Как развестись с Богиней?

Пролог

Эльфы чудесны. Они творят чудеса. Эльфы удивительны. Они вызывают удивление. Эльфы фантастичны. Они создают фантазии. Эльфы очаровательны. Они очаровывают. Эльфы обворожительны. Они завораживают. Эльфы ужасны. Они порождают ужас. Особенностью слов является то, что их значения способны извиваться, как змеи, и если вы хотите найти змей, ищите их за словами, которые изменили свои значения. Никто ни разу не сказал, что эльфы хорошие. Потому что на самом деле они плохие.

Терри Пратчетт

Глава 1

Голова гудела ровно, без милосердия, на лицо падали частые холодные капли. Вода ручьями стекала по подбородку, на шею и оттуда — за ворот прилипшей к телу рубашки. От некогда вшитой магическими узорами защиты от холода и сырости, по-видимому, не осталось и следа.

«Пиво с виски не мешать», — пришло в голову новое знание о законах мироздания. Бервин осознал себя, облизнул губы, собирая языком влагу, и открыл глаза.

На него смотрело исполненное заботы и подобострастия лицо незнакомого дрыща со смазливой до приторности физиономией и зализанными назад чёрными, блестящими волосами, настолько длинными, что кончики прядей едва не касались его, Бервина, лица. У людей такие физиономии бывают редко, а вот среди аэс ши подобных можно насчитать пять штук на дюжину. Считаются такие вот узкие скуластые лица с впалыми щеками до крайности аристократичными.

— Не желает ли правитель благословенных земель…

Бервин поморщился и застонал. Голос, певучий и нежный, так резанул ему по ушам, что в голове всё будто бы вскипело.

— Не знаю, — выдавил он из себя. — Где я?

— В кустах.

— А точнее?

— В терновнике. Тут ещё чертополох, лебеда, одуванчики, полынь, чабрец вот…

Бервин взвыл, как рыскающий во тьме лис, зовущий самку. Подобострастная рожа исчезла из его поля зрения.

— Кусты где?

— В священной роще, — ответил ему другой голос, более низкий и сухой, — куда ты прибыл после заката для испытания. Не желает ли господин наш и король принять плащ, дабы защититься от дождя?

В руках другого, тоже черноволосого ши, разодетого в какую-то бордовую дрянь с золотыми цветами и птичками, переливался зеленью, оттенками мокрого пепла и перламутра летний плащ с узорами из серебристого бисера сверху и до половины.

Бервину сразу вспомнились виденные в лондонских клубах неприличные шоу, где, кроме таких вот ярких и переливающихся тряпок, на артистках были ещё боа и шапочки с перьями. От этого воспоминания его замутило, а из нутра поднялась к горлу кислая дрянь, что бывает только от человеческой пищи и выпивки. Ничего другого, кроме мерзкого плаща, смазливый и его приятель не предлагали, поэтому Бервин вскочил, выхватил из рук ши эту тряпку и торопливо закутался.

Не стреноженная и предоставленная с ночи сама себе лошадь меланхолично объедала священный бурьян под соседним столь же священным дубом.

— Угодно ли повелителю отправиться в замок и отдохнуть там? — вопросил уже знакомый высокий голос.

— Там суше, — добавил другой.

— И теплее, — это сказал уже кто-то третий. — И без… травы в волосах.

— Ты идиот? — спросил Бервин, ни к кому конкретно не обращаясь.

Кандидатов на это звание было с избытком — пусть сами решат, кто больше подходит.

— Нет, — сказал тот, у которого Бервин забрал плащ.

— Плащ, кстати, водоотталкивающий?

По молодости, настоящей, а не видимой, как у многих фейри, Бервин колдовать умел совсем немного. Сушка одежды и сотворение штанов в перечень его скромных умений не входили. Поэтому ему было сейчас мокро, мерзко и холодно.

За слащавым хмырём обнаружилась целая толпа разряженных, как на маскарад, господ и леди, замерших в почтительном благоговении. И все сухие, несмотря на дождь! Едва Бервин взглянул на них, все низко поклонились, да так смешно, будто полночи репетировали, как отставить ногу и где держать руки. От их костюмов, ярких и блестящих, у Бервина запестрело в глазах.

И тут он всё понял.

Скорее всего, на этот раз он спьяну натворил что-то такое, что сэр Дис, обозлившись, удумал свести его с ума. А может, просто узнал о том, что Бервин наделал раньше, и ещё раньше, и до того. А может, и про леди Рослин из Каэр Мейр узнал, и про попорченную блондиночку-рабыню, которую надо было доставить заказчику непременно девой. Да мало ли натворил Бервин — оруженосец верный, но слегка увлекающийся, служивший вот уже десять лет и ещё пять злопамятному сэру Дису.

— Королю Эриу и Придайна, — подал голос второй ши, тот, что отдал Бервину плащ, — должно проследовать с нами.

Бервин решительно замотал головой, разбрызгивая воду с волос.

«Не Имболк нынче, такие шутки шутить, — мысли в голове метались, как пикси в банке. — И как, клурикона ему в погреб, сэр Дис это проделал?»

Бервину за пятнадцать лет службы у сэра Дисглейрио Тэлврина довелось видеть всякое и во многом поучаствовать. Так что толпа ряженых ши была не самым впечатляющим зрелищем: заплатил пять золотых деревенским на редкие зелья, выставил пару ящиков коньяка, если виски не осталось, — и вот уже вся деревня дурачит с серьёзными лицами провинившегося оруженосца. Подбить фейри на розыгрыши проще простого.

Представив, как всё это могло быть организовано, Бервин успокоился и пошёл к лошади.

— Властелин Эриу и Придайна должен…

— Кому должен, всем прощаю, — огрызнулся Бервин, забираясь на лошадь, и вдарил ногами ей по бокам, разворачивая в сторону деревни, за которой разбила лагерь банда сэра Диса.

По дороге ему попался косматый грогах с тележкой оранжевой репы.

Бервин остановил коня и обратился к нему:

— Селянин!

Грогах бросил тележку, выпучил свои большие, круглые, как у кота, глазищи и рухнул ниц, да так, что впечатался лбом в дорожную пыль, глотнул её и закашлялся, отплёвываясь.

— Я только спросить хотел, где в вашем селе поутру хлеба можно купить и пива?

— Многие века и весёлой жизни королю, — пробубнил грогах.

«И этот купленный», — понял Бервин, сплюнул в сердцах и натянул поводья.

Ещё две попытки завести разговоры с селянами по дороге через деревню закончились такой же убогой клоунадой. И он запаниковал. Стал вспоминать, что случилось вечером.

Но после того, как гном Тидир влил в свой серебряный рог четвёртую бутылку виски и, ухмыляясь в бороду, передал его Бервину, всё обрывалось.

Сон вспоминался совершенно не к месту. Всплыл, будто бы пузырь газа из чёрно-торфяной болотной мглы, но не лопнул, исчезая из памяти, а замерцал радужными отливами таких деталей, что Бервину сделалось совсем не по себе.

Привиделась нынешней ночью ему старуха, седая и в лохмотьях, какие даже самые убогие фейри не носят. Вышла в сумерках из-за деревьев: худая, лицо — череп, обтянутый морщинистой кожей, а запавшие глаза подёрнуты плёнками бельм.

— Кого ждёшь под дубом, юноша? — прошамкала беззубым ртом.

Пьяный Бервин в ту минуту полон был счастливого предвкушения, ведь Гвен должна была прибежать с минуты на минуту.

— Подругу.

Старуха рассмеялась.

— Не придёт. Обманула. А я вот здесь.

Рука с рельефом чёрных в лунном свете вен потянулась к его лицу.

Бервин выдержал, не отпрянул. Сэр Дис учил уважению к женщинам, как бы те ни выглядели. Мало ли от чего такое могло приключиться? Гейс женщина нарушила — вот и страдает. Слепая — вот и хочет коснуться, представить, с кем говорит.

Пальцы старухи обожгли щёку холодом. Но прикосновение её отозвалось внутри странным влечением, замешанным на страхе.

— Помочь тебе чем? — спросил Бервин. — Проводить до деревни?

— Возляжешь со мной, Бервин Гвейр? — старуха уставилась на него бельмами, погладила, словно оценивая крепость мышц, по плечу, коснулась груди.

«Да она ж преставится прежде, чем успеет стянуть лохмотья», — подумал Бервин и живо представил себе, как опадёт на траву рваное платье и изодранный плащ бабки, а последние искры её магии рассеются в ночной мгле.

— Ну, давай, — пьяно хихикнул он и осторожно обнял костлявое тело, ощутив, как в ладони упираются кости таза.

И бельма в глубине глазниц старухи растаяли тотчас, открывая невозможную синеву глаз, потемнели ресницы и брови, разгладилась кожа, а лицо помолодело, сделавшись юным и страшным в своей невозможной красоте.

И вот уже прильнула к Бервину молодая женщина с волосами цвета лунного серебра, поймала губами его губы и потянула вниз, на траву.

С ней-то, с красавицей синеокой, он возлёг, и не только. Настолько «не только», что до сих пор тянуло усталостью, будто всю ночь и впрямь кутил с девицей. Руки помнили тепло. Спина — вес. Лицо не старухи уже, чужое, пугающее в своём совершенстве, всплыло в памяти. И от этого вдоль хребта шёл холод, какого не бывает от похмелья.

Владычица.

Слово само встало в горле. Он его проглотил.