Как развлечься после смерти

Пролог

Пока все ждут прихода истины,

Святая ложь звучит всё искренней[1]

С первыми утренними лучами Кир плотно задёрнул шторы. Едва начавшее розоветь небо скрылось за мраком чёрной ткани, и в спальне вновь воцарилась ночь. Будь его воля, рассвет бы никогда не наступал. Но жизнь не любит проигрывать.

В очередной раз тишину разорвала настойчивая трель будильника. Ну кто придумал эту гадость? Какую мелодию не поставь, уже на следующий день ты её возненавидишь. Кир вслепую потыкал кнопки громкости на телефоне, чтобы звуки смолкли, и только успел блаженно расслабиться, как дверь распахнулась, впуская внутрь блондинистый вихрь по имени Виктория.

– Восстань, воин мрака! – она с хохотом распахнула шторы и встала напротив кровати. – Царство света пришло к тебе!

– Вик, ну минуточку ещё… – Кир спрятал лицо под одеялом и поглубже закопался в самую удобную на свете подушку. Стоит ли говорить, как сильно он ненавидел ранние подъёмы.

Но прохладная рука уцепилась за другой край покрывала и резко сдёрнула. Жёлтые лучи залили всю постель и резанули сквозь сомкнутые веки.

– Ты изверг, – прохрипел Кир беззлобно.

– Я ему кофе сделала, а он обзывается…

– С корицей? – Кир приоткрыл один глаз. Вика жизнерадостно улыбалась, словно и не она каждое утро затевала эту битву с его сном. Сил ей было не занимать – она всегда побеждала.

– Ага, и с мясной подливой. Вставай, засоня, мы на работу опоздаем.

Кир открыл второй глаз, изображая покорность судьбе, даже слегка привстал. А потом поймал прохладную руку и рванул на себя. От неожиданности Вика не удержалась на ногах и рухнула в тёплую постель, прямо в раскрытые объятия.

Кир тут же сомкнул руки и с наслаждением зарылся лицом в пышную копну, пахшую полевыми цветами.

– Попалась, – нежно прошептал он, обнимая ещё крепче.

– Уже восемь, мы опаздываем! – завопила Вика, но Кир слышал её улыбку, да и сопротивлялась она не всерьёз.

– День от нас никуда не убежит… И ты теперь тоже.

Он нашёл губами её шею, ласково коснулся лёгким поцелуем. Вика вздрогнула и бросила попытки вырваться. Такое утро нравилось Киру гораздо больше, такое он готов был пережить и повторять почаще. И лишь новая трель неугомонного будильника заставила их прерваться.

– У меня сегодня совещание с генеральным, помнишь? А ты всю причёску испортил, – грустным её голос не был, и поднималась Вика с неохотой.

– Так ты ещё красивее. А совещание в двенадцать, не опоздаешь, – Кир хмыкнул и потянулся за штанами.

Пора выбираться в промозглую московскую осень, становиться Кириллом Сергеевичем, младшим офис-менеджером в фирме, принадлежавшей отцу его девушки. Положение изначально не завидное, и Кир в равной степени не любил полную форму своего имени и работу, на которой только уборщицы не смотрели на него косо. Но кредит за обучение по гейм-дизайну ему платить ещё пару лет, а пристроиться на другую работу до конца курсов он не мог.

Поэтому Кир терпел и ждал. К двадцати семи годам всё, что он умел – это ждать. Казалось, вот сейчас, ещё немного, и начнётся та самая жизнь, которая настоящая. Сначала универ, потом первая разочаровывающая работа, подработка курьером, попытка заняться киберспортом всерьёз, теперь эти курсы и эта работа… Когда в детстве Кир представлял свою будущую взрослую жизнь, она искрила красками, полнилась приключениями и путешествиями, а каждый новый день был незабываем – так показывали в рекламе, так было в любимых фильмах. Так тепло улыбалась мать, когда забирала его со школы. Она возвращалась к нему из чудесного мира, наполненного событиями, и Кир мечтал когда-нибудь стать его частью.

Но однажды его мать ушла и не вернулась. Он слышал, как бабушка ругалась с ней по телефону несколько месяцев к ряду, но не вслушивался в разговоры. Он не обиделся на маму, не обиделся на отца, который бросил их ещё раньше, и на бабушку, которая как ни старалась, мрачнела с каждым днём всё больше. Кир просто начал ждать.

Это ожидание было серого цвета, как и вся жизнь вокруг. Оно пропитало его дом, его дни, и даже сам воздух, которым Кир дышал. Но он умел терпеть и верить, что когда-нибудь его жизнь тоже станет настоящей.

К двадцати семи годам Кир уже догадывался, что терпит он не ради светлого, загадочного будущего, не ради приключений и путешествий или куда там ещё отправилась мать, которая уже много лет даже не звонит. Что он просто терпит, а вся серость вокруг и есть его “настоящая жизнь”, а ожидание пропиталось запахом тлена, но он по инерции продолжал делать то, что делалось, и куда-то идти, периодически что-то менять. Старую, детскую веру не так легко убить даже взрослым цинизмом.

А пару лет назад появилась Виктория, такая яркая и искрящаяся, наполненная жизнью и светом так сильно, что Кир отряхнул пыль со старой мечты, и принялся ждать ещё усиленнее. Ждать настоящей жизни, которая вот-вот с ней начнётся.

По утрам, после совместной победы над сном, они садились в её машину, ехали в офис, где в перерывах Кир искал курсы и ловил её улыбки. Вика не ждала, Вика планировала – и он с удовольствием соглашался на её планы. А с премий откладывал на первый совместный отпуск в Тае.

Поэтому и сегодня, как обычно, он сел в машину на пассажирское сидение, плотнее закутался в пальто, которое подарила Вика, и стал ждать, когда салон прогреется. Она что-то бодро щебетала, глядя то на него, то в телефон, но Кир не слушал. Серые тучи заволокли огромное небо в считанные минуты, и дождь по стеклу стучал так громко, что заглушал все остальные звуки. Почему-то в голову закралась дурацкая мысль, что он слышит финальный отсчёт, но непонятно, где его начало, а где конец. И что же он отсчитывал? Мысль не желала выходить из головы.

– Кир, ты меня слушаешь?

– Да, да, – он с усилием переключился на её голос. – Завтра пятница, мы идём в бар.

Она уже несколько дней повторяла это, и угадать не составило труда.

– Я позову Ксюшу с Витей, – укоризненно повторила Вика, видимо, уже не в первый раз.

– Хорошо, любимая, – легко согласился Кир. У Вики было много друзей – с универа, с прошлой работы и даже со школы. В отличие от него, она была буквально магнитом для людей, таких же бодрых и вечно планирующих, как она сама.

У Кира был только один друг, Костя, с которым теперь они раз в две-три недели пили пиво в его холостяцкой квартире в подмосковных Люберцах. Раньше Кир жил рядом, и встречи были гораздо чаще – очевидно, что теперь Костя не любил квартиру Вики на Таганке у метро, и возможно, саму Вику тоже, но никогда не говорил об этом вслух. Костя вообще был на редкость малословен, и Кир это ценил.

У него всегда был человек, с которым можно помолчать “на одной волне”.

По забитой набережной они долго ехали мимо красно-серых башен Кремля, размываемых струями дождя на боковом окне, и Кир силился их посчитать, но сбивался уже на третьей. Проклятый стук молотом бил в голове. Неужели мигрень? Давно ведь не было…

Наконец они свернули у Александровского, и пять минут спустя уже парковались у офиса.

– Хочешь, ты завтра поведёшь? – вдруг спросила Вика.

– Я… – Кир растерялся, с трудом возвращая себя в реальность. – Да. Давай.

Вот бы завтра не было этого оглушающего дождя.

Дверь машины распахнулась, пропуская внутрь ледяной порыв ветра. Кир поймал её за руку и притянул к себе.

– Люблю тебя, – прошептал он, снова зарываясь в пышную копну светлых волос, прячась там от осеннего холода и сводящего с ума стука.

– И я тебя, мой родной, – улыбнулась она, крепко сжав в ответ его руку.

Они вместе вышли из машины, вместе миновали стеклянные двери офиса, и только за порогом Кир выпустил её ладонь. До самого вечера солнце больше не выглядывало.

Днём Кирилл говорил по телефону, разбирался с бумагами, куда-то ходил и что-то решал, и почти не видел Вику. Навязчивый стук преследовал его повсюду – барабанил по асфальту, по стёклам и, казалось, он даже слышит, как тот бьётся по крыше. Прежде Кир любил дождь, особенно когда не нужно выходить на улицу и можно наслаждаться пасмурным небом из окна – прежде, но не сегодня. Он не верил в предчувствия, дурные знаки и прочую мистическую лабуду, но весь день неосознанно думал, что дождь считает именно для него. Считает минуты, которые неотвратимо заканчиваются.

К обеду он так извёлся, что уснул прямо за столом и пропустил все звонки Вики. Во сне дождь продолжал стучать.

“Я сегодня задержусь, тут работы навалилось((“ – написал он около шести.

“Дождусь тебя в машине” – тут же ответила Вика.

“Нет, езжай, я буду очень поздно. Прости”.

В ответ пришёл сначала грустный смайлик, потом много сердечек и обнимашек, у Вики был богатый набор на все случаи жизни. Кир подумал, как она будет грустить в квартире и дёргаться от каждого скрипа соседских дверей. Он знал, почему любит Викторию – разве такую можно не любить? – но совершенно не представлял, что она нашла в нём.

Кир старался пореже искать причины и позволять себе подобные размышления, от них за версту разило деструктивным влиянием и слишком дорогим чеком от психолога. И лишь в такие вечера, когда сердце сжималось от тоски, представляя её одну, он думал, что Вика могла бы найти себе кого-то более успешного. Не офис-менеджера, которому приходится задерживаться на работе за гроши, и который не может оплатить ремонт её машины или свозить в Тай, не предлагая делить расходы на двоих.

Он сам ждал всю жизнь, а теперь получается, что и её заставил ждать – ждать, когда он сможет стать тем парнем, которого она заслуживала. Действительно ли ждала Вика или её всё уже устраивало? Кир не знал.

Дождь закончился ровно в то мгновение, когда Кир покинул стеклянное здание офиса. Стук утих, отсчёт завершился. Он вытянул вперёд руки, безуспешно пытаясь поймать последние капли. Но ладони так и остались сухими, в оранжевом свете фонаря показавшиеся слишком бледными. Где-то внутри ещё стучало сердце, вторя недавнему дождю.

Он медленно побрёл к метро, стараясь обходить глубокие лужи, но ботинки на тонкой подошве всё равно промокли. Ноги тут же замёрзли, пальцы заболели, но Кир не ускорился. Метро было совсем рядом с офисом, и он не заметил, как обогнул его стороной.

Не задумался, почему не спешит домой к Вике, которую так мечтал обнять ещё несколько минут назад. Сам не понял, как оказался на тёмной набережной, вслушиваясь в тихий плеск волн внизу. Чувствовал только тоску о недавнем дожде, оплакивавшем его бесконечное ожидание так и не наступившей жизни.

Он остановился в тени, вдали от людей и уставился на реку. Вот бы снова пошёл дождь.

– Прости, парень, ничего личного, – сказал тихий, грустный голос рядом.

Кир хотел обернуться и спросить, но течение заворожило его, лишило последних сил к борьбе. Шею пронзила резкая боль, а потом замолкла и она, чёрная пелена поглотила набережную, Москву и его самого. Последним он услышал громкий всплеск, когда его тело погрузилось в воду и пошло ко дну, но сырости уже не чувствовал.

[1] Би-2 – Вечная призрачная встречная

10…

Своих похорон Кир почти не запомнил.

Как сквозь сон он слышал срывающийся голос Вики, потом её всхлипы. Хотел подняться и утешить, но тяжесть тысячи гор свалилась на его плечи, не давая очнуться. Были и другие голоса, звуки, когда смолк шум воды в ушах. Он лежал, почти не чувствуя себя, и реальность постоянно проваливалась во тьму, туман заволакивал разум. Вика оставалась где-то там, далеко, за завесой жизни, а он всё ещё тонул.

Как ни странно, страха не было, и даже глухая боль ощущалась словно не своей. Вековые горы придавили не только его тело, но и чувства… Кир и сам не знал, как долго он пролежал в забытьи, ожидая прихода вечного забвения. Хоть раз в жизни он должен был дождаться?! Хоть раз ожидание должно завершиться успехом, даже если это ожидание собственной кончины. Хоть раз! Но забвение не снисходило до него. Киру очень не везло, когда он начинал ждать.

Однажды Кир явственно ощутил, как открыл глаза. Вокруг ничего не изменилось, тьма была непроглядной. Но следом за веками, он почувствовал руки, потом ноги. Тяжесть ушла, больше ничего не давило. В этот момент, впервые в жизни, Киру надоело ждать.

– Даже помереть нормально не могу, что за человек, – яростно выругался он и вздрогнул от звука своего голоса. Звука. Голоса.

Логика подсказывала, что мёртвые не разговаривают. И, либо он всё же откинулся, и эта проклятая тьма теперь навсегда, либо…

Кир попытался поднять руку, но тут же упёрся во что-то твёрдое. Кажется, дерево, обитое тканью. Вторая рука тут же повторила подвиг первой, а за ней обе ноги, чтобы сомнений не осталось – вокруг темно потому, что он заперт. В очень маленьком и тесном пространстве.

Тут же вспомнились истории о похороненных заживо, фото следов от ногтей на крышке гроба и даже легенда о Гоголе, очнувшемся точно так же, в темноте. Кир распахнул рот, но подавил крик, чтобы не тратить воздух. Задержал дыхание, чтобы паника не расходилась по телу такой навязчивой горячей волной. Полминуты, минуту, две спустя…

Он всё ещё не дышал и при этом не испытывал никакого дискомфорта. Лёгкие не жгло, а страх действительно отступал, по совершенно непонятной ему причине. Когда Кир досчитал до шестиста, но так и не захотел вдохнуть, последнее открытие этого дня с оглушающей ясностью накрыло голову.

Он всё-таки умер.

Никуда не попал, рая, ада и прочей мистической чуши не существует. Он просто остался лежать в своём гробу, закопанный двумя метрами сырой земли. Оставлен в тишине и безмолвии, и ждать больше нечего. Даже не так – Кир понял, насколько глупым было его ожидание при жизни, ведь он так ничего и не дождался. Феерический мёртвый идиот.

Его разобрал смех. Звук, вырвавшийся изо рта, был мало на него похож, слишком нервный, визгливый и гортанный одновременно, но остановиться Кир не мог ещё долго. Потом представил, как здорово живётся кладбищенским сторожам, которые по ночам слушают, как в могилах вопят, молятся и нервно ржут. А может, кричат от страха?

И Кир закричал. Сам не понял, когда истерический недохохот перерос в настоящий крик, и уже не думал, надеется ли он получить помощь или просто выплеснуть остатки живых эмоций, чтобы навсегда уснуть в толще земли и пыли.

– Не вопи как дебил, сторожа разбудишь, – донеслось приглушённое ворчание сверху. – Копаю я, копаю, потерпи немного.

Кир послушно замолчал, окончательно утратив нить повествования. Идеи кончились, в голове воцарилась блаженная тишина. Только тогда он смог услышать копошение сверху – словно кто-то лопатой разгребал над ним землю.

– А почему ты меня копаешь?

– Ты там что ль остаться решил? – копошение стихло. – Ну дык я пойду тогда, охота мне тут с тобой возиться, етить.

– Нет! Стой!

– Да молчи говорю, дебила кусок! Если меня кто заметит, я тебя тут на неделю кину, понял?!

– Не надо… – Кир помолчал, а потом зачем-то добавил. – Тут холодно.

На самом деле, холодно ему не было, как не было и удушающей жары. Ему было попросту никак, но сказать что-то хотелось. В ответ сверху раздался глухой хохот.

– Ты больше не мёрзнешь, парень. Начинай привыкать.

Кир хотел спросить, к чему привыкать, но промолчал. Дебилом он себя не считал, и сложить два и два худо-бедно мог. Посреди ночи его копает из могилы какой-то мужик, тихо, чтобы не разбудить сторожа… Воздух ему нужен только для крика, а холода и жара больше нет.

– Лучше ты там всё обдумай, поистери тихонько, а вылезай нормальным, договор? Мне тут ещё долго возиться. Надо ж как глубоко копать стали, гады!

Незримый собеседник выругался, и стук лопаты о землю возобновился.

– Я теперь…нежить? – он не мог подобрать слова лучше, но и это далось нелегко. Чёрт с ней, с рухнувшей картиной материального мира, но быть почти живым и при этом не чувствовать себя таковым… Если бы было чем, Кир бы блеванул, наплевав на запахи и грязь. В конце концов, он мог просто не вдыхать свою вонь.

– Во за что люблю новое поколение! – одобрительно ответил “спаситель”. – До вас всё быстрее доходит. Кино это ваше, книжки, игрульки. Прежде неделями втолковывать надо было, а вы всё на лету хватаете. Ты там ещё будешь истерить?

– Буду, – уверенно ответил Кир. Жив он или нет, эмоции остались человеческими, и менталка уже скрипела расшатанными болтами. – Но попозже.

– Эт ты правильно, уважаю. Сначала выберемся, найдём, где день переждать, а там истери сколько хочешь. До моей берлоги не успеем, придётся здесь ныкаться.

– А зачем ныкаться..?

– Дык ты труп теперь, днём им и будешь.

– Завоняю?

Сверху снова расхохотались.

– Сгоришь на солнце, парень. Не любит оно нас.

Пауза затянулась.

– Я что…вампир? – Кир почувствовал, что приступ нового невротического смеха опять подкатывает к горлу. Ощущался он как та же тошнота.

– Вурдалак, – спокойно ответил собеседник. Так спокойно, будто погоду сообщил.

Определённо, это был самый странный разговор в его жизни. Кир лежал в полной темноте, давясь подступающей истерикой, и ждал, когда его достанут из гроба. А сверху незнакомый грубоватый мужик непонятно зачем копал его свежую могилу. Темнота перед глазами закружилась и пошла пятнами.

Вурдалак-невротик – вот кем он станет, выбравшись из-под земли.

Дракула Стокера, Ван Хельсинг с Хью Джекманом и Сумерки – его познания в теме были невелики. Когда-то у Кости был друг, который тащился по вселенной Маскарада[1]. Он водил партии в словесные ролёвки по этой системе, и пару раз Кир в них участвовал, но так и не запомнил огромный лор. Что-то про кланы, про скрытность, которую и называли Маскарадом, про сторонников Шабаша, мечтающих этот маскарад нарушить, про сиров – вампир, обративший тебя, становился твоим хозяином. Про блад пойнты…

Ему придётся пить кровь?!

Вряд ли он будет светиться на солнце и привлекать всех девушек в округе.

Но вместо миллиона вопросов, роящихся в голове, Кир сказал:

– Я не хочу…

– Ну а кто ж хочет, – философски заметили сверху.

– Не копай, – сказал Кир и зажмурился от собственной смелости. Сказал быстрее, чем успел осмыслить эти слова и всё, что за ними шло. Пока он лежит здесь, пока не почувствовал свежий ветер на омертвевшей коже, пока не вдохнул полной грудью свой второй шанс – отказаться от него проще. Просто уснуть в земле, как он и должен был… И даже шум воды снова зазвучал в ушах.

Он просто утонул.

– Э, не, братка, так не выйдет. Если не достану тебя сейчас, через несколько дней жажда накроет, сам выкопаешься, но голове хозяином уже не будешь.

Когда блад пойнты падают до минимальных значений, у вампира наступает кровавая жажда, и он теряет человечность. Хоть где-то истории не врали.

– Добей..? – осиновые колья, отрубание головы и прочие фантазии тут же заполнили воображение. – Я ведь сдох всё равно.

– Я таким дерьмом не страдаю. Вылезешь, поговорим, потом сам решать будешь.

Вылезу – подумал Кир и вздохнул, скорее по старой привычке. Отчаянная решимость отступила. Есть время, можно ещё подождать.

Тишина воцарилась надолго, прерываемая лишь приближавшимся к гробу стуком лопаты. Вспомнился отсчёт, который Кир слышал в свой последний день – так вот на что он был похож. Не капли дождя, а комья земли над могилой.

– Где мы? – спросил он наконец, чтобы хоть чем-то заглушить отвратительный стук.

– Введенское. Богатенький был при жизни, да?

– Как ты меня нашёл? – Кир болезненно отстранил из сознания мысль о том, кто разорился на его похороны.

– Ну, как тебе сказать, – впервые голос наверху зазвучал менее уверенно, и даже слегка виновато. – Следил за тобой, допустим, – он ещё потянул паузу. – Надо было проверить, поднимешься ты или нет. А как заорал, так ясен пень, не спишь.

– А почему я должен был подняться?

– Как тебя звать?

– Кирилл, – он сам не понял, почему вдруг сказал полное имя.

– Тут такое дело, Кирилл… Когда вурдалак тебя убивает, шанс такой всегда есть. Поэтому надобно за трупами следить. Если человек при жизни колдун какой был или ещё чего. Обязанность такая, раз уж сорвался – эт как прибрать за собой – откопать бесхозного новообращённого, научить как не-жить теперь. Редко кто-то встаёт, но ты, видать, везучий.

– Я не колдун, – зачем-то сказал Кир.

– Ну а я не католик, – хохотнул собеседник. – Теперь, а при жизни был. И колдуном, наверно, был, только не знал об этом, пока не помер. Смерть она, знаешь, всё по своим местам расставляет. Обычно все просто помирают и конец… Но кто-то встаёт. Не угадаешь заранее, что напоролся.

– Меня убил вампир?

– Вурдалак, – назидательно поправили сверху.

– А ты как узнал, где меня искать? Что это именно я встать могу? – холодно не было, но все внутренности сковало льдом.

– Ну дык.. Это я тебя… Ты уж прости, Кирилл, я не со зла, ничего личного. До одури эти консервы поганые надоели, свежатины захотелось, сил терпеть не было. Ты сам меня поймёшь скоро, не осуждай. Я ж тебя не кинул.

– Кинул. В реку.

– Помнишь, да?

– Добей, – Кир сам не узнал свой разом омертвевший голос. Он не хотел понимать.

– Ты не горячись так, парень. Поговорим…

Лопата ударилась в крышку гроба, отдавшись звоном во всём теле.

-Не вурдалак ты, а упырь поганый. И я не хочу быть тобой, – сказал совсем тихо, уже теряя последний запал. Но земля их больше не разделяла, и его услышали. Наплевать. Хотелось спать и ничего не знать.

– Упырь так упырь, – легко согласился вурдалак.

Лопата несколько раз царапнула по крышке, отдавая мерзким звоном во всём теле. А потом всё смолкло. Кир по-прежнему лежал без движений, в густой, омерзительной темноте своего поганого посмертия, и пытался разучиться чувствовать. Только так он мог хотя бы попытаться принять кошмар, обрушившийся на него вместе с крышкой гроба.

Незримый собеседник молчал и больше не копал. Неужели решил оставить слишком ненадёжного подопечного? Вряд ли он испугался мести. Или прислушался к его глупым просьбам.

Тишина затянулась, и Кир занервничал. Запертый в одиночестве, он быстро понял всю бессмысленную браваду своих громких слов. Конечно, он не хотел умирать окончательно. Конечно, он не хотел остаться здесь один. Конечно, однажды он сможет задавить свою совесть, чтобы двигаться дальше…

Но тогда ему придётся однажды убить. Нет. Нет, нет, он не может! Боже, ну что за…

– Эй! – крикнул Кир, не выдержав. – Ты ещё там?!

Из последних сил он оставался на месте, а не метался по крохотному гробу как бешенная белка в приступе паники. Ответа сверху не было.

– Мужик, я пошутил, – тихо сказал он, чувствуя, как намокают глаза. – Вытащи меня, давай поговорим!

Что-то тяжёлое упало сверху на его гроб. Мгновением позже внутрь проник опаляющий жар, и Кир едва не заорал от боли. Он вжался в дно насколько мог, зажмурился и перестал дышать. Казалось, ещё немного и он вспыхнет вместе со своей деревянной тюрьмой. Так и не выберется наружу, как и положено покойникам.

Он быстро потерял счёт времени. Кир не знал, пролежал так всего несколько минут или часов, успел ли прокрутить в голове всю свою недолгую жизнь или дикий крик, так и не вырвавшийся из горла, заглушил все мысли. Он провалился в густое, тяжёлое как смерть забытье и почти ощутил себя мёртвым.

Когда жар отступил, он открыл глаза. Как ему казалось – совершенно новые, переродившиеся глаза. В фильмах бы их окрасили в ярко алый цвет свежей крови, но в действительности он не знал, как выглядит. Точно ясно было лишь одно. Спасать его больше некому.

Не оставляя себе шанса на новые терзания, Кир собрался с силами и ударил рукой в крышку. При жизни он никогда не был качком, да и сильным его бы никто не назвал. Много лет назад они с Костей попробовали ходить в зал, даже купили абонемент на целый год после уговоров стройной девушки с километровыми ресницами, менеджера фитнес клуба. Кости хватил на три раза, Кир проходил целый месяц, пока не понял, что так понравившаяся ему улыбчивая девушка-менеджер замужем за накачанным тренером, и ему такие мышцы не нарастить за всю жизнь.

Видимо, после смерти он поменялся сильнее, чем ожидал. От первого же удара крышка громко треснула, после третьего в ней появилась брешь. Кир не чувствовал, как сбил кулаки, не ощущал кровавые ссадины на ладонях – он бил и выгрызался из тюрьмы потому, что больше ему ничего не оставалось. Человек не может задушить сам себя, как и не может похоронить заживо без весомых причин. Жажда его не мучила, он никого не убивал, и слабая надежда, что так и будет дальше, всё сильнее разгоралась внутри, заставляла рваться наверх.

Он выбрался наружу безлунной осенней ночью в раскопанной могиле на Введенском кладбище. Его вторая жизнь началась в окружении серых надгробных плит, вязкого мессива из полуразложившихся листьев и печальных ангелов в дождевых потёках, словно въевшихся в сам камень. Рядом лежало обгоревшее тело, едва напоминавшее человеческое. Смрад от него стоял дичайший.

Его убийца и по совместительству единственное существо, способное сейчас помочь, заняло его место у могилы, а Кир выбрался. Вдали у горизонта занимался рассвет.

Из странного разговора с упырём он понял главное – если не спрятаться, то первые же лучи солнца превратят его в такой же обгоревший труп. А два обгоревших трупа на раскопанной могиле немало удивят сторожа и станут ещё одной городской легендой. Ну почему он раньше в них не верил?! И теперь не мог понять, в кого же превратился…

Если бы его сердце ещё гоняло кровь по телу, то сейчас бы бешено заколотилось от ужаса. Но в груди было глухо, и паниковать приходилось самостоятельно. Кир судорожно огляделся и ринулся в сторону ближайшего маленького склепа. На его каменной крыше крохотный ангел с лицом младенца сжимал крест одной рукой, второй распахивал приветливые объятия. Подумать о том, как теперь на нём скажутся кресты и распятия, времени уже не было, небо стремительно светлело. Поэтому с разбегу Кир снёс дверь и ворвался в небольшое затхлое помещение. Внутри было удивительно пыльно и пусто, ни гробов, ни плит с урнами в стенах, лишь на круглом столе в самом центре стояла давно сгоревшая, грязная свеча в луже окаменевшего воска. Он водрузил дверь на место, постучав скорее для собственного успокоения, и забился в дальний угол.

Сон обрушился мгновенно, больше похожий на наркоз. Но ему было уже наплевать. Последней в голове пронеслась мысль о Вике, которую он гнал от себя всю ночь, и мёртвое сердце взвыло от боли. А потом темнота поглотила мир.

В гулком небытии Кир впервые увидел сон, который позже никак не мог вспомнить. Он оставил за собой странное, неуловимо печальное послевкусие чужой жизни, которая просто не могла существовать. Сон о мире, в котором умирали сказки…

[1] Речь идёт о «Мире Тьмы» (англ. World of Darkness) – серии настольных ролевых игр, создавших собственную вселенную, где существование вампиров (сородичей) вплетено в историю людей со времён Каина

Интро. Когда умирают сказки

Пусть в этой истории не будет моего имени. Его омоют солёные волны у берега, сотрут как следы на песке… И тихо унесёт прибой. Безмолвный ветер не разобьёт эхом по острым серым скалам. А утопающее в море алое солнце будет последним его свидетелем.

Моё имя никогда не имело значения, пусть и звучало громче ночной грозы. В этой истории останусь лишь я сам, в робкой надежде, что мои шаги станут этими скалами.

Когда ведьма впервые пришла в нашу деревню, затерянную в северных лесах, мне не было и пяти. Отец велел спрятаться в погреб и не дышать. Он делал большие глаза и понижал тон – так же, как делал всегда во время нашей игры в оборотней и охотников. Так он в шутку пугал меня, чтобы я сидел тихо. Но в тот день я видел, как трясутся его руки, каким неподдельным ужасом наполнены его прежде спокойные глаза. В тот день я впервые увидел у взрослых страх. И понял, что наши игры были далеки от реальной жизни.

Мне не было и пяти, но я помню всё, как будто это было вчера. И как будто я умудрился повзрослеть за один безумно солнечный, отвратительно кровавый день.

Я пошёл в погреб, как и велел отец. Честно, послушание не было моей сильной стороной ни тогда, ни впоследствии. И она часто хвалила меня за это. Но в тот день я послушался, пусть и ненадолго – что-то было в словах отца, и я не хотел его расстраивать. Отогнул доски и залез в подпол, потеснив наши запасы на зиму, как делал во время игры – и те же доски протяжно скрипнули, когда я с трудом вернул их на место.

Я сидел там, в темноте, и чувствовал, как страх пробирается под мою кожу. Волна, накрывшая взрослых, не оставила моё сердце равнодушным. Я боялся темноты, поэтому во время игры с отцом, всегда оставлял себе щёлочку, через которую струился тёплый жёлтый свет. Но в тот день её не было – крыша надо мной сомкнулась слишком плотно. Мрак обступил со всех сторон, лишая воздуха. Или мрак, или это были её проделки, чтобы выкурить меня наружу – ответа я так и не узнал.

Первый удар я пропустил от страха. Чувствовал только биение своего сердца и горящую огнём грудь. Думал лишь о том, что скоро вернётся отец и разрешит мне покинуть погреб. И о том, что я ещё долго не захочу здесь играть.

От второго удара тряхнуло весь дом. Он устоял, но на меня посыпалась земля со старых досок, и я чуть не задохнулся на самом деле. Почему я не выбрался именно тогда? Почему усидел, как сдержал себя?

И почему вылез позже, когда страх во мне сломался. Нет, я всё ещё боялся темноты, долгие годы не мог избавиться от неконтролируемого ужаса – и она часто смеялась надо мной за это. Но именно в тот день я вдруг перестал бояться. Я спокойно отодвинул доски, так медленно, будто нехотя собирался на утренние работы в поле. Отряхнул грязную одежду, оглядел наш дом, полный битой посуды, мать, забившуюся в угол. Помню, её заломленные руки показались мне руками деревянной марионетки, настолько они были неживыми. И я даже улыбнулся этому дикому сравнению.

А потом распахнул дверь и вышел на улицу. Как раз на третий удар.

Земля под ногами подскочила, но я почему-то устоял. Устоял, а вот дом за мной сложился как карточный. Тихо, без криков, дохнул пылью и мелкой щепой мне в спину, но боли не было.

В центре деревни стояла она. Даже за десятком спин я видел…нет, чувствовал её присутствие. Ведьму окружил отряд охотников – настоящих, а не тех, в кого играли мы с отцом. Их огромные спины были укрыты чёрными плащами, головы спрятаны под капюшонами. Их было десятка два, не меньше, и все обнажили мечи, крепко сжимая их перед собой обеими руками…

Вот только направлены они были не на ведьму, а на жителей моей деревни. Они выставили их кругом перед собой, сделав живым щитом. Беспомощным, испуганным щитом.

В основном мужчин, но были и женщины, дети чуть старше меня. Я знал их всех, я вырос с ними.

Когда я разглядел в этой толпе отца, я тоже рванул вперёд. Не помню, что именно меня дёрнуло – страх ли за отца или простое любопытство. В центре круга стояла женщина, и никто – ни крестьяне, ни охотники не рисковали к ней приблизиться.

Взрослые что-то говорили, но я не слушал. Юркнул мышкой между их ногами, пихался и кусался, пока не прорвал преграду. Наверно, в тот момент я ощутил её зов впервые. Неодолимая тяга приблизиться. Желание так жгло мою детскую грудь, что заставляло рваться изо всех скудных сил. Я в тот же миг забыл и слова отца, и устрашающий вид охотников, и их обнажённые мечи – и думал только о том, как попасть к ней, как увидеть. Тогда я ещё не понимал, что желание это не моё, навязанное.

Ведьмы были страшной сказкой на ночь, которую и рассказывать рисковали немногие. Мы толком ничего о них не знали. Кроме, пожалуй, одного – ведьмы наша смерть…

Я легко прошёл первый круг чёрных плащей, а вот прорваться сквозь толпу крестьян, которых они собрали перед собой, было гораздо сложнее. Каждый знал меня в лицо и старался уберечь.

И вот я сделал последний рывок, почувствовал порыв свежего ветра, дохнувший прямо в лицо. Застыл в центре круга, на отдалении от всех, и увидел её…

Тот же порыв разметал длинные чёрные локоны, заплясавшие как пламя за её спиной. Бездонные чёрные глаза впились в меня, чтобы уже никогда не отпустить. Я стоял и падал одновременно, не в силах отвернуться от самого прекрасного лица, виденного мною в жизни.

Казалось, весь мир остановился вместе со мной, чтобы падение длилось целую вечность. В тот день я не думал о том, что ведьма красива, я ещё не смотрел на мир и женщин с такой стороны – сердце замирало само, не чувствуя земли под ногами. Но долгие годы это лицо являлось мне во снах. Настороженное, загнанное в угол, отчаянное в свой последний миг. И в то же время спокойное, уверенное в своей силе, властное… Нежное. У меня было много лет, чтобы сполна оценить всё то, что я увидел в это мгновение.

А потом она заговорила, и ласковый голос бурной рекой окутал меня со всех сторон.

– Отмеченный, в такой глуши? Как интересно… Подойди ко мне, малыш.

Я не сразу понял, что она говорит это мне, и смысл слов ускользнул. Но ноги сами сделали шаг, когда кто-то удержал меня за плечо. Рванул обратно, под защиту взрослых спин, а я не отступал.

Раз за разом, вырывался к бездонным глазам, которые затягивали меня в омут, а она просто ждала.

Потом охотникам ждать надоело. Слева из-за спины стальной голос крикнул что-то ведьме. Её лицо дрогнуло, на мгновение скорчившись от боли, но она осталась на месте, продолжая смотреть только на меня. В её зрачках полыхнула гроза, и земля дрогнула снова.

А сзади донеслась команда «Шаг!». Десяток мечей взмыли в воздух и рубанули по стоящей перед ними толпе беззащитных крестьян. Дикой мукой исказилось лицо стоящей передо мной ведьмы, в чёрных глазах расплескалась неподдельная боль, и она еле устояла на ногах. Истошные крики почти оглушили.

Я понимал, даже в свои пять лет понимал, сколько людей сейчас окропило своей кровью землю моей деревни. Сколько людей выдохнули в последний раз и навсегда устремили невидящий взор к небесам.

Но свои глаза я не мог отвести от неё. Наверно, они тоже наполнились страхом в то время, когда ведьма уже взяла себя в руки. На безумное мгновение наши взгляды стали единственным, что осталось у нас обоих, что ещё удерживало в этом мире. И её сила, её спокойствие после бури придало сил и мне. Жаль, оглянуться я так и не смог.

И прежде, чем охотник отдал новый приказ, ещё один шаг и десяток трупов, она раскинула руки в стороны и улыбнулась:

– Мир жесток, малыш, ты видишь это? Не забывай меня.

И она закрыла глаза. В следующее мгновение кто-то рванул меня в сторону, выжившие крестьяне расступились и клинок, блестящий на солнце, пронёсся мимо меня. Пронёсся и впился в её живот.

По всей округе разлился терпкий аромат незнакомых мне цветов. Он бередил ноздри, будто запах заменил ей кровь. Ведьма рухнула на колени, все резко замолчали. В оглушающей тишине я услышал лишь свой безумный крик.

Дальше всё расплывается. Помню приказ «Добейте щенка», помню тёплые руки отца, выдёргивающие меня из толпы. Помню, как бежал. Должно быть, я чудом вырвался из деревни и долго шёл лесными тропами. Падал в мох от каждого шороха, петлял, путая следы…

Нет, я помню только бесконечный лес, сомкнувшийся за моей спиной. Я провёл в нём никак не меньше трёх ночей, в полном одиночестве, разбитый хаосом в собственной голове и ужасом от случившегося. Я не ел и не спал, и к концу слабо представлял, кто я сам таков.

Но ведьму я не забывал, как она и велела.

На какой-то день блужданий я просто упал на колени и начал молиться. Я забыл всех богов, которым учил меня отец, забыл и того, единого, которому поклонялись в маленьком храме нашей деревни. Меня сильно знобило и холодные струи пота уже давно вымочили грязную рубаху и тонкие штаны. Стояло позднее лето, всё ещё светило солнце, а я трясся как на холодном ветру зимой. Помню, как я истово мечтал выжить – тогда, сейчас, всегда.

И я молил Хозяина леса спасти меня. До сих пор не знаю, где я взял это имя – ни отец, ни мать, ни старухи в деревне никогда не говорили о нём, хотя лес обступал наш дом со всех сторон. Молил долго, обливаясь слезами, и обещал всё, что приходило в голову. Только души не предлагал, сказки говорили, что так поступать нельзя. Потом она очень хвалила меня за то, что душа моя осталась свободной. Хвалила, когда забирала её себе.

От слёз силы окончательно покинули меня, и я провалился в глубокий сон прямо там, потерянный в лесу среди вековых сосен. И мне снилось, как деревья расступались, и солнечный свет согревал моё ослабшее тело. Как тёплый мох окутывал со всех сторон, забирая мой жар, как лесные травы прорастали сквозь него прямо рядом со мной, чтобы вылечить недуг. А потом огромное существо, обросшее этим лесом, пришло по несуществующей тропе и склонилось надо мной. Его глаза были самой землёй, а руки ветвями сосен. По его деревянному телу скакали белки, в ногах жили лисы, а на макушке вили гнёзда стаи птиц.

Он долго смотрел на меня, и я чувствовал мощь всех деревьев мира, склонённую над собой. Чувствовал нескончаемый круговорот смерти и возрождения, ощущал саму вечность.

Когда я проснулся, то снова был один. Сквозь листву пробивались первые лучи рассвета, но холода я не чувствовал. Как не чувствовал и озноба, прежнего бессилия и страха. Будто кто-то незримый и вечный стоял на защите за моей спиной.

А потом лучи упали на тропу, которой, я точно знаю, вчера ещё не было. Через несколько часов по ней я выбрался к деревне.

К деревне, где больше не было моего дома. И где в случившемся винили только меня… Ведьма мертва, а обвинять охотников, убивших в то утро пятнадцать человек, у них не доставало сил. Но козёл отпущения нужен людям во все времена, и им оказался я.

9…

В третий раз запищал вскипевший чайник, но Вика не сдвинулась с места. Через десять минут он остынет, а она опять вспомнит про чай, и опять его запустит. Потратить целый вечер на несчастную чашку чая – уже не казалось чем-то необычным, а вот поужинать невыполнимая задача.

С уходом Кира между ней и окружающим миром выросла до самых небес пелена забвения, и простучаться через неё не получалось. Хотя, стоит быть честной, Вика даже не пыталась. Всё вокруг стало серым, потеряло смысл, и плана на завтрашний день больше не было. Быть может, это она легла в холодную землю, и остывшее сердце перестало биться после похорон?

В тот день её не отпускало ощущение, что Кир пытался подняться ей навстречу. Что он всё слышит, просто не может ответить. Воображение разыгралось так сильно, что Вике почудилось, как дрогнули его веки.

Нет, всё это безумие. Первая стадия проживания горя – отрицание.

Она отрицает, но земля не двинется вспять от её боли, ледяные воды реки не вернут ей любимого. Надо просто сделать чай. Маленький шаг и титаническое усилие.

Вика снова запустила остывший чайник.

В дверь позвонили. Молчаливое небытие пустой кухни разбилось с оглушительным дребезгом упавшей на пол чашки. Вика долго смотрела на осколки прежде, чем пойти к двери. Ей было совершенно наплевать, кто по ту сторону тонкой преграды – она впустит человека в квартиру, но всё равно останется здесь одна.

– Родная, ты совсем раскисла, – Катя мучительно свела брови, шагая через порог. Вика просто кивнула в ответ.

Приняла пальто подруги, аккуратно повесила на плечики в шкафу и даже попыталась выдавить приветливую улыбку. Тот же набор действий, который она совершала всю сознательную жизнь, уже не казался своим. Руки, вешавшие пальто, были чужими, улыбка так и не приклеилась. Словно она пыталась казаться тем, кем больше не являлась. Пелена смыла не только мир, но и саму Вику.

– Хочешь, посмотрим что-нибудь вместе? – участливо спросила Катя.

Вика не хотела разговаривать, и просто кивнула. Речь казалась слишком громкой, слишком лишней в её тихой гавани безвременья.

Безвременье… Так вот, что это. Все часы внутри остановились со смертью Кира, и порой Вику очень удивляло, что часы на руках всё ещё тикают. Это казалось таким неправильным, таким…

– Давай “Чарли и шоколадную фабрику”? Депп такой милашка, – Катя старалась говорить спокойно и миролюбиво, когда раскладывала на столе в гостиной мандарины и виноград, который принесла в прозрачном пакете. По нему до сих пор стекали капли дождя, заливавшего окно весь день, и они привлекали внимание Вики гораздо сильнее, чем предложение подруги. В итоге она снова кивнула и села рядом, так и не отведя взгляда от капель.

Кажется, Катя выбрала стратегией делать вид, что всё в порядке. Рано или поздно жизнь должна снова “затикать”, и таким незамысловатым образом она помогала подруге не потонуть в своём горе, чтобы однажды влиться в привычный поток. Вика понимала, честно, она всё это понимала. Пройдут все стадии принятия горя, невыносимая боль станет привычным дополнением к утреннему кофе, и она научится жить дальше – так считали все окружающие. Время лечит, постоянно повторяли они, словно пытаясь банальной фразой ускорить это самое время.

Но они так и не поняли, что для Вики оно замерло. Даже отец, никогда прежде не игнорировавший важных событий в жизни дочери, растерялся. Он сжимал её плечо на похоронах, но так и не придумал, как смотреть в безжизненные глаза никогда не унывающей Виктории.

Она не была женой, так и не стала невестой. Отношения с Кириллом даже не были самыми длительными в её жизни, всего то пару лет. И, когда всё закончилось, когда земля опустилась на крышку оцинкованного гроба, никто так и не понял, насколько важная часть её легла рядом.

Катя протянула дольку очищенного мандарина, и Вика по инерции взяла его в руку, но так и не поднесла ко рту. Подруга продолжала что-то говорить, пока шли вступительные титры – она делала так всегда, стоило им сесть за очередной фильм. Прежде Вика отвечала, прежде Вика раздражалась, если фильм был ей интересен, прежде Вика реагировала, и Катя явно ждала этого.

Но сложные слова, чужие эмоции просто не долетали к ней за пелену остановившихся часов. Только простые команды – ешь мандарин, садись на диван, смотри в яркий экран. И Вика с трудом отрывала взгляд от капель, стёкших на её журнальный столик, разлившихся в крохотную лужицу её непролитых слёз.

Уилли Вонка вёл детей по своей фабрике, яркой, живой, нереальной. Ненастоящей. Всё, что яркими образами пыталось броситься ей в глаза – ненастоящее. И преувеличенная радость, и гигантские сладости, и гипотетическое счастье, которое она должна однажды обрести по мнению всех сочувствующих.

Катя перехватила её кисть со сжатой долькой. Сок уже стекал по руке и грозил капнуть на кофту.

– Всё хорошо. Вик, всё будет хорошо, – она прервала свою возбуждённую тираду о скандале вокруг развода Деппа, чтобы впервые попробовать заглянуть за пелену чужих страданий, и увиденное ей очень не понравилось.

– Конечно, – равнодушно ответила Вика чужим голосом. Опять попыталась натянуть улыбку, чтобы та стала заградительным барьером к её душе.

– Не быстро, но когда-нибудь, – продолжила Катя, неосознанно принимая эту лицемерную игру. – Дай себе время, а пока просто поешь, ладно?

И Вика послушно проглотила ещё несколько долек, вытерев ладони о протянутую салфетку. Потом досмотрела фильм, с четвёртой попытки заварила чай, но выпила уже остывшим. Выдала ещё несколько пустых улыбок Катиным рассуждениям о жёлтой прессе. Захлопнула дверь, когда подруга ушла.

И битый час собирала руками капли, растёкшиеся по всему столу.

***

Очнулся Кир так же резко, как и засыпал. Глаза распахнулись сами, тело было полно сил и энергии, и только в горле начало неприятно саднить. Новое чувство не было похоже на голод – казалось, горло и весь пищеварительный тракт сжимаются, покрываясь наждачкой. Но пока это было терпимо.

Он не видел, но точно чувствовал, что минуту назад солнце закатилось за горизонт, а снаружи сгущаются сумерки. К счастью, за день его укрытие никто не отыскал. Кто бы не сжёг его убийцу, к Киру у него претензий пока не было.

В мраке склепа Кир оглядел свои руки – они были такими же, как и в первые двадцать семь лет его жизни. Наверно, перед смертью его неплохо отмыли и подготовили, а вчерашние ссадины затянулись без следа.

Сила, регенерация – равнодушно отметил он про себя. Не нужно дышать, но уши давит непривычная тишина. На самом деле, мы всегда слышим стук своего сердца, просто мозг умеет его не замечать. Как, оказывается, без него пусто и одиноко. Кир подумал, что отдал бы всё на свете, чтобы услышать своё сердце вновь.

Он поднялся на ноги, отметив, что они совсем не затекли от сна в таком неудобном положении. Снова взглянул на оплавившуюся свечу и вдруг поднял руку, чтобы перекреститься. Проверять – так всё сразу. Зажмурился в ожидании боли, но она так и не пришла. Религия не работает, а вурдалаки существуют – ну кто бы мог подумать! Упыри, которых считают детской выдумкой, ходят по земле, а бог, в которого верят миллиарды… Кир нервно усмехнулся.

Сам он был закоренелым атеистом-материалистом, но вот Вика на рождество ходила ставить свечки…

Вика.

Кир едва не рухнул назад на пыльный пол.

Вика осталась одна, а он…

Следующим порывом было немедленно бежать к ней. Обнять, утешить, защитить. Ведь он же остался жив, он тут, всего в каких-то нескольких станциях от её дома, а она так безутешно плакала, когда его гроб опускали в землю. И сейчас она совсем одна в мире, где гораздо опаснее, чем казалось прежде. В мире, где посреди Москвы тебя может убить вурдалак, флегматично добавив “ничего личного, просто консервы надоели”. И ведь она даже не подозревает!

Не подозревает, что Кир и сам теперь один из ночных тварей.

Нет, он не может поехать к Вике.

Кир так и стоял посреди пыльного, заброшенного склепа и чувствовал, что вскоре сам станет таким же. По крыше забарабанил дождь. Он больше ничего не отсчитывал, не заставлял ждать и бояться – худшее уже случилось. Может, ему так и остаться здесь? Раз не хватает духу выйти и лечь под солнце, можно забаррикадировать дверь, заварить её в конце концов, и провести последние дни своей не-жизни в пыли и забвении.

На долю секунды эта мысль стала упоительной, по телу разлилось спокойствие, какого он не испытывал никогда прежде, и решение показалось таким правильным. Он победит зло, как его учили с самого детства, впервые у него в руках такая блестящая возможность! Пусть даже зло кроется внутри него самого, монстров нужно убивать. Он будет героем в свои последние дни, пусть даже об этом никто не узнает. Настоящий подвиг совершается не ради признания.

Кир почти утвердился в своём решении, когда вены обожгла боль. Она была такой внезапной и поглощающей, что он вскрикнул и рухнул на пол. Разряд в двести вольт прокатился по телу, свёл судорогой каждую клетку, скорчил его в агонии, которую Кир не испытывал даже умирая.

Боль прошлась по венам, собралась тугим комом в желудке, и отступила так же резко, как и началась. Отголосок приближающегося голода заявил свои права, и Кир мгновенно сдался. Он никогда не умел выносить боль, предпочитал пасовать и искать иные пути – ну какой из него герой!

В теории мы все молодцы, зарубим Кощея, спасём Василису и что там ещё надо было делать с уткой и яйцами? Отрубим голову вурдалаку или просто запрём его в склепе без еды, подождём несколько дней мучений, и дело готово. В теории нет реальных препятствий, одни патетичные умозаключения о силе “добра” и собственной воли. В реальности чаще всего победителями выходят боль и страх, ломающие героические идеалы из детских сказок. Мы же главные герои своей единственной и неповторимой истории, которую так не хочется заканчивать, глядя на унылое пустое кладбище.

Кир сдался и пока старался не думать о том, как долго он будет себя за это корить.

Пора выбираться и искать тот самый иной путь. Можно жить, никого не трогая, на “консервах” – так сказал его убийца. Можно существовать и попытаться найти другой способ победить монстра, выбравшегося из его могилы прошлой ночью. Кир поднялся, отряхнулся и впервые рассмотрел свою одежду.

Хоронили его в лучшем, иначе и не скажешь. Чёрный, элегантный костюм двойка не помялся даже после ночи в пыльном склепе. Как же идиотски, должно быть, он сейчас выглядел! Свеженький упырь на кладбище в костюме от Армани. Идеально для местячкового хоррора.

Кир толкнул дверь склепа и вышел под дождь. Холода не было, как и говорил убийца, имени которого он так и не узнал. Не было и следов его раскопанной могилы, обгоревших останков второго вурдалака. Должно быть, сторож решил, что ночью приходили полоумные поклонники “Сверхъестественного”, и просто убрал за ними мусор и труп, тихо матерясь, чтобы никто не услышал. Должно быть, в его могиле теперь лежит его убийца. Кир бы пошутил про карму, будь ситуация чуть попроще. А так – ничего личного.

Он сбросил вазу с ещё свежими цветами с надгробной плиты. Цветы разложил по соседним могилам, а саму вазу треснул о мокрый камень. Недолго постоял, глядя на это отвратительное зрелище мелкого вандализма у собственного последнего порога, потом быстро прикопал осколки. Вика придёт сюда, и он не хотел её расстроить.

А потом он просто пошёл к ближайшей станции электричек. Осенью рано темнеет, и это впервые было ему на руку.

***

На домофоне Кир, не задумываясь, набрал знакомую квартиру. Он вообще на редкость мало думал по дороге.

– Кто? – раздался недовольный голос из домофона.

– Почта, – хрипло ответил Кир. Не стоило на весь подъезд заявлять о своём втором пришествии. – Войду?

Он спросил на всякий случай, вспоминая ещё одну легенду о вампирах, которые не могут войти без приглашения. Каким бы кретином он был, замерев у распахнутой двери подъезда.

– Входи, – равнодушно бросил собеседник.

Дверь пронзительно заверещала, пропуская его внутрь.

То, что в подъезде опять перегорели лампы, Кир заметил не сразу. Он прекрасно видел, даже лучше, чем месяц назад, когда приходил сюда в прошлый раз. Ага, значит, в легендах есть ещё одно здравое зерно – подумал он, уже поднявшись на стареньком лифте на девятый этаж. В темноте он видел как при дневном свете.

Кислая замена настоящему солнцу и дневным прогулкам, которых он лишился навсегда, но хоть что-то. Спотыкаться по ночам не будет.

По привычке Кир схватился за ручку двери и безрезультатно подёргал. Конечно, ему никто не открыл. Потом он долго искал рядом с дверью звонок, которым никогда не пользовался. Потом старался не нервничать, когда в квартире раздалась пронзительная трель, а за ней послышались шаркающие шаги и тихие ругательства – слух после недолгого отдыха в могиле тоже обострился. А если бы сердце умело стучать, то выдало бы сейчас трель под стать звонку.

Выругавшись в последний раз, Костя открыл дверь, даже не спросив классическое “кто”. Открыл да так и замер.

– Войду? – снова уточнил Кир, на всякий случай.

Старый друг едва уловимо кивнул и подвинулся, освобождая проход. Его лицо застыло каменным изваянием и даже сердитая морщинка между бровей неуловимо сгладилась.

Тут стоит добавить несколько слов о самом Косте. Кир был знаком с ним ещё со школы, и бурное выражение эмоций никогда не было сильной стороной Кости. Почти весь доступный ему спектр начинался и заканчивался на тихом ворчании, а степень вовлечённости можно было оценить только по количеству нецензурной лексики, которой сквозь зубы была приправлена скудная речь. Живую мимику на лице друга Кир видел лишь дважды – в десятом классе, на утро после первой пьянки и первого сокрушительного похмелья, и в тот день, когда Кир переехал к Вике.

При этом, лицо Кости никогда прежде не казалось ему каменным. Он был просто удивительным парнем, жившим в собственной уникальной нирване – где-то между полным дзеном понявшего жизнь человека и светлой грустью разочарованного старца. В целом, он был хорошим слушателем и прекрасным другом. Был, когда сам Кир был жив.

Теперь Костя стоял без движений и молча силился вернуть привычную морщину между бровей, но лицо явно не подчинялось ему. Кир аккуратно шагнул внутрь, прикрыл за собой дверь и разулся. Что сказать о своём возвращении, он не придумал – но Костя и так никогда не требовал от него длинных объяснений и романтичных посиделок на кухне с вискарём.

– Выпить есть? – был немалый шанс, что его преображённый организм отринет алкоголь, но попробовать стоило.

– Пиво, – Костя с видимым усилием раскрыл губы.

– Пойдёт, – Кир по привычке хлопнул друга по плечу и слабо улыбнулся. Но тут же убрал руку.

Он сам достал две холодные бутылки из холодильника на кухне и прошёл в единственную комнату. Когда он уселся в любимое гостевое кресло, Костя тоже осторожно зашёл. Кир протянул ему бутылку.

Целую минуту Костя смотрел на пиво как на инопланетного гостя, вышедшего из портала посреди его квартиры. Потом всё же взял и на деревянных ногах прошёл до компьютерного кресла, с которого обычно почти не вставал. Садился он тоже как-то неуверенно, но вопросов не задавал. Они синхронно вскрыли бутылки и молча выпили. Обычно тусклый свет Костиной квартиры сегодня казался чересчур ярким, но глаза быстро привыкали. Кир и не замечал раньше, какой же здесь бардак. Истинное холостяцкое убежище классического айтишника-интроверта.

– Был на твоих похоронах, – тихо сказал Костя, полбутылки молчания спустя.

– И как прошло?

– Печально.

Кир кивнул и опустил глаза. Что тут ещё скажешь…

– Кирилл… – Костя тут же осёкся. Кир успел почти осушить свою бутылку, отметить, что алкоголь всё ещё ложится в желудок с желанной прохладой, но прошлого приятного звона в голове не вызывает. Может, надо просто больше выпить? Или накидаться до поросячьего визга. Он поднялся за добавкой, когда Костя наконец собрался с мыслями. – Ты всё-таки живой?

Непонятно где Кир нашёл в себе силы посмотреть на друга прямо и отрицательно покачать головой. И тут же вышел на кухню.

Возвращался он снова с двумя бутылками, но Костину предусмотрительно поставил на журнальный стол, примостившийся у дивана, на котором валялось смятое постельное бельё. В руки отдавать не рискнул, как и смотреть на друга. Было что-то очень неловкое и неверное во всей этой сцене. Ни тебе бурных воплей и признаний, ни “теперь у меня кожа убийцы, Костя”, ни припасённых осиновых колов в духе “мой друг умер, а ты тварь сдохни”.

Костя так и сидел молчаливым изваянием на своём любимом кресле, сам Кир пил пиво напротив, и это больше походило на обычную жизнь, чем на его “проклятое посмертие”. Ни в одном фильме, который он смотрел, ночные монстры не пили пиво со старыми друзьями.

Зато рухнувший прошлой ночью мир потихоньку обретал свои размытые границы. В этой затхлой квартире, такой беспорядочной и мрачной, но невообразимо уютной, он впервые после смерти почувствовал себя самого. Даже ощутил, что похоронный пиджак жмёт в подмышках, а рубашка неприятно трётся по телу.

– Кость, можно я у тебя шмоток одолжу? Разгуливаю по городу как клоун.

– В шкафу, – он махнул рукой в сторону старого советского гиганта до потолка, подпирающего угол комнаты.

Кир порылся в ворохе вещей, выцепил чёрную толстовку с капюшоном, джинсы на пару размеров больше, чем носил он сам, и пояс, которым хозяин уже давно не пользовался. Оглядываться на друга не стал, переоделся на месте, а свой похоронный костюм свернул в кулёк и упихнул в мусорку. Когда он снова обернулся, Костя уже откинулся на спинку кресла. Менее напряжённым его лицо не стало, но хотя бы позу сменил на привычную.

– Трупных пятен нет, – заметил друг чуть потеплевшим голосом.

– А на какой день они появляются?

– Чёрт его знает.

Только трупных пятен ему не хватает для полного счастья в бытность кровопийцей!

Они вскрыли по второй бутылке. Костя по-прежнему не сводил с Кира глаз и казалось, будто и не моргал вовсе.

– Кир, ты за мной пришёл? – тихо спросил друг. Судя по всему, он долго собирался с силами для этого вопроса. Кир поперхнулся новым глотком.

– Не за тобой, а к тебе. Пива попить.

– А… – Костя задумчиво почесал заросший щетиной подбородок. Морщина вернулась на положенное место, и он наконец-то сдулся, целиком осел в кресле и выдохнул. – Скучно лежать было?

– Тесно и погано, – честно ответил Кир и вдруг признался, – Мне идти больше некуда, Кость…

– А. Ну. Это… Что в таких случаях говорить то надо? Тебе святой водички достать?

– Я уже крестился, не помогло.

– Да, тяжёлый случай, – кивнул друг. – И кто ты теперь?

– Говорят, вурдалак, – Кир вздохнул. Второе признание далось чуть легче первого, несмотря на весь абсурд ситуации. К счастью, вопить от ужаса никто не начал.

– Вурдалаков Пушкин придумал, – неожиданно усмехнулся Костя. Кир повторно поперхнулся пивом. Вот это новости! Он теперь ненастоящий?

– Пушкин?

– Александр Сергеевич. Не было такого в наших сказках.

– А кто был?

– Упыри.

– Вампир как-то приятнее звучит. А упырь – это тот гад, который меня убил.

– Не всё ли равно? Кир, ты давай уже, рассказывай раз пришёл.

И Кир рассказал, всё с момента, как по крыше застучал дождь, отсчитывая последние часы его жизни до сгоревшего упыря и пыльного склепа. Костя слушал, не перебивая, как в старые добрые, потом они опять молчали.

– Чувак, оставайся, если хочешь, только мной не закусывай, лады? Найдём мы тебе консервов.

Кир благодарно кивнул, стараясь вложить в улыбку всю любовь, затопившую его целиком. Где бы ещё в мире мог найтись человек, так спокойно принявший друга, вернувшегося с кладбища погостить. Всё-таки Костя удивительный человек.

– Кладовка тебе подойдёт? Могу кушетку отдать, свет туда не достаёт.

– Костя, ты лучший мужик на свете.

– И тебе пришлось помереть, чтобы это признать, – Кир рассмеялся, глядя, как в глазах друга окончательно исчезает страх. Он не знал, к добру это или нет, но так хотелось себе снова доверять. – У всех скелеты в шкафу, а у меня будет упырь в кладовке.

– Ты всегда был большим оригиналом.

Кир сходил за добавкой и не стал спрашивать, почему весь холодильник забит выпивкой, под глазами тёмные круги, а щетине на щеках уже неделя. Он сам бы выглядел не лучше.

К третьей бутылке алкоголь наконец начал действовать. Обычный Кир бы глупо хихикал и в сотый раз предлагал скачать Косте Тиндер, новый Кир-упырь перебрался на диван и вытянул ноги поверх одеяла. Когда ещё доведётся на человеческой кровати полежать.

– Дракулу посмотрим? Хотелось бы знать, чего мне ожидать, – в синеватом свете монитора Костя был похож на классического вампира гораздо сильнее, чем сам Кир.

– По стенам бегать не буду, толпу убийственных невест не притащу! – он шутливо поднял руки вверх.

– А как же “лев влюбился в овечку”?

– Я всё ждал, когда пойдут “сумеречные” цитаты… – Кир вернул поднятые руки на лицо, но не смог сдержать смеха. Человечество так долго мечтало о вампирах, что шуток накопилось на десяток лет вперёд.

– Стараюсь не цитировать “Ван Хельсинга”, вдруг ты обидчивый стал.

– Пока осиновым колом не тыкнешь – не узнаем, – продолжил смеяться Кир.

– А что ты ещё проверял? – заинтересовался Костя. – Можешь в дом без приглашения входить? Отражаешься в зеркалах? Контролируешь разум? Бегаешь быстро, что с выносливостью?

– Эй, стоп, стоп! Я пока не очень свыкся с фактом смерти, а ты уже… – начал Кир и резко закрыл рот. Вены снова обожгло, а во рту появилось что-то лишнее и очень неудобное – он ощутил, как зубы становятся длиннее и дёсны слегка расходятся, выпуская их наружу.

Наверно, ужас отразился на его лице, потому что Костя снова напрягся. Шутки шутками, но он впустил в дом вурдалака, и никто из них ещё не был способен оценить последствия. Не всё можно сгладить юмором. А жажда…

Кир смотрел на лицо друга и чувствовал, как тугой ком в желудке отпускает, боль уходит, а новенькие клыки втягиваются обратно. Монстр отступал, но вряд ли надолго.

– Кость, мне бы покушать, – прошептал Кир, стараясь неловкой улыбкой сгладить вернувшуюся тишину. К его удивлению, друг не шелохнулся и никак не выразил страха. Только морщинка между бровей опять разгладилась, да кожа в тусклом свете показалась чуть бледнее. – Где люди достают кровь в пакетах?

– Люди?

– Ну, для хозяйственных нужд.

– Для упырей из кладовки? – он снова усмехнулся, и Кира окончательно отпустило. А Костя повернулся к компу, без опаски подставив и спину, и шею. – Чего только не найдёшь в даркнете… Сейчас, сейчас.

Есть люди, которые от страха замирают и начинают дурить так, словно кровь больше не поступает им в головы. Странный механизм эволюции или глупое последствие цивилизованности. Или лёгкий корм для голодных хищников – как теперь подумал Кир. Но есть и те, кто собирается и начинает действовать быстро, хладнокровно. Кто может отпустить по дороге успокаивающую шуточку, повернуться к опасности спиной, не смотреть на взрыв, а работать с последствиями.

Когда он шёл к Косте, то даже не представлял, какие стальные яйца прячутся в молчаливом айтишнике. Пожалуй, он сам бы уже отбивался хлипкой табуреткой.

– Нашёл, – удивлённо сказал Костя всего несколько минут спустя. –Медсестричка одна приторговывает. До завтра дотерпишь?

– Дотерплю, – неуверенно ответил Кир. Из разговора с единственным упырём, которого он видел, Кир утаил только один факт – про “кровавую жажду” лучше не рассказывать человеку, если ищешь в его доме убежища.

– Ну и хорошо, – расслабленно кивнул Костя, поверив. – Завтра ночью сходим к ней, прикупим твоих консервов.

– Спасибо, – Кир улыбнулся. Предположим, что у него есть это время. Предположим, что это не дикая волна стыда за свою трусость сковала нутро. Предположим, что он остался тем хорошим человеком, которым был при жизни. Ведь он не способен съесть единственного друга, готового ему помочь? – А твоя кладовка закрывается снаружи?

– Да? – Костя ответил утвердительно, но прозвучало как невысказанный вопрос.

– На всякий случай.

Доверие – прекрасная штука, а замок просто хорошее к ней дополнение. Но этого Кир уже не сказал вслух, лишь понадеялся, что Костя поймёт его без слов.

Остаток ночи они смотрели ситкомы. Рассказывать о себе Киру было нечего, он и сам не разобрался с новой не-жизнью, а фильм про Дракулу не зашёл с первых же кровавых кадров. Вены вновь сжались, об клыки он порезал щёку, и друзья решили не рисковать.

Перед самым рассветом, по дороге в кладовку, Кир попробовал глянуть в зеркало. Оттуда на него посмотрела собственная обескровленная физиономия, которая очень ему не понравилась. Тени под глазами были густо чёрными, передняя губа слегка топорщилась от вновь удлинившихся зубов, которые больше не желали прятаться. Ни дать, ни взять упырь из страшных сказок – в эту секунду Кир впервые задумался, насколько плохой была идея идти к Косте.

Надо было запереться в склепе, окопать выход. Что, если он действительно проснулся монстром, и никакой здравый рассудок уже не поможет? Что, если все принципы и мораль улетит в преисподнюю, когда жажда окончательно проснётся?

– Кость, запри получше, ладно? – виновато прошептал он, забиваясь во мрак маленького помещения.

– Ты же спать будешь, – удивился друг.

Сначала Кир закрыл дверь, потом дождался звука запирающегося замка, и уже из полной темноты, скрывшей его от всех глаз мира, сказал:

– Я не знаю, кто проснётся следующим вечером.

Костя долго молчал под дверью.

– Ты уже проснулся нормальным, – наконец уверенно выдал он. – Просто… держи зубы в руках, лады?

Кир провалился в мертвецкое небытие в ту же секунду, как над горизонтом показалось солнце. А странный, чужой сон продолжился.

Интро. Когда умирают сказки

Моя мать чудом выжила после обвала, и, как только она смогла сама ходить, мы покинули места, где я родился. Собрали то немногое, что уцелело после буйства колдовства, и двинулись в путь под покровом ночи, чтобы никто и следов найти не смог. К тому времени отец уже в полную силу боялся, что меня попросту убьют спящим.

Мы много дней шли по лесу до остальных деревень, и всё это время меня не отпускало чувство, что кто-то следует по пятам. Кто-то, кого мне уже не стоит бояться, и это было приятно. А пару недель спустя мы нашли новый дом и осели там, но уже вдали от лесов.

Отец открыл новую кузницу, а мы с матерью вернулись в поля. Вскоре я бы мог сказать, что жизнь потекла привычным чередом, и сменились только пейзажи вокруг, ведь сознание ребёнка такое гибкое, так легко подстраивается. Мог бы, но ведьму я не забывал ни на мгновение. Тогда я ещё не знал, зачем она просила её помнить, но исполнял последнюю волю, потому что не мог иначе. Бездонные чёрные глаза на прекрасном лице не шли из моей головы.

Я не понимал, что был её последней ниткой в мире живых. Якорем, который не давал исчезнуть безвозвратно. Старики иногда говорят, что наши мёртвые живы, пока мы помним о них… Что ж, в их словах есть доля истины, пожалуй. Память о мёртвых чуть не убила меня в родной деревне, и я ещё не знал, что именно она же определит всю мою жизнь.

В новом месте мы продержались недолго – год или два. С дальних деревень сначала пришли слухи, а потом и противный душок гнили поселился в воздухе так цепко, что от него невозможно было спрятаться. Мор.

И гнилой запах снова мешался с терпким, цветочным. Много позже я узнал, что эти цветы звались розами. А тогда я думал, что сама земля скорбит и мстит за ведьму.

Мы опять бежали, как и многие другие. Люди незнакомого мне короля сжигали целые деревни, не разбирая больных и здоровых, но мор было не остановить. Он был живуч и невесом, а вот мы – нет.

Мы останавливались то в одной деревне, то в другой, пока не кончились наши запасы. Нужно было работать, а сделать это мы могли только осев. Вокруг голодали многие, поля давали мало урожая, но здоровых рук постоянно не хватало. В последней деревне, которую я запомнил, с нами в поле вышел даже отец.

А ещё полгода спустя смерть догнала мою мать. Она ушла быстро, буквально истаяла на глазах. Отец был безутешен, и не отходил от её постели до самого конца. Он очень любил её – настолько, что когда-то не заставил её рожать других детей, видя, как она с трудом выносила меня. Наверно, я тоже любил? Сейчас она почти стёрлась из памяти, оставив там всего несколько картин, пару улыбок и искажённое страхом лицо в день, когда явилась ведьма. Я плакал, когда мать умерла, но горя своего не запомнил.

Мы выжили в тот раз, и даже вездесущие палачи проклятой короны, сжёгшие тело моей матери, не тронули нас. И тогда мы отправились в город, под защиту каменных стен. Говорили, что там есть еда и работа… Но отец не выдержал дороги. Ему худшало с каждым днём, будто он терял не своё тело, а саму искру жизни, что так ярко сияла в нём прежде. Я думаю, не мор скосил его, а тоска.

Мне было десять лет, когда я в одиночестве постучал в высокие, плотно запертые ворота города. При себе у меня была краюха хлеба, сворованная у какого-то обоза на дороге, да старый, проржавевший меч, оставшийся от отца. Я так и не освоил его науку, и твёрдый оранжевый мох покрыл его целиком почти сразу, как я остался один. Но рубил он всё ещё отменно, пару раз в дороге мне пришлось это проверить.

Мои руки огрубели от долгой работы, под глазами залегли глубокие тени, а в ржавчине меча на солнце проглядывали пятна крови, которые не отмывались. Думаю, я не выглядел на десять лет в тот день. И уж точно не чувствовал себя таковым.

По высоким чёрным башням, которые возвышались за серыми стенами, я ещё издали понял, куда пришёл. Это был один из городов, где стояла Академия проклятых охотников. Здесь готовили убийц, растерзавших в клочья мою жизнь. Здесь учились те, кто убил её…

Я хотел жить, но в тот момент меня захватила злость. За всё, что мне довелось пережить после того проклятого дня, за родителей, за мор, уж не знаю, как я привязал к этому охотников. И за неё, конечно. После нескольких месяцев в одиночестве, я уже мнил себя бывалым воином на тракте, и какая-то жалкая горстка трусливых мужиков мне была нипочём. Именно трусливых, раз они прикрывались от одной единственной девушки жителями деревни. Я бы и на деревню злился, на всех, кто играл со мной маленьким, кто угощал сладостями и рассказывал сказки. Но они давно гнили в могилах. Холодная земля забрала всех, кого я знал…

В город меня пустили без проблем, несмотря на гулявшую по округе болезнь. Её очаги уже затухали, и люди умирали всё реже. Да и стража, я уверен, просто пожалела сироту. Мне не нужно было делать грустное лицо или врать – таких, как я, было слишком много в те времена. И обычно, они не выживали.

Минув стены, я прикрыл нос платком от дикой вони. Много позже я узнал, что все города воняют именно так, и привык. Запах не был похож на гниль и розы, преследовавшие меня всю дорогу, и это немного успокаивало. Город вонял людьми, но живыми.

Я направился сразу к башням. На узких улочках ещё не сновали люди, отвыкшие покидать дом лишний раз из-за болезни, поэтому никто не подумал меня остановить. Выложенная чёрным камнем Академия зияла мрачными прорезями на фоне серого города и безоблачно синего неба. В тот день она была сосредоточием всего, что я ненавидел. Не имея больше цели, без всякого плана, я обнажил меч и постучал в железные двери. И решил – будь, что будет.

– Ухты, щенок! Какой злобный! – хохотнул мужчина в простой белой рубахе, который открыл мне дверь. – Учиться пришёл?

Он был не старше моего отца, с такой же доброй улыбкой и мягкими глазами. И совсем не похож на монстров в чёрных плащах, которые приходили в нашу деревню. Я остолбенел от этого дикого несоответствия. Так и не обрушил меч, уже занесённый для удара. Просто стоял столбом и смотрел на него.

– Ну, что молчишь? – он продолжал улыбаться, не видя явной угрозы.

– Я… – запнулся. Весь пыл, который нёс меня сквозь полупустой город, вдруг мигом испарился. На плечи рухнула усталость, накопившаяся за годы пути, и я чуть не сел прямо там на пороге.

– Заходи, ты голоден? Где твои родители? – он приобнял меня за плечо, мягко втягивая внутрь. И я поддался, опуская меч, который так и не пустил в ход.

«Скажи, что хочешь учиться», – прошептал незнакомый голос в голове. Так тихо, что я мог спутать его с собственными мыслями. А мог решить, что болезнь догнала и меня, и теперь горячечный бред пожирает голову… Потому что вновь почувствовал слабый аромат роз. Но я просто послушался. Я был таким усталым, и так давно один. Сказал то, что от меня хотели услышать.

И остался в замке с чёрными башнями. Была ранняя холодная осень, и учебный год только начинался. Мужчину, встретившего меня, звали Фридрих, он был одним из учителей. В тот год я был не первым сиротой, забредшим к ним с дороги. Кто-то шёл за защитой и едой, кто-то мечтал стать охотником, а кто-то, как и я, жаждал мести – принимали всех.

8…

– Викуль, а что ты делаешь?

Вика резко оторвала руки от клавиатуры и подняла вверх, словно её застукали за чем-то неприличным. Потом впервые за час взглянула на монитор и тут же закрыла вордовский файл, исписанный словами без пробелов. Буквы плыли перед глазами, мешались в кашу и, казалось, с немым упрёком глядели прямо с белого листа. Она не стала читать текст, который так остервенело выводила на белом листе.

Вчера психолог предложила вести дневник, выплеснуть горе на бумагу, чтобы на сердце стало легче. Вечером Вика попробовала, вскрыв один из Молескинов, подаренных на работе. Так и не написав ни слова, она залила его чаем. Коричневые разводы смяли бумагу, испортили идеальную обложку… Наверно, на следующей сессии психолог сочтёт и этот жест высказыванием, отыщет тайные смыслы в чаинках, забившихся в переплёт, но вечером Вика просто смотрела, как скукоживаются и умирают белоснежные листы. Она испачкала руки в получившейся луже, да так и забыла их помыть.

А сегодня, видимо, её понесло.

Вика не хотела читать результат, а на сердце легче не стало.

– Высчитывала время до обеда, – чужие губы улыбнулись на её лице. Чужие губы пошутили чужим голосом, но никто, кроме неё, этого не чувствовал.

Света улыбнулась, как будто всё в порядке и тут же начала обсуждать новое кафе, открывшееся рядом с их офисом. Света жила в реальном мире, вечно бегущем, спешащем, изрыгающим эмоции по поводу и без. И Света ещё не понимала, что Вики в нём нет.

Они были коллегами всего несколько месяцев и, хотя успели перейти на дружескую ноту, про Кира она знала мало. Конечно, по фирме ходили слухи, что они встречаются, что приезжают на работу вместе, но говорить об этом открыто не принято. Для новых коллег их с Киром роман скорее был шуткой – зам фин дира и офис-менеджер, разве это могло быть серьёзно.

А Вика никак не могла посчитать, сколько же в действительности осталось времени до обеда. Часы внутри молчали, солнце не выглядывало из-за туч вторую неделю, а новые эппл вотч вчера сломались. Она даже подумала, что это безумно символично. Если часов больше нет, нет и времени, то почему мир вокруг продолжает куда-то бежать?

Ещё сколько-то ударов сердца спустя Света поднялась и потянула Вику на обед. По дороге к ним присоединился и сам фин дир, молодой парень в идеально выглаженном костюме от Бриони, с белой модельной улыбкой – не парень, а ходячий стереотип. Но Вадим был любимчиком отца, и поднялся до директора буквально за полгода.

Кажется, Кир его не любил, хотя почти никогда не говорил об этом вслух. Просто Вика видела, с какой затаённой грустью он смотрел на Вадима, и старалась чем-то отвлечь внимание, дурацкой шуткой, поцелуем, чем угодно. Подумаешь, вылизанный успех в костюме, таких сотни и тысячи, а Кир был один.

Теперь Кира нет, а Вадим с преувеличенной галантностью распахивает перед ней двери, пододвигает стулья в кафе и даже улыбаться старается мягче, словно неосознанно пытается повторить чужую улыбку, от которой Вика таяла. Вадим вызывает её в свой кабинет по пять раз в день и участливо старается то отвлечь разговором, то навалить работой с той же целью.

Почему вокруг никто в упор не понимает, что уже ничего не будет как раньше, и сломанного человека не починить как игрушку?

Зато поняла сама Вика. Вчера вечером и поняла, глядя на залитый, навсегда испорченный блокнот. Минуя гнев и торг, она перешла сразу на четвёртую стадию принятия горя, чтобы никогда не дойти до последней. Ей не смириться, время не вылечит – потому что его больше никогда не будет. Сколько раз она не запустит новые эппл вотч, часы не затикают.

На обеде она кивала коллегам, непроизвольно поддерживая образ человека, которого ещё можно спасти, который однажды примет всё и заново научится жить. Этот путь вызывал наименьшее сопротивление, потому что так никто не попытается залезть глубже и отыскать бездонную яму, в которую ухнули все краски мира.

Потом Вика моргнула и настал очередной вечер. Когда она закрывала рабочие файлы, случайно на весь экран выплыл документ с “дневником”. Мгновение она в ступоре смотрела на большие кричащие буквы “немогу”, которыми без пробелов было усеяно всё поле листа, а затем закрыла и их. Дурацкая была затея.

– Виктория Олеговна, позвольте подвезти вас до дома? – из тумана, которым была укрыта вся жизнь с похорон, выплыл голос Вадима.

Она растерянно уставилась на фин дира, стоящего рядом с её столом.

– Я на машине… – с трудом нашлась Вика.

– Я оплачу завтра такси до работы. Простите, если лезу не в своё дело, но рабочий день уже час как закончен, а вы…

Он не продолжил, вместо этого выразительно глянул на монитор. Классическая заставка Винды висела там уже давно. Как долго она пялилась в пустоту?

– Хорошо. Спасибо, – Вика поднялась и просто пошла за ним из офиса, так же молча села в незнакомую машину. На душе было пусто как на экране.

На улице уже давно стемнело, и серое московское небо тускло светилось оранжевым. Такой же свет фонарей заливал улицы, прежде казавшиеся Вике почти праздничными по ночам. Они сверкали огнями ярких вывесок, манили столиками открытых кафе, улыбались лицами случайных прохожих – раньше, столетия назад, в её настоящей жизни.

Теперь всё стало серым и тревожно-оранжевым, как дождливое небо в “Гадких лебедях”. Она сама стала серой под стать этим улицам, и внутри гулял такой же пронизывающий, холодный ветер, который бился о борт бегущей по трассе машины.

Вадим не спросил адреса, не проронил ни слова по дороге, позволив Вике не выбираться из вакуума её не-жизни. Она могла быть ему благодарна, но на самом деле не испытывала ничего. Вика едва ли замечала, где находится.

Пришла в себя она уже у дома. Машина аккуратно припарковалась у подъезда, и Вадим всё же повернулся к ней. Наверно, его глаза были полны сочувствия, которое начальник не позволял себе так открыто проявить на работе, или он опять пытался изобразить ту мягкую улыбку, которая должна была покорить Викино одинокое сердце. Что бы Вадим себе не надумал, она не стала поворачиваться и выяснять.

Внимание Вики захватила странная парочка, замершая у её подъезда. Высокий парень в длинном чёрном плаще, как из “Матрицы”, с распущенными по плечи тёмными волосами и яркими глазами, в которых плескались отблески фонарей как одинокие корабли в чернеющем ночном море. Тонкие черты его лица были острыми, даже пугающими, но вместе с тем манящими. Словно стоило ему улыбнуться, и мрачное видение рассеялось бы, вот только казалось, что он никогда не улыбался. Его спутница тоже была в чёрном, но по спине рассыпались буйные рыжие локоны, ставшие самым ярким пятном последних дней.

Ветер трепал их волосы, но двое людей, ожидавших её у подъезда, совершенно не двигались. Почему-то Вика с первой секунды не сомневалась – они не просто замерли молчаливыми статуями, преграждая дорогу к дому, они пришли к ней.

А потом рыжеволосая девушка повернулась, и Вика утонула. Мир окончательно померк, пропала машина, умолк Вадим, только что начавший свою поддерживающую тираду. Осталась она – и глаза напротив, за тонкой преградой лобового стекла.

Был ли это немой диалог, или она выдавала желаемое за правду, Вика не знала и знать не хотела. Зато так ярко вспыхнуло ощущение, что не она одна простилась с миром, похоронив себя за невидимой окружающим пеленой. Глаза девушки, застывшей у подъезда, были так же пусты, как её собственное нутро – и она чувствовала, так остро чувствовала, что они похожи! На глаза навернулись слёзы.

Вика не могла протянуть руку, не могла выйти на улицу и заговорить с незнакомкой, но это было и не нужно. Таким, как они, не нужны были чужие слова. Просто Вика поймала и поняла эту волну, и на мгновение мучительное одиночество потери отступило. К сожалению, всего на мгновение, пока она не поняла самого главного – сама Вика, хотя и отгородилась от людей, но внутри утопала в отчаянии и боли, а рыжеволосая девушка давно утонула и больше не пыталась барахтаться. Она умерла, и уже не пыталась выглядеть живой.

– Виктория Олеговна, – Вадим аккуратно тронул её за руку, и Вика оторвалась от нежданных гостей. – Вика. Я очень хорошо понимаю, как тебе тяжело, но я хочу, чтобы ты меня услышала, – он чуть крепче сжал её ладонь, и прикосновение калёным железом вспороло грудь. – Ты не одна. Я в любой момент готов выслушать, прийти на помощь. Не оставайся одна, Вика, прошу тебя.

По щеке скатилась одинокая слеза от боли в руке, которой не могло быть. Она потянула ладонь на себя, и Вадим легко выпустил её. Потом прижала к сердцу, баюкая, успокаивая.

– Мне пора, – сдавленно сказала Вика, отстёгивая ремень безопасности. По инерции она вгляделась в печальное лицо фин дира, расцвеченное теми же оранжевыми фонарями с улицы, но не нашла в нём никакого понимания. Он говорил слова, которые не помогали, он ждал, когда Вика выздоровеет после тяжёлой простуды, которая никогда не закончится. А та девушка…

Вика повернулась к подъезду, но там уже никого не было.

Была ли эта странная, замершая парочка миражом, играми её усталого сознания? Или, возможно, когда ты больше не принадлежишь миру живых, то начинаешь видеть таких же..?

У Вики не было ответов, но именно с той ночи ей начал сниться мёртвый Кир. Он лежал в гробу, который она купила, в костюме, который она выбрала, под землёй, которой его укрыли, и больше не дышал.

***

Кир распахнул глаза, когда последний луч солнца спрятался за горизонтом. Но разбудила его не подступившая тьма, а жгучая боль в животе. Наверно, диета – не лучший выход для неопытного вурдалака…

Он долго лежал, сдерживая стоны и проминая живот руками, будто так мог унять это сосущее чувство, но боль не отступала. Тем не менее, разум был при нём. Как и клыки, отросшие за ночь острые ногти и чёткое осознание, что он хочет именно крови. Свеженькой, тёплой, маняще хлещущей из разорванной артерии. Он хочет залить ей всё вокруг, вымазаться целиком, нюхать и вылизывать, наслаждаться каждой каплей…

Эй, стоп!

Кир рывком поднялся.

– Кир, ты как там?

– Голодно, – хрипло ответил он, не узнавая собственный голос.

– Давай я быстро сбегаю сам, а ты меня здесь подождёшь? Ехать недалеко, тут в Жулебино…

– Нет!

Кир не понял, когда успел оказаться на пороге и распахнуть дверь. Замок снёс словно того и не было.

Костя вздрогнул, но не шелохнулся. Чёртов фатализм! Раз от монстра не убежать, так нет смысла и пробовать?! Ведь всего одно движение, одно крохотное усилие, и он затопит в крови весь коридор, а потом искупается в ней, сцедив в ванну остатки.

– Плохо выглядишь, – сказал Костя. – Тебе бы к Викиному косметологу.

Невинная шутка сработала как пощёчина, Кир даже отшатнулся. А потом боль в желудке стала терпимой, и видения крови ненадолго померкли.

– Только если у неё вторая положительная.

– А тебе была нужна вторая? Извини, братан, я заказал что есть, не глядя.

– Я шучу, – Кир не улыбнулся, но аккуратно проскользнул мимо друга в квартиру и сразу направился в прихожую. Нужно поскорее выйти на морозный осенний воздух, он прочистит голову. – Поехали?

– Хм, – Костя мялся на месте. – А ты уверен, что тебе стоит выходить из дома?

Нет, конечно. С этого заката Кир ни в чём не был уверен. В том месте груди, где ещё вчера было столько страхов и сомнений, расползалось всепоглощающее хладнокровие. Проклятое перерождение во всей красе. Сейчас он чувствовал себя ожившим трупом сильнее, чем когда лежал в могиле.

Сердце не стучало, но в такт несуществующему биению сжималось всё нутро.

Он был на полголовы выше Кости, и отчётливо ощущал, как легко будет его сломать. Вывернуть руку, дёрнуть вверх – Костя непроизвольно наклонится и вскрикнет, но вырваться уже не сможет. Шея, вены на руке, да и что привередничать – вся спина в его распоряжении, там тоже есть кровяные сосуды.

– Я уверен, что ты не сможешь меня здесь удержать, – спокойно ответил Кир.

И Костя молча пошёл одеваться.

Пустые улицы окраин Люберец встретили их голыми ветвями и пронизывающим ветром. Кир ощущал его потоки на своей коже, но холода не было – очень интересное сочетание. К сожалению, отрезвляющий эффект тоже не случился. Со всех сторон обступали хрущёвки с горящими окнами – районы, в которых он вырос, но сейчас совсем не узнавал. Потому что думал только о том, что в каждом были люди. Живые, сочные…

Площадка в центре “колодца” домов была пуста – то ли от холода, то ли позднее время загнало людей по домам. А быть может, острые ветви голых деревьев, обступившие старые пятиэтажки и долбящиеся в окна в ветренную погоду, распугали их мрачными тенями. Сколько бы не ставили фонарей в этих тихих дворах, света всегда не хватало, но отныне мрак был его другом. Мрак пригородных подворотен всегда готов укрыть его следы, а ветер – унести крики жертвы…

Кир помотал головой, прогоняя новое наваждение и вопросительно взглянул на Костю, старательно не опуская глаза на неприкрытую толстовкой шею.

– Мы ждём такси, Кирилл, – он выделил тоном имя, будто надеялся, что оно могло вернуть человечность погибшему другу. – Я не повезу на маршрутке, полной людей, голодного упыря.

– Вурдалака, – поправил Кир. – Давай будем поэтичнее.

Вчера бы они оба от души поржали над этой шуткой. Вчера всё казалось проще и каким-то ненастоящим, а сегодня реальность постучалась в двери. Свыкнуться с фактом смерти оказалось слишком легко.

– Знаешь, что отличает нас от животных? – вдруг спросил Костя.

– Мораль? – Кир усмехнулся. Паршивый ход, никакая мораль не заглушит жажду и инстинкты. Или заглушит?

– Чувство юмора. Животные не умеют шутить.

– И правда, – вот теперь Кир по-настоящему улыбнулся, хотя волна холода внутри продолжала разрастаться. – Тебе будет спокойнее, если я по дороге устрою стенд ап шоу?

– Ну веселее уж точно.

Рядом с ними затормозила жёлтая машина, вся в облупившейся краске. Водитель даже не повернулся в сторону новых клиентов, и уж тем более не понял, какая опасность над ним повисла. Кир скользнул на заднее сидение быстрее, чем мог бы моргнуть. Костя сел рядом, хотя мог бы и спереди – так себе защита, но хоть что-то. Все десять минут пути Кир пытался выжать из себя ещё хоть одну шутку, но в голову лезли только дурацкие детские стишки про расчленёнку. Зато отвлёкся.

Они вышли неподалёку от шумного МКАДа, у какой-то безликой панельной высотки. Костя внимательно посмотрел на друга и накинул капюшон, скрывая лицо в тени. Кир повторил его жест – хладнокровие хладнокровием, но здравый смысл его не покинул. Несколько минут спустя из подъезда выскользнула хрупкая фигура в таком же капюшоне. Честное слово, происходящее больше напоминало Киру сцену из дешёвого боевика нулевых, чем собственную жизнь. Не хватало только пустыря вокруг, пары пушек в кармане и подобающей музыки. И ещё одного друга, который бы нервно дёргался, курил, матерился как грузчик с десятилетним стажем и испортил бы всю “операцию”. Вместо пушки Кир бы обнажил клыки и залил всё алой…

Стоп. Сегодня все шутки шли не в том направлении.

Как Кир не всматривался в темноту под капюшоном, не мог разглядеть лицо девушки, вставшей рядом с Костей. Наверно, оно и к лучшему. Боль, сжигавшая вены, стала навязчивой мыслью, полностью меняющей восприятие окружения.

Тем временем девушка молча протянула Косте толстый пакет, он в ответ сунул несколько купюр, кивнул, и она исчезла в подъезде. Всё это без единого слова. Конспираторы.

– Она не спрашивала, зачем тебе столько крови? – Кир сделал шаг ближе и со всех сил втянул воздух в лёгкие, но запаха не было. Интересно, а чем в действительности пахнет кровь? В книгах аромат часто зовут металлическим, хотя он никогда прежде не принюхивался, чтобы проверить.

– Я сказал, что мы снимаем реалистичное кино.

– Да? – Кир сделал ещё один шаг ближе. – Я бы снял пару кадров сейчас.

Тех самых, где рвётся артерия, и промёрзший асфальт заливает горячий поток. Неуловимый жулебинский упырь – неплохой сюжет для документалки.

Костя молча задрал бровь, а потом вновь спустил капюшон. Кир слегка устыдился, но не отступил.

– В парк, – Костя махнул рукой в сторону МКАДа, где примерно в полукилометре от них чернел лес. – Хотя лучше бы ты до дома дотерпел, надо было ехать одному.

– Друуууг, – протянул Кир. – Ты же понимаешь, что выглядишь гораздо аппетитнее, чем этот замусоленный пакет?

– Если ты не станешь прежним, когда поешь, нам предстоит серьёзный разговор, Кирилл.

Он развернулся спиной и спокойно двинулся в указанную сторону.

Вчера Костина смелость восхищала, но сегодня она обескураживала. Кир даже перестал крутить в голове картины того, как он аккуратно отодвигает толстовку и вгрызается в шею. Стало как-то неловко, и он просто пошёл следом, с обычной человеческой скоростью. Деревья так деревья, он способен подождать ещё десяток минут, а там будь что будет.

Они покинули город, пересекли черту леса, и шли ещё минут десять, пока вокруг не осталось ни души. Идеальное место для идеального свежего ужина. Лишь тихий гул машин не давал тишине окончательно отрезать их от мира. Будут ли слышны отсюда крики? Надо чем-то заткнуть рот.

– Ты совсем бесстрашный? – не выдержал Кир.

Костя развязал фиолетовый пакет с логотипом ВБ и сунул туда руку.

– Ну ты и долбоёб, – зло ответил он и запустил в друга пакетом с вязкой жидкостью, в темноте казавшейся совсем чёрной.

Кир ловко поймал его и едва не отбросил в сторону. Но всё же сдержал себя, помял в ладонях, принюхался – запаха так и не было. Самое паршивое, что решающую роль в это мгновение сыграло расстояние. Пакет был ближе, и Кир решил, что можно сначала перекусить им, а уж потом…

Он надорвал край, не вдыхая, сразу поднёс к губам и…

Кир не заметил, как отступила боль, как в последний раз обожгло вены, как все внутренности скрутило и перемололо словно в мясорубке, как мир вокруг пошёл пятнами и чуть не померк окончательно. Как уменьшилась, а потом и вовсе пропала холодная пустота внутри. Он чувствовал только непостижимое блаженство, в сравнении с которым меркло всё, что было в его прежней жизни. Он завис на волнах бесконечного удовольствия, глотал лучшую на свете жидкость и слушал, как тихо стучит его мёртвое сердце, разнося по телу жизнь. Стучит.

Бесконечность спустя, всё ещё оглушённый, он разжал пальцы и выпустил опустевший пакет. С тихим треском он ударился о жухлую листву под ногами. Голые ветви наверху расступились, окатив его светом полной луны. Он долго смотрел на неё, разглядывал каждый кратер, который теперь мог видеть и, кажется, улыбался. Луна прекрасна, можно и заменить на неё солнце. Ничего страшного не случилось…

Не случилось.

Стук сердца постепенно затихал. С ним уходила и волна блаженства.

Костя!

Только сейчас Кир вспомнил, что он здесь не один. Что он в жулебинском парке, и только что планировал смерть своего лучшего друга.

Он со страхом опустил глаза.

– Костя, я долбоёб, – если бы всего несколько слов могли выразить, какой ужас Кир испытал в эту секунду от самого себя, он бы обязательно их произнёс. Но вместо этого без сил рухнул на колени, пряча лицо в ладонях. – Я… Не хочу так… Пойдём осину искать? Самое время проверить легенду.

Он сказал это совершенно искренне, потому что уже не видел иного выхода. Кир понял, как работает “кровавая жажда”, и о какой свежатинке говорил его убийца. Ты не теряешь разум, но прощаешься с жалкими остатками своей человечности. Становишься хладнокровным монстром, каким и вылез из могилы.

Костя долго молчал, но Кир слышал, как тяжело он дышит, словно марафон пробежал. Зря он думал, что друг ни капли не боится.

– Кир, – он вдруг подошёл и положил руку ему на плечо, – кушай вовремя, лады? Голодный ты невыносим.

Кир поднял глаза, и ему стало ещё хуже. Друг не осуждал его, не попытался прибить, хотя сейчас, видят боги, лучший момент. Не факт, что у него ещё когда-нибудь достанет решимости на такой шаг.

А потом Костя подал ему руку, и они поехали домой. Даже в самых страшных кошмарах Кир надеялся больше никогда не увидеть этот лес.

7…

До конца ночи Кир больше не покидал своей кладовки. Пусть на ней больше не было замка, а дверь не могла считаться достойной преградой от голодного упыря, она создавала хрупкую иллюзию уединения, так необходимую в диком приступе самобичевания.

Он не мог убить себя, не мог и контролировать, не мог знать, когда монстр внутри опять распахнёт свою ненасытную глотку и постарается съесть то последнее, что осталось у Кира от человеческой жизни. Как теперь смотреть Косте в глаза?

Как существовать с Викой в одном мире, постоянно представляя для неё худшую угрозу?!

Эта мысль молотила голову раскалённым топором, но Кир малодушно не мог покончить со своей не-жизнью. Даже для защиты Вики.

Какой же он отвратительный, трусливый слабак! Самый мерзкий вид монстра.

Под утро он слышал, как Костя положил ещё один пакет рядом с дверью, но не нашёл в себе сил поблагодарить его. Голода он не чувствовал, а от одной мысли о новой порции крови хотелось блевать.

Могут ли упыри плакать? Или из глаз тоже польётся эта поганая алая…

Он отрубился, продолжая как в тисках сжимать голову ладонями.

А следующим вечером Костя распахнул дверь ровно в тот момент, когда Кир открыл глаза. В одной его руке был пакет с кровью, в другой – бутылка пива. Друг настороженно глядел на него, свернувшегося в углу.

– Я в норме, – тихо ответил Кир на незаданный вопрос.

Костя кинул пакет в сторону кухни, тот со слякотным звуком приземлился на пол, отчего у Кира желудок обожгло наждачкой. Но это всё ещё не был голод.

– Поговорим, – Костя протянул пиво.

Долгие, серьёзные разговоры не были сильной стороной Кости. Если вспомнить, они их вообще никогда не вели, и хотя бы от удивления точно стоило подняться. Но Кир медлил.

– Почему ты меня не боишься? Ты же понимаешь, что я чуть не убил тебя? – он хотел сказать это уверенно, пугающе, но голос дрогнул и сорвался.

– Не убил же, – Костя пожал плечами. – Пошли, я не хочу всю ночь тусить в кладовке, мне уже не пятнадцать.

И Кир угрюмо поплёлся следом за другом в полутёмную комнату, освещённую как обычно только одной настольной лампой и ярким монитором. Бутылку он тоже взял и даже открыл по пути. Холодное пиво приятно разлилось внутри, вытесняя из памяти навязчивый привкус крови.

– Кирилл, – официально начал друг, развалившись в любимом кресле у компа. Дышал он ровно, и даже сердце стучало спокойно. – Твоя жизнь изменилась, это факт, который нам стоило принять чуть раньше. Появились ограничения и правила, которые нужно неукоснительно соблюдать. Забить болт на еду как в молодости уже не выйдет, – он хмыкнул. – Но с этим можно жить. Человек – существо адаптивное, ко всему привы…

– Но я больше не человек, Константин! Сдох твой друг, понимаешь?! Остался в могиле на Введенском, а тот, кто выбрался – тебе не Кир. Ты пустил в дом упыря! И мой тебе совет, добей его днём, раз он сам не может.

Даже в полумраке Кир видел, насколько глубоко Костя закатил глаза. Да как он не понимает?! Всегда был таким умным, хладнокровным, расчётливым, а тут вдруг решил в сентиментальность поиграть!

– Выговорился? – спокойно спросил Костя, спустя минуту тишины.

– Нет, чёрт тебя возьми, – уже спокойнее ответил Кир.

– У тебя стресс, я понимаю.

– А у тебя нет что ли?!

– Если тут ещё и я буду истерики закатывать, мы далеко не уедем, – совершенно безапелляционным тоном заявил друг.

– Будем жить припеваючи в ожидании, когда я съем тебя? Или доберусь до соседей?

– С твоим уровнем самобичевания ты скорее себе руку откусишь.

– Костя. Я. Чуть. Тебя. Не. Убил. – Кир говорил тихо и медленно, почти по слогам донося самую ужасную мысль в своей жизни. И совсем не такой реакции он ждал. Может, надо сказать ещё медленнее? Может, от страха у Кости действительно отключились мозги? Он возомнил себя героем, который способен приручить и воспитать упыря, ставить на нём опыты, писать диссертацию.

– Кир, я хочу, чтобы ты максимально сконцентрировал своё затуманенное угрызениями совести сознание на том, что я сейчас скажу, – он даже пиво поставил на стол, сцепил пальцы и стал похож на классического психоаналитика из западных фильмов. Очков это ему не добавило, конечно, но внимание привлекло. – Разве ты не заметил, что не убил меня? Я сижу перед тобой, вполне целый и здоровый. У тебя была сотня возможностей, ты был очень голоден и, видимо, лишён части своих моральных принципов. Однако, ты всё равно ими не поступился.

– Это случайность, – пробормотал Кир.

– Вселенная, – неожиданно Костя закатил глаза к потолку и заговорил с небом, которого не мог видеть, – за что мой друг такой дурак? Ему достаточно вовремя питаться, и всё будет в порядке. Но он решил устроить из этого драму.

И вот это было обидно. Настолько, что в первый момент Кир не нашёлся, что ответить. Низвергнуть его страдания о собственной смерти до дешёвой драмы было очень подлым ходом. Подлым и действенным.

– Ты не знаешь наверняка, – сказал Кир после долгого молчания просто для того, чтобы что-то сказать. Очевидно как белый день, которого ему больше не увидеть, что друг был прав.

– Наверняка я не знаю, свалится ли мне завтра кирпич на голову. И на это больше шансов, чем на то, что ты сорвёшься. Консервы мы твои купили, кончатся – купим ещё, мало разве больниц по Москве.

В его устах всё звучало так просто, словно речь шла не о жизни и смерти, а о банальной проблеме всех взрослых людей – жарить макароны с сосисками на ужин или всё же обойтись салатом и наконец начать худеть.

– Костя, почему ты с самого начала вдруг так поверил в меня? Почему не убежал, когда понял, что я… проголодался? Ведь я и сам не сразу осознал это, а вот ты заметил тут же.

– Ну, – друг наконец-то замялся и отвёл глаза. – У хищников очень сильны инстинкты. Они мгновенно бросаются на бегущую жертву…

– Ага! – радостно вскрикнул Кир, но продолжить свою мысль не успел.

В дверь настойчиво постучали. Не позвонили, а именно постучали.

– Ты кого-то ждёшь? – шёпотом спросил Кир, Костя отрицательно покачал головой. – Может, тебя нет дома?

6…

Центр Москвы сиял. Живым взглядом обычного человека Кир не мог оценить этого света в полной мере, а теперь все краски заиграли по-новому, расцвечивая ночь ярче дня. Проезжая мимо парящих гирлянд Никольской улицы, Кир невольно залюбовался. На блаженное мгновение он забыл, кто его везёт и куда, что происходит вокруг, и кем он стал. Он чувствовал себя Эдди Морром, впервые принявшим “нзт”, и перевернувшим палитру с красками на свою серую жизнь. Почему нужно потерять красоту, чтобы наконец-то её заметить?

Перед ним вырастали монументальные красные башни Кремля, прежде казавшиеся туристической пустышкой. Нет, он понимал все речи про “сердце столицы”, памятники истории, символы несокрушимости, но так привык ничего не замечать. Как простой обыватель, видевший их почти ежедневно, он не придавал значения ничему вокруг – всё было банальностью, приевшейся, не имеющей значения. Или он просто не обладал такими цепкими глазами раньше?

Сейчас Кир мог разглядеть каждую деталь, попавшую в поле его зрения – больше того, он хотел разглядывать. Он перестал откладывать на потом то, что могло уже никогда не случиться. Сколько ему осталось? День, неделя, год? Внутренние часы снова затикали.

– И кто убил Григория? – спросил он, когда машина вклинилась на парковку вдоль дороги. Откуда только место вечером нашлось?

– Тебе Дьякон расскажет, – ответил Дамир, глуша мотор.

– Дьякон? Вашего сира зовут Дьякон?!

В другой ситуации он бы посмеялся.

– Сира? – переспросил Дамир, оборачиваясь. Киру тут же перехотелось иронизировать.

– Так в одной вампирской вселенной звали того, кто управлял новообращённым[1].

– Мне не нравится это слово, пасёт английским снобизмом, – поморщился Дамир. – Дьякон главный по Москве, всё, выходи.

И Кир послушно вышел. В центре было тепло по сравнению с пригородом, словно пронизывающий ветер с Люберец отступал под ярким столичным светом. Они остановились неподалёку от входа на Красную площадь, справа были кованые ворота Александровского сада. И почему-то его конвоиры повернули именно туда. Неужели глава вампирского “клана” расположился прямо здесь?! Либо это смелый ход, либо Кир недооценил их власть.

Они молча прошли по парку под стенами Кремля, где даже в эти поздние часы было полно народа. Потом свернули к фонтанам и внезапно шагнули прямо в стеклянные двери одного из самых больших торговых центров столицы – “Охотного ряда”. Он целиком располагался под землёй, Вика любила здесь бывать, но Кир почти не ориентировался внутри.

Вряд ли они пришли на шопинг, правда? Кир всё же нервно усмехнулся, калейдоскоп эмоций закрутился с новой силой. Сейчас с него сдерут эту старую Костину толстовку и заставят приодеться, чтобы предстать перед каким-то вампирским дьяконом на ужин. Вдруг глава упырей любил, когда жертва опрятна?

Как ни в чём не бывало два упыря и ведьма шли сквозь галдящую толпу. Самый большой диссонанс внутри вызывало то, что они ничем не выделялись. Кто угодно мог посмотреть в их сторону и даже не подумать, что полчаса назад Дамир упивался чужой кровью. Что день назад Кир чуть не убил лучшего друга… И только ледяной взгляд Яры не вызывал сомнений – её сторонятся повсюду, где она этого желает.

Они прошли десятки сверкающих бутиков, миновали стеклянные лифты и свернули в какие-то коридоры. Потом был ещё один лифт, уже пустой, но такой же просторный. Вместо номера этажа на кнопках Дамир набрал какой-то код, и кабина полетела вниз.

Ехали они слишком долго – даже в этом торговом центре не было так много этажей. В какой-то момент у Кира заложило уши, скорее от нервного ожидания, чем от глубины. Стоит признать, так глубоко под землю он не заходил даже когда его опускали в гробу. Упыри-диггеры? Поэтому их ещё никто не обнаружил?

Мало того, что ему не суждено больше увидеть солнца, его запрут без звёзд? Больше никакого воздуха, только каменные своды под Москвой?

На этой мысли двери лифта разъехались, и перед ним действительно предстали каменные своды. Здесь потолки были высокие, не ниже четырёх метров, а то и все пять. Над головой смыкались арки белого кирпича. Некстати вспомнилось, что раньше Москва была белокаменной – неужели все эти подземные ходы существуют с тех времён?

Они вышли в огромную пустую залу, из которой вели такие же широкие коридоры в три стороны.

Налево пойдёшь – коня потеряешь, направо пойдёшь – голову потеряешь… Всё как в сказках, но что же было по прямой? Камня с подсказками сюда не завезли.

Дамир с Ярой уверенно пошли в проход посередине, Кир двинулся следом, стараясь не думать, что же он потеряет здесь. За залом оказался широкий сводчатый коридор из того же белого камня, потом ещё один пустой зал, поменьше. Кир задышал глубоко – пусть ему и не нужен был воздух, дыхание всё ещё успокаивало, насколько это возможно в сужающемся подземелье. Ещё немного, и он снова ощутит себя запертым в гробу.

Из-за этого он не сразу заметил, что ни в залах, ни в коридорах не было освещения. Он продолжал видеть как обычно, даже различал цвет стен и пылающие волосы Ярины, хотя, казалось бы, без света это невозможно. После того, как двери лифта закрылись, они двигались почти в полной темноте, и лишь вдали что-то тускло мерцало.

Кир сбился со счёту, в каком из залов они повернули направо. Одному ему ни за что не выбраться на волю, он будет веками плутать в этих подземельях. Может, это и есть предстоящая казнь? Похоронить его в одиночестве под стенами Кремля? Сколько уже костей собралось в этом месте за прошедшие века? Наверно, можно выложить ими своды.

Холодный свет резко ворвался во мрак его невесёлых мыслей после очередного поворота. Но вместо зала перед ним была…станция? Больше всего огромное помещение напоминало именно её, в углублении слева даже были настоящие рельсы, потолок подпирали белоснежные колонны. Зато само помещение было обставлено диванами, креслами, небольшими журнальными столами. По углам затесались автоматы с кофе, но самым неожиданным оказались несколько больших стеллажей, доверху заполненных книгами. Если не смотреть на рельсы и диодные лампы под сводами, он вполне мог представить, что попал в чью-то богатую гостиную.

Должно быть, людей сюда помещалось немало. Нет, не людей, упырей.

– Добро пожаловать в твой новый дом, Кирилл, – вполне миролюбиво сказал Дамир. Кир чуть не поперхнулся воздухом, который всё ещё судорожно втягивал – такого тона от упыря он не ожидал.

– Вы здесь живёте? – спросил он, откашлявшись. Звуки гулко разносились по пустой станции.

Как готические бомжи-диггеры, откопавшие, судя по всему, мифическое Метро-2. Эту легенду слышал, пожалуй, каждый столичный житель – секретная ветка, построенная для высших чинов советской власти – погребённая в ворохе канувших в Лету тайн… Или не канувших?

– Нет, ты будешь жить в своей комнате, дурилка, – усмехнулся Дамир, опускаясь в ближайшее кресло. Яра прошла дальше и пропала в тенях очередного коридора, так и не попрощавшись.

А Кир, как дурак, замер стоя. Садиться в кресла его никто не приглашал, и как дома он себя точно не чувствовал. И уж тем более он не понимал, что от него ждут дальше.

– Здравствуй, Кирилл, – раздался голос из самого центра станции, и он вздрогнул. Голос был тихим, вкрадчивым, но казалось, что эхом отдавался не от стен, а внутри головы. Как завороженный, он сначала повернулся, а потом медленно пошёл на звук.

В кресле напротив большого деревянного стола сидел вурдалак. Назвать его упырём язык не поворачивался, а нечеловеческая натура чувствовалась даже на расстоянии. Он был ещё бледнее Дамира, кожа на лице истончилась как пергамент, зато глаза сияли словно в них тоже были вмонтированы диоды. Чёрные волосы без единой седой пряди были убраны в короткий хвост, лицо украшала аккуратная бородка – он не был стар, когда умер. Но умер уже очень, очень давно…

Кир ни на секунду не усомнился, что перед ним тот самый Дьякон. Но вместо страха, ужаса или отвращения перед этим существом, он испытывал почти благоговение. Больше не хотелось кричать, бежать, прятаться, а все назойливые вопросы о собственной жизни и смерти растворились в океане спокойствия, текущем из потусторонних глаз вурдалака прямо к нему в пустующую грудь.

Так вот какими силами обладают упыри – успела мелькнуть и тут же погаснуть мысль. Все фокусы Дамира были ничем по сравнению с этой покоряющей, усмиряющей властью его главы. Чудовищно это или прекрасно?

– Здравствуйте, – так же спокойно ответил он, останавливаясь напротив стола. Без сомнений, именно там, где Дьякон хотел, чтобы он встал. Но и этот факт ничуть не смутил Кира.

– Заставил же ты нас побегать, – мягко улыбнулся вурдалак. – Таких казусов с новообращёнными уже лет пятьдесят не было. Мы никогда не бросаем своих.

Последнюю фразу он сказал и мягко, и твёрдо одновременно, и Кир сразу понял, что отныне к “своим” он тоже относится. Неясно, что ему теперь делать с этим знанием или с новым поворотом своей судьбы, но в глазах Дьякона “свои” были важны – и это тоже успокаивало.

Он не открыл рот, чтобы извиниться или попробовать оправдать вину, которой за ним не было. Он искренне хотел, но почему-то не вышло.

– Мы живём тихо – и это наше главное правило, которое нужно соблюдать неукоснительно. За любое нарушение кара мгновенна, ведь иначе нам не выжить. Понимаешь, Кирилл? Поэтому мы не можем упустить из виду впервые вставшего из могилы, в нынешнем веке слишком легко попасться, – его голос был всё так же расслаблен, почти ласков, даже когда он говорил о каре. И Кир, конечно, с ним согласился, сначала про себя, потом активно закивал. – Дамир, он убивал?

– Нет, он купил крови, господин.

Дамир ответил быстро, без пререканий и тупых шуток, но того же благоговения, которое Кир испытывал сам, в голосе упыря он не заметил. Несмотря на обращение “господин”, он говорил на равных.

– В тебе ещё слишком жива человеческая душа, – Дьякон снова посмотрел на него, и лёгкая улыбка коснулась его губ. – Иногда это проходит со временем… А у кого-то остаётся навсегда. Что бы ты выбрал, мальчик?

Кир с усилием прочистил горло перед ответом, но ком никуда не делся. Он не ожидал, что к нему обратятся, и пелена спокойствия на мгновение спала.

– Остаться ли мне человечным? Да, господин, я хотел бы, – он сам не понял, почему тут же подхватил обращение, но по-другому уже не смог бы. Мёртвое сердце в груди заныло от невозможности сделать удар о грудную клетку.

– Это похвальное стремление, но я озвучу второе правило, которое ты никогда не должен нарушить. Тебе нельзя видеться с друзьями и близкими, что остались с твоей прошлой жизни. Для них ты умер и остался в земле.

Вика… Ещё немного, и его сердце действительно ударит. Снесёт отбойным молотком остывшие потроха.

Кир молчал, не смея отвести глаз, и в них Дьякон читал весь водопад эмоций.

– Мне жаль, однажды ты привыкнешь, но согласиться обязан сейчас.

И Кир кивнул. Он снова не мог не кивнуть, не мог не понять, не мог противиться воле горящих глаз. Всё вокруг вдруг поплыло и показалось сном. Проклятым ночным кошмаром, где он стал монстром и потерял право на любимую.

Разве оно когда-то у него было? Разве Вика не заслуживала лучшего?

Разве может упырь прийти к ней ночью, если в любое мгновение он захочет крови и потеряет себя?

Конечно, Дьякон прав. Сомнений нет. Только боль…

– Присядь, Кирилл, – вурдалак указал рукой на соседнее кресло рядом со столом, и, не задумываясь о том, можно ли так фамильярно сесть, Кир буквально рухнул туда. – Дамир.

В следующее мгновение Дамир уже стоял рядом, протягивая бокал с тёмной жидкостью как профессиональный официант на банкете. Несмотря на тон, Дьякона он слушался беспрекословно. Не медля ни мгновения, Кир начал жадно пить.

Уже после он понял, что в этом и крылась главная проверка. Что во время “трапезы” вурдалак открывает свою суть, не в силах утаить ни эмоций, ни себя. Всё, что составляло его человеческую натуру, выплывало наружу, потому что кровь даёт именно это – немного настоящей жизни для мёртвого тела. Она бежит по венам, она заставляет биться сердце, она возвращает то, что утеряно навсегда.

Всё это он понял гораздо позже, а в ту минуту просто пил, и боль, намешанная со счастьем, сносила голову в убийственный водоворот, бросала с обрыва и возносила к небесам. А Дьякон молча смотрел и видел ответы на все свои вопросы.

Бесконечность падения спустя, он вернулся в яркий неоновый зал подземной станции заброшенного метро. Вернуться в тело было несложно, а вот вернуть на место свою голову… Кир не знал, получится ли у него это когда-нибудь.

– Наши айтишники очень находчивые ребята, они организовали и донатят программу донорства, так что кровь здесь есть всегда, – пояснил Дамир, забирая пустой бокал. И Кир не стал спрашивать, зачем был нужен тот спектакль с невинной девушкой посреди улицы.

– Мы хорошо устроены, Дамир тебе всё покажет и научит, – заговорил Дьякон, и внутри снова воцарилось так недостающее ему спокойствие. Так необходимое перед тем, что будет дальше. – Мне жаль, что ты обратился не в то время, мой мальчик. Я буду надеяться, что испытания обойдут тебя стороной, и это место станет твоим настоящим домом.

Кир не успел и моргнуть, когда вурдалак исчез без единого звука, а на его месте появился огромный ворон. Он расправил двухметровые чёрные крылья, сверкнул в последний раз глазами Дьякона и взмыл к самому потолку, оттуда нырнул в один из тоннелей, уходящих со станции. Кир замер с раскрытым ртом.

– Он редко заводит долгие разговоры. Пока не накосячишь, – усмехнулся Дамир, опускаясь в кресло, с которого только что поднялся Дьякон. – Но он справедливый.

Аура благоговения рушилась очень медленно, вновь опуская Кира в беспросветную тьму грядущих перспектив. Сердце больше не билось, и в груди пронзительно ныло от пустоты.

– Ты правда мне всё расскажешь или будешь издеваться? – спросил он прямо и устало.

– Ну где ж я над тобой издевался, неженка? Я учил тебя.

– Мне не нравятся твои учительские методы.

– Ну что поделаешь, – Дамир развёл руками. – Не надо было помирать так рано. Откинулся бы от старости и бед не знал.

– Тогда я бы не обратился? – спросил он вяло, скорее по инерции. Какая теперь разница, всё самое страшное уже случилось.

– Да. Упырями, – Дамир намеренно использовал именно это слово с недоброй усмешкой, – становятся люди, в которых есть частица Дара, и кто умер не своей смертью. Поэтому нас так мало.

– Люди редко умирают насильственно?

– Люди с Даром редко умирают так глупо, как ты.

И тут Кира взорвало. Дьякона и Яры рядом не было, больше никто не хватал его за язык, не навязывал покой, не мог остановить давно вскипевшую внутри бурю. И даже усталость на время сдала позиции, а тело разогрелось порцией чужой крови.

– Не знал я ни о каком Даре! Это вы меня убили, ублюдки сраные! Сделали монстром, обратили в такого же убийцу, отобрали всё, что у меня было, а теперь ехидно улыбаетесь и говорите, что я должен жить в вашем доме, следовать правилам, благодарить за такой чудесный шанс! Да мрази вы все, упыри поганые!!!

Его крик эхом отдавался от высоких потолков, звенел по стенам, разносился по тоннелям, но Киру было совершенно наплевать, как много этих тварей услышит его сейчас. Что они сделают с ним, убьют ещё раз? Он сам не заметил, как уже стоял, опираясь на массивный стол.

– Вы сволочи бесчеловечные, ничего святого для вас нет, чужие жизни ничего не стоят! Не вершина пищевой цепочки, а падаль бесполезная! Знаешь, что мне ваш ёбаный Григорий сказал перед тем, как убил? “Прости, парень, ничего личного”. Ничего, блять, личного у него нет ко мне, просто моя жизнь не стоит для него ни хрена! Я должен был быть благодарен, что меня откопали?! Лучше бы и я, и вы в могилах гнили!

Он рухнул в кресло, и силы разом покинули тело. Легче не стало ни капли, но оголтело орать больше не хотелось. Какой в этом толк? Дамира не пронять, сейчас упырь его просто ударит, и мир на несколько часов или дней померкнет. Может, тогда станет проще?

Но Дамир даже не шелохнулся во время пламенной речи, лишь ухмылка сошла с его губ.

– Ты поаккуратнее с желаниями, самые поганые иногда сбываются, – отчеканил он и надолго замолчал.

В наступившей тишине Кир услышал далёкий гул проезжающего поезда. По слухам, Метро-2 выложено прямо за стенами основных веток и частично дублирует их. Наверно, слухи не врали.

Он думал о птицах, которые зимой летят погреться в вентиляционные шахты. Некоторые проваливаются вниз, падают в эти тоннели и мечутся во мраке, обречённые навсегда остаться здесь, больше не найдя дорогу к солнечному свету.

Думал о гигантском вороне-охотнике, скользящем по тоннелям в темноте. И о крови, орошающей его острый клюв. О крови, которую ещё недавно он сам пил с таким наслаждением.

За стенами проехал ещё один поезд прежде, чем Дамир заговорил. Если бы не эта тишина, Кир бы ни за что не разобрал далёкого гула прошлой жизни.

– Никто из нас не выбирал этот путь, Кир. Никто не родился с отчаянным желанием заплатить своей душой за вечность во тьме. И в этом логове не найдётся ни одной “твари”, которая предпочтёт кровь возможности снова лежать под солнцем и не гореть.

Все птицы из головы разлетелись. Кир повернулся к Дамиру и с удивлением не обнаружил и следа злости на спокойном лице упыря. Казалось, что в своё кресло вернулся Дьякон, и он впервые задумался, что сам Дамир гораздо старше, чем кажется. Его серые глаза не мерцали потусторонним светом, кожа была не настолько бледна, и в обычной жизни Кир мог принять его за простого человека… Но человеком Дамир не был. А кем он был, Кир уже и сам теперь не знал.

– Но ничего, скоро мы все и так сгорим, – вдруг сказал он. – Недолго будешь совестью мучиться.

– О чём ты? – тихо спросил Кир. На третий раз он уже не смог отмахнуться от угрозы, о которой говорят все вокруг. С каждым разом неприятный холодок внутри разрастался, и игнорировать его дальше могло быть опасно.

– Ещё одна старая легенда, – явно нехотя ответил Дамир и вдруг поморщился. – Она, наверно, добрая, но только не для нас. Ты знаешь сказки о жар-птице?

Вот уж что Кир никак не ожидал услышать в мрачных вурдалачьих подземельях.

– За которой царь посылал Иванушку?

Дамир опять усмехнулся. Попытался сделать это как обычно, но Кир смотрел ему в глаза, и только поэтому успел заметить вспышку затаённой боли, что мелькнула на самой глубине. Он бы решил, что ему просто показалось, но эта боль вдруг остро откликнулась внутри и показалась такой знакомой, почти родной. Дамир моргнул, и видение рассеялось, как и не было.

– Иванушку, ага. Он отыскал жар-птицу, получил невесту и корону, реализовался в общем – это для людей сказка. Для ночных тварей есть другая. О свете, который явится и выжжет всю нечисть. О горящей птице, от взмаха крыла которой мы ляжем в землю пеплом, и мир очистится от зла. Старая, старая легенда… Просто твоя мечта, да, Кир?

Кир промолчал и отвёл глаза. Запал ненависти давно иссяк, а вот страх вернулся. Дамиру тоже страшно? И Дьякону?

– Ведь не все легенды оживают, – наконец-то выдавил он.

– Мы тоже раньше так думали. Обойдётся, пронесёт. Но потом и другие знамения стали оживать… Григорий не первый вурдалак, который сгорел ночью. По одной Москве уже больше десятка. Она всё ближе, и скоро накроет весь город. Хана нам, понял? Не будет больше ужасных ночных монстров. Хотел умереть – недолго ждать осталось.

Тьма, сгущавшаяся всё это время, впервые стала абсолютно непроглядной. На мгновение Киру показалось, что даже яркий свет на станции стал тусклее.

Он ждал всю свою жизнь, он откладывал её на потом ради неясной, фантастической цели, а что теперь? Как сказал Геральт – у меча предназначения только два конца, на одном ты, а на другом смерть. И нет, не бывает никаких высших целей, нет и “настоящей жизни”, если ты не сделаешь её сам для себя. Вот бы только понять это чуть раньше… Время. Нам всегда кажется, что его ещё много впереди, пока оно внезапно не обрывается.

– А почему Дьякон сказал, что я могу пережить испытание? Что это место станет домом?

– Он думает, что у кого-то получится выжить, – равнодушно пожал плечами Дамир.

– А ты так не думаешь?

– А я больше не верю в добрые сказки. Мы умрём через через месяц.

– Даже точная дата известна? Откуда? Она была в легенде?

Дамир снова пожал плечами, а потом улыбнулся.

– Что-то ты не рад, я смотрю. Никаких поганых упырей, Кирилл! Мир очистится светом и жаром. Или ты передумал очищаться?

– А ты сам сдохнуть хочешь? – раздражённо ощерился Кир.

– Нет, конечно. Я всегда любил жить.

В наступившей паузе проехал очередной поезд. От стука колёс не дрогнул ни стол, ни пустой бокал на нём, словно это место существовало и одновременно было полностью оторвано от остального мира.

– Почему Дьякон считает, что есть шанс выжить? Он думает, что не все вурдалаки – зло?

Дамир хохотал так, что стены смеялись вместе с ним, гоняя эхо по станции.

– Такое уже случалось? Были выжившие? – спросил Кир с глупой надеждой.

– Самому старому упырю – сто сорок два, он живёт где-то в Чехии. А перед ним пустота, ни единой твари. Вывод делай сам.

Кир сцепил пальцы под столом так сильно, что почувствовал, как они белеют. Дамир поднялся.

– Пойдём, я провожу тебя в твою комнату. Скоро рассвет.

Он быстрым шагом направился в сторону коридоров в противоположной от входа части станции. Кир медленно пошёл за ним, не стараясь догнать и поравняться.

– Дамир, – неуверенно начал Кир. – Если скоро мы все умрём, зачем ты согласился меня учить?

– Потому что сейчас я всё ещё жив, – бросил он, не оборачиваясь.

Как ни странно, комната Кира оказалась не похожей на склеп. Хоть под землёй окон не было, помещение выглядело просторно, и затхлым духом могилы не отдавало. Никаких гробов – широкая современная кровать с чистым светлым бельём, ещё одно мягкое кресло в коричневых тонах, журнальный столик, шкаф, открытый стеллаж, пока пустующий и даже небольшой биокамин. На полу лежал бежевый ковёр с длинным ворсом, а стены были заклеены обоями нейтральных тонов. Для полного счастья не хватало только стола с монитором.

В воздухе витал лёгкий, едва уловимый запах роз. Непонятно, откуда он взялся, ароматизаторов вроде не было. Но окажись Кир здесь в спокойное время и при иных обстоятельствах, мог бы даже оценить, какой комфорт уготовили ему упыри.

– Запрёшь меня? – спросил он, шагая внутрь. Дамир остановился на пороге.

– А надо? Хочешь сбежать?

Кир пожал плечами. Абсолютно выжатый морально, сейчас он не хотел ничего.

Шли к комнате они довольно долго, и он успел оценить весь размах упырьего логова в центре столицы. Десятки дверей и коридоры, уходящие во тьму. После яркого света станции даже его новые глаза видели хуже. Сама же станция теперь казалась смесью белоснежного Кингс-Кросс, куда Гарри Поттер попал после смерти в седьмой книге, и станциями из “Метро 2033”, в голове всё перемешалось. Но даже в ясном сознании на успешный побег можно было не рассчитывать.

– Попытаешься, и я больше тебе не помощник.

С глухим стуком дверь захлопнулась. Минутой позже Кир провалился в небытие, чтобы снова увидеть тот странный сон.

[1] Речь снова о Мире Тьмы, как самой обширной вселенной, которая известна герою