушка Мирена потом будет вспоминать это до конца века.

— Он счастлив, — мягко напомнил отец.

— Я знаю, — мама кивнула и всхлипнула еще сильнее. — Поэтому и плачу.

Вот это всегда казалось мне подозрительным во взрослых женщинах. Им грустно — они плачут. Им радостно — они тоже плачут. Им принесли не тот чай — иногда опять плачут. Очень гибкая система выражения чувств. Я предпочитала сарказм. Он хотя бы не портит макияж, если пользоваться стойкой тушью.

Через двадцать минут началась гулянка. Сначала все чинно сидели за столами, поднимали чаши, говорили тосты про ветви, свет и благословение рода. Потом дядя Ронвей произнес речь, в которой слово «молодость» прозвучало восемь раз, а слово «настойка» — ни разу, но все поняли, о чем он думает. Кто-то из Эвиндаэлей предложил песню, наши подхватили, музыканты оживились, и праздник наконец перестал притворяться церемонией.

Ели много. Пили тоже. Разговаривали еще больше. Музыка была странная, но приятная. Мелодии — звенящие, с флейтами, лютнями и маленькими колокольчиками — смешивались со скрипачами, которые явно учились у эльфийских мастеров и теперь добавляли в традиционные мотивы такие плавные переливы, что даже тетушка Мирена пару раз задумчиво качнула головой в такт. Это не музыка Серджа Алого, от которого Ниатта могла бы потерять дар речи, чувство меры и, возможно, серьгу. Но, к счастью, и не Броси Мосейнов.

О Броси я знала только из рассказов Ниатты, но их хватило, чтобы заочно невзлюбить исполнителя всей душой. Если певец заставил Ниатту Тенебрис почувствовать эстетическую тошноту на свидании с Арвеном, значит, его творчество опасно для неподготовленной психики. Я не слышала «Голубое солнце. Голубое!» лично, но уже была уверена, что если услышу, моя душа отделится от тела, возьмет чемодан и уедет в «Ловенхоль» без меня.

Здешняя музыка была куда терпимее: смесь традиционных мотивов с аранжировкой эльфийской поп-музыки. То есть вроде благородно, но иногда скрипки делали томный заход, что у молодых кузин начинали блестеть глаза, а у старших родственников — подозрительно напрягаться губы. Очень удачный компромисс между «почтим предков» и «давайте уже веселиться». К этому моменту я пребывала в стадии легкого алкогольного опьянения. Не такого, когда танцуешь на столе и объявляешь себя королевой ручья. Нет, до дяди Ронвея мне еще далеко. Некая приятная стадия, когда мир становится чуть мягче, люди — чуть терпимее, а собственные мысли — заметно талантливее. Я выпила всего пару бокалов ягодного настоя, но, как выяснилось, тот самый напиток, который вчера казался невинной водичкой для благородных девиц, сегодня продолжал раскрывать свой характер. Сразу же объявили наземную игру с венками. Вот так всегда, когда ты трезвая и готова к стратегическим решениям, тебя заставляют поправлять ленты. Когда ты слегка пьяна и в шпильках, тебя зовут играть.

Наземная игра с венками была старой свадебной традицией, которую, по всей вероятности, придумали фейри, уставшие от обычного «поймай букет». Смысл простой только на первый взгляд, а значит, в нем сразу чувствовалась рука нашего народа. Молодая жена бросала в воздух венок связи, сотканный из белого вереска и серебряной лозы. Венок не падал просто так, а начинал летать над площадкой, следуя потокам маны, музыке и, как утверждала бабушка, «сердечным намерениям». Участники разбивались на пары. Каждая пара должна провести свой малый венок через три светящихся кольца, не расцепляя рук, не наступая за линию круга и не позволяя венку коснуться земли. Побеждала пара, чей венок первым отзывался на главный венок невесты и загорался серебром. В народе считалось, что победители скоро встретят любовь или укрепят уже существующую. На практике означало: десять пар будут бегать, толкаться, спорить, а старшие родственники — смотреть и делать вид, что это древний мистический обряд, а не прекрасный способ собрать сплетни на месяц вперед.

— Участвуют все незамужние и неженатые! — радостно объявила одна из кузин Эвиндаэлей.

Я как раз допивала бокал. Слово «незамужние» ударило как маленький колокольчик общественного давления.

— Нет, — пробормотала я. — Я слишком молода, красива и трезвая для нового унижения.

Потом посмотрела на бокал. Ну… насчет третьего пункта можно было спорить.

— Фарелия! — позвала мама откуда-то со стороны. — Иди, это весело!

Я поднялась, поправила платье и вышла к кругу, надеясь, что не споткнусь. Рядом буквально материализовался Тайрен. Нет, правда! Я его не видела с самого утра, когда он вылил на меня воду и чудом не познакомился черепом с графином. Весь день он где-то мелькал, но держался на расстоянии. Все-таки теплился крохотный инстинкт самосохранения.

— О нет, — выдохнула я. — Только не ты.

— Радость взаимна, Морган.

Он выглядел возмутительно хорошо. Светлая рубашка, темный жилет, серебристо-зеленые крылья, рыжие волосы, собранные свободнее, чем позволил бы приличный этикет, и лицо, которое прекрасно знает: его утреннее преступление еще не забыто, но пока защищено свадебной церемонией.

— Если ты пришел извиниться, то слишком поздно, — предупредила я. — Мое платье высохло, но душа помнит.

— Я пришел играть.

— С кем-нибудь другим, надеюсь, — посоветовала я.

Мужчина окинул взглядом круг, где пары уже спешно формировались. Кузины хватали кузенов, подруги тянули знакомых, один молодой фейрин пытался сделать вид, что его срочно позвали к столу, но был пойман сразу двумя девушками.

— Похоже, свободны только мы. Ты ведь не хочешь подвести род Морганов отказом от древней традиции?

Я прищурилась.

— Ты сейчас прикрываешься традицией, потому что если бы не свадьба брата, я бы уже столкнула тебя в озеро.

— Разумеется, — усмехнулся Тайрен. — Я не самоубийца, а оптимист.

— Тайрен!

— Фарелия.

Мы смотрели друг на друга со взаимной вежливостью, после которой обычно прячут посуду. Но тут объявили начало игры, и нам выдали малый венок. Тайрен взял его с другой стороны, и наши руки неизбежно оказались рядом.

— Не лапай, — прошипела я.

— Я держу венок.

— Ты держишь венок так, будто он случайно расположен рядом с моей рукой.

— Поверь, если бы я хотел держать твою руку, ты бы уже знала.

Игра будет короткой, потому что либо мы проиграем, либо я совершу что-нибудь, что войдет в семейные хроники под названием «Случай у венков».

Музыка заиграла быстрее. Главный венок Элианны взлетел над кругом. Малые венки откликнулись, вспыхнули мягкими огоньками, и пары начали движение. Первое кольцо появилось слева, примерно на уровне груди. Чтобы провести через него венок, нужно было одновременно шагнуть, повернуться и не расцепить рук.

Тайрен дернул венок в одну сторону, я — в другую, и венок чуть не сложился пополам.

— Ты куда тянешь? — возмутилась я.

— К кольцу.

— Кольцо слева.

— Для тебя слева. Для меня справа.

— Дурак, — вырвалось у меня.

Он не стал отвечать, просто перехватил венок увереннее, шагнул ближе и развернул меня, что я оказалась почти прижата к нему боком. Этого «почти» хватило, чтобы тело моментально сообщило мозгу: «Внимание, чужая рука на талии! Тревога, тревога!»

— Руки, — прошипела я.

— Игра, — невинно отозвался он. — Иначе мы не пройдем кольцо.

В итоге мы его все же прошли. Венок вспыхнул зеленым, а вокруг кто-то зааплодировал. Я хотела насладиться маленькой победой, но Тайрен уже потянул меня к следующему кольцу, которое зависло чуть выше и дальше.

— Двигайся быстрее.

— Я на шпильках!

Мужчина снова оказался слишком близко. На этот раз его ладонь скользнула по моей спине, якобы чтобы поддержать, когда я оступилась на траве и резко вдохнула.

— Ты сейчас что сделал?

— Спас тебя от падения.

— Твоя рука была слишком довольна спасением, — я слишком очевидно посмотрела на конечность Тайрена.

— Моя рука вообще не имеет мнения, — он улыбался так невинно, что я захотела наступить ему на ногу.

Кольцо уже сияло перед нами, и пришлось прыгнуть вперед. Наземная игра, говорили они. Весело, говорили они. Родовая традиция, говорили они. А на деле — способ выяснить, насколько у тебя крепкие лодыжки и терпение.

Мы прошли второе кольцо, но одна из пар Эвиндаэлей уже была впереди. Их венок светился серебром, а двигались они довольно слаженно. Третье кольцо возникло прямо перед нами, но низко. Чтобы пройти его, нужно было наклониться вместе, провести венок под лентой, а потом резко поднять. И, разумеется, Тайрен решил сделать это самым невозможным способом: шагнул за мою спину, накрыл мои руки своими и фактически заставил меня наклониться вместе с ним.

Я почувствовала его дыхание у виска. Ужасно не потому что неприятно, а потому что наоборот. То есть нет, не наоборот. Просто я была в легком опьянении, тугом платье, на шпильках и с нарушенной системой оценки происходящего. В таких условиях даже столб мог показаться интригующим, а Тайрен, к сожалению, был не столб. Столб хотя бы не шепчет тебе на ухо:

— Ниже, Морган. Иначе проиграем.

— Если ты еще раз скажешь мне «ниже» таким тоном… — Я вздрогнула от шепота.

Я дернулась, венок качнулся, серебряные нити вспыхнули тревожным желтым, а наша траектория, до этого сомнительная, стала катастрофической. Тайрен попытался удержать венок, я попыталась удержать достоинство, и в итоге мы оба почти врезались в пару справа, где молодая фейэла пискнула, ее партнер ругнулся, а их венок благополучно коснулся земли. Наш, кстати, тоже. Тонкая серебряная лоза мигнула и погасла.

— Пара Морган–Эвиндаэль выбывает! — радостно объявила ведущая.

— Великолепно, — чертыхнулась я.

Тайрен посмотрел на погасший венок, потом на меня.

— Ты дернулась.

— Потому что ты облапал меня под видом древней традиции!

— Ох, бедняжка, — притворно закатил глаза мой бывший партнер по свадебному игрищу. — Было бы за что.

Ведущая уже объявляла следующих выбывших. Вокруг смеялись, кто-то хлопал, кто-то подбадривал оставшиеся пары, а главный венок Элианны кружил над площадкой, как насмешливая летающая тарелка. Самое ужасное заключалось не в проигрыше. В конце концов, я не была фейри, для которого поражение в игре могло разрушить жизнь. Да я была крепче большинства декоративных кустов!

Мне стало обидно. Не так, как бывает, когда проигрываешь честно и можешь обвинить судьбу или неудачное расположение звезд. Мне было обидно из-за, казалось бы, банальной фразы «было бы за что». Вот уж спасибо! А то я, конечно, уже мысленно шила свадебный венок, считала детей и выбирала, в каком ручье утопить его холостяцкую самоуверенность.

Я резко сунула погасший венок Тайрену в руки.

— Поздравляю! Ты только что проиграл родовую игру.

— Я не проиграл, — невозмутимо поправил он. — Мы проиграли.

— Нет, дорогой мой источник бедствий. Я была втянута в катастрофу. Ты ее организовал.

Он рассмеялся, и я окончательно разозлилась, потому что смех у него снова получился приятным. Нельзя смеяться приятно, когда ты официально виноват.

— Морган, — Тайрен чуть наклонился, понизив голос, — если ты хотела победить, надо было довериться партнеру.

— Партнеру? — я смерила его взглядом. — Тайрен, партнер — это тот, кто помогает. Ты был дополнительным препятствием.

С этими словами я развернулась и пошла к столам с достоинством девушки, которую только что бессовестно лишили победы и части душевного спокойствия. Шпильки немного проваливались в траву, платье цеплялось за воздух, щеки горели, а в голове, как назло, все еще ощущалась его ладонь на моей талии.

Нет.

Нет, нет и еще раз нет.

Любой организм в таких условиях дал бы сбой, даже хорошо воспитанный. А я, как всем известно, воспитана была неплохо, но с конструктивными дефектами. За столом было безопаснее. Столы редко обнимают, не шепчут «ниже, Морган» и не смотрят так, будто ты старая игрушка, которую им внезапно снова разрешили мучить.

Я опустилась на свободный стул, взяла ближайший бокал и сделала большой глоток. Напиток оказался не тем ягодным настоем, а был чуть терпче, с медовым послевкусием и мягким теплом, которое сразу разлилось по груди. Именно то, что нужно девушке, только что пережившей тактильное нападение под видом свадебной традиции.

— Проиграла? — с любопытством спросила кузина Лиора, появившись рядом с тарелкой пирожков.

— Нет, — мрачно ответила я. — Я освободилась от участия.

Лиора моргнула и тактично отодвинулась к пирожкам.

Я поставила бокал на стол, оперлась локтем о край и наконец позволила себе выдохнуть. Праздник продолжал разворачиваться во всю свою блестящую, хмельную мощь. Оставшиеся пары еще носились по кругу, кто-то споткнулся, кто-то случайно обнял не того партнера, одна девушка так резко развернулась, что ее венок улетел в кусты и, судя по шелесту, там кого-то обидел. Главный венок Элианны сиял над всем этим беспорядком, как символ любви, которая, очевидно, любит наблюдать за чужими унижениями.

Победила в итоге пара из дальних родственников Эвиндаэлей: безупречная девушка с лавандовыми крыльями и фейрин, похожий на ожившую иллюстрацию из брошюры «Как держать осанку». Их венок вспыхнул серебром, гости захлопали, кто-то радостно крикнул, что теперь им точно суждено встретить большую любовь, а оба победителя синхронно покраснели.

Я опустила взгляд вниз, пытаясь занять мысли чем-нибудь безопасным, и уставилась на собственный лиф. Платье, надо признать, сидело хорошо. Даже слишком. Вырез был аккуратный, но достаточно низкий, чтобы под тканью вполне уверенно обозначалась грудь. Не такая, как у Лисетты, у которой даже скромное платье умудрялось выглядеть, будто оно случайно оказалось на героине романтической баллады. У меня все было скромнее, но не трагично. Я чуть расправила плечи, посмотрела внимательнее и нахмурилась.

Нет, ну правда. Не провал же. Есть что показать. Аккуратно, симпатично, вполне себе. Да, без крыльев, зато с талией, нормальными ногами и, что особенно важно, филейной частью. Она у меня точно была, с этим спорить было трудно. Даже тетушка Мирена, при всем ее таланте находить недостатки, не смогла бы сказать, что сзади я не состоялась. Так что если Тайрен Эвиндаэль считал, что «не за что трогать», то это говорило не обо мне, а о нем. О его слепоте, испорченности и, возможно, необходимости срочно посетить целителя по вопросам вкуса.

Я снова взяла бокал.

— Не за что трогать, значит? — пробормотала себе под нос. — Ну конечно. У него, видите ли, стандарты.

Я допила настой и почти сразу поняла, что это было ошибкой.

Мир не закружился, нет. Я бы заметила. Он просто стал чуть более доброжелательным по краям. Светляковые фонари расплылись мягкими ореолами, музыка стала приятнее, голоса родственников слились в теплый шум, а мысль о том, что утром меня облили водой, уже казалась не трагедией, а началом великой истории мести, которую потом можно будет рассказывать в академии с правильными паузами. Написать бы Ниатте…

Я достала артефон, но тот все еще демонстрировал серый значок ожидания, как маленький символ провинциальной безнадежности.

— Предатель, — сообщила ему. — Когда я была мокрая и униженная, тебя не было. Когда я проиграла игру из-за рыжего бедствия, тебя тоже нет. Зачем ты вообще нужен? Смотреть и вспоминать городскую связь?

Артефон не ответил.

Класс.

Глава 4

…в которой мне исполняется двадцать один, а побег из дома кажется вполне себе решением.

День рождения — это прекрасный повод проснуться с ощущением, что мир обязан быть к тебе мягче, добрее и, желательно, щедрее на подарки. Особенно когда тебе исполняется целый двадцать один год жизни. Не двадцать, когда все еще можно делать вид, что ты юная, неопределившаяся и «у нее все впереди», а именно двадцать один — возраст, в котором приличные фейэлы уже либо помолвлены, либо подают надежды в семейной магии, либо хотя бы умеют не просыпаться с мыслью: «Если сегодня кто-то снова выльет на меня воду, я перейду к физическому воздействию».

Я проснулась рано, но не бодро. Бодро просыпаются либо жаворонки, либо люди с подозрительно чистой совестью. Я же проснулась в состоянии осторожного внутреннего недоверия к миру. После вчерашнего водного преступления любой звук за окном казался мне началом новой атаки. Где-то щебетнула птица — я приоткрыла один глаз, скрипнула ветка — второй, за окном шевельнулась лента — я уже мысленно выбирала, чем бросать на этот раз. Но за окном никого не было: ни веревок, ни ведер, ни рыжих фейринов. Только утренний сад, бледное солнце, чуть помятая после вчерашней гулянки трава и несколько фонарей, которые еще не успели погаснуть.

Несколько минут лежала на кровати, смотрела в потолок и вспоминала сколько сегодня исполняется. Возраст, в котором, если верить тетушке Мирене, девушка должна «уже понимать свое место в родовой структуре». Мое место, если судить по последним дням, находилось где-то между стульчиком у спасательной вышки. Но день рождения, как назло, совпадал не с личным праздником, а с продолжением свадебной традиции. Сегодня должно состояться семейное благословение, где по большей части пьют травяной настой и делают вид, что никто не устал после свадьбы и дяди Ронвея, который вчера к ночи все-таки доказал, что может делать воздушный разворот. Правда, доказал он это кусту.

В моем представлении семейное благословение должно было быть тихой посиделкой в беседке: пара красивых фраз, немного слез, много «пусть ветви ваши растут в согласии», и все. Но я слишком хорошо знала свою семью, чтобы верить в слово «тихая». У нас даже чай могли наливать с историческим подтекстом, а благословение наверняка превратится в очередной повод посадить меня где-нибудь рядом с тетушкой Миреной, которая будет смотреть на мою спину. А мне совсем не хотелось этого. Я провела дома два дня и уже успела вспомнить, почему так рвалась в академию. Не потому что здесь меня не любили (любили… иногда до удушья), но именно в этом и была беда: любовь родственников часто похожа на шерстяной плед в июльскую жару. Вроде забота, но хочется выбраться и вдохнуть. Не хотелось весь день снова сидеть среди тех, кто будет шептаться за спиной и слышать «бедная Фарелия, такая милая, жаль только…» и ждать, чем закончится это «только». Я уже знала. Спасибо, список короткий, но болезненно знакомый.

Поэтому решила действовать. Зрелое решение для двадцати одного года — сбежать из дома до завтрака. Ну, не сбежать, конечно. Сбежать — это если навсегда, с плащом и последней запиской на подоконнике. А я планировала всего лишь уехать в Остренбург на несколько часов, встретиться с Ниаттой и Лисеттой, выпить с ними в приличном кафе и почувствовать себя не семейной проблемой, а нормальной девушкой, у которой день рождения. Праздновать с размахом я решила позже, в сентябре, когда все вернутся в «Ловенхоль». Вот тогда можно будет сходить в таверну. Ниатта обязательно заявит, что день рождения без красивых мужчин — это просто собрание с тортом. Лисетта будет переживать, что мы опоздаем к комендантскому часу. Я начну уверять, что в таком возрасте уже имеем право на маленькое правонарушение. Все будет как надо.

Артефон, к счастью, ожил еще на рассвете. Видимо, вышка Зеленых Сумерек решила ненадолго выполнить свою работу. Я тут же воспользовалась редким явлением технической благосклонности и настрочила Ниатте:

Я: «С 11:23 я официально взрослая, так что встречаемся в Остренбурге днем? Хоть чай выпьем. Дома семейное благословение, а я не выдержу еще один круг родственников без моральной поддержки»

Сообщение ушло. Я даже приложила артефон к груди, как священный предмет. Через минуту пришел ответ.

Ниатта: «Встречаемся! Я ради тебя даже временно оставлю дом Энтана без присмотраヾ(☆▽☆)»

Следом посыпалось второе:

Ниатта: «Столица подходит. Только чай? Фарелия, ты меня пугаешь. День рождения и чай — это как свидание без намека. Формально есть, но зачем?»

Я улыбнулась в подушку.

Я: «Повременим до сентября. В академии отметим нормально. Сегодня мне надо просто сбежать и увидеть вас»

На этот раз ответ пришел не сразу. Я даже успела испугаться, что связь снова умерла, но потом артефон звякнул.

Ниатта: «Поняла. Будем пить чай так, будто это шампанское (　’ω’)旦~~ Я надену что-нибудь достойное твоего морального спасения»

Лисетта ответила через пять минут, и, разумеется, ее сообщение было длиннее и тревожнее.

Лисетта: «Фарелия! С днем рождения! Конечно, приеду! Но ты уверена, что родители не будут волноваться? Может, лучше предупредить? Или оставить записку? Или взять с собой амулет отслеживания? Хотя нет, это звучит странно. Но я возьму успокаивающий сбор и пирожные. Тебе какие?»

Лисетта могла превратить простой поход в кафе в логистическую операцию. Очень полезный человек. Или какой она расы? Я даже не помню, обсуждали ли мы это. Вроде у нее бабушка из эльфиек, а вот кто она… В общем, если бы Лисетта еще не смотрела на жизнь глазами испуганной лани перед каждым незапланированным событием, цены бы ей не было!

Я написала:

Я: «Без паники. Пирожные любые, но лучше с кремом. Встречаемся у «Мятного чайника» к полудню»

Лисетта: «Ты точно уверена?»

Я: «Нет, поэтому и еду»

Ответом было несколько тревожных точек, потом:

Лисетта: «Хорошо. Я буду»

План был утвержден, теперь оставалось самое сложное — выбраться из дома. В теории я могла попросить родителей отпустить меня на пару часов. Я даже представила в голове разговор! Мама, еще сонная после двух дней подготовки, смотрит на меня с растерянной нежностью и говорит: «Но ты же только приехала». Папа добавляет: «Сегодня семейное благословение, милая». Бабушка хмыкает и советует хотя бы взять с собой ножик для сыра, потому что дорога есть дорога. Тетушка Мирена откуда-то материализуется и произносит: «В день семейного благословения уходить из дома не принято!» И все, хоть усрись. День рождения превращается в заседание совета по вопросам неблагодарности. Нет уж! Я не бежала из дома, а временно расширяла границы личного пространства.

Все еще спали. После вчерашнего гуляния даже стены, казалось, дышали устало и старались не скрипеть. Где-то внизу тихо потрескивали угли в печи, за окном ворковали птицы, а на лестнице не слышно было ни шагов, ни голосов, ни тетушки Мирены, что особенно внушало надежду на хороший день.

Я быстро поднялась с кровати, умылась (да, снова холодной водой из кувшина, потому что мир не может быть милосерден два утра подряд) и надела дорожное платье мягкого зеленого цвета с короткими рукавами и удобной юбкой. В нем можно было идти, сидеть в повозке, пить чай и при необходимости убегать от последствий собственных решений. Туфли выбрала на плоской подошве. После вчерашней игры с венками мои шпильки имели полное право на отдых, да и я тоже. Кроме того, если судьба снова подсунет мне Тайрена, на плоской подошве легче наступать на ноги с точностью и смыслом. Рыжая коса легла на плечо, как веревка, с помощью которой при желании можно было бы кого-нибудь привязать к столбу и прочитать лекцию о границах личного пространства. Например, одного фейрина с серебристо-зелеными крыльями.

Я подошла к шкафу, достала маленький мешочек со сбережениями и высыпала монеты на ладонь. Они приятно холодили кожу — стипендия, честно заработанная в академии страданиями, конспектами и тем фактом, что я все-таки не дала преподавателям себя съесть. Денег было не так уж много, но на дорогу, чай, пирожные и маленькую необязательную покупку хватит.

Пересчитала монеты дважды, потому что взрослость начинается именно с этого: ты считаешь деньги, грустишь, потом все равно идешь куда собралась. Мешочек я сунула во внутренний карман платья. Туда же отправился артефон, который на всякий случай я погладила большим пальцем.

— Только попробуй умереть по дороге, — прошептала ему. — Я сегодня именинница, мне положена связь с внешним миром.

Я тихо открыла дверь и выглянула в коридор. Пусто. Супер! Выскользнула наружу, ступая так осторожно, будто не выходила из собственной комнаты, а пробиралась через запретную библиотеку с голодными книгами. Половицы, конечно, попытались меня предать. Одна скрипнула. Я замерла, прижавшись к стене, и несколько секунд слушала дом, а потом спустилась на первый этаж.

В гостиной царил послепраздничный беспорядок приличного рода: на столике осталась ваза с увядшими цветами, у окна лежала забытая лента, на кресле — чья-то шаль, а возле двери стояла корзина с пустыми бутылками из-под вчерашнего ягодного настоя. Я покосилась на них с уважением. Вот они, истинные участники праздника!

У двери я остановилась, потому что на секунду стало странно. Я ведь правда могла оставить записку.

«Мама, я уехала в Остренбург, вернусь к благословению».

Или «Не волнуйтесь, я не сбежала, просто временно спасаю психику».

А если по-честному: «Мне двадцать один, и я хочу хотя бы пару часов быть не бескрылой, а просто собой».

Но записка — это след, а след — это возможность догнать. Я решила, что лучше потом извинюсь. Извиняться, конечно, неприятно, зато свобода уже будет выпита вместе с чаем.

Дверь открылась тихо. Утренний воздух пах росой и мокрой травой. Сад еще не проснулся окончательно. Где-то на дальней лужайке валялась лента, на ветке дуба висел случайно забытый венок, а у ручья стояли бочки с напитками, героически пережившие ночь. На крыльце я задержалась, вдохнула полной грудью и почувствовала, как внутри расправляется что-то упрямое.

Сумерки утром выглядели куда мирно, чем вечером. Без блеска крыльев провинция становилась почти милой. Дома, увитые лозами, лениво дымились трубами. Светляковые фонари гасли один за другим, словно сонные сторожа. Над ручьем поднимался пар, на мостике сидела девочка лет семи и болтала ногами, а рядом с лавкой старого травника коза пыталась съесть праздничную гирлянду. Прекрасная картина сельского утра: природа, гармония и животное, уничтожающее декор.

Я шла быстро, но старалась не выглядеть беглянкой. Если идешь слишком медленно, тебя догонят; если слишком быстро — заметят. Надо идти так, будто у тебя есть вполне законное дело, а не желание уехать в город до того, как семья откроет глаза и начнет произносить твое имя с тревожной интонацией.

На главной площади было почти пусто. Только пекарь выносил лотки с хлебом, староста разговаривал с каким-то мужчиной у доски объявлений, а возле старой станции уже стояла повозка с облезлой синей краской и видом транспорта, который пережил три войны, два ремонта и множество пассажиров, проклявших дороги Зеленых Сумерек. Рядом с повозкой топтались две лошади. У козел стоял возница.

— До придорожной станции идете? — спросила я, подходя ближе.

Он смерил меня взглядом. На спине, конечно, тоже задержался, но ненадолго, за что получил от меня мысленную отметку «можно не наступать на ногу».

— Идем, — подтвердил возница. — Через четверть часа. Если колеса не передумают.

— Колеса часто передумывают? — я изогнула бровь.

— Нет.

— Прекрасно. А места есть?

Он кивнул в сторону повозки.

— Если не боишься сидеть рядом с мешками лука.

— После семейной свадьбы лук меня не пугает.

— Тогда садись, — возница хмыкнул. — До станции довезу, а там, если повезет, глайдерон будет к полудню. Если не повезет — к обеду. Если совсем не повезет — узнаешь много нового о придорожной лавке.

Я достала монеты.

— Сколько?

Он назвал сумму. Я внутренне поморщилась, потому что сумма была явно рассчитана на отчаявшихся пассажиров и людей, которым очень надо выбраться из Зеленых Сумерек. То есть на меня. Но торговаться не стала. Не тот момент.

Я забралась в повозку. Внутри уже сидели двое — пожилая фейэла с корзиной зелени и мрачный мужчина, обнимающий ящик с чем-то тихо звякающим. Я выбрала место у борта, рядом с мешками лука, и устроилась так, чтобы платье не помялось окончательно. Лук пах уверенно. Видимо, тоже ехал в Остренбург с важной миссией.

— На рынок? — поинтересовалась пожилая женщина, глядя на меня с доброжелательным любопытством.

— На встречу с подругами, — ответила я.

— Одна?

Вопрос был не осуждающий, но все равно включил во мне внутреннего ежа.

— Мне двадцать один, — я сообщила.

— Сегодня? — удивилась фейэла.

Я моргнула.

— Да.

Она вдруг просияла.

— С днем рождения, милая!

Вот так просто? Без «бедная» и взгляда на спину?

Я даже не сразу нашлась.

— Спасибо, — смущенно заправила выбившуюся прядь за ухо.

Пожилая фейэла покопалась в корзине и протянула мне маленькую булочку с маковой посыпкой.

— Возьми. Утром сладкое на удачу.

— Спасибо, — улыбнулась.

— Ешь, пока теплая.

Я откусила. Булочка оказалась мягкой, сладкой, с легким привкусом меда. Мир сразу стал немного лучше, но не сильно. Тайрен все еще существовал, семья наверняка скоро обнаружит мое отсутствие, впереди ждала дорога с пересадками, а в повозке пахло луком. Но булочка была теплая.

Повозка тронулась. Колеса скрипнули, лошади тяжело вздохнули, возница щелкнул вожжами, и Зеленые Сумерки начали медленно отползать назад. Дома, мостики, ручей, украшенные лентами деревья, семейный холм вдали — все это оставалось за спиной. Я смотрела на дорогу впереди и чувствовала странную смесь облегчения, вины и праздничного упрямства. В двадцать один год нужно иметь хотя бы одно неприличное решение.

Дорога до придорожной станции оказалась такой же нежной, как позавчра, то есть пыталась вытрясти из меня душу, булочку и остатки семейной покорности. Повозка подпрыгивала на кочках, а мрачный мужчина с ящиком так крепко держал свою ношу, что я начала подозревать: там либо драгоценности, либо очень нервные банки.

Через полчаса я уже перестала чувствовать романтику побега. Через сорок минут — начала понимать, почему люди изобрели глайдероны. Через час — была готова выйти замуж за любого, кто построит нормальную дорогу из Зеленых Сумерек в цивилизацию. Ну, почти за любого. Тайрен не считается. Он мог бы построить дорогу, вымостить ее серебром, посадить по краям цветущие деревья и лично носить меня по ней на руках, и я все равно сказала бы, что неудобный уклон. Принципы, не иначе.

Артефон в кармане вдруг звякнул. Я чуть не подпрыгнула, что в повозке было лишним, потому что повозка и так делала это за меня. Достав артефон, я увидела сообщение от Ниатты:

Ниатта: «Мы с Лисеттой выезжаем. Энтан спросил, почему я так нарядилась. Я сказала, что спасаю подругу от провинциального удушья ╰( ͡° ͜ʖ ͡° )つ──☆*:・ﾟ Он кивнул и передал поздравления серьезным голосом. Думаю, можно засчитать за благословение друида»

Я улыбнулась так широко, что пожилая фейэла напротив тоже улыбнулась, хотя явно не знала причины.

Я: «Передай магистру, что его благословение принято и будет использовано для выживания среди родственников»

Сообщение ушло. Сигнал держался, что казалось невероятным. Наверное, день рождения все-таки имел магическую силу.

Лисетта написала почти сразу:

Лисетта: «Я взяла маленький подарок. Ниатта сказала, что его надо вручать красиво, но я боюсь, что уроню коробку. Ты уже едешь?»

Я: «Еду. Рядом лук»

Лисетта: «Лук? В смысле оружие или овощ?»

Я посмотрела на мешок, который снова попытался занять мое пространство.

Я: «Пока овощ. Но если дорога станет хуже, может стать оружием»

Ответом пришел тревожный значок, потом:

Лисетта: «Пожалуйста, не дерись луком»

Я хихикнула. Женщина напротив одобрительно кивнула, решив, наверное, что молодежь смеется — значит, мир еще не окончательно испорчен.

***

Через нескончаемое количество времени и короткое, но насыщенное знакомство с лавкой придорожных булочек, я все-таки добралась до Остренбурга. Клянусь всеми венками рода Морганов, когда я ступила на городскую мостовую, мне захотелось поцеловать первый попавшийся фонарный столб не от любви к городскому освещению (хотя после Зеленых Сумерек даже фонарь казался символом высшей цивилизации), а от облегчения. Воздух пах не колодезной водой, а теплым камнем, выпечкой, магическими повозками, духами прохожих и свободой. Свободой, конечно, с легким привкусом пыли и городского шума, но после повозки с луком я была готова считать это изысканным ароматом прогресса.

Я выдохнула полной грудью.

Остренбург шумел. По улицам скользили глайдероны, над крышами тянулись артефактные линии, у лавок спорили торговцы, где-то звенел уличный музыкант, а две дамы в шляпках так оживленно обсуждали фасон летних мантий, будто от этого зависела стабильность государства. Город, где никто не обязан летать, чтобы чувствовать себя частью общества. Ну, почти никто.

«Мятный чайник» находился недалеко от улицы Трех Котов — места, которое получило название не из-за трех котов, как мы уже выяснили после нашей вылазки с девочками в таверну «Пьяный талисман». Но, как утверждали местные, коты там тоже были. В столице вообще любили легенды, особенно если в них можно было добавить животное и вывеску для туристов. Я свернула с главной улицы, миновала лавку с зачарованными зонтиками, витрину с пирожными и наконец увидела знакомую вывеску: медный чайник, из которого поднимался зеленоватый пар, складывающийся в листочки мяты.

Возле кафе уже неспешно подходили Ниатта и Лисетта. Вернее, Лисетта подходила, а Ниатта появилась. Иначе описать невозможно. Она шла по мостовой в светлом платье цвета сливочной карамели, с тонким поясом, идеально уложенными волосами и выражением лица девушки, которая не просто вышла из дома, а предоставила миру возможность полюбоваться. На ней были серьги с маленькими зелеными камнями, на запястье браслет, а в руках — изящный подарочный пакет, что мне стало неловко за собственную дорогу с луком. Лисетта рядом с ней выглядела мягче, проще и уютнее: голубое платье, аккуратная коса, сумочка через плечо и второй пакет, который она держала обеими руками.

Ниатта увидела меня первой.

— ФАРЕЛИЯ!

Она запищала и бросилась ко мне. Через секунду я оказалась в объятиях, пахнущих цветочными духами и дорогой пудрой.

— Моя именинница! Моя взрослая беглянка!

— Если ты продолжишь, я расплачусь прямо на улице, — предупредила я, крепко обнимая ее в ответ. — А у меня сегодня тушь и достоинство. Не хочу рисковать.

— Достоинство можно восстановить, тушь — нет, — серьезно отозвалась дриада. — Так что держись.

Лисетта подошла чуть позже, смущенно улыбаясь, и тоже обняла меня, будто боялась сломать, но очень хотела убедиться, что я настоящая и не развалилась по дороге.

— С днем рождения, Фарелия, — сказала она. — Я так рада, что ты приехала. То есть не рада, что ты сбежала, но рада, что ты здесь. Хотя, возможно, тебе все же стоило оставить записку…

— Лисетта, — я положила ей руки на плечи, — если бы я оставила записку, сейчас вместо чая мы бы втроем сидели в семейной беседке, а тетушка Мирена объясняла бы нам, почему молодые девушки теряют связь с корнями.

— О, нет, — Ниатта поморщилась. — Корни — это прекрасно только в контексте волос после окрашивания.

Подарочные пакеты мне вручили прямо на улице, потому что подруги были именно такими: Ниатта не могла ждать, а Лисетта боялась, что если ждать, то пакет помнется, упадет, потеряется или начнет эмоционально страдать.

— Открывать в кафе, — строго распорядилась Ниатта. — Тут неподходящее освещение. Подарки должны раскрываться в эстетически благоприятной среде.

— А поздравления можно уже сейчас? — уточнила Лисетта.

— Поздравления можно всегда, — великодушно разрешила я. — Особенно если в них есть пирожные.

— Есть, — тут же оживилась Лисетта. — Я взяла с кремом, как ты просила. И еще маленькие с ягодной глазурью, потому что Ниатта сказала, что день рождения без глазури — это просто дата.

— Ниатта мудра, — согласилась я.

— Ниатта красива и опытна, — поправила виновница собственной легенды. — Мудрость придет позже, когда я выберу занавески в доме Энтана.

После этого мы наконец зашли в «Мятный чайник».

Кафе было небольшим, но очень приятным: круглые столики, зеленые подушки на стульях, полки с баночками трав, витражные окна, сквозь которые солнечный свет падал на столы мягкими мятными пятнами. В воздухе пахло сладкой выпечкой, лимонной цедрой, свежей мятой и чем-то пряным, от чего сразу хотелось забыть о всех фейринах, которые считают водные ловушки приемлемым способом общения.

Мы выбрали столик у веранды, потому что там было прохладно. Через открытые створки тянул легкий ветер, шевелил занавески и делал вид, что он не городской сквозняк, а тонкая природная благодать. Я была согласна верить во что угодно, лишь бы не возвращаться мысленно к семейной беседке.

Едва мы сели, Ниатта торжественно придвинула ко мне свой пакет.

— Начнем с главного.

— С твоего подарка? — я хмыкнула.

— Разумеется! Лисетта, не обижайся, но косметика всегда должна идти первой, — дриада поправила локоны. — Это вопрос порядка мироздания.

Лисетта не обиделась. Она вообще редко обижалась и чаще тревожилась за тех, кто мог обидеться вместо нее.

Я раскрыла пакет и достала небольшую коробочку из плотной бумаги, перевязанную золотистой лентой. Внутри оказались три флакончика лака для ногтей — глубокий изумрудный, золотистый и серебристый с мелким мерцанием, — маленькая палетка теней в оттенках мха, меда и дымчатой бронзы, а еще набор заколок: тонкие золотые веточки с крошечными зелеными камнями.

— Ниатта…

— Да, я гений, можешь не благодарить слишком громко, здесь приличное заведение, — улыбнулась подруга.

Я достала одну заколку и повертела на свету. Камушки мягко блеснули.

— Я выбирала, чтобы подходило к твоим волосам и не выглядело как «провинциалка решила украситься травой». Видишь? Тонкая грань между природной эстетикой и кустом.

— После вчерашнего платья я эту грань особенно ценю, — отозвалась я.

— Вот. А лак серебристый — для случаев, когда захочешь выглядеть невинно, но опасно. Изумрудный — для академии. Золотой — для того, чтобы вводить окружающих в заблуждение.

— В заблуждение насчет чего?

Ниатта улыбнулась как улыбаются девушки, которые уже провели в жизни больше романтических операций, чем некоторые генералы военных кампаний. По-моему это была улыбка №6.

— Насчет твоей мягкости.

Я прижала коробочку к груди.

— Спасибо.

— Пользуйся и помни: если мир снова польет тебя водой, ногти должны быть безупречны, когда ты будешь бросать в него графин.

— Она уже бросала графин? — Лисетта побледнела.

— Почти попала, — гордо сообщила я.

— В кого?!

— В проблему.

— В рыжую проблему, — уточнила Ниатта, мгновенно оживляясь. — Ты мне еще подробно расскажешь. Я чувствую сюжет.

Я решила пока проигнорировать опасный блеск в ее глазах и взяла подарок Лисетты. Ее пакет был скромнее, но внутри лежала вещь, от которой мое академическое сердце, обычно склонное притворяться мертвым при слове «конспект», неожиданно шевельнулось. Красивый блокнот в мягкой зеленой обложке с тиснением в виде листьев по углам и новый пишущий перьевой стилус. Не обычное перо, а артефактный стилус с тонким металлическим корпусом и маленьким резервуаром для чернил. На конце блестел крошечный голубой камушек.

— Он сам регулирует толщину линии, — быстро пояснила Лисетта, покраснев. — И не царапает бумагу. Если нажать на камень, можно включить режим аккуратного подчеркивания. Я подумала, тебе пригодится на втором курсе. Ну, если ты захочешь записывать… важное.

— Лисетта, — я раскрыла блокнот и провела пальцами по гладким страницам, — это чудесно.

— Правда? — блондинка просияла.

Мы заказали ломтики торта: мне медово-ореховый с кремом, Ниатте ягодный мусс с тонкой сахарной корочкой, Лисетте ванильный с лавандовой прослойкой, потому что она сказала, что лаванда успокаивает, а потом сама же засомневалась, не слишком ли она успокоится. Напитки взяли разные: мятный чай, холодный настой из лимонной травы и какой-то розовый напиток для Ниатты, который назывался «Утренний флирт» и выглядел, будто его придумали специально для нее.

— Ну, — я устроилась удобнее, положив подарки рядом, — рассказывай. Как там поживает магистр Мерван? Он в быту тоже говорит, если зачитывает постановление древнего леса?

Ниатта мгновенно выпрямилась, и по ее лицу стало ясно — мы открыли тему, к которой она готовилась морально, эстетически и, возможно, с заметками.

— Энтан в быту — отдельная форма искусства. Он может просто заваривать чай, но выглядит при этом, будто проводит ритуал стабилизации северной границы, — воодушевленно начала дриада. — Утром он просыпается рано, потому что, видите ли, растения требуют ухода. Я сказала, что девушки тоже требуют ухода, особенно если им обещали прогулку. Он ответил, что мы не нуждаемся в поливе. Почти комплимент.

Я поперхнулась чаем.

— Почти?

— В его системе координат — да, — кивнула она. — Он вообще очень заботливый. Например, вчера принес мне шаль, потому что в саду «неустойчивый вечерний ветер». Не сказал: «Тебе холодно, дорогая?», а молча принес.

— Это трогательно, — Лисетта умиленно прижала ладони к груди.

— Это по-друидски, — поправила Ниатта. — А еще у него в доме потрясающая библиотека и ужасные занавески в малой гостиной, как я уже говорила не раз. То есть ткань хорошая, но цвет… Как бы выразиться мягко? — девушка постучала длинными ногтями по столешнице. — Если бы скука была материей, она бы висела у него на окнах.

— Ты уже сказала ему? — я подперла кулаком щеку.

— Я не самоубийца. Пока только намекнула, что свет в гостиной мог бы дышать свободнее.

— И?

— Он ответил: «Окна исправны».

Мы с Лисеттой переглянулись и рассмеялись.

— А родители? — Лисетта осторожно взяла ложечкой кусочек торта. — Они правда спокойно отпустили тебя к нему на полмесяца?

Ниатта закатила глаза с той изысканной усталостью, которая у нее получалась лучше, чем у некоторых дам реверансы.

— Родители были не против. Мама сказала, что раз мы уже полгода вместе, а Энтан приходил к нам на ужин и не сбежал после папиного разговора о родовых землях, значит, он устойчивый. Папа спросил, не рано ли, но потом вспомнил, что я совершеннолетняя, упрямая и все равно сделаю по-своему, поэтому решил хотя бы выглядеть мудро. А вот старшая сестра пыталась отговорить.

— Почему? — поинтересовалась я.

— Потому что она причесанная зануда. Сказала подумать о репутации. Я ответила, что думаю и именно поэтому еду в поместье к мужчине с садом и двумя сервизами, а не сбегаю с бродячим музыкантом в повозке с козами.

— Весомый аргумент, — признала я.

— Она не оценила. Она вообще похожа на Энтана в худшем смысле, — дриада цокнула.

— Ниатта, — мягко заметила Лисетта, — но магистр Мерван не зануда.

— Конечно нет. Он мой. Это меняет классификацию.

После этого мы перешли к Лисетте. Она, как всегда, сначала пыталась уверить, что рассказывать особо нечего. Есть у нее такая странная черта — в ее жизни мог появиться огненный дракон, а она начала бы с фразы: «Ну, в целом все спокойно».

Мы уставились на нее, не мигая.

— Ну хорошо, — сдалась блондинка, смущенно поправляя край рукава. — Дома все хорошо. Сейчас в лесу очень красиво. Водопады полные, ярмарку уже начали готовить, родители встретили меня тепло. Когда я сказала, что сдала сессию и практику на отлично, они так гордились, что мне стало даже неловко. Но потом случилось кое-что странное.

Вот тут мы с Ниаттой одновременно подались вперед. Лисетта начала рассказывать и чем дальше рассказывала, тем сильнее краснела. Пришлось потом мысленно пересобрать ее историю в нормальный вид, потому что в оригинале там было много «ну», «я не знала», «это случайно» и «не смотрите на меня так».

Оказалось, несколько дней назад она гуляла с подружками из Висячих Лип. Одна из этих подружек — особа, судя по рассказу, впечатлительная и с опасной тягой к мистике, — сходила к гадалке. Та сообщила ей, что судьба ждет ее там, где поют зеркала, а сердца покупают время. Нормальная девушка после такого пошла бы домой и выпила воды, но подружка Лисетты решила, что это прямое указание на заведение под названием «Серебряный бархат».

Название звучало прилично. На деле же «Серебряный бархат» оказался вроде бара с музыкальной сценой, дорогими напитками, мягкими диванами, отдельными комнатами и «дополнительным вниманием для гостей». То есть формально все благородно, а по сути — место, где одинокие сердца могли купить себе не только настойку, но и компанию на вечер. Культурно и настолько завуалированно, что Лисетта поняла куда попала, только когда увидела меню, где раздел «особые услуги» украшен нарисованным поцелуем.

Подружки, разумеется, смутились ровно на три минуты, потом решили, что раз судьба сама направила их в «Серебряный бархат», отступать глупо. Они сели за дальний столик, заказали что-то фруктовое и быстро выяснили, что фруктовое там было только по цвету. Спустя некоторое время начали высматривать суженого, которого нагадали, а затем вовсе исчезли. Одна пошла танцевать, вторая отправилась посмотреть сцену поближе, третья встретила знакомого знакомой и решила выяснить, не он ли случайно предсказание. Лисетта осталась за столиком одна. Само собой, ведь если в приличном сомнительном заведении и должна остаться одна самая невинная девушка, то это будет Лисетта. Судьба любит контрасты.

И вот к ней подошел мужчина. По словам подруги, он был таким, что у нормального человека мысли сначала выпрямляются, потом падают в обморок. Темные волосы, золотистые глаза и голос, будто его полировали шелком. Он сел напротив без спроса, но так изящно, что это почти выглядело как часть интерьера, и предложил ей «поразвлечься». Лисетта, разумеется, чуть не растворилась в собственной скромности. Сообщила, что она таким не занимается, что она вообще здесь случайно. Мужчина выслушал, затем улыбнулся и сказал, что судьба иногда приходит туда, где ее меньше всего ждут.

И вот тут, как выяснилось, он оказался не профессиональным соблазнителем из заведения с бархатными занавесками, а настоящим инкубом. Лисетта поняла это не сразу, а когда у нее вдруг начали теплеть ладони, мысли стали мягкими, а голос мужчины словно гладил по нервам. К счастью, ее природная тревожность оказалась сильнее демонического обаяния. Она вцепилась в чашку, как в спасательный круг, и выдала, что ей срочно надо проверить не потерялись ли подруги, потому что групповая безопасность важна в незнакомых местах. Инкуб, по ее словам, рассмеялся. Сказал, что она редко встречающийся тип искушения, который сам себя пугается, и отпустил. Даже проводил до выхода, где ее уже ждала одна из подруг.

Когда Лисетта закончила, мы с Ниаттой сидели с одинаково раскрытыми ртами.

— Инкуб? — первой выдохнула дриада.

— В лесном государстве? — добавила я.

Лисетта кивнула, краснея как закат над небом.

— Я тоже подумала, что это странно. Приезжих, конечно, много, особенно летом, но инкуб… Я раньше видела только иллюстрации в учебнике по межрасовым влияниям. И там они были… менее… — Она замялась, подбирая слово.

— Раздетыми? — подсказала Ниатта.

— Убедительными? — предложила я.

— Опасными, — пискнула блондинка и уткнулась в чай.

Ниатта медленно откинулась на спинку стула.

— Милая, ты понимаешь, что сходила в приличный бордель, встретила инкуба, отказала ему и вернулась домой с пирожными в моральном смысле?

— Я не знала, что это такое заведение!

— Это делает историю еще лучше.

— Ниатта, — я наклонила голову вбок.

— Что? Я восхищаюсь. Мне двадцать лет понадобилось, чтобы начать общаться с опасными мужчинами осознанно, а ты случайно попала к инкубу на каникулах.

— Я почти умерла от стыда!

— Но не умерла, — подвела итог я. — Значит, опыт засчитан.

Лисетта посмотрела на нас умоляюще.

— Вы ужасные.

— Зато любим тебя, — заверила я.

— И требуем подробностей, но позже, — добавила Ниатта. — Сейчас очередь именинницы. Как свадьба? Как родственники? И самое важное: кто этот рыжий, из-за которого ты чуть не совершила убийство графином?

Я взяла ложечку, отрезала кусок торта и некоторое время делала вид, что торт требует глубокой оценки. Крем нежный и коржи мягкие. Прекрасный способ отсрочить разговор о Тайрене.

— Дома как обычно, — начала я как можно более беззаботно. — Лайрен женился. Элианна, к слову, добрая и слишком идеальная, чтобы ее ненавидеть. Мама плакала, папа держался, бабушка поддерживала мои преступные наклонности. В общем, свадьба удалась.

— А рыжий? — дриада прищурилась.

— А рыжий — друг Лайрена с детства и кузен Элианны. Тайрен Эвиндаэль. Наглый, красивый и совершенно невыносимый.

Лисетта тут же выпрямилась.

— Красивый?

— Я сказала это исключительно как факт для протокола, — предупредила я. — Как если бы сказала дождь мокрый и дороги в Зеленых Сумерках отвратительные.

— А он тебе нравится? — Ниатта задала вопрос таким тоном, будто уже разложила в голове карты, свидания и вероятную свадебную палитру.

Я громко фыркнула, что мужчина за соседним столиком обернулся.

— Никогда в жизни.

— Так сразу? — подруга улыбнулась.

— Да. Даже быстрее. В первый день весь вечер издевался, а вчера утром вылил на меня воду через окно. Потом в игре с венками лапал под видом координации, а когда я возмутилась, заявил, что там «не за что». Не фейрин, а ходячее оскорбление с крыльями.

— Он вылил на тебя воду?! — ахнула Лисетта.

— Через механизм, — я снова откусила кусочек торта.

— Это ужасно!

— Спасибо, хоть кто-то понимает масштаб трагедии.

Ниатта же выглядела не возмущенной, а заинтересованной, что было куда опаснее.

— Подожди, — она замахала рукой. — Он специально установил механизм ночью, чтобы разбудить тебя утром?

— Да, — я кивнула.

— Потратил время, силы, продумал конструкцию, выбрал момент…

— Ниатта, если ты сейчас назовешь это вниманием, я окуну тебя в мятный чай.

— Я только анализирую, — развела дриада руками.

— Анализируй молча.

— Не могу. У меня дар.

Лисетта, все еще взволнованная, осторожно спросила:

— А он всегда так себя вел?

— С детства. Он из тех, кто дергает за косу, а потом делает вид, что проверял прочность прически.

Лисетта прижала ладони к губам.

— А он точно красивый? — снова уточнила Ниатта, потому что главная мысль у нее, как обычно, имела стойкость условно-хищной лианы.

— К сожалению, да, — выдохнула я. — Но это ничего не значит.

— Конечно, — протянула она.

— Может, он просто не умеет нормально общаться? — Лисетта робно улыбнулась.

— Он умеет. Просто не хочет.

— Возможно, он так привлекает внимание, — задумчиво произнесла Ниатта.

— Он сам сказал, что если бы пытался привлечь мое внимание, я бы уже знала.

Ниатта медленно поставила чашку на блюдце.

— О.

— Нет никакого «о».

— Есть маленькое «о».

— Убей его, пока оно не выросло.

— Фарелия, милая, мужчина, который помнит твою аллергию на ореховую пыльцу, устанавливает сложные водяные механизмы ради твоей реакции и появляется рядом в игре с венками, может быть не просто раздражителем.

— А может быть преступником, — ответила я, пожав плечами.

— Или идиотом, — предложила Лисетта.

— Вот! — я указала на нее ложкой. — Лисетта сегодня самая разумная.

— Но иногда идиоты влюбляются, — тихо добавила она.

Я уставилась на нее.

— Забираю звание разумной.

Ниатта засмеялась, Лисетта смутилась, а я сделала еще один глоток чая, потому что разговор явно начал выходить из-под контроля.

— Он мне не нравится, — заверила я твердо. — Он вообще не самый приятный фейрин в округе.

— Но самый красивый? — хитро улыбнулась дриада.

— Я сейчас уйду, — пообещала я.

— В свой день рождения? — фыркнула подруга. — Не посмеешь. Мы еще не доели торт.

***

Через пару часов стало ясно, время в хорошей компании проходит незаметно и сообщает, что тебе пора домой, пока семья не объявила розыск с участием старосты и двух коз. Мы успели обсудить все, но потом Лисетта вдруг посмотрела на часы над стойкой, побледнела и прижала руки к груди.

— Мне пора, — выдохнула она. — Если я опоздаю на вечернюю повозку до Висячих Лип, придется ждать пересадку у Старой Лощины, а там после восьми вечера ходят только грузовые экипажи, и мама решит, что меня похитили болотные торговцы.

— Болотные торговцы хотя бы угощают? — заинтересовалась Ниатта, доедая последнюю ложку мусса.

Блондинка посмотрела на нее так, будто сама мысль о гастрономических качествах похищения была нарушением всех норм безопасности.

— Я не хочу проверять.

Пришлось собираться. Я с тоской посмотрела на пустые тарелки. Вроде бы посидели достаточно, но душа все равно требует еще один кусок торта и два часа разговоров. Хотя после хорошего торта и прохладной веранды тело решило, что уже выполнило дневную норму счастья и теперь имеет право лечь где-нибудь горизонтально.

Мы проводили Лисетту до ближайшей повозочной остановки. Она всю дорогу держала коробку с оставшимися пирожными бережно, словно несла хрупкое дипломатическое соглашение между королевствами. Ниатта уверяла ее, что если по дороге снова встретится инкуб, нужно не краснеть, а сразу спрашивать фамилию, доход и намерения. Лисетта от этого краснела еще сильнее и шла быстрее.

— Я больше не пойду в такие заведения, — пробормотала она, когда мы дошли до остановки. — Никогда. Даже если гадалка скажет, что там мое великое предназначение.

— Гадалки вообще склонны к драме, — заметила я. — У них работа такая: сказать туманно, чтобы потом все сами себя испугали.

— Может, тебе все-таки стоит написать родителям? — осторожно спросила Лисетта, уже стоя у дверцы повозки и прижимая к груди свою сумочку. — Просто чтобы они точно знали, что ты жива.

— Если напишу родителям слишком много, они поймут, что я чувствую вину, и начнут давить на нее всей семейной конструкцией, — объяснила я с самым серьезным видом. — А моя вина сегодня и так едет третьим пассажиром.

— Четвертым, — поправила Ниатта. — Еще подарки и упрямство.

— Упрямство место не оплачивает.

Лисетта улыбнулась.

— Пожалуйста, доезжай осторожно, — попросила она и вдруг крепко меня обняла. — И с днем рождения еще раз.

— Спасибо, — я обняла ее в ответ. — И если снова встретишь инкуба, не забудь хотя бы спросить имя. Для научного архива.

Лисетта издала звук, похожий на подавленный писк.

— Фарелия!

Ниатта, разумеется, не могла пройти мимо.

— И внешность опиши подробнее для сравнительной демонологии. Мы же образованные девушки.

— Вы ужасные, — сказала блондинка, но улыбалась уже почти спокойно.

Повозка тронулась. Подруга помахала нам из окна, потом снова что-то проверила в сумке, потом опять помахала, а затем ее увезли в сторону Висячих Лип вместе с моральной травмой от пересказа знакомства с инкубом. Мы с Ниаттой пошли к станции глайдеронов.

Остренбург к этому времени вошел в свое ленивое предвечернее состояние: солнце золотило крыши, по мостовым скользили тени от артефактных линий, у лавок стояли покупатели, у фонтанов вертелись дети, а городские голуби выглядели уверенно. После Зеленых Сумерек казалось почти роскошью.

Я шла рядом с дриадой, прижимая к боку подарочные пакеты, и чувствовала себя почти нормальной. Почти, потому что где-то внутри уже шевелилась мысль: «А дома-то заметили». Но мысль пришлось временно затолкать туда же, где лежали воспоминания о ведре, Тайреновой ухмылке и семейном благословении, которое я сейчас благополучно пропускала.

— Слушай, — начала я, когда мы свернули на улицу, ведущую к станции. — А ты случайно не знаешь какие предметы будут на втором курсе? Может, что-то новое добавят? Или преподавателей сменят?

Ниатта посмотрела на меня, будто я предложила добровольно провести вечер за чтением трактата о влажности почв.

— Моя хорошая, — протянула она, поправляя браслет на запястье, — ты правда думаешь, что вечерами в компании мужчины, который теперь почти полностью в моей власти, я спрашиваю его о расписании?

— Почти полностью? — уточнила я.

— Ну, он еще сопротивляется занавескам, но это временно.

Я хмыкнула.

— Значит, про предметы не знаешь?

— Знаю только то, что если Энтан снова будет вести у нас «Основы природы», я не доживу до сессии, — подруга театрально вздохнула. — Мой мозг расплавится где-нибудь между классификацией флоры и его голосом.

— Ты же уже привыкла к нему, — я подняла брови.

Ниатта остановилась на секунду, повернулась ко мне и посмотрела с искренним, почти трагическим возмущением.

— Привыкла? Фарелия, нельзя привыкнуть к мужчине, который утром сухо сообщает: «Не трогай этот куст, он ядовит», а вечером целует тебя, будто ты единственное живое существо в радиусе трех лесов. Это испытание нервной системы!

Я чуть не споткнулась.

— Подробности можешь оставить себе.

— Не могу, они переполняют меня как неудачно сваренное зелье! Я, между прочим, стараюсь быть приличной. Но как концентрироваться на лекциях, если преподаватель, который объясняет симбиотические связи, иногда спит с тобой в одной кровати? Иногда, — дриада подняла палец, явно предупреждая мое выражение лица. — И вообще все очень благопристойно. Правда, затем он включает глубокий голос, смотрит как древний лесной судья, и у меня мозги набекрень.

— Ниатта… — Я взмолилась.

— Нет, ты представь! — продолжала она. — «Леди Тенебрис, обратите внимание на структуру листа», а я смотрю на его рот и думаю совсем не о листе. Какая учеба? Какие зачеты? Если он продолжит вести предмет, я однажды просто встану, помашу зачеткой и выйду замуж раньше, чем начнутся проверочные контрольные.

— Сомневаюсь, что это засчитают как академическую успеваемость.

— Зато как жизненную — безупречно.

Я рассмеялась, но где-то внутри глупо кольнуло. Видеть Ниатту такой — сияющей, влюбленной, довольной, словно мир наконец выдал ей именно того мужчину, которого она заказывала, только с бонусом в виде эмоциональной недоступности, — было хорошо. Она заслужила свое счастье, даже если завоевывала его методами, которые в нормальной академии могли бы отнести к осадной стратегии. Но вместе с радостью в груди вдруг шевельнулась девичья зависть. Мне тоже захотелось, чтобы кто-нибудь говорил обо мне так, будто я единственная. Чтобы кто-нибудь приносил шаль из-за «неустойчивого вечернего ветра». Чтобы не просто дразнил и заявлял, что «не за что», а смотрел по-настоящему.

Я поджала губы. Глупости какие! У меня учеба. Формально на втором месте (потому что на первом месте у любой здравомыслящей девушки должна быть она сама), но учеба все равно важна! А любовь и романтика… Ну, пусть будут на третьем, где-нибудь после самосохранения и нормального дорожного сообщения. Хотя, если честно, немного практики мне бы не помешало, чтобы не выглядеть как Лисетта в «Серебряном бархате», если судьба вдруг решит сесть напротив и заговорить голосом, отполированным шелком.

— Ты чего задумалась? — Ниатта легонько толкнула меня плечом. — Неужели представила магистра Мервана на лекции и тоже потеряла волю?

— Нет, спасибо, — я скривилась. — Я представила, как ты пытаешься писать конспект, пока он говорит. Трагикомедия.

— Это будущий брак, — важно поправила она. — Просто с образовательными осложнениями.

Мы дошли до станции глайдеронов. Большое стеклянное здание с бронзовыми арками встретило нас прохладой, гулом голосов и запахом магического топлива, который почему-то всегда напоминал мне смесь грозы и железа. Над платформами висели светящиеся табло с маршрутами. Глайдероны подходили и отходили, мягко звеня кристаллами. Пассажиры тащили чемоданы, кто-то ругался с автоматическим билетным столбом, а маленький мальчик пытался накормить печеньем декоративного воздушного духа.

— Я соскучилась по Флорику, — вдруг заявила Ниатта, глядя на табло.

— По нашему тепличному симбиоту, — я удивленно покосилась на нее, — который пытался однажды обвить профессора Линеля за щиколотку и потом три дня притворялся невинным?

— Он тонкая натура, — надулась подруга. — Просто недопонятая.

— Он куст, — парировала я.

— У каждого свои недостатки! — Ниатта всплеснула руками. — Думаю, привезу ему книгу поэзии. Он давно просил романтические стихи.

Я на секунду представила Флорика, шуршащего листьями над сборником трагических баллад, и хихикнула.

— Главное, чтобы он не вдохновился настолько, что снова начнет хватать всех подряд за рукава. Мне не хочется в сентябре возвращаться в академию и сразу отбывать наказание за эмоциональную нестабильность тепличного объекта.

— Если он кого-то схватит, мы скажем, что это литературная реакция.

— Профессор Линель не купится, — я покачала головой.

— Зато магистр Сайрон оценит, — Ниатта сверкнула глазами.

— Сайрон оценит даже плесень, если она растет с хорошими намерениями.

Она засмеялась, и на мгновение мне стало до странности легко. На табло вспыхнуло: «Маршрут 125. Арранель. Посадка».

Арранель — город недалеко от столицы и Севренских лесов. Там, насколько я знала из Ниаттиных восторженных восклицаний, находился тот самый органический дом магистра Мервана с ужасными занавесками и, видимо, его способность превращать мою подругу из стратегической охотницы за женихами в влюбленную девушку, которая смотрит на расписание как на досадную помеху личной жизни.

Ниатта повернулась ко мне и вдруг обняла крепко-крепко.

— С днем рождения еще раз, — проговорила она мне в волосы. — Не кисни среди родственников. Если станет совсем плохо, пиши. Я найду способ вытащить тебя.

Она чмокнула меня в одну щеку, потом во вторую, отступила и поправила мне выбившуюся прядь.

— Тридцатого августа увидимся в общежитии. И не вздумай до этого выйти замуж за рыжего!

— Я скорее выйду замуж за мешок лука, — я скорчила рожицу.

— Мешок лука хотя бы стабилен, — согласилась Ниатта. — Но менее красив.

— Уходи уже к своему друиду, пока я не передумала скучать.

Дриада хихикнула, махнула рукой и пошла к платформе. Я смотрела, как она садится в глайдерон под номером 125: прямая спина, легкий шаг, лента в волосах. Глайдерон мягко звякнул, двери закрылись, и через минуту Ниатта уехала. Я осталась на станции одна. Ну, не совсем одна. Со мной были подарочные пакеты, мешочек с деньгами, в котором теперь сиротливо перекатывались несколько монет, и чувство, что как именинница я имела полное право потратить почти все в кафе. В конце концов, деньги приходят и уходят, а медово-ореховый торт с кремом — вещь преходящая, но духовно необходимая.

Мой обратный маршрут решил не быть простым. Глайдерон до придорожной станции задерживался из-за аварии на воздушном потоке. Что именно случилось с потоком, никто толком не объяснял. Один служащий сказал, что там небольшой резонанс, второй — что временная турбулентность маны. Третий, самый честный, пробормотал «какой-то идиот перегрузил грузовой рондель ящиками с рыбой, и теперь все ждут, пока воздух перестанет пахнуть».

Я стояла на станции почти час сначала спокойно, затем не очень. Совесть начала подвывать примерно через двадцать минут. Я достала артефон и все-таки отправила маме сообщение:

Я: «Мам, скоро буду дома. Не волнуйся. Все хорошо»

Не совсем честно, потому что «скоро» в условиях провинциального транспорта означало примерно то же, что «однажды», а «не волнуйся» для матери звучит как «немедленно начинай». Но лучше так, чем совсем ничего.

Ответа не пришло. Я начала нервничать. Глайдерон наконец прибыл и довез до станции между Зеленых Сумерек и столицей без новых катастроф, если не считать того, что рядом со мной всю дорогу сидел мужчина с корзиной копченой рыбы. Прямо тематическое продолжение дня.

На придорожной станции меня ждала новая радость — дорожную повозку до Зеленых Сумерек пришлось ждать очень долго. Вечерело, людей было много, все хотели домой и были уставшие. Каждый считал, что именно его усталость важнее чужой. Я стояла с пониманием, что мой зрелый побег начинает превращаться в незрелую проблему.

Когда наконец пришла повозка, я втиснулась между женщиной с корзиной яиц, мальчиком с хорьком и фейрином, который всю дорогу рассказывал, что раньше транспорт был надежнее, потому что лошади уважали старших. К Зеленым Сумеркам мы подъехали, когда уже начинало темнеть. Вот вам и на пару часов! К полудню приехала в кафе, и день куда-то исчез. Небо стало сиренево-синим, над деревьями зажглись первые светляковые фонари, а в груди неприятно сжалось.

Дом Морганов на холме светился окнами и, конечно, стоило мне подойти к воротам, как дверь распахнулась. Мама выбежала первой, за ней отец. Мамино лицо бледное, глаза красные, а папа выглядел так, будто за последние часы успел состариться, поседеть, снова собраться и теперь держался на чистой тревоге.

— Фарелия! — голос мамы дрогнул, и она бросилась ко мне, но остановилась в шаге, будто одновременно хотела обнять и отругать. — Где ты была?!

Отец подошел следом. Обычно он ругал мягко, через усталую нежность. Сейчас же папа как никогда строгим. Таким я видела его редко. Разве что когда в детстве мы с Лайреном чуть не подожгли амбар, пытаясь проверить насколько быстро горит мокрая солома (спойлер: достаточно быстро, чтобы взрослые перестали верить детям).

— Ты понимаешь, что натворила? — начал он тихо, и от такого тона мне стало хуже, чем от крика. — Ты ушла из дома, никому не сказала, пропала на весь день! Мы не знали, где ты. Твоя мать чуть с ума не сошла!

— Я написала… — Начала я, но голос прозвучал неуверенно даже для меня самой.

— Вечером! — жестко перебил отец. — Вечером, Фарелия, когда мы уже несколько часов искали тебя.

Мама все-таки взяла меня за руку. Ее пальцы были холодными.

— Мы очень волновались, милая. Ты могла хотя бы оставить записку.

Я открыла рот, чтобы напомнить, что я не маленькая, но посмотрела на мамины красные глаза, и слова застряли.

— Ты пропустила семейное благословение. Лайрен надеялся на тебя. Элианна спрашивала о тебе! Нам пришлось объяснять, что ты… — Папа сделал паузу, — что ты отлучилась.

Я сжала ручки подарочных пакетов. Он даже в гневе пытался сохранить мне остатки приличия. От этого стало еще хуже.

— Мы попросили Тайрена помочь искать тебя, — добавил он.

Вот тут я дернулась.

— Что? — вырвалось у меня. — Зачем вы ему сказали? Он вообще не родствен…

Папин взгляд остановил меня на полуслове. Я быстро захлопнула рот.

— Он друг Лайрена и знает окрестности не хуже нас, — отчеканил отец. — И в отличие от тебя сегодня был дома, когда семье понадобилась помощь.

Стало неприятно. Вот тебе и взрослая — двадцать один год, а поведение как у девочки, которая решила спрятаться за деревом, потому что ее обидели.

— Прости, — произнесла тихо и опустила взгляд. — Я… правда не подумала, что так выйдет. Хотела вернуться раньше.

— Хотела, — папин голос стал чуть мягче, но не настолько, чтобы я могла расслабиться. — Фарелия, взрослость — это не только право уходить куда хочешь. Это еще и ответственность за тех, кто будет тебя ждать.

Мама сжала мою руку.

— Мы рады, что ты дома, но так нельзя, милая.

Я кивнула. Что тут сказать? Не хочу быть «бедной Фарелией» хотя бы один день? Что семейное благословение душило меня заранее? Что подруги были единственным местом, где я могла дышать нормально?

Папа выдохнул и устало потер переносицу.

— До конца каникул никаких прогулок дальше территории дома без нашего разрешения.

Я вскинула голову.

— Пап…

— Нет, — он поднял ладонь. — Это не обсуждается.

Домашний арест. Замечательно! Осталось только поставить меня в угол рядом с кувшином и выдать табличку: «Не кормить 24 часа». Но спорить не стала — видела, как у мамы все еще дрожат губы.

— Хорошо, — выдавила я.

Родители переглянулись. Мама наконец обняла меня, и я уткнулась носом ей в плечо на секунду дольше, чем планировала.

— С днем рождения, — прошептала она мне в волосы. — Глупая ты моя.

Ругать и поздравлять одновременно — запрещенный материнский прием.

— Спасибо, мам.

Папа тоже обнял меня и поцеловал в макушку.

— Иди в дом. Ужин на столе.

Они вошли внутрь первыми. Я задержалась на крыльце, собираясь с силами, и за спиной раздался знакомый голос.

— Не смогла вовремя допорхать до дома?

Я медленно обернулась. Тайрен стоял у края дорожки с руками в карманах брюк, плечом прислонившись к столбу с фонарем. В сумерках его рыжие волосы казались темнее, крылья переливались зеленоватым серебром, а на лице вырисовывалась та самая ухмылка, которую я уже мысленно приколачивала к стене как вещественное доказательство его вредности.

— Ах да, — мужчина склонил голову набок. — У тебя же нет, чем порхать.

Мир на секунду стал очень тихим. Может, он сказал, не подумав? Или хотел задеть после того, как его весь день гоняли искать меня? Может, считал очередной шуткой, как и все остальные?

У меня внутри что-то сжалось, горячее и острое, а потом резко стало холодно. Я посмотрела на Тайрена злым взглядом. Его улыбка дрогнула, а я подняла руку и показала жест, который приличные леди не показывают никому даже в мыслях. И даже мужчинам, которые заслужили. Но, как выяснилось, я переступила возраст удивительных открытий.

Тайрен замер. Я развернулась, вошла внутрь и громко хлопнула дверью. Уверена, тетушка Мирена где-то в глубине дома вздрогнула и записала в отдельный список моих нравственных падений.

Ну и пусть, сегодня список все равно уже длинный.

Глава 5

…в которой домашний арест оказывается скучнее лекции по мхам, а родители внезапно вспоминают о моем личном счастье.

Домашний арест в двадцать один год звучит, конечно, солиднее, чем в тринадцать. В тринадцать тебя запирают дома за то, что ты уронила кувшин с вареньем или сказала кузине, что ее крылья похожи на мокрую капусту. В двадцать один тебя запирают дома за самостоятельность, неверно рассчитанное время в пути и маленькую попытку отпраздновать день рождения без семейного комитета по нравственности. Разница, как видите, огромная. В тринадцать хотя бы можно было рыдать в подушку с чувством трагической несправедливости, а в двадцать один приходится признавать, что родители не совсем неправы. Это, кстати, очень неприятное чувство. Я бы даже сказала, вредное для кожи.

Первые дни после моего великого побега прошли под знаком строгой домашней географии. Мне разрешалось перемещаться по дому, саду, задней веранде, кухне, беседке и, если я вела себя особенно прилично, до старого дуба у озера. Дальше начиналась опасная территория взрослой безответственности, куда меня, по мнению отца, пока рано выпускать без предварительного сопровождения вооруженного отряда.

— Я не ребенок, — напомнила я на второй день, когда мама вручила мне корзину с бельем и предложила прогуляться до веревок у сада.

— Конечно, не ребенок, — мягко согласилась она, поправляя на плече шаль. — Дети хотя бы оставляют следы печенья, по которым их можно найти.

Вот так и жили. Я складывала полотенца, помогала на кухне, поливала лунную герань, сортировала свадебные ленты, которые почему-то никто не хотел сразу выбросить. Тетушка Мирена торжественно сообщила, что молодой девушке полезно иногда побыть дома и подумать о своем поведении. Я ответила, что думать о поведении действительно полезно, особенно чужом, но мама выразительно кашлянула, и я решила не уточнять список. Бабушка Айвена поддерживала меня морально. В ее понимании моральная поддержка выглядела в кресле у окна и время от времени бросала:

— Не кисни, пташка. Домашний арест — это тоже опыт. — Бабушка пила мой ловенхольмский настой микроскопическими глотками

— Какой именно? — я закатила глаза.

— Учишься не попадаться.

Мама делала вид, что не слышит. Я страшно раскаивалась только в одном — надо было вернуться раньше или хотя бы купить маме пирожное, чтобы умаслить семейную совесть.

Через несколько дней режим смягчили. Видимо, родители поняли, что если держать меня в радиусе дома слишком долго, я доведу тетушку Мирену до настоящего, а не декоративного обморока. Мне разрешили выходить чуть дальше — до лавки травника, до ручья, до площади и обратно. При условии, что я говорю, куда иду, и возвращаюсь вовремя. Даже если встречу Тайрена Эвиндаэля. Последнее условие я сочла юридически спорным, потому что многое зависит от предмета и обстоятельств. Кстати, о Тайрене. После его мерзкой фразы на крыльце, он больше не появлялся у нас дома. Даже Лайрен, когда заходил к родителям, приходил один или с Элианной.

Сначала я обрадовалась. Нет, правда. Тишина без Тайрена — это как чистая вода после настойки дяди Ронвея. Я могла спокойно проходить по саду, не ожидая, что из-за куста выскочит рыжая проблема с крыльями. Но через пару дней стало странно. Не грустно, упаси ветви! Возможно, Лайрен поговорил с ним, и даже у таких, как Тайрен, временно заработала совесть. Или он нашел другую жертву для шуточек. Последний вариант раздражал сильнее, чем должен.

Сказала себе мысленно: «Чем дальше от меня Тайрен, тем лучше». Чем дальше от меня Тайрен, тем меньше в голову лезут глупости вроде: «А может, начать встречаться с кем-нибудь по приколу? Чтобы перестать реагировать на каждого наглого фейрина, который случайно помнит твою аллергию на ореховую пыльцу».

Да, чем дальше Тайрен, тем спокойнее.

Тем временем Лайрен окончательно переехал к Элианне. Дом им выделили на краю Зеленых Сумерек, ближе к озеру и старым липам. Небольшой, светлый, с высоким крыльцом, двумя комнатами на втором этаже и садом, который Элианна уже мысленно превратила в перламутровый рай для цветов, а Лайрен — в место, где можно разместить склад для инструментов.

Они делали ремонт и делали его, как истинные молодожены — с полным непониманием почему краска на стене после высыхания выглядит совсем не так, как в образце. Лайрен приходил к нам в дом за инструментами, за советами папы, за мамиными пирогами и иногда просто за тем, чтобы постоять у двери и выглядеть счастливым идиотом.

— Гнездование в полном разгаре, — сказала мама однажды, глядя в окно, как мой брат нес по дорожке рулон светлой ткани, а Элианна шла рядом с корзиной образцов.

Я подавилась чаем.

— Мам, пожалуйста. Не используй это слово рядом со мной.

— Какое? — родительница подняла брови.

— Гнездование. Звучит, будто они сейчас начнут откладывать яйца.

Папа за газетой издал звук, похожий на подавленный смех.

— Фарелия, это естественный этап семейной жизни, — мама укоризненно посмотрела на родителя.

— Я не против этапов, — я замахала руками. — Я против образов. Мне и так пришлось видеть, как Лайрен целовал Элианну на церемонии.

— Твой брат женат.

— Вот именно! Пусть будет женат тихо.

На самом деле меня передернуло не только от слова. Где-то в глубине души мелькнула совершенно ужасная мысль: а вдруг они действительно скоро решат стать родителями? Лайрен ответственен до неприличия, Элианна — нежная, семейная, идеальная. Да их дом уже превращался в уютную ловушку для будущего счастья! Все признаки опасны.

Не хотелось становиться тетей в двадцать один год. Я сама еще не разобралась как быть взрослой фейэлой. Какая из меня тетя? Я максимум могла научить ребенка падать со стула и объяснить, что если тебя облили водой, надо бросать не графин, а что-нибудь ценнее.

Нет, Лайрену следовало повременить. У него все-таки должен был остаться здравый смысл где-то глубоко под слоем брачного счастья.

***

Каникулы тянулись дальше. Дом постепенно возвращался к обычной жизни. Я считала дни до возвращения в «Ловенхоль». Не вслух, конечно. Вслух я была благодарной дочерью, которая помогает маме, улыбается папе, не сбегает в Остренбург и даже иногда ведет себя настолько прилично, что тетушка Мирена начинала подозревать подвох. А внутри уже раскладывала вещи в воображаемый чемодан и представляла общежитие и Флорика. Надеюсь он не освоил за лето поэзию настолько, чтобы начать декламировать ее жертвам.

Почти под конец каникул родители решили, что моей жизни не хватает нового направления. То есть, говоря нормальным языком, они попытались меня свести. Сначала я не поняла. Мы сидели за ужином: мама раскладывала пирог, папа перелистывал письмо от какого-то дальнего знакомого, бабушка Айвена чистила яблоко одним длинным завитком кожуры.

— Фарелия, — начала мама тем голосом, который обычно предвещал либо просьбу помочь с вареньем, либо разговор о приличии. — Завтра к нам зайдет сын старых знакомых твоего отца.

Я насторожилась.

— Если он продает магические охладители, папа его не пустит.

— Я не против всех охладителей, — отец оторвался от письма. — Я против бездушных.

— Конечно, пап, — ехидно улыбнулась я. — Охладитель должен уважать ручей.

Мама терпеливо переждала.

— Его зовут Ренвик Таль. Он тоже учится в Ловенхоле.

Вот тут я подняла голову.

— В Ловенхоле?

— На последнем курсе, — добавил папа, явно стараясь звучать случайно. — Программа «Лесная геомантия и восстановление природных контуров». Очень серьезное направление.

— О, — протянула я. — То есть он разговаривает с камнями и уговаривает овраги вести себя прилично?

Естественно я знала чем занимаются будущие геомаги, но, как говорила Ниатта, почему бы не прикинуться дурой?

— Он занимается стабилизацией почв, родниковых линий и восстановлением лесных массивов после магических нарушений, — строго поправил папа.

— Я так и сказала. Просто короче.

Мама поставила передо мной кусок пирога.

— Он из Тальникового Яра. Хорошая семья, спокойный юноша. Мы подумали, вам будет интересно познакомиться, — она украдкой скосила глаза на меня. — Все-таки вы оба учитесь в одной академии.

Вот оно — «интересно познакомиться». Родительская формула, означающая: «Мы не сватаем, просто случайно посадим вас рядом, будем внимательно наблюдать и делать вид, что ничего не происходит».

Я медленно положила вилку.

— Вы меня знакомите с парнем?

— Мы просто пригласили знакомого молодого фейрина, — спокойно ответила мама, но глаза ее подозрительно заблестели.

Бабушка Айвена хмыкнула.

— Сводничают.

— Мама! — возмутилась моя мама.

— Что? Девочка не слепая.

— Спасибо, бабушка, — я приложила руку к сердцу. — В этом доме хотя бы кто-то уважает прямоту.

Папа спрятался за письмом, но я уже видела его выражение лица: смесь невинности и надежды. Так смотрят родители, которые очень хотят твоего счастья, но почему-то уверены, что счастье лучше всего приходит за ужином через знакомых.

Сначала я отнеслась к идее скептически. Нет, не так. Я отнеслась к идее с таким внутренним скепсисом, что им можно было бы засолить огурцы на зиму. После Тайрена и разговоров о «полезности» мне меньше всего хотелось участвовать в родительском спектакле «Посмотри, какой хороший мальчик, у него почти все в порядке». Но потом я подумала: а почему бы и нет? К тому же, если парень из Ловенхоля, можно узнать о новых предметах, преподавателях и, возможно, о том, действительно ли на втором курсе нам добавят что-нибудь ужасное вроде полевой практики в условиях мокрого мха. А если он окажется занудой, я всегда смогу сбежать в сад под предлогом полива герани. После домашнего ареста даже ее полив казался приключением.

***

Ренвик Таль пришел на следующий день после обеда и, к моему разочарованию, оказался вовсе не ужасен даже на вид. В меру загорелый, с темными волосами, аккуратно собранными у затылка, спокойными карими глазами и стройным телосложением. Наверное не просто читает о лесных массивах, но иногда ходит по ним ногами. Одет был просто: светлая рубашка, темно-коричневый жилет, удобные дорожные брюки. Без лишнего блеска «посмотрите на меня, я дар природы» и выражения лица, которое хочется прибить к двери.

Крылья у него были короткими. Заметила сразу, потому что, как ни старалась делать вид, что мне все равно, я всегда замечала крылья. У Ренвика они были не как у обычных фейри: плотнее, у́же, с мягким янтарным отливом по краям. Позже мама объяснила, что он относится к лунариям — ветви фейского народа из Тальникового Яра. У них из-за старой мутации природной магии крылья короткие и больше помогают чувствовать воздушные потоки, чем летать по-настоящему. То есть они чувствительны к почвам, корням и подземным водам. Почти не летают, зато, как выразился папа, слышат землю.

Я сначала подумала, что Ренвик комплексует. Все-таки рядом с такими, как Тайрен, чьи крылья выглядели бомбезно, кто угодно мог почувствовать себя недоукомплектованным. Но юноша держался спокойно.

— Рад знакомству, Фарелия, — произнес он, слегка поклонившись. Голос у него был приятный, низковатый, без попытки очаровать с первой ноты. — Ваш отец много рассказывал о вас.

— Надеюсь, не все, — отозвалась я, пожимая руку. — Некоторые истории требуют возрастного ограничения.

Он улыбнулся.

— В основном об академии. И о том, что вы изучаете природные практики.

— «Изучаю» — громкое слово, — закончила я после короткой паузы, потому что рука Ренвика оказалась теплой, сухой и совершенно нормальной. — Я бы сказала, что мы с природными практиками находимся в стадии осторожного взаимного наблюдения.

Ренвик улыбнулся.

— На первых курсах у многих такое ощущение, — отозвался он. — Природные практики сначала кажутся набором несвязанных испытаний, а потом начинаешь видеть систему.

Говорил так, будто образование действительно существует для получения знаний, а не для того, чтобы студентки по ночам плакали над конспектами и искали сахар. Я невольно посмотрела на юношу внимательнее.

Ренвик Таль был… приятный, но колени не слабели. Черты лица ровные, глаза спокойные, губы без следов вечной насмешки, волосы не зализанные до состояния «мама собирала». Плечи достаточно широкие, чтобы не выглядеть книжной закладкой, руки крепкие, ногти чистые, одежда без лишней демонстрации достатка. Не герой сомнительного романа «Он поймал ее у водопада и больше не отпускал», а просто нормальный парень. Возможно, даже очень хороший парень. Вот это и насторожило.

Слишком уж он выглядел так, словно у него все в порядке: характер, учеба, отношение к родителям, способность не устанавливать ведра с водой под окнами спящих девушек. Мечта любой матери! Живое воплощение фразы «посмотри, какой воспитанный юноша». Если бы тетушка Мирена увидела его в правильном освещении, она, возможно, впервые за много лет сказала бы что-то одобрительное и не добавила бы в конце «но».

Мама, разумеется, уже сияла.

— Ренвик, попробуйте пирог, — она поставила перед ним тарелку. — С лесной малиной. Фарелия его очень любит.

Родная мать только что использовала мой любимый пирог как инструмент светского давления!

— Спасибо, госпожа Морган, — Ренвик принял тарелку с аккуратной благодарностью. — Очень приятно пахнет.

— У моей жены лучшие пироги в Зеленых Сумерках, — тут же заявил папа с гордостью, которая обычно включалась у него в трех случаях: когда речь заходила о маминой выпечке, Лайрене или старом ручье, способном охлаждать напитки лучше бездушных городских артефактов.

— Папа, будь осторожен, — предупредила я. — Еще немного, и пирог получит собственный родовой герб.

— Заслуженно, — не моргнув, ответил отец.

Ренвик снова улыбнулся, но промолчал. Взяв вилку, он отломил кусочек и попробовал. Ел он тоже нормально: не слишком медленно, чтобы продемонстрировать воспитание, и не так, будто боялся, что тарелку сейчас отнимут. Мама наблюдала за ним с видом женщины, которая мысленно уже оценивает, подойдет ли он к семейному столу на зимних праздниках. Я сидела напротив, подпирая голову рукой, и пыталась понять, почему внутри так спокойно. Вот вообще!

С Тайреном мое сердце вело себя как пьяный дядя Ронвей у бочки с настойкой. Стоило рыжему бедствию появиться рядом, как организм начинал устраивать тревожное собрание всех чувств. Раздражение поднимало руку первым, злость требовала графин, гордость кричала, что мы выше всего этого, а где-то в углу сидела совершенно лишняя часть меня и шептала: «А скулы у него все-таки преступные».

С Ренвиком ничего такого не происходило. Сердце билось ровно, Дыхание не сбивалось. Ни одна рука не тянулась к посуде в целях самозащиты. Я не хотела ни убить его, ни спорить до хрипоты, ни доказать, что он идиот. Ренвик был Ренвиком. Ужасно непонятно, что с этим делать.

Папа тем временем вошел в режим рассказчика, из которого выбраться можно было только через мамину фразу «дорогой, дай человеку поесть».

— С его отцом, кстати, мы однажды ездили в экспедицию к северным родникам, — сообщил он, устраиваясь поудобнее. — Давнее дело. Тогда еще верхний контур воды сбился после грозового разлома. Местные думали, что родники просто ушли глубже, а оказалось, что почва сдвинула линию почти на два локтя в сторону. Твой отец, Ренвик, тогда первым это понял.

Юноша слегка наклонил голову.

— Он рассказывал. Говорил, вы настояли проверить старую карту корневых связей, хотя остальные уже хотели возвращаться.

— Потому что карта была плохая, — оживился папа. — А плохие карты хуже отсутствия карт. Отсутствие карты хотя бы честно предупреждает, что ты ничего не знаешь.

— Очень семейная мысль, — заметила я. — Надо вышить на полотенце.

Мама бросила на меня взгляд, от которого приличная дочь должна перестать изображать уличного комментатора.

— Отец говорил, вы спасли тогда два поселения от пересыхания ручьев, — продолжил Ренвик уже серьезнее. — Для наших мест это важно.

Папа даже немного смутился. У него было забавное свойство: хвалить других он мог часами, а стоило похвалить его самого, начинал поправлять очки и кашлять.

— Мы работали командой, — отмахнулся он. — Без твоего отца ничего бы не вышло.

Я посмотрела на папу, потом на Ренвика. Они прекрасно смотрелись в одном разговоре: оба спокойные, разумные, оба могли обсуждать почвенные контуры. Ренвик слушал внимательно. Он не пытался вставить себя в каждую фразу и не строил из себя незаменимого участника экспедиции, где его тогда, вероятно, еще водили за руку и заставляли надевать теплые носки.

Мама подкладывала ему еду.

— Возьмите еще грибных рулетов. Они с пряной зеленью, но не острые.

— Спасибо. Пожалуй, один, — вежливо согласился он.

«Пожалуй, один» — фраза мужчины, который умеет останавливаться. Ниатта бы на моем месте сказала, что это ценный навык для будущего мужа. Я же подумала, что если бы здесь сидел Тайрен, он взял бы два рулета — один съел, второй подвинул бы мне и сказал что-нибудь вроде: «Тебе надо подкрепиться, Морган, а то вдруг снова придется проигрывать древние традиции». После чего я бы вскипела, а он бы выглядел довольным, как кот, которому запретили лезть на стол, но он уже сидит в супнице.

Фарелия, не думай о Тайрене! У меня напротив нормальный парень. Таких надо ценить, особенно когда выбор в твоей жизни обычно колеблется между «родители нашли хорошего» и «рыжий катастрофический».

Если честно, у меня не было того запаса поклонников, из которого Ниатта могла бы выбирать по степени богатства, скул и перспективы завладеть гостиной. Ниатта в начале первого курса смотрела на академию как на большой брачный рынок с факультативами. У нее были списки, критерии, запасные стратегии, аварийные улыбки и умение оказаться рядом с нужным мужчиной так, словно это судьба споткнулась и упала ей под ноги. Я же в романтическом смысле была скорее лавкой на окраине: вроде вывеска есть, внутри неплохой товар, но большинство проходит мимо, потому что дорога неудобная и часы работы неясны.

Да, у меня не было крыльев. Да, в родной провинции это означало, что часть мужчин смотрела на меня либо с жалостью, либо с осторожностью, будто бескрылая фейэла могла неожиданно укусить и потребовать уважения. В академии легче, но и там я больше прославилась не как таинственная красавица, а как девушка, которая умеет спорить с преподавателями и дружить с симбиотом подозрительного поведения. Так что Ренвик Таль (старше-меня-на-два-года-не-смотрит-на-мою-спину-каждые-три-минуты) объективно удачный вариант. Субъективно сердце сидело на стуле, ковыряло вилкой пирог и говорило: «Ну и?»

— Фарелия, — мама вдруг повернулась ко мне с улыбкой, слишком мягкой, чтобы быть невинной. — Ты ведь хотела узнать про старшие курсы?

Я чуть не подавилась чаем от материнской тактики. Следующим шагом, вероятно, было бы оставить нас у окна под предлогом проверить, не завелись ли в саду романтические обстоятельства.

— Хотела? — переспросила я, делая вид, что впервые слышу о собственных желаниях.

— Ты недавно спрашивала, не добавят ли вам новых предметов, — напомнил папа, и по его лицу стало ясно: он тоже участвует в операции.

Семейный сговор!

— Ну да, — протянула я, глядя на Ренвика. — Вдруг на втором курсе нас начнут бросать в болота уже официально, а не в качестве педагогического импровизационного метода.

— Полевой практики станет больше, — спокойно отозвался он. — Но не сразу. Сначала идут защитные контуры, диагностика малых природных нарушений и работа с устойчивыми симбиотическими системами. Если у вас направление природных практик, то ближе к весне могут добавить выездные занятия.

Я моргнула.

— Это звучит так, будто болото все-таки будет, просто в приличной формулировке.

— Возможно. Зависит от преподавателя, — ответил юноша.

— Образование, построенное на слове «возможно», всегда вдохновляет.

Ренвик кивнул так серьезно, словно я сказала научную истину.

— В природной магии многое зависит от условий. Планировать нужно, но оставлять место для изменений.

Я посмотрела на него пристальнее. Нет, он не шутил. Он действительно так думал! И отвечал по существу! Странный опыт — разговор с мужчиной, после которого не хочется обыскивать стол на предмет метательных снарядов.

— Ну, дети, — вдруг произнес папа с подозрительно бодрым видом, вставая из-за стола, — мы, пожалуй, оставим вас ненадолго. Детям проще поговорить без взрослых.

Я медленно повернула к нему голову. Детям? Мне двадцать один! Ренвику, судя по всему, двадцать три. Один «ребенок» уже мог заканчивать академию и восстанавливать природные контуры. Второй недавно получил домашний арест, но это была временная юридическая неприятность. И все равно папа произнес «дети» с удовольствием, будто сейчас отправлял нас лепить куличики в песочнице.

Мама тут же подхватила:

— Да, мне нужно проверить белье наверху. Дорогой, поможешь?

Папа кивнул слишком быстро. Бабушка Айвена, сидевшая у окна с яблоком, даже не попыталась встать. Мама выразительно посмотрела на нее.

— Мама?

— Что? — бабушка подняла бровь. — Я старая. Мне нельзя резко по лестницам ради чужих брачных интриг.

— Это не интрига, — мама покраснела.

— Тогда зачем я должна уходить?

Папа кашлянул, а мама сжала губы. Я уставилась в тарелку, потому что если бы сейчас посмотрела на Ренвика, то, возможно, умерла бы от неловкости прямо в грибной рулет.

— Айвена, — мягко, но настойчиво произнес отец.

Бабушка вздохнула с видом женщины, которой мешают наблюдать лучшее представление недели, поднялась и взяла свой посох.

— Ладно. Но если они будут молчать, не жалуйтесь. Молодежь нынче сначала молчит, потом женится, потом удивляется, что разговаривать тоже надо.

— Бабушка! — возмутилась я.

— Что? Полезный совет.

Она вышла последней, оставив за собой запах яблока и травяной настойки. В комнате наступила тишина. Тут занавеска не шевелится, солнце не падает на волосы, и героиня не понимает, что перед ней судьба. Это была тишина после того, как родители слишком очевидно оставили тебя наедине с тем, кому только что подложили третий кусок пирога как приданое в тестовой версии.

Ренвик, к его чести, не выглядел ни торжествующим, ни смущенным до потери речи. Он лишь поставил чашку на блюдце и посмотрел на меня спокойно.

— Надеюсь, вам не слишком неловко.

— Мне? — я выпрямилась. — Нет, что вы. Просто только что передали в дипломатические переговоры под прикрытием грибных рулетов. Обычный день.

Он едва заметно улыбнулся.

— Родители часто так делают?

— Пытаются? Нет. Делают так плохо? Впервые. Обычно мама тоньше. Сегодня, видимо, сказалась усталость после свадьбы.

— Ваш брат недавно женился, верно? — Ренвик аккуратно сменил тему. — Поздравляю вашу семью.

— Спасибо. Семья до сих пор приходит в себя, — я постаралась улыбнуться. — Ленты сняли не все, дядю Ронвея после праздника нашли в кустах, но в целом союз признан успешным.

— Невеста из рода Эвиндаэль?

— Да. Элианна Эвиндаэль.

Ренвик кивнул.

— Элианна — кузина Тайрена Эвиндаэля, если не ошибаюсь.

Имя прозвучало спокойно, но в комнате будто кто-то открыл окно. Я поставила локоть на стол и оперлась подбородком на ладонь.

— А ты знаешь Тайрена?

Спросила почти небрежно. Внутри же сразу включилась самая вредная часть мозга: конечно, он знает Тайрена. Все знают Тайрена! Это же местная звезда с крыльями и недопустимым количеством самоуверенности. Если Серджо Алый, любимый артист Ниатты, был всеобщим любимцем в музыкальном смысле, то Тайрен Эвиндаэль — версия Серджо Алого для Зеленых Сумерек. Только Серджо, скорее всего, приличный мужчина, способный пройти мимо юбки без желания проверить, улыбается ли ее хозяйка. Тайрен же, по слухам, не пропускал ни юбок, ни, вероятно, штанов, если они выглядели достаточно заинтересованно. Его должны знать все: девушки, их матери, собаки, старые деревья, даже лавка травника, наверное, скрипела иначе, когда он проходил мимо.

Ренвик немного замялся. До этого он отвечал ровно, а тут взгляд на секунду ушел в сторону, пальцы легли на край чашки чуть крепче, чем нужно, и в голосе появилось что-то осторожное.

— Да. Немного.

Я прищурилась.

— «Немного» — это когда видел на площади, или «немного» — это когда вместе убегали от рассерженного старосты после неудачного эксперимента с фейерверком?

— Второе скорее было бы в его духе, — сухо заметил Ренвик. — Но нет. Мы не друзья.

Интересно. Мужчина, который говорил о почвенных контурах с нежностью библиотекаря, вдруг стал похож на фейрина, наступившего мысленно в крапиву.

— Тогда откуда знакомы?

Он помолчал лишнюю секунду.

— Я некоторое время встречался с его сестрой.

О. Вот это уже кусочек пирога с неожиданной начинкой.

— С родной? — уточнила я раньше, чем успела включить приличие.

— Да. С Аурелией Эвиндаэль.

Имя было знакомо смутно. Кажется, я видела ее пару раз в детстве: светловолосая, с красивыми крыльями и лицом девушки, которая уже в четырнадцать знала, как правильно ставить чашку на блюдце, чтобы не посрамить род. У Тайрена есть сестра, но он редко о ней говорит. Точнее, он вообще редко говорит о семье без шутки. Наверное, потому что если Тайрену дать серьезную тему, он испортит ее.

— Ничего себе, — протянула я. — И как оно? Встречаться с Эвиндаэль?

Ренвик посмотрел на меня, словно я случайно ткнула пальцем в старый синяк.

— Аурелия хорошая. Умная, воспитанная, очень преданная семье. Просто у нас не совпали ожидания.

Так обычно говорят, когда под «не совпали ожидания» скрывается нечто крупнее. Например: «ее семья считала меня недостаточно блестящим», «я оказался не готов жить по расписанию родовых ужинов» или «Тайрен стоял рядом и портил воздух своим существованием». Последний вариант я бы поняла без дополнительных доказательств.

— А Тайрен был против? — спросила я, стараясь сохранить легкий тон. — Или он просто стоял рядом?

Ренвик медленно провел большим пальцем по краю чашки.

— Тайрен редко бывает просто рядом.

— Звучит знакомо, — пробормотала я.

— Вы близко знакомы?

Я фыркнула.

— Мы знакомы с детства. Близко — слишком мирное слово. Оно подразумевает взаимное согласие сторон, — я почесала висок. — Тайрен скорее стихийное явление. Сначала ты видишь рыжую голову, потом слышишь насмешку, а затем разбираешь последствия.

— Он вас обижал? — Ренвик посмотрел на меня внимательно.

Вопрос был задан без драматической тяжести, но мне стало странно, потому что ответить «да» означало признать, что Тайрен действительно может меня задеть. Слишком много чести.

— Он всех обижает своим существованием, — отмахнулась я. — Просто некоторых еще и адресно.

— Понимаю, — тихо произнес юноша.

Мне захотелось немедленно вытащить из него всю историю. Не из сочувствия, конечно, а из научного интереса. Академия же приучила меня к исследованиям. Тайрен Эвиндаэль как объект исследования был, безусловно, опасен, ядовит и требовал защитных перчаток.

— Так что случилось? — я придвинулась чуть ближе, забыв изображать незаинтересованность. — Он вмешивался? Дразнил? Проверял, достойны ли вы его сестры методом морального уничтожения?

Ренвик едва заметно поморщился, но я уловила.

— Не совсем. Аурелия и я познакомились в Ловенхоле на одном открытом семинаре. Она тогда приезжала с делегацией Эвиндаэлей по вопросам родовых архивов. Мы начали переписываться, потом встречаться. Все было… прилично. У нас были разные характеры, — парень выдохнул. — Я больше занимался учебой и практикой. Аурелия привыкла к другому кругу общения. Для нее многое значили семейные приемы, связи, правильные знакомства. Я не всегда мог соответствовать.

— Потому что разговаривал с почвой вместо нужных людей?

— Потому что не хотел делать вид, что мне интересно то, что не имеет значения.

Я замолчала на секунду. В Ренвике вдруг появился спокойный внутренний стержень. Такой не станет бросаться графинами и не будет висеть на веревке с ведром, зато если решит остаться на своем, его, наверное, проще обойти, чем сдвинуть.

— И Тайрен? — напомнила я.

— Тайрен считал, что я ей не подхожу, — невозмутимо ответил мой собеседник.

Я ждала. Даже пирог перестал меня интересовать, а это, между прочим, серьезный признак вовлеченности. Ренвик вздохнул, но не устало. Словно решал стоит ли вытаскивать старую историю перед девушкой, которую родители только что попытались ему подсунуть как возможное счастливое будущее.

— Он вел себя вежливо на людях, но каждый разговор превращался в проверку. Он замечал все: где слишком просто одет, где недостаточно быстро понял намек, где сказал не то слово.

Я невольно сжала пальцы. Да, это Тайрен. Попасть точно в мягкое место и оставить улыбку на лице, чтобы у тебя самой не осталось доказательств преступления. Только ощущение, что ткнули тонкой иглой.

— Мерзавец, — вырвалось у меня.

Ренвик посмотрел на меня с легким удивлением.

— Вы так думаете?

— Я много что думаю. Часть запрещена произносить при старших родственниках.

Он опустил взгляд на чашку.

— Аурелия говорила, что он просто защищает семью. Наверное, так и было.

— Защищать семью можно по-разному.

Юноша чуть расслабился. Плечи опустились, пальцы перестали держать чашку так, словно она могла сбежать.

— В любом случае, наши отношения с Аурелией закончились не из-за Тайрена. Он был скорее… одним из факторов. Он не плохой мужчина, — вдруг произнес Ренвик.

— Вот это неожиданный поворот от бывшего почти-зятя, которого он морально щипал на приемах, — я удивленно подняла брови.

— Он резкий, самоуверенный. Иногда жестокий в словах, но не плохой.

— Ты сейчас пытаешься быть благородным? — я прищурилась.

— Нет.

Вот опять. Такое чувство, будто он ставил камни в ровную линию: этот сюда, этот сюда, этот тяжелый, осторожнее. В нем было что-то надежное.

И все же я смотрела на него через стол, на спокойные карие глаза, на короткие янтарные крылья за спиной, на аккуратные руки, и думала: хороший. Если бы я была умнее, спокойнее и больше похожа на приличную дочь приличного рода, я бы уже начала мысленно примерять его фамилию. Фарелия Таль. Звучит не ужасно, даже солидно. Можно заниматься лесными контурами, печь пироги, иногда навещать родителей и жить тихой жизнью, где никто не выливает на тебя воду через окно.

Только в этой тихой жизни почему-то не хватало воздуха. И это было глупо, потому что с Тайреном воздуха как раз было слишком много. Он врывался в легкие, сбивал дыхание, делал из каждого разговора дуэль, а из каждого взгляда — повод либо злиться, либо немедленно отрицать очевидное. С ним сердце не екало. Оно вело себя так, будто его посадили в глайдерон без ремней безопасности и отправили по нестабильному маршруту. А с Ренвиком оно просто билось.

Ровно.

И скучно.

Я внутренне поморщилась. Вот оно, доказательство моей моральной испорченности — хороший парень сидит напротив, а я мысленно сравниваю его с рыжей катастрофой и прихожу к выводу, что катастрофа хотя бы не дает организму заснуть.

— Фарелия? — Ренвик мягко вернул меня в реальность.

— М-м?

— Вы задумались.

— Да. Пыталась решить, считается ли Тайрен стихийным бедствием или социальным, — я постучала ногтем по подбородку.

— И к чему пришли?

— К тому, что страховые компании отказались бы его классифицировать.

Ренвик усмехнулся, но в глазах осталось что-то настороженное.

— Вы много о нем говорите.

Вот теперь настала моя очередь замереть.

— Потому что ты сам его упомянул, — я сразу перешла на «ты».

— Да, но вы продолжили.

Какой наблюдательный. Надо было уточнить у мамы до знакомства не прилагается ли к Ренвику список опасных качеств.

— Я продолжила из любопытства, — заявила с достоинством. — В академии нас учат исследовать раздражающие явления.

— Понимаю.

С лестницы донеслись приглушенные голоса родителей. Они, судя по всему, проверяли белье уже неприлично долго. Надеюсь, мама хотя бы изображала достоверность и действительно перетряхнула пару простыней, иначе вся операция выглядела совсем уж позорно.

— И все же, — я снова вернулась к теме, потому что здравый смысл иногда проигрывает любопытству с разгромным счетом, — что Тайрен такого говорил? Ну, тебе про вас.

— Зачем вам это? — Ренвик чуть нахмурился.

Хороший вопрос. Я его проигнорировала, как и полагается девушке с конструктивными дефектами воспитания.

— Хочу понять масштаб его вредности для общей картины.

— Не думаю, что это важно, — юноша начал давать заднюю.

— Значит, говорил что-то важное, — слегка напористо продолжила.

— Фарелия…

Мое имя в его исполнении прозвучало спокойно и мягко. Опять ничего не екнуло. Да что ж такое!

— Ладно, — я подняла ладони. — Не хочешь — не говори. Я не буду вырывать из тебя тайны семейства Эвиндаэль щипцами для сахара. Хотя щипцы рядом, учти.

Он посмотрел на щипцы, потом на меня, и уголок его губ дрогнул.

— Он однажды сказал, что я слишком удобный.

— Удобный? — переспросила я.

— Да. Хорошее происхождение, полезная специальность, спокойный характер, никаких громких историй. Сказал, что таких выбирают, когда хотят не любви, а правильного решения.

Тут даже мой внутренний балаган на секунду прикрыл рот.

— И ты поверил?

Ренвик пожал плечом, но жест вышел тяжелым.

— Тогда — да.

— А сейчас?

— Сейчас думаю, что в этом была только часть правды. Я действительно удобный. В этом нет ничего плохого, если люди выбирают друг друга честно.

Сверху раздался мамин смех. Похоже родители решили, что дали нам достаточно времени, чтобы либо влюбиться, либо хотя бы не подраться. С Ренвиком подраться было трудно. Он не давал нужного материала.

Я вдруг почувствовала к нему странную симпатию. Он был из тех, кто не станет лезть в душу сапогами, но заметит, если ты стоишь на краю. Из тех, кто не будет бросаться обещаниями, зато принесет плащ, потому что вечером похолодает. Ниатте такой показался бы скучным, потому что она любила, чтобы мужчина был загадкой, стеной и немного трагедией. Лисетта, наверное, сочла бы его безопасным и потом три дня переживала бы, не слишком ли быстро она так подумала. А я… Если бы мир у нас был плоский, мне стоило бы заинтересоваться Ренвиком Талем по-настоящему, а не как способом отвлечься от Тайрена и не как хорошим парнем, на которого жалко не обратить внимания. Но мир, к сожалению, давно не считался с моими планами. Он подсовывал мне одни проблемы.

— Спасибо, что рассказал, — произнесла я тише.

— Рад быть полезным.

— Осторожно, — предупредила я. — Если будешь слишком полезным, моя семья решит, что ты идеален, и начнет подкладывать тебе пироги с брачным подтекстом.

— Кажется, процесс уже начался, — юноша посмотрел на пустую тарелку перед ним.

— Да. Ты съел три куска, — я кивнула. — Теперь обратной дороги нет.

— Я рассчитал это за гостеприимство.

— В доме Морганов даже ручей не просто ручей, а победитель магического охладителя.

Ренвик негромко рассмеялся, и в этот момент в комнату вошли родители. Мама с выражением лица «мы вовсе не подслушивали», папа с выражением «я подслушивал только частично», бабушка с выражением «я бы подслушивала лучше, но меня увели наверх».

— Ну как, поговорили? — слишком бодро поинтересовалась мама.

Я посмотрела на Ренвика, потом на родителей и взяла чашку.

— Ага. Обсудили учебу, природные контуры, опасность грибных рулетов и Тайрена Эвиндаэля как один из факторов.

Папа поперхнулся воздухом, мама растерянно моргнула, а бабушка Айвена довольно хмыкнула. Ренвик опустил взгляд, но я успела заметить улыбку.

Что ж. Возможно, он и правда неплохой парень. Просто сердце, неблагодарная мышца, почему-то не спешило писать об этом торжественный отчет.

Глава 6

…в которой почти культурно отмечаем возвращение, а потом меня уносят через плечо во имя закона и общественного порядка.

До третьего сентября я дожила.

Сама формулировка звучит драматично, но после свадьбы брата и родительской попытки устроить мое личное счастье с парнем, который оказался настолько нормальным, что рядом с ним хотелось проверить собственную моральную испорченность у целителя, это было именно дожила — героически пересекла границу провинциального лета, сохранив большую часть рассудка, все конечности и способность язвить при виде тетушки Мирены. Последнее, впрочем, было не достижением, а природным инстинктом.

Третье сентября выпало на понедельник. Новый учебный год начинался именно в этот день, потому что академия «Ловенхоль» явно считала — если уж разрушать студентам жизнь, то с самого начала недели, чтобы не тянуть. Утро в Зеленых Сумерках выдалось влажным, серо-золотым и до неприличия сентиментальным. Воздух пах поздними цветами и родительской тревогой, которую мама пыталась замаскировать под заботу о моем багаже.

Я спустилась вниз с чемоданом, дорожной сумкой и чувством, что не уезжаю учиться, а бегу из семейного дома со скоростью морально освобожденной белки. Хотя внутренне белка уже стояла на старте, разминала лапки и бросала последний взгляд на дорожку, где мог внезапно появиться Тайрен Эвиндаэль.

Он, кстати, так и не появился. Лайрен пару раз упоминал, что тот помогал Эвиндаэлям с какими-то делами после свадьбы, потом уезжал куда-то по поручению начальника, потом снова возвращался, но ко мне не подходил. Так хорошо, что я почти не думала об этом каждый раз, когда выходила в сад.

Зато Ренвик Таль заходил еще дважды. Приносил отцу схемы родниковых линий и даже однажды помог маме передвинуть тяжелый ящик с банками.

Юноша приятен. Именно поэтому рядом с ним я чувствовала себя особенно виноватой. Он не делал ничего плохого, а мне, видимо, подавай проблемы.

Мама в день отъезда встала раньше всех. Когда я вошла на кухню, она уже заворачивала что-то в салфетки, складывала в аккуратную плетеную корзинку и хмурилась, словно от правильного расположения пирожков зависела моя выживаемость в Ловенхоле. Корзина была не простая, а с маленьким охладителем внутри на тонком кристалле водной маны. Еда в ней не портилась несколько дней, напитки оставались прохладными, а булочки не превращались в оружие самообороны уже к вечеру дороги. В Зеленых Сумерках магические охладители для напитков по-прежнему считались бездушным городским вызовом традиции, зато в корзину для дочери мама охладитель вставила без малейшего морального надрыва.

— Это тебе в дорогу, — мама поставила корзинку на стол и поправила крышку. — Пирожки с грибами, лепешки с сыром, яблочные булочки, немного вяленых ягод, сыр... Еще маленький кувшинчик с мятным настоем. И крем от сухости кожи. И мазь, если вдруг натрешь ноги. И…

— Мам, — я осторожно заглянула внутрь корзины. — Ты уверена, что это еда, а не приданое для маленькой осады?

— Не остри, — она покачала указательным пальцем. — В дороге всякое бывает.

— В дороге пирожки бессильны, но я ценю попытку.

Мама хотела возмутиться, но губы дрогнули. Она выглядела так, словно одновременно хотела обнять меня, завернуть в одеяло, посадить обратно за стол и запретить академии существовать до моего полного взросления. Папа вошел следом уже в дорожном камзоле и с моим чемоданом в руке. Хотя я прекрасно могла нести его сама, если бы он не набился платьями, книгами, подарками Ниатты и Лисетты, запасными туфлями.

— Повозка скоро будет на площади, — сообщил он, проверяя ремень на чемодане. — Лучше выйти заранее.

— Если выйдем еще раньше, возница решит, что мы приехали проводить его, а не меня.

— Лучше подождать, чем опоздать.

Отцовская мудрость.

Бабушка Айвена тоже спустилась попрощаться. В утреннем свете она казалась еще меньше, но спина у нее была прямая, взгляд острый, а посох в руке выглядел так, словно при необходимости она могла не только благословить внучку, но и отбить у дороги желание плохо себя вести.

— Уезжаешь, пташка? — уточнила она, будто чемодан, дорожное платье и мать с корзиной не давали достаточно доказательств.

— Уезжаю, — кивнула я.

Она поцеловала меня в лоб и сунула в ладонь маленький мешочек. Там наверняка лежали монеты на всякий случай. В нашей семье «на всякий случай» могло означать от «купи себе булочку» до «если встретишь разбойника, кинь ему в глаза».

— Бабушка…

— Не спорь. Старших надо уважать, пока они живы.

Родители проводили меня до ворот. Я обняла их обоих. Мама прижала меня к себе, будто пыталась запомнить целиком, вплоть до запаха волос и складки на рукаве. Папа поцеловал в макушку, потом задержал ладонь на моей щеке.

— Пиши, — попросила мама.

— Буду, — пообещала я. — Если связь не решит, что цивилизация меня недостойна.

— И не забывай есть, — добавил папа, как будто у него имелась хоть какая-то надежда на мою дисциплину в вопросах питания, когда я попадаю в общежитие и вижу, что в буфете дают булочки.

— Папа, я же не безрассудная, — возмутилась я. — Просто иногда выбираю эмоционально насыщенные перекусы.

Он хмыкнул, а мама снова обняла меня. Потом я все же отступила, подхватила чемодан, дорожную сумку и корзину с едой, от которой возникло желание остаться дома еще на год. Не багаж, а проявление материнской любви в съедобной форме!

На площади уже ждал возница — тот общий вид транспорта, который напоминал: если ты села сюда добровольно, значит у тебя либо важное дело, либо очень плохое чувство самосохранения. Я забралась внутрь, устроила корзину на коленях и помахала родителям рукой из окна, пока повозка не тронулась.

Они стояли у ворот долго. Мама первой опустила ладонь, потом папа, и оба все равно не расходились, пока дома на холме не начали растворяться в утреннем свете. Я вдруг подумала, что вернусь сюда либо к следующему лету, либо на зимние праздники, если Зеленые Сумерки вдруг в очередной раз забудут, что у рода Морганов есть дочь без крыльев, и решат пережить эту информацию на расстоянии.

Повозка дернулась, и родной дом остался позади.

***

Дорога до Остренбурга всегда умела притворяться проверкой на стойкость, хотя в сущности была всего лишь отвратительной дорогой. Сначала скрипели колеса, потом кочки начали подбрасывать меня с той нежностью, с какой обычно воспитывают особенно упрямых детей, а потом воздух стал суше, чище и городским. Я сидела у борта, обнимала корзину, следила, чтобы пирожки не чувствовали себя покинутыми, и считала время до пересадки. Иногда мне казалось, что дорога существует только затем, чтобы провинциальные жители не возомнили себя избранными.

К полудню уже чувствовала себя не героиней, возвращающейся в большой мир, а немного пережаренным пирожком. Но стоило глайдерону вынырнуть из-за линии крыш, и впереди наконец открылся Остренбург. Я почти прослезилась.

На станции глайдеронов все, как всегда, двигалось с торопливой деловитостью: кто-то катил чемоданы, кто-то ждал свой маршрут. Табло мигало маршрутами, кристаллы на стойках тихо звенели, и где-то внизу, на соседней платформе, уже поднимался в воздух глайдерон, отбрасывая на пол тонкие световые полосы. Закругленные шпили Ловенхольмской академии я увидела почти сразу. Они возвышались над кварталами столицы с привычным высокомерным спокойствием, и от одного их вида внутри что-то дернулось. Будто домой возвращалась та версия меня, которая в этом месте не обязана была быть чьей-то проблемой.

Я пересела на глайдерон до станции у академии и всю дорогу смотрела в окно, как город медленно уплывает назад, уступая место знакомым крышам, деревьям, аккуратным дорожкам и массиву учебных корпусов. Глайдерон мягко покачивался в воздухе, в салоне пахло полированным деревом, свежими пергаментами и чьими-то слишком сладкими духами. Две первокурсницы на соседнем ряду обсуждали, насколько страшно будет на вводной речи, а мужчина с папкой напротив явно пытался убедить себя, что он просто сопровождает сестру, а не сам переживает куда сильнее нее. Я мысленно пожелала ему удачи. Студентом быть вообще унизительно, а первокурсником — особенно. Ты еще не успел ничего сделать, а уже всем должен.

Через десять минут глайдерон остановился, и я вышла на платформу вместе с остальными пассажирами. По ту сторону уже начиналась суета, и даже издали слышались отголоски речи, которую читали первокурсникам на главной площади. Бедные дети. Им только объясняли, что впереди их ждет великое будущее, а я уже знала, что сначала их ждет расписание, потом бессонные ночи, потом кафедральная трагедия, а потом кто-нибудь обязательно влюбится не в того человека или не в то растение.

Прошла мимо площади, не задерживаясь. В академии сегодня творился привычный сентябрьский хаос: первокурсники с одинаково испуганными лицами; старшекурсники, смирившиеся с неизбежным; преподаватели, изображающие строгость; и бесконечные восклицания. После Зеленых Сумерек и дороги мне хотелось одного — дойти до комнаты, упасть на кровать и, если повезет, не разговаривать полчаса ни с кем, кроме собственного воображения.

Общежитие встретило знакомым запахом свежевымытого камня и варящейся травяной смеси. Коридор на первом этаже был почти пуст, только где-то вдалеке хлопнула дверь и послышался веселый визг, явно из тех, кому жизнь уже кажется большим приключением. Я прошла к своей комнате, толкнула дверь и на миг остановилась на пороге.

Узкая кровать у стены, стол у окна, две полки, стул с одной чуть расшатавшейся ножкой и мой маленький угол у шкафа, где вещи всегда лежали не так аккуратно, как хотелось бы здравомыслящим, но зато в пределах того хаоса, который я называла порядком. На подоконнике стоял горшок с живучей зеленью, которую я в прошлом году едва не угробила. На двери еще висела маленькая связка сухих трав, подаренная Ниаттой, чтобы отпугивать дурные намерения и скучных мужчин. Судя по тому, сколько раз мне приходилось выгонять из комнаты совершенно не тех представителей мужского пола, травы работали только частично, но я была готова принять и этот уровень магии.

Кровать соседки стояла у противоположной стены, и там уже царил слегка нарочитый беспорядок. На спинке стула висел короткий халат в ярком цвете, который приличная академическая эстетика не одобрила бы без справки. На столе стояли баночки с притирками, флакончики, зеркальце, а поверх учебника по основам магических контуров лежал веер. У окна висела тонкая шаль, и вся комната в целом производила впечатление места, где учеба существует на правах гостя.

Сама соседка редко бывала одна. Слишком редко, если честно. К ней почти всегда кто-то заходил, и чаще всего этим «кем-то» были представители мужского пола. Сначала они приходили с достаточно приличными лицами, а потом задерживались дольше, чем следовало, и начинали издавать звуки, от которых мне хотелось либо прочитать трактат о личных границах, либо немедленно уйти из собственного жилья. Я жаловалась кастелянше, просила перевести меня, объясняла, что учебный процесс под угрозой и у меня нежная нервная система, но все это не помогло. Женщина лишь тяжело вздыхала, говорила про нехватку комнат и «молодежь нынче такая», а затем сурово советовала мне «не обращать внимания, девочка, пока не кричат».

В прошлом году мне почти по-королевски повезло познакомиться с Ниаттой прямо в коридоре, а потом уже и с Лисеттой. В итоге моя комната в общежитии стала местом, куда я приходила переодеться, забрать книги и иногда напомнить себе, что у меня вообще-то есть адрес.

Я поставила чемодан на пол и несколько секунд стояла посреди комнаты, слушая тишину. Потом опустила плечи и выдохнула. Сняла плащ, повесила его на крючок, открыла корзину и сразу же поняла, что мама на прощание решила накормить меня как перед длительной экспедицией в пустоши. Пирожки лежали рядами, булочки уложены аккуратно. Я не удержалась и вытащила одну яблочную булочку, откусила и почти простонала от удовольствия. Дом, конечно, можно оставить, но мать, которая печет такую сдобу, покидать безболезненно невозможно.

***

К вечеру мы с Ниаттой и Лисеттой выбрались в таверну. Выбор пал не на унылую забегаловку с запахом кислого пива и вечной тоски по утерянному детству, а в вполне приличное место, где на стенах висели плетеные светильники, на подоконниках стояли горшки с мятой, а хозяин имел вид человека, который многое видел, но предпочел бы не вспоминать.

Мы устроились за столиком у окна, потому что Ниатта заявила, что в хорошем вечернем свете даже скромный напиток выглядит как начало судьбоносной истории, а Лисетта добавила, что у окна воздух свежее, и если вдруг кто-то из нас начнет слишком бурно радоваться, то не задохнется. Я не стала уточнять, кого именно она имела в виду, потому что подозревала, что это могла быть я.

Таверна постепенно наполнялась голосами, смехом и запахом жареного теста. В углу уже пытались играть на арфе. За соседним столом две дамы в шляпках обсуждали, как быстро пролетело лето, а за стойкой трое мужчин в рабочей одежде спорили, чей двоюродный брат однажды видел настоящего Лешего и не сошел с ума только потому, что был уже достаточно пьян.

Мы сели, одновременно выдохнули и уставились в меню. Оно было маленькое, но коварное. В нем, как и полагается уважающему себя заведению, имелось все, что нужно для сомнительных решений: настои, сидры, ягоды в сиропе, что-то с мятой, что-то с медом и несколько напитков с названиями, звучащими почти невинно, но на деле являлись опасными.

Лисетта первой нарушила тишину.

— Мне, наверное, лучше взять что-нибудь без… ну… лишнего эффекта, — пробормотала она, глядя в меню, будто там сейчас должно было выскочить предупреждение о последствиях.

Ниатта в ответ медленно подняла на нее глаза, в которых уже начинала разгораться праздничная идея, после которой всегда кто-то плачет, а кто-то танцует на столе.

— Мы сегодня отмечаем твое моральное выживание и мое возвращение к цивилизации после лета среди родственников. Вечер без лишнего эффекта — это как платье без подола. Формально существует, но зачем?

Я хмыкнула и постучала пальцем по меню.

— Я за то, чтобы взять что-то приличное. Ну, насколько приличным вообще может быть напиток, который продают в начале учебного года под сомнительные жизненные решения.

Блондинка с облегчением кивнула, а потом неожиданно собралась с духом и заявила:

— Тогда я тоже возьму алкогольный.

Мы с Ниаттой синхронно повернулись к ней. Священное зрелище! Лисетта, которая обычно переживает, если чай налили слишком быстро, добровольно соглашалась на спиртное. Я даже на миг подумала, не началось ли в мире действительно великое и необратимое.

— Вот это я понимаю, взросление! — Ниатта расплылась в одобрительной улыбке. — Фарелия, записывай. Сегодня вечером Лисетта переступила через свои страхи и шагнула в объятия судьбы.

— Я не переступила, — тихо возразила подруга. — Я просто решила попробовать.

— Отлично, — заключила я. — Тогда мне бокал чего-нибудь ягодного. Только такого, чтобы после него не захотелось философствовать о смысле ручьев.

Хозяин принес наш заказ с выражением профессионального равнодушия и внутренней просьбой не устраивать пожаров. Для Ниатты выбран крепкий светлый настой с медом и пряностями, для Лисетты — румяный сидр с яблочной пеной, а мне достался напиток, который пах лесом и ягодами.

Мы чокнулись за прошедший день рождения, который я провела без торта, но с родительской тревогой и дорожной пылью; за начало учебного года, которое уже само по себе выглядело как наказание с расписанием; и за то, что мы снова были вместе.

— За нас, — подытожила дриада и первой сделала глоток.

Я последовала ее примеру. Напиток оказался коварно хорош. С первого раза он не бил в голову, а лишь мягко приподнимал настроение. Лисетта попробовала осторожно, а затем втянулась.

— Ну? — Ниатта прищурилась поверх своего бокала, в котором медовый настой сиял так невинно, будто не собирался через полчаса отнять у нас чувство меры и способность произносить «арканоэмпирический» без угрозы для языка. — Рассказывай, именинница. Что загадала на двадцать один?

Я задумалась, покачивая бокал в пальцах. Напиток внутри переливался темно-ягодным цветом.

— Чтобы второй курс не убил до октября, — честно призналась я. — И чтобы в расписании было меньше предметов, названия которых звучат как диагноз.

— Это слабое желание, — строго оценила подруга. — Надо желать красивого мужчину, хорошую оценку и платье, которое решает проблемы без твоего участия.

— Красивый мужчина у нее уже есть, — неожиданно вставила Лисетта и тут же покраснела.

Я медленно повернула к ней голову.

— Лисетта.

— Я не сказала кто! — она поспешно подняла бокал обеими руками, будто могла спрятаться за сидром. — Может, я про… про абстрактного мужчину.

— Абстрактные мужчины не выливают воду через окно, — мудро заметила Ниатта и сделала глоток. — Хотя, если подумать, это довольно энергичный способ заявить о себе.

— Если это заявление, то пусть он подаст его письменно, в трех экземплярах и с извинениями, — буркнула я. — Один экземпляр мне, второй моему самолюбию, третий графину, погибшему при исполнении долга.

Лисетта захихикала в бокал. Ниатта довольно откинулась на спинку стула.

— Я все еще считаю, что в истории с ведром есть романтический потенциал.

Мы снова чокнулись. На втором глотке мой напиток окончательно решил, что мы с ним друзья, на третьем — что близкие родственники. После четвертого я уже почти простила дороге Зеленых Сумерек кочки, но не Тайрена. Тайрена простить было нельзя, иначе Вселенная решила бы, что я слабая, и прислала бы его с ведром повторно.

— Учебный год, — протянула Лисетта, задумчиво глядя в пену своего сидра, — будет сложным. Нам добавят практику по малым природным нарушениям. И еще, кажется, курс по основам межрасовой магической этики.

— О, прекрасно, — оживилась Ниатта. — Это где нам объяснят, почему нельзя влюбляться в преподавателей, демонов, инкубов и представителей семей, которые портят тебе настроение?

— Я не влюблялась в инкуба! — поперхнулась Лисетта.

— Но он был красивый? — уточнила я.

— Фарелия!

— Научный интерес. Мы же возвращаемся в академию, надо заранее разогреть мозг.

— Очень красивый, — тихо призналась она и спрятала лицо за бокалом. — Но это ничего не значит. Инкубы по определению красивые. Это как… как у хищного растения яркий цветок. Привлекает, а потом ты уже лежишь в пищеварительном резервуаре и жалеешь, что не послушала маму.

— Как поэтично, — восхитилась Ниатта. — Лисетта, ты взрослеешь. Еще немного, и начнешь описывать мужчин не через уровень опасности, а через пригодность к браку.

— Не надо, — испуганно попросила подруга. — Мне пока достаточно уровня опасности.

— Уровень опасности — это тоже критерий, — я задумчиво откусила кусочек жареного теста, который нам принесли к напиткам. — Например, Ренвик Таль почти не опасен и от этого подозрителен.

— Это тот спокойный? — Ниатта мгновенно навострила внутренние уши, хотя внешне у нее, как у приличной дриады, ушей было ровно столько, сколько нужно, чтобы подслушивать только эстетически важное.

— Да. Лесная геомантия, восстановление природных контуров, нормальные манеры, чистые ногти, умеет поддерживать разговор и не пытается утопить собеседницу в образовательных целях.

— Звучит как мечта матери, — вынесла приговор дриада.

— Именно, — я закатила глаза. — Моя мама светилась так, будто ей доставили будущего зятя в подарочной упаковке.

— А ты?

Я сделала большой глоток. Напиток оказался очень кстати, потому что трезвой отвечать на этот вопрос было бы неприлично честно.

— Думала: «Хороший». Потом: «Очень хороший». А потом: «Почему мне скучно?». Стало ясно, что во мне что-то сломано. Возможно, еще в детстве, когда я решила прыгнуть с амбарной лестницы в простыне.

Лисетта вздохнула с сочувствием, а Ниатта посмотрела на меня с тем самым выражением, с каким она когда-то оценивала магистра Мервана: опасность распознана, цель обозначена, операция возможна.

— Нет, — предупредила я, ткнув в нее пальцем. — Не смотри так. Тайрен Эвиндаэль не цель. Он бедствие.

— Иногда бедствие — это и есть цель, просто с плохим пиаром, — подруга пожала плечом.

— Ниатта, твой опыт с мрачным друидом вредно влияет на статистику. Не каждый мужчина, который ведет себя как проблема, на самом деле будущая любовь.

— Конечно, — великодушно согласилась она. — Некоторые просто проблемы. Но если проблема красивая, помнит твою аллергию, появляется в нужных местах и выводит тебя из себя с точностью магического артефакта, я бы не сбрасывала ее со счетов.

— Я бы сбросила с моста в ручей, — заверила я.

— В ручей ты сбросишь уже после первого поцелуя, если он окажется плохим.

Лисетта издала звук, похожий на попытку маленькой феи покинуть тело.

— Девочки!

— Что? — Ниатта невинно распахнула глаза. — Мы говорим о практических аспектах личной жизни. Очень важная дисциплина, которой академия почему-то пренебрегает.

— Потому что если академия введет такой курс, ты попросишься вести факультатив, — я хмыкнула.

— И у меня будут лучшие показатели посещаемости.

Мы смеялись так громко, что хозяин таверны, проходивший мимо с подносом, бросил на нас первый предупреждающий взгляд. Из той категории, где человек еще надеется, что клиентки сами поймут, что стол — не сцена. Мы не поняли.

Лисетта сидела с розовыми щеками, сияющими глазами и странно решительным выражением лица. Она уже не держала бокал двумя руками, как хрупкий артефакт, а уверенно поднимала его за ножку, чем приводила Ниатту в состояние гордой наставницы.

— Я хочу сказать, — вдруг объявила Лисетта, чуть подавшись вперед, — что мы все очень хорошие.

Я моргнула.

— Это тост?

— Это истина, — серьезно пояснила она. — Ниатта красивая и умная. Ты очень смелая. А я… — Блондинка задумалась, потом икнула, прикрыла рот ладонью и продолжила с достоинством, — а я теперь тоже могу пить сидр и не умирать.

— За Лисетту, которая пьет сидр и не умирает! — торжественно провозгласила я.

Мы чокнулись так вдохновенно, что немного сидра выплеснулось на стол. Разговоры потекли дальше.Ниатта рассказывала, как этим летом была на концерте Серджо Алого в Норвалле. По ее словам, сам концерт потрясающий, Серджо великолепен, свет идеален, музыка проникала в душу, а вот сопровождение оказалось трагедией государственного масштаба.

— Представьте, — возмущалась она, указывая ложечкой на нас, — я на концерте Серджо и рядом не Энтан, который хотя бы молчал бы красиво, а моя старшая сестра со своим молодым человеком. Они весь вечер обсуждали акустическую систему зала. Пока Серджо пел «Сладкий вкус морошки», эти двое спорили, не перегружен ли третий магический резонатор.

— И был перегружен? — спросила Лисетта с искренним научным интересом.

Ниатта посмотрела на нее так, будто та только что предала женскую цивилизацию.

— Лисетта.

— Что?

— На концерте Серджо резонатором должна быть душа.

— А если третий правда перегружен? — тихо уточнила я.

Ниатта прищурилась.

— Еще слово, и я расскажу вам обеим, как Энтан выглядит утром в саду.

— Молчу, — быстро сказала блондинка.

— Я тоже, но из уважения к общественной нравственности, — добавила я.

Потом Лисетта рассказывала про ярмарку в Висячих Липах. Там, как оказалось, все было мило, благопристойно и страшно, потому что местные мастера защитных амулетов решили устроить конкурс «чей оберег громче предупреждает об опасности». Один оберег заорал при виде булочки с маком, второй начал светиться рядом с козой, третий заподозрил уличного музыканта в некромантии, а четвертый так усердно защищал хозяйку от «потенциального эмоционального вреда», что ударил искрой парня, который просто хотел пригласить ее на танец.

— И ты танцевала? — спросила Ниатта, уже заметно округляя слова.

— Нет, — призналась Лисетта. — Я испугалась оберега.

— Правильно, — одобрила я. — Если амулет бьет мужчин искрой до начала отношений, он просто экономит время.

Лисетта засмеялась, потом засмеялась Ниатта, а уж затем я. Хозяин таверны принес нам вторую порцию напитков. Или мы заказали? Этот момент в моей памяти покрылся легкой дымкой, как окно в бане. Помню только, что Ниатта сказала: «Ну один еще можно, мы же взрослые», а я сказала: «За второй курс, пусть он сам себя боится».

После второй порции мир стал дружелюбнее, после третьей — таверна начала слегка покачиваться, но я решила, что это архитектурная особенность. В Остренбурге вообще любили необычные здания. Может, таверна построена на эмоционально отзывчивом фундаменте?

Дриада уже сидела, подпирая щеку ладонью, и рассказывала бокалу, что Энтан Мерван, конечно, мужчина сложный, но занавески он переживет. Лисетта кивала с видом опытной девушки. Я пыталась понять, почему мой язык стал таким мягким и не хочет правильно произносить слово «геомантия».

— Гео… геома… гео-м-м-мантия, — выговорила я наконец и довольно улыбнулась. — Видите? Учеба уже началась.

— Умница, — похвалила Ниатта. — Завтра скажешь это преподавателю и получишь зачет за храбрость.

— Завтра, — Лисетта подняла палец, но палец немного не туда поднялся, — нам нужно встать.

Мы замолчали.

— Зачем? — спросила я после паузы.

— Учиться.

Мы втроем посмотрели друг на друга и снова захохотали. Учеба на фоне третьего бокала выглядела как легенда о далекой стране, куда отправляются только самые отчаянные. Именно в этот момент к нашему столику подошли парни.

Трое. Нет, четверо. Или трое и один очень широкий? Я моргнула, пересчитала заново, но один из них качнулся, и арифметика сдалась.

На вид из тех, кто уже понял, где в академии дешево кормят, как обойти комендантский час и каким тоном говорить с первокурсницами, чтобы те либо покраснели, либо пожалели о существовании, — то есть старшекурсники. У одного были темные волосы, зализанные назад так старательно, будто он проиграл спор с маслом. Второй улыбался слишком широко и пах крепким элем. Третий опирался о стул Ниатты так, словно уже купил этот предмет мебели вместе с нами. Четвертый, если он все-таки был четвертым, стоял чуть сзади и пытался выглядеть загадочно, но больше походил на шкаф, задумавшийся о смысле досок.

— Девушки, — протянул зализанный, — скучаете?

Я посмотрела на него, потом на Лисетту, которая мгновенно перестала быть философом сидра и превратилась в испуганную лань с розовыми щеками.

— Мы? — Ниатта лениво подняла бровь. — Нет. А вот вы, судя по попытке начать разговор, очень.

Парень засмеялся, явно решив, что его пригласили продолжать. Мужчины иногда удивительны. Им говоришь «уйдите», а они слышат «покажите еще больше самоуверенности».

— Острая, — оценил второй. — Нам такие нравятся.

— Уходите к Лешему, — Ниатта махнула рукой, будто изгоняла не приставал, а мелкий сквозняк.

— О, — зализанный придвинулся ближе, — а если мы не хотим?

Я нахмурилась. Внутри моей головы алкоголь устроил теплый туман, но сквозь него все равно пробился сигнал: неприятность. Не Тайрен, конечно, но тоже вредная форма жизни.

— Тогда я вызову патрульного, — объявила я, стараясь говорить твердо. Получилось, наверное, почти твердо. Ну, с легким покачиванием по краям. — И он объяснит вам, что приставать к девушкам — это незаконно и вообще некрасиво.

Парни переглянулись и рассмеялись. Ненавижу, когда над правильными угрозами смеются. Снижает педагогический эффект.

— Патрульного? — протянул тот, что у стула Ниатты. — Девочка, ты из провинции? Тут патрульные приходят, когда уже столы ломают.

— Мы можем ускорить процесс, — мрачно пообещала я.

— Фарелия, — Лисетта схватила меня за рукав и прошептала громкостью, которой можно было разбудить соседний стол, — не надо ускорять.

Ниатта попыталась встать. Получилось красиво первые полсекунды, потом стул оказался коварным, пол — слишком близким, а я — недостаточно трезвой, чтобы вовремя помочь. В итоге она осталась сидеть, но с видом девушки, которая просто передумала вставать из стратегических соображений.

— Господа, — произнесла она ледяным тоном, правда, лед был немного растаявший, — если вы сейчас не исчезнете, я пожалуюсь магистру Мервану. Он вас закопает в учебном порядке.

— Магистру кому? — хмыкнул зализанный.

— Мервану, — повторила Ниатта, будто произносила имя древнего божества контроля и симбиоза. — Мой мужчина очень страшный… Очень красивый. И вообще не любит, когда меня трогают!

— А мы тебя трогали? — парень демонстративно поднял руки.

Второй тем временем наклонился к Лисетте.

— А ты чего такая тихая? Пойдем потанцуем?

— Нет, спасибо, — она побледнела. — Я не танцую с незнакомыми мужчинами после сидра.

— После сидра как раз веселее.

Он потянулся к ее руке. Я резко хлопнула ладонью по столу. Очень хотела, чтобы прозвучало грозно, но ладонь попала в лужицу пролитого напитка, и эффект получился влажным.

— Не трогай ее!

— А то что?

Фраза была ошибкой. Даже пьяный мозг Фарелии Морган способен распознать момент, когда Вселенная подает блюдо под названием «Конфликт». Я уже набрала воздух, чтобы выдать речь о нравственности, законе и том, почему некоторых мужчин следовало бы воспитывать в теплицах рядом с кусачими лианами, но тут к нам подошел хозяин таверны. Мужчина был крепкий, с широкими плечами, густой бородой и выражением лица, в котором читалось: «У меня сегодня уже было достаточно идиотов, так что не становитесь десертом».

— Господа, — прогудел он, — тише. Или на выход.

— Мы просто разговариваем, — зализанный обернулся к нему с улыбкой, от которой даже моя пьяная душа захотела вымыть пол.

— Разговаривать можно за своим столом.

— А ты нам указывать будешь?

Ой.

Вот прямо ой.

Хозяин таверны медленно положил ладонь на спинку ближайшего стула. Стул, кажется, напрягся. Я тоже. Ниатта же, наоборот, оживилась, потому что в ее глазах появился опасный блеск зрительницы.

— Сейчас будет, — прошептала она.

— Что? — Лисетта вцепилась в свой бокал.

— Мужская глупость в естественной среде.

Зализанный толкнул хозяина в плечо. Тот посмотрел на место, куда его толкнули, потом на парня. В таверне стало тише. Даже арфа в углу, кажется, сама себя задушила последней нотой.

— Выйди, — спокойно предложил хозяин.

— Сам выйди.

Следующие несколько секунд я видела плохо, потому что события решили происходить быстрее, чем мой алкогольный мозг мог их обрабатывать. Стул отодвинули, кто-то ругнулся, хозяин таверны схватил зализанного за ворот, второй парень полез на помощь, третий опрокинул кружку, четвертый все-таки оказался четвертым и попытался ударить хозяина с такой техникой, будто раньше тренировался на подушках и проигрывал. Кто-то из посетителей вскочил. Кто-то крикнул: «Стражу!». Лисетта пискнула и спряталась за мной, что было трогательно, но стратегически сомнительно, потому что я сама держалась за стол не из храбрости, а чтобы не упасть.

— Не деритесь! — крикнула я.

Мой голос утонул в общем шуме.

— Деритесь красиво! — почему-то добавила Ниатта.

— Ниатта! — ужаснулась Лисетта.

— Что? Если уж они мешают нам пить, пусть хотя бы эстетически.

В этот момент один из парней отлетел к соседнему столу, задев блюдо с жареным тестом. Тесто взлетело в воздух. Я проводила одну взглядом и подумала, что именно так выглядит конец цивилизации: мужчины дерутся, женщины пьяны, а закуска покидает этот мир без должных почестей.

Дверь таверны распахнулась.

— Ну что у вас здесь опять? — раздался раздраженный мужской голос.

Я повернула голову и поперхнулась собственной слюной. На пороге стоял Тайрен Эвиндаэль. Но не просто Тайрен! Тайрен в форме столичного стража. О как.

Темная, идеально сидящая куртка с серебряной окантовкой, ремень, на котором поблескивали металлические застежки и, упаси ветви, наручники. На голове — фуражка. Самая обычная фуражка, если не считать, что на нем она выглядела неприлично притягательно, словно ее создали специально для того, чтобы разрушать женскую волю и уважение к закону одновременно. Крылья сложены за спиной, лицо раздраженное, взгляд быстрый и внимательный. За ним появился еще один страж, но ниже ростом, с усталым лицом, который уже заранее ненавидел бумажную работу.

— Фарелия? — прошептала Лисетта мне в плечо. — Что случилось?

— Это Тайрен, — пискнула я и закрыла лицо руками.

— Тот самый? — Лисетта икнула.

— Тот самый, — обреченно подтвердила я.

Ниатта же медленно повернулась к двери и начала пьяно, но очень профессионально осматривать Тайрена с головы до ног. Я узнала этот взгляд. Им она когда-то классифицировала магистра Мервана как «жених №1» и, как показала история, была опасно дальновидна.

— О-о, — протянула она. — Фуражка ему идет.

— Ниатта, не смотри на него так. Он вредный, — я взмолилась.

— Вредность иногда хорошо сидит в плечах.

— Ты занята друидом!

— Я не для себя. Я за науку.

Тайрен тем временем быстро разобрался с дракой. Одного парня он поймал за руку, вывернул так ловко, что тот мгновенно потерял желание быть героем. Второго оттеснил к стене, третьего передал второму стражу, а четвертый сам поднял руки, потому что, видимо, понял: когда страж в фуражке смотрит на тебя как на отчет, лучше стать законопослушным до удара.

— На выход, — коротко распорядился мужчина. — Все четверо. И молча, если не хотите добавить сопротивление к нарушению порядка.

— Мы ничего… — Начал зализанный.

Тайрен медленно посмотрел на него.

— Я сказал молча.

Вот гад.

Даже я, находясь в состоянии ягодно-медового расстройства личности, ощутила, что спорить сейчас не надо. Парни тоже ощутили. Их вывели к двери, где второй страж уже принимал самых шумных под свою усталую юрисдикцию. Хозяин таверны отряхнул рубаху, что-то буркнул про проклятый учебный год и пошел поднимать стул. Я надеялась, что на этом все закончится. Надежда, как всегда, оказалась наивной дурочкой в белых туфельках.

Тайрен повернулся к залу. Его взгляд прошел по столам, по опрокинутым кружкам, по хозяину, по нашему столику и остановился на мне.

Конечно.

Ну конечно!

Он чуть приподнял бровь. Я хорошо знала эту морду — он делал вид, что удивлен, но внутри уже веселился и подошел к нам.

— Фарелия Морган, — протянул Тайрен с вежливым ужасом, которого хватило бы на целую пьесу. — Какая неожиданность. В столичной таверне за столом с двумя столь же трезвыми леди.

— Что ты тут дела-аш? — возмутилась я, но язык немного запнулся на слове «делаешь», и вышло менее грозно, чем хотелось.

Его губы дрогнули.

— Работаю.

— Ты? — я ткнула в него пальцем. Палец попал не в него, а в воздух рядом, но смысл был ясен. — Страж?

— Да.

— Закона?

— Представь себе.

Вот тут мой пьяный мозг на секунду протрезвел исключительно от оскорбления логики. Тайрен Эвиндаэль и закон? Тайрен, который в детстве убеждал меня, что заборы существуют для проверки ловкости? Тайрен, который выливал воду на спящих девушек? Тайрен, который шептал «ниже, Морган» во время свадебной игры с венками таким голосом, что я чуть не упала в родовые традиции? И этот фейрин теперь страж закона? Упаси ветви! Это не служба, а насмешка над государственным устройством!

— Тебя не было последние недели, — вырвалось у меня. — Я думала, совесть проснулась.

— Ты думала обо мне? — он наклонил голову, заинтересованно глядя на меня.

— Я думала о тишине, — отрезала.

— Меня повысили и перевели в столичный отдел, — спокойно сообщил мужчина. — Так что теперь, боюсь, мы будем встречаться чаще.

Мир покачнулся от новости. Или от напитка. Возможно, от фуражки.

— Чаще? — переспросила я, и голос предательски стал тоньше.

— «Ловенхоль» входит в мой участок, — добавил рыжий с удовольствием.

Я закрыла глаза. Просто великолепно! Я уехала из Зеленых Сумерек для того, чтобы узнать: Тайрен Эвиндаэль теперь официально имеет право появляться там, где я нарушаю порядок.

Ниатта вдруг хихикнула.

— Я вспомнила песенку.

— Не надо, — пробормотала Лисетта, уже предчувствуя беду.

Но подруга была в том состоянии, когда внутренний театр открывает занавес без согласования с разумом. Она подняла палец и нараспев произнесла:

— Раз, два — страж пришел. Три, четыре — стол нашел. Пять, шесть — выпил квас. Семь, восемь — штраф на вас!

Повисла абсолютная тишина, которая бывает перед грозой, экзаменом или после того, как пьяная дриада процитировала старый хит Мо-Дубо перед действующим стражем.

Мо-Дубо — старый кумир танцевальных кругов времен наших родителей. Полузабытый, но почему-то бессмертный. Говорили, что когда-то он был элементалем земли, но после неудачного ритуала ритма застрял между профессией певца и городским предупреждением «По газонам не ходить». Его главный хит «Страж!» до сих пор заводили на деревенских праздниках и подозрительно шумных проверках квартальных.

Я не выдержала: сначала хрюкнула. Невеликолепно, признаю. Потом Лисетта издала тонкий писк, а Ниатта снова пропела штраф на вас с такой серьезностью, что мы втроем взорвались пьяным смехом. Я попыталась прикрыть рот ладонью, но рука промахнулась и легла на щеку. Тайрен стоял перед нами, медленно изогнув бровь.

— Закончили? — поинтересовался он.

— Нет, — честно ответила я и снова икнула от смеха. — Но стараемся.

— Тогда постарайтесь быстрее. Если никто не хочет провести ночь за решеткой, советую закругляться.

Лисетта посерьезнела насколько могла посерьезнеть девушка с розовыми щеками, сидром в крови и прядью волос, прилипшей к губе.

— Ой, нет! Нам же завтра учиться!

— Вот именно, — кивнул Тайрен.

— Мне нельзя в решетку, — продолжила Лисетта. — У меня конспекты.

— У решетки плохое освещение для конспектов, — поддержала Ниатта и попыталась подняться.

Это была ошибка.

Мы все трое попытались подняться почти одновременно. Стол, стулья и пол тут же вступили в заговор. Ниатта встала красиво, но сразу же села обратно, будто решила почтить мебель. Лисетта поднялась, взяла сумку, уронила сумку, подняла сумку, извинилась перед сумкой. Я встала увереннее всех, потому что держалась за край стола двумя руками и внутренней злостью на Тайрена.

— Мы можем идти, — объявила я.

Сделала шаг, а пол отошел влево. Мужчина выдохнул и закатил глаза. Коротким кивком подозвал того самого второго стража, который уже вернулся после передачи буйных парней третьему стражу у входа.

— Отведи этих двух в академию. Женское общежитие. Аккуратно.

— Сразу обеих? — устало уточнил страж, глядя на Ниатту и Лисетту.

— Они легкие, — заверила Ниатта. — Особенно я. Я вообще почти духовная.

— А я могу идти сама, — заявила Лисетта и тут же взяла стража крепко под локоть.

— Конечно, можешь, — мягко согласилась я. — Просто он идет рядом для красоты.

Страж посмотрел на нас и, кажется, мысленно попросил повышения жалования. Он взял Ниатту и Лисетту под руки. Дриада тут же оживилась:

— Если меня увидит Энтан, он наконец-то проявит эмоции в полном диапазоне! Представляешь? Беспокойство, раздражение, укор, тайная нежность, административное отчаяние…

— Ниатта, — простонала Лисетта, — не надо полного диапазона, у нас завтра учеба.

— Учеба переживет. А Мерван в гневе — это редкое природное явление.

Их повели к выходу. Ниатта продолжала рассуждать о том, что магистру Мервану очень пойдет выражение «моя женщина нарушила порядок, но я все равно ею горжусь». Лисетта пыталась объяснить стражу, что она обычно не пьет, но сегодня был особый образовательный случай. Страж молчал.

Я посмотрела им вслед и вдруг поняла, что осталась одна с Тайреном. Плохая арифметика.

— Я тоже могу идти сама, — заявила я.

Мужчина на ножках смерил меня взглядом.

— Конечно.

— Не смей говорить таким тоном, — надула я губы.

— Каким?

— Тоном фейрина, который сейчас сделает что-то неотесанное.

Он улыбнулся. Ох, как же мне не понравилась эта улыбка.

— Угадала, Морган.

— Тайрен, нет.

— Тайрен, да. — Мужчина шагнул ближе, наклонился, и мир внезапно поменял положение. В следующую секунду я оказалась перекинута через его плечо.

Как мешок с луком!

Как корзина с бельем!

Как доказательство, что закон в Остренбурге окончательно потерял уважение к личности!

— Ты! — возмутилась я, но воздух выбился из легких, а голос больше походил на писк. — Немедленно поставь меня!

— Нет.

— Я леди!

— Сейчас ты пьяная леди.

Он спокойно пошел к выходу, не обращая внимания ни на мое возмущение, ни на взгляды посетителей. Кто-то усмехнулся, кто-то проводил нас сочувственным взглядом. Хозяин таверны лишь махнул рукой, явно решив, что если страж несет проблему на плече, значит, проблема находится под контролем.

— Ты неотесанный, — сообщила я спине Тайрена. Вернее, его плечу. Плечо было твердое, теплое и очень неподходящее для сохранения злости.

— Угу.

— Грубый!

— Конечно.

— Самодовольный!

— Это ты уже говорила.

— Повторяю для протокола.

— Протокол примет к сведению.

Я попыталась выпрямиться, но это было бессмысленно. Тайрен держал меня одной рукой за ноги, второй придерживал спину, и, к моему ужасу, делал это уверенно. Не так, словно тащил мешок, а так, будто прекрасно понимал, где у меня колени, где талия, где приличие.

На улице воздух оказался прохладным. Ночной Остренбург шумел мягче, чем днем. Фонари светили круглыми золотыми пятнами, камни мостовой блестели после недавнего дождя, а где-то вдалеке кто-то пел. Надеюсь, не Мо-Дубо, иначе я бы умерла от символизма.

— Куда ты меня несешь? — спросила я, стараясь звучать грозно, но вместо этого зевнула прямо в его форму.

— В академию, — ответил мужчина.

— Я могла дойти сама.

— Ты шла вбок.

— Я тебя ненавижу!

— Это я уже слышал.

Он низко усмехнулся, почти под ребрами. Алкоголь вместо того, чтобы разжечь злость, вдруг налил в меня сонную мягкость. Плечо Тайрена оказалось удобным. Преступление против логики, но факты есть факты: меня несли, мир покачивался, фонари проплывали вверх ногами, и даже его фуражка, которую я видела сбоку, выглядела возмутительно правильной.

— Тайрен, — пробормотала я, уже чувствуя, как веки тяжелеют.

— Что?

— Если ты завтра будешь этим пользоваться, я… я…

— Бросишь в меня графин?

— Нет. Что-нибудь тяжелее.

— Запомню.

— И фуражка у тебя дурацкая, — добавила я из последних сил.

— Конечно.

— Очень дурацкая.

— Разумеется.

— И… идет тебе.

Последняя фраза выскользнула сама. Я тут же попыталась возмутиться собственному языку, но язык уже сложил полномочия. Тайрен ничего не ответил. Или ответил, но очень тихо? Или мне показалось, что его рука на моей спине стала чуть осторожнее?

Я хотела сказать еще! Например, что он преступник, что я не мешок лука, что у него красивые крылья. Но мысли расплывались. Тело вдруг решило, что если его уже несут, то сопротивляться — неблагодарность. Глаза закрылись сами. Последнее, что я успела понять перед тем, как окончательно провалиться в сон: алкоголь, усталость и Тайрен Эвиндаэль в форме стража — сочетание опаснее любой хищной флоры.

Потом мир погас и, к счастью для моей репутации, сделал это раньше, чем я сказала что-нибудь еще.

Глава 7

…в которой Тайрен напоминает о себе в тот момент, когда я меньше всего нуждаюсь в сюрпризах.

Проснулась я с ощущением, что кто-то аккуратно, но настойчиво попытался заменить мне голову на ведро с песком. Первой мыслью было, что меня наказали за что-то космическое, второй — кто-то втайне подмешал в вчерашний сидр проклятие.

Я лежала на боку, уткнувшись носом в подушку, которая пахла чистым бельем, деревом и едва заметным ароматом мыла. Вчерашний вечер вернулся кусками, как плохо собранная мозаика.

Таверна.

Пьяные старшекурсники.

Драка.

Тайрен.

Фуражка.

Его очень удобное плечо, из-за которого у меня теперь есть дополнительные вопросы к судьбе.

Потом вспыхнуло воспоминание, как я что-то бормотала ему в районе уха, причем по тону явно либо признание в любви, либо обвинение, что он не умеет уважать мои личные границы. Плохая новость — оба варианта одинаково вероятны.

Я резко села и тут же пожалела об этом. Комната качнулась, как глайдерон на ветреном маршруте, а голова отозвалась острой, обиженной болью, будто внутри меня поселился маленький молотобоец. Я зажмурилась, прижала ладонь ко лбу и тихо, почти поэтично прошептала в пустоту:

— Больше никогда…

Ответом стало собственное слабое дыхание и подозрительная тишина. Ничего — ни шагов, ни голосов, ни раздражающего комментария Тайрена из соседней комнаты. Значит, его здесь не было. Уже что-то. Если бы он оказался еще и в комнате, я бы собрала кости в кучку, завернулась в одеяло и попросила мир меня не трогать.

Медленно опустила взгляд вниз и обнаружила то, от чего по спине пронесся холодок куда страшнее любого утреннего сквозняка. На полу, прямо возле кровати, валялись мужские носки — вид беспорядка, который оставляют уверенные в себе мужчины, считающие, что мир подождет, пока они снимают обувь. Обычные носки… Темно-серые, без выкрутасов. Рядом лежали запонки. Очень романтичная сцена. Прямо записывай в хроники: «Утро после трагедии. В комнате разбросаны предметы мужского быта. Героиня страдает. Занавес».

Я сглотнула и закрыла глаза. Нет, никаких глупостей. Это не то, что ты подумала. Это вообще может быть любая мужская комната. Хотя… слишком чистая, слишком спокойная, слишком удобная для того, чтобы принадлежать кому-то, кто не любит беспорядок. А Тайрен, насколько я его знала, любил только собственную самоуверенность, чужие реакции и, видимо, порядок в носках. Отлично. Значит, я у него.

И тут меня накрыло по-настоящему. Я вспомнила как успела назвать его фуражку дурацкой, а потом — почти милой. Сердце неприятно дернулось. Я даже попыталась мысленно сместить фразу в раздел «алкогольные ошибки», но она, гадина, упорно сидела под ребрами и оттуда ухмылялась.

Секунду спустя я заметила часы на стене и чуть не умерла второй раз.

— О ветви, — простонала вслух и резко подскочила, отчего простыня запуталась в ногах. — Нет, нет, нет, нет, нет…

Часы показывали восемь утра. Я не просто опаздывала на первую лекцию, а давно превратилась в предмет презрения всей аудитории! Если мне не изменяла память, сегодня должно было быть что-то вроде «Основы природных форм и принципы симбиотической устойчивости». Или нет?.. В любом случае, название звучало, будто преподаватель готовился лично допрашивать каждого студента о его отношениях с корнями. Опаздывать — плохая идея. Особенно когда выглядишь, будто тебя вчера катали по полу.

Я вскочила, затем тут же схватилась за голову.

— Тихо, — приказала себе. — Без паники. Паника мешает… всему. Особенно обуванию.

Где мои туфли? Вопрос не абстрактный. Я оглядела комнату с той скоростью, на которую способна моя мученическая голова. Одна туфля обнаружилась возле кресла, вторая — под столом. Я подхватила обе, села на край кровати и начала натягивать их, попутно морщась от каждого движения. Внутри черепа все глухо стучало, как если бы там устроили маленький и крайне недовольный оркестр. Потом увидела зеркало и взвыла внутри себя.

Волосы. Святые ветви, мои волосы! Они не то чтобы лежали, нет. Слишком щедро по отношению к ним. Они жили! Каждый локон развивал собственную философию. Я провела по прядям пальцами, пытаясь вернуть приличный облик, но получилось лишь слегка усугубить творческий хаос.

— Нормально, — пробормотала я, вглядываясь в отражение. — Ты просто немного… художественная. Да. Художественно растрепанная студентка. Это образ, как говорит Ниатта.

Образ, надо сказать, больше напоминал побежденную лилию после грозы, но выбирать было не из чего.

Я обшарила взглядом комнату в поисках хоть чего-нибудь полезного. На стуле висела рубашка. Мужская, разумеется. Слишком аккуратная для вчерашнего стриптиза в стиле «спасибо, что не на мостовой». Графин у кровати молча издевался прозрачным содержимым. Тайрен, если он и был здесь ночью, успел либо сбежать, либо раствориться в наглой уверенности, которая у некоторых мужчин заменяет совесть и утренние извинения.

Я наклонилась, подбирая пояс от платья, и только после этого заметила на тумбочке сложенный вдвое листок. Сердце неприятно подпрыгнуло, будто в нем проснулось чувство стыда, и я, чертыхнувшись, развернула записку.

«Не искалечилась? Воды на ночном столике достаточно. Не пей из графина. Там обычная вода. Т.»

Я уставилась на бумагу, словно меня только что не спасли, а оскорбили каллиграфией. Спасибо, великодушный страж! Почти акт заботы. Конечно, можно было бы расценить как любезность, но с Тайреном любая любезность выглядела как насмешка, завернутая в аккуратный почерк.

Фыркнув, скомкала записку и запихнула ее в карман, чтобы позже на свежую голову решить что делать с доказательством его раздражающего существования. Не просто неизвестно где проснулась, а в съемных апартаментах Тайрена! Прямо утренний сервис для девушек с сомнительной памятью. Нужно было выбираться. Желательно до того, как он вернется и решит снова стать невыносимым в моем присутствии.

Приоткрыв дверь, я выглянула в коридор. Внизу ни звука. Апартаменты, как я уже поняла, были частью добротного здания на перекрестке. Оно стояло совсем недалеко от академического квартала, рядом с булочной, где продавали ореховые крендели, и аптекой, в которой мне однажды пытались продать успокаивающий сироп для чрезмерно впечатлительных студентов. Значит, мы были не на краю города, не в каземате, а в самом что ни на есть нормальном городском доме, который Тайрен снимал или, что хуже, имел в собственность.

Я тихо спустилась по лестнице, почти не касаясь перил. На первом этаже царила особенная утренняя пустота. В прихожей висели плащи, на вешалке — Тайренова фуражка. Я на секунду застыла перед ней, как перед святотатством. Ох, и не зря она нравилась мне меньше, чем следовало бы… Быстро выскользнув наружу, я позволила себе глубже вдохнуть.

Утро в городе оказалось неожиданно холодным и резко ясным после душной комнаты. Камень мостовой еще держал ночную прохладу, на крышах лежала редкая серебристая роса, а из ближайшей булочной уже тянуло свежим хлебом и обещанием, что мир не совсем отвратителен. Люди еще не успели окончательно разогнаться по делам, и это было мне на руку. Я прикрыла лицо рукой и почти побежала в сторону академии. Хорошо хоть дом Тайрена стоял действительно близко к Ловенхолю. Плохо, что теперь я это знала.

Дорога до общежития пролетела со скоростью, будто ноги внезапно вспомнили, что им хочется жить. Я пересекла внутренний двор, кивнула изумленной кастелянше, которая явно не ожидала увидеть меня в столь ранний и столь потрепанный час, и взлетела по лестнице в комнату. На мгновение дверь не хотела открываться, но я все же ворвалась внутрь, распахнула шкаф, выхватила два конспекта, запасной блокнот, чехольчик с канцелярией и на бегу засунула в сумку еще расческу, потому что с такой ночи волосы уже нельзя было оставить на волю природы. Природа, между прочим, и так вчера приняла в этом участие в виде сидра и дурных решений.

Я почти выбежала из общежития и направилась к нужной аудитории, уже заранее недовольная всем происходящим. Больше всего собственным похмельем, которое еще подло поскребывало в висках.

У аудитории я увидела Лисетту. Она сидела на подоконнике с совершенно бодрым лицом, аккуратно сложенными руками и видом девушки, которая не видела вчерашнюю катастрофу, потому что катастрофа предпочла обходить ее стороной. У меня даже дернулся глаз от зависти. Вот объясните мне, как некоторым удается выглядеть, будто они спали на облаке, даже если вчера пили с нами наравне? Я же выглядела как потерпевшая неудачное столкновение с бытом и моральной ответственностью.

Я подошла к ней, опустив сумку на пол, и с первым же вздохом выдала:

— Где ты потеряла Ниатту?

Лисетта подняла на меня спокойный взгляд, будто вопрос о пропавшей дриаде не был чем-то тревожным, а всего лишь маленькой деталью сегодняшнего утра.

— Я проснулась, а ее уже не было в кровати, — она спрыгнула с подоконника, поправляя воротник мантии. — Я решила, что она, может быть, пошла куда-то рано. Или… ну… к магистру Мервану.

Я замерла, прищурилась и медленно переспросила:

— К магистру Мервану?

Лисетта осторожно кивнула.

— Может, решила встать пораньше, чтобы… — Блондинка чуть покраснела, — провести с ним время до лекций?

Я уставилась на нее. Моя душа, если верить телу, все еще слегка страдала от вчерашнего сидра, но даже в таком состоянии она отчетливо понимала, что Ниатта накануне вполне могла бы совершить нечто подобное.

— Да, — выдохнула я. — Это в ее стиле. Встать пораньше, проникнуть в личное пространство мужчины и сделать вид, что так и надо. Она же у нас не просто дриада, а целая природная стратегия.

Лисетта слегка покраснела, будто услышала что-то неприличное, хотя по факту я сказала чистую правду.

— Думаешь, она там? — спросила она, свесив с пальцев ремешок сумки.

— Если не заблудилась между романтическими порывами, то да, — ответила я и вздохнула. — Ох, лишь бы она не решила, что утро — это лучшее время для ремонта в его гостиной.

Лисетта тихо хихикнула, и я поняла — выбора нет. Оставалось только надеяться, что Ниатта действительно ушла к Мервану, а не устроила локальную катастрофу в районе его преподавательского коттеджа.

В аудиторию мы вошли вместе, и по мере того как другие студенты подтягивались, я попыталась сосредоточиться на происходящем. Не слишком успешно, потому что похмелье вечно мешает наблюдать за реальностью с должной уважительностью. Преподаватель был уже на месте: высокий, суховатый мужчина с длинными пальцами и выражением лица, которое явно считало, что молодые люди должны страдать в молчании и желательно с записями. Он стоял у кафедры, перелистывая свиток, и даже не поднял глаз, пока аудитория не заполнилась почти полностью.

— Доброе утро, — произнес он наконец, не то приветствуя нас, не то констатируя факт. — Сегодня мы продолжим тему симбиотической устойчивости природных структур при сезонной нестабильности.

Я села рядом с Лисеттой, положила сумку на колени и постаралась не морщиться, когда свет от окна ударил по глазам. Прекрасное начало учебного года! Сезонная нестабильность природных структур. У меня, если что, была сезонная нестабильность позвоночника и морального состояния.

Преподаватель начал говорить дальше, и, к моему несчастью, делал это с довольным видом.

— У растений, как и у магических существ, есть периоды уязвимости. Недостаток света, резкий скачок влажности, неправильная обрезка, несогласованный поток маны — все это влияет на систему в целом. Запомните: любое вмешательство должно быть соразмерным и обоснованным.

Я старалась писать, но рука двигалась медленно. На полях конспекта уже образовался кривоватый листочек, потом еще один. Лисетта рядом старательно записывала каждое слово. Как у нее это получается? Я однажды после двух бокалов выглядела так, будто меня ночью отбивала от жизни банда кустов! Несправедливо и почти оскорбительно.

Преподаватель тем временем подошел ближе к доске и вывел несколько схем.

— Важно различать естественные процессы и искусственно вызванные изменения, — продолжал он. — Не всякое отклонение является катастрофой. Иногда это нормальная адаптация, иногда — признак того, что необходима корректировка.

Лекция текла дальше. Кто-то уже начал зевать, кто-то делал вид, что понимает, кто-то, как я, листал конспект и мысленно молился, чтобы Ниатта все-таки появилась. Ее отсутствие было неприятно не только потому, что она опаздывала. Просто с ней как-то спокойнее. Она умела превращать любую неловкость в представление, любой провал — в шутку, а любой скучный день — в цепочку событий, после которых хотелось жить хотя бы из любопытства. Без нее аудитория казалась более серой. Даже лекция, при всей своей научной строгости, не имела привычного академического хаоса, который она умудрялась создавать одним только выражением лица.

Я бросила еще один взгляд на дверь и снова уткнулась в записи. Если Ниатта у магистра Мервана, то ей сейчас и так хватает впечатлений. Если же нет, то я начну нервничать уже официально. А нервничать мне сегодня было не с руки. Во-первых, потому что голова до сих пор протестовала против жизни. Во-вторых, потому что преподаватель уже объявил самостоятельную работу к концу пары, и по всему выходило, что у нас впереди маленькая академическая месть за веселые каникулы. Так что я распрямила плечи, поправила перо и заставила себя слушать внимательнее.

***

К концу лекции у меня в голове образовался не просто туман, а полноценная болотная погода с сыростью и хмурым небом. Преподаватель, видимо, почувствовал наш общий внутренний надлом и торжественно объявил самостоятельную работу. Я едва заметно поморщилась. Мозг после похмелья отказывался работать в режиме «сравнительный анализ» и вообще в любом режиме, где требуется больше трех последовательных мыслей.

Свиток передо мной выглядел прилично и даже угрожающе. В нем всего четыре вопроса, что само по себе уже подозрительно. Я постаралась не морщиться снова, потому что морщины в моем возрасте еще не катастрофа, но и не то, что хочется демонстрировать научной общественности после сидра.

Первый вопрос я прочитала нормально. Второй заставил вспомнить половину лекции, третья часть которой, как выяснилось, благополучно утонула в тумане вчерашнего вечера. На четвертом я уже почти увидела перед глазами пустую тарелку, лунный чай и лицо Ниатты, которая в подобной ситуации наверняка бы усмехнулась, будто лично приручила учебный процесс и теперь держит его на коротком поводке.

«Десять — мана вся ушла,

Девять — совесть не пришла,

Восемь — свиток пуст опять,

Семь — пора уже кричать!»

Пословица, конечно, великолепная, потому что почти народная. В ней, как назло, содержалось все мое состояние, только без права на академическое оправдание. Вчера бы я еще с ходу сочинила что-нибудь бодрое, умное, в меру изящное, а сегодня мысли кто-то аккуратно вынул, просушил на веревке и перепутал с чужими. Но плохую оценку получить было нельзя. В Королевский совет с репутацией девушки, которая не может связать два предложения о лесных экосистемах, меня не возьмут даже для красоты. А мне, между прочим, хотелось не просто когда-нибудь чинно являться на заседания и делать умное лицо. Мне хотелось разбираться в разрывах стихийных связей так, чтобы меня слушали, а не только терпели. Хотелось быть той, к кому приходят, когда что-то идет наперекосяк, а не той, на кого поглядывают с сомнением и мысленно прикидывают, не отправить ли ее обратно в сад с венками. Мне туда еще надо пробиваться, а не выслушивать вежливое: «Фарелия Морган, вы, безусловно, обаятельны, но, увы, некомпетентны».

Я стиснула перо, глубоко вдохнула и заставила себя писать. Кое-как вытащила из памяти нужные термины, добавила туда немного здравого смысла, немного вранья и щепотку убедительной академической туманицы. В конце концов, если не помнить точную формулировку, всегда можно сделать вид, что это твой авторский подход. Главное — уверенность. Ее у меня пока хватало, хотя бы на уровне лица.

Когда преподаватель начал ходить между рядами, я уже почти была уверена, что написала что-то среднее между курсовой и молитвой. Он остановился у моего стола, склонился над свитком, кивнул и двинулся дальше. Я выдохнула.

Когда лекция закончилась, аудитория ожила с единодушием. Студенты зашевелились, заскрипели стульями, зашептались, зашуршали свитками. Кто-то растирал затекшие плечи, кто-то охал над собственной работой, кто-то уже спрашивал соседей, как они умудрились вспомнить третью формулу, если сами учили только первую и то под угрозой отчисления. Я собрала вещи, сунула свиток в сумку и повернулась к Лисетте.

Блондинка выглядела удивительно прилично, и я подозревала — она тоже провела каникулы не в молитвенном уединении. А вот я чувствовала себя, будто выиграла схватку с бумагой, но проиграла войну с собственным черепом.

Следующей по расписанию шла «Реакции лесных экосистем на магическое вмешательство». Я шла по коридору рядом с Лисеттой, стараясь не слишком явно щуриться на свет. Лоб у меня все еще был тяжелый, а внутри головы кто-то медленно перекатывал камни и называл это мыслительным процессом. На повороте у лестницы мы и наткнулись на Ниатту. Дриада стояла у окна вполоборота, оживленно жестикулируя тонкой кистью. Рядом с ней возвышался незнакомый мне парень, и я невольно притормозила.

С первого взгляда он показался совершенно отдельным явлением природы. Не красавцем в скучном понимании, не героем траурной баллады и не тем типом, которого рисуют в учебниках по мужской привлекательности. Высокий, в светлой рубашке, с безупречно уложенными темными волосами и взглядом, в котором было слишком много театральной уверенности и слишком мало скромности.

Ниатта заметила нас первой и тут же расплылась в знакомой лукавой улыбке.

— А вот и вы, — оживленно сообщила она, поправляя прядь волос. — Я уж думала, вы решили жить отдельно от остального учебного процесса.

Я остановилась, глядя то на нее, то на ее спутника. Парень при этом умудрился улыбнуться, словно знал, что сейчас произведет впечатление.

— Мои лучшие подруги! — торжественно объявила Ниатта, пока мы с Лисеттой подходили ближе. — Это Фарелия Морган, светлая надежда академии, и Лисетта Дорин, совесть моей комнаты.

— Не надо так официально, — пробормотала Лисетта, чуть покраснев.

— И кого ты к нам привела в этот раз? — спросила я, прищурившись.

Парень отреагировал раньше Ниатты. Он приложил ладонь к груди.

— Привела? — он даже слегка откинул голову назад, будто само слово его удивило. — Меня никто не приводит. Я прихожу сам, когда считаю нужным. Это важный момент. Прошу его уважать.

Лисетта моргнула, потом осторожно посмотрела на Ниатту, а я уже чувствовала, что разговор обещает быть хотя бы не скучным.

— Очень надеюсь, — сухо заметила я, — что ты пришел не за тем, чтобы оценивать наши мантии.

Он повернулся ко мне с искренним интересом, который мгновенно перешел в артистическое одобрение.

— О, мантии я уже оценил, — протянул он, скользнув взглядом по мне и Лисетте, словно разглядывал витрину с драгоценностями. — Но вы все, к сожалению, не в том настроении, чтобы по-настоящему блистать. А это преступление. Особенно в Ловенхоле, где серость официально принята за часть архитектуры.

Ниатта прыснула.

— Девочки, знакомьтесь. Это Кайран Сарвин.

Кайран, значит. Очень подходяще. У него даже имя казалось вылизанным до блеска.

Парень церемонно наклонил голову.

— К вашим услугам, леди. Хотя, если честно, мои услуги в основном эстетические и словесные.

— Словесные? — переспросила Лисетта, явно сбитая с толку.

— Разумеется, — Кайран расправил плечи. — Я умею оживлять мертвую беседу, находить слабые места в чужих аргументах и вовремя замечать, кто на кого смотрит. Это редкий дар. Не стоит благодарности.

Ниатта закатила глаза с той самой любовью, которая бывает только у друзей, уже сто раз испытавших человека на выносливость.

— Он скромный, как парадный павлин, — пояснила она. — Не пугайтесь. У него такой стиль.

— Это не стиль, это достоинство, — без малейшей паузы парировал Кайран. — Я вообще-то не каждый день нахожу в этом сером месте родственную душу.

Лисетта вежливо улыбнулась, а я уже чувствовала, как внутри разгорается любопытство. Ниатта, по моему опыту, редко выбирает друзей мужского пола по принципу «спокойный и незаметный». Ей подавай мужчин с проблемами, выразительной челюстью и странным отношением к общественному порядку.

— И как же вы познакомились? — спросила я, кивнув в сторону Ниатты.

Кайран тут же оживился, будто ждал вопроса весь день.

— О, это просто чудесная история! — он поднял палец. — Мы встретились утром в дурно пахнущей комнате. Точнее, я вошел туда, как звезда, а она уже сидела и выглядела словно единственное адекватное существо в помещении. Это сразу зацепило.

Ниатта изобразила на лице что-то между усталым смирением и привычным кокетливым раздражением.

— Он сейчас добавит, что я спасла ему жизнь, — заметила она.

— Не жизнь, но репутацию, — возразил парень. — Представьте, пришел туда всего на минутку! Я, между прочим, очень занятой человек.

— Занятой? — Лисетта приподняла брови.

Кайран положил руку на грудь и театрально вздохнул.

— Я поступил сюда по просьбе матушки. Она решила, что ее сыну необходимо образование и, как ни странно, была права. Я уступил. Сдался на факультет, как благородный мученик культуры!

— По просьбе матушки? — переспросила я.

— Да, — с готовностью кивнул он. — И не надо так удивляться. Многие великие решения в этом мире были приняты женщинами, которые устали от нашей бессмысленной красоты и решили направить ее в полезное русло.

— Потрясающе, — процедила я. — Теперь я уважаю твою матушку.

— Она этого заслуживает. Особенно за терпение, — парень легко развел руками. — Я вообще должен был появиться здесь еще в прошлом году, но меня... — Он сделал мученическое лицо, — немного удержала плотная программа. Слишком плотный график! Мода, приемы, светская суета, тренировки, благотворительные ужины, хрупкие сердца, которые требовали внимания… Я ведь не могу просто взять и пропасть из мира, который на мне держится!

Ниатта закрыла лицо ладонью, но смех все равно просочился сквозь пальцы.

— Перевожу, — сказала она. — Он ушел в академ.

— Это не академ, — беззлобно возмутился Кайран. — Это была вынужденная пауза для восстановления психической и эстетической структуры личности.

— Видите? — Ниатта повернулась к нам, будто демонстрировала редкий экземпляр. — Если его не остановить, он начнет объяснять, почему его присутствие улучшает атмосферу любой комнаты.

— И улучшает, — без тени сомнения отозвался он. — Нельзя же меня за это винить.

Лисетта уже не знала, куда смотреть. Кайран одновременно нравился и пугал. Я хмыкнула.

— Ну, как минимум, он не зануда, — выдала я, глядя на Кайрана уже не с осторожностью, а с полноценным академическим подозрением. — Подозрительно.

Парень приложил ладонь к груди и изобразил оскорбленную невинность.

— Не зануда? Благодарю, — протянул он. — Я предпочитаю определение «умеренно великолепен». Звучит куда точнее.

Кайран говорил, будто каждое слово у него было вычищено, отполировано. Наглый, самоуверенный, до неприличия красивый в своей беззастенчивости. При этом не противный, что раздражало. Был бы противный, я бы сразу записала его в категорию «дальше скамейки не подпускать». А так приходилось терпеть его как явление природы, а явления природы, к сожалению, не всегда спрашивают разрешения.

— Я, между прочим, учусь на другом факультете, — Кайран слегка повел плечом, словно речь шла о несущественной мелочи, вроде погоды или смены прически. — Но Ниатту увидел и решил, что без меня ее интеллектуальный вечер станет тусклым. Я, как видите, жертвую собой ради общего блеска.

— Трогательно, — сухо отозвалась я. — Особенно если не знать, что ты, вероятно, просто шел мимо и услышал собственное имя в восхищенном контексте.

Он усмехнулся так легко, словно я только что похвалила его обувь.

— Вы мне льстите, леди Морган. Я всегда появляюсь вовремя. Это мое главное достоинство и, возможно, профессиональная деформация.

Ниатта тихо фыркнула, а Лисетта, уже чуть оправившаяся от первого впечатления, осторожно поинтересовалась:

— И на каком же ты факультете?

Кайран тут же выпрямился еще сильнее, хотя казалось, это уже невозможно.

— Театрально-риторический и прикладной светской магии, — объявил он. — Иными словами, я обучаюсь искусству быть полезным на приемах, полезным в разговорах и, по возможности, полезным в глазах прекрасных девушек.

— Какой ужас, — без улыбки сказала я. — Ты так прямо и живешь в этом состоянии?

— Увы, — он развел руками. — Природа наградила меня невыносимой внешностью, а общество — обязанностью ею пользоваться.

Ниатта прыснула в кулак. Лисетта прикрыла рот ладонью и покраснела. Я подумала, если бы в нашем мире существовала отдельная магия для самовлюбленности, Кайран не просто был бы ее носителем, а еще и главным преподавателем, деканом и ректором по совместительству.

Я оглянулась на часы у двери и сообразила, что если мы еще немного постоим в коридоре, то на следующую лекцию придем в состоянии философской дыры во времени.

— Очень приятно, Кайран, — сказала я, вежливо кивнув. — Но если вы сейчас не на нашу лекцию, то мы заберем у вас Ниатту и унесем ее в академическую неизвестность.

— О, конечно, — парень с легкостью отступил на полшага. — Я и не претендую. У меня, знаете ли, тоже есть обязанности. Люди ждут!

— Бедняга, — пробормотала Лисетта, уже окончательно расхрабрившись. — Надеюсь, они не пострадают без тебя.

— Лисетта, — он приложил ладонь к сердцу с почти театральной серьезностью, — это самый добрый вопрос, который мне задавали с утра. Я чувствую, как начинаю нравиться вам обеим.

— Не обольщайся, — отрезала я.

— Поздно, — ответил Кайран с улыбкой. — Это уже вошло в привычку.

Ниатта качнула головой.

— Мы еще вернемся к этой теме, Кайриш, — пообещала она парню. — Если, конечно, ты не исчезнешь до вечера.

— Я бы не посмел разочаровать вас, леди Тенебрис, — он склонил голову. — Особенно после столь теплого начала знакомства.

И с этими словами наконец ушел. Я проводила его взглядом и внутренне покачала головой. Похоже у Ниатты в академии появился еще один источник развлечений.

— Ну? — спросила я, когда Кайран скрылся за поворотом. — И что это было?

Ниатта пожала плечами с невозмутимостью девушки, которая очень любит, когда мир подкидывает ей новые интересные экземпляры.

— Это было приятно и слегка бесполезно.

Лисетта тихо рассмеялась, а я только вздохнула. Подружка в своем обычном состоянии. По правде говоря, немного завидно не ее бодрости, а самому факту, что Ниатта умеет легко относиться к новому человеку. Я же после ночи в комнате Тайрена еще не до конца разобралась, хочу ли я благодарить судьбу или написать на нее жалобу.

— А ты где вообще была утром? — спросила я уже на ходу, когда мы двинулись по коридору к лестнице. — Я думала, ты у Мервана.

Ниатта хмыкнула. По короткому звуку я сразу поняла, что что-то тут не так.

— У Мервана? Да ни за что! — отмахнулась дриада. — Я была на кружке психомагии.

Я даже остановилась на лестнице.

— Подожди. Ты была на кружке психомагии в шесть утра, а не у Мервана?

— Естественно, — подруга лукаво улыбнулась. — Хоть голова у меня болела ужасно, но первое занятие оказалось полезным. И вообще, я там познакомилась с Кайришем! Полезные знакомства никому не мешают.

Лисетта, уже оправившись от смущения, осторожно закатила глаза.

— Как будто вся академия не знает, что ты с магистром Мерваном встречаешься.

Ниатта на секунду прищурилась, затем изобразила выражение искреннего недоумения.

— Вот именно! Я тоже не понимаю, почему Энтан не может принять неизбежное.

Я только вздохнула. С Ниаттой спорить было сложно, особенно когда она в хорошем настроении и с легким налетом лихорадочной уверенности в собственной правоте. А сейчас она, похоже, была именно такой. Да и почему бы нет? Даже при похмелье ей удавалось выглядеть так, будто она просто слегка устала от поклонников и трав.

До аудитории мы добрались вовремя, хотя я бы предпочла назвать это не «вовремя», а «на последнем вдохе». Лекция, к счастью, оказалась даже интересной. Преподаватель — магистр Вальден, сухопарый, с серебристыми висками и голосом, будто его шлифовали о камень, — рассказывал о сезонной реакции корней на поток маны. И, что удивительно, делал это без скучного нудежа. Я старалась писать, но то и дело ловила себя на том, что мыслями возвращаюсь к утру. Тут же придавала себе мысленный подзатыльник. Нет уж, Фарелия. Не нужно романтизировать стража только потому, что он не дал тебе умереть от похмелья. Это называется минимальная гражданская ответственность, а не любовь.

Лисетта старательно выводила каждую фразу, будто от точности конспекта зависела судьба Ловенхольмского государства. Ниатта же время от времени кивала с видом, будто знала, чем все закончится, и просто ждала, когда можно будет уйти к более интересным занятиям.

Когда через полтора часа мелодия наконец возвестила об окончании пары, я выдохнула с облегчением. В коридоре Ниатта сразу принялась поправлять волосы и оглядываться по сторонам.

— Я в теплицу, — объявила она, едва мы вышли. — Кай, Тарвел и Рион ждут. У них там эксперимент с лианой, которая вдруг решила, что ей скучно расти вертикально и теперь тянется вбок. Если не помочь, она может обвить весь проход и устроить студентам дополнительную практику по выживанию.

— А я к Флорику, — мягко добавила Лисетта, прижимая к груди небольшой сверток. — Ниатта привезла ему сборник поэзии из Норвалля. Я обещала передать. Надеюсь, он не решит, что стихи — это приглашение к новым объятиям.

— Если решит, просто скажи, что автор уже мертв и мстить бесполезно, — посоветовала Ниатта и чмокнула нас обеих в щеки. — Увидимся вечером. И, Фарелия, если снова встретишь своего стража, хотя бы не бросай в него тяжелые предметы. Академия пока не готова к такому уровню межличностных конфликтов.

Она упорхнула в сторону теплиц, а Лисетта, вспыхнув щеками, направилась к оранжерее. Я осталась одна с сумкой, полной конспектов, и ощущением, что мозг еще слегка покачивается после вчерашнего. Книги нужно было отнести в комнату, но сначала я решила проверить доску объявлений. Вдруг где-то на горизонте маячил симпозиум, конференция или хотя бы скромное собрание, где можно было бы послушать что-то полезное для будущей карьеры в Королевском совете и заодно выглядеть серьезной студенткой.

Я вышла из здания и направилась к главной площади. Воздух был теплым, с легкой примесью осенней листвы и чужого энтузиазма. Студенты сновали туда-сюда: кто-то нес свитки, кто-то спорил о расписании, кто-то уже явно планировал, как провести вечер с минимальным ущербом для успеваемости. Я шла, размышляя о том, что симпозиум по зоофлорному взаимодействию был бы неплохим началом, когда вдруг услышала знакомый голос.

— Фарелия?

Ренвик Таль стоял чуть в стороне от дорожки с папкой под мышкой. Его янтарные крылья едва заметно шевельнулись, когда он увидел меня, а лицо осветилось той самой спокойной, почти домашней улыбкой, от которой родители обычно начинают строить планы на дальнее будущее.

— Ренвик, — я остановилась и слегка наклонила голову. — Не ожидала увидеть тебя так скоро.

— Я как раз направлялся в библиотеку, — он подошел ближе, держась на приличном расстоянии. — Хотел уточнить пару схем по родниковым линиям. А ты?

— К доске объявлений. Вдруг там спрятался симпозиум, который я еще не успела пропустить.

Он тихо рассмеялся.

— Если найдешь что-то интересное, скажи. Иногда полезно выйти за пределы обязательных лекций. Кстати… — Ренвик чуть замялся. — Я хотел спросить, не согласишься ли ты…

Он не договорил. Взгляд его вдруг стал холодным, почти каменным, и скользнул куда-то за мою спину. Я невольно обернулась.

Тайрен Эвиндаэль стоял в десяти шагах, уже без формы, в обычной темной рубашке с закатанными рукавами и брюках, которые сидели на нем так, будто были сшиты специально, чтобы раздражать окружающих своей безупречностью. Рыжие волосы свободно лежали на плечах, крылья переливались серебром и зеленью, а на лице застыло выражение, которое я хорошо помнила с детства: смесь превосходства, скуки и легкого желания испортить кому-нибудь день.

Он смотрел не на меня. Он смотрел на Ренвика. Ренвик смотрел на него в ответ точно так же. Воздух между ними мгновенно стал плотнее, будто кто-то невидимый натянул нить и теперь ждал, кто дернет первым. Я внутренне вздохнула. Ну конечно, стоило помнить Аурелию, бывшую почти-невесту Ренвика, и всю историю, которую мне рассказали за семейным столом. Вот оно — живое доказательство, что прошлое умеет ходить по академии на длинных ногах и с красивыми крыльями.

— Тайрен, — произнес Ренвик первым голосом чуть суше обычного.

— Ренвик, — отозвался Тайрен с той же ровной вежливостью. — Не ожидал увидеть тебя в компании Морган.

Я приподняла бровь.

— А я не ожидала увидеть тебя вообще, Эвиндаэль. Особенно без фуражки и желания кого-нибудь арестовать.

Тайрен наконец перевел взгляд на меня, и уголок его рта дрогнул.

— Рабочий день закончился. Даже стражи иногда имеют право ходить в обычной одежде и дышать воздухом, который еще не пропитан протоколами.

Ренвик чуть сильнее сжал папку.

— Мы как раз разговаривали.

— Вижу, — Тайрен шагнул ближе, и я почувствовала, как пространство вокруг меня резко уменьшилось. — К сожалению, Фарелия не сможет продолжить. У нее уже есть планы.

— Какие еще планы? — я моргнула.

Мужчина посмотрел на меня, будто я только что забыла собственное имя.

— Те, о которых ты мне обещала вчера. Или память после сидра работает избирательно?

Внутри все вспыхнуло возмущением. Я открыла рот, уже готовая сообщить ему, что вчера я обещала максимум не умереть от похмелья, а все остальное он явно выдумал в своей рыжей голове, но Тайрен не дал мне шанса. Его рука уверенно легла на мою талию, и он мягко, но неотвратимо притянул меня к своему боку.

Я застыла.

С каких пор Тайрен Эвиндаэль позволяет себе такие жесты? С каких пор он выглядит серьезным? С каких пор его ладонь на моей талии ощущается не как очередная насмешка, а как заявление, после которого хочется либо ударить, либо… нет, определенно ударить.

В спокойных глазах Ренвика мелькнуло что-то похожее на понимание, смешанное с легкой горечью.

— Понятно, — тихо произнес он. — Тогда не буду мешать.

— Ты и не мешаешь, — отозвался Тайрен, все еще не убирая руки. — Просто Фарелия уже занята.

Я наконец нашлась с голосом.

— Тайрен, отпусти! Я не твоя собственность.

— А то что, Морган? — он наклонился чуть ближе. — Бросишь в меня графин? К сожалению, сейчас под рукой только моя собственная рука, а ее я пока не планирую терять.

Я стиснула зубы. Сердце колотилось где-то в горле, щеки горели, а внутри бушевала целая буря из старых детских обид, новой растерянности и совершенно неуместного осознания, что его бок теплый, твердый и почему-то совершенно не собирается отступать в отличие от Ренвика.

— Было приятно поговорить, Фарелия, — сказал парень спокойно. — Если захочешь… позже.

Он кивнул и ушел, не оглядываясь. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как ладонь Тайрена все еще лежит на моей талии, будто он и не думал ее убирать.

— Ну? — тихо спросила я, не поворачивая головы. — Объяснишь, что это было?

— А что именно тебя интересует? — мужчина наконец слегка ослабил хватку, но руку не убрал полностью. — Мое появление, моя форма или то, что я не позволил тебе уйти на прогулку с типом, который внезапно интересуется тобой?

Я резко повернулась к нему.

— Ты ревновал?

Слово вырвалось раньше, чем я успела его остановить. Тайрен посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором не было привычной насмешки.

— А ты хотела, чтобы я ревновал?

Я задохнулась возмущением густо и беспомощно, что на секунду забыла как дышать носом. Мозг отключился мгновенно. Стоило Тайрену Эвиндаэлю появиться рядом, и вся моя тщательно собранная система сарказма, самообладания и зрелых ответов разлеталась в пыль! Возможно, всему виной было утро, когда я проснулась в его апартаментах среди носков, запонков и записки с едкой заботой.

Резко вывернувшись из его хватки, я отступила на шаг и бросила самый язвительный взгляд, на какой была способна после ночи с сидром и утренней паники.

— Кстати, у тебя в апартаментах ужасно грязно. Носки на полу, запонки валяются…

Тайрен мгновенно вернулся к привычной наглости. Уголок рта приподнялся, глаза заблестели детской радостью от чужого раздражения, и он сунул руки в карманы.

— Ну что поделаешь, Морган. Я же мужчина. У нас в природе заложено оставлять следы своего присутствия.

Кулаки зачесались так сильно, что я едва удержалась от желания проверить, насколько крепкая у него челюсть. Вместо этого я выдохнула сквозь зубы:

— Свинья.

— А вчера ты называла меня милым, — мужчина склонил голову набок, явно наслаждаясь моментом. — Прямо в ухо. Тихим, почти ласковым голосом. Я был тронут.

Я стремительно вспыхнула. Даже почувствовала, как уши начинают гореть.

— Не было такого! В пьяном бреду я такого точно не могла сказать! — я топнула ногой. — У меня даже в самом темном кошмаре не хватило бы фантазии назвать тебя милым!

— Значит, память после сидра работает избирательно, — спокойно подтвердил он. — Зато моя работает отлично. Ты еще добавила, что фуражка мне идет. Правда, сначала назвала дурацкой, но потом исправилась.

— Это клевета! Клевета и попытка дискредитировать пострадавшую сторону!

Он довольно рассмеялся, и я поняла, что снова проиграла. Стоило мне открыть рот, и Тайрен уже стоял на ступеньку выше, держа в руках мою репутацию и вчерашний бред.

Я резко повернулась к доске объявлений, делая вид, что меня интересуют исключительно культурные программы академии, а не рыжий наглец за спиной. Листовки пестрели приглашениями на лекции, кружки, вечера поэзии и какие-то сомнительные собрания «юных исследователей мха». Я пробежала глазами по бумажкам и, стараясь звучать как можно более равнодушно, спросила:

— Зачем ты вообще так себя повел перед Ренвиком?

— Он меня бесит.

Я закатила глаза. Промолчать оказалось сложнее, чем я думала. Внутри все кипело от желания напомнить ему про Аурелию, про «удобного» жениха и про то, как он сам умеет портить чужие отношения одним своим присутствием. Но я стиснула зубы и продолжила разглядывать объявления. Среди серых бумажек вдруг блеснула яркая афиша.

Димар Беланор — любимец юных фей, мечта студенток факультета воздушной магии и человек, который умудрялся петь так, будто каждую ноту ему лично вручали духи рассвета. Его главный хит «Невозможное возможно, если мана в сердце» уже двадцатый год не покидал топ-50 чародейских чартов, а баллада «На краю небесной рощи» заставляла плакать даже гномьих кузнецов (хотя они уверяли, что это просто дым от горна попал в глаза). Особенно всем нравился припев:

«Верь мне, фея, верь огню,

Сквозь туман к тебе приду.

Невозможное возможно,

Если сердце бьется сложно.»

Пел он всегда с таким лицом, будто только что потерял любовь всей жизни, нашел ее в следующем куплете, снова потерял в бридже и окончательно воскрес ради финального припева.

Димара даже путали с Серджо Алым, потому что лет так пятнадцать назад (когда мы все еще лупили палками крапиву и не думали о романтике) они носили одинаковые прически и записывали хиты один за другим, находясь на пике славы.

Я разглядывала афишу, уже почти слыша в голове томный голос Димара, когда Тайрен рядом тоже уставился на доску.

— Ты занята в субботу вечером? — вдруг спросил он.

Я моргнула, все еще глядя на дату и время концерта.

— Нет.

— Тогда, может, пойдем сюда?

Я перевела взгляд на мужчину. В голове мгновенно сложилась картина: Тайрен Эвиндаэль на концерте Димара Беланора среди вздыхающих девиц. М-да…

— А ты уверен?

— Да, — ответил он просто, будто речь шла о прогулке до ближайшей булочной.

Я еще раз глянула на афишу — суббота, шесть вечера, зал музыкальных созвучий. Внутри что-то странно екнуло. Не от радости, конечно. Скорее от чистого академического недоумения.

— Хорошо, — я пожала плечом.

— Я тебя заберу, — кивнул Тайрен. — Будь готова к пяти.

Он развернулся и ушел так же спокойно, как и появился, оставив меня посреди площади с ощущением, что мир только что слегка накренился. Я еще раз посмотрела на афишу Димара Беланора, потом в сторону, куда исчез рыжий страж, и тихо выдохнула.

Суббота обещала быть либо интересной, либо катастрофической. С Эвиндаэлем эти два понятия обычно шли рука об руку.

Глава 8

…в которой субботний вечер обещает быть либо романтическим, либо катастрофическим, и я, как обычно, выбираю второе.

«Второй курс будет интереснее первого».

Интереснее, как же.

Первая учебная неделя выдалась насыщенной до такой степени, что к пятнице мой мозг начал тихо складывать вещи в чемодан и проситься обратно в Зеленые Сумерки. Представляете уровень академического отчаяния? Когда девушка добровольно думает: «А может ручей вместо охладителя — не такая уж дикость?» — значит, ее расписание составлено с особой жестокостью.

Новые предметы появились внезапно. «Малые природные нарушения и методы диагностики» — мило. «Основы межрасовой магической этики» — предмет полезный. Особенно если учесть, что Лисетта этим летом случайно познакомилась с инкубом, Ниатта встречается с магистром, а я почему-то оказалась в состоянии войны с фейрином, который считает, что переносить девушек через плечо — это общественно приемлемая форма доставки. «Практика полевого реагирования» — рано или поздно заканчивается грязью, мокрыми туфлями и преподавателем, который говорит: «Ну вот, теперь вы поняли».

Старые лекции тоже никуда не делись и встретили нас с той же теплотой, с какой старый шкаф встречает моль. Геомантия по-прежнему существовала, хотя лично я надеялась, что за лето она одумается и уйдет в монастырь. На первой же паре преподаватель заставила нас слушать подземное движение каменной памяти. Я приложила ладонь к учебной плите, честно попыталась услышать хоть что-нибудь и через пять минут пришла к выводу, что каменная память, как и некоторые мужчины, предпочитает молчать, чтобы казаться глубже. Лисетта, разумеется, слышала тонкую вибрацию северного слоя. Ниатта слышала, по ее словам, приближение завтрака. Я слышала только собственный желудок и внутренний голос, который шептал: «Фарелия, зачем тебе Королевский совет? Там наверняка тоже есть геомантия. Беги, пока не поздно».

Потом были «Основы природы» с магистром Мерваном.

Ох, магистр Мерван.

Если в прошлом году он был просто холодной академической глыбой с идеальной осанкой и голосом, способным заморозить студенческую волю, то теперь к нему добавилась еще одна опасная характеристика: он был мужчиной Ниатты. Формально преподавателем, официально — магистром, в расписании — «Э. Мерван, Основы природы». Если в прошлом году Ниатта хотя бы пыталась делать вид, что заинтересована в лекции, то сейчас она даже не тратила силы на притворство. Она таращилась на магистра Мервана так, будто он прямо у кафедры обещал жениться на ней через месяц, подарить дом с двумя сервизами и переписать на нее свои редкие гибриды!

— Леди Тенебрис, — магистр Мерван однажды поднял взгляд от доски, — если вы продолжите так пристально наблюдать за мной, я буду вынужден попросить вас выйти из помещения.

Аудитория притихла. Ниатта моргнула, улыбнулась самой невинной улыбкой из своего арсенала и ответила:

— Магистр, я просто внимательно изучаю объект лекции.

— Объект лекции, — холодно уточнил он, — находится в гербарной схеме на доске.

— Разумеется, — она опустила взгляд на доску с таким видом, будто гербарная схема давно была между ними лишней.

Магистр выдержал паузу, от которой вся аудитория успела почувствовать себя неудобно от чужой личной жизни, и продолжил лекцию как ни в чем не бывало.

Вот за это я его уважала. Мужчина четко разделял личное и работу. В аудитории он был отстраненным, холодно-серьезным, собранным и настолько профессиональным, что даже Ниатта, будь она чуть менее Ниаттой, могла бы почувствовать себя пристыженной. Но Ниатта была Ниаттой. Ее можно пристыдить только временно и при хорошем освещении.

— Он сегодня особенно строгий, — прошептала она мне после пары, сияя так, будто строгий мужчина только что подарил ей колье.

— У вас отношения обрели опасно академическую форму.

— Любовь бывает разной, — важно заявила подруга. — У кого-то цветы и стихи, у нас — классификация хищной флоры и выдержанное молчание.

Лисетта рядом покраснела, будто сама случайно оказалась в этих отношениях в качестве учебного пособия.

Зельеварение с профессором Зильберманом тоже вернулось в нашу жизнь, как старая болезнь, которую ты вроде бы пережила, а потом она стучит в дверь и спрашивает: «Ну что, соскучилась по запаху горелого фенхеля?». На первой практике он поставил перед нами задачу сварить стабилизирующий эликсир для ментально-чувствительных растений.

— Инструкция перед вами, — произнес он каркающим голосом. — Кто перепутает очередность, тот сам будет объяснять декану, почему лаборатория пахнет.

Я внимательно посмотрела на инструкцию. Там было четырнадцать этапов, три температурных перехода, две стадии охлаждения, одна фраза «дождаться легкого сиреневого свечения».

— Ты все поняла? — шепнула Лисетта.

— Конечно, — уверенно ответила я. — Нужно не умереть.

— Фарелия…

— Ладно, еще не взорвать котел.

Ниатта, стоявшая рядом, с неожиданной серьезностью помешивала содержимое своего котла и даже записывала пометки.

— Ты что делаешь? — удивилась я. — Учишься?

— Энтан сказал, что если я снова перепутаю эссенцию терпения с эссенцией томления, он лично составит мне дополнительное задание на десять страниц.

— Романтика, — пробормотала Лисетта.

— Очень действенная романтика, — признала Ниатта и добавила ровно три капли реагента.

Мой эликсир, к слову, вышел почти приличным. Пах немного тревожно, но не взорвался. Профессор Зильберман заглянул в котел.

— Терпимо.

Так прошли три дня. Между лекциями, практиками, столовой (каша по-прежнему выглядела так, будто ее когда-то любили, но потом бросили) и вечерами, когда я возвращалась в комнату и обнаруживала, что соседка снова принимает гостей. На этот раз юноша с факультета воздушников, который играл на маленькой флейте. Плохо играл. Пришлось идти ночевать к девочкам.

К субботе я окончательно почувствовала, что если немедленно не увижу что-нибудь зеленое, болтливое и лишенное человеческой формы, то начну разговаривать с учебниками. Поэтому после завтрака отправилась в оранжерею к Флорику.

Симбиот теперь обитал не в общей теплице, а в специальном уголке оранжереи, выделенном ему с начала нового учебного года. Ему обустроили настоящий маленький рай: широкий горшок из темно-зеленой керамики с серебристым узором по краю, мягкий мох вокруг основания, капельный туман, который каждые десять минут окутывал его тонкой влажной дымкой, и специальную подсветку, имитирующую теплый рассеянный свет. Сам Флорик выглядел превосходно: маленький, с гибким упругим стеблем, блестящими листьями и мордочкой, при виде которой хочется перекреститься. Усики слегка подрагивали.

— А-а-а, — протянул он, стоило мне приблизиться. — Вот и она, рыжая буря моей оранжерейной скуки! Фарелия, милая, ты пахнешь легким отчаянием и… чем это? Пирожками?

— Мамиными, — призналась я, присаживаясь на скамейку рядом. — Но делиться не буду. Ты растение.

— Я флороид, душа моя. Между нами огромная эмоциональная пропасть, через которую можно перебросить мост из уважения.

— Флорик, ты не ешь пирожки, — я закатила глаза.

— Зато могу восхищаться их формой. Не лишай меня эстетики, жестокая женщина.

Я достала из сумки маленькую булочку и демонстративно откусила. Флорик трагично зашелестел листьями.

— Ты ранишь меня в самую сердцевину!

— У тебя нет сердцевины.

— Есть. Просто она тонко организована и не каждому показывается.

— Как ты тут? — спросила я, оглядев его уголок. — Смотрю, тебе устроили почти курорт.

Флорик медленно повернул мордочку к соседнему ряду растений. Там в длинных ящиках росли плотные серо-зеленые кустики с жесткими листьями и иглами по краям. На табличке было написано: «Пустынная садовая линия. Экспериментальная адаптация к засушливым зонам».

— Курорт? — переспросил он с ужасом. — Фарелия, моя сумеречная искра, меня поселили рядом с грубиянами.

— Это растения для пустынного садоводства, — я посмотрела на соседний куст. — Ты поссорился с кустами?

— С пустынными снобами, — поправил Флорик, гордо вздернув лист. — Они считают, что эмоциональная выразительность снижает устойчивость к засухе.

— Ну, в их случае логично.

— Логично? — он оскорбленно задрожал усиками. — Логично — это поливать душу красотой, а они всю ночь обсуждали экономию влаги!

— Добро пожаловать в академию.

— Я и так в академии, сладкая моя. Именно поэтому коротать вечность приходится за поэзией.

Он кивнул на маленькую подставку рядом с горшком. На ней лежал сборник в темной обложке с золотым тиснением. Я узнала подарок Ниатты, который Лисетта передала ему на неделе.

— «Лирические баллады Норвалльских холмов», — прочитала я вслух и приподняла брови. — Тебе не понравилось?

— Напротив, понравилось чрезвычайно. Я уже отметил восемь мест, где автор явно нуждался в редакторе.

Я рассмеялась, откусила еще кусочек булочки и устроилась удобнее. Оранжерея в субботу утром была почти пустой: только где-то в дальнем конце шуршал магический опрыскиватель, лениво дремали цветы с сиреневыми колокольчиками, а пустынные кустики рядом с Флориком выглядели будто презирают влажность, нас и саму идею эмоциональной близости.

— Кстати, Ниатта просила передать, что если ты найдешь в сборнике стихотворение про «трепетный бутон любви», то это не она закладку поставила, — вспомнила я.

— Конечно не она, — Флорик повернул мордочку в мою сторону с видом опытного ценителя чужих секретов. — Закладка, пропитанная духами «Клубничный риск». Уж поверь, сладкая моя, я отличаю случайность от девушки, желающей оставить послание потомкам.

— Потомкам или тебе?

— Мне, потомкам, мировой культуре. Не будем мелочиться.

Он зашелестел листьями, очень довольный собой, и подвинул усик к книге, будто собирался декламировать. Я насторожилась. Если Флорик начинал читать стихи, остановить его было сложнее, чем Ниатту перед витриной с новой помадой линейки Серджо Алого.

— Только не вслух, — предупредила я. — У меня впереди вечер, и я хочу сохранить остатки душевного равновесия.

— Вечер? — мгновенно оживился симбиот. — О-о-о! Какое слово. Оно пахнет тайной, духами и плохо продуманными решениями.

— Не так уж плохо продуманными, — возразила я и тут же поняла, что сказала слишком быстро.

Флорик вытянулся в стебле. Пустынные кусты рядом, клянусь, тоже слегка прислушались. Предатели колючие.

— Фарелия, милая, ты идешь на свидание?

— На концерт.

— С мужчиной?

— С Тайреном.

Флорик замер, а потом очень медленно повернул голову в сторону пустынного куста, будто хотел убедиться, что даже снобы слышат этот поворот сюжета.

— С тем самым? — ахнул он, и я уже догадалась, что Ниатта или Лисетта ему уже все разболтали.

— Ага, — я закатила глаза. — Он просто достал билеты на Димара Беланора.

Флорик прищурился насколько вообще может прищуриться существо с лицом цветка и моралью провинциального барда.

— Который поет «Лунный ветер в твоих ресницах»?

— Да.

— И «Я украду твое имя у ночи»?

— Да.

— И «Не летай без меня, моя фейри»?

Я скривилась.

— Последняя песня слегка проблематична по личным причинам, но голос у него хороший.

— Голос хороший, а мужчина рядом сомнительный, — философски заключил Флорик. — Классика романтического бедствия. Требую развития!

Я вздохнула, но улыбнулась. В этом и была главная беда: Флорик умел слушать, что даже самые глупые мысли казались достойными исповеди. Возможно, именно поэтому Ниатта когда-то доверяла ему свои романтические катастрофы, Лисетта приносила ему научные новости, а я теперь сидела рядом с говорящим растением и обсуждала мужчину, который был красив, как неприятность в сапогах до колена.

— Ничего развивать не надо. Мы идем на концерт. Он ведет, я слушаю Димара, потом возвращаюсь в академию до отбоя, не ругаюсь, не падаю, не оказываюсь перекинутой через плечо и не позволяю ему считать это свиданием.

— Сладкая моя, — Флорик произнес тоном, которым старые тетки на семейных праздниках говорят «ну-ну», — когда девушка заранее перечисляет, чего точно не случится, судьба садится рядом и начинает записывать.

Я показала ему язык, что было не очень достойно для студентки второго курса Ловенхольмской академии, но совершенно уместно для девушки, беседующей с фривольным флороидом.

— Передать Ниатте, что сборник тебе понравился?

— Передай, что ее литературный вкус спорен, но аромат закладок безупречен, — симбиот зашелестел листиками.

— А Лисетте?

— Пусть принесет мне что-нибудь веселее. Например, трактат о брачных ритуалах болотных нимф. Там хотя бы есть практическое применение.

— Флорик! — я возмутилась.

— Что? Я растение науки.

— Ты растение сплетен!

— Одно другому не мешает.

Ушла из оранжереи я с ощущением, что получила благословение на вечер, а к пяти часам вечера уже морально созрела для общения с Тайреном. До такого состояния, подозреваю, не дозревают даже груши в садах Зеленых Сумерек. Я была готова внешне, а в жизни девушки это половина победы и три четверти самообмана.

Бирюзовое платье с короткими рукавами сидело легко, струилось по фигуре, напоминая морскую волну, которая еще не решила: ласково плескаться у берега или снести чей-нибудь рыбацкий домик во имя стихии. Сверху я надела укороченный темно-серый пиджак, чтобы не выглядеть слишком сладко (я ведь не пирожное). Получился некий контраст — море и гроза; девушка, которая может улыбнуться, а может утопить. Я обула балетки. Мужчины видят бантики и думают, что перед ними нежность, а потом выясняется, что нежность умеет спорить, кусаться и сдавать лабораторные. Это травмирует слабых. Тайрен слабым не являлся, поэтому пусть страдает эстетически. Волосы я собрала в высокий хвост, выпустив у лица пару прядей. Получилось не слишком торжественно, чтобы Тайрен мог язвить про бал, но и не настолько просто, чтобы выглядеть будто я вышла за хлебом. Ногти накрасила лаком цвета светлой бирюзы, добавила тонкие серьги и браслет с маленькими подвесками в виде листьев.

Осмотрев себя в зеркале, довольно кивнула. Лисетта, сидевшая у меня на кровати с трактатом по межрасовой этике, подняла глаза и тут же просияла.

— Ты очень красивая.

— Спасибо. Запомни это лицо, — я покрутила указательным пальцем перед собой. — Возможно к ночи оно будет выражать разочарование в мужчинах.

— Ты же идешь на концерт, — подруга выдохнула.

— Именно поэтому не исключаю разочарования.

Ниатта, которая зашла к нам за шпилькой (точнее, зашла в свою комнату за своей шпилькой), остановилась в дверях, окинула меня взглядом опытной девушки, пережившей любовь к магистру и несколько видов косметической войны, и одобрительно кивнула.

— Неплохо.

— Всего лишь неплохо? — я изогнула бровь недовольно.

— Не могу сказать «великолепно», иначе ты расслабишься и не добавишь блеск на ключицы.

Через минуту на моих ключицах оказался легкий серебристый блеск, настолько тонкий, что его можно было заметить только при хорошем освещении или если кто-то неприлично близко наклонится. Ниатта заявила, что это «тактическая невинность». Лисетта покраснела. Я решила не уточнять, против кого именно должна сработать эта тактика.

— Главное, — наставительно произнесла Ниатта, убирая флакончик обратно в сумочку, — не показывай, что ты старалась.

— Я и не старалась.

***

Вышла к воротам академии ровно в пять. Вечер уже начал окрашивать башни Ловенхоля в мягкий золотистый цвет. Воздух пах влажной травой, дымком из кухонных труб и первыми признаками осени. Я остановилась чуть в стороне и стала ждать Тайрена. Надо отдать должное: ждать долго не пришлось. Он появился почти сразу, шагая навстречу по дороге от боковой арки.

На нем были обычные темные брюки, рубашка свободного кроя с завязками на груди, которые он не потрудился завязать до конца, и высокие сапоги до колена, начищенные так, что в них можно увидеть свое будущее и слегка испугаться. Крылья за спиной сложены. Никакого парадного лоска! Просто Тайрен в своем обычном режиме «я и так хорош, а ты можешь стараться». В целом мужчина выглядел как бедный любовник-художник из романа, который сейчас будет страдать у окна, пить дешевое вино и рисовать чей-нибудь профиль на стене углем. Очень раздражающе красивый бедный любовник-художник, если уж быть честной.

Он остановился в паре шагов, окинул меня взглядом с ног до головы и слегка приподнял бровь. На губах появилась усмешка, от которой внутри проснулась маленькая злая фейри и начала точить ножи для хлеба.

— Ты чего так вырядилась?

— Добрый вечер, Тайрен. Я тоже рада тебя видеть, — наиграно сладко произнесла я, поправляя пиджак и стараясь не выдать, насколько внимательно сама его разглядываю.

— Я серьезно, — мужчина чуть наклонил голову, снова оценивая мой наряд. — Ты выглядишь, будто собралась на прием к послу.

— А ты выглядишь, будто забыл, что такое пуговицы.

Тайрен посмотрел на завязки рубашки, потом на меня и усмехнулся шире.

— Это не пуговицы.

— Тем более тревожно, — парировала я. — Даже одежда сдалась.

Он хмыкнул, развернулся и кивнул в сторону улицы.

— Пойдем. Я знаю дорогу.

Я пошла рядом, стараясь не отставать. Первые пять минут даже наслаждалась прогулкой! Улица от академии спускалась в город мягкой дугой. Дома становились ниже, вывески ярче, запахи насыщеннее. Из пекарни тянуло горячей корицей, из лавки артефактов — металлическим теплом, из небольшой чайной — мятой. По мостовой стучали копыта зачарованных экипажей, где-то смеялись студенты, над крышами пролетела пара фейри с сияющими крыльями, оставив в воздухе тонкие искры. Привычно не стала смотреть им вслед. Глупая привычка — замечать у кого какие прожилки, какой размах, как держат при взлете, складывают ли у плеч или распускают демонстративно, как веер.

Шла и думала, что Тайрен, раз уж сам предложил, наверняка знает где находится зал музыкальных созвучий. Через десять минут я начала сомневаться.

Мы свернули не туда, куда должен вести путь. Конечно, мои представления строились на трех фразах Ниатты. Но все же концертный зал представляла иначе: свет, музыка, красивые арки, толпа нарядных девушек с программками в руках. Здесь улицы становились уже, вывески проще, а прохожие — крепче.

— Тайрен, — осторожно начала я, — а зал точно в этой стороне?

— Да.

— Ты уверен?

— Да.

— Очень уверен?

— Морган, я умею ходить по городу.

— Многое объясняет, но мало успокаивает.

Мы остановились перед зданием, которое выглядело как концертный зал примерно так же, как Зильберман — веселый детский аниматор. Никаких афиш с лицом Димара, никаких очередей вздыхающих поклонниц, никаких световых гирлянд. Просто каменный фасад, широкая дверь и пара охранников скучающего вида. Мой внутренний голос сел на пол, обнял колени и сказал: «Ну все».

— Тайрен?

— Что? — раздраженно спросил мужчина.

— Почему на вывеске изображен кулак? — я смотрела вверх.

— Потому что это «Каменный круг», — Тайрен достал два билета, показал их, и нас пропустили внутрь без лишних вопросов.

— И что такое «Каменный круг»? — я подняла брови, заходя внутрь.

— Арена для бокса.

Как говорила обычно Ниатта: Лешего тебе в глотку…

На помосте посреди большого зала стоял ринг с канатами, ярким светом сверху и двумя уже разогретыми бойцами в углах. Толпа вокруг почти сплошь состояла из мужчин. Несколько девушек, разумеется, тоже нашлись, но они явно пришли не ради поэзии и высоких нот. Воздух пах потом, возбуждением и чем-то металлическим. Ничего, что хотя бы отдаленно намекало на романтический вечер с балладами!

— Куда ты меня привел? — прошипела я, смотря на Тайрена.

Мужчина посмотрел на меня с искренним недоумением, будто я спросила почему небо голубое.

— В смысле? Мы же договорились на бокс.

— Какой еще бокс?! — голос у меня поднялся на полтона, и несколько ближайших зрителей обернулись. — Мы говорили про концерт Димара Беланора!

Тайрен нахмурился. Не притворная складка появилась между бровей.

— Какой Димар? Это еще кто такой?

Я уставилась на своего недалекого спутника как ошалевшая. Иногда мир дарит тебе моменты, когда ты понимаешь: перед тобой не просто мужчина. Перед тобой пропасть, в которую упали культура, коммуникация и два билета на романтический вечер!

— Любимец всех юных фей! — выпалила я. — Невозможное возможно, если мана в сердце! Ты серьезно не знаешь?

— Звучит как болезнь.

Я закрыла глаза и медленно выдохнула. Внутри все кипело. Хотелось либо развернуться и уйти, либо схватить его за развязанные завязки рубашки и хорошенько встряхнуть! Прокрутив еще раз в голове события вторника, на меня снизошло озарение.

— Ты смотрел на афишу бокса, — тихо произнесла я, стараясь не повышать голос. — А я — на афишу концерта. Мы стояли у одной доски и смотрели в разные стороны.

Тайрен молчал несколько секунд, потом только пожал плечами.

— Ну вот видишь. Ты опять все усложняешь.

— Я?! — я едва сдержала возглас. — Это ты предложил «сюда»! Ты мог уточнить!

— А ты могла спросить.

Мы стояли посреди прохода и сверлили друг друга взглядами, пока вокруг люди занимали места и обсуждали коэффициенты. Развернуться сейчас означало признать поражение еще громче и уйти одна в прохладный сентябрьский вечер. Поэтому я молча прошла вперед, нашла два свободных места у края и села, скрестив руки на груди. Тайрен устроился рядом, развалившись, будто ринг был устроен специально для его личного развлечения.

Где-то продавали горячий сидр (я почувствовала по запаху), где-то спорили кто сегодня уложит Рагена во втором круге, кто-то смеялся, кто-то хлопал ладонью по столу, и весь мужской восторг звучал как одно большое: «Сейчас кому-то будет больно, и мы рады».

— Знаешь что? — я ткнула пальцем Тайрену в грудь. Палец, кстати, попал в рубашку у самого выреза, и я тут же пожалела, потому что грудь оказалась твердой и совершенно не способствующей моей праведной ярости. — Это худшее приглашение в моей жизни.

— А у тебя было много? — мужчина хмыкнул.

— Достаточно, чтобы понимать разницу между концертом и тем, где люди выбивают друг другу воздух из организма! — я снова вспыхнула от раздражения. — А я ведь нарядилась для концерта.

— Для бокса тоже сойдет.

Я открыла рот, но потом закрыла. Иногда в разговоре наступает момент, когда слова заканчиваются, и остается только желание приложить собеседника чем-нибудь символическим. Например, программкой концерта, которой у меня не было, потому что вместо концерта мне выдали мужской мордобой!

— Ты невозможен, — прошипела я, поворачивая лицо к рингу.

— Ты тоже не подарок, — голос Тайрена стал веселее.

— Я хотя бы не предлагаю пойти туда, где могут сломать нос в качестве развлечения!

— Тебе нос ломать никто не будет, — пообещали мне.

— Как успокаивающе, — я закатила глаза.

— Если кто-нибудь попробует, я ему сломаю первым.

Внутри снова что-то дернулось. Нет, Фарелия! Не надо находить привлекательным мужчину, который привел тебя на бокс. Это путь к гибели вкуса!

— У тебя лицо, как у тетки Мирены, когда ей вместо лесного меда принесли патоку.

Я хотела возразить, но в этот момент свет над рингом вспыхнул ярче, зал заревел, и на помост вышли двое мужчин. Один был огромный, широкоплечий, с руками, каждая из которых могла бы заменить среднюю ветку дуба. Второй — ниже, легче, с быстрыми движениями и крыльями, туго перевязанными у основания, чтобы не мешали. Оба были без рубашек.

Я отвернулась, потом, конечно, повернулась обратно, но чисто из исследовательского интереса.

— Это законно? — прошептала я.

— Что именно?

— Быть настолько… раздетыми.

— Они дерутся. В куртке неудобно.

— Я не про куртку, — скривилась.

На ринге прозвучал гонг. Бой начался внезапно, так что я вздрогнула. Легкий фейрин скользнул в сторону, огромный мужчина ударил. Зал охнул, а кто-то свистнул. Я думала, бокс — это просто два противника стоят друг напротив друга и по очереди теряют остатки разума. Оказалось, нет. Здесь была техника: уходы, шаги, повороты корпуса, короткие вспышки маны вокруг перчаток, защитные знаки на полу, судья с амулетом стабилизации.

— Он сейчас подставляется, — пробормотал Тайрен, наклоняясь чуть вперед.

— Кто? — не поняла я.

— Левый. Видишь, крыло зажато? Он не уходит в бок.

— Я вижу только то, что они оба нуждаются в разговоре с психологом, — я закинула ногу на ногу под юбкой платья.

— Он пропустит… — Поморщился мужчина, явно уже вовсю погруженный в драку.

Через секунду легкий фейрин действительно получил удар в плечо, отшатнулся, но ушел от следующего и ответил так резко, что зал взорвался криками.

Я не хотела впечатляться, но впечатлилась и скрестила руки на груди.

— Ужасно, — сообщила. — Почему он не держит левую руку выше?

Тайрен медленно повернул ко мне голову.

— Что? — недовольно спросила я.

— У тебя есть вопрос по технике?

— Я просто наблюдательная.

Он улыбнулся.

— Левую руку он опускает, потому что ждет входа справа. Хочет поймать на встречном.

— Это глупо.

— Почему? — Тайрен поднял брови.

— Потому что второй уже два раза бил по корпусу после ложного шага. Если он снова поведется, то получит, — объяснила я.

Больше он не улыбался. Он смотрел на меня с интересом, что куда страшнее.

— Ты разбираешься в боксе?

Я фыркнула и закатила глаза.

— Нет.

Он рассмеялся, и на этот раз я не стала отворачиваться. Может быть, потому что и его смех не звучал как насмешка? Но я все же сидела злая, нарядная, без концерта. Хотя и не такая несчастная как десять минут назад.

Проклятый Тайрен.

***

Первый раунд закончился, бойцы разошлись по углам, а Тайрен протянул мне стакан с горячим.

— Держи. Медовый настой.

Я взяла стакан. Напиток оказался с легкой остринкой и, что важнее, теплым. В сентябрьский вечер, после морального падения с концерта на бокс, тепло многое решает.

Мужчина некоторое время молчал, глядя на ринг, где бойцы готовились ко второму раунду, потом вдруг произнес:

— Я правда думал, ты поняла про бокс.

— А я надеялась, что ты способен пригласить девушку на нормальное культурное мероприятие, — сказала я, делая глоток.

— Я и пригласил.

— Тайрен, здесь бьют друг друга.

— Под правилами, — он наклонился в мою сторону.

— От этого романтики не прибавляется, — я выдохнула.

— А тебе нужна романтика?

Вопрос прозвучал слишком спокойно, чтобы отшутиться сразу. Мерцающий свет ринга падал ему на лицо, подчеркивал скулы, линию губ, ресницы и этот невозможный уверенный взгляд.

Я сделала глоток настоя, чтобы выиграть время.

— Мне нужен был Димар Беланор.

Тайрен усмехнулся, но не стал давить. Почему-то именно это сбило меня сильнее, чем если бы он продолжил. Тайрен вообще умел быть невыносимым двумя способами: когда говорил лишнее и когда внезапно замолкал.

Второй раунд начался.

На этот раз я смотрела уже без притворного ужаса. Ну, почти. Разумеется, я все еще считала происходящее варварским, глупым и совершенно не подходящим для девушки в бирюзовом платье. Удар — ответ. Ошибка — последствие. На ринге никто не спрашивал, есть ли у тебя крылья. Там спрашивали только, стоишь ли ты после удара.

Легкий фейрин стал умнее: он больше не подставлял крыло, уходил короткими шагами, ловил ритм противника и отвечал так резко, что даже пустынные кусты Флорика, будь они здесь, наверняка одобрительно бы зашуршали. Толпа вставала, садилась, снова вставала, а Тайрен сидел рядом и смотрел так, будто сам находился на ринге и только по странной случайности оставил тело снаружи. Он не язвил, не ерничал, не пытался меня подразнить. Он просто был… собой? И это почему-то сбивало сильнее любых его обычных насмешек.

Я никогда раньше не видела его таким. На работе он превращался в холодную копию магистра Мервана — собранный, отстраненный, чужие эмоции кажутся излишней роскошью. Со мной он предпочитал режим «я пришел тебя взбесить и остаться довольным». А здесь, под светом арены, среди запаха сидра и мужского восторга, он выглядел мальчишкой, которому наконец-то разрешили делать то, что нравится. Крылья слегка дрогнули, когда фейрин на ринге ушел от тяжелого удара, пальцы сжались на коленях, а в глазах появился живой мальчишеский огонь. Я фыркнула, спрятав лицо за стаканом, и сделала большой глоток медового настоя. Тепло растеклось по горлу, а вместе с ним пришло неприятное осознание: мне нравилось смотреть, как он смотрит, но признаваться в этом было категорически нельзя даже себе.

— Не высовывай так шею, — пробормотала я, когда Тайрен снова подался вперед. — Упадешь на ринг и станешь третьим участником.

Он даже не обернулся, только коротко хмыкнул.

— Следи за левым. Сейчас будет ложный шаг.

Я уже следила и, к своему стыду, действительно увидела, как огромный боец делает вид, будто идет вправо, а на самом деле готовит корпус к удару слева. Легкий фейрин клюнул на приманку, получил короткий, точный удар под ребра и отшатнулся. Зал взревел. Я стиснула зубы, чтобы не выдать ни единого звука одобрения, и нарочито медленно отпила еще глоток.

— Жестоко, — произнесла я ровным тоном. — И совершенно бессмысленно.

Тайрен наконец повернул голову. Взгляд у него был такой внимательный, будто он пытался понять, где именно я врежу.

— Ты только что сама сказала про ложный шаг.

— Это не значит, что мне нравится.

— Конечно, — протянул он. — Поэтому ты сидишь и считаешь удары.

Я закатила глаза так сильно, что на мгновение потеряла из виду ринг, и села еще прямее, скрестив руки. Пусть думает, что я страдаю. Пусть думает, что бирюзовое платье здесь выглядит как насмешка над здравым смыслом. Только бы не догадался, что где-то глубоко внутри маленькая злая фейри уже начала вести счет и тихо радоваться, когда легкий боец наконец-то перестал подставляться.

Третий раунд начался быстрее, чем я успела придумать новую колкость. Бойцы больше не разминались — они дрались по-настоящему. Удары стали короче, злее, мана вокруг перчаток вспыхивала чаще. Легкий фейрин умудрился провести серию, от которой огромный противник качнулся, и толпа взвыла так, будто каждый лично получил этот удар. Тайрен сидел неподвижно, но я чувствовала, как рядом с ним будто что-то вибрирует. В шумной, потливой, совершенно неромантичной клетке он чувствовал себя так же естественно, как я в оранжерее рядом с Флориком. Бесит, потому что я не знала, какой он настоящий. Может, настоящий — сосредоточенный и почти молчаливый? Или тот, что насмехается надо мной у ворот? А может, настоящих просто несколько, и все они одинаково раздражают?

Когда гонг прозвучал в третий раз и судья поднял руку легкого фейрина, зал взорвался. Я медленно выдохнула, будто только что сама выдержала три раунда, и поставила пустой стакан на пол.

— Ну вот и все, — сказала я, стараясь звучать как можно более разочарованно. — Можно возвращаться к цивилизации.

Тайрен встал, потянулся лениво, будто провел вечер не на боксе, а на пикнике, и кивнул в сторону выхода.

— Пойдем, Морган, пока тебя окончательно не завербовали в болельщицы.

Я не удостоила его ответом; просто поднялась, поправила пиджак и направилась к дверям, чувствуя, как бирюзовое платье совсем не подходит к этому месту, к этому запаху и к этому мужчине, который шел рядом и, кажется, впервые за вечер не пытался меня достать.

Улица встретила нас прохладным сентябрьским воздухом и тишиной, которая после рева арены показалась почти роскошной. Мы шли обратно к академии молча. Я думала о том, что Флорик сейчас, наверное, уже сочиняет балладу, а Ниатта завтра утром потребует подробный отчет с оценкой по десятибалльной шкале.

Тайрен шел чуть впереди: руки в карманах, крылья сложены, сапоги по-прежнему блестели. Иногда он поглядывал на меня краем глаза, но ничего не говорил. Молчание было странно комфортным, что само по себе уже выглядело как опасный симптом.

У самых ворот академии он остановился.

— Фарелия.

— Что? — я подняла взгляд.

— В следующий раз я уточню.

— В следующий раз, — медленно произнесла я, — я тоже уточню. Трижды. С описанием жанра, места и допустимого уровня насилия.

— Разумно.

— И ты выучишь хотя бы одну песню Димара.

— Одну? — мужчина изогнул бровь.

— Начнем с малого. Я же не чудовище, — развела руками.

Мы смотрели друг на друга. Свет фонарей падал на его лицо, подчеркивал скулы и ту самую уверенную линию рта, от которой у меня обычно начинали чесаться кулаки. В голове мелькнула глупая, совершенно неуместная мысль: на этой ноте в плохих романах обычно целуются. В хороших тоже, если честно. Но это же был Тайрен! Я точно не собиралась его целовать. Ни за что! Даже если бы он сейчас…

Его взгляд вдруг метнулся за мою спину. Лицо мгновенно стало жестче, плечи напряглись. Я изогнула бровь и уже собиралась обернуться, чтобы понять, что его так насторожило, но мужчина резко шагнул ко мне, обхватил одной рукой за талию и притянул к себе.

Поцелуй был твердым, без нежности. Просто губы на губах. Я даже не успела возмутиться — только на мгновение замерла, чувствуя тепло его рта и запах медового настоя, который еще держался на губах. Потом поцелуй чуть смягчился, стал глубже, и я почему-то не оттолкнула его сразу. Рука на моей талии держала крепко, но не грубо. Крылья слегка дрогнули.

Тайрен отступил так же резко, как и начал, поправил мне воротник пиджака, будто только что поправил чужой галстук, и хмыкнул.

— Пока учишься — не забивай голову слишком сильно. Академия и так выжмет все соки.

И, сунув руки в карманы брюк, развернулся и спокойно пошел прочь, оставляя меня стоять у ворот с открытым ртом и совершенно пустой головой. Я смотрела ему вслед, пока фигура не скрылась за аркой. Потом медленно подняла пальцы к губам. Они все еще покалывали.

Кто! Только что! Поцеловал! Меня!

Я развернулась и почти бегом направилась к общежитию. Сердце колотилось, будто я сама только что отбоксировала три раунда. В голове крутилось одно и то же: он поцеловал. Он. Поцеловал. Меня. И ушел! Как самая обычная вещь на свете! Как будто мы каждый вечер заканчиваем боксом и поцелуями у ворот!

Дверь комнаты Лисетты и Ниатты я распахнула так, будто за мной гнались. Лисетта сидела на своей кровати с учебником и уже открыла рот, чтобы спросить, как прошел концерт (я предугадала). Ниатта стояла перед зеркалом и аккуратно размазывала что-то зеленое по скулам. Я не стала объяснять, а плюхнулась на кровать Ниатты, схватила первую попавшуюся подушку, впилась в нее зубами и издала протяжный, совершенно нечленораздельный звук, одновременно дрыгая ногами.

Обе замерли.

— Фарелия? — осторожно позвала Лисетта.

Я продолжала мычать в подушку и бить пятками по матрасу. Ниатта медленно сняла с лица одну половинку маски и повернулась ко мне.

— Это либо очень хороший вечер, — произнесла она задумчиво, — либо очень плохой. Третьего не дано.

Я оторвала лицо от подушки, перевела дыхание и снова врезала по ней кулаком.

— Он меня поцеловал.

Лисетта уронила учебник. Ниатта моргнула. Зеленая маска медленно потекла ей на подбородок.

— Кто? — хором спросили они.

Я села прямо, сжала подушку в руках и выдохнула, будто признавалась в убийстве.

— Тайрен.

Наступила тишина, но затем дриада слишком хищно улыбнулась.

— Рассказывай, — приказала она. — И ни одной детали не пропусти! Особенно про то, как он это сделал. И что ты при этом чувствовала? И что было дальше? И почему ты до сих пор жива?

— Тебе понравилось? — спросила Лисетта, улыбаясь слишком искренне.

— Нет. — Вырвалось у меня, а затем прошептала, заливаясь краской. — Немного.

Ниатта хлопнула в ладоши.

— Великолепно! Это лучший вид вечера.

— Но я все еще зла, — пробубнила я.

— Разумеется, — дриада не стала спорить, махнув рукой. — Злость придает щекам цвет.

Она посмотрела на Лисетту, а та посмотрела на Ниатту. Потом обе посмотрели на меня, будто я была не девушкой, а редким растением, которое только что подало признаки романтического цветения.

— Не смотрите так, — предупредила я. — Это ничего не значит.

— Конечно, — мягко отозвалась Лисетта.

— Абсолютно ничего, — подтвердила Ниатта с таким лицом, что ей не поверил бы даже Флорик после трех часов поэзии.

Я уткнулась в подушку, чтобы скрыть улыбку. Вечер действительно ничего не значил. Совсем ничего. Просто Тайрен перепутал концерт с боксом, я чуть не устроила скандал, а потом смотрела, как мужчины бьют друг друга.

Пустяки. Мелочь. Обычная суббота.

И все же, засыпая позже под тихое шуршание страниц Лисетты и довольное сопение Ниатты рядом, я поймала себя на мысли, что Димар Беланор, конечно, прекрасен. Его голос мог бы расплавить лед, поднять настроение и заставить тетушку Мирену вспомнить молодость. Но Тайрен, негодяй такой, умудрился сделать кое-что похуже.

Он заставил меня влюбиться по уши.

Глава 9

…в которой я выясняю, что личные границы — это учебная тема.

Я проснулась не от стука молотобойца в висках и не от желания немедленно переселиться в ручей. Похмелье хотя бы можно залить отваром и забыть, пока оно само не уползет в область дурных воспоминаний. Осознание же садится на грудь, складывает лапки и говорит: «Ну что, дорогая, поговорим о том, как тебя вчера поцеловали?»

Я лежала на спине, уставившись в потолок, и пыталась найти хоть какую-то логику. Логика, разумеется, не нашлась. Зато нашлась прекрасная формулировка, которой я немедленно решила прикрыться — это не любовь, а постконцертная эмоциональная интоксикация. Да, именно так. Даже если концерта не было, а вместо Димара выдали двух полуголых мужчин, которые с удовольствием лупили друг друга под рев толпы. Эмоции все равно накопили, перегрелись и выплеснулись в один совершенно неуместный поцелуй. Точка! Просто временный сбой системы.

Села на кровати, потерла лицо и обратно плюхнулась, застонав в подушку.

— Нет, — пробормотала я хрипло. — Нет-нет-нет! Это не пункт. Это ошибка протокола.

Соседки в комнате не было. Слава всем лесным духам!

***

К завтраку пришла с лицом вранья. Волосы собрала в косу, потому что высокий хвост теперь вызывал ненужные воспоминания. Платье выбрала простое. Никакой тактической невинности, только спокойствие и внутренний пожар третьего уровня.

Столовая встретила меня запахом овсянки, жареных яиц и студенческого страдания. Утро в Ловенхоле вообще редко бывает добрым, чаще оно бывает обязательным.

Лисетта аккуратно намазывала масло на тост. Перед ней стояла тарелка с сырниками, почему-то только зелеными. Ниатта сидела рядом, пила чай и выглядела безупречно: на губах — легкий блеск, волосы уложены, взгляд опасно внимательный. Я поняла, что пропала.

— Доброе утро, — осторожно произнесла Лисетта, едва я опустилась на скамью. — Как ты?

— Прекрасно, — ответила я и потянулась за булочкой. — Академически собранно.

Ниатта медленно поставила чашку на блюдце.

— Она влюблена.

— Я не влюблена, — мгновенно отрезала я.

— Именно так говорят влюбленные, — с удовлетворением заметила дриада. — Особенно те, кого вчера поцеловали и бросили у ворот в состоянии эмоционального недовеса.

— Меня не бросили! — я возмутилась.

Лисетта тихо кашлянула в кулак, но уголки губ у нее предательски дрогнули.

— Мы с Ниаттой тут подумали… Может он поцеловал тебя потому, что хотел? — предположила она.

Пришлось замереть с булочкой у рта. Вот зачем добрые люди говорят такие страшные вещи? Лучше бы ударила меня учебником. Там хотя бы твердая обложка и меньше эмоционального ущерба.

— Хотел… — Повторила Ниатта, наслаждаясь ситуацией. — Лисетта права. Мужчины, Фарелия, существа простые, даже когда строят из себя сложные рунические конструкции. Если мужчина целует девушку, он либо хочет ее поцеловать, либо пытается отвлечь от приближающегося убийцы. Вчера убийц у ворот не было?

Я вспомнила, как взгляд Тайрена резко метнулся мне за спину и как напряглись плечи.

— Не знаю, — призналась неохотно. — Он на что-то посмотрел. Увидел кого, что ли.

— Тогда варианты расширяются, — Ниатта оживилась. — Он мог тебя спасать. Очень достойный набор для начала романа.

— Это не роман, — я выдохнула.

— Все так говорят в первой главе.

— Мы уже в девятой, — пробормотала Лисетта, а потом сама покраснела.

Ниатта указала на нее ложечкой.

— Холодные мужчины всегда сначала держат дистанцию, потом резко сокращают, а потом делают вид, что ничего особенного не произошло. Энтан в начале тоже пытался. «Леди Тенебрис, это было импульсивное решение, вызванное сочетанием лунного света и вашей настойчивости». Я ему тогда сказала, что если он еще раз назовет мой поцелуй «импульсивным решением», я посажу у него на подоконнике вьюнок, который будет петь по ночам.

— И что он ответил? — Лисетта тихо хихикнула.

— Ничего, — дриада повела плечом. — Поцеловал меня еще раз, чтобы, видите ли, «проверить гипотезу».

Я закатила глаза.

— У вас с Мерваном совсем другие отношения.

— Конечно, другие, — согласилась Ниатта. — Он холодный, я настойчивая. А вы оба упрямые, язвительные и оба слишком гордые, чтобы признать, что вам нравится. Если даже такой ледышка, как Энтан, попадается на женские уловки, то твой рыжий страж уже на крючке. Он просто еще бьется хвостом.

— Тайрен не рыба.

— Мужчины в начале отношений все рыбы, — подруга сделала глоток. — Сначала не понимают куда плывут, потом заглатывают блестящую приманку и удивляются почему оказались на сковородке.

Лисетта прикрыла рот ладонью, пытаясь не рассмеяться.

— Мне кажется, Тайрен не очень похож на рыбу, — заметила она. — Скорее на… хищную птицу?

— Спасибо, — мрачно отозвалась я. — Очень утешительно.

— Орел… Ему подходит, — Ниатта задумчиво постучала ложечкой по чашке.

Я уже собиралась выразить протест, но тут к нашему столику совершенно бесцеремонно подсел Кайран. Он появлялся в нашей жизни по принципу плохой погоды: никто не звал, но все вынуждены реагировать. На его подносе красовались два круассана, чашка с розовой жидкостью и пиала с соусом.

— Доброе утро, прекрасные дамы. Я не мог не заметить атмосферу тайны и легкого скандала. Что обсуждаем?

— Ничего, — сказала я слишком быстро.

Ниатта театрально вздохнула.

— Кайриш, мы обсуждаем поцелуй, — сдала меня подруга.

Лисетта виновато потупилась, но не опровергла. Предательница с добрым сердцем — все равно предательница, просто потом ей стыдно.

— Еще лучше, — парень устроился напротив и разломил круассан. — Я специалист по поцелуям. Не в практическом смысле, разумеется… хотя и в практическом тоже, если честно. Но сейчас речь о теории. Итак, кто кого поцеловал, с какой целью и почему после этого все сидят с лицами, будто кто-то украл последний кусок торта?

Я уставилась на него и затем устало прикрыла глаза рукой. Ниатта сразу начала щебетать, пересказывая о моем «друге детства» от каникул и до вчерашней выходки. Оставалось удивляться как она смогла уложиться за пять минут. Парень, видимо, решил, что попал на лучшее представление недели, потому что устроился удобнее и подвинул к себе тарелку.

— Мужчины, которые целуют и уходят, обычно делают это по трем причинам, — он начал загибать пальцы. — Первая — они испугались собственных чувств. Вторая — они проверяют реакцию. Третья — они просто идиоты. Иногда все три сразу.

Лисетта прикрыла рот ладонью, но глаза у нее уже смеялись.

— И что ты предлагаешь?

Кайран подпер щеку кулаком и посмотрел на меня с почти академической серьезностью.

— Предлагаю дать ему пространство. Но не слишком большое. И обязательно появиться рядом с кем-то другим. Лучше всего — с тем, кто ему не нравится. Ревность — прекрасный катализатор.

— Видишь? — Ниатта хлопнула в ладоши. — Даже Кайриш понимает!

— Я понимаю все, — скромно подтвердил он. — Особенно чужие драмы. Они меня питают.

Я отложила булочку. Аппетит ушел в лес. Я пришла на завтрак, чтобы поесть и коллективно осудить Тайрена, а не смотреть в бездну собственного сердца, где на дне, возможно, уже сидел фейрин с развязанной рубашкой.

— Я вас всех ненавижу.

— Нет, — мягко поправила Лисетта. — Ты нас любишь. Просто сейчас тебе немного стыдно.

***

День прошел на удивление спокойно. Четыре пары подряд и ни одной катастрофы.

Сначала «Полевое картографирование». Нас вывели на северную лужайку академии, вручили карты, компасы, тонкие кристаллические маркеры и приказали определить слабые магические смещения рельефа. Звучало почти интересно, пока не выяснилось, что рельеф смещается не там, где тебе удобно, а где ему вздумается. Один холмик трижды уполз с моей схемы. Лисетта аккуратно вывела семь линий мана-сдвига, подписала их красивыми буквами и даже добавила цветные пометки. Я нарисовала нечто, напоминающее карту побега из академии через кусты.

Второй парой была стабилизация аномальных участков леса. Здесь пришлось поработать руками. Мы вплетали тонкие нити природной маны в поврежденные корни, и я наконец-то смогла отвлечься. Когда руки заняты, голова хотя бы на время перестает изобретать теории.

Геомантия, как обычно, попыталась меня сломать. Я снова прикладывала ладонь к плите и снова слышала только собственный желудок.

Последней шла пара по щитам, барьерам и укрытиям из природной магии. Вел ее магистр Клаудиус — тот самый, у которого в первый день заселения я отметила глубокие глаза. Да, я когда-то действительно сказала подобную глупость. В свое оправдание сообщаю: тогда я была первокурсницей, полной надежд, и еще не знала, что глубокие глаза могут принадлежать добродушному дядьке с внешностью пенька. Раньше он вел практику Чистых Форм. Теперь, видимо, академия решила, что если человек пережил Ниаттиного светящегося ежа, ему можно доверить барьеры.

— Барьер, прежде всего, является не только стеной, но и договором с пространством. — Медленно говорил он. — Вы просите его защитить вас, а пространство иногда соглашается.

Я старательно конспектировала, но все равно ловила себя на том, что смотрю в окно. Именно тогда и должно сие случиться!

Тайрен будто ждал кого-то или просто убивал время, и выражение лица у него было именно то самое — скучающее, слегка надменное и совершенно невинное. Не знаю, как именно стражи скучают профессионально, но он делал это с выдающимся талантом. Прислонился плечом к столбу, руки в карманах, крылья сложены, взгляд лениво скользит по объявлениям. На доске висели расписания факультативов, предупреждение о запрете кормить малых грифонов из рук, список должников библиотеки и афиша неизвестного кружка по интересам.

Я наклонилась к Лисетте.

— После пары идите на обед без меня, я догоню.

Подруга кивнула, а я, прикусив язык, осторожно отодвинула стул и вышла из аудитории, якобы чтобы посетить уборную. Я вышла из здания, стараясь не бежать. Сердце колотилось предательски быстро, а в голове уже выстроилась целая речь.

Тайрен заметил меня еще издалека. Я остановилась в двух шагах.

— Ты поцеловал меня и ушел, — решила начать я без лишних церемоний.

— А надо было остаться и получить по лицу? — мужчина смотрел на меня спокойно, но я заметила как напряглась линия челюсти.

— Надо было хотя бы объяснить!

— Я решил оставить тебе пространство для гнева — все как ты любишь.

Его голос почти ленивый, но в глазах мелькнуло что-то совсем другое.

— Ты думаешь, это смешно? — я сжала кулаки.

— Я думаю, что ты сейчас краснеешь красивее, чем вчера на ринге.

— Тайрен, — прошипела я.

Он вытащил руки из карманов и скрестил их на груди.

— Что именно ты хочешь услышать, Морган? Предпочла, чтобы я расписал в трех частях? Увидел, захотел, сделал?

Грудь сжало от обычной мужской простоты.

— Я бы предпочла, чтобы ты не обращался со мной как с очередной реакцией, которую можно проверить, — слова вылетели холоднее, чем я планировала. — Я не учебный манекен, не боец на ринге и не препятствие в полосе подготовки.

— Я не проверял тебя, — Тайрен раздраженно закатил глаза.

— Тогда что?

Его молчание оказалось хуже язвительности.

— Понятно, — я кивнула и расправила плечи. — Значит, слова снова закончились.

— Фарелия…

— Очень информативно. Вчера ты оставил мне пространство для гнева, сегодня — для догадок, — натянуто улыбнулась я.

Его крылья едва заметно дрогнули..

— Ты злишься, потому что тебе понравилось? — на его лице расцвела наглая ухмылка.

Я фыркнула, развернулась и ушла, не удостоив его ответом. Гордо насколько это вообще возможно, когда внутри все кипит, а щеки горят так, будто я только что пробежала три круга вокруг академии.

Ну прекрасно, Фарелия. Великолепно! Ты добилась объяснений примерно в том же объеме, в каком геомантия добилась от тебя понимания каменной памяти. А самое мерзкое? Он прав. Мне понравилось.

***

Факультатив по межрасовой магической этике в этот день решил добить меня лопаткой в сердце. Ниатта ушла на травничество к магистру Сайрону, подозрительно сияя. Лисетта и я направились в малую лекционную аудиторию в старом крыле, где проходили открытые занятия. Их могли посещать все желающие, даже с других факультетов, что само по себе опасно. Когда академия говорит «все желающие», она почему-то не учитывает, что некоторые желающие приходят не за знаниями.

Преподавательница межрасовой этики, магистр Вельсина, была женщиной с гладко зачесанными серебристыми волосами и голосом, от которого хотелось сесть ровнее. Таких женщин обычно ставят вести предметы про согласие, потому что они одним взглядом могут заставить даже демона спросить разрешения, прежде чем дышать в чужую сторону.

На доске уже была написана тема: «Личные границы в межвидовом взаимодействии». Мы сели в середине аудитории. Я выбрала место у края, чтобы в случае внутреннего возгорания можно было сбежать, а Лисетта достала конспект, три пера, линейку и маленькую закладку в виде ромашки. Девушка пришла учиться. Я тоже, в принципе, но сегодня голова не особо варила.

Через пару минут на соседний ряд плюхнулся Кайран. Я закрыла глаза.

— Нет.

— Доброго денечка снова, леди Морган, — бодро отозвался он, устраиваясь. — Я пришел на открытую лекцию из любви к общественному развитию и красивым конфликтам.

— Ты пришел подслушивать.

— Это грубое слово. Я предпочитаю «наблюдать за прикладной этикой в естественной среде».

Лисетта тихонько прыснула, но тут же прикрылась конспектом. Магистр Вельсина начала занятие с вопроса, от которого мне захотелось провалиться под парту.

— Что такое личная граница?

Руки поднялись сразу. Лисетта, конечно, тянула свою с выражением святой готовности. Девушка у окна сказала, что граница — это пространство физического и эмоционального согласия. Кто-то добавил про магическую ауру. Один парень с факультета боевых чар предположил, что граница — это дистанция, после нарушения которой можно законно ударить.

Магистр Вельсина посмотрела на него с печальным одобрением.

— Упрощенно, но в некоторых случаях верно.

Я покраснела. Слова преподавательницы летели прямо в меня, садились на плечи и начинали там танцевать маленький обвинительный хоровод.

— В межвидовом взаимодействии, — продолжала Вельсина, прохаживаясь у доски, — особенно важно учитывать биологические и культурные различия. Для одних рас прикосновение к крылу является почти интимным жестом, для других — рукопожатие может иметь юридический оттенок. Фейри, дриады, эльфы, инкубы, водные нимфы и представители смешанных линий обладают разными нормами допустимой близости.

Лисетта записывала так быстро, что перо почти дымилось. Я сидела, уставившись в парту, и молилась всем болотным нимфам, чтобы никто не произнес слово «поцелуй».

— Поцелуй, — сказала магистр Вельсина.

Молитвы снова ушли не туда.

— Поцелуй в разных культурах может означать приветствие, вызов, обещание, способ защиты, попытку отвлечения или форму романтического интереса. Именно поэтому важен контекст и последующее объяснение.

Кайран наклонился со своего ряда, прикрывая рот ладонью.

— Леди Морган, кажется, этот курс создали специально для вашей личной жизни.

Не глядя, ткнула его локтем. Попала, судя по тихому «ой», удачно.

— Тишина в аудитории, — бросила Вельсина, даже не оборачиваясь. У женщины, вероятно, были дополнительные глаза на затылке или педагогическая интуиция, что еще страшнее.

Лекция продолжалась, и мы разбирали ситуации. Например: «Фейрин берет дриаду за руку, чтобы вывести ее из опасной зоны. Нарушение ли это?» Класс пришел к выводу, что нет, если опасность реальна и действие прекращается после устранения угрозы. Я мысленно поставила Тайрену половину балла за то, что вчера он хотя бы не тащил меня через плечо.

Потом была ситуация: «Представитель крылатой расы резко сокращает дистанцию без предупреждения, мотивируя это внешней угрозой». Здесь аудитория зашумела, мнения разделились. Кто-то говорил, что защита оправдывает, кто-то — что нужно объяснить сразу после.

Я сидела красная, как флаг на башне перед бурей, и чувствовала, как Лисетта бросает на меня сочувственные взгляды. Она не смеялась, но все равно хотелось спрятаться за конспектом и прожить там остаток семестра. Кайран, разумеется, не выдержал.

— А если представитель крылатой расы после резкого сокращения дистанции уходит, не объяснив мотивацию? — невинно уточнил он, подняв руку.

Я кинула в него убийственный взгляд. Если бы можно было превратить человека в декоративный куст, академия получила бы новый экземпляр для оранжереи.

Магистр Вельсина задумалась.

— Тогда это пример неэтичного завершения взаимодействия, даже если первоначальная причина была оправданной. Отсутствие объяснения создает эмоциональное напряжение и может восприниматься как манипуляция.

Кайран с серьезным видом кивнул и что-то записал. Я прошипела:

— Ты мертв.

— Зато образован, — шепнул он в ответ.

К концу занятия я была настолько просвещена, что хотелось ударить Тайрена учебником. После факультатива Лисетта потерла виски и виновато улыбнулась.

— Пойду в комнату. Голова слегка разболелась.

— Я провожу, — тут же предложил Кайран, подхватывая ее стопку книг с ловкостью, желая проявить теоретическую мужскую полезность.

Лисетта смутилась, но не отказала.

— Спасибо. Только не надо рассказывать по дороге еще примеры из жизни.

— Обещаю ограничиться общественно значимым молчанием.

Они ушли вместе по коридору. Сама я пошла к себе в комнату, искренне надеясь не застать там соседку с очередным флейтистом. После лекции о согласии идея войти в комнату и снова услышать, как юноша с факультета воздушников мучает маленькую флейту без письменного разрешения всех живых существ, казалась нарушением уже не границ, а основ мироздания.

Но до комнаты я не дошла. У поворота к библиотечному крылу меня окликнули.

— Леди Морган?

Ренвик стоял у лестницы с папкой под мышкой и той самой спокойной улыбкой, от которой обычно становится чуть легче дышать. Но не мне.

— Ренвик, — я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка не выглядела натянутой. — Ты что-то хотел?

— Да. У нас на следующей неделе доклад по межрасовой этике, и я слышал, вам тоже нужна тема для подготовки, — парень почесал затылок. — В библиотеке есть хороший раздел по фейрийским линиям и договорам личного пространства. Если хотите, можем вместе подобрать материалы.

После Тайрена его спокойствие показалось мне почти роскошью.

— С удовольствием, — ответила быстрее, чем собиралась.

— Тогда идем? — Ренвик тепло улыбнулся. — Я как раз возвращал один трактат и заметил, что в каталоге есть редкое издание по традициям Зеленых Сумерек.

Я замерла на полшага.

— Правда?

— Да. «Сумеречные обряды согласия и семейной иерархии фейри». Не уверен, насколько оно точное, но для доклада может подойти. Вы ведь из Зеленых Сумерек.

— Да, — кивнула я.

— Тогда сможете оценить, где автор фантазирует. Это ценно.

Мои плечи опустились. Ренвик не пытался поддеть, а говорил какие источники стоит брать, а какие лучше оставить для людей, верящих, что фейри каждое полнолуние обязательно танцуют на грибах и выбирают супругов по блеску крыльев.

— Хотя блеск крыльев действительно упоминается в нескольких обрядах, — заметил он, открывая передо мной дверь библиотеки.

Я фыркнула.

— У нас блеск крыльев упоминается чаще, чем здравый смысл. Тетушка Мирена до сих пор уверена, что если крылья тусклые, значит девушка либо плохо питается, либо тайно переписывается с водяным, — я прошла мимо стеллажей.

— А если крыльев нет? — спросили меня мягко.

Я напряглась.

— Тогда тетушка сначала делает вид, что ничего не заметила, потом говорит «зато волосы хорошие».

— Жестоко, — Ренвик поморщился.

Следующий час прошел почти идеально. Мне носили книги и предложили назвать «Социальная роль внешних признаков фейрийской идентичности» вместо «Крылья как социальный символ и семейный инструмент давления», потому что, видите ли, для доклада лучше смягчить. На секунду даже растерялась. Представьте себе: мужчина, который меня полностью понимает. Где таких выдают? В библиотеке? По читательскому билету?

Я почти решила, что Ренвик — ходячая компенсация за вчерашний вечер, когда он вдруг спросил:

— Тайрен часто к вам подходит?

— Что? — я замерла со стилусом, который мне подарила на день рождения Лисетта.

— Ты ему доверяешь? — напористее спросил парень.

Я отложила перо.

— Почему ты спрашиваешь?

— Он резкий. Не всегда думает, как его действия выглядят со стороны.

Я могла бы рассмеяться, потому что «не всегда думает» в случае Тайрена звучало так же мягко, как назвать ураган «легким проветриванием». Но почему-то не рассмеялась, наоборот — стало жутковато.

— Он раздражающий, — признала я. — Но не причинит зла.

— И всегда так обращается с девушками?

Вопрос лег на стол между нами, как слишком тяжелая книга. Да что за вопросы такие?

— Как «так»? — я нахмурилась.

— Подходит слишком близко. — Он начал перечислять. — Решает за других… Провоцирует.

Внутри что-то неприятно кольнуло.

— Не знаю, — ответила я честно. — Не веду учет его девушек. У меня и своих проблем достаточно.

— Просто будьте осторожны.

Он произнес это с такой искренностью, что я расслабилась. Ничего странного же, да? Мне показалось. Никаких тревожных колокольчиков.

Когда мы вышли из библиотеки, у меня в руках было два листа плана, у Ренвика — стопка книг, которую он отказался отдавать, а в голове — почти приятная тишина. Тайрен отступил на задний план, но не исчез, конечно. Такой просто так не исчезает, а стоит в подсознании, развязав рубашку, и хмыкает.

Мы шли по коридору к центральной лестнице. Ренвик рассказывал, что в старых фейрийских семьях существовали обряды признания неполной линии, где отсутствие внешнего признака компенсировалось публичным подтверждением силы рода. Я слушала, кивала и даже успела подумать, что, возможно, доклад получится не просто нормальным, а хорошим. А потом мы свернули к деканату, и я увидела Тайрена.

Он стоял у дверей, разговаривая с одним из младших кураторов. Руки скрещены на груди, крылья сложены жестко, лицо спокойное, где остается только линия приказа и тень раздражения. Мужчина повернул голову и заметил меня. Да еще и с Ренвиком рядом! Лицо его не изменилось, но стало чуть холоднее.

Тайрен кивнул собеседнику, развернулся и ушел в сторону служебного крыла, даже не глянув в нашу сторону еще раз. Я остановилась. Ренвик что-то спросил, но я уже не слышала. В голове крутилась одна-единственная мысль, язвительная и совершенно беспомощная: «Ну прекрасно!»

Теперь он будет устраивать молчанку, будто это я его поцеловала и бросила у ворот.

Глава 10

…в которой осень решает, что пора напомнить о себе ливнем, а мы отправляемся спасать слизистые оболочки всей академии.

Конец сентября подкрался тихо и бессовестно. Еще неделю назад воздух казался просто прохладным, а теперь по утрам он уже щипал щеки. Обычно осень в Ловенхоле объявляет о себе с помпой: листья начинают падать с театральным вздохом, ветер завывает по коридорам, будто ему недоплатили гонорар, а в столовой появляется что-то подозрительно оранжевое под названием «сезонный компот».

В этот раз все прошло мимо. Я настолько увязла в учебе, что меня не вытянуть даже за уши, и это при том, что уши у меня вполне нормальные и к вытягиванию готовые. Проверочные контрольные сдавались одна за другой, заклинания учились до состояния, когда ночью начинаешь бормотать формулы стабилизации во сне, а конспекты разрастались до толщины, способной заменить подушку в крайнем случае. Я, разумеется, не жаловалась, потому что времени не хватало.

Единственным заметным изменением стал Ренвик. Он превратился в постоянного собеседника в библиотеке с той же легкостью, с какой каша в столовой превращается в загадку природы. Мы сидели за одним столом, перебирали источники, спорили о формулировках и составляли планы докладов. С ним было спокойно, и это, признаться, действовало на меня почти терапевтически, пока он не начинал заводить речь о Тайрене. Тогда внутри все мгновенно вскипало, как плохо закрытый котел на алхимии. Ренвик спрашивал внимательно, часто и с таким видом заботы, будто Тайрен являлся королевской персоной. Я отвечала сухо и старалась поскорее вернуть разговор к книгам. Внутри же кипела самая настоящая буря из странного желания возмутиться, что Тайрен может быть каким угодно, но это уже мое личное дело и моя личная головная боль! Самое возмутительное, Ренвик не делал ничего предосудительного. Он не лез, не прижимал меня к стенам, не заставлял сердце делать лишний круг через горло. Просто бесил в последнее время.

Так и тянулись дни, каждый с лекцией, конспектом, библиотекой и обязательной усталостью в конце. Я уже почти смирилась с тем, что моя жизнь превращается в ровную линию между лекциями и учебниками, когда наступила многострадальная среда седьмого октября.

Утро началось первого настоящего осеннего ливня, который решил наверстать все, что пропустил за сентябрь. Небо треснуло где-то над академией, и хлынула вода. Двор мгновенно превратился в мелкое озеро, дорожки исчезли под потоками, а студенты бегали от козырька к козырьку.

Вторым ударом стал Флорик. Он начитался баллад и, если честно, это было даже опаснее дождя. Я узнала об этом слишком поздно, когда уже вошла в оранжерею и услышала из его уголка страдальческие шорохи. Флорик стоял в своем горшке в позе оскорбленного гения и выглядел, словно накануне ему не просто не ответили взаимностью, а еще и испортили последнюю страницу любовной баллады. И вот тут началось настоящее веселье, потому что чрезвычайно фривольный флороид решил, что у него период романтического цветения!

Симбиот начал выделять пыльцу, которая лезла в нос, глаза и, кажется, прямо в душу. От нее хотелось одновременно чихать, рыдать и вытирать сопли рукавом мантии. В оранжерее стоял легкий золотистый туман, а Флорик, сияя всеми листьями, декламировал про «трепетный бутон, раскрывшийся навстречу лунному ветру». Пустынные кусты рядом, клянусь, попытались отползти.

Ниатта, разумеется, держалась лучше всех, хотя и она уже несколько раз с досадой моргала, а потом резко отворачивалась, чтобы не выдать, как сильно ее раздражает ботанический кошмар. Лисетта выглядела особенно трогательно: аккуратно причесанная, с книгами под мышкой и с выражением лица, словно извиняется перед всем мирозданием за то, что вынуждена дышать. Я же, по всей видимости, напоминала разгневанную мокрую белку.

Профессор Линель решил проблему быстро и без сантиментов. Он был куратором практических занятий у Ниатты и ее троих друзей — Риона, Тарвела и Кая — и вообще принадлежал к числу людей, которые смотрят на любой хаос с выражением профессионального равнодушия, в котором, однако, легко угадывается опыт человека, пережившего гораздо больше, чем хотел бы. На бедного Флорика он взглянул, как на маленькую катастрофу с листвой, а потом велел нам срочно идти в город.

— У меня есть племянник, — сообщил профессор, доставая из кармана сложенный листок. — Держит лавку в нижнем квартале. Там есть все, что требуется. Название и примерный росчерк я написал. Купите, пока ваш флороид не превратил половину академии в аллергиков.

На бумажке, которую он протянул Ниатте, было аккуратно выведено название нужного средства и добавлен такой завиток, что я сразу поняла: это не просто рецепт, а почти семейная реликвия.

Мы втроем (я, Лисетта и Ниатта, как ответственные за Флорика) после лекций и семинаров мы натянули мантии, надвинули капюшоны и шагнули под дождь. Сапожки промокли почти сразу, подол мантии норовил прилипнуть к ногам, вода стекала с карнизов, а ветер так бодро тянул за капюшон, словно хотел убедиться, что и без того испорченный день можно испортить еще сильнее. Мы передвигались быстрыми шагами от одного козырька к другому, прижимаясь к стенам зданий и тихо ругаясь на климат, судьбу и романтические наклонности говорящих растений.

Ниатта шла первой и умудрялась при этом выглядеть, будто дождь должен не мешать ей, а извиняться. Лисетта держалась рядом, укрывая ладонью глаза. Я плелась следом и уже начала внутренне считать минуты до лавки.

У пекарни на углу нас настиг Кайран. Он вышел из-под навеса со свертком, от которого пахло свежей выпечкой так соблазнительно, что даже ливень на мгновение показался менее враждебным.

— Какая встреча! Три прекрасные леди под дождем — это уже почти баллада. А у меня, между прочим, теплые круассаны с корицей.

Он развернул сверток прямо под навесом и протянул каждому по кусочку. Круассаны были еще горячими, слоистыми и совершенно не подходящими для спасения от ливня, но мы откусили. Ниатта закрыла глаза от удовольствия, Лисетта тихонько застонала, а я почувствовала, как внутри хоть немного теплеет.

— Теперь в лавку, — скомандовала Ниатта, жуя. — Пока Флорик не начал писать сонеты пыльцой по стенам.

Мы добрались до лавки быстро, и когда наконец ворвались внутрь, отряхивая с капюшонов воду, я испытала почти физическое облегчение. Звон колокольчика над дверью прозвучал как спасение. В лавке пахло сушеными травами, древесиной, маслом и чем-то терпким, что сразу напомнило мне лабораторию. За прилавком стоял племянник профессора Линеля — молодой мужчина с внимательным лицом и аккуратной бородкой.

— Здрасьте, — Ниатта протянула ему бумажку.

Племянник кивнул, пробежал глазами по росчерку, что-то быстро записал у себя в блокноте и поднял глаза.

— На изготовление уйдет около двух часов. Можете подождать или зайти позже.

Мы синхронно понурились. Два часа под ливнем выглядели как наказание за все грехи. Кайран посмотрел на нас троих бодрым взглядом, словно не промок сам и вообще в его биографии дождь был всего лишь декоративной деталью, а потом предложил не геройствовать, а переждать время в ближайшей таверне и выпить чего-нибудь теплого для согрева души. Я бы, честно говоря, согласилась даже на таверну с подозрительным супом, если бы там было сухо и не надо было смотреть, как дождь льет по мостовой. Так что мы дружно направились вслед за Кайраном, который шел впереди с таким достоинством, будто ведет не троих студенток спасаться от осени, а целую делегацию на важный дипломатический обед.

Таверна «Кривой фонарь» встретила нас теплом, запахом тушеного мяса и гулом голосов. Мы заняли столик у стены, скинули мокрые капюшоны и заказали все сразу: согревающие напитки, горячий суп, пироги… На ужин мы уже точно не успевали, а я по дороге успела проголодаться, будто весь день провела не на лекциях, а на строительстве моста под дождем.

Кайран, не дожидаясь уговоров и, кажется, считая это делом чести, сразу достал монеты и оплатил заказ за всех, пока мы даже не успели начать спорить. Я уже была готова возмутиться из принципа, но он поднял ладонь, будто вопрос закрыт навсегда, а отказ в данном случае будет расценен как личное оскорбление мужского самоуважения.

— Я хоть и эпатажный гений, — заметил он, устраиваясь поудобнее, — но все же мужчина. А мужчины иногда умеют делать полезные вещи. Например, платить.

Ниатта трагически посмотрела на свои сапожки.

— Если они еще хоть немного промокнут, я превращу их в памятник моей страдальческой эстетике, — сообщила она, глядя в сторону печи с выражением полной женской капитуляции.

Лисетта аккуратно развела свои волосы с плеч и начала складывать мокрые перчатки на край стола.

— Когда вернемся в общежитие, надо будет все хорошо высушить, — сказала она, чуть нахмурившись. — И сапожки, и мантию. А то завтра будет холодно.

— Завтра уже, по-моему, осень официально станет личным врагом, — пробормотала я и потянулась к тарелке, которая наконец-то оказалась передо мной.

Я энергично работала ложкой. Холод и дождь сделали свое дело: голод напал внезапно и безжалостно. Суп был густым, горячим и совершенно божественным после улицы. Я ела так, будто от этого зависела сдача следующей контрольной. Кайран сидел напротив и ел неспешно. Ниатта ела через силу, время от времени бросая недовольные взгляды на окно, где дождь не только не стихал, но, наоборот, вошел во вкус. Лисетта сосредоточенно расправлялась со своей порцией и периодически проверяла, не подмок ли у нее рукав.

***

Пока мы ели, вечер успел незаметно провалиться в ту свою особую стадию, когда у разумных существ начинается мягкий, но решительный распад манер. Орки уже обнимались с гномами с таким пылом, будто встретились после многолетней кровной вражды и теперь торжественно решили ее отменить. Гномы, в свою очередь, спорили с табуретами. А феи у стойки вели себя так, будто случайно залетели сюда по ошибке и теперь очень старались не выглядеть слишком заинтересованными в третьем бокале сидра.

Я как раз доедала горячий пирог, когда из дальнего угла таверны кто-то затянул низким, преступно довольным, голосом:

— Э-э-эх, феи без платьев над старым прудом…

Я замерла. Пирог застыл на полпути ко рту. Внутри что-то холодно осело вниз.

— Нет, — прошептала я с ужасом. — Только не это.

Но было, разумеется, поздно. Половина таверны уже подхватила куплет, и воздух дрогнул от хрипловатого, слаженного, совершенно безжалостного хора:

— Не ходи, дружок, за баню, там не травы, не цветы! Там купаются три феи без заботы и фаты! Первая — как майский вечер, а вторая — просто ой! Третья веником заметит — побежишь домой босой!

На слове «босой» весь зал заржал, и с потолочной балки посыпалась пыль, а один гном у стойки от восторга уронил кружку.

Лисетта побледнела.

— Это ужасно, — выдохнула она.

— Это хуже, чем ужасно, — мрачно ответила я, стараясь не смотреть ни на кого в таверне. — Сейчас будет припев.

И, конечно, он был.

— Голые феи у старой купели крылья сушили, да песни не пели! А кто подсмотрел из-за ивы тайком, того обвенчали с мокрым венком!

Ниатта прикусила губу, чтобы не расхохотаться в голос, и опустила взгляд в тарелку, но у нее предательски подрагивали плечи.

— Я хочу уйти. — Уже шептала Лисетта.

— Поздно, — я покачала головой. — Если уйдем сейчас, они решат, что мы знаем второй куплет.

Ниатта наклонилась ближе. Глаза у нее блестели от любопытства.

— А мы знаем?

Я тяжело вздохнула и прикрыла лицо ладонью.

— К сожалению, да.

Кайран, до этого момента мирно ковырявший вилкой тушеное мясо, медленно отложил прибор. Вид у него сделался таким, будто впервые в жизни открыл для себя новую форму цивилизации и пока не решил: восторгаться ему или бежать. А я-то знала эту песню слишком хорошо. Во-первых, это был классический фольклор Зеленых Сумерек — тот самый, который поют только после третьей кружки и никогда при матерях. Народное творчество. К сожалению, не вымирающее. Во-вторых, эту мерзость постоянно орал мой брат, когда был молод, пьян и уверен в собственной неотразимости. Сейчас он, слава всем лесным духам, хоть женился. Сомневаюсь, что Элианна позволит ему и дальше славить голых фей под луной.

Лисетта уже пылала щеками от непристойности, а я прикусила губу и закрыла глаза, кое-как пережевывая шпинатную закуску. Народное достояние в виде песни про голых фей я меньше всего ожидала услышать в столице. Но таверна уже вовсю шла на второй круг:

«Э-э-эх, феи без платьев над старым прудом,

Плещут крылом, да шепчут о том,

Кто к ним заглянет под ивовый свет,

Тот до рассвета забудет ответ.

Тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та-та-та-та-та.

Не ходи, дружок, за баню,

Там не травы, не цветы.

Там купаются три феи

Без заботы и фаты.

Первая — как майский вечер,

А вторая — просто ой,

Третья веником заметит —

Побежишь домой босой!

Тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та-та-та-та-та.

Голые феи у старой купели,

Крылья сушили, да песни не пели,

А кто подсмотрел из-за ивы тайком,

Того обвенчали с мокрым венком!

Старый трактирщик клянется в углу,

Что видел он эту лесную игру:

Одна улыбнется — и кружка пуста,

Другая поманит — и слезет мечта.

Тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та-та-та-та-та.

Не ходи, дружок, за баню,

Если сердцу не до сна:

Там улыбки слишком сладки,

И компания пьяна.

Если фея позовет,

Не гляди ей в рукавичку —

Потеряешь кошелек

И последнюю привычку!

Тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та-та-та-та-та.

Голые феи у старой купели,

Крылья сушили, да песни не пели,

А кто подсмотрел из-за ивы тайком,

Того обвенчали с мокрым венком!

Э-э-эх, феи без платьев над старым прудом,

Лучше не спорить с их лунным судом:

Кто на них глянет с хмельным огоньком,

Тот просыпается с чужим дураком!»

Кайран смотрел на меня так, будто я внезапно выросла в его глазах до уровня местного фольклориста.

— Так ты, значит, из тех, которые знают неприличные песни? — с любопытством уточнил он.

— Я из тех, кто хотел бы знать меньше, — ответила я и с мрачным удовольствием воткнула вилку в пирог. — Но, увы, воспитание не выбирают. Иногда оно само приходит в форме брата.

Ниатта фыркнула в чашку.

— Лайрен у тебя, выходит, был душой компании.

— Был, — сухо согласилась я. — Особенно в те годы, когда учился в Ловенхоле и считал себя поэтом. Потом, к счастью, он повзрослел, и прекратил позорить родословную.

Песня закончилась под громкий рев восторга, и я уже почти поверила, что кошмар миновал, когда из-за стойки раздалось новое, бодрое и крайне неосторожное:

— А ну-ка! Кто еще знает второй куплет?

Я медленно подняла голову. Слова у меня закончились. Где-то на уровне души началось тихое, но уверенное желание уйти в монастырь, если не сейчас, то хотя бы после третьего кувшина.

— А вот у нас есть настоящая представительница крылатой расы! — без тени жалости указал на меня Кайран. — Она-то точно знает все куплеты!

Акцент на «крылатой» прозвучал особенно издевательски, учитывая полное отсутствие у меня крыльев. Мужики в таверне тут же загалдели добродушно и громко, приглашая меня спеть. Ниатта спрятала улыбку в ладонь, Лисетта смотрела огромными глазами, а я мысленно прикидывала, сколько лет тюрьмы дают за убийство эпатажного гения в общественном месте.

Один из мужиков, с густой рыжей бородой, хлопнул ладонью по столу.

— А что, девка, знаешь куплет? Давай, не робей!

— Не девка, а студентка, — машинально огрызнулась я.

Это вызвало еще больше смеха. Лисетта зажала рот рукой. Ниатта уже откровенно тряслась от удовольствия. Предательница. Подруга называется.

— Я не буду это петь, — сказала твердо, складывая руки на груди. — У меня есть остатки стыда и я намерена их сберечь.

— Тогда выпей три банки эля! — тут же предложил кто-то из-за соседнего стола.

Я чуть не подавилась. Три банки чего? Да меня после одной уже качает, а после трех я могу проснуться где угодно! И очень не хочу, чтобы этим «где угодно» снова оказались апартаменты Тайрена. Похмелье я переживу, а вот повторное утро среди чужих носков и запонок — нет.

Я перевела взгляд на Ниатту. Глаза ее смеялись, готовившись поддержать любое мое падение с достоинством. Лисетта выглядела смущенной до прозрачности и все же виновато улыбалась. Кайран только поднял брови и произнес почти сочувственно:

— Ну, если честно, у тебя сейчас выбор между позором и тремя элями. Что, в некотором смысле, одна и та же дорога, но с разной степенью похмелья.

Я закрыла глаза. Вот за что мне это все? Я просто хотела поужинать.

Таверна уже смотрела на меня, как на редкое зрелище. Отказываться значило либо признать поражение, либо еще полчаса слушать ужас под одобрительное улюлюканье.

Я вздохнула и, клянусь всеми болотными нимфами, мысленно увидела Тайрена: молодого, пьяного, наглого. Если бы он услышал, что я вытворяла перед залом каких-то пьяных горожан, он бы потом неделю смеялся. А я терпеть не могу давать повод.

Делать было нечего. Какой-то доброжелательный гном (или просто слишком веселый) помог мне взобраться на стул. Я выпрямилась, чувствуя, как щеки пылают, и громко затянула под аккомпанемент чей-то гармоники и стука кружек:

— Голые феи у старой купели!

Между вдохами я успела услышать, как Ниатта прикрыла рот рукой и пробормотала:

— Ну это хотя бы не Броси Мосейнов…

Лисетта хихикнула смущенно, а я продолжала орать самую сальную песню Зеленых Сумерек, молясь, чтобы потолок наконец обрушился.

— Крылья сушили, да песни не пели! — продолжила я, уже чувствуя, как голос набирает силу и таверна с готовностью подпевает.

Именно в этот момент в таверну вошли двое стражей. Угадайте, кто из них был первым? Конечно же Тайрен. В мантии, с фуражкой и говорящей надписью на лице «я уже жалею, что вышел сегодня на смену». Я бы, пожалуй, пережила все что угодно, кроме этого.

Таверна замолчала мгновенно. Кто-то за соседним столом резко заинтересовался своим супом. Кто-то сделал вид, что из принципа ни о чем не слышал. Феи у стойки с предельной невинностью посмотрели в потолок. Орк, который до этого обнимался с гномом, внезапно решил, что давно не видел собственных сапог. А я стояла на стуле, с открытым ртом, и понимала, что если сейчас не слезу…

Тайрен медленно поднял взгляд. В его взгляде появилось то самое убийственно спокойное выражение, при котором у меня всегда возникает ощущение, что сейчас случится что-то очень неприятное, но исключительно по моей вине.

Я быстро спрыгнула со стула и в два шага оказалась у стола, стараясь выглядеть так, словно ничего не произошло. Просто я всегда пою похабные фольклорные баллады под дождливый вечер, а потом сажусь ужинать дальше, как приличная девушка.

Ниатта даже не посмотрела на меня. Она мужественно уткнулась в чашку, хотя ее плечи подрагивали от смеха. Лисетта (бедная, несчастная Лисетта) уставилась в тарелку так внимательно, словно надеялась в ней найти ответ на вопрос, почему ее подруга спела про голых фей именно в момент появления стража. Кайран медленно поднялся со своего места, повернулся к Тайрену и, широко улыбнувшись, произнес с восхищением:

— О, страж с драматичной челюстью.

Я прикрыла глаза. Вот. Сейчас, наверное, и умру.

Тайрен на Кайрана посмотрел, словно тот был особенно надоедливой мухой, решившей завести беседу с кошкой.

— Добрый вечер, — сухо бросил он, не сводя с меня взгляда. — Академия, вижу, благотворно влияет на культурное развитие.

Я хотела умереть. Прямо здесь, между супом и пирогом.

— Это не то, что ты подумал, — пробормотала я первое, что пришло в голову, и тут же поняла, насколько это звучит хуже самой песни.

Мужчина медленно приподнял бровь.

— Конечно.

Ниатта в этот момент явно готова была взорваться от смеха, но из уважения к моему моральному падению сдерживалась. Лисетта смотрела на меня с искренним сочувствием, которое, к сожалению, ничуть не спасало.

Кайран не унимался. Он, видимо, почувствовал, что в помещении появилась новая возможность для развлечения, и тут же шагнул ближе, протягивая Тайрену ладонь с подчеркнутой дружелюбностью.

— Кайран Сарвин, — представился он бодро. — Любитель булочек, чужих драм и, в редкие минуты просветления, полезных советов. А вы, как я понимаю, тот самый страж, который умеет приводить девушек не туда, куда они ожидали?

Тайрен опустил взгляд на его руку. Выражение лица у него стало таким холодным, что я почти почувствовала на себе влияние северного ветра, даже несмотря на тепло таверны.

— Тот самый, — произнес он ровно. — А ты, видимо, тот самый, кто считает это хорошей идеей.

Кайран нисколько не смутился. Напротив, его улыбка стала еще шире, а в глазах зажегся дьявольский огонек человека, который искренне наслаждается тем, что кого-то раздражает.

— Я считаю, — безмятежно ответил он, устраиваясь обратно на свое место, — что теперь вечер стал объемнее.

Тайрен же продолжал стоять. Смотрел на меня молча, и от этого молчания у меня снова в животе что-то сжалось. Сначала меня застали за непристойной песней, потом Кайран успел подружиться с моим унижением, и теперь Тайрен явно пришел к выводу, что воспитание в моей жизни происходит где-то мимо кассы.

— Интересное у вас тут развлечение, — заметил мужчина. — Я, пожалуй, начну следить за расписанием таверн.

— Не советую, — пробормотала я, глядя в тарелку с таким видом, будто она виновата во всем. — Здесь слишком много культурных потерь.

— Я заметил.

Кайран, судя по всему, решил, что ему мало одной искры, и, наклонившись ко мне, вполголоса прошептал с несносным энтузиазмом:

— Если что, я считаю, что ты пела вдохновенно. Очень смело.

— Еще одно слово, — прошипела я, не поднимая глаз, — и я лично познакомлю тебя с табуретом из угла.

Парень только радостно улыбнулся, будто угрозы в моем голосе были самым милым признанием на свете. Тайрен, разумеется, все увидел и кажется именно это его и раздражало сильнее всего. Его взгляд снова скользнул к Кайрану, затем ко мне, потом к моей кружке, в которой теперь оставалось что-то жалобно-янтарное, и я внезапно с удовольствием поняла простую вещь: его бесит не только Ренвик. Теперь его бесит и Кайран! А это уже было приятно. Я даже чуть выпрямилась.

Пусть думает, что я сидела на стуле и пела непотребную песню только ради общественного просвещения. Пусть считает, что Кайран мой случайный союзник, Лисетта — добрый свидетель, Ниатта — соучастница, а весь этот вечер — моя личная трагикомедия. Главное, чтобы он злился.

Я сидела за столом, чувствуя, как внутри медленно расползается странное удовлетворение. Тайрен смотрел на Кайрана так, будто тот был павлином, внезапно решившим расправить хвост прямо посреди чужого сада. Вежливость на его лице держалась крепко, но я уже научилась различать тонкую ткань поверх чего-то куда более опасного.

О, прекрасно. Теперь у меня есть официальный список мужчин, которым не нравится чужая мужская компания рядом со мной. Скоро, глядишь, Тайрен начнет ревновать меня к мебели.

***

Ужин закончился довольно быстро после его появления. Таверна все еще немного притихла. Тайрен стоял рядом со столом, явно не собираясь никуда уходить, пока мы не двинемся.

— Нейтрализатор уже должен быть готов, — тихо напомнила Ниатта, поднимаясь. — Нам пора.

Тайрен кивнул и коротко бросил:

— Я провожу.

Спорить никто не стал. Мы вышли на улицу все вместе. Дождь немного успокоился, но еще моросил мелкой холодной сеткой. Лавка племянника профессора Линеля была совсем рядом, так что через несколько минут я уже держала в руках аккуратно упакованный флакон с мутноватой жидкостью.

Едва мы снова оказались на улице, дриада решительно взяла под руки Лисетту и Кайрана.

— Тайрен, — произнесла она тоном, в котором смешались дружелюбие и чистый расчет, — будь добр, доведи Фарелию до общежития в целости и сохранности. А мы с этими двумя пойдем другим путем. Нам еще нужно обсудить… э-э… литературные аспекты народного творчества.

Подруга подмигнула мне так откровенно, что я на мгновение реально захотела ее придушить. Вместо этого получилось натянуто улыбнуться, пока Ниатта уже тащила остальных прочь по мокрой улице. Кайран успел весело помахать рукой.

— До встречи, леди Морган, — бросил он через плечо, явно наслаждаясь тем, как меня все покидают. — Если что, я буду помнить этот вечер как культурно обогащающий!

Я прищурилась, но ответить не успела.

Мы остались вдвоем. Тишина сначала была тяжелой, почти липкой. Тайрен шел рядом, руки в карманах, фуражка чуть надвинута на глаза. Моя мантия промокла насквозь еще по дороге в таверну и теперь неприятно холодела на плечах. Я зябко повела плечами и попыталась сделать вид, что мне совершенно все равно.

— Ну, — протянула я, стараясь держаться как можно ровнее, — полагаю, теперь мне положено быть благодарной за то, что ты не потребовал повторить куплет на бис.

Тайрен хмыкнул.

— Я подумаю об этом, если ты снова решишь просвещать публику.

— Я не решала! — возмутилась я и тут же поняла, что оправдываюсь перед мужчиной, который видел меня на стуле с песней про голых фей. Прекрасно. Просто прекрасно. — Это был шантаж.

— У тебя странные культурные традиции.

— У меня? — я почти задохнулась от возмущения. — Это у тебя странные традиции. Ты вообще понимаешь, насколько тебе повезло, что в этот момент ты вошел как страж, а не как представитель морали?

Он чуть наклонил голову, и я почувствовала, что Тайрен действительно сдерживает улыбку не из вежливости, а из чистого удовольствия от моего недовольства. Это, к сожалению, не делало его менее раздражающим. Ужасно было то, что в нем умудрялись уживаться и насмешливая сухость, и что-то почти внимательное, когда он смотрел на меня в тишине.

— Ты закончила? — поинтересовался он.

— Нет, — тут же ответила я. — Но могу продолжать всю дорогу, если ты хочешь получить полную лекцию о том, почему песня про голых фей не должна сопровождаться твоим появлением.

— Тогда лучше пойдем.

Фонари размыто отражались в лужах, над крышами полз туман, а редкие прохожие спешили домой, пряча подбородки в воротники и лица в капюшоны. Мы шли рядом молча несколько шагов, потом Тайрен остановился. Я тоже. Он молча снял свою темную мантию и накинул мне на плечи. Ткань еще хранила тепло его тела и легкий запах кожи, дождя и чего-то неуловимо его. Я открыла рот, чтобы возмутиться, но слова застряли где-то в горле. Мантия была тяжелой, широкой и совершенно не подходящей к мокрой, но отказываться от нее вдруг показалось глупым.

Я только плотнее запахнула полы и пробурчала:

— Я могла и сама.

— Могла, — спокойно согласился он. — Но не стала бы.

Пожалуй, самым обидным в этой ситуации было то, что он прав.

— Я тебе потом верну, — буркнула я.

— Не сомневаюсь.

— И не вздумай потом говорить, что это был жест заботы.

— А разве нет?

Я чуть не споткнулась на ровном месте, настолько это прозвучало спокойно. И, конечно, я тут же возмутилась с удвоенной силой, потому что признать хоть в какой-то форме, что мне приятно, — значило бы окончательно подписать себе приговор.

— Не подкупишь меня мантией, Тайрен.

— Я и не пытался.

Поймала себя на том, что улыбаюсь, и тут же спрятала улыбку в воротник его мантии. Очень неудобно, когда мужчина рядом умеет быть одновременно невыносимым и полезным. Это сбивает с внутреннего равновесия сильнее, чем любой ливень.

Мы шли дальше уже тише. Дорога к академии петляла среди домов, в окнах которых горел теплый свет. За закрытыми ставнями жила чужая домашняя жизнь, и от этого только острее чувствовалось, как промокшие сапожки хлюпают на каждом шаге и как вечер потихоньку стягивает город в мокрую серую тишину.

— Ты не выглядишь слишком довольной, — заметил мужчина спустя какое-то время.

— Я и не должна, — я пожала плечами.

— После песни обычно либо смеются, либо плачут.

— А я могу и то и другое, — мрачно сообщила я. — У меня широкий спектр реакций на унижение.

Он тихо усмехнулся, и я, к своему неудовольствию, тоже.

Когда впереди показались башни академии, я поймала себя на крайне раздражающей мысли: мне не хотелось, чтобы дорога заканчивалась. Нет, не потому что я внезапно захотела гулять под дождем до рассвета. Просто рядом с Тайреном даже нелепость дня начинала выглядеть чуть менее катастрофично, а это уже, в свою очередь, было опасно для моего душевного здоровья.

У ворот он остановился.

— Дальше я сам, — коротко сказал мужчина. — Патруль.

Я кивнула, хотя внутри неприятно шевельнулось разочарование. Теперь я еще и расстраиваюсь, когда он уходит. Замечательно. Мой характер окончательно потерял профессиональную пригодность.

— Спасибо за мантию, — произнесла я уже тише и потянула ворот чуть ближе к шее.

Он кивнул мне, повернулся и пошел прочь по дорожке, растворяясь в дождливом сумраке, если бы не оставлял после себя ни мантии, ни тепла, ни совершенно неподобающих мыслей. Я постояла еще мгновение у ворот, глядя вслед, а потом спохватилась, что вообще-то стою под дождем, в чужой мантии и с пузырьком нейтрализатора, который надо срочно доставить Флорику. Пришлось бежать.

Ливень за окнами все еще стучал по стеклам, но внутри оранжереи пахло землей, зеленью и лекарственными травами. Я подошла к Флорику, наклонилась и капнула нейтрализатор прямо в землю у основания стебля. Жидкость впиталась быстро, а золотистая пыльца, мучившая нас весь день, начала оседать, уступая место обычному влажному запаху оранжереи. Флорик несколько раз дрогнул листьями, чихнул по-своему, всем телом, и наконец облегченно зашевелился.

— О, — протянул он, вытягивая мордочку и чуть прищуривая глаза. — Мне сразу стало жить менее трагично. Кто спас мою ботаническую честь?

— Я, — устало ответила я. — И, к сожалению, не ради признания.

Симбиот медленно перевел взгляд с моего лица на плечи, затем очень выразительно склонил лист к чужой мантии. Наступила пауза, исполненная его провинциально-бардовской торжественности.

— О-о-о, — повторил он уже совершенно другим тоном. — Я пропустил только половину вечера, но вижу главное: ткань мужская, запах самодовольный, история неприличная.

Я устало прикрыла глаза.

— Флорик.

— И еще этот оттенок. — Он чуть качнулся в горшке, явно получая удовольствие от собственного озарения. — Это не просто чужой плащ, сладкая моя. Это плащ мужчины, который считает себя правым в девяти случаях из десяти и особенно рад этому факту.

— Я сейчас пересажу тебя к пустынным кустам, — пообещала я.

— Нет, не надо, — тут же оживился флороид. — У них душа сухая.

— А у тебя слишком влажная.

— Именно поэтому мы идеальная пара для академической оранжереи.

Я с трудом удержалась от улыбки и поправила мокрые волосы у лица.

— Нейтрализатор подействовал?

Флорик потряс листьями и наконец шуршаще вздохнул.

— Подействовал. А вот твой вкус к мужчинам, боюсь, нуждается в более радикальных мерах.

Я уставилась на Флорика, который уже явно собирался выудить из меня подробности вечера. Прикрыла глаза на мгновение и вдруг поймала себя на мысли, что вечер все-таки вышел не таким уж катастрофическим. Просто позорным.

Впрочем, если жизнь решила быть последовательной, то дальше она наверняка придумает что-нибудь еще хуже.

Глава 11

…в которой я совершаю глупость научного характера, а потом обнаруживаю, что Тайрен умеет бесить даже в гражданской одежде.

После скандальной среды я, как и положено порядочной студентке, сделала выводы. Не те, конечно, какие делают мудрые люди, а свои, привычные: если жизнь уже успела унизить тебя публично, значит пора загрузить себя, чтобы у нее не осталось времени на повторный удар. Поэтому следующие два дня я пахала как лошадь, на которую навьючили конспекты и остатки личной жизни, если их вообще можно было считать остатками. Я даже почти не вспоминала песню про голых фей. Память, конечно, подкидывала картинку в самые неудобные моменты: обычно между второй и третьей строкой конспекта. Тогда я стискивала стилус крепче и писала еще быстрее, надеясь, что академическая добродетель вытеснит позор.

Я учила, бегала между корпусами, отвечала преподавателям, слушала Лисетту, терпела Ниатту, а по ночам почти уважала подушку, потому что она единственная не задавала вопросов. Даже Флорик, переживший свой пыльцевой позор, вел себя тише обычного, хотя это у него означало лишь временное согласие не обижать природные уши. И вот в таком состоянии великого и сомнительного трудового подвига я сдуру записалась в кружок.

Внезапно проснулась страсть к дополнительной нагрузке? Нет. Просто классический случай академической самообороны. Нужно было чем-то занять голову, пока она не начала снова обсуждать Тайрена без моего разрешения. Запись показалась отличным способом отгородить себя от ненужных мыслей и перенаправить энергию в полезное русло.

Назывался он коротко, заумно и подозрительно гордо: «Сильва». Официально значилось как научное объединение по изучению лесных экосистем, их устойчивости, взаимодействия видов и влияния магических факторов на природный баланс. На практике там сидели те, кто уверенно использовали слова вроде «биоценоз».

Я прочитала список участников уже после того, как поставила свою фамилию. Помощником ассистента значился Ренвик Таль. Естественно. Кому еще, как не ему, оказаться именно там, куда я сбежала от лишних мыслей.

Несколько секунд я смотрела на бумагу, будто судьба снова слегка пнула меня в лодыжку, потом вздохнула и решила, что Ренвик — это Ренвик. Не обязательно видеть в каждом его взгляде скрытый смысл. Не обязательно вообще что-то видеть. Достаточно писать план проекта «Устойчивость симбиотических связей при сезонном сбое маны» и делать вид, что жизнь состоит из схем и сносок. Сказала бы я это себе увереннее, если бы не знала, как плохо в моем случае работает самообман.

На выходных он позвал меня в библиотеку, чтобы начать писать план проекта. Помимо нас там были еще две девочки с ботанического направления — тихая Селина с идеальным почерком и вечно сонная Мираэль, у которой терялись закладки, — и парень с факультета воздушников по имени Оррен. Он, впрочем, оказался вполне нормальным.

Мы заняли длинный стол у окна. Библиотека дышала тишиной и сухой пылью старых томов, в которой всегда есть что-то особенно дисциплинирующее. Свет падал косо, лениво полз по страницам, и в этом полумраке все казалось еще более серьезным, чем было на самом деле. Ренвик разложил перед нами чистые свитки, три справочника и собственный аккуратный план. Я сидела рядом, аккуратно делая пометки, и почти радовалась тому, как все просто, когда дверь библиотеки тихо открылась.

Вошел Тайрен. Даже без выражения вечного служебного презрения ко всему живому! Просто в темной рубашке с расстегнутым воротом, плотных брюках и сапогах, в которых он и без патруля выглядел как будто сейчас кого-нибудь морально прижмет к стене.

Я заметила его не сразу. Мужчина сначала подошел к библиотекарше, низко наклонился, о чем-то спросил. Та кивнула, полезла в журнал. Тайрен обернулся и увидел наш стол. Лицо у него изменилось. Любой другой, наверное, не заметил бы. Но я-то уже успела научиться читать его настроение по микродвижениям.

Он хмурился недолго, а потом заметил меня, и на губах мгновенно возникла кривоватая ухмылка, что у меня внутри все сжалось заранее. Мужчина пошел к нам медленно, будто прогуливался по собственному саду. Я приподняла бровь, не понимая почему он вдруг здесь. Тайрен ответил мне совершенно бесстыжим взглядом и подошел прямо к нашему столу, окинув всех присутствующих ленивым вниманием хозяина ситуации.

— Не помешал? — протянул он, не сводя с меня глаз.

Вопрос вежливый только на поверхности. Под поверхностью он уже что-то замышлял. Я открыла рот, чтобы ответить, но Тайрен оказался быстрее.

— Хотя нет, — продолжил он, лениво опираясь ладонью о край стола. — Судя по виду, ты и так слишком занята. В прошлый раз ты убежала от меня раньше, чем я успел решить, стоит ли считать ночь чудесной или особенно запоминающейся.

Тишина за столом сделалась такой плотной, что ею можно было бы перевязывать книги. Щеки вспыхнули мгновенно. В голове крутилось сразу слишком много вариантов ответа и ни один не годился для публичной библиотеки.

Тайрен смотрел на меня с явным удовольствием. Я едва не задохнулась от возмущения. Что за наглость вообще? Какая ночь? Какая чудесная? Какие, к лесу их, запоминания?!

Уже почти собралась в голос его пристыдить, но тут скосила глаза на Ренвика и осеклась. Его обычно спокойное лицо некрасиво помрачнело, почти неприятно. В глазах мелькнуло что-то холодное и тесное. Мне стало жутко от такой перемены. Стало вдруг интересно, что Тайрен сделает дальше, если я не дам ему повода продолжать. А еще потому, что лицо Ренвика меня почему-то насторожило сильнее, чем сам Тайрен.

— Лорд Эвиндаэль, если вы пришли сюда не по делу, — произнес Ренвик ровно, — то, пожалуйста, не мешайте работе.

Тайрен медленно перевел на него взгляд, и я прямо почувствовала, как между ними на столе вытянулась злая линия.

— Я наоборот, по делу, — отозвался он спокойно. — Пришел проверить, не увели ли у меня из-под носа то, что мне дорого.

Мне захотелось закрыть лицо руками и сгореть. Причем сгореть не в метафорическом, а в совершенно практическом смысле, чтобы потом меня можно было развеять по ближайшей клумбе и больше не вспоминать. Тайрен, заметив мой немой ужас, только чуть склонил голову и добавил уже почти небрежно:

— Выглядит слишком поздно и слишком быстро для научной работы, не находите?

Это было настолько двусмысленно, что у меня защипало в висках.

— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — выдохнула сквозь зубы.

— Понимаю, — он и бровью не повел. — И судя по лицам вокруг, все остальные тоже.

Я стиснула пальцы на краю стола. Хотелось ткнуть его в грудь, объяснить, что у нас тут проект, а не дешевые городские слухи, и вообще он ведет себя как невозможный, отвратительный, прекрасно сложенный идиот! Но потом я снова посмотрела на Ренвика. Его лицо уже вернулось к спокойствию, однако теперь оно выглядело натянутым, почти злым. Мне стало не по себе, и, как назло, Тайрен это заметил.

Он едва заметно усмехнулся, опустил руку на спинку моего стула и добавил:

— Ты как всегда сбежала до рассвета. Я даже оскорбился.

Я чуть не подавилась собственным воздухом. Именно в этот момент Ренвик откашлялся, аккуратно сложил ладони перед собой и произнес с теми самыми безупречно спокойными интонациями, от которых люди обычно понимают, что лучше бы им уже уйти.

— Тайрен, если вам больше нечего добавить по существу, оставьте нас. Мы работаем.

На Тайрена речь произвела впечатление ровно нулевого размера. Он посмотрел на него с вежливым вниманием и даже будто бы задумался.

— По существу? — переспросил мужчина. — Полагаю, по существу здесь уже все сказано.

Я резко вдохнула. Ренвик сидел неподвижно, но по его скулам скользнул едва заметный оттенок раздражения. Я снова почувствовала себя так, будто сижу посреди двух молодых мужчин, которые решили померяться не только гордостью, но и тем, у кого лучше поставлена интонация.

Тайрен повернулся ко мне и вдруг без всякого предупреждения протянул руку, ухватил меня за локоть и без малейшего усилия поднял со стула. Я даже не успела возмутиться по-настоящему.

— Пойдем, — бросил он.

— Что ты творишь?! — я вырвала локоть.

— Увожу тебя, — ответил Тайрен. — У тебя уже был слишком длинный научный вечер.

— Я никуда с тобой не иду!

— Идешь, — безмятежно сообщил он и, не дожидаясь моих дальнейших возражений, подхватил меня под руку так, чтобы это выглядело почти прилично, хотя для моего состояния приличия уже закончились на фразе про чудесную ночь.

Я вспыхнула. Сзади что-то очень тихо скрипнуло.

— Ты меня позоришь, — прошипела я, пока мы уже уходили между стеллажами.

— Ты сама отлично справлялась, — не оборачиваясь, сказал мужчина..

На выходе из читального зала я все-таки остановилась и резко дернула руку.

— Немедленно объясни, что это было.

Тайрен развернулся ко мне только тогда, когда мы оказались в боковом коридоре между библиотечными шкафами. Его лицо уже не улыбалось. Стало даже чуть тревожно, потому что без усмешки он выглядел чересчур собранным, слишком серьезным и (что хуже всего) по-настоящему злым.

— Меньше времени проводи с Ренвиком, — произнес он глухо.

— Что? — я нахмурилась.

— Не оставайся с ним одна.

Почувствовала, как внутри у меня мгновенно вспыхивает та самая искра, после которой я уже не могу думать спокойно. Иногда Тайрен умел довести меня до кипения одной фразой. Эта как раз была из таких.

— Ты опять решил, что можешь командовать? — я шагнула ближе, и голос у меня сам собой стал резче. — Сначала поцелуи без объяснений, потом сцены с Ренвиком, теперь запреты? Осталось только составить расписание, в какие часы мне дышать!

Тайрен смотрел на меня хмуро и тяжело.

— Я не запрещаю. Я предупреждаю.

— О чем? — почти выкрикнула я, чувствуя, что начинаю по-настоящему злиться. — О чем ты вообще предупреждаешь, Тайрен? Если ты знаешь что-то, говори. Если просто ревнуешь, хотя бы имей храбрость назвать это ревностью!

На последнем слове у меня задрожали пальцы. Но Тайрен молчал, а это худший ответ из всех возможных.

Он отвел взгляд на одну секунду, и я сразу поняла, что дело не в пустой ревности: либо доказательств нет, либо история лежит слишком близко к Аурелии. Но меня это не успокоило.

— Ну? — я скрестила руки на груди, уже почти дрожа от возмущения. — Что, язык проглотил? Очень удобно. Сначала лезешь в мою жизнь, потом делаешь вид, что ничего не произошло. Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

Мужчина провел ладонью по лицу, словно собирался стереть с себя раздражение, и, когда заговорил снова, голос у него стал опасно сухим.

— Ренвик не тот, кем хочет казаться.

Я выдохнула с таким возмущением, что даже ближайшая полка вздрогнула.

— Удобно, — я рассмеялась коротко. — Очень по-взрослому. «Поверь мне, потому что я красивый».

Он посмотрел на меня недобро. Я посмотрела на него еще хуже.

— Если тебе есть что сказать, говори нормально, — я уже почти шипела, — без твоих загадочных предупреждений. Я не маленькая. Я не обязана понимать тебя по одному движению брови.

— А я не обязан рассказывать тебе все! — отрезал Тайрен.

Вот, пожалуйста. Вот оно!

Я прикусила язык так сильно, что почувствовала вкус крови.

— Прекрасно, — произнесла я уже холоднее. — Тогда не рассказывай. Только не вздумай потом решать за меня, с кем мне работать и где мне сидеть.

Тайрен сжал челюсть. На секунду мне показалось, что он сейчас ответит что-то острое, и тогда мы разругаемся окончательно. Но он только медленно выдохнул и отвел взгляд в сторону.

— Я не хочу, чтобы ты оказалась рядом с ним одна.

— А я не хочу, чтобы ты врывался в библиотеку и устраивал представление.

— Поздно.

— Ты невыносим!

— Ты это уже говорила.

— И повторю еще раз, если понадобится!

На этом разговор решил окончательно умереть. Тайрен ничего не ответил. Он только смотрел на меня с тем самым тяжелым, непонятным выражением, от которого хочется либо отступить, либо ударить сильнее. Я выбрала третье: разозлиться еще больше.

— Знаешь что? — я вздернула подбородок. — Если ты думаешь, что можешь прийти, намекнуть на какую-то тайну, вытащить меня из библиотеки и оставить в полном неведении, то ты либо идиот, либо считаешь меня дурой. И оба варианта мне не нравятся.

Его взгляд потемнел. На секунду мне даже стало не по себе, но я уже завелась и останавливаться не собиралась.

— И если речь идет о твоей драгоценной ревности, то уж прости, но это не повод командовать мной, Тайрен.

Я уже успела пожалеть о половине сказанного и вдвое больше рассердиться на саму себя за эту слабость, но мужчина только медленно кивнул.

— Ладно. Делай, как хочешь.

Прозвучало слишком спокойно, что мне стало не по себе. Я ожидала продолжения, но его не последовало.

Тайрен повернулся, собираясь уйти, потом на мгновение задержался и бросил через плечо уже тише:

— Только не оставайся с ним одна.

Я стиснула зубы.

— Иди лесом.

Он ушел по коридору, оставив меня стоять между стеллажами с ощущением, будто я одновременно победила, проиграла и вообще не понимала, что сейчас произошло.

Я еще постояла немного, кипя от злости, потом резко развернулась и почти бегом вернулась в библиотеку, потому что сидеть и обижаться на Тайрена мне было привычно, а вот игнорировать собственный доклад — нет. К тому же я не собиралась позволять ему разрушать мне ни учебу, ни самообладание, ни этот несчастный кружок.

Когда я вошла обратно, все уже сделали вид, что ничего не случилось. За столом стояла аккуратная, почти стерильная тишина. Ренвик что-то писал, девочки изучали бумаги, воздушник сосредоточенно перекладывал схемы, словно внезапно заинтересовался судьбой лесных корней. Я опустилась на стул, расправила листы и уставилась в черновик плана так, словно могла прожечь его взглядом. Подняла стилус и произнесла максимально ровным голосом:

— Итак. Устойчивость симбиотических связей. Предлагаю начать с определения сезонного сбоя.

Ренвик тихо отодвинул свой свиток ближе.

— Хорошо, — сказал он. — Начнем.

Я кивнула и стала писать. Буквы ложились ровно, мысли — нет. Где-то за стеной наверняка еще стоял Тайрен Эвиндаэль и продолжал считать, что предупредил меня достаточно ясно. А я продолжала считать, что мужчины, которые требуют доверия без объяснений, должны сначала научиться разговаривать.

***

Через полтора часа я вышла из библиотеки позже остальных, нарочно задержавшись у стеллажа с трактатами по сезонным сбоям. Хотелось, чтобы Ренвик успел уйти первым и чтобы никто больше не смотрел на меня тем самым внимательным взглядом, от которого внутри стягивается в тугой узел. Свитки легли в сумку криво, стилус едва не сломался. Я уже почти свернула к лестнице, когда заметила Кайрана.

Парень шел навстречу с видом, уже купившего билет на чужой спектакль и теперь собирающегося оценить игру. В руках у него был сверток из пекарни, на губах — слишком осведомленная улыбка.

— А вот и ты, — протянул он, оттолкнувшись от подоконника. — Я уж думал, ты решила поселиться в библиотеке и завести пару особенно занудных томов вместо друзей.

Я остановилась напротив него, сложив руки на груди.

— Если ты пришел комментировать мою душевную травму, у меня для тебя плохие новости. Я сегодня не в том настроении, чтобы радоваться чужому остроумию.

Кайран наклонил голову, всматриваясь в мое лицо с внимательной насмешливостью, что мне сразу захотелось проверить, не отражается ли на лбу надписью все, что я только что чувствовала.

— Ничего, я и не рассчитывал на радость, — безмятежно отозвался он. — Я видел небольшой обмен любезностями в библиотечном крыле. Очень живописно. Особенно момент, когда страж с драматичной челюстью увел тебя из-под носа у спокойного юноши с папкой. Классика жанра.

Я прищурилась.

— Ты подслушивал.

— Я проходил мимо совершенно случайно! — Кайран драматично прижал руки к груди, а затем добавил шепотом: — Три раза. Коридор оказался длиннее, чем я думал.

— Кайран, — я напрягла плечи.

Парень прислонился плечом к стене и разломил круассан пополам.

— Тайрен из тех мужчин, которые думают: сказал «опасно», и женщина должна тут же проникнуться благодарностью, лечь в безопасное место ковриком и больше не задавать вопросов.

— Ты сейчас на его стороне? — я открыла рот.

— Я на стороне красивого конфликта, — парень развел руками с видом философа сомнительной дисциплины, — но стараюсь, чтобы в нем никто не умер раньше кульминации.

Я устало выдохнула и, не удержавшись, бросила на него косой взгляд.

— Что ты хотел? — спросила немного тише.

Кайран перестал откровенно улыбаться откровенно и стал серьезнее. Это случалось с ним редко, а потому всегда вызывало подозрение.

— Хотел предупредить. — Он слегка понизил голос, оглянувшись в конец коридора, словно даже стены здесь умели подслушивать. — Ренвик слишком гладкий.

Я нахмурилась.

— Что значит «слишком гладкий»?

— То и значит! — двинул брови парень, шлепнув меня театрально по руке, будто я должна все понять с первого раза. — Есть такие люди, у которых каждая фраза выверена, каждый взгляд вежлив, каждый жест приличен до тошноты, а потом выясняется, что под этим блестящим слоем припрятано что-то не очень приятное. — Кайран повел плечом. — Я не утверждаю, что он чудовище, но и в обморок от его безупречности я бы не падал.

Я откусила круассан и прожевала его с мрачным усердием.

— Ты сейчас пытаешься меня отговорить от кружка?

— Я не настолько самонадеян, — он усмехнулся краем губ, подкатив глаза. — Если кто-то выглядит слишком правильным, обычно это не из любви к порядку, а из любви к тому, чтобы его не рассматривали слишком внимательно.

Я не сразу нашлась с ответом. Хотелось сказать, что Ренвик просто вежливый, собранный и, возможно, немного скучный в своем стремлении быть идеальным. Хотелось вспомнить, как спокойно он держится, как аккуратно говорит, как не лезет в душу. Но рядом с этой мыслью уже стояла другая, неприятная: Тайрен ведь тоже не сказал ничего лишнего. Он пришел, спровоцировал, бросил одну-единственную фразу и ушел, оставив меня злиться на всех подряд.

Я ткнула закадычного нового друга Ниатты локтем и пошла дальше.

— Иди ешь свои круассаны в другом коридоре!

— Уже иду! — довольно отозвался парень. — И передай стражу, если снова поссоритесь у всех на виду, пусть хотя бы выбирает декорации получше. Книжные шкафы плохо держат драму!

Я дошла до комнаты, бросила сумку на кровать и села прямо в мантии.

***

Понедельник начался с подлости расписания. Занятие, стоявшее первой парой, внезапно поменяли местами с «Основами природы». В итоге вместо относительно безобидного утра нас сразу отправили к магистру Мервану. Аудитория еще пахла мелом и утренней сыростью, когда мы с Лисеттой заняли места у окна. Ниатта уже сияла так, будто лекцию устроили лично в ее честь.

— Смотрите, — прошептала она, наклоняясь к нам и поправляя прядь. — Я сегодня буду блистать. Энтан в четверг обычно слишком собран, а с утра у него еще есть шанс заметить мою гениальность.

— Он всегда собран, — тихо возразила Лисетта. — Даже когда ты на него смотришь.

— Особенно когда я на него смотрю, — гордо уточнила дриада и подняла руку еще до того, как магистр успел закончить вступление.

Магистр Энтан Мерван стоял у доски в своем обычном состоянии академического льда: идеальная осанка, холодный взгляд, голос без лишней теплоты. Он был из тех преподавателей, на которых смотреть приятно, а отвечать у доски — неприятно вдвойне. Он кивнул Ниатте с такой сдержанностью, словно вызывал не свою девушку, а очередную студентку, которой предстоит пострадать за знания.

— Леди Тенебрис, к доске.

В аудитории прошел едва заметный шорох. Я повернулась к подруге и увидела упрямо сияющее лицо, а в глазах — то самое выражение, с которым она обычно шла в спор или магазин, где продавец не хотел уступать.

Ниатта встала плавно, поправила мантию и пошла между рядами так, будто это был не ответ, а выход на сцену. Мы с Лисеттой синхронно прикрыли рты ладонями. Зрелище обещало быть либо блестящим, либо катастрофическим. У Ниатты два варианта часто жили в одном предложении.

Девушка остановилась у доски слишком близко к магистру. Совсем чуть-чуть ближе, чем требовала учебная необходимость. Начала говорить уверенно, красиво, с правильными терминами про сезонную адаптацию корневых систем и перераспределение маны. И все это время смотрела на Мервана так преданно, что даже гербарная схема на доске казалась третьим лишним.

Магистр слушал, не меняя выражения. Пальцы его, однако, чуть сильнее сжались на краю свитка. Когда Ниатта наклонилась отметить мелом точку на схеме, он сделал полшага назад с такой аккуратностью, будто любое сближение могло разрушить весь факультетский устав.

— Достаточно близко к доске, леди Тенебрис, — произнес друид ровно. — Схема и так видна.

— Я просто хотела уточнить узел, — мягко отозвалась она и снова хлопнула ресницами.

Лисетта рядом тихонько пискнула. Я уткнулась носом в конспект, чтобы не заржать вслух. Бедный магистр Мерван… Холодный, серьеный, безупречный и при этом явно ведущий внутреннюю войну с желанием либо выставить Ниатту за дверь, либо прижать ее к стенке прямо у гербария. Победа осталась за холодом, но выглядела тяжелой.

— Ответ принимается, — сказал он наконец. — Садитесь. В следующий раз держите дистанцию относительно доски, а не преподавателя.

Ниатта села рядом с нами сияющая.

— Он заметил, — прошептала она счастливо.

— Он заметил все, — пробормотала я. — И, кажется, пожалел, что выбрал эту профессию.

Лисетта аккуратно записала формулировку про сезонный сбой и только потом тихо хихикнула. Я же вдруг подумала, что зря радуюсь чужим драмам, потому что было слишком похоже на то, что происходит у меня самой: один человек молчит, другой смотрит, третий делает выводы, а четвертый потом получает по голове вопросами.

Я откинулась на спинку скамьи и посмотрела в окно, где над двором медленно ползли серые облака. Тайрен, может, и правда хотел как лучше. Его предупреждение все еще зудело внутри, как заноза. Может, не стоило так злиться на него? Я вспомнила аккуратные движения Ренвика, его вежливую улыбку, спокойный голос, слишком выверенные паузы. Вроде бы ничего плохого. С другой стороны, именно родители познакомили нас за семейным столом. Разве стали бы они подпускать ко мне парня, если за улыбкой пряталось что-то нехорошее?

И все-таки мне стало неуютно, но не настолько, чтобы отказаться от проекта. Просто достаточно, чтобы в голове впервые мелькнула очень трезвая мысль: а вдруг я действительно вижу только то, что мне показывают?

Лицо Ренвика в библиотеке вспоминалось против воли. Холодная тень, на секунду исказившая спокойствие. Я пожала плечами, будто можно было стряхнуть сомнение вместе со складкой мантии, и заставила себя слушать магистра Мервана. Сомнения подождут.

К концу лекции снова подумалось о Тайрене. О его мантии, которая до сих пор висела у меня в комнате, аккуратно выстиранная и высушенная. Не слишком ли я быстро решила, что он просто лезет не в свое дело?

После пары я уже почти не слушала обсуждение следующего семинара. Мы с девочками медленно складывали тетради, а в голове у меня зрело решение, от которого становилось и спокойнее, и тревожнее одновременно.

***

После последнего семинара я вернулась в комнату, достала из шкафа темную мантию, которую Тайрен накинул на меня в дождь, и еще раз оглядела ее. Стиралась она плохо, сохла долго, пахла теперь чистым мылом и только едва-едва — им. Я сложила ткань аккуратно, перевязала лентой и положила сверху короткую записку, которую тут же сняла. Извиняться запиской казалось трусостью. Раз уж вспылила в коридоре, должна была сказать это в лицо.

Дорогу к его съемным апартаментам я помнила слишком хорошо. После той самой ночи с носками, запонками и утренней паникой забыть ее уже не вышло бы. Здание стоял близко к академическому кварталу, рядом с булочной и аптекой. Даже ливень тогда не смог запутать маршрут.

Я накинула свою мантию, спрятала его сверток под мышкой и вышла из общежития еще до того, как Ниатта успела спросить, куда это я собралась с таким торжественным лицом. Лисетта только проводила взглядом и мудро промолчала. Иногда лучшая подруга — та, которая не уточняет очевидное.

Вечер уже опускался на «Ловенхоль» серой прохладой. В окнах зажигались огни, с крыш еще капало после дневной сырости, а я шла по знакомым улицам и твердила про себя разумную речь: сначала отдать мантию, потом коротко извиниться за крик. Просто вернуть чужую вещь и уйти до того, как язык снова побежит впереди гордости.

План был прекрасный, как и все мои планы, связанные с Тайреном Эвиндаэлем. Он, конечно, собирался развалиться при первой же возможности, но об этом я предпочла пока не думать.

Глава 12

…в которой гордость вообще не лучший спутник в дверных проемах.

Вечер над Ловенхолем стоял сырой и нерешительный. С карнизов все еще падали редкие капли, оставляя на мостовой темные точки. Ветер тянул вдоль улиц тонкой холодной нитью, забирался под мантию и напоминал: октябрь уже не шутит. Фонари зажигались один за другим, отражаясь в лужах мутным золотом, а окна домов светились так уютно, что у меня в груди неприятно сжималось от зависти к чужому теплу. Я шла быстро, прижимая к себе сверток с выстиранной мантией, и убеждала себя, что иду не на свидание и уж точно не на добровольное унижение.

Я остановилась перед знакомым зданием и почему-то замешкалась. Дом выглядел спокойно. В окнах горело несколько огней, у булочной уже опустили ставень, аптека светилась привычным зеленым стеклом. Совсем не повод стоять на пороге, как первокурсница перед кабинетом декана.

В последний момент трусость все-таки цапнула меня за локоть. Я представила его лицо, свою заранее заготовленную фразу и тот факт, что после библиотечной сцены любое появление у его двери уже выглядело не «вежливым возвратом имущества», а сценой из чужой драмы. Нет уж! Струшу перед обычной дверью (а не перед драконом и тетушкой Миреной с ее взглядом, способным упаковать совесть в коробочку)? Дверь! Никакой героики, только бытовая дисциплина.

Я поднялась по ступеням, глубоко вдохнула и взялась за ручку. Холодный металл лег в ладонь, и мне стало чуть спокойнее. Поправила сверток под мышкой и решительно шагнула внутрь.

В подъезде пахло камнем, сухим деревом и чьими-то дорогими духами, оставившими в воздухе тонкую, едва уловимую нить. Лестница уходила вверх, и я поднялась по ней медленно, стараясь не шуметь. На площадке нужного этажа остановилась перед дверью и сглотнула. Кулак уже завис в воздухе. Еще секунда, и я отдам мантию, скажу «прости, я вспылила», развернусь и уйду жить дальше своей академической жизнью, в которой мужчины не путают концерты с боксом и не уводят тебя из библиотеки под двусмысленные намеки.

Чуть подняла руку и уже почти коснулась дерева костяшками пальцев, когда из-за двери донесся звук. Сначала я решила, что ослышалась. Звук повторился: низкий, протяжный, слишком живой для скрипа половиц. Следом послышалось шуршание ткани.

Я стояла, не дыша, а в голове с ужасающей быстротой пронеслась целая колонна самых отвратительных догадок. Кровь ударила в виски так резко, что я даже не успела подумать. Рука сама легла на изящную дверную ручку, повернула ее. В тот же миг кровь отхлынула от лица.

Первой я увидела девушку. Она сидела на краю широкого кресла, чуть откинувшись назад, и выглядела так, словно интерьер вокруг нее существовал исключительно ради выгодного освещения. Изящная, стройная, с тонкой талией и красивой шейной линией. Хрупкая до неправдоподобия. Полупрозрачная атласная сорочка мягко облегала ее фигуру, на груди лежало сложное белое кружево, а ниже виднелось такое же белое нижнее белье и чулки до бедер, украшенные широкой лентой. Крылья за ее спиной были узкие и длинные, почти стрекозиные, с влажным серебристо-голубым отливом по кромке. Такие крылья выдавали народ Серебряных Лиманов — вайрены — потомки старых смешанных линий, где природная магия давно переплелась с водной, и оттого их крылья длиннее и чуть прозрачнее по краям. У нас в Зеленых Сумерках о вайренах говорили редко, потому что они жили в прибрежных кварталах и на северных водных террасах, ближе к туманным протокам и старым каналам, где воздух всегда влажнее и свет мягче. Почему-то только потом я перевела взгляд на Тайрена.

Он стоял чуть в стороне в одних брюках. На лице держалось раздражение. Крылья сложены за спиной, а волосы слегка растрепаны, словно мужчина несколько минут назад действительно был занят чем-то, что не подразумевало моего появления.

Тайрен смотрел на меня с искренним, почти ошарашенным удивлением. Только растерянность и короткая вспышка узнавания. Я сглотнула ком в горле.

Я стояла в дверях и чувствовала, как в груди стремительно нарастает отвратительная пустота. Почему мне стало так плохо? Почему внутри сразу обожгло, будто кто-то вылил на меня не воду, а кипяток? Он мне нравится? Немного. Совсем чуть-чуть. И только потому, что он красивый. Характер у него ужасный. Он наглый, самовлюбленный, вечно считает себя правым и появляется в самые невозможные моменты. Он целует без спроса и уходит без объяснений. Он устраивает сцены в библиотеке и требует доверия, сам не давая ничего взамен. Такой мужчина не может нравиться по-настоящему. Это было бы глупо, опасно и… Я почти задохнулась от собственной мысли.

Тайрен мне ничего не обещал. Один поцелуй у ворот еще не договор. И я уже не маленькая девочка из Зеленых Сумерек, которая верит, будто чужие губы автоматически означают серьезные намерения. Мужчины в его возрасте уже успевают обзавестись работой, репутацией и, если верить тетушке Мирене, парой детей для закрепления рода. Наверное, романтика первого касания, когда перехватывает дыхание и мир на секунду исчезает, ему уже не нужна. Почему тогда я смотрела на эту девушку так, будто она не просто сидела в чужих апартаментах, а лично наступила мне на сердце острым каблуком? Почему ее длинные крылья и мягкая кожа, и полупрозрачная сорочка вдруг показались мне символом всего того, чего у меня нет, не было и, возможно, никогда не будет? Тайрен наверняка смотрит на таких постоянно. Наверняка именно на таких и смотрит. Не на меня же?

Нет. Нет, нет, нет. Я не буду плакать. Я умею выдерживать семейное давление, натиск академии и даже Флорика в период романтической пыльцы. Я не разревусь в коридоре из-за того, что застала Тайрена почти голым рядом с красивой женщиной. Это просто нелепо. Смешно!

Девушка тоже смотрела на меня удивленно, но даже не попыталась прикрыться. Да, на таких он, конечно, смотрит, а со мной забавляется. Кто я? Всего лишь младшая сестра лучшего друга, бескрылая, шумная, удобная для поддразнивания. Можно накинуть мантию под дождем, можно увести из библиотеки, можно поцеловать у ворот и потом вернуться к женщине, у которой крылья длиннее!

К глазам подступило горячее и противное. Я моргнула, но стало только хуже.

— Фарелия? — вопросительно начал Тайрен.

Слезы все-таки блеснули на ресницах, и это было последней каплей. Я быстро подняла руку, вытерла глаза тыльной стороной ладони и с ненавистью посмотрела на Тайрена. Он шагнул ко мне.

Сверток с мантией полетел в сторону девушки.

— Прикройся, — выдохнула я сквозь зубы.

Голос у меня дрогнул, что разозлило. Хотелось звучать холодно и взросло.

Девушка поймала сверток почти машинально, с тем самым спокойным достоинством, которое меня в тот момент почему-то только сильнее разозлило. Я развернулась и вышла. Дверь за спиной не успела закрыться как следует, а по щекам уже ползли слезы. Я даже не понимала, почему плачу! Нелогично, стыдно и совершенно не соответствовало плану «вернуть мантию и сохранить достоинство».

За спиной послышалось резкое движение, потом голос непривычно жесткий голос Тайрена:

— Фарелия, стой.

Я даже не обернулась. Если он увидит мое лицо, если скажет хоть одно лишнее слово… я либо расплачусь окончательно, либо ударю его, либо сделаю и то и другое. А я, при всей своей моральной гибкости, все же предпочитала выглядеть хотя бы немного достойно перед мужчиной, который уже успел увидеть меня и на стуле, и в песне, и в дурацком платье, и в гневе, и в промежутках между всем этим.

Ускорила шаг, но Тайрен успел догнать меня у самой лестницы. Его рука легла мне на локоть.

— Отпусти!

— Послушай меня. Это не то, что ты думаешь. Она...

Я резко выдернула руку, что сама чуть не ударилась плечом о перила.

— Мне все равно! — выпалила я и сама испугалась, как сломался голос. — Мне совершенно все равно, что ты там объяснишь, потому что ты мне, Тайрен Эвиндаэль, вообще не нравишься!

Прозвучало так отчаянно, что даже стало смешно, если бы не было так больно. Я почти захлебнулась собственным вдохом, выдернула локоть окончательно и, не разбирая дороги, понеслась вниз по лестнице.

— Фарелия!...

Воздух рвался в горло рывками, слезы текли по щекам, и мир рассыпался на невнятные серые полосы. Город вокруг смазался в пятна фонарей и луж. Какая независимая! Пришла извиняться, а теперь бежит по Остренбургу, как героиня дешевой баллады!

Как я добралась до общежития, так и не вспомнила. Кажется, я миновала двор, лестницу, коридор, пару удивленных студентов, дверь, еще одну дверь, поворот, снова коридор. Все превратилось во влажную пелену в глазах и в ушах. В какой-то момент я уже просто захлебывалась собственным дыханием, а потом увидела дверь комнаты девочек и почти влетела внутрь.

Ниатта сидела на своей кровати с журналом в руках, Лисетта на своей — с флаконом любимого лавандового крема. При виде меня они обе подняли головы и вскочили с постели.

— Фарелия? — Лисетта оказалась рядом, испуганно гладя мне в лицо.

Ниатта прижалась ко мне с другой стороны. Ее лицо вмиг утратило шутливое выражение. Она крепко обняла меня, будто я могла развалиться прямо у них на полу, и усадила на кровать. Горло сжалось и из него не выходило ничего, кроме сиплого всхлипа.

— Я… я… — Попыталась сказать и не смогла.

Слова ломались на входе, как стеклянные бусины. Я задыхалась, всхлипывала, утирала лицо рукавом и снова пыталась что-то выдавить, но из горла вырывались только обрывки звуков. Лисетта тут же метнулась к маленькому чайнику у окна, поставила его на магический подогрев и начала торопливо засыпать в воду травы. Ниатта тем временем уже обнимала меня обеими руками и мягко покачивала, словно я была самым печальным на свете щенком.

— Тише, тише, — бормотала она, прижимая меня к себе. — Сначала дыши, потом рыдай. Затем начнем мстить. Все в правильном порядке.

Я попыталась засмеяться, но вместо смеха вышел задушенный всхлип. Лисетта подала мне горячую кружку, осторожно поднеся ее к губам.

— Пей маленькими глотками, — велела она негромко. — Это ромашка с мелиссой.

Я взяла кружку обеими руками. Пальцы дрожали. Сделала глоток, еще один, и горячее травяное тепло медленно пошло вниз, немного разжимая горло. Ниатта держала меня на своей кровати и, видимо, решила, что отпускать меня нельзя ни при каких обстоятельствах.

— Рассказывай, — тихо сказала Лисетта, не сводя с меня глаз. — Кто тебя обидел?

Я снова попыталась что-то сказать. Вышло только хриплое и злое:

— Я… не… он… там…

— Он? — дриада мгновенно сузила глаза. — Тайрен?

Я замотала головой, потом кивнула. Слезы продолжали катиться, а я злилась на них еще сильнее. Ни одного ясного слова, ни одной достойной фразы!

Лисетта села по другую сторону от меня и вдруг поцеловала меня в лоб.

— Выплачься, — прошептала подруга. — Мы с Ниаттой рядом.

От этих слов у меня окончательно сорвало остатки самоконтроля. Я уткнулась ей в плечо и горько заплакала с самым некрасивым звуком, который обычно стараешься никому не показывать.

Если бы я просто злилась — я бы знала, что делать. Если ревновала — тоже знала бы. Но я не просто ревновала и не просто злилась. Меня как будто кто-то ударил изнутри по месту, о котором я даже не подозревала. Сейчас оставалось лишь плакать так, будто Тайрен не просто сидел там без рубашки с красивой вайренкой, а лично развалил половину моей жизни. Что, разумеется, смешно.

***

Тайрен Эвиндаэль

— Ваэна эль! Даэ-мор каэль вен!

Я выругался на старом диалекте. В Зеленых Сумерках эту формулу обычно берегут для пожара, предательства и особенно удачных ударов локтем в ребра. В переводе звучало примерно как: «Да чтоб тебя унесло вверх по водопаду и вернуло обратно в виде салатного листа». Сейчас она подошла идеально. Девушка уже исчезла за поворотом, рыжая коса мелькнула в проеме парадной, дверь хлопнула, и в подъезде остались только холод, чужой парфюм и я — без рубашки и малейшего права выглядеть спокойным.

Тяжело выдохнул, словно на плечи разом сели патруль, семейный совет, Ренвик Таль и еще с десяток дел, о которых я успел забыть за последние пять минут. Потом развернулся, поднялся обратно и захлопнул дверь апартаментов сильнее, чем требовало воспитание.

Лирэя сидела на том же самом месте, но уже с мантией на коленях. Ее крылья слегка дрожали от сквозняка, а на лице застыло выражение девушки, попавшей не в ту пьесу и теперь всерьез обиженной на режиссера.

Я оперся плечом о косяк и изогнул бровь.

— И ты промолчала.

— Не смотри на меня так, — она развела руками, и тонкие серебристо-синие крылья мягко дрогнули за спиной. — Откуда мне было знать, что это твоя подружка? И вообще, не надо впутывать меня в разборки между влюбленными. Я и так согласилась помочь тебе из-за Аурелии. Я даже не успела понять, здороваться мне или прикрываться!

Я сжал челюсть.

— Фарелия мне не подружка.

Лирэя медленно наклонила голову, и в глазах появилось понимание, за которое вайренок обычно хочется выставить за дверь до конца разговора. Я провел ладонью по лицу.

— Пока еще не подружка.

Девушка хитро улыбнулась. Что за дьявольская манера…

— Ага. Пока.

В комнате пахло ее духами, свежим атласом, теплым деревом и сладким ароматом водной магии, от которой у меня всегда чесались крылья. Фарелия сейчас, вероятно, бежит в общежитие с видом раненой королевы, которую только что заставили пересчитать все свои иллюзии.

Я отошел к столу, нашарил рубашку на спинке стула и набросил ее на плечи, даже не застегивая. Холод после открытой двери уже успел добраться до кожи, а вместе с ним — осознание масштаба катастрофы. Фарелия увидела ровно ту картину, какую любая разумная девушка обязана была понять неправильно: полуголый я, Лирэя в сорочке и чулках, кровать, полумрак и ни единого приличного объяснения в радиусе десяти шагов.

Отлично.

Просто прекрасно.

Наследник Эвиндаэлей, способный разобрать драку в таверне за три движения, не сумел закрыть дверь на щеколду.

Девушка пересела с кресла на край постели и с изяществом подобрала колени под мантию. Вайрены вообще умели выглядеть мягкими даже тогда, когда внутри у них работал расчет. Народ был ближе к сиренам, чем хотелось бы признавать официальным трактатам.

— Ты могла хотя бы сказать, кто ты, — бросил я.

— А ты мог хотя бы предупредить, что рыжая буря имеет ключ от твоей парадной и привычку врываться без стука.

— У нее не было ключа, — огрызнулся я. — Дверь не заперта.

Лирэя выразительно посмотрела на меня.

— Пожинаешь плоды мужской беспечности.

Я сел в кресло напротив и наконец позволил себе посмотреть на комнату трезво. На столе лежали два эскиза платьев, флакон духов с водяным камнем, записка Аурелии и схема таверны, где Ренвик обычно появлялся после библиотеки. Я, как мужчина и как фейрин, знающий вкусы Тальникового Яра лучше, чем хотелось бы, должен был сказать, что сработает, а что нет. На практике выглядело, будто консультирую кузину перед балом, только кузина сидит в кружеве, а бал задуман как западня.

— Она подумала худшее, — глухо произнес я.

— Разумеется, подумала! — Лирэя всплеснула руками, закатывая глаза. — У девушек есть отвратительная привычка реагировать на увиденное сердцем, а не головой.

Я потер переносицу.

— Завтра пойду и объясню.

Девушка мягко покачала головой, словно жалела сразу двоих идиотов.

— Дай ей остыть. Кем бы она тебе ни была — пока не подружкой, уже почти, еще нет, — после такой картины слова только подольют масла.

Спорить хотелось. Идти за Фарелией хотелось еще сильнее. Особенно объяснить, что Лирэя — это подруга Аурелии с третьего лета и она здесь не ради моей постели. Ренвик Таль не спокойный геомант, каким притворяется за семейным столом Морганов. Аурелия слишком воспитана, чтобы выносить грязь на площадь, а я слишком связан службой, чтобы тащить в участок недо-пикси без железного крючка. Лирэя знала Аурелию иначе, чем знал я. Сестра дома всегда держала спину, а с подругами умела смеяться. Лирэя говорила, что именно это ее и цепляло: Аурелия слишком идеальная для повседневной жизни и слишком живая, когда рядом свои.

План был прост до неприличия. Вайренская кровь умеет притягивать крылатых. У Ренвика крылья обрубленные природой до состояния неудачной мысли. Он слышит землю и не умеет по-настоящему подняться. Меня в нем бесило все: гладкая речь, удобная добродетель, привычка стоять рядом с Фарелией так, будто уже получил на нее семейное благословение. Бесила и внешность.

Именно поэтому Лирэя сидела у меня в комнате в сорочке. Я бы даже сказал, она была создана для такого рода задач! Она улыбалась так, что любой мужчина решал, будто спасает себя от скуки, а не ступает в капкан. Ренвик же, несмотря на свои жалкие крылья облупыша, все-таки мужчина. И не самый устойчивый, если верить тому, что слышал о его прошлых ошибках.

— Он клюнет, — спокойно повторила девушка. — Дальше уже твоя работа. Упечешь его так, чтобы даже деканат не пискнул.

— Упеку, — подтвердил я. — Как только будет за что цепляться без дыр.

Она поправила кружево на чулке с деловитостью портнихи.

— Значит, сегодняшний вечер мы потратили не на соблазнение Таля, а на порчу репутации Эвиндаэля в глазах одной рыжей студентки. Поздравляю. Эффективность завидная.

Я посмотрел на дверь. За ней уже не было ни шагов, ни голоса, только лестница и город, в который Фарелия умчалась с мокрой обидой вместо объяснения. В груди неприятно тянуло. Я сжал кулак на подлокотнике.

— Она ничего не должна была видеть.

— Но увидела, — безжалостно добавила Лирэя.

Я поднял на нее взгляд.

— Ты наслаждаешься.

— Немного. Аурелия бы сейчас сидела тихо и страдала красиво. Я предпочитаю говорить вслух.

Я встал, подошел к окну и отодвинул штору. Внизу мостовая блестела после сырости, фонарь у булочной уже горел, и на секунду показалось, что рыжая тень еще мелькает за углом. Разумеется, нет. Фарелия к тому моменту уже должна была добежать до общежития и, если я ее знаю, либо плакать, либо придумывать, каким предметом меня встретить завтра.

— Она тебе нравится, да?

Вопрос был задан почти лениво, но я слишком хорошо знал Лирэю, чтобы не понять, насколько внимательно она смотрит мне в затылок.

Нравится? Слишком слабое слово. Маленькое для того, что происходило у меня с головой, когда Фарелия входила в комнату, спорила со мной или смотрела так, будто готова одновременно выкинуть меня из окна и сесть рядом. Нравится — это когда думаешь, что девушка милая и с ней приятно проводить время. Нравится — это когда замечаешь улыбку, а потом забываешь. А Фарелия поселилась под кожей так быстро, что это стало уже не смешно. Вслух, разумеется, я сказал другое.

— Это не имеет отношения к делу.

Я вернулся к креслу, сел и наконец застегнул хотя бы две пуговицы. В зеркале напротив отразился мужчина, которого Фарелия имела полное право возненавидеть. Забавно — весь вечер я думал, как отвести ее от Ренвика, а в итоге отвел от себя.

— Кстати, если завтра будешь извиняться, не начинай с «ты не так поняла». Мужчины сразу идут ко дну.

— А как начать? — я чуть изогнул бровь.

— С правды, Тайрен. Без вывертов.

Лирэя еще раз оглядела меня, потом подняла сверток с лентой и тонкими пальцами поправила край своего кружевного рукава.

— Завтра вечером начнем по плану, — сказала она уже деловито. — Я перехвачу его после библиотеки. Ты держись в стороне и не устраивай сцен. И не говори Аурелии, что я участвовала в твоем дурацком плане.

— Это не дурацкий план.

— Тайрен, мы сейчас репетировали как я должна лечь, чтобы у Ренвика снесло крышу. Это уже само по себе дурацкий план, — девушка закатила глаза. — Просто у тебя красивое лицо, и потому тебя не всегда хочется ударить сразу.

Я не стал спорить. В голове прокручивалось, как Фарелия сказала, что я ей не нравлюсь. Врать у нее всегда получалось хуже, чем злиться. Именно поэтому слова ударили точнее любого графина.

Пока что не нравлюсь.

Я провел большим пальцем по шву мантии, оставленной на кресле. Ткань пахла мылом и едва-едва — ею. Завтра все равно пойду объяснить, что Лирэя помогала мне не ради игры, а ради того, чтобы подловить Ренвика.

— Эвиндаэль? — бросила девушка у дверей, накидывая на себя пеньюар.

— Что? — недовольно пробормотал.

— Она красиво злится. Даже я на секунду позавидовала.

Я выдохнул.

— Иди к себе, Лирэя.

Девушка усмехнулась, поправила лямку и выскользнула в коридор, оставив меня в комнате с планом, который еще утром казался продуманным.

Я погасил свет у кровати и остался у окна. Снаружи по стеклу скользнул тонкий дождевой след. Вечер окончательно ушел в ночь, и «Ловенхоль» тихо горел огнями, будто ничего дурного в мире не случалось. А где-то в общежитии Фарелия, наверное, уже плакала на плече подруг, а потом будет злиться на меня.

Пусть сначала остынет. А я пока попробую научиться закрывать дверь.

Глава 13

…в которой я пытаюсь вылечить сердце чужими балладами, а Кайран лечит его, как умеет только человек без чувства самосохранения.

К утру комната Ниатты и Лисетты уже пахла ромашкой, мокрыми платками и чужой косметикой в таком количестве, что даже воздух начал сочувствовать. Я сидела на чужой кровати в чужой ночной пижаме, с чужим пледом на коленях и с чужим артефоном в руках, и в сотый раз запускала одну и ту же песню. Голос Таллеи Свитвейн лился из динамика мягко, сладко и с такой убежденностью, будто любовь и вправду можно вызвать правильным платьем у правильного окна.

Таллея Свитвейн писала песни для девушек, которые еще верили: достаточно встать у окна в красивом платье, и судьба непременно пришлет мужчину с хорошей осанкой, наследственным поместьем и хотя бы минимальным умением закрывать дверь. Ее хит «История любви у старой ивы» знали все пансионы благородных девиц. Песню ставили на вечерах рукоделия, на выпускных и в те редкие ночи, когда воспитанницы прятали под подушку платки.

«Ты пришел под старой ивой,

Я ждала в венке крапивы.

Род сказал: «Не быть вам вместе»,

Но любовь сильней известий».

На этом месте обычно плакали даже те, у кого не водилось ни старой ивы, ни возлюбленного, ни рода. Просто песня звучала слишком убедительно. Голос Таллеи дрожал в нужных местах, арфа подхватывала обиду на третьей строке, а в припеве обязательно обещали, что все образуется, стоит лишь подождать под деревом еще одну вечность. Я слушала и тоже плакала, хотя никакой ивы у меня не было. Зато имелись опухшие глаза, сорванный голос и совершенно ясное понимание: венки из крапивы в моей жизни уже случались, а вот мужчины с наследственным поместьем предпочитали появляться без рубашки и в компании вайренок.

Артефон тихо светился у меня на коленях. Я снова провела пальцем по значку повтора. Ниатта сперва героически терпела, потом начала вздыхать. К двенадцатому кругу она уже сидела у зеркала и мстительно накручивала локон на палец.

— Если ты и дальше так продолжишь, моя лента рекомендаций забудет про Серджо Алого, — наконец произнесла она, не оборачиваясь. — А у него, между прочим, скоро новый клип. Я обязана посмотреть его первой! Это вопрос чести, эстетики и элементарного уважения к мужчине, который умеет носить белую рубашку без угрозы общественному спокойствию.

Я подняла на нее опухшее от слез лицо. Ниатта встретилась со мной взглядом в зеркале, мгновенно замолчала и поднялась из-за туалетного столика. Дриада направилась к своей коллекции украшений и принялась перебирать сережки с такой сосредоточенностью, словно от правильной пары зависело спасение всего Ловенхоля.

Лисетта сидела на своей кровати, обложившись тетрадями, и честно пыталась вернуть утру академический смысл. Стилус ровно скрипел по бумаге.

— Мы из-за тебя сегодня не пошли на пары, — мягко напомнила она, не поднимая глаз. — Придется отрабатывать. У магистра Вельсины как раз открытое занятие по этике согласия, а у Клаудиуса — практика барьеров. Если мы пропустим еще и это, нас запишут в журнал не просто как отсутствующих, а как морально нестабильных.

Ниатта повела плечом и достала из шкатулки серьги с зелеными каплями.

— Пусть записывают. Я уже морально нестабильна с первого курса, и пока ни один журнал мне в этом не помог.

— Ниатта…

— Что? — возмутилась подруга. — У Фарелии сердце разбито, у меня клип Серджо под угрозой, а ты переживаешь из-за журнала!

Я всхлипнула так жалобно, что даже собственные уши от меня отвернулись.

— Девочки… какие вы у меня… самые лучшие!

Голос сел на середине фразы и закончился мокрым звуком. Лисетта сразу отложила стилус, а Ниатта замерла с сережкой в пальцах. На секунду в комнате повисла та самая тишина, после которой даже самые язвительные подруги перестают изображать светскую непринужденность и вспоминают, зачем вообще нужны плечи, чай и чужие кровати.

Лисетта пересела и поправила плед у меня на коленях.

— Конечно лучшие. Кто еще станет пропускать пары ради твоих слез и Таллеи Свитвейн?

Ниатта фыркнула, но уже мягче, и все-таки присела с другой стороны. Ее пальцы привычно заправили мне за ухо прядь, намертво прилипшую к мокрой щеке.

— Только не делай из этого привычку, — пробормотала она. — Я могу быть самой лучшей подругой максимум до обеда. Потом мне потребуется пудра и хотя бы один комплимент в адрес моих бровей.

Я снова всхлипнула, на этот раз почти с улыбкой. Кружка с остывшим отваром стояла на тумбочке, носовой платок уже не справлялся со своей работой, а Таллея тем временем добралась до второго куплета и принялась уверять, что любовь сильнее родовых запретов, писем и здравого смысла. В моем случае любовь пока оказывалась сильнее только стыда. Стыд все равно догонял, просто чуть позже и с опухшими веками.

Именно в эту нежную минуту дверь распахнулась без стука. В комнату влетел Кайран с двумя бумажными пакетами, запахом свежей выпечки и выражением лица человека, явившегося спасать цивилизацию исключительно собственной персоной. Темные волосы уложены так тщательно, будто утро имело перед ним личные обязательства. Плащ распахнут, рубашка безупречна, взгляд уже оценивал помещение по законам сцены.

Он остановился на пороге, окинул взглядом Лисетту, затем Ниатту и торжественно изрек:

— Я всегда говорил: блондинкам — слава, брюнеткам — деньги!

Лисетта моргнула. Ниатта медленно выпрямилась, явно готовясь либо поклониться, либо запустить в него шкатулкой. Я шмыгнула носом и спросила самым жалобным голосом, на какой была способна после ночи рыданий:

— А рыжим?

Кайран повернулся ко мне и тут же скривился. Парень посмотрел на мое лицо с искренним эстетическим страданием.

— Ой, мама… — Протянул он и даже чуть отшатнулся, прижимая пакеты к груди. — Рыжим в таком состоянии обычно ставят ширму и вызывают целителя по срочному тарифу. Милая, ты сейчас выглядишь не как оскорбленная героиня баллады. Нет! Ты выглядишь как баллада, которую трижды переписали и забыли!

Я моргнула. Из глаз опять потекло. Кайран спохватился слишком поздно. Он шагнул ближе, поставил пакеты на стол и уже мягче, хотя все еще с театральным ужасом, добавил:

— Нет, подожди. Я не про характер. Характер у тебя острый и даже обаятельный. Я про вот это. — Он очертил пальцем в воздухе овал моего лица. — Глаза как у девушки, проигравшей войну подушкам. Нос красный. Губы дрожат. Волосы решили жить отдельно.

— Кайриш, — предупреждающе произнесла Ниатта.

Он уже не слушал. Взгляд его упал на артефон у меня на коленях, откуда Таллея Свитвейн как раз тянула: «Род сказал: не быть вам вместе…» Кайран закрыл глаза, словно его ударили веером по совести.

— Нет. Только не это. Фарелия, скажи мне честно, ты слушаешь эту нудятину с рассвета?

— Это не нудятина, — всхлипнула я. — Это классика женского страдания.

— Классика женского страдания должна хотя бы иметь приличный ритм, — отрезал парень и вдруг, к ужасу всей комнаты, сам запел. Голос у него оказался громкий, уверенный и совершенно безжалостный к чужому душевному состоянию: — Там, где клен шуми-и-и-и-ит над степной волной, говорили мы обо мхе-е-е с тобо-о-ой!

Я сначала даже не поняла, а потом поняла слишком хорошо. Новая волна слез накрыла меня сразу и без всякого художественного замысла. Я закрыла лицо руками и заплакала уже навзрыд, потому что в одной комнате одновременно звучали Таллея Свитвейн, Кайранов клен и воспоминание о Тайрене без рубашки. Нервная система просто сдалась.

Ниатта хлопнула Кайрана по спине так звонко, что пакеты на столе дрогнули.

— Ты идиот!

Кайран скривился, прижал обе ладони к лицу и замер.

— Я пытался поднять настроение народной бодростью, — глухо сообщил он из-за пальцев. — Клен, степь, мох… природа же лечит.

— Природа тебя сейчас убьет, — пообещала дриада.

Лисетта уже снова оказалась рядом со мной, гладила по плечу и шептала что-то про дыхание. Я дышала плохо. Между всхлипами все равно умудрилась выдавить:

— Почему… мох…

Кайран осторожно раздвинул пальцы и посмотрел на меня одним глазом.

— Потому что у тебя кружок «Сильва», лесные экосистемы и вообще вся эта сырость. Я думал, тебе будет ближе.

— Мне ближе ива, — провыла я в ладони.

— Ива уже занята Таллеей, — мрачно отозвался он. — Ты опоздала на рынок образов.

Ниатта схватила его за рукав и оттащила на шаг дальше от кровати, будто расстояние могло уменьшить ущерб.

— Отдай пакеты и больше ничего не пой.

Парень обиженно выпрямился, поправил воротник и с достоинством раненого эстета развернул первый сверток. Оттуда пахнуло корицей, маслом и обещанием, что мир все-таки содержит хотя бы булочки.

— Я принес круассаны, ягодные тарталетки и один совершенно неприличный шоколадный рулет, — объявил он уже тише. — Потому что страдание без сахара выглядит дешево, а я не допускаю дешевого страдания в радиусе своих знакомых.

Лисетта слабо улыбнулась сквозь тревогу.

— Это мило.

— Это необходимость, — поправил Кайран, а потом снова взглянул на меня почти по-человечески. — Фарелия, ты ужасно выглядишь. Зато сидишь среди тех, кто ради тебя прогуляли учебу и готовы слушать Свитвейн до полной гибели вкуса.

Я шмыгнула носом, приняла от Лисетты протянутый платок и уставилась на рулет так, будто он мог объяснить поведение мужчин лучше любого трактата по межрасовой этике.

— Он был без рубашки… — Снова вырвалось у меня шепотом.

Кайран медленно закрыл глаза.

— Конечно, был. Они всегда без рубашки в самый неподходящий момент. Это национальный вид спорта.

Ниатта вернулась к шкатулке, выбрала все-таки серьги и решительно прицепила их на себя, словно собиралась выходить на дуэль.

— Ешь, — велела она. — Потом умывайся. Расскажешь еще раз, уже словами, а не всхлипами. А Кайриш до этого момента будет сидеть молча, — девушка уперла руки в бока и выжидательно посмотрела на парня.

— Молча я умею только красиво, — возразил он, но все же сел на край стула и заткнулся.

Таллея Свитвейн допела про иву. Я не стала ставить песню снова. В комнате пахло шоколадом, лавандовым кремом и чужим терпением, а за окном октябрь продолжал моросить так равнодушно, словно ночные трагедии студентов его совершенно не касались. Я откусила крошечный кусочек рулета, всхлипнула еще раз для порядка и подумала, что друзья у меня и правда лучшие.

Но рулет оказался слишком сладким для фейэлы в моем состоянии. Шоколад таял на языке, а вместе с ним таял и тот тонкий слой самообладания, какой я еще умудрялась изображать ради подруг. Я проглотила второй кусок, потом третий, и вдруг почувствовала, как внутри снова поднимается знакомая, противная волна: трезвое сравнение себя с девушкой в кружеве.

Я опустила взгляд на собственные колени, где лежали руки с пальцами без колец, без лака, без той изящной беспечности, с какой вайренка ловила сверток на лету. В груди сжалось так резко, что круассан на тарелке вдруг показался личным оскорблением.

— Я недостаточно красивая, — выдохнула я вслух и сразу испугалась собственного голоса. Он прозвучал жалко даже для меня.

Ниатта медленно повернула голову. Лисетта замерла с салфеткой в руке. Кайран, успевший уже приоткрыть рот для новой мудрости, благоразумно закрыл его обратно.

— Вот сейчас начнется, — пробормотала Ниатта, но без обычной язвительности.

Я кивнула сама себе, уже не в силах остановиться.

— Недостаточно красивая. И кры-ы-ыльев у меня нет, вы понимаете? — завыла я. — Даже коротеньких, даже нескладных, а у нее… у нее длинные-е-е-е…

Лисетта тихо коснулась моего запястья.

— Фарелия…

— Нет, дай договорить! — я шмыгнула носом и уже махнула рукой, разгоняя собственные слезы. — Я на четверть эльфийка. На одну несчастную четверть! Героиня века. Можно ставить памятник у колодца.

Кайран издал странный звук, средний между стоном и молитвой.

— Только не сравнивай себя с вайренкой в сорочке на голодный желудок. Это путь в пропасть и к повторной покупке рулета.

Я не слушала.

— У нее есть талия! У нее чулки были до бедер, и она даже не потрудилась прикрыться, когда я вошла... — Я сипнула. — Знаете, почему? Потому что девушки вроде нее не прикрываются. А я… я умею только орать сальные песни в таверне и приносить мужчинам выстиранные вещи в самый неподходящий момент. Вот мой набор чар. Привлекательно… Особенно рядом с мужчиной, у которого крылья складываются так красиво, что хочется одновременно ударить и… и ничего не хочется! Совсем ничего!

Голос снова сел. Я шмыгнула носом так громко, что Лисетта невольно протянула мне уже третий платок. Ниатта села ближе, подобрав ноги под себя, готовая либо утешать, либо душить подушкой — в зависимости от продолжительности спектакля. Кайран тихо вздохнул и отправил в рот очередную тарталетку. Жевал он теперь почти благоговейно, словно чужое горе требовало хотя бы приличного жевания. Я всхлипнула еще раз, уже без всякого достоинства, и уткнулась Ниатте в плечо. Дриада закатила глаза (это чувствовалось по особенно глубокому выдоху), а потом все-таки обняла меня обеими руками и слегка покачала.

— Ну хватит. Хва-тит. Ты сейчас разведешь в комнате второе озеро, а у нас и так сырость после октября. Крыльев у тебя нет, зато легкие работают на славу. Дыши. Не в плед, Фарелия, в воздух!

Я попыталась вдохнуть нормально и получила вместо воздуха очередной мокрый звук. Лисетта уже снова суетилась вокруг кружки, платка и моих растрепанных волос, будто от правильного положения пряди зависело спасение всей академии. Кайран доел тарталетку, посмотрел на пустую бумажку от выпечки и вздохнул еще тише, явно жалея сразу двоих: меня и запас сладостей.

В дверь постучали. Ниатта на секунду замерла, потом аккуратно отлепила меня от себя, поправила платье и направилась к двери с видом хозяйки, уже готовой либо принять гостя, либо отправить его обратно в коридор за недостаточную эстетику визита. Я осталась на кровати с мокрым лицом и остатками рулета. Лисетта инстинктивно придвинулась ближе. Кайран вытянул шею, не вставая со стула: интерес к чужим новостям у него всегда просыпался быстрее совести.

За дверью послышался приглушенный мужской голос. Ниатта ответила коротко. Потом голос стал громче, сбивчивее, и в комнату донеслось одно-единственное имя, от которого у меня внутри все разом сжалось.

Ренвик.

Дриада прикрыла дверь плечом, обернулась к нам и произнесла уже без обычного театрального блеска:

— Твоего геоманта забрала стража.

Лисетта вскинула голову так резко, что ромашка на закладке чуть не улетела на пол. Кайран медленно поставил кружку.

— В смысле забрала? — уточнила я хрипло. — На чай? На экскурсию? На лекцию о правильном ношении куртки?

Подруга покачала головой.

— На задержание.

После этих слов утро окончательно потеряло право называться утром. Комната еще пахла шоколадом и лавандой, на столе все так же лежали круассаны, а внутри у меня уже начинала собираться совсем другая погода.

Ниатта еще что-то уточнила у одногруппника за дверью, поблагодарила слишком вежливо для своего характера и закрыла дверь.

— Говорит, видел у северного корпуса трех стражей. Они начали спорить с Ренвиком, но дальше наш осведомитель благоразумно ретировался, чтобы не попасть в протокол из любви к чужим тайнам.

Кайран присвистнул.

— Ну надо же! Спокойный юноша с папкой и идеальными манерами!

Я сжала пальцы на пледе.

— Он никого же не ударил? Он даже пирог ест аккуратно.

— Аккуратность еще никого не спасала от стражи, — отозвалась Ниатта лукаво. — Особенно если стража рыжая и лично заинтересована в результате.

Я ничего не ответила. Намек на Тайрена повис в воздухе сам. Лисетта посмотрела на меня тревожно, уже понимая, куда уйдет моя мысль.

***

День после этого сообщения распался на обрывки. Мы все-таки умылись, оделись и вышли из комнаты слишком поздно для приличного расписания и слишком рано для спокойствия. По коридорам академии новость расползалась быстрее пыльцы Флорика: кто-то шептал у лестницы, кто-то спорил у доски объявлений, кто-то уже успел сочинить три версии сразу: Ренвик украл реликвию факультета, Ренвик оскорбил декана, Ренвик оказался тайным агентом северных контрабандистов. Академия любила чужие падения почти так же сильно, как свежую выпечку.

К вечеру картина сложилась яснее, хотя ясность эта напоминала лужу после дождя: вроде видно дно, а наступать все равно противно.

Ренвик сидел в библиотеке до полудня. Потом помогал одному из профессоров геомантии переносить ящики с образцами грунта и старыми схемами родниковых линий. Ничего героического. Обычная полезная жизнь парня, чьи родители уже мысленно подают пирог будущей невестке. Затем к кабинету подошли трое стражей. Сказали: задержание по подозрению в воровстве. Ренвик, по словам очевидцев, сначала даже не понял. Потом начал ерепениться. Один из стражей предъявил обстоятельства. Когда второй страж полез в сумку Ренвика и вытащил оттуда дорогое колье, в коридоре стало тихо. Колье, разумеется, оказалось не учебным пособием. Ренвик побледнел, а потом дернулся и попытался убежать. Даже самые лояльные свидетели потом называли это побегом.

Рыжий страж поймал его первым. Дальше уже пошла драка. В итоге к обвинению в краже добавили нападение на стража порядка. Уводили его уже не вежливо.

Я слушала все это у окна столовой, потом у доски объявлений, потом на ступенях общежития, и каждый новый кусок истории ложился мне под ребра отдельным камешком. Весь вечер я кусала пальцы. Буквально! Сначала край большого, потом бок указательного, потом поймала себя на этом и спрятала руки в рукава, будто пальцы могли самостоятельно донести до Тайрена мое состояние. Кто еще умеет появиться в нужный момент с нужным выражением лица и оставить после себя такую кашу, какую потом не разберет даже Королевский совет?

К ночи я ушла к себе. Соседки в комнате не оказалось — редкий подарок судьбы, почти равный теплой булочке в повозке. Я закрыла дверь, села на край постели и долго смотрела на собственные руки. На подушечках пальцев остались следы зубов.

Я легла поверх покрывала, не раздеваясь до конца, и уставилась в потолок. Мысли ходили кругами и все никак не соглашались встать в ряд. Тайрен же предупреждал!

«Ренвик не тот, кем хочет казаться».

Тогда я услышала в этом только ревность, командование и привычку решать за других. Теперь к этим словам прибавилось колье, побег и удар по стражу. И все же внутри оставался противный червячок сомнения. Тайрен умел подталкивать события, умел являться вовремя. Что, если колье оказалось в сумке не само? Что, если он не просто поймал вора, а дописал сцену до нужного финала?

В комнате пахло пылью, сухой травой над дверью и моей собственной усталостью. Я уже почти провалилась в сон, когда в стекло стукнуло. Сначала приняла звук за каплю с карниза: октябрь в Ловенхоле любил устраивать ночные концерты по жести и стеклу. Второй удар вышел отчетливее. Третий попал ровно в раму и заставил меня открыть глаза. Стукнуло снова.

Я села, нахмурилась и посмотрела на окно. За стеклом темнел мокрый двор общежития, фонарь у калитки горел мутно, а по подоконнику снова дрогнула тень. Кто-то бил в стекло с упорством человека, решившего либо разбудить меня, либо выбить раму ради принципа.

Сердце стукнуло противно и сразу высоко. Я скинула ноги на пол, подошла босиком и осторожно отодвинула штору. Внизу, прямо напротив моего окна второго этажа, висел Тайрен Эвиндаэль.

Да, висел. Крылья за спиной часто и тяжело работали, держали его в воздухе у самого стекла, и от каждого взмаха по подоконнику пробегала дрожь. Волосы растрепало ветром, ворот рубашки расстегнут. Было видно, что еще пять минут переговоров с чужим окном, и он готов перейти к силовому варианту.

Я распахнула створку раньше, чем успела подумать. Холодный воздух ударил в лицо. Тайрен поднял голову, крылья сделали еще один резкий взмах, и он оказался так близко, что я увидела каплю дождя на реснице. Рот у меня открылся сам. Потом память услужливо подсунула кресло, атласную сорочку, длинные серебристые крылья и его самого без рубашки. Я дернула раму на себя, но Тайрен успел раньше. Ладонь легла на край створки, колено уперлось в подоконник, и через секунду мужчина уже сидел на моем окне боком, загородив собой весь проем. Крылья сложились за спиной не до конца, все еще дрожали от напряжения, а сапоги оставили на дереве мокрый след.

— Убирайся, — выдохнула я сразу, еще не успев подобрать приличную формулировку. — К едрени фени, Тайрен. Прямо сейчас. Улетай туда, где тебя ждут кружева и длинные крылья.

Он закатил глаза с той самой мужской усталостью, от которой хочется стукнуть створкой по колену.

— Выслушай меня.

— Нет.

— Фарелия.

— Еще раз скажешь мое имя таким тоном, я закрою окно вместе с твоей ногой!

Я бросила взгляд на дверь комнаты. Соседки не было, но это ничего не гарантировало. Она имела привычку возвращаться ближе к полуночи с новым кавалером, громким смехом и твердым убеждением, будто общая комната существует исключительно ради ее личной драмы. Застать меня у открытого окна с крылатым стражем на подоконнике означало подарить академии сюжет на неделю. Мне этого счастья не хотелось даже в порядке мести.

— Слезай и улетай, — повторила я уже тише, но злее. — Мне нечего тебе слушать. Я видела достаточно.

Тайрен не сдвинулся. Только крылья чуть дернулись, поправляя баланс, и холод с улицы потек мне за шиворот.

— Ты видела ровно ту картину, какую я сам себе устроил по глупости. Лирэя не…

— А, Лирэя! — я коротко рассмеялась, и смех вышел неприятный даже для собственных ушей. — Конечно! Имя уже есть. Значит, все серьезно. Поздравляю, у тебя очень изысканный вкус!

Мужчина сжал челюсть и провел ладонью по лицу, смахивая дождь.

— Ты опять все перепутала.

— Я ничего не путаю! — я развела руками. — Ты без рубашки, она — в сорочке. Кресло… Полумрак… Дальше мне уже не требуется переводчик.

— Она подруга Аурелии, — прошипел Тайрен.

— Еще лучше! Семейный подряд.

Мужчина наклонился ближе, и я инстинктивно шагнула назад. Подоконник скрипнул под его весом. В комнате сразу стало тесно: мокрый воздух, чужое тепло, запах дождя и его раздражения.

— Ренвик встречался с Аурелией, — произнес он глухо и быстро, будто боялся, что я снова перебью. — Но не так, как он это всем рассказывает. Он приезжал в поместье, улыбался матери, целовал сестре руки и по вечерам проверял шкатулки.

Я моргнула.

— Что ты несешь?

— Правду. — Отрезал Тайрен. — Однажды я зашел не вовремя и застал его у ее ларца. Аурелия не сразу замечала пропажи. Ты же знаешь, ее украшений хватит на три приданых: она снимает одно, надевает другое и считает, будто сама куда-то заложила. Я заставил его вернуть все на место. Тогда же сказал: либо он исчезает из ее жизни, либо я лично сдаю его страже.

Голос у него звучал ровно, почти сухо, только пальцы на раме побелели.

— Он исчез на время, а потом объявился снова, но уже рядом с тобой.

Я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри одновременно кипит обида и шевелится противное любопытство.

— И ради этого ты притащил к себе полуголую вайренку?

— Лирэя помогала выманить его! Вайренская кровь действует на лунарий сильнее вина. У Ренвика крылья обрезаны природой почти в ноль, зато жадность работает отлично. Она должна была заинтересовать его, завести в нужное место и подложить колье.

Я смотрела на него и не знала: смеяться или снова плакать. Рядом с этим объяснение звучало как плохой студенческий доклад, написанный ночью перед сдачей.

— То есть ты репетировал с ней соблазнение вора у себя в квартире, — медленно повторила я. — И дверь, разумеется, не запер?

Тайрен закрыл глаза на секунду.

— Да. Это было идиотски.

— Наконец-то честное слово за вечер.

— Семья Таль почти банкроты, — продолжил он уже жестче, не давая мне развить триумф. — Земля заложена, магические линии иссякают, кредиторы ходят кругами. Ренвику нужна партия с хорошим приданым и слабым контролем со стороны невесты. Потом брак, потом бумаги, потом имущество уходит к нему, а девушка остается с красивым воспоминанием и пустым именем. С Аурелией план не вышел, а с тобой он начал все сначала.

Холод от окна добрался до щиколоток. Я вдруг очень ясно представила семейный стол своей семья, вежливую улыбку Ренвика и маму, уже мысленно прикидывающую сервиз. В груди сделалось мерзко.

— И колье в сумке тоже твоих рук дело? — я изогнула бровь.

— Лирэиных, — выдохнул мужчина.

Я отвернулась к комнате, потому что смотреть ему в лицо сейчас означало либо ударить, либо поверить. Второе казалось опаснее.

— Ты мог сказать это в библиотеке! Почему?

Он помолчал. Крылья за спиной слабо дрогнули, стряхивая влагу.

— Потому что у меня не было железного крючка, — признался Тайрен. — Ты уже смотрела на меня как на того, кому нельзя верить даже в мелочах. Я решил сначала убрать его, потом объяснять.

— Очень мужественно, — кивнула я. — Сначала устроить мне спектакль в дверях, потом кидать камешки в окно, словно мы в дешевой серенаде.

— Ты бы меня к парадной не пустила, — Тайрен хмыкнул без веселья.

— И правильно бы сделала.

За стеной кто-то прошел по коридору. Я резко обернулась к двери, прислушалась, даже дыхание задержала. Шаги ушли дальше. Соседки среди них не оказалось, но сердце все равно колотилось так, будто она уже стояла на пороге с кавалером и блокнотом для сплетен.

— Слезай, — повторила я уже почти шепотом. — Если ее сейчас занесет сюда, я лично скормлю тебя Флорику.

Тайрен не слез. Только наклонил голову, разглядывая мое опухшее лицо без всякой вежливости.

— Ты плакала?

— Разумеется, плакала! — возмутилась я. — Я пришла вернуть мантию и застала конкурс кружевного белья. У меня слабые нервы и слишком хорошая зрительная память.

— Лирэя здесь ни при чем.

— Для меня она очень даже при чем! Она слишком вальяжно сидела в твоем кресле. Я в тот момент поняла, какая я бескрылая, четвертьэльфийская и совершенно лишняя в кадре.

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.

— Ты не лишняя, — Тайрен нахмурился.

— Не начинай, — я закатила глаза. — Я сегодня уже выслушала лекцию о своей внешности от себя самой, Ниатты и Кайрана. Третий заход мне не нужен.

Мужчина сдвинулся на подоконнике ближе, и я снова отступила. Холодный край стола уперся мне в бедро.

— Ренвик искал не тебя. Он искал дом, землю и удобную подпись. Я искал способ убрать его до того, как ты окажешься в этой подписи.

Я сглотнула.

— Значит, вайренка в чулках — это оперативная работа?

— Да.

— А твоя расстегнутая рубашка?

Тайрен чуть склонил голову, и на этот раз в глазах мелькнуло раздражение.

— А это моя дурость. — Признался он. — Я переодевался после патруля, она пришла раньше срока репетировать сцену. Дверь я не запер, потому что считал себя умнее обстоятельств. Обстоятельства оказались умнее.

Я молчала. За окном снова моросило. Крылья Тайрена слабо светились кромкой в темноте, и от этого зрелища внутри все равно тянуло глупо и тепло, несмотря на обиду. Именно это бесило сильнее всего.

— Если хоть слово из этого вранья, — тихо сказала я, — я найду способ сделать тебе очень больно учебниками по этике согласия.

— Это не вранье.

— А если правда… то ты все равно идиот. Красивый, крылатый и совершенно неспособный вовремя закрыть дверь.

Он выдохнул, и плечи у него чуть опустились.

— С этим я спорить не буду.

Где-то внизу хлопнула входная дверь общежития. Я шагнула к нему и уже почти ткнула ладонью в грудь, требуя слезать, когда шаги на лестнице стали отчетливее. Кровь отхлынула от лица.

— Прячь крылья, — прошипела я. — Или вылетай. Быстро!

Тайрен обернулся на дверь, потом снова на меня. В глазах вспыхнуло короткое, почти веселое понимание катастрофы.

— Поздно прятаться на карнизе, — весело сообщил он.

— Тогда сиди тихо и молись, чтобы он повел соседку к себе сразу, не включая свет.

Шаги на лестнице поднялись, замерли на площадке и снова пошли дальше, уже к чужой двери в конце коридора. Женский смех донесся приглушенно, мужской голос ответил чем-то самодовольным, замок щелкнул далеко от нас. Моя комната осталась в стороне, и я впервые за вечер почувствовала к соседке почти нежную благодарность.

Я выдохнула так шумно, что Тайрен чуть склонил голову.

— Пронесло, — пробормотала я. — Теперь слезай. Ты уже наговорил достаточно на одну ночь и на три будущих нервных срыва.

Он не слез. Крылья за спиной наконец сложились плотнее, капля с волос упала на подоконник, а взгляд остался на мне с той самой тяжелой внимательностью, от какой внутри все сразу сжимается в тугой, глупый узел. Я собралась добавить еще что-нибудь язвительное про кружево, про дверь и про его талант появляться в жизни точно в момент максимального унижения, однако не успела.

Мужчина поймал меня за запястье, потянул на себя одним коротким движением и поцеловал. Сначала я даже не поняла. Холод с улицы еще стоял между нами, его ладонь оказалась горячей, губы — неожиданно мягкими для фейрина, способного устроить сцену посреди библиотеки. Меня качнуло вперед, колени стукнулись о дерево подоконника, а в голове на одну предательскую секунду погас весь запас праведного возмущения. Остались только дождь за спиной, запах мокрой ткани, его дыхание и совершенно неприличная мысль: вот теперь уже точно никакая Таллея Свитвейн мне не поможет.

Я уперлась ладонью ему в грудь, собираясь оттолкнуть. Получилось слабо. Пальцы сами зацепились за край расстегнутой рубашки, и это предательство собственного тела разозлило сильнее любого его объяснения. Он углубил поцелуй, вторая рука легла мне на талию, притягивая ближе, и я против собственной гордости ответила. В груди вспыхнуло так резко, что на миг сделалось стыдно за утреннее завывание про крылья и четверть эльфийской крови. Какая разница до чужих сорочек, если сейчас он целовал именно меня, а не идеальную вайренку с серебряной кромкой?

Потом разум все-таки попытался вернуться на службу. Я оторвалась первой, тяжело дыша, и ткнула его пальцем в ключицу.

— Ты… это еще что такое? Сначала камешки в окно, потом лекция про банкротство семьи Таль, а теперь это? У тебя вообще существует очередь на извинения или ты сразу переходишь к практической части?

Тайрен не улыбнулся, только провел большим пальцем по моей скуле, стирая влажный след, и посмотрел так близко, что я снова почувствовала себя девчонкой из Зеленых Сумерек, впервые попавшей под слишком взрослый взгляд.

— Ты сказала, я тебе не нравлюсь, — тихо произнес он. — Врать у тебя всегда выходило хуже злости, я уже говорил.

— Я имела право врать! Я застала тебя с почти голой девушкой! В такой ситуации любая приличная ложь считается актом самозащиты.

— Приличная ложь у тебя звучала так, будто ты сейчас развалишься прямо на лестнице.

Я вспыхнула и уже открыла рот для новой тирады, однако он снова притянул меня и поцеловал короче, жестче, без всякой попытки изобразить раскаяние. На этот раз я даже не изобразила сопротивление. Руки сами легли ему на шею, пальцы зарылись во влажные волосы, а мысль о соседке, вайренке и академической репутации отправилась гулять по коридору без меня. Где-то на краю сознания еще трепыхалось достоинство, но оно сегодня и так провело слишком насыщенный день: сначала рулет, потом Ренвик, потом ночные камешки. Пусть отдохнет.

Тайрен спустился с подоконника внутрь комнаты, не разрывая поцелуя, и осторожно повел меня назад. Сапоги ступали тихо, крылья задели край шторы, холодный воздух от окна остался позади. Я шла спиной, цепляясь за него, и только когда икры коснулись каркаса кровати, поняла, куда нас занесло.

Он не торопился. Никакого театрального натиска, никакого «я наследник, мне все можно». Шаг. Еще шаг. Ладонь на пояснице держала крепко, губы не отпускали, и в этой странной аккуратности крылось больше опасности, чем во всех его библиотечных выходках вместе взятых.

Я опустилась на край постели, увлекая его за собой, и на секунду мир сузился до мокрой рубашки под пальцами, тяжелого тепла его тела и бешено стучащего сердца. За окном так же моросил октябрь. На тумбочке остывал отвар. Где-то в академии уже наверняка сочиняли новые версии, а я лежала на собственной кровати с Тайреном Эвиндаэлем между коленями и думала только одно: ива Таллеи может и дальше ждать свою вечность. Мне сегодня хватило одного незапертого окна.

Глава 14

…в которой утренняя честность тела спорит с вечерней гордостью.

Сначала я почувствовала тепло. Оно лежало поперек живота и бедра, дышало ровно и слишком близко, а моя рука почему-то покоилась на чужой груди, словно за ночь успела подписать с ней сепаратный мир. Я потянулась полусонно, довольно застонала в подушку и только потом поняла: подушка пахнет дождем, кожей и мужчиной. Глаза открылись сами.

Тайрен Эвиндаэль спал у меня на узкой кровати почти сверху. Одна его рука лежала у меня на талии, вторая застряла под затылком, крыло небрежно свесилось с края матраса и касалось пола темной кромкой. Рубашка на нем так и осталась расстегнутой, одеяло сползло до поясницы, а моя домашняя кофта за ночь потеряла всякое представление о приличии. Узкая кровать общежития, созданная для одной добродетельной студентки и пары учебников, сейчас держала нас двоих с тем же достоинством, с каким дырявая лодка держит двух спорщиков посреди озера.

Память не стала медлить: камешки в стекло, холод, объяснения про Ренвика и семейство Таль на грани банкротства, потом поцелуй, от которого у меня подкосились колени, а затем ладонь на моей спине, мой собственный голос, слишком тихий для вчерашней ярости, и то странное, жаркое чувство, когда мир сужается до чужого дыхания и больше не спрашивает разрешения. Дальше шло уже пятнами: сдвинутая слишком легко ткань; его низкий вопрос «точно?»; мой кивок, в котором гордость почему-то не участвовала; боль короткая и глупая; потом уже не боль, а что-то другое, от чего я вцепилась ему в плечо и забыла, как дышать правильно.

Щеки вспыхнули мгновенно. Я даже почувствовала, как жар ползет к ушам, и на секунду искренне посочувствовала Лисетте. Бедная подруга краснеет от одного намека на поцелуй у гербария. Я же, оказывается, умею краснеть уже после факта. Прогресс налицо! Академия должна выдать грамоту!

Тайрен шевельнулся во сне, придвинулся еще ближе и уткнулся носом мне в висок. Теплое дыхание скользнуло по коже, пальцы на талии сжались чуть крепче, и тело, предательское до последней жилки, ответило на это вовсе не праведным ужасом, а приятной тяжестью. Желанием остаться и не думать.

Вот тут-то разум и явился на работу с опозданием в целую ночь. Я отдала ему себя! Внутри прозвучало так старомодно, что даже стало смешно. Тетушка Мирена сейчас бы уже стояла посреди комнаты в парадном чепце, размахивала веером и орала на все Зеленые Сумерки, что незамужняя фейэла в постели фейрина — это равно никакой приличной даты в родовой книге! Скандал, позор, срочно искать священника, пока крылья соседа не узнали раньше родни!

Хорошо, что тетушки здесь не было. Еще лучше, что ее мнение меня занимало примерно так же сильно, как расписание магистра Вельсины. Плохо было другое — я поддалась.

Я осторожно попыталась выскользнуть из-под его руки. Получилось средне. Кровать скрипнула, Тайрен открыл глаза сразу, без сонной растерянности, и посмотрел на меня так близко, что я снова почувствовала себя пойманной на месте преступления. Только преступление на этот раз совершила я сама, собственными руками, губами и полным отсутствием здравого смысла.

— Уже сбегаешь? — голос у него еще хрипел ото сна, а в глазах уже стояло то самое опасное спокойствие.

— Я оцениваю масштаб катастрофы, — прошептала я. — Узкая кровать, моя репутация и тот факт, что соседка может войти в любую минуту и получить материал на всю зиму.

Он не отодвинулся. Наоборот, приподнялся на локте, навис чуть выше и провел пальцами по пряди, прилипшей к моей щеке. Жест вышел до обидного нежным для мужчины, вчера кидавшего камни в студенческое стекло.

— Соседка, судя по тишине, до сих пор занята собственной жизнью. А одна ночь точно не добьет твою репутацию.

— Одна ночь как раз и добивает, — буркнула я, пряча лицо в сгибе локтя. — Особенно если эта ночь включает в себя меня, тебя и полное отсутствие плана.

Тайрен тихо хмыкнул и поцеловал меня в плечо, где ворот кофты сполз совсем без стыда. От прикосновения по коже пробежала предательская дрожь. Я хотела возмутиться, но вместо этого выдохнула и сама не заметила, как пальцы снова легли ему на грудь.

Мы еще немного лежали так, переплетенные слишком тесно для утренней морали. Он целовал меня медленно, без вчерашней спешки: сначала в уголок рта, потом — пока мысли в голове не начали путаться еще сильнее ночных. Рука скользнула мне под спину, прижала ближе, крыло чуть шевельнулось, закрывая нас обоих от тусклого утреннего света. В этой тесноте было стыдно, тепло и до странности правильно. Именно правильность и пугала.

Нравлюсь ли я ему?

Вопрос явился сам и сразу отказался уходить. Если нравлюсь, зачем тогда весь этот цирк с вайренкой? Если не нравлюсь, зачем целовать у окна, зачем спрашивать «точно», зачем оставаться до утра на кровати, где даже повернуться можно только ценой чужого ребра? Мужчины его возраста, по уверениям тетушки Мирены, не тратят ночи на девушек «просто так». Либо серьезно, либо для развлечения. Второе звучало обидно. Первое звучало слишком хорошо, чтобы в него сразу поверить.

Я отстранилась на дюйм и посмотрела Тайрену в лицо.

— Скажи честно: ты остался, потому что я тебе нужна, или потому что окно уже закрылось, а лететь под дождем было лениво?

Он приподнял бровь, потом наклонился и поцеловал меня снова. Только после этого ответил, не отводя взгляда:

— Если бы мне было лень, я бы ушел сразу после того, как ты сказала, что я тебе не нравлюсь. Ленивые мужчины не висят под чужими окнами и не слушают ночные обвинения про кружево.

— Это не ответ, — докопалась я.

— Это начало ответа. — Тайрен провел большим пальцем по моей нижней губе. — Ты мне нравишься. Давно. Достаточно давно, чтобы я уже успел наделать глупостей. Если тебе этого мало, я могу повторить медленнее. Хоть до первой пары, хоть до деканата.

Я моргнула. В груди вспыхнуло сразу двумя чувствами: глупой радостью и еще более глупым страхом. Радость хотела поцеловать его снова. Страх шептал, что наследники Эвиндаэлей так не говорят утром на чужой узкой кровати, если потом не собираются все усложнить.

— Тетушка Мирена меня убьет, — пробормотала я ему в ключицу, уже не в силах держать серьезное лицо. — Она даже не дойдет до фактов! Ей хватит одной мысли, что я проснулась не одна и без брачного контракта.

— Тогда не говори ей, — спокойно предложил он и снова притянул меня к себе. — У тебя есть более срочные дела. Например, заметить кто именно лежит на твоей кровати.

Я фыркнула, ткнула его пальцем в бок и все-таки поцеловала первой уже без попытки изобразить жертву обстоятельств. Обстоятельства были прекрасны в своей катастрофичности. Тайрен держал меня за талию, но реальность наконец соизволила постучаться в узкую студенческую кровать. Не кулаком, конечно. Реальность в Ловенхоле предпочитала расписание, долг и чужие протоколы.

— К десяти мне нужно быть в здании задержаний, — произнес он уже собранно, будто ночь успела сложить крылья и вернуть ему форму стража. — Там ждут, пока мы выжмем из этой истории все возможное. Ренвику хотя бы полгода общественных работ… Лучше больше, но полгода — уже не прогулка по саду с пирогом.

Я кивнула. Кивок вышел слишком мягким для девушки, которая еще вчера орала ему про кружево и чужие крылья. В груди все равно глупо екнуло. Он собирался уходить потому что у него была работа, а у Ренвика — слишком гладкая улыбка и колье в сумке.

— Иди, — сказала я, не пряча улыбку в подушку. — Закон сам себя не подпишет, а я, видишь ли, уже большая. Могу пережить утро без твоего плеча.

Тайрен хмыкнул, сел и начал одеваться с той самой раздражающей скоростью мужчин, у которых одежда всегда лежит ближе к выходу, чем к совести. Рубашка легла на плечи, брюки нашлись с первого движения, сапоги встали у кровати так уверенно, словно и не покидали комнату. Я лежала на боку, подперев щеку ладонью, и смотрела. Смотрела без всякого академического оправдания. Просто смотрела.

Он наклонился, поймал меня за подбородок и жгуче поцеловал, что у меня на секунду вышибло из головы и третью пару, и даже тетушку Мирену с ее будущим инфарктом. Потом нахально щелкнул меня по носу.

— Не вздумай сегодня снова слушать грустные завывания с чартов до обеда.

— Не указывай мне, — пробормотала я уже после того, как воздух вернулся.

Он выглянул в коридор, замер на пару минут, прислушиваясь к чужим шагам, чужим дверям и чужому праву жить без ночных стражей на подоконнике. Потом скользнул наружу так тихо, что даже половица, кажется, решила не выдавать нас кастелянше. Я еще минуту лежала с совершенно глупой улыбкой. Потолок над кроватью вдруг показался добрее, узкий матрас — шире. Даже расшатанная ножка стула выглядела почти милой, хотя еще вчера я клялась сдать ее в музей студенческих унижений. Потом тело вспомнило, что у него есть третья пара, расписание и репутация девушки, которая все-таки собирается в Королевский совет, а не только краснеть в подушку.

Я вскочила быстрее, чем позволяло вчерашнее достоинство, и принялась собираться с опасным энтузиазмом. Нежно-голубое платье легло по фигуре мягко, без вчерашней трагедии в каждом шве. Сапожки на каблучке щелкнули по полу так уверенно, будто тоже знали секрет и теперь держали его при себе. Лак, подаренный Ниаттой на день рождения, лег на ногти тонким изумрудным слоем. Я расчесала волосы, заплела тугую косу, накрасила ресницы и вдела серьги. В зеркале на меня смотрела уже не баллада, забытая на третьем круге повтора, а вполне живая Фарелия Морган. Счастливая и совершенно не готовая объяснять подругам, почему щеки горят без сидра.

По дороге к корпусу я даже насвистывала. Тихо, разумеется. Академия еще не заслужила знать полный спектр моего утреннего настроения.

В аудитории девочек не оказалось. Их привычные места зияли оскорбительно пусто, словно кто-то вырезал из утра две самые шумные детали. Я нахмурилась, оставила сумку у своего стула и вышла в коридор.

Ниатту заметила почти сразу. Дриада кралась к чужой аудитории с таким лицом, какое обычно надевают перед секретным письмом. Я уже открыла рот, чтобы окликнуть ее, и вовремя захлопнула. Хитрая улыбка на губах подруги стоила отдельного научного доклада. Она прошмыгнула внутрь, даже не оглянувшись. Я изогнула бровь.

Мимо как раз прошел профессор Харлон — сухой, вечно спешащий и твердо уверенный, что студентки существуют исключительно для своевременного появления на лекциях.

— Леди Морган, найдите леди Тенебрис и леди Дорин и поспешите на занятие, — бросил он на ходу, даже не снижая шага.

Я вежливо кивнула и решила забрать Ниатту лично. Лисетту найдем потом. Сначала — источник всех утренних катастроф в шелковых лентах.

Дверь поддалась без скрипа. Я шагнула внутрь и замерла на пороге так резко, что каблук едва не поставил отдельный вопрос этике согласия.

Ниатта сидела на коленях магистра Мервана. Да. Прямо так. На коленях. Крутила локон вокруг пальца и смотрела на него снизу вверх с видом девушки, уже выбравшей место для будущего портрета. А магистр Мерван — холодный, ледяной, гербарный магистр Мерван — гладил ее по талии с такой тихой нежностью, что у меня на секунду отказал весь запас иронии.

Конечно, это не секрет. Академия давно знала, но одно дело — знать, и совсем другое — увидеть, как серьезное лицо этого мужчины теплеет рядом с ней так явно, будто зимний лес внезапно согласился цвести не по сезону.

Мужчина заметил меня первым. Нежность погасла мгновенно. Красивое лицо снова стало каменным, взгляд отвернулся к окну с профессиональной скоростью друида, способного в одну секунду вернуть себе звание «глыба» и потерять звание живого. Ниатта, напротив, просияла.

— Фарелия! — обрадовалась она так искренне, будто я явилась не прервать идиллию, а подтвердить конец мировой скорби. — Ты уже не плачешь. Какое счастье! Я начинала поговаривать о траурной ленте для твоих ресниц.

Она буднично чмокнула магистра Мервана в губы, словно ставила печать на уже подписанный договор. Подруга встала с его коленей и взяла меня за руку. Вывела из кабинета прежде, чем я успела моргнуть второй раз. За спиной магистр уже поднимал свиток и делал вид, будто последние три минуты относились к классификации корневых систем, а не к чужой талии под его ладонью.

В коридоре я все-таки нашла голос.

— Ты сейчас серьезно сидела у него на коленях в учебной аудитории между лекциями? — я указала пальцем на дверь.

Подруга поправила прядь и зашагала рядом с видом победительницы малого воздушного обряда.

— Я пришла увидеть любимого мужчину в перерыв. Он страдает от недостатка внимания!

Я чуть не споткнулась на ровном камне.

— Это он тебе сам сказал?

— Энтан? Пф! — Ниатта изящно фыркнула. — Он бы никогда такое не сказал! У него такой взгляд, которому срочно требуется либо я, либо очень длинный трактат о самообладании. Я выбрала более гуманный вариант.

— Гуманный для кого? — скривилась я. — Для устава академии или для его нервной системы?

— Для обоих, разумеется. Я щедрая.

Я покачала головой, но улыбка все равно полезла наружу. После ночи с Тайреном чужая нежность почему-то перестала казаться исключительной природной аномалией. Мир, видимо, решил: раз уж Фарелия Морган проснулась в чужих объятиях, пусть и остальные перестанут притворяться каменными плитами.

— А Лисетта где? — поинтересовалась я.

— В библиотеке, бедная душа, — выдохнула дриада. — Взяла наши конспекты и пошла спасать репутацию заранее. Я ей сказала, что ты сегодня обязательно явишься сияющая, и она сразу поверила. У нее добрый характер и опасная наблюдательность.

— Сияющая, — пробормотала я, чувствуя, как уши снова теплеют. — Не преувеличивай.

Ниатта покосилась на меня боковым взглядом опытной охотницы за чужими секретами.

— Каблуки, серьги, тушь, зацелованные губы… Я не преувеличиваю. Я констатирую.

— Если ты сейчас начнешь допрос по пунктам, я напомню профессору Харлону, где именно тебя искать в перерывах, — пообещала я.

— Подкупать меня угрозами бесполезно, — подруга откинула прядь волос назад. — У меня есть Энтан и твоя счастливая физиономия. Этого хватит до вечера.

Мы вошли в аудиторию почти вовремя. Лисетта уже сидела на месте, аккуратно разложив три конспекта, запасной стилус и выражение легкой тревоги. Увидев нас, она выдохнула так заметно, будто лично удерживала учебный процесс от обвала.

— Вы живы… Профессор уже дважды посмотрел на дверь.

Ниатта села рядом с королевским изяществом.

— Мы были заняты спасением чужого внимания.

Лисетта моргнула, потом посмотрела на меня внимательнее и тихо улыбнулась. Потом подвинула мне конспект ближе, словно знала: сегодня моя голова все равно будет делить лекцию с воспоминанием о щелчке по носу и чужом «ты мне нравишься».

Я открыла тетрадь, вывела первую строку ровнее обычного и поймала себя на том, что улыбаюсь в поля. Третья пара еще даже не началась по-настоящему, а день уже успел менять курс. Тайрен ушел ловить для Ренвика общественные работы, Ниатта успела посидеть на коленях у ледяного магистра, Лисетта спасала нам оценки, а я сидела в голубом платье и думала совсем неакадемическую мысль.

***

К обеду Ниатта больше не выдержала.

Мы сидели в столовой за крайним столом, подальше от чужих ушей и слишком близко к моей гибели. Лисетта аккуратно резала пирог, Ниатта смотрела на меня так пристально, словно уже составила список вопросов в три столбца: факты, ощущения и степень моей моральной гибели.

— Ну, — протянула дриада, обмакивая ложку в компот. — Губы зацелованные, глаза счастливые, походка подозрительно мягкая. Рассказывай до того, как я начну додумывать сама. А я, напомню, додумываю ярко.

Я подавилась чаем.

— Можно сначала поесть?

— Можно, — великодушно согласилась она. — Параллельно с признанием.

Лисетта тихо кашлянула в кулак и покраснела заранее, хотя я еще ничего не сказала. Она краснела за нас всех заранее, про запас, на случай государственной катастрофы.

Я поставила кружку, выдохнула и произнесла как можно спокойнее:

— Мы… провели ночь вместе.

Ниатта замерла с ложкой у рта, потом медленно опустила ее обратно в тарелку, будто любое резкое движение могло спугнуть исторический момент.

— Провели ночь, — повторила она сладостно, — в смысле сидели у окна и обсуждали банкротство семьи Таль? Или в смысле Тайрен расстегнул рубашку?

— Ниатта! — возмутилась я, краснея.

— Я уточняю термины. Академия нас этому учит.

Лисетта закрыла лицо ладонями, но между пальцами все равно блестели глаза.

— Он остался до утра? — спросила она еле слышно.

Я кивнула. Щеки вспыхнули сильнее. В столовой пахло кашей и жареным тестом, а у меня в голове до сих пор стоял запах дождя и его кожи.

— Остался. Потом ушел на службу. Сказал, Ренвику постараются дать хотя бы полгода общественных работ.

Ниатта откинулась на спинку скамьи и хлопнула в ладоши так звонко, что два первокурсника за соседним столом синхронно обернулись.

— Великолепно! Сначала он вешает ведро, потом путает концерт с боксом, потом целует у ворот, потом устраивает сцену с вайренкой, а под занавес — ночь и общественные работы бывшему ухажеру. Классика! Я требую отдельную балладу!

— Не надо балладу, — простонала я. — Мне и Таллеи Свитвейн хватило.

— Таллея отдыхает, — отрезала подруга. — У тебя сюжет гуще. И главное: он тебе нравится уже не в формате «хочу утопить в ручье». Признайся.

Я повертела в пальцах ложку, потом честно кивнула.

— Нравится. Хотя это пугает сильнее любой хищной лианы.

— Он сказал, что ты ему тоже? — Лисетта осторожно коснулась моей руки.

— Сказал. Даже предложил повторить медленнее, — я призналась. — Хоть до деканата.

Ниатта присвистнула.

— Мужчина растет на глазах. Еще немного, и научится закрывать дверь.

Я запустила в нее корочкой хлеба. Попала. Дриада приняла удар с достоинством победительницы и тут же украла у меня кусок пирога в качестве контрибуции.

Оставшиеся пары прошли сквозь меня теплой дымкой. Я слушала, записывала, даже один раз ответила у доски без желания провалиться под землю. К ужину в комнате девочек уже стоял чай, остатки маминых лепешек из дорожной корзины (которые могли пролежать в чудо-корзинке хоть декаду) и ощущение, будто день наконец выдохнул.

Мы еще раз прошли по деталям: камешки в стекло, объяснение про Аурелию, колье, крылья на подоконнике, поцелуй, кровать. Ниатта требовала эпитетов. Лисетта требовала пауз для восстановления дыхания. Я требовала, чтобы обе перестали смотреть на меня как на редкий цветок, только что раскрывшийся среди октября.

К девяти вечера я уже собиралась честно лечь и хотя бы притвориться добродетельной студенткой, когда артефон тихо звякнул.

Неизвестный номер: «Выходи к воротам. Если замерзнешь — пеняй на себя, мантию я тебе уже один раз отдавал. Т.»

Я уставилась на букву в конце так долго, что Ниатта успела перегнуться через мое плечо.

— Т’э, — протянула она блаженно. — Какая скромность. Мог бы подписаться «наследник, страж и причина твоих опухших глаз».

— Он зовет гулять, — выдохнула я.

— Разумеется, зовет. После ночи мужчины делятся на тех, кто исчезает, и тех, кто пишет в девять вечера «выходи». Второй тип реже, зато опаснее для сердца.

Лисетта уже вскочила и потянулась к шкафу.

— Надень что-нибудь теплое.

Я не спорила. Голубое платье осталось, сверху легла меховая мантия — темная, мягкая, с капюшоном, в котором можно было прятать и уши, и лишнее смущение. Волосы я только поправила, косу не расплетала. Серьги оставила. На губы легла капля блеска скорее от волнения, чем от косметики.

— Если не вернешься до отбоя, мы скажем кастелянше, что ты спасаешь симбиота, — торжественно пообещала Ниатта. — Вранье благородное. Флорик подтвердит.

Я чмокнула обеих в щеки и выскользнула из комнаты раньше, чем успела надумать себе десять причин остаться.

Ночной Остренбург встретил холодом, золотыми кругами фонарей и запахом мокрого камня. У ворот академии уже стоял Тайрен в темном пальто, с волосами, собранными чуть небрежнее обычного, и с крыльями, плотно сложенными за спиной. В свете фонаря он выглядел не наглым бедствием, а просто мужчиной, который ждал именно меня.

Я замедлила шаг. После ночи глупо было снова смущаться у ворот, однако сердце все равно стукнуло чаще. Он окинул меня взглядом с головы до каблуков и на этот раз не выдал ни одной колкости про прием у посла.

— Успела, — тихо произнес мужчина. — Я уже думал, твои подружки закрыли тебя в комнате ради допроса.

— Допрос состоялся днем, — я улыбнулась смущенно.

Уголок его рта дрогнул.

— Надеюсь, ты хотя бы не все рассказала.

— Почти все! — честно призналась я.

Он протянул руку ладонью вверх. Я вложила свою, и его пальцы тепло сомкнулись.

Мы пошли вниз по улице, туда, где академические башни уступали место городским крышам, лавкам под ставнями и редким ночным экипажам. Холод щипал щеки, зато мантия держала тепло, а его плечо рядом держало все остальное. Первые минуты мы молчали. Просто привыкали к мысли, что можно идти рядом без обмена колкостями через каждое третье слово.

— Ренвик будет работать на город полгода, — наконец сказал Тайрен. — Если повезет суду, дольше. Колье вернули хозяйке. Аурелия пока не знает подробностей. Я расскажу ей сам.

Я кивнула, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться на мокрой плите.

— Спасибо, что убрал его до подписи.

— Не благодари слишком вежливо, — мужчина чуть сжал мою ладонь. — Я все равно идиот с незапертой дверью.

— Это уже доказано документально, — хмыкнула.

Он тихо рассмеялся. Смех вышел низкий, короткий и на редкость красивый.

Мы свернули на улицу Трех Котов. Фонари здесь висели чаще, из открытой чайной тянуло мятой и корицей, у угла двое студентов спорили о расписании так горячо, словно от этого зависела судьба королевства. Тайрен остановился у витрины с зачарованными зонтиками, посмотрел на мое отражение в стекле и вдруг наклонился.

Поцелуй вышел совсем другим. Не таким «чтобы ты заткнулась и перестала сравнивать себя с вайренкой», а теплым, медленным, с привкусом ночного воздуха и обещания, что спешить больше незачем. Я вцепилась пальцами в отворот его пальто и на миг забыла, что мы стоим посреди улицы, а не в комнате с зашторенным окном.

Когда Тайрен отстранился, я еще держалась за него.

— Ты так и будешь целовать меня в каждом удобном переулке? — спросила я хрипловато.

— Пока не запретишь, — на его лице появилась дурашливо-мальчишеская ухмылка.

— Запрещать не буду, но если нас увидит кто-то из академии, я сделаю вид, что это полевая практика по межрасовой этике.

— Тогда я готов дать показания.

Он обнял меня поверх мантии, прижал ближе и просто постоял так, лбом к моему виску. Крылья за его спиной даже не дрогнули.

Дальше город повел нас сам. Мы шли мимо закрытых лавок, через маленький мост над узким каналом, где вода отражала фонари рваными золотыми лентами, мимо таверны с приглушенной музыкой и пекарни, из которой все еще пахло ночным хлебом. Тайрен то и дело поправлял мне капюшон, когда ветер норовил сдернуть его назад. Я то и дело ловила его за пальто, когда мостовая становилась скользкой. Между делом он спрашивал про пары, про Флорика, про то, не отравила ли меня сегодняшняя каша. Я спрашивала, не замерзли ли крылья и не придется ли ему ночью снова патрулировать чужие окна.

— Сегодня только твое, — пошутил он. — И то уже с другой стороны стекла.

На площади у старой колонны играли уличные музыканты. Двое с лютнями, одна с маленькой флейтой, еще один бил в узкий барабан так легко, будто ночь сама просила ритма. Вокруг уже кружились пары: студенты, городские, даже одна пожилая фейэла с кавалером в потертом камзоле. Воздух пах жареными каштанами, дымком и чужим счастьем.

Я остановилась, завороженная. Музыка была простой, без томных заходов Димара Беланора и без народной похабщины про голых фей. Просто мелодия, под которую хотелось шагнуть ближе.

Тайрен посмотрел на меня, потом на круг танцующих, и вдруг улыбнулся иначе.

— Пойдем.

— Я в каблуках и зимней мантии, — предупредила я.

Мужчина меня не послушал. Он сложил крылья еще плотнее, будто специально убирал их из кадра, взял меня за талию и втянул в круг. Первый шаг вышел неловким: мех мантии мешался, каблук чуть скользнул, я наступила ему на сапог и тут же возмутилась вполголоса:

— Это ты виноват! Слишком быстро.

— Конечно, — согласился он и развернул меня мягче. — Всегда я.

На втором круге тело вспомнило, как двигаться. Конечно, ведь это была не свадебная игра с венками, не «ниже, Морган», не чужие руки под видом традиции, а настоящий танец. Его ладонь лежала у меня на спине уверенно и бережно сразу. Моя рука лежала у него на плече, где под пальто угадывалось тепло. Мы смеялись, когда флейта сбивалась. Смеялись, когда пожилая пара чуть не врезалась в нас. Смеялись еще сильнее, когда я снова наступила ему на ногу и отказалась извиняться по правилам.

— В Зеленых Сумерках за такое бросают в ручей, — напомнила я, запрокидывая голову.

— В Остренбурге за такое оставляют рядом, — отозвался он у самого уха.

Музыка ускорилась. Кто-то в толпе хлопнул в ладоши, каштановый дымок потянулся между нами, фонари качнулись на ветру. Тайрен кружил меня осторожно, подстраиваясь под каблуки и тяжелую мантию, и ни разу не попытался поднять нас в воздух. Остался на земле со мной без демонстрации размаха, превосходства и привычки быть выше всех в буквальном смысле.

Я смотрела ему в лицо и вдруг очень ясно поняла: наглый мальчишка с ведром под окном никуда не делся. Он просто повзрослел достаточно, чтобы этой ночью держать меня за талию не ради победы в перепалке.

Когда мелодия оборвалась, вокруг захлопали. Я осталась стоять у него на груди, слегка задыхаясь от смеха и холода сразу. Он не отпустил сразу. Наклонился и поцеловал меня еще раз прямо посреди площади, будто Остренбург имел полное право это видеть.

— Замерзла? — спросил Тайрен тихо.

— Немного, — выдохнула я пар. — Но если сейчас предложишь горячий настой, я могу решить, что ты окончательно исправился. А мне еще нужна твоя прежняя вредность для внутреннего баланса.

— Настой будет, — пообещал он. — Вредность тоже никуда не денется. Просто сегодня у нее выходной.

Я уткнулась носом ему в пальто и улыбнулась в мех так широко, что даже ночной ветер, казалось, на секунду сдался.

Над крышами плыла октябрьская мгла, музыканты уже настраивали новую мелодию, город шумел мягко и совсем по-столичному. А я стояла в кругу света с Тайреном Эвиндаэлем, который впервые за все наши войны не пытался меня переспорить, перенести через плечо или разбудить водой. Он просто держал меня за руку и, судя по всему, собирался делать это еще долго.

Глава 15

…в которой ноябрь решает удивить снегом, а я удивляю родителей новостью, которую они переживали хуже целительского отвара.

Говорят, время лечит. Не знаю, кто это придумал, но он явно никогда не сдавал одновременно три проверочные, одну самостоятельную и не выезжал на полевую практику в компанию преподавателей, для которых слово «простудишься» звучит примерно так же убедительно, как «а если завтра упадет луна». Октябрь, надо признать, вел себя относительно прилично: дождь, слякоть, обычная осенняя меланхолия. А вот ноябрь решил, что ему нужно особое представление, и уже в первую неделю сыпанул на «Ловенхоль» настоящим снегом. Дважды! Причем оба раза совершенно не по расписанию, будто природа тоже завела моду срывать дедлайны.

Мы с Тайреном к тому моменту встречались уже месяц. Официально, между прочим! С той самой ночи, когда он висел под моим окном, будто нелетающая горгулья с претензиями на романтику, прошло достаточно времени, чтобы я успела привыкнуть к мысли: рыжий фейрин теперь не просто детская неприятность, а вполне устойчивая часть моей повседневности. Устойчивая, надо сказать, до неприличия. Он умудрялся появляться то у ворот академии с горячим настоем, то в коридоре с совершенно неуместной фразой про мою косу, то у оранжереи, где Флорик неизменно встречал его вопросом: «А ты уже подарил ей вторую деревянную птицу?» Тайрен каждый раз отвечал с абсолютно каменным лицом: «Работаю над этим», и симбиот довольно шуршал листьями, считая, что внес весомый вклад в наши отношения.

Учеба, впрочем, не собиралась делать нам поблажки только потому, что у меня наконец завязался приличный роман. Ноябрь принес три проверочные подряд, одну самостоятельную работу по геомантии (снова та же плита, снова то же молчание, только теперь я хотя бы не удивлялась) и выезд на полевую практику вместе с группой на север, к старым торфяным низинам, где преподаватели заставили нас три дня подряд ползать по мокрой земле, измеряя устойчивость магических контуров. Я вернулась оттуда мокрая до колен, продрогшая до костей и абсолютно убежденная, что природа, при всей своей красоте, органически не любит студентов природных практик.

Через два дня после возвращения я поняла, что дело плохо. Горло драло так, будто я всю ночь распевала балладу о голых феях на бис, голова гудела, а тело настойчиво напоминало: температура — не абстрактное понятие. Целительница из лазарета, взглянув на меня один раз, сразу приказала укладываться и не спорить. Спорить я и не собиралась, потому что стоять прямо у меня получалось хуже, чем у дяди Ронвея после третьей чаши настойки.

Так я оказалась в целительском крыле на неделю. Звучит романтично, пока не окажешься там сам. На деле это узкая кровать с белым покрывалом, запах травяных отваров, который забивается в нос настолько, что потом снится даже во сне, и окно, за которым медленно падает снег, будто нарочно демонстрируя, какая снаружи прекрасная жизнь, в то время как ты внутри лежишь пластом и ненавидишь собственное тело за предательство.

Первые два дня я честно пыталась держаться бодро. К третьему поняла, что бодрость закончилась вместе с последним чистым платком. Лежать одной в комнате, где из развлечений только потолок и собственные мысли, оказалось делом крайне унылым. Я успела передумать все: от будущей карьеры в Королевском совете до того, правильно ли я вообще выбрала природные практики, а не что-нибудь спокойное вроде библиотечного дела. К вечеру третьего дня я уже была готова признать себя самой несчастной фейэлой во всем Ловенхольмском государстве, и тут дверь распахнулась без стука.

— Та-дам! — торжественно возвестила Ниатта, входя первой с корзиной, из которой торчали какие-то свертки, флакончики и подозрительно пахнущий пирог. — Мы решили спасти тебя от медленной гибели скукой.

За ней вошла Лисетта с книгой под мышкой и таким видом, будто уже морально готовилась к тому, что меня застанут в состоянии крайнего уныния. А следом появился Тайрен, держащий в руках горшок, из которого торчал возмущенно шуршащий Флорик.

— Вы притащили Флорика в лазарет? — я приподнялась на подушках, насколько позволяли слабость и чувство собственного достоинства.

— Он настоял, — коротко пояснил Тайрен, ставя горшок на тумбочку рядом с кроватью. — Сказал, что твое выздоровление требует поэтического сопровождения.

— Именно! — с готовностью подтвердил симбиот, немедленно повернув мордочку в мою сторону. — Фарелия, милая, ты выглядишь так, будто тебя специально морили голодом ради драматического эффекта. Это неприемлемо! Я этого не переживу!

— Спасибо за заботу, — прохрипела я, откашлявшись. — Особенно приятно, что первым обо мне вспомнил куст.

— Флороид, — оскорбленно поправил он. — И, между прочим, я уже сочинил три строфы про твое бледное лицо. Хочешь послушать?

— Нет, — хором отозвались Ниатта, Лисетта и я. Тайрен благоразумно промолчал, но по его лицу было видно: он тоже голосует против.

Ниатта тем временем уже разложила на тумбочке содержимое корзины: пирог с ягодами, флакончик с успокаивающим кремом для рук (потому что болеть надо красиво), пару свежих журналов с рецензиями на последний альбом Серджо Алого и маленький сверток с лентами непонятного назначения.

— Это тебе, чтобы заплетать волосы, когда надоест валяться, — объяснила она, заметив мой вопросительный взгляд. — Нельзя же лежать неделю с одной косой. Волосы тоже нуждаются в разнообразии.

— Ниатта, я болею, а не готовлюсь к балу, — простонала я, но лента все равно перекочевала мне в руку, потому что спорить с дриадой в вопросах эстетики всегда было делом заранее провальным.

Лисетта присела на край кровати, достала конспекты и робко улыбнулась.

— Я записала за тебя все лекции. Мелким почерком, чтобы ты потом не заскучала, читая слишком быстро.

— Ты ангел, — искренне выдохнула я, принимая тетрадь, хотя в тот момент читать что-либо мелким почерком казалось задачей примерно того же уровня сложности, что и восхождение на дозорную башню Морганов с полными ведрами воды.

Тайрен молча сел на стул рядом, придвинул его ближе к кровати и взял мою руку в свою так буднично, будто делал это уже сто раз. Собственно, он и делал это уже сто раз, просто каждый раз я все равно немного удивлялась, насколько уверенно у него это выходит.

— Как ты? — спросил мужчина тихо, глядя на меня с тем самым вниманием, от которого у меня до сих пор что-то предательски теплело внутри, несмотря на заложенный нос и общее ощущение сваренной капусты.

— Живая, — честно ответила я. — Но морально готовлюсь к тому, что этот лазарет станет моим постоянным местом жительства. Тут даже завели отдельную полку для моих носовых платков.

— Целительница сказала, что через пару дней отпустит, — Тайрен легонько сжал мои пальцы. — Я уже узнавал.

— Ты узнавал у целительницы о моем здоровье? — я приподняла бровь, хотя получилось скорее жалобно, чем язвительно.

— Разумеется. Кто-то же должен следить, чтобы ты не сбежала отсюда раньше времени ради очередного научного кружка.

Флорик на тумбочке возмущенно зашуршал листьями.

— Раз уж речь зашла о заботе, — вклинился он с видом обиженного эксперта, — я тоже настаиваю на регулярных визитах. Мое присутствие благотворно влияет на восстановление жизненных сил. Ученые доказали.

— Какие ученые? — тут же уточнила Лисетта с той обманчивой мягкостью, за которой обычно скрывается искреннее любопытство.

— Я, — с достоинством отозвался симбиот. — Я сам себе ученый. Многогранная личность.

Ниатта фыркнула, разливая по маленьким чашкам чай из термоса, который предусмотрительно захватила с собой. В комнате сразу запахло мятой и чем-то ягодным, и я, если честно, впервые за несколько дней почувствовала, что унылые белые стены целительского крыла хотя бы немного отступили.

Мы просидели так почти два часа. Ниатта пересказывала последние академические сплетни с таким удовольствием, будто вела личную колонку светских новостей. Лисетта осторожно поправляла мне одеяло каждые пять минут, явно опасаясь, что я простужусь еще сильнее прямо посреди разговора. Тайрен большую часть времени молчал, просто держал мою руку и иногда вставлял короткие замечания, обычно язвительные, но каждое из них почему-то звучало теплее, чем должно бы звучать у фейрина с его репутацией.

— Кстати, — вспомнила Ниатта, отставляя чашку, — насчет Ренвика, Тайрен. Чем закончилось дело?

Мужчина слегка нахмурился, но кивнул.

— Суд решил однозначно. Общественные работы на полгода на рудниках под Хелландией. Место, надо сказать, не самое приятное. Аурелия узнала обо всем через отца, кажется, до сих пор не может поверить, что парень, которому она доверяла, планировал использовать ее приданое как ступеньку.

— Хелландия… — Задумчиво протянула я. — Это ведь совсем на западе.

— Именно, — подтвердил Тайрен. — Достаточно далеко, чтобы у него было время подумать о своих ошибках, и достаточно холодно, чтобы делать это быстрее.

— Надеюсь, там хотя бы хороший вид на закат, — заметила я без особого сочувствия. — Все-таки он геомант. Пусть слушает землю, пока копает.

Флорик одобрительно захрустел стеблем.

— Прекрасная формулировка! — защебетал он. — Занесу в свой поэтический дневник как пример благородной мести без излишней жестокости.

Тайрен покачал головой, но уголок его рта дрогнул в сдержанной улыбке. Мне вдруг стало легко, будто вместе с этой новостью с плеч свалился последний невидимый груз, оставшийся от той библиотечной сцены и незапертой двери.

***

Когда через несколько дней меня наконец выпустили из лазарета, я первым делом решила связаться с родителями. Не то чтобы прежде я специально скрывала происходящее, просто как-то не находилось подходящего момента признаться маме и папе, что их дочь, годами враждовавшая с Тайреном Эвиндаэлем с упорством, достойным отдельной семейной легенды, теперь при каждом удобном случае держит его за руку.

Артефонная связь в Зеленых Сумерках, разумеется, снова решила устроить капризы, поэтому пришлось выбрать вечер, когда местная вышка соблаговолила работать стабильно. Я устроилась на кровати с теплым пледом, поставила артефон на подставку и, собравшись с духом, вызвала родной дом.

Мамино лицо появилось в проекции почти сразу, светлое и взволнованное, как обычно бывает у матерей, стоит им хоть на секунду не видеть свое чадо.

— Фарелия! — тут же воскликнула она. — Ты хорошо себя чувствуешь? Тебе передали отвар с ромашкой? Я говорила бабушке, что надо было сразу…

— Мам, я жива, — поспешила успокоить я. — Уже неделю на ногах, все хорошо. Просвежилась в лазарете, отдохнула, наслушалась Флориковой поэзии сверх всякой меры.

Мама рассмеялась, а на заднем плане уже показался папа, отложивший, судя по звуку, какую-то бумагу.

— Раз уж мы все собрались, — начала я, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается, будто перед экзаменом, — хочу вам кое-что рассказать.

Родители переглянулись с той особой тревогой, которая появляется у любых родителей при слове «рассказать», сказанном таким тоном.

— Ты не бросаешь академию? — тут же уточнил папа с легкой паникой.

— Нет, — я закатила глаза. — Все куда более прозаично и, честно говоря, немного смешно, если посмотреть со стороны.

Я глубоко вдохнула и, стараясь звучать как можно спокойнее, выдала всю историю целиком: как Тайрен стал стражем и оказался в моем участке, как перепутал концерт с боксом, как я застала его с вайренкой и совершенно неправильно все поняла, как выяснилась правда про Ренвика и его планы на приданое, и, наконец, как мы теперь встречаемся уже месяц.

Пока я говорила, мама медленно открывала рот все шире, а папа моргал так часто, будто пытался разглядеть в моем рассказе скрытую шутку.

— Тайрен? — переспросила мама, когда я закончила. — Наш Тайрен? Тот самый, который в детстве привязал к твоей качели крапиву?

— Тот самый, — вздохнула я. — Он же вылил на меня воду через окно в августе, если ты помнишь.

— Помню, — мама прижала ладонь ко рту. — Я думала, вы друг друга терпеть не можете!

— Мы и терпеть не могли, — я пожала плечами. — А потом как-то… перестали.

Папа откашлялся, явно пытаясь собраться с мыслями.

— Фарелия, я, разумеется, рад за тебя, но… Тайрен Эвиндаэль? Наследник рода, который вообразил, что забор существует для проверки ловкости?

— Он изменился! — честно заверила я родителя. — Ну… частично. Забор он бы, наверное, до сих пор перелез, но теперь хотя бы предупредит заранее.

Мама снова прижала ладонь ко рту, но на этот раз, кажется, чтобы скрыть улыбку.

— Значит, у нас будет свадьба Эвиндаэлей и Морганов не один раз, а дважды, — задумчиво произнесла она.

— Мам! — я вспыхнула так сильно, что даже слабость после болезни на секунду отступила под напором чистого возмущения. — Мы месяц встречаемся! Никто ни о какой свадьбе даже не думает!

— Пока, — многозначительно уточнила мама, и в этот момент рядом с ней в проекции появилось знакомое сухонькое лицо с прямой спиной и посохом наперевес.

Бабушка Айвена, судя по звуку, только вошла в комнату, но уже успела уловить суть разговора с той пугающей быстротой, с какой она обычно улавливала все важное в семье.

— Тайрен, значит, — протянула она, прищурившись на артефон. — Тот рыжий, что крапиву на качели вешал?

— Да, бабушка, — обреченно подтвердила я.

Старушка помолчала секунду, а потом вдруг громко и коротко расхохоталась, отчего папа за спиной вздрогнул, а мама укоризненно на нее посмотрела.

— Ну наконец-то! — выдохнула бабушка Айвена, отсмеявшись и утерев уголок глаза. — Я всегда говорила: кто больше всех цепляется, тот больше всех и любит. У вас с ним, пташка, все еще впереди самое интересное!

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась я.

Бабушка махнула рукой с той спокойной уверенностью, с какой обычно раздает советы, за которые потом хочется поблагодарить лет через десять.

— Запасайся терпением, — важно произнесла она. — С такими, как этот твой Тайрен, легкой жизни не бывает. Только интересная. Обещать легкую жизнь может лишь тот, кто и сам ничего интересного из себя не представляет.

Я хотела возразить, но, если разобраться, крыть было особо нечем: за последние три месяца Тайрен успел устроить мне и водную атаку под окном, и путаницу с концертом, и сцену с вайренкой, и ночной поцелуй на подоконнике под дождем. Легкой жизнью это точно не назовешь, а вот интересной — вполне.

— Спасибо, бабушка, — я вздохнула. — Учту.

— И запаси заодно графинов побольше, — добавила старушка с явным удовольствием. — Они у тебя расходуются быстрее, чем мука на пироги.

Мама уже не выдержала и рассмеялась вместе с бабушкой, а папа только покачал головой, хотя по его лицу было видно: он тоже смирился с неизбежным и, кажется, даже немного развеселился при мысли, что вражда его дочери с Эвиндаэлем закончилась именно так.

— Мы будем ждать вас обоих на зимние праздники, — сказала мама уже мягче. — Пусть Тайрен приедет. Посмотрим, изменился ли он на самом деле, или просто научился лучше прятать шалости.

— Мам, — я устало улыбнулась, — он уже сам напрашивается. Говорит, хочет посмотреть, куда он в детстве вешал ту крапиву, чтобы вспомнить точные координаты.

— Значит, точно не изменился, — со знанием дела заключила бабушка Айвена и, довольная собственной мудростью, отправилась дальше по своим старческим делам, оставив маму и папу разбираться с эмоциями в одиночестве.

Когда связь наконец прервалась, я откинулась на подушку и уставилась в потолок с тем самым чувством, какое обычно бывает после трудного, но в целом удачного экзамена. Родители еще долго будут привыкать к мысли, что их упорная, независимая, бескрылая дочь нашла общий язык именно с тем фейрином, из-за которого раньше швыряла графины. Но, если подумать, разве могло быть иначе? Тайрен всегда умел появляться там, где его меньше всего ждут, и почему-то именно поэтому теперь оказался там, где я хотела его видеть больше всего.

За окном все еще падал редкий ноябрьский снег, укрывая крыши Ловенхоля тонким, почти праздничным покровом. Где-то в оранжерее наверняка уже сочинял новую строфу Флорик, Ниатта продолжала терроризировать магистра Мервана своим неуемным вниманием, Лисетта аккуратно переписывала конспекты для всех, кто хоть немного отставал, а Тайрен, судя по последнему сообщению, уже выяснял у кастелянши расписание моих визитов на случай, если снова придется что-нибудь мне принести.

***

Ноябрь, видимо, решил, что снега и трех проверочных подряд ему недостаточно, и приготовил мне еще один сюрприз, куда более приятный. В середине месяца Тайрен, доедая утреннюю булочку прямо у входа в столовую, вдруг с самым будничным видом сообщил, что достал два билета на концерт Димара Беланора.

— Настоящих, — уточнил он, заметив, как я подавилась чаем от неожиданности. — Настоящий концерт с настоящей сценой и настоящими феями, которые будут визжать от восторга задолго до того, как он откроет рот.

— Ты запомнил, — выдохнула я, чувствуя, как внутри разливается совершенно неуместное для утренней столовой умиление. — Ты действительно запомнил имя Димара Беланора!

— Я выучил три его песни, — с достоинством сообщил Тайрен, и по его лицу было видно: сам он до сих пор не может поверить, что дошел до такого падения. — Одну даже могу напеть, если очень попросишь. Но предупреждаю сразу, голос у меня не для баллад.

Я хотела сказать что-то трогательное, но вместо этого просто уткнулась носом ему в плечо, потому что слова в такие моменты обычно только портят дело. Новость, впрочем, долго не удержалась в секрете, потому что секретов в нашей компании не удерживалось вообще ничего дольше суток. Уже на следующий день Ниатта, узнав об этом от Лисетты, которой я по глупости успела разболтать все подробности, влетела в мою комнату с горящими глазами и списком требований, будто готовилась не на концерт, а на дипломатическую миссию государственной важности.

— Мы едем все вместе! — заявила дриада, падая на мою кровать с таким размахом, что подушка отлетела в сторону. — Ты, Тайрен, я и Энтан!

— Ниатта, — я осторожно подобрала подушку с пола, — во-первых, магистр Мерван не любит массовые мероприятия. Во-вторых, он вообще-то преподаватель, а не сопровождающий на твои прихоти.

— Именно поэтому его нужно вывезти в свет, — уверенно ответила она, поправляя прядь у виска. — Мужчина, у которого из развлечений только гербарии и мое общество, находится в зоне риска. Ему нужна культура! Музыка! Толпа поющих девушек!

— Ему нужен покой, — вздохнула я, но уже понимала: спорить с Ниаттой, когда у нее в глазах появляется этот особый блеск, все равно что убеждать дождь не мочить землю.

Магистр Мерван, разумеется, отнекивался ровно столько, сколько позволяло его чувство собственного достоинства, а именно два дня. Ниатта пересказывала мне переговоры с почти театральным восторгом, изображая то холодный тон друида, то собственные атаки убеждения.

— Он сказал, что предпочел бы провести вечер за проверкой контрольных, — с гордостью сообщила подруга, будто это было не отказом, а комплиментом. — Потом предложил, чтобы я взяла с собой Лисетту вместо него. Представляешь? Прямым текстом! «Возьми леди Дорин, ей полезно расширить кругозор». Как будто я собираюсь на симпозиум, а не на концерт с песнями про поцелуи под луной!

— И что ты ответила? — я с любопытством подалась вперед.

— Что кругозор Лисетты уже расширен до предела, а вот его собственный застрял где-то между гербарием и лекцией о корневых системах, — Ниатта самодовольно улыбнулась.

Лисетта, к слову, действительно отказалась, причем совершенно искренне, а не в качестве дипломатической уступки магистру.

— Я обещала Кайрану помочь с костюмами, — призналась она, слегка порозовев, когда я уточнила подробности. — У него на следующей неделе большой светский прием, и он говорит, что без меня рискует выйти либо слишком вычурным, либо слишком скучным. Средней ступени он, по его собственным словам, не признает.

— Кайран и скромность в одном предложении, — я покачала головой. — Никогда не думала, что доживу.

— Он не такой уж плохой, если узнать получше, — Лисетта смущенно улыбнулась. — Просто очень громкий.

В итоге магистру Мервану не оставалось ничего, кроме как согласиться, потому что альтернативы у него, по большому счету, не было: либо концерт с Ниаттой, либо вечер без Ниатты, наполненный чувством вины перед собственной совестью к любимой девушке. Мужчина выбрал первое и назначил день, когда его личный глайдерон будет свободен.

В назначенную субботу мы встретились у главных ворот академии в начале дня. Тайрен, как обычно, явился первым: в темном пальто, с растрепанными от ветра волосами и с той самой ленивой уверенностью, которая у меня до сих пор вызывала одновременно раздражение и полное умиление. Магистр Мерван подошел чуть позже: безупречно собранный, в длинном плаще, застегнутом на все пуговицы до последней, будто ехал не на развлекательное мероприятие, а на важное заседание совета друидов. Ниатта повисла у него на руке с таким видом, словно уже выиграла главный приз сезона, просто самим фактом его присутствия рядом.

Глайдерон магистра Мервана дожидался нас у платформы во всей своей растительной красе: изящная парящая капсула с древесной обмоткой, украшенная плавными узорами природы, будто ее не собирали в мастерской, а вырастили на южных склонах где-то среди хорошего вкуса и старого дерева. Дверь распахнулась мягко, почти торжественно, словно цветок, почувствовавший внимание солнца.

— Впечатляет, — присвистнул Тайрен, окидывая транспорт оценивающим взглядом. — Ясень и антарийская лоза для сердечника, я полагаю?

Магистр Мерван чуть приподнял бровь, впервые за все время проявив хоть какой-то живой интерес к разговору.

— Именно. Плавность перелета выше на четверть, если сравнивать со стандартной обмоткой.

Пока мужчины устраивались на передних сиденьях и с полной серьезностью обсуждали разницу между южными и северными породами древесины, пригодной для магических сердечников, я устроилась рядом с Ниаттой на заднем ряду и тихо шепнула ей на ухо:

— Они сейчас говорят о глайдеронах увлеченнее, чем мы с тобой обычно обсуждаем новые платья.

— Мужчины во всей красе, — подруга философски вздохнула, поправляя ленту в волосах. — Дай им хоть какую-нибудь механику, и они забудут даже, куда мы летим.

— Летим мы, между прочим, на концерт, — я хмыкнула.

— Именно поэтому я взяла с собой два флакона духов и запасной блеск для губ, — невозмутимо отозвалась Ниатта. — На случай, если Энтану вдруг вспомнится, зачем он вообще согласился ехать.

Глайдерон плавно поднялся над платформой и потянулся на запад, к Траэльдору, где сегодня вечером Димар Беланор собирался устроить очередное покушение на девичьи сердца всего Ловенхольмского государства. За окном мелькали крыши, поля, потемневшие от ноября леса и извилистые ленты рек, а мужчины на передних сиденьях продолжали неспешную беседу, которая плавно перетекла от сердечников к сравнению маршрутов, а затем и к общей философии удобства воздушных путешествий.

— Я предпочитаю древесную обмотку именно из-за мягкости при полетах над лесами, — доносился ровный голос магистра. — Металлические конструкции слишком чувствительны к перепадам маны над сумеречными участками.

— А над водой? — уточнил Тайрен с неподдельным любопытством. — У нас в участке недавно был случай с курьерским глайдероном, который потерял управление прямо над каналом.

— Над водой лучше себя ведут капсулы с ивовым плетением, — тут же отозвался Мерван. — Ива гибче, лучше амортизирует резкие перепады влажности.

Ниатта закатила глаза и театрально прошептала мне:

— Видишь? Вот о чем я говорю. Дай ему любую древесину, и он расцветет ярче праздничной гирлянды.

— По-моему, они друг другу понравились, — я подавила смешок. — Может, у нас теперь получится двойное свидание регулярно.

— Только если каждый раз найдется новая обмотка для обсуждения, — вздохнула подруга.

Приземлились мы на станции Траэльдора уже к обеду, и сразу отправились искать место для еды, потому что летать голодной, как справедливо заметила Ниатта, — дело недостойное настоящей поклонницы Димара Беланора. Мы устроились в небольшом кафе на центральной улице, где подавали горячий суп с грибами и свежий хлеб, пахнущий так соблазнительно, что даже магистр Мерван позволил себе легкую улыбку, разрезая ломоть на аккуратные части.

После обеда мы просто гуляли. Траэльдор оказался городом уютным, с узкими улочками, увитыми плющом, маленькими лавками, где продавали все на свете от амулетов до вязаных шапок, и большим количеством фонарей, которые уже начинали зажигаться, хотя солнце еще не полностью скрылось за крышами. Тайрен держал меня под руку, время от времени останавливаясь у витрин с шутливыми комментариями по поводу выставленных товаров, а Ниатта тащила магистра Мервана в каждую лавку с украшениями, заставляя примерять то серьги, то браслеты, то нелепые шляпы, от вида которых даже я не могла удержать смех.

К пяти часам мы наконец добрались до концертного зала. Здание оказалось настоящим, украшенным гирляндами из светящихся ягод, с огромной афишей Димара Беланора над входом, на которой он выглядел так драматично, будто минуту назад пережил разбитое сердце и теперь героически с этим боролся. Толпа у входа состояла преимущественно из девушек всех возрастов, крылатых и не очень. Все с горящими глазами и явным намерением прокричать каждую строчку концерта наизусть.

Внутри зал оказался просторным, с высоким потолком, украшенным сотнями мерцающих огоньков, имитирующих звездное небо. Мы заняли места в середине партера: мужчины устроились чуть позади, на удобных стульях, а мы с Ниаттой протиснулись ближе к сцене, потому что, по ее твердому убеждению, «настоящий концерт нужно переживать всем телом, а не наблюдать издалека, как за представлением в театре теней».

Свет постепенно погас, зал взревел, и на сцену вышел сам Димар Беланор в белоснежной рубашке с расстегнутым воротом, с той самой прической, которая давно стала визитной карточкой всех его альбомов. Первые песни он пел уже привычные, из старого репертуара, но затем объявил, что специально для этого вечера подготовил премьеру.

— Эта песня, — произнес он, прижимая ладонь к груди с выражением человека, готовящегося поделиться сокровенной тайной, — родилась после одной особенной ночи в сумеречном лесу, где я понял: настоящая любовь горит ярче любого пожара!

Зал восторженно выдохнул. Ниатта вцепилась мне в руку с такой силой, что я едва не осталась без пальцев.

— Называется «Лунный пожар», — объявил Димар, и заиграла музыка с нарастающим темпом, будто кто-то медленно раздувал костер прямо под сценой.

«Лунный свет упал в твои глаза,

Загорелся лес, не унять пожар,

Крылья тают в дымке, тень бежит к тебе,

Не спасти сердца от твоей судьбы.

Лунный пожар, лунный пожар,

Ты не потуши этот жар,

Пусть горит трава, пусть кричит сова,

Все равно с тобой навсегда я!

Не держи меня, отпусти в полет,

Пусть меня в объятьях огонь найдет,

Ты одна во тьме, ты одна как свет,

Лунный мой пожар — от тебя ответ!»

Едва прозвучал первый куплет, зал взорвался таким единодушным ревом, что я на секунду испугалась за целостность потолочных огоньков. Ниатта уже подхватывала припев, прижав обе руки к груди и раскачиваясь в такт с искренностью, которую сложно было заподозрить в убежденной поклоннице Серджо Алого.

— Ты же за Серджо! — прокричала я ей на ухо, стараясь перекрыть шум толпы.

— Серджо мой единственный, но лирика — она вне верности! — прокричала она в ответ, продолжая размахивать руками в такт с самозабвением, достойным отдельной награды.

Мы обе орали припев вместе с сотнями других девушек, размахивая руками, топая ногами и совершенно не заботясь о том, насколько нелепо это выглядит со стороны. «Лунный пожар, лунный пожар» гремело по залу с такой силой, что даже стены, казалось, начинали слегка вибрировать в такт. Я поймала себя на том, что кричу строчку про сову с искренним энтузиазмом, будто от этого зависела моя дальнейшая судьба, и мысленно порадовалась, что Тайрен сидит позади, где не может во всех подробностях оценить масштаб моего вовлечения в лирическую драму Димара Беланора.

Мужчины, впрочем, к происходящему на сцене отнеслись с философским спокойствием давно смирившихся с тем, что женская половина человечества иногда живет по собственным законам восприятия искусства. Обернувшись во время особенно длинного музыкального перехода, я увидела: Тайрен и магистр Мерван сидят чуть поодаль, склонившись друг к другу, и продолжают неспешную беседу, явно давно оторвавшуюся от концерта.

— …а если заменить основу на комбинацию из ясеня и болотной ивы, — донесся до меня голос Мервана, произнесенный с той же серьезностью, с какой он обычно объяснял студентам сезонную адаптацию корневых систем, — устойчивость к перепадам маны увеличится почти вдвое, хотя вес капсулы возрастет.

— А если добавить облегченный каркас из южного бамбука? — оживленно подхватил Тайрен, явно позабыв, что вокруг него бушует настоящая концертная стихия.

— Тогда прочность снизится, но маневренность возрастет, — уверенно ответил друид. — Для служебных нужд, полагаю, вам важнее второе.

Я развернулась обратно к сцене, где Димар Беланор уже переходил к финальному куплету «Лунного пожара», и тихо рассмеялась, ощущая, как внутри разливается совершенно нелогичная, но очень настоящая теплота. Мы приехали слушать романтическую балладу про огонь в лесу, а мужчины позади нас устроили собственный маленький симпозиум по вопросам магического транспорта, и почему-то именно в этом сочетании было что-то невероятно уютное.

***

Когда концерт закончился и мы вышли на улицу под ночное небо, усыпанное звездами, Тайрен обнял меня со спины, положив подбородок мне на макушку.

— Ну как, — тихо спросил он, — оправдал я звание достойного спутника на концерт?

— Более чем, — я улыбнулась, прислонившись к нему спиной. — Особенно учитывая, что ты выучил ноль песен из тех, что сегодня прозвучали, но зато обсудил с магистром Мерваном три модели глайдеронов.

— Я слушал внимательно, — обиженно возразил мужчина. — Просто параллельно.

— Параллельно, — я хмыкнула. — Ну конечно.

Ниатта впереди уже что-то оживленно рассказывала магистру про припев «Лунного пожара», а он слушал с тем самым сдержанным выражением, за которым, я уже точно знала, прячется искреннее тепло. Мы медленно пошли к станции глайдеронов сквозь ночной Траэльдор, где фонари горели теплым золотом, а где-то вдалеке еще доносились отголоски музыки.

***

Обратный полет начался спокойно, если не считать того, что магистр Мерван, едва глайдерон оторвался от платформы, вдруг решил проявить редкую для себя разговорчивость. Мужчина всегда казался мне живым воплощением закрытой книги в дорогом переплете: страницы явно есть, но открывать их разрешается только по особому расписанию и желательно с предварительной заявкой. Однако тема крыльев, судя по всему, относилась к тому редкому разделу, который магистр давно мечтал изучить, но стеснялся спрашивать напрямую у первого попавшегося крылатого студента, опасаясь показаться недостаточно академичным.

— Меня всегда интересовал практический аспект полета, — заговорил он, повернувшись немного вбок и разглядывая Тайрена с той же сосредоточенностью, с какой обычно разглядывал редкий гербарный образец. — В трактатах пишут о теоретической механике маны, но крайне мало о личных ощущениях самого носителя.

Тайрен, устроившийся напротив с той наглой вальяжностью, которая у него получалась одинаково естественно и в патрульной форме, и в праздничном камзоле, закинул ногу на ногу и явно обрадовался возможности выступить в роли главного эксперта по вопросу, в котором разбирался лучше любого профессора.

— Спрашивайте, — щедро разрешил он, будто вручал магистру целую библиотеку. — Крылья у нас, Эвиндаэлей, считаются одними из лучших в западных провинциях. Не хочу хвастаться, но придется.

— Разумеется, придется, — фыркнула я себе под нос, устроившись рядом с ним и придвинувшись ближе, чтобы хоть немного согреться. Ноябрьский вечер даже внутри теплого глайдерона умудрялся заползать под воротник холодными пальцами.

— На какой высоте вы обычно летаете? — уточнил магистр, доставая откуда-то маленький блокнотик, будто заранее подготовился к внеплановой лекции.

— До облачного слоя без проблем, — Тайрен явно наслаждался ролью лектора. — Выше уже начинает сказываться разреженность маны в воздухе, крылья хуже держат форму, приходится расходовать внутренний запас. У нас запас неплохой, но не бесконечный.

— А цвет крыльев зависит от чего? — магистр черкнул пару строк, явно относясь к беседе куда серьезнее.

— От чистоты рода и концентрации природной маны в крови, — с достоинством ответил мой возлюбленный. — Чем древнее линия, тем ярче переливы. У Эвиндаэлей, оттенок держится столетиями стабильно. У некоторых боковых веток он со временем тускнеет, если разбавить кровь неудачным браком.

Я мысленно поперхнулась воздухом, хотя внешне постаралась сохранить максимально невозмутимое лицо. «Неудачный брак», значит. Прекрасная формулировка для мужчины, у которого девушка рядом вообще не располагает никакими крыльями: ни удачными, ни неудачными.

— Интересно, — продолжал магистр, не замечая моего внутреннего смятения. — А у народов с частичной мутацией, полагаю, все иначе?

— О, тут целая наука, — оживился Тайрен, явно чувствуя себя в своей стихии. — Возьмите, например, Тальниковый Яр. У лунарий крылья короткие и узкие. Летать они почти не умеют, зато чувствуют воздушные потоки лучше нас всех вместе взятых. Слышат землю, корни, подземные воды. Полезная мутация, просто не для полетов.

Я вспомнила Ренвика с его коротенькими крыльями и мысленно порадовалась, что хотя бы эта тема сейчас не доставляет мне неприятных ассоциаций, разве что легкую тошноту от воспоминания о колье в чужой сумке.

— А вайрены? — с искренним любопытством спросил магистр Мерван, покосившись на задремавшую у него на плече Ниатту, будто хотел убедиться, что она не подслушивает раньше времени. — Я слышал, у них крылья практически прозрачные.

— Из Серебряных Лиманов? — задумался Тайрен. — Крылья у них длиннее, почти стрекозиные, с прозрачной кромкой. Летают красиво, но недалеко, зато прекрасно держатся над водой и умеют казаться абсолютно спокойными снаружи, даже когда внутри у них бушует настоящий ледяной шторм. Я, честно говоря, до сих пор не научился их толком читать. Одна такая недавно чуть не довела меня до нервного срыва одним только невозмутимым взглядом.

Он усмехнулся, явно вспоминая Лирэю, а я предпочла не комментировать, потому что тема сорочки и кресла у меня в памяти до сих пор вызывала легкое желание перевернуть весь глайдерон.

— А есть еще линии? — не унимался магистр, будто перед ним разворачивался целый научный доклад, а не обычная светская беседа на обратном пути с концерта.

— Есть народ Огненных Пиков, — с удовольствием продолжил Тайрен. — Крылья у них плотные, короткие, темно-багровые, почти как обугленная кора. Летают низко, но зато совершенно не боятся жара и дыма, могут спокойно пройти через любое пожарище. А еще Туманные Хребты, северная ветвь. Крылья бледные, полупрозрачные, почти сливаются с воздухом в пасмурную погоду. Их сложнее всего заметить в полете. Отличная маскировка для разведчиков.

Магистр Мерван удовлетворенно кивнул, продолжая делать пометки в блокноте с той же прилежностью, с какой обычно составлял планы лекций по сезонной адаптации корневых систем. Я слушала весь этот увлекательный доклад о разнообразии крылатых народов и постепенно ощущала, как внутри меня что-то медленно, но верно съезжает вниз, будто кто-то незаметно откручивал болтик за болтиком в фундаменте моего хорошего настроения.

Вот они, значит, какие бывают крылья. Серебро с зеленью у древних родов. Янтарный отлив у лунариев. Прозрачная стрекозиная кромка у вайренов. Багровая кора у огненных пиков. Полупрозрачная дымка у туманных хребтов. Целая палитра, целая наука, столетия традиций, гордость каждого рода. А у меня — только гладкая спина и тишина там, где положено быть хоть каким-нибудь перепонкам.

Я покосилась на Тайрена, разглядывая его профиль в полумраке капсулы. Крылья за его спиной даже в сложенном виде переливались мягким серебристо-зеленым светом, и в этот момент я вдруг с абсолютной ясностью осознала: рано или поздно кто-нибудь из его многочисленных родственников, а может, и посторонний зевака на площади, обязательно скажет вслух то, что уже наверняка шептали за спиной. «Наследник Эвиндаэлей, а девушка-то без крыльев. Странный выбор для такого рода».

Взгляд мой сам собой переместился на другую сторону глайдерона, где магистр Мерван продолжал держать Ниатту, уже давно сладко посапывающую у него на плече. Мантия у нее сползла в сторону, обнажив декоративные завязки платья на талии, и мужчина, даже увлеченный беседой о крыльях, машинально поглаживал большим пальцем изгиб ее бока, бережно и совершенно естественно, будто делал это уже тысячу раз и намеревался делать еще столько же. Просто спокойная, устоявшаяся привязанность двух людей, которые почти год назад решили, что будут вместе, и с тех пор ни разу не пожалели об этом решении.

Я тихонько вздохнула и отвернулась к окну, за которым проплывали темные силуэты леса. Магистр Мерван нашел общий язык даже с Тайреном, хотя еще утром я была уверена: два таких разных мужчины продержатся вместе в одном глайдероне максимум полчаса, прежде чем один из них начнет читать другому лекцию о недопустимости легкомысленного отношения к академической дисциплине. А вот же, нашли! Обсуждают крылья с таким увлечением, будто сдают совместный экзамен по орнитологии фейри. Может, дело именно в том, что оба они рано или поздно нашли рядом с собой девушек, которые им подходят. Вот только я крыльев не имела вовсе, и от этой мысли внутри что-то предательски заныло, будто кто-то нарочно тыкал в старый синяк, который я считала давно зажившим.

Когда глайдерон плавно опустился на платформу академии, ночь уже успела опуститься на весь «Ловенхоль» густой темнотой, разбавленной лишь тусклым светом фонарей вдоль дорожек. Магистр Мерван первым выбрался наружу, потом с той же деловитой аккуратностью подхватил на руки спящую Ниатту, которая даже не проснулась, только теснее прижалась щекой к его плечу и что-то невнятно пробормотала во сне про очередной альбом Серджо Алого.

— Передайте леди Дорин, что леди Тенебрис сегодня останется в моем коттедже, — произнес он ровно, обращаясь ко мне. — Чтобы она не тревожилась.

Я кивнула, пытаясь выглядеть максимально серьезной, хотя внутри уже начинала хихикать при мысли о том, как отреагирует Лисетта на эту новость, произнесенную настолько сухим академическим тоном, будто речь шла о временном переселении учебного пособия. Магистр коротко кивнул Тайрену и направился в сторону преподавательского крыла, унося Ниатту так бережно, словно она была самым ценным экспонатом во всей его коллекции гербариев.

Я осталась стоять на платформе, глядя им вслед, и, видимо, лицо мое в этот момент отражало все внутренние терзания последнего часа, потому что Тайрен, подойдя ближе, сразу нахмурился и мягко коснулся моего подбородка, заставляя посмотреть на него.

— Что случилось? — спросил мужчина тихо. — Ты вдруг притихла где-то посреди разговора о Туманных Хребтах.

Я отвела взгляд, разглядывая носки собственных сапожек с преувеличенным интересом, будто там скрывался ответ на все философские вопросы бытия.

— Тайрен, — начала я, чувствуя, как голос предательски дрожит, — может, мы делаем ошибку.

— Какую ошибку? — в голосе появилась настороженность.

— Я без крыльев, — выдавила я, наконец поднимая на него взгляд. — Если ты останешься со мной, за твоей спиной обязательно будут шептаться. Наследник Эвиндаэлей выбрал девушку без крыльев. Экзотическое увлечение, которое рано или поздно надоест.

Тайрен молчал, слушая внимательно, но я уже не могла остановиться. Слова полились сами собой, будто прорвало старую дамбу, которую я строила месяцами.

— И дети, — продолжила я, чувствуя, как к глазам подступает предательская влага. — Что если у нас родятся дети, и у кого-то из них тоже не окажется крыльев? Я же знаю, каково это, Тайрен. Знаю, как на тебя смотрят, как жалеют, как спрашивают при всех, летаешь ли ты хоть немного. Я не хочу, чтобы наш ребенок прошел через это. Не хочу, чтобы кто-то шептался за его спиной, как шептались за моей.

Я замолчала, тяжело дыша, и уставилась на него, ожидая либо неловкого молчания, либо вежливых успокаивающих слов, которые обычно говорят, когда не знают, как правильно опровергнуть очевидное. Вместо этого Тайрен вдруг решительно взял меня за плечи, повернул к себе всем корпусом и посмотрел так твердо, что я невольно вздрогнула.

— Фарелия, — произнес он медленно, отчеканивая каждое слово, будто вбивал гвозди в мою неуверенность одно за другим. — Мне плевать на шептания. Плевать на родовую гордость, плевать на то, что подумают тетушки, кузины, дальние родственники и все, кому не лень будет обсуждать наш брак за спиной. Меня совершенно не волнует, будут ли у наших детей крылья: короткие крылья, длинные крылья или вообще никаких крыльев. Мне важно только одно: чтобы рядом со мной была ты.

— Тайрен… — Начала я.

— Нет, дай мне закончить, — он перебил меня и сжал мои плечи чуть крепче, глядя прямо в глаза с той решительностью, которую я обычно видела у него разве что в самые опасные моменты патрульной службы. — Я влюбился не в твои крылья, потому что их у тебя никогда не было. Я влюбился в то, как ты бросаешь графины с идеальной траекторией. В то, как ты орешь неприличные песни в таверне на весь зал. В то, как ты умеешь одним взглядом заставить меня почувствовать себя восемнадцатилетним идиотом, хотя мне давно за двадцать. Крылья тут вообще ни при чем, Морган. И если кто-нибудь посмеет сказать хоть слово про странный выбор или экзотическое увлечение, я лично объясню ему, почему это плохая идея. Причем объясню при помощи кулаков, а не слов. Ты же меня знаешь.

Я стояла, глядя на него, и чувствовала, как внутри что-то медленно, но неотвратимо тает, будто снег под теплым солнцем после долгой холодной зимы. Слезы все же выкатились из глаз, но на этот раз не от отчаяния, а от того странного облегчения, которое приходит, когда самый большой страх наконец произносится вслух и тут же разбивается о чужую твердую уверенность.

Тайрен наклонился и поцеловал меня крепко, решительно, без единой капли той наглой игривости, с которой он обычно позволял себе шутить в самые неподходящие моменты. Его руки скользнули мне на спину, ладони легли туда, где у любого другого полагалось бы иметь основание крыльев. Он начал медленно, бережно поглаживать это пустое, гладкое пространство, будто хотел доказать всем возможным способом: для него там не было ничего недостающего, ничего сломанного, ничего, что требовало бы исправления или сожаления.

— Здесь все на месте, — прошептал он мне у самых губ между поцелуями. — Именно так, как должно быть.

Я обняла его за шею, зарылась пальцами в рыжие волосы и позволила себе наконец полностью отпустить тот старый, привычный страх, который годами таскала за собой, будто чемодан с ненужным грузом.

Снег тихо падал вокруг нас, оседая на плечах, на крыльях, на волосах, укрывая платформу академии белым праздничным покровом, а я стояла в объятиях мужчины, который годами был моим детским кошмаром, а теперь стал самым надежным местом во всем Ловенхольмском государстве.

Крылья у меня действительно отсутствовали, зато сердце, судя по всему, работало исправно, и, честно говоря, в этот момент мне казалось, что второе куда важнее первого.

Эпилог

…в котором крылья оказываются не единственным способом почувствовать себя летящей.

Весна в Зеленых Сумерках в этом году решила не растягивать удовольствие и ворвалась сразу, без деликатных предисловий. Пока в Остренбурге деревья еще только робко примеряли первые почки, будто не до конца уверенные, стоит ли вообще связываться с новым сезоном, у нас в провинции уже вовсю зеленела трава, ручьи бежали полным потоком после недавних заморозков, а воздух пах мокрой землей, распустившейся черемухой и тем особым весенним нахальством, с которым природа обычно напоминает: хватит валяться, пора жить дальше. Сумеречные ели покрылись новой хвоей, светляковые ягоды на ветках уже наливались первым слабым сиянием, а ручей у дома Морганов, укрощенный за зиму льдом, теперь несся так бодро, будто наверстывал упущенное время.

Сессию я, к собственному изумлению, сдала прилично. Не блестяще, конечно, но достаточно уверенно, чтобы преподаватели перестали смотреть на меня с той характерной смесью жалости и любопытства, с какой обычно смотрят на студентку, чудом дотянувшую до зачета. Лисетта, разумеется, сдала все на высший балл, потому что иначе с ней случился бы нервный срыв, а не просто хорошая оценка. Ниатта же удивила всех, включая саму себя: по большинству предметов она получила ровное «удовлетворительно», что для нее лично являлось прогрессом почти революционным. Зато по «Основам природы» у нее красовалось твердое «отлично», и я подозревала, что дело здесь вовсе не в глубоком знании гербарных схем, а в том, что преподавателем этого предмета все еще числился ее собственный магистр Мерван. Впрочем, кто я такая, чтобы упрекать любовь в необъективности.

Сейчас же я стояла в своей девичьей комнате, той самой, где деревянный умывальник и кувшин когда-то встречали меня победным молчанием провинциальной цивилизации, а госпожа Лорина заканчивала последние приготовления, деловито затягивая последнюю ленту на моей спине.

Платье оказалось именно таким, каким я мечтала его увидеть, хотя вслух в этом не призналась бы никому, кроме зеркала. Легкий, воздушный лиф из тонкого кружева держался на плечах едва заметными рукавами, оставляя их открытыми, а сама ткань мягко облегала грудь и талию, спускаясь книзу пышными складками, будто соткана была не портнихой, а самим утренним туманом над рекой. Тонкие узоры из мелких цветов и жемчужных бусин вились по корсету и вдоль подола, а длинный шлейф из легчайшей кружевной вуали тянулся следом, стоило мне сделать хоть шаг. Фата держалась на затылке заколкой в виде цветущей ветки, украшенной мелкими кристаллами, и мягко ниспадала на плечи прозрачным облаком, сквозь которое рыжие локоны просвечивали, будто огонь сквозь дым. Волосы мне уложили крупными волнами, часть которых обрамляла лицо, а остальные струились по спине, переплетенные тонкими нитями с жемчугом. Макияж вышел мягким, почти невесомым: легкий румянец, нежные тени и блеск на губах, которые предательски все еще пахли мятной настойкой от вчерашнего похмельного отвара. Туфельки на невысоком каблуке, обтянутые тем же кружевом, что и платье, казались созданными исключительно для того, чтобы я хотя бы сегодня не боялась споткнуться о собственные амбиции. В руках у меня лежал небольшой букет из белого вереска и сумеречных колокольчиков, перевязанный серебристой лентой, — тот самый цветок, который в нашей провинции с детства ассоциировался у меня со свадебными хлопотами чужих фейри, а теперь неожиданно стал моим собственным.

— Не тошнит? — участливо уточнила госпожа Лорина, туго завязывая последний узел на спине.

— Терпимо, — призналась я честно. — Бабушкин отвар сотворил чудо. Еще вчера я была готова поклясться, что настойка дяди Ронвея — это оружие массового поражения, замаскированное под праздничный напиток.

— Встреча родов всегда так заканчивается, — философски заметила портниха, отступая на шаг и придирчиво оглядывая результат своих трудов. — Готово. Можешь идти. И постарайся не упасть в обморок раньше положенного момента.

Через пару минут в дверь постучали, и раздался голос, объявляющий начало церемонии. Сердце у меня подпрыгнуло куда-то в район горла, а руки предательски похолодели, несмотря на теплый весенний день. Папа уже ждал меня у лестницы в светлом праздничном камзоле, с очками на переносице и темно-зелеными крыльями с золотистыми прожилками, аккуратно сложенными за спиной. Увидев меня, он замер на несколько секунд, а потом просиял так, что мне тут же захотелось спрятать лицо в букете, лишь бы не расплакаться раньше времени и не испортить макияж, за который госпожа Лорина боролась почти час.

— Ты прекрасна, — выдохнул отец, беря меня под руку.

— Спасибо, пап. Постараюсь дойти до арки, не запутавшись в шлейфе и не наступив на собственную судьбу.

Он тихо рассмеялся, и мы двинулись вниз, к церемониальному кругу у старого дуба, где собралась абсолютно вся провинция и половина родовых линий обоих семейств. Ленты снова украшали каждый забор, каждый фонарь и даже старый колодец, светляковые фонари мерцали, несмотря на дневное время, а над наземной аркой из белого вереска уже плыло легкое золотистое сияние.

Гости расселись рядами, и первое, что бросилось мне в глаза, — Лисетта в нежном лавандовом платье, с аккуратной высокой прической, украшенной живыми цветами, промакивала уголки глаз кружевным платочком с той трогательной старательностью, с которой она обычно готовилась к самым важным экзаменам жизни. Рядом с ней сидел мужчина, которого я видела впервые: темные волосы, золотистые глаза, в которых плескалось что-то одновременно ленивое и дьявольски притягательное, и рука, небрежно, но уверенно положенная на спинку ее стула. Я мысленно поставила себе галочку непременно потребовать у подруги полный отчет позже, потому что подозрительно знакомое описание кого-то из ее летних приключений мгновенно всплыло в памяти.

Чуть дальше сияла Ниатта, улыбаясь так широко и счастливо, что даже не заметила, как прикусила нижнюю губу. Магистр Мерван сидел рядом с ней в темно-зеленом камзоле, с волосами, собранными в аккуратный хвост, и в начищенных до зеркального блеска сапогах. Его ладонь спокойно лежала на бедре Ниатты, прикрытом длинной юбкой ее светло-зеленого платья, и весь его облик излучал ту невозмутимую собранность, за которой, как я уже давно научилась распознавать, скрывалась настоящая, преданная нежность.

Кайран восседал неподалеку с театральной серьезностью, промакивая глаза платком точно в такт с Лисеттой, будто они репетировали этот жест заранее, и одновременно бережно удерживал в другой руке горшок с Флориком, который взволнованно шелестел листьями, явно готовясь сочинить очередную оду по случаю торжества. Мама сидела рядом с бабушкой Айвеной, обе в праздничных нарядах, и мама уже подносила к глазам платок точно так же, как когда-то на свадьбе Лайрена. Сам брат восседал рядом с Элианной, которая мягко положила ладонь на свой еще не округлившийся живот, и я почувствовала, как у меня самой предательски защипало в носу.

Я улыбнулась всем сразу и перевела взгляд вперед, к арке, где стоял Тайрен.

На нем был белоснежный камзол, расшитый тонкой золотой нитью, с высоким воротом и белой атласной лентой на шее, скрепленной изящной заколкой. Золотые запонки поблескивали на манжетах, а высокие начищенные ботинки довершали образ настолько безупречно, что даже воздух вокруг него, казалось, замирал в почтительном восхищении. Крылья за спиной были плотно сложены, переливаясь серебром и зеленью в свете весеннего солнца, а на лице читалось редкое для него сочетание легкого волнения и того самого предвкушения будущего, которое обычно прячется за наглой уверенностью, но иногда все же прорывается наружу.

Папа подвел меня к арке и, коротко пожав руку Тайрену, отступил в сторону с тем самым выражением лица, которое обычно бывает у отцов в момент, когда гордость борется с желанием немедленно расплакаться.

Жрец из храма любви — тот же самый пожилой фейрин с серебряными волосами и торжественной серьезностью — поднял ленту из лунного шелка, и она мягко потянулась к нашим запястьям, обвиваясь вокруг вчерашних серебряных меток, оставленных предвечерним обрядом.

— Тайрен из рода Эвиндаэлей, ветви серебра и весеннего ветра, принимающий землю, воздух и живой свет своего дома, — заговорил жрец глубоким голосом, — готов ли ты соединить свою судьбу с Фарелией из рода Морганов, хранить ее голос в тишине, ее свет в сумраке и ее имя в своем доме?

Я едва сдержала желание прошептать себе под нос что-нибудь про необходимость выносить мусор и не устраивать водяных ловушек под окнами, но вовремя вспомнила, что стою перед половиной знакомой провинции, и просто до боли сжала букет в руках.

Тайрен ответил без малейшей запинки, и голос у него прозвучал неожиданно твердо для мужчины, чьи пальцы в этот момент чуть заметно дрожали, сжимая мою руку.

— Готов.

Жрец повернулся ко мне.

— Фарелия из рода Морганов, несущая упрямство корней и смелость земли, готова ли ты соединить свою судьбу с Тайреном из рода Эвиндаэлей, хранить его крыло в буре, его дом в переменах, его имя в своем сердце и его руку в любом пути?

— Готова, — выдохнула я, и голос предательски дрогнул, но улыбка на лице удержалась.

Арка вспыхнула мягким золотисто-зеленым светом, серебряные метки на наших запястьях засияли ярче, линии сплелись глубже, будто уходили под кожу, и на мгновение вокруг наших рук возникли два тонких светящихся кольца, прежде чем свет ушел внутрь, оставив татуировки постоянными. Гости ахнули хором, а я, кажется, тоже, хотя изо всех сил старалась держать лицо, приличествующее взрослой замужней фейрини.

Тайрен взял кольцо первым — тонкое, из светлого металла, с крошечным изумрудом внутри обода — и надел его мне на палец с такой осторожностью, будто боялся, что я сейчас растворюсь в весеннем воздухе. Я надела ему кольцо следом, и пальцы у меня дрожали куда сильнее, чем хотелось бы признавать.

— Союз принят, — провозгласил жрец. — Ветви соединены. Свет признан. Земля услышала. Воздух понесет.

Тайрен наклонился и поцеловал меня без единой доли той наглой игривости, с которой он обычно портил мне настроение в самые неожиданные моменты. Гости взорвались аплодисментами, где-то захлопали хлопушки, зазвенели колокольчики, а над кругом взметнулось облако серебристой пыльцы, окутывая нас обоих легким сияющим туманом.

Когда поцелуй наконец прервался, мужчина облизнул губы и быстро опустил взгляд вниз, задержавшись там ровно настолько, чтобы это выглядело откровенно неприлично для свадебной церемонии.

— Морган, — протянул он тихо, чтобы слышала только я, — если это платье немного сползет, у половины гостей случится сердечный приступ прямо на моей свадьбе.

— Это специально, — сообщила я с самой хитрой улыбкой, на какую была способна в подвенечном платье. — Чтобы ты видела, что здесь есть на что смотреть.

— А раньше я почему-то этого не замечал, — довольно ухмыльнулся он, и уголок его рта дрогнул с тем самым выражением, которое у меня до сих пор вызывало желание либо ударить его, либо поцеловать снова.

Договорить нам не дали, потому что гости уже хлынули поздравлять, и следующие полчаса прошли в вихре объятий, поцелуев в щеки и пожеланий воздушного согласия от людей, чьи имена я половину времени с трудом вспоминала.

Празднество развернулось со всем размахом, на который была способна провинция Зеленых Сумерек, объединившаяся с утонченностью Эвиндаэлей. Столы ломились от еды, ручей снова героически охлаждал напитки вопреки любым магическим альтернативам, а музыканты — настоящая эльфийская симфония, на которой настояла Ниатта, заявив, что «обычные лютни для такого события звучат оскорбительно провинциально» — играли что-то плавное.

Между двумя бокалами ягодного морса и попыткой удержать в руках подаренную кем-то из дальних кузин корзину с расписными свечами, я едва успела перевести дыхание, когда рядом материализовалась целая делегация, состоящая из моих академических катастроф и их избранников.

Ниатта подлетела первой, буквально в прямом смысле слова, потому что от избытка чувств пару мгновений парила над землей чуть выше положенного приличиям расстояния, а следом за ней неспешно подошел магистр Мерван, безупречный и невозмутимый, как всегда, будто явился не на свадьбу, а на защиту научной диссертации.

— Это возмутительно! — заявила дриада, всплеснув руками так резко, что чуть не сшибла ближайший канделябр. — Ты первая вышла замуж! Я старше тебя на целых три месяца, а замуж выходишь ты! Где справедливость? Где хронологический порядок событий?

— Ниатта, — я осторожно отставила бокал подальше от ее размашистых жестов, — брак не выдают по старшинству, как места в очереди за булочками.

— А должен бы! — она повернулась к магистру Мервану с тем самым выражением лица, которое обычно предвещало долгий и содержательный разговор о будущем их отношений. — Энтан, я тоже хочу замуж!

Магистр Мерван выдохнул с той протяжной, тщательно контролируемой усталостью, с какой обычно принимал очередное неожиданное заявление студентки о личной жизни прямо посреди светского мероприятия, а затем, почти незаметным движением, легонько шлепнул ее по бедру. Жест вышел настолько сдержанным и мимолетным, что заметить его смог бы разве что тот, кто специально натренированный годами наблюдения за этой парой, но я, к своему счастью или несчастью, как раз таковой и являлась.

— Леди Тенебрис, — произнес он ровно, ничем не выдавая, что происходящее его хоть немного смущает, — обсуждение брачных перспектив лучше отложить до момента, когда мы не будем стоять посреди чужой свадьбы.

— То есть перспективы все-таки есть? — тут же вцепилась в формулировку Ниатта с той хищной радостью, с какой она обычно вылавливала слабые места в чужих аргументах.

Магистр предпочел не отвечать, вместо этого повернувшись ко мне с коротким, но искренним кивком.

— Поздравляю, леди Морган. Точнее, теперь уже леди Эвиндаэль.

— Спасибо, магистр, — я улыбнулась, чувствуя, как непривычно звучит новая фамилия.

— И раз уж мы заговорили о будущем, — добавил он с той же ровной интонацией, с какой обычно объявлял внеплановую контрольную, — напомню, что летняя практика по устойчивости симбиотических связей никуда не денется. Замужество не освобождает от академических обязательств.

Я застонала так выразительно, что стоявший неподалеку Тайрен рассмеялся, а Ниатта возмущенно фыркнула, явно считая, что подобные напоминания на свадьбе — это форменное преступление против романтики.

Не успела я толком отдышаться от этой встречи, как рядом возник Кайран, торжественно неся перед собой горшок с Флориком, который взволнованно шелестел листьями и уже явно готовился произнести речь.

— Моя работа, — с гордостью объявил Кайран, обводя рукой мой наряд с видом художника, представляющего публике главное произведение своей жизни. — Признавайтесь, кто еще из здесь присутствующих способен создать платье и костюм, которые сочетаются друг с другом настолько идеально, будто их соткал один и тот же вдохновленный дух?

— Ты сшил платье? — я моргнула, пытаясь совместить в голове образ Кайрана, вечно щеголяющего в идеально уложенных волосах, с образом человека, способного орудовать иглой.

— Я его придумал! — уточнил он с достоинством. — А детали доверил мастерице, потому что даже гениям нужны исполнители. Но общая концепция, цветовая гамма, символическое переплетение серебра и белого — все это моя заслуга.

— Этот молодой человек, между прочим, три ночи не спал, — вклинился Флорик, недовольно качнув листьями, — а потом еще неделю жаловался мне на творческие муки. Я, к слову, предлагал ему вдохновение в виде поэзии, но он предпочел молчать и рисовать эскизы.

— Дражайший симбиот, твоя поэзия скорее отпугнула бы вдохновение, чем привлекла, — парировал Кайран, но без особой обиды, и тут же снова повернулся ко мне. — В любом случае, ты выглядишь великолепно, а Тайрен рядом с тобой похож на мужчину, который наконец получил то, что заслужил после стольких лет позорного поведения!

— Спасибо за откровенность, — хмыкнул Тайрен, обнимая меня за талию.

Не успел Кайран продолжить перечисление своих творческих заслуг, как подошла Лисетта, все еще промакивая глаза платочком, и крепко расцеловала меня в обе щеки.

— Ты такая красивая, — прошептала она с той искренней теплотой, от которой у меня самой снова защипало в носу. — Я так за тебя рада!

Она обернулась к Тайрену и тоже обняла его, хотя и с легкой опаской, свойственной ей в общении со всеми крылатыми фейринами, чья репутация хоть немного напоминала бедствие.

— Позвольте представить, — произнесла подруга, слегка порозовев, и указала на своего спутника, — Малефар Ва’ар-Ши. Он из Ксар’Малет.

Я моргнула, и на долю секунды моя вежливая улыбка молодой невесты дала небольшую трещину, пока где-то в глубине памяти судорожно перелистывались страницы школьного учебника по географии иных миров, задвинутого туда же, куда обычно задвигают знания о налоговом устройстве эльфийских провинций: далеко, глубоко и с твердым намерением никогда больше не доставать. Ксар’Малет — «земля рогатых королей», если я ничего не путаю, а я, признаться, надеялась хоть раз в жизни на это надеяться зря. Нижний мир — царство лавы, огня и, судя по названию, откровенно негостеприимного гостеприимства, которым управляли демонические лорды, чьи портреты в учебнике выглядели так, будто художник специально старался отбить у школьников всякое желание туда путешествовать даже в качестве дипломатической делегации.

Малет'зарах — дети Малета. Слово, которое, как нас предупреждали еще в академии в рамках того самого злополучного факультатива по межрасовой этике, демоны сами воспринимали как оскорбление, примерно на одном уровне с «тварью» или «ничтожеством», хотя мы, простые смертные, использовали его вполне буднично, не задумываясь, что для кого-то это звучит примерно как «эй ты, отродье» на светском приеме. Демонами, если верить тому же учебнику, правильнее было называть только разумных обитателей Нижнего мира, тогда как безмозглую живность огня и камня полагалось именовать демонидами, что, конечно, звучало куда деликатнее, но вряд ли меняло суть дела для тех, кому не повезло родиться среди лавовых потоков.

Инкубы и суккубы, к которым, судя по всему, и относился элегантный мужчина, стоявший сейчас рядом с моей лучшей подругой, считались одной из восьми подрас этого не самого уютного народа, наделенной особым даром красоты и обольщения. Из всех демонов именно они больше всего походили на людей: гладкая, почти светящаяся кожа, тонкие темные волосы, фигура, за которую половина скульпторов Ловенхоля продала бы душу без всякого демонического вмешательства, и маленькие изящные рожки, которые, впрочем, у некоторых прятались настолько искусно, что заметить их можно было только при целенаправленном разглядывании. Изредка, как утверждал учебник, инкубы рождались с хвостом и крыльями, что считалось редким и почетным даром, а связывало их с куда менее привлекательными сородичами из Нижнего мира разве что цвет глаз: алый, оранжевый или багровый, доставшийся, видимо, в наследство от самого Малета, кем бы он ни был.

У самого же Малефара, стоявшего сейчас передо мной с той ленивой, отточенной годами грацией, не наблюдалось ни рожек, ни хвоста, ни крыльев — только глаза теплого золотистого оттенка, куда более похожие на расплавленное золото, чем на пламя преисподней, и смотревшие то на нас, то на Лисетту с нескрываемым, почти хищным развлечением, будто он точно знал, какую внутреннюю панику вызвало у меня одно только название его родины, и находил это исключительно забавным.

Малефар склонил голову с той ленивой грацией, которая выдавала мужчину, давно привыкшего к тому, что на него смотрят слишком долго и слишком внимательно. Золотистые глаза его блеснули чем-то средним между вежливым интересом и абсолютной уверенностью в собственной неотразимости, но при этом ни капли той наглой развязности, которой славился Тайрен, и ни капли ледяной отстраненности, свойственной магистру Мервану. Просто мужчина, точно знающий себе цену и не считающий нужным это доказывать.

— Поздравляю с бракосочетанием, — произнес он голосом, в котором слышалась легкая бархатистая хрипотца. — Лисетта много рассказывала о вас. Признаться, реальность оказалась даже интереснее описаний.

— Надеюсь, в хорошем смысле, — я приподняла бровь, косясь на подругу, которая мгновенно вспыхнула румянцем.

— Исключительно, — коротко улыбнулся Малефар, и в этой улыбке промелькнуло что-то настолько спокойно-опасное, что я мысленно порадовалась за Лисетту и одновременно взяла себе на заметку выпытать у нее подробности их знакомства при первой же удобной возможности.

Тайрен рядом со мной чуть напрягся, окинув инкуба тем самым оценивающим взглядом, каким обычно окидывал потенциальных нарушителей общественного порядка, но быстро расслабился, видимо, решив, что сегодня не тот день, чтобы устраивать проверку документов на собственной свадьбе.

Гости постепенно рассеялись по своим делам, музыка заиграла живее, и вечер плавно перетек в ту самую фазу праздника, когда уже никто не считает бокалы, а танцы становятся обязательным пунктом программы. Я стояла чуть в стороне, любуясь новым кольцом на пальце, которое поблескивало в свете многочисленных светляковых фонарей, и наблюдала, как родители (мои и Тайрена, а также Лайрен с Элианной и сестра Тайрена) кружились в танце неподалеку.

Мама смеялась, запрокинув голову, папа держал ее за талию с той же нежностью, с какой держал в тот далекий день, когда впервые убедил всю семью, что готов бороться за нее до последнего. Родители Тайрена — статные, светлые, с той изысканной аристократической грацией, которая всегда отличала Эвиндаэлей, — двигались слаженно и красиво, будто танец у них в крови был не менее важен, чем сама природная магия. Лайрен кружил Элианну осторожно, стараясь не задеть ее живот, а сестра Тайрена, высокая и светловолосая, смеялась чему-то, что говорил ей кавалер рядом.

Я смотрела на всю эту картину — на семью, которая когда-то казалась мне тесной клеткой, и на семью, которая когда-то была источником моего детского раздражения, а теперь сплелась воедино так естественно, будто иначе и быть не могло, — и чувствовала, как внутри разливается совершенно новое, незнакомое прежде спокойствие.

Тайрен подошел сзади, обнял меня за плечи и наклонился к самому уху, обдавая теплым дыханием.

— Не пей слишком много, Морган, — прошептал он с той ленивой хрипотцой, от которой у меня по спине пробежала предательская дрожь. — Ты нужна мне трезвая сегодня ночью.

Щеки у меня вспыхнули мгновенно, а сердце застучало где-то в горле с той же скоростью, с какой оно билось в ту самую ночь, когда он впервые повис под моим окном, будто нелетающая горгулья с претензиями на романтику.

— Уверен, что справишься с моей трезвостью? — я повернулась к нему, стараясь звучать язвительно, хотя голос предательски дрогнул.

— Абсолютно, — ухмыльнулся мужчина, и в этой ухмылке было столько уверенности пополам с нежностью, что я не выдержала и сама притянула его за воротник белоснежного камзола, целуя крепко и без остатка стыда перед всеми гостями, которые наверняка это заметили.

Крылья за его спиной дрогнули от неожиданности, а потом сложились еще плотнее, будто он тоже хотел, чтобы этот момент принадлежал только нам двоим, несмотря на музыку, танцы и десятки родственников вокруг.

Я стояла в его объятиях, слушала, как ручей за домом продолжает свою весеннюю песню, чувствовала легкий вечерний ветер сквозь фату и думала о том, что когда-то, стоя у окна маленькой девочкой и ожидая, когда же наконец прорежутся крылья, я и представить не могла, что счастье вообще может прийти без них. Оказалось, для полета вовсе не обязательны перепонки за спиной. Иногда достаточно одного упрямого, невыносимого, самого несносного во всем Ловенхольмском государстве фейрина, который решил однажды, что бескрылая фейэла из Зеленых Сумерек (но теперь уже фейрини Эвиндаэль!) стоит того, чтобы за нее бороться. И, честно говоря, сейчас, кружась в свете вечерних фонарей рядом с ним, я чувствовала себя куда более летящей, чем когда-либо мечтала в детстве.

Слово от автора

…в котором графины признаются полноценным литературным приемом, а бескрылость — не диагнозом, а точкой отсчета.

Когда я садилась писать историю рыжей бескрылой фейэлы, приехавшей домой на свадьбу брата с одним чемоданом, острым языком и твердым намерением никого не любить (особенно рыжих наглецов с семейной репутацией стихийного бедствия) я честно рассчитывала уложиться в спокойную, уютную историю про домашние дрязги, пару колкостей и одно чинное примирение к финалу. Спустя пятнадцать глав, три поколения графинов, погибших при исполнении долга, и одну песню про голых фей (которая придумывалась с истерическим смехом) стало окончательно ясно: Фарелия Морган, как и положено хорошей героине, решительно отказалась вписываться в мой скромный план.

Она сама придумала, что нужно швырять посуду, сама решила влюбиться в того, кого поклялась утопить в ближайшем ручье, и сама, без всякого моего разрешения, утащила за собой Тайрена Эвиндаэля.

Спасибо тебе, дорогой читатель, что прошел этот путь вместе с ней: от провинциальных колодцев и семейных обрядов Зеленых Сумерек до концертов Димара Беланора, боксерских рингов и одной чрезвычайно неловкой сцены с вайренкой в кресле, после которой я и сама была готова придушить собственного персонажа за незапертую дверь. Спасибо за каждое «ну Фарелия, ну зачем ты полезла на стул» и за каждое тихое «наконец-то» в тот момент, когда рыжий страж наконец научился признавать вслух то, что и так было очевидно всем, кроме него самого.

Отдельное спасибо за терпение к Флорику, чьи поэтические порывы пережили даже пыльцевой кризис в оранжерее, и за понимание того, что крылья — это, конечно, красиво, но далеко не единственный способ почувствовать себя способной летать. Иногда для этого достаточно одного упрямого, невыносимого фейрина, который вопреки всей родовой гордости и мнению тетушек решает, что бескрылая девушка из провинции стоит того, чтобы за нее бороться — хоть кулаками, хоть кольцом на запястье, хоть целой ложью, лишь бы в итоге получилось по-настоящему.

А если ты вдруг сам сейчас чувствуешь себя немного бескрылым, то помни: важно совсем не то, что у тебя есть за плечами, а то, кто стоит рядом и готов удержать тебя, даже когда земля вдруг решит покачнуться.

С неизменной нежностью к своим рыжим катастрофам,

ELVY (и голос совести в лице бабушки Айвены)