Как приручить дракона

Глава 1. Отрицание

Посвящается всем моим киборгам, тиграм и индейцам. Особенно — из 8 «Б» и 11 класса.

Автор настаивает: все, описанное в этой истории — выдумка, фантастика, и никакого отношения к реально существующим или существовавшим учебным заведениям и жившим или живущим людям не имеет. Все совпадения случайны, все персонажи — вымышлены.

Единственный способ избавиться от Дракона — это иметь своего собственного.

х/ф «Убить дракона»

Они пришли ко мне — полным составом. Мой одиннадцатый «бэ» класс, мои ребятки. Красивые, совсем взрослые девочки. Широкоплечие, высокие, мужественные мальчики. Палата интенсивной терапии стала очень тесной, шумной — но это было хорошо. Если бы я умел плакать — я бы плакал от радости, потому что чувствовал почти абсолютное счастье. Почему «почти»?

Потому что помирать — это скверная штука, как ни крути.

— Серафимыч, не раскисайте, ну пожалуйста! — У Ленки Филипцовой глаза уже были на мокром месте. — Не сдавайтесь! Вот вас и в РНПЦ перевели, тут такие врачи — ух! Они что-то придумают! Не сдавайтесь, ладно?

Филипцова — очень красивая девочка, настоящая белорусочка: сероглазая, с пшеничными длинными локонами, стройная и ладненькая. Олимпиадница по химии. В этом году взяла место на республике и должна была пройти в медицинский без экзаменов. Таким девочкам нельзя плакать, от этого погода портится.

Я криво улыбнулся и показал Филипцовой большой палец. Получилось не очень бодро. Не так, как должно было получиться у молодого мужчины тридцати пяти лет, который всю жизнь занимался спортом, не курил, почти не пил и только и делал, что «не раскисал». Я держался как положено, очень неплохо держался все эти три года. Держался по большей части из-за них, из-за моего одиннадцатого «бэ»!

— Серафимыч! — Светик, Святослав Шкандратов, первый хулиган, борец за правду и отличный парень. Он раздвинул своими широкими плечами одноклассников, глянул на меня голубоглазо и юношеским баском проговорил: — Я поступил. На бюджет! В политехнический. Мы все поступили, даже Четвертинка! Четвертинка русский на шестьдесят баллов сдал, представляете?

— Я на машиниста пойду, — тихо сказал невысокий Рома Четвертной. — Мне баллов хватит. Спасибо за аттестат, Серафимыч. Если б не вы...

Я погрозил ему пальцем. Ну да, я у них вел четыре предмета: географию, обществоведение, всемирную историю и историю Беларуси. Отметки у Ромы там получились порядочные и при этом вполне заслуженные. Он здорово подтянулся за последние три года. Да и вообще, как говорят белорусы — «вылюднел».

Четвертной-Четвертинка был из неблагополучной семьи, у него батя сидел за убийство. Когда я пришел к ним домой первый раз (в пятом классе, тогда меня только назначили классным руководителем), то одурел: вместо пола там оказалась земля, просто — голая земля, а вместо обоев — бревна с торчащей из стыков стекловатой. В двадцать первом веке. В социальном, почти европейском государстве.

Когда я приходил к Роме в последний раз года два назад, пол там имелся, дощатый, лакированный. И вместо стекловаты и бревен на стенах благоухала аккуратная вагонка. Его мать вышла замуж второй раз, за хорошего дядьку из лесхоза. И Рома, который по отцу был Непрядвин, с отчимом крепко сдружился и в четырнадцать, во время оформления паспорта, даже взял его фамилию — Четвертной. Конечно, пацаны засыпали его приколами про мелкий рост, и фамилия мигом трансформировалась в прозвище, но Четвертинка — это гораздо менее обидно, чем Рома-Бич, уж поверьте.

— Мы вам будем в «телегу» писать, да? Сделаем общий чат! Может, вы говорить сейчас и не можете, но писать-то — да? Я вам видео сниму, как устроилась в Витебске, что там за город... Мы все снимем! Вы, главное, не сдавайтесь, кто ж мелких учить будет? Ивановна? — Филипцова обрадовалась такой своей придумке и обернулась к подружкам за поддержкой. И те закивали, некоторые не очень уверенно. — Конечно, пишите, свои мысли пишите, все что угодно. Что у вас тут происходит, какие соседи... Вы очень интересно рассказываете и пишете тоже интересно, мы все будем читать! Да?

— Да, да... — вразнобой согласились ребятки.

Да, да. У них впереди — новая жизнь. Универ или технарь, общага или съемная квартира. Кипеж и дурдом, полная голова новых впечатлений, эмоций, идей, мест и людей. Уж я-то знаю! Кажется, мы неплохо поработали эти шесть лет, и я их подготовил ко всему этому так хорошо, как только смог. А теперь — не собираюсь им мешать. Пусть летят, орлята!

А вот они — собираются. Они точно собираются помешать мне помереть тут, на этой больничной койке. Хотят, чтобы я держался, эти замечательные мальчики и девочки, юноши и девушки. Выпускники! Завтрашние студенты, цвет и гордость, да что там — то самое наше будущее.

— Ивановна понаучивает! — прогудел кто-то.

Я усмехнулся, ребятки разулыбались. Ивановна работала у нас в школе второй историчкой и бесила меня не меньше, чем детей. Ну, знаете, вот это: «Открываем учебники на сорок четвертой странице и письменно отвечаем на вопросы в конце параграфа! Звонок для учителя! Я не могу по истории поставить тебе восемь, если по математике — пять! А голову ты дома не забыл?» Педагогическая мерзость как она есть. Из тех, что ругают школьников за пирсинг, а сами раскрашивают волосы в три цвета сразу и наносят на лицо боевую раскраску в стиле недоспавшего енота-полоскуна. Бог с ней, с Ивановной.

Тут штука была в другом — ребятки пытались помешать мне помереть уже во второй раз.

Если быть честным — они мешали мне помереть все последние два, а то и три года — это точно. С самой этой дерьмовой пандемии. Тогда меня знатно накрыло... Тогда многих накрыло. Двустороннее воспаление легких, миокардит и прочие сопутствующие радости типа дисфункции вегетативной нервной системы. Верите, нет — мои мальчики и девочки тогда собрались всем своим восьмиклашечьим табором под окнами инфекционки и песни пели, которые мы вместе учили на турслете. Например — «Катюшу», а еще — «Группу крови» и другое всякое. Я тогда впервые за неделю с кровати встал и к окну подошел. На морально-волевых. А еще через месяц — выписался. А кто у них экзамены после девятого примет по истории Беларуси? Ивановна, что ли?

Не бывает таких детей? Молодежь нынче пошла с гнильцой? Идите в задницу, это я вам как учитель года Республики Беларусь говорю, педагог с высшей категорией и кандидат исторических наук! Вот они, тут. Мой одиннадцатый «бэ». И сейчас они уже вряд ли мне помешают помереть. Потому что два таких простеньких термина — «постковидный синдром» и «обострение наследственных хронических заболеваний» — иногда обозначают дерьмо, которое разгрести невозможно. Ни на морально-волевых, ни при помощи «ух каких врачей» из РНПЦ. Особенно если это дерьмо называется наследственная невральная амиотрофия Шарко-Мари-Тута в запущенной стадии, с крепкими такими сопутствующими проблемами.

— Ну все, достаточно! — раздался голос медсестры из коридора. — Ребята, вам пора. Пациенту нужен покой!

Какой покой-то? Вечный, что ли? Какие глупости она несет... Но им и вправду было пора.

Ребята уходили один за другим, прощались. Последним ушел Светик.

— Серафимыч, ты им всем там покажи, а? Ты не сдавайся! Ты классно держался, я тебе отвечаю! — сказал он сдавленным голосом и скрипнул зубами.

Это, пожалуй, было уже слишком. Даже для такого прожженного препода, как я. Потому — я сложил пальцы в рокерскую козу, со всей возможной лихостью отсалютовал и подмигнул Шкандратову и быстрее отвернулся: настолько, насколько позволяли трубки, которые торчали у меня изо всех приличных и неприличных мест.

— Соня, пульс! — вдруг раздался встревоженный голос, и вокруг меня забегали медики.

Носились тут со мной как с писаной торбой, если честно. С одной стороны — льстило, мол, ценят. У Новосёлова из девятого «А» мама главврачом нашей райбольницы работала, вот — пристроили в областной центр. Получается, финансового капитала я не нажил, зато социального — выше крыши. Теперь пользуюсь. А с другой стороны — дали бы уже помереть, что ли? Хотя страшно, очень страшно. И обидно, если честно.

***

Я проснулся среди ночи, с первым же ударом грома. Открыл глаза моментально и секунду наслаждался этим прекрасным чувством, когда ничего не болит, и надежда, что само прошло, начинает теплиться на самом краешке сознания. Тщетная, дерьмовая надежда. Она испарилась, когда вместе со вторым ударом грома боль вернулась. А вместе с болью пришла и злоба. Злоба на эти идиотские трубки, на эту палату и РНПЦ. Если бы не Новоселова — я бы сбежал из города и тихо подох где-нибудь на пригорке, у костра, на берегу речки, на свежем воздухе, вот в такую же грозу.

За каким бесом мне тут гнить еще... Сколько? Пять дней? Неделю? Две недели? В одиночной палате, с идиотскими передачами по телевизору и медсестрами с сочувствующими лицами. Они-то все уже про меня прекрасно знали.

Третий удар грома ворвался в палату вместе с порывом сырого ветра, мощным и яростным. Окно хлопнуло и задребезжало, раскрывшись. Настоящий вихрь пополам с дождем прошелся по помещению, разбрасывая банки и склянки, бумажки и какую-то мелочевку. Мне не так-то давно прокапали анальгетики, так что было... Не хорошо, нет. Терпимо. И, наверное, из-за действия анальгетиков я и решился. Решился на побег!

Конечно, руки и ноги слушались меня откровенно плохо, но выдернуть все трубки и вынуть катетер от капельницы сил еще хватило. В конце концов — палата располагалась на втором этаже, РНПЦ стоял на самой окраине Гомеля, и до того самого пригорка у речки тут было рукой подать! До любого пригорка! И окна мои выходили наружу, за ограду! Даже если не дойду — тогда останется надежда, что меня не найдут, и мой одиннадцатый «бэ» потом сложит легенды о том, что Георгий Серафимович Пепеляев поправился, сбежал из больницы и теперь бродит по свету, изучая флору и фауну далеких жарких стран.

Ради этого стоило хотя бы попытаться.

Так что я доковылял до самого подоконника на трясущихся ногах, ухватился за батарею, пытаясь сдержать головокружение и, дождавшись очередного удара грома, сиганул вниз — прямо в кучу скошенной травы и листьев, которую местные дворники не удосужились убрать вчера. Да хранит их Всевышний, этих ленивых дворников!

— Пха-а-а... — Лежать среди мокрой травы в идиотской больничной пижаме — это было хоть и скверно, но получше, чем прохлаждаться с трубкой в глотке.

По крайней мере, я чувствовал жизнь! А еще — какую-то железную штуковину, которая впивалась мне в бок! Пошарив рукой, я обнаружил черенок от грабель или другого садового инструмента, распознать который не представлялось никакой возможности. Само навершие обломалось, остался только металлический обод с огрызком железяки...

Я решил использовать черенок как посох: оперся и встал, ощутимо покачиваясь. Крутило ноги, кружилась голова, сердце стучало как сумасшедшее, позвоночник грозил высыпаться через задницу на газон. Организм стонал и выл, но я привычно задвинул эти стоны и вытье в самый дальний уголок сознания и заковылял прочь, к таким близким и таким далеким стволам сосен, которые качались и скрипели под ударами стихии. С усилием я переставлял ноги, заставлял себя дышать, опираться на посох — и идти дальше. Плоть слаба, дух животворит!

Хлестал дождь, гром гремел не переставая, молнии разрезали ночную тьму. Меня била крупная дрожь, я чувствовал, что вот-вот сдамся, и потому на самой лесной опушке остановился, задрал голову вверх, в это грозовое небо, подставляя лицо струям ливня, и захрипел так громко, как был только способен:

— Я ведь неплохо держался, да?! Я классно держался, слышишь? Я сделал всё, что успел!

И вдруг какой-то нечеловеческий, глубокий голос, исходящий то ли с самых небес, то ли из подземных глубин, пророкотал:

— О да, Георгий. Ты очень неплохо держался!

— Кто здесь? — Ничего менее идиотского мне в голову не пришло.

— А есть ли разница? Он позволил мне предложить тебе еще поработать, и этого — довольно, — ответил голос.

— «Он»? Кто — он? Где ты? — Я почти на ощупь добрался до ближайшей сосны, уперся спиной в сырой ствол дерева и выставил перед собой этот дурацкий черенок то ли от граблей, то ли от вил. — А ну — покажись!

— Он... Тот, кому ты кричал. Тот, кого ты спрашивал, — откликнулся мой собеседник. — Тот, на кого ты злишься.

Почему-то я ни разу не подумал о том, что сбрендил. Слишком часто в последние пару лет я имел дело с пограничным состоянием психики, мне было с чем сравнивать, это точно. Голос казался реальным, настолько же реальным, как шум ветра или грозовые раскаты.

И как вот эта невероятная шаровая молния, которая, прокатившись по ветвям сосен, медленно подлетела и замерла перед самым кончиком моего идиотского, нелепого оружия. Сплетенный из электрических разрядов шар искрил и переливался странным многоцветьем на расстоянии вытянутой руки, и это было самое удивительное, что я видел за свою не такую уж и длинную жизнь.

— Так что насчет того, чтобы снова поработать? — Голос звучал не из сверкающего болида, нет. Отовсюду! Или — прямо в моем мозгу? — Мне ты подходишь гораздо лучше, чем остальные варианты. Определенно — ты умеешь держаться до конца, и это может помочь.

— Сделка с дьяволом? — не удержался я. — Не пойдет. Я играю за другую команду.

— А-ха-ха-ха! Смельчак, да? Молодец, молодец... Я предлагаю тебе здоровое тело. Новую жизнь. Новый мир. Новые возможности. А ты пообещай мне, что будешь делать то, что умеешь лучше всего и держаться до последнего. А еще — я потребую от тебя одну-единственную услугу взамен... Сразу после перехода.

— «Перехода»? Какого... А впрочем... — В конце концов, даже если я сбрендил, то какая теперь разница? Возвращаться в палату? Ну нет! — Но я не собираюсь делать подлости, слышишь?

Жить хотелось страшно. А замершая перед моим лицом шаровая молния служила прямым доказательством: творится нечто невообразимое, мистическое, запредельное. Если мне и могло помочь хоть что-то, то это было именно то, что здесь и прямо сейчас происходит! И плевать, что я всегда представлял себе встречу с высшими силами несколько по-другому...

— Даже перед лицом смерти хорохоришься и морализируешь? Молодец, молодец... Подлость ты не совершишь. Ты совершишь величайшую милость, даруешь страдающему существу свободу! Соглашайся! Считай — тебя заметили, заметили, как ты держался!

— Да!

— Что? — обрадованно удивился голос.

— ДА!

— Третий раз переспрашивать не буду. Помни — одна услуга! Ты обещал!

Шаровая молния рванулась мне в самое лицо, и я попробовал отшатнуться и ударился затылком о ствол дерева... А потом все заполонил яркий-яркий свет.

***

Я открыл глаза и выдохнул. По-прежнему громыхала гроза, но дождь слегка поутих. Болел затылок — похоже, я сильно приложился о сосну! А больше... Больше ничего не болело! И я не слышал своего сердца! Это было очень странно: его грохочущий ритм сопровождал меня уже последние три или четыре месяца, а теперь — я не слышал! С испугу даже приложил два пальца к сонной артерии и различил четкий, мерный стук: тах, тах, тах... Шестьдесят, может быть — семьдесят ударов в минуту. Фантастика!

А еще — фантастикой было наличие бороды. Бороду я вообще-то носил. Но в больнице с меня ее нещадно сбрили: всякие маски и трубки надевать было несподручно. А тут — борода! Ну, пусть не борода — щетина, но...

— Ты обещал! — грянул голос. — Иди ко мне, Георгий! Иди!

Я ведь так и не выпустил этот черенок, так что оперся на него, встал и... И ноги мои держали меня! О Господи! О, какое счастье: мои ноги были крепкими и сильными, голова не кружилась, и я, хотя и был слаб, но больше не умирал! Шаг за шагом, ускоряясь, я двинулся на голос, который звал меня из дремучей чащи, оттуда, где виднелись сполохи лесного пожара.

— Иди сюда. Иди и выполни обещанное!

Я шагнул из-под лесного покрова на широкую обугленную поляну. Там и тут еще вздымались в небо языки пламени, шипела зола под струями дождя... А в центре... Такой сильной волны восторга и ужаса я не испытывал, кажется, с тех самых пор, как на крохотной парусной яхте с друзьями попал в лютый шторм на Черном море. Стихия, мощь, ярость и величие — вот что олицетворяло собой существо, которое предстало передо мной.

Великолепный белый дракон восседал на поляне, и его чудовищные, невероятные глаза смотрели мне в самую душу.

— Иди и убей меня, Георгий, — сказал тот самый голос. — Освободи меня прежде, чем сюда доберутся другие.

Он взмахнул крыльями — и я увидел огромную рваную рану на боку дракона. В глазах его читалось страдание и мольба, и это было так сильно и так искренне, что я, повинуясь странному импульсу, шагнул вперед, сжимая в руках этот свой идиотский черенок.

— Делай что должно, — кивнул дракон. — И будь что будет.

И я ударил так сильно, как только был способен, и раздался рев боли и торжества. А потом меня с ног до головы окатило чем-то горячим, и в голове как будто взорвалась сверхновая, и погасла, и тьма поглотила меня.

Глава 2. Гнев

Я открыл глаза, увидел белый потолок и длинные прямоугольные светильники, вдохнул пропахший медикаментами воздух и одними губами выругался. Похоже, по блату начали морфин мне давать, теперь вот драконы мерещатся. А я уже почти поверил, что получится помереть с высоко поднятой головой, при попытке к бегству, а не прикованным к постели овощем.

Бессилие — вот что всегда вызывало во мне лютую ярость. Бессилие и невозможность никак изменить ситуацию. Я почти поверил в то, что в моей жизни — пусть и перед самой смертью — произошло нечто из ряда вон выходящее! Что все было не зря, что... Что чудеса случаются? И вот — опять. Беленый потолок, дрожащий свет люминесцентных ламп. Все тщетно, да? Пусть чудо и было настоящим кошмаром... Интересно, а побег мой мне тоже привиделся или только страшный голос, шаровая молния и дракон? Понятия не имею, как работает морфин, скорее всего — именно так.

Решил глянуть на окно: ночью от порыва ветра и удара треснуло одно из стекол, это я очень хорошо помнил. Если есть трещина — значит, бежать я точно пытался! По крайней мере, это значило бы, что я не раскис и не сдался, как и просили мои ребятки. Так что я рывком сел, повернулся к окну и... Я сел рывком!!!

— Однако, здравствуйте! — только и смог проговорить я и прислушался к своим ощущениям.

Босыми ногами я чувствовал холодный пол. Задницей — продавленные пружины кровати. Во рту присутствовало ощущение, как будто там кто-то сдох, в голове гудело, тело ломило. Но я сидел и пялился на оконную раму, на дубраву за окном и... И откуда там дубрава? Сосновый же был лес! И почему календарь на стене — на латинице? И что за бред такой: «24 iyunya — Rozhdestvo Ioanna Predtechi, den' tezoimenitstva Gosudarya Vserossijskogo». И не продолжается ли действие морфина?

Определенно, я находился вовсе не в той палате, из которой убежал. И точно — не в том же РНПЦ. Это была больничка, да. Но — никаких трубок, никаких катетеров и капельниц из меня не торчало... Только браслет наручника на левом запястье обнаружился, на довольно длинной цепочке, которая приковывала меня к кроватной спинке. Однако, здравствуйте. Это что, у нас теперь принудительная медицина? За побег меня определили в тюремный медпункт или как он там называется? Или мне это всё мерещится?

— НЕ МЕРЕЩИТСЯ! НЕ НАДЕЙСЯ! — сказал тот самый голос, и я аж подпрыгнул на кровати.

В этом казенном помещении совершенно точно никого не было! Только я! Я?

Наконец мне пришло в голову осмотреть себя. А голос... Разберемся! Слуховые галлюцинации — не самое худшее, с чем мне приходилось жить. Руки и ноги были в доступности, так что я принялся разглядывать свои конечности и осмотром остался доволен. Худощавые, жилистые, мускулистые руки и ноги — какие у меня были лет в двадцать пять или двадцать семь. Не Аполлон и не Геркулес, да, но до того, как слег и совсем потерял контакт с организмом — со спортом был на «ты». Бег, турнички, брусья, плавание, постоянная физическая активность... Не от хорошей жизни, а потому что не мог по-другому: казалось — остановлюсь, и болезнь меня доконает. Мне удавалось убегать от немощи целых десять лет после того, как поставили диагноз. Такой же, как у отца. Но «корона» меня догнала и притормозила. И потому последние три года — десять тысяч ме-е-едленных шагов в день, двадцать отжиманий за подход, стариковская гимнастика и пара асан из йоги — это был мой максимум, после которого я чувствовал себя как выжатый лимон. Ну, и работа, да. Уроки. Уроки я проводил от и до, а потом вообще никак себя не чувствовал. Медленно умирал.

А тут — руки и ноги были в порядке. Здоровые, крепкие. И это мне не мерещилось: я лег на спину, покрутил велосипед в пижамных штанах — и остался доволен! Задрал пижамную рубаху и ткнул себя в пресс — ух, прямо как в универе и в первые годы после армии! И что, что я тощий? Зато кубики есть! И вообще — никакой не тощий, а хлесткий! Тощий я был... до всей этой чертовщины.

— Больной! Вы очнулись? — с незнакомым акцентом спросила молодая крепкотелая женщина в белом халате, заглядывая в палату. — Чего вы безобразничаете? Я сейчас опричников позову, лежите смирно!

Однако, снова здравствуйте! Во-первых, у нее на шее болтался бейджик, на котором было написано «Lidiya Gorshkova, medicinskaya sestra vysshej kategorii», а во-вторых... А во-вторых — почему она милицию-полицию опричниками зовет? Ну, и в-третьих, я ухватил себя за бороду и снова едва не выругался: ну каким таким чудным образом выросла у меня борода?

— Я не буяню, — сказал я, выдернул из этой бороды волос и поморщился от комариного укуса боли. — Трах-тибидох-тибидох. И ничего мне не мерещится, и ничего я крышей не поехал.

Волос был медно-рыжий. Мой. Значит, я — это я. Почему-то выведение этой аксиомы показалось очень-очень важным аспектом. Зеркало бы еще найти...

— Лидочка, я смотрю — господин Пепеляев пришел в себя? — раздался хриплый голос, который при этом определенно принадлежал даме. — Мы побеседуем? Закройте дверь в палату, снаружи. И никого не пускайте! Не переживайте, ваш пациент — человек благоразумный и ответственный, мы с ним найдем общий язык.

Пепеляев — это я. Но почему — «господин»? Что это еще за новости? У нас в Беларуси так обращаться вообще-то не очень принято. Обходились идиотским «мужчина!», «женщина!» или «извините, пожалуйста...» В официальные моменты по имени-отчеству величали. А тут — господин? Ну, может, тетенька слегка с прибабахом? С этими «опричниками» всех мастей такое бывает... С другой стороны — а с кем не бывает?

Я сфокусировал взгляд на входе в палату.

Дверь — обычная, деревянная. Рамы — тоже. А вот дамочка, которая вошла... Очень необычная. Лет пятидесяти, коротко стриженная, волосы выкрашены в ярко-алый цвет, фигура — поджарая, походка — энергичная. Лицо... Бывалое! Взгляд — прищуренный, разлет тщательно подведенных бровей — ироничный и скептический, макияж — кричащий, но ввиду возраста — такое прощается. Сразу видно: прошла Крым, Рим и все что угодно. Встречал таких и в школе: прожженные, матерые учителки, которые и матом покрыть могут, и научат как положено, лучше любой молоденькой дуры, лепечущей про гуманизм и инклюзивность, но ни бельмеса не смыслящей в своем предмете.

Но особое мое внимание привлек ее костюм: эдакий милитари-комбез черного цвета, с весьма специфическими шевронами. На левом плече — двуглавый орел белого цвета, геометричный, с мечом и молотом в лапах. На предплечье — метла и собачья голова. Одуреть! Реально — опричник, что ли? Откуда все это в нашей Синеокой Республике? Нет, мы русских не боимся, мы друзья и союзники, но наряд — претенциозный до невозможности! И не слыхал я никогда о таких шевронах, ни у ФСБ, ни у какой другой российской структуры... Да и интернет бы весь на дерьмо изошел, если бы символику опричников Ивана Грозного кто-то ввел в официальный оборот. И тем более — если бы людей с такой символикой на форме ввели в Беларусь. Я бы точно был в курсе!

— Итак, Георгий Пепеляев, двадцать пять лет, уроженец Великого Княжества,— заговорила она, разглядывая что-то в планшетном ПК незнакомой мне модели. — Контужены при исполнении воинского долга, ага, служба в Поисковом батальоне... Направлены в тыл на излечение... Сбежали из больницы и были замечены в контакте с хтонической Сущностью высшего порядка. Я смотрю, в ваших глазах непонимание, да? Ладно, давайте по пунктам. Я присяду? Эх, закурить бы... Вы курите? Хотя мы же в больнице... Вот оформит доктор выписку, заберу вас к нам — и покурим.

— Не курю. Здоровье берегу, — просипел я, постепенно переходя из стадии «отрицания» сразу к «компромиссу».

Гнев — это мимо. Чего злиться-то? Даже если я сбрендил — это всяко лучше, чем помер. Но я не сбрендил. Я — это я. Здоровее, свежее — определенно. Может — подлечили? Или это, как его... Путешествие души? Тут о чем угодно задумаешься, в такой ситуации!

— Ну, со здоровьем-то теперь у вас проблем нет, — хмыкнула дама. — Я выписку видела. Меня Наталья Кузьминична зовут. Пруткова моя фамилия.

Я фыркнул: Кузьминична, значит. Пруткова. Ну-ну. Но в удостоверение, которое она мне протянула — глянул. Ни бельмеса не понял: убрала она его быстро, но там все было сплошь на латинке, хотя фотка ее имелась. С круглой печатью с этим орлом странным... И фамилия-имя именно эти значились, пусть и на транслите.

— А вы не фыркайте... — Она спрятала удостоверение в карман и снова взялась за планшет. — Вы лучше скажите, как вас зовут, раз уж мы решили начать всё сначала. Я ведь должна понять, в каком состоянии ваш рассудок. В выписке об этом ни слова, психиатр вас не обследовал. Итак, фамилия-имя-отчество?

— Георгий Серафимович Пепеляев, — отчеканил я, потому как терять мне было совершенно нечего.

— Место рождения и род занятий?

— Вышемир, Беларусь. Учитель истории, географии, обществоведения.

Я заметил, как Пруткова слегка поморщилась при упоминании Беларуси, и сделал себе в мозгу зарубку. Похоже, она тоже из тех, кто разводит бурю в стакане: Беларусь, Белоруссия, вот это вот всё. Или есть какая-то другая причина? Но в целом — похоже, всё сошлось. Тут мои имя-отчество тоже принадлежали мне, что бы ни значило это «тут».

— Так... Ладно, учительствовали... Служили-то где?

Служил я после универа именно там, где она и сказала в начале беседы: в 52-м отдельном специализированном поисковом батальоне главного управления идеологической работы Министерства обороны Республики Беларусь. Но почему-то мне казалось, что если я брякну все как есть — получится не очень. Поэтому начал я медленно:

— Отдельный, специализированный...

— ...гвардейский его высочества цесаревича Феодора Иоанновича поисковый батальон! — кивнула она. — То есть долговременная память у вас в порядке. Что касается сути операции, во время которой вы, господин Пепеляев, получили контузию — запрос отправим куда следует, нечего об этом в земщине языком трепать. Война недавно отгремела, и каждый из нас исполнял свой долг на своем месте...

А я подавился слюной и кашлял довольно долго. Потому что мне захотелось спросить примерно как тому типу из фильма про Шурика: «Какой-какой матери?» Точней, «Какого-какого Иоанновича?» И «Какой-какой земщине?» И еще много всяких «каких-каких». Но желание это я подавил. Потому что или она сбрендила, или я, или — никто. Просто факты, которыми я располагаю, в нынешних условиях потеряли актуальность. Источники информации утратили доверие. А для настоящего историка это значит что? Надо искать другие источники, а до этого — молчать в тряпочку и не плодить абсурдные теории.

В коридоре в это время послышалась какая-то суета, гул голосов, даже — ругань. В палату влетела Лидочка Горшкова с напуганным лицом и зачастила:

— Там эти... Из юридики! Но им же нельзя! Они же не могут просто так...

Брови Натальи Кузьминичны взлетели на самый лоб, выражая высшую степень изумления и возмущения. Дверь в палату вдруг распахнулась с грохотом, настежь, при этом вторая, меньшая, створка, которая была намертво закреплена и, похоже, открывалась только чтобы вывезти каталку или перенести мебель, саданула о стену с такой же силой, как и первая, широкая. Порыв ветра ударил в окна, окно звякнуло — и на моих глазах на стекле появилась трещина! Точно такая же, как... Как в РНПЦ! На том же самом месте!

— Магия в земщине?! — рявкнула Наталья Кузьминична навстречу входящим в палату мужчинам весьма живописной наружности. — Жевуский! Это снова ты? Забываешься, старый хряк? Здесь вам не Несвижская юридика, Радзивилловы прихвостни!

— Госпожа штабс-капитан, ну какая магия? — расплылся в довольной, как у объевшегося сметаны кота, улыбке старший из них: седоватый и лысоватый мужчина, крупный, мясистый. — Так, ветерок подул, дверцы открылись... Сквозняки-с! Земские больницы, сами понимаете. И, на минуточку, не прихвостни — а самые настоящие Радзивиллы! Вот тут со мной — пан Кшиштоф Радзивилл, представитель рода, с предложением к господину Пепеляеву.

Магия вне Хогвартса. Дерьмо-то какое. Вот тут-то меня и пробрало снова. Даже в груди печь начало! Гнев? Ну, пусть будет гнев. Что за ересь такая произошла со мной этой ночью?! Где я оказался?! Зачем я убил дракона? Почему я здоров? И что это за дерьмовая манера — врываться в больничную палату?! Магия?! Какая, дерьмо собачье, магия?! Гнев клокотал внутри и стремился вырваться наружу, кажется — еще секунда, и я кинулся бы на этих троих с кулаками, но — вдруг почувствовал, как браслет наручника впился мне в запястье, оставляя болезненные красные следы.

А тот голос сказал:

— МОЙ ПАРЕНЬ. ВСЁ ПРАВИЛЬНО — ОНИ БУДУТ УНИЧТОЖЕНЫ. МЫ СОЖРЕМ ИХ ВСЕХ. ИСПЕПЕЛИМ. СО ВРЕМЕНЕМ. А ПОКА — СМОТРИ, СЛУШАЙ, ЗАПОМИНАЙ.

Мне хватило выдержки не подпрыгнуть на кровати. «Сожрем»? Сроду людей не кушал и впредь не собирался. Хотя лысая башка крупного дяди, который прошел в своих сапожищах прямо на середину помещения, вызывала бешеное желание по ней стукнуть. Вообще все трое: и этот боров, и двое молодых — выглядели не менее претенциозно, чем Пруткова. Позеры какие-то, морды кирпича просят. Желтые сапоги, пышные кафтаны странного кроя, богато изукрашенные пояса... На груди у каждого — гербовый щит с тремя охотничьими рогами на серебряном поле. Радзивилловский герб! Однако...

Я уже устал удивляться, если честно. И злоба куда-то ушла, мне даже удалось не выругаться, когда один из двух молодых визитеров — небритый и с явно воспаленными после недавних алкогольных возлияний глазами на красивом, но порочном лице, — шагнул вперед и протянул мне какую-то карточку типа визитки:

— Пан Пепеляев-Горинович? Клан и род князей Радзивиллов предлагает вам покровительство. Мы найдем применение и вашим способностям... — сказал он. А закончил непонятно: — И их отсутствию. Поверьте — не в ваших интересах тянуть с решением. Мы умеем быть щедрыми к верным людям и безжалостными к врагам.

Карточку я взял. И посмотрел в глаза этому... Кшиштофу? Честно — я не из тех белорусов, которые фанатеют от древних шляхетских родов типа Радзивиллов, Огинских, Гаштольдов и Ольшанских. Я историк и примерно представляю, как именно складывались отношения у ополяченных панов с моим народом. Поэтому бегать по потолку от радости не собирался — и мне было все равно, ряженые они, психи ненормальные или настоящие Радзивиллы. Всё — одинаково плохо.

— На сем настало время удалиться, — раскланялся по-шутовски толстый Жевуский. — До побачення, госпожа штабс-капитан. До побачення, пан Пепеляев-Горинович.

И за каким хреном они про Гориновичей вспомнили?.. К чему это вообще?

В этот самый момент в палату вбежала целая толпа вооруженных людей — похоже, запоздало среагировала охрана, но, увидев кафтаны и гербы визитеров, служивые несколько замешкались, возникла суета, и Жевуский позволил увести себя, Кшиштофа и третьего, оставшегося неизвестным.

— Господи Боже! — Когда навязчивые посетители нас покинули, Пруткова прошлась туда-сюда по палате и горестно вздохнула: — Какой-то дурдом. И курить хочется... Послушайте, Пепеляев, вы же видите — нам тут не дадут поговорить спокойно. А и вам, и мне очень хочется во всем разобраться. Верно?

— Да, — выдохнул я, пытаясь справиться с вновь накатившей на меня злостью. — Разобраться хочется. Ничего не понятно.

— Как вы себя чувствуете? — участливо поинтересовалась она.

— Кажется, лучше, чем за последние несколько лет, — честно признался я.

— Хм! Неудивительно. Вы ведь дракона убили... Сущность высшего порядка! Убили же? — Глаза этой женщины стали похожи на стволы крупнокалиберных пулеметов.

— Понятия не имею. — Я взялся за голову. — Что-то такое помнится, какой-то белый дракон, раненый. Какой-то голос. Какая-то палка у меня в руках. Он просил, чтобы я убил его! Что все это значит? Я думал — у меня бред, если честно.

— Могу вообразить, — кивнула Наталья Кузьминична. — Черепно-мозговая травма, сильнейшая контузия... Вы прибыли сюда в беспамятстве, по сути — в коме! Земские врачи не знали, что с вами делать, военные маги-целители были бессильны. Кстати, почему это? Ну, это уточним. Но вы сбежали! Выскочили со второго этажа и рванули в лес! А потом охрана вас обнаружила среди выгоревшей поляны, в окружении драконьих костей. А обследование показало, что вы — здоровы. Как должен быть здоров двадцатипятилетний мужчина, который служил в Поисковом батальоне и, соответственно, подходил по группе годности. Представляете?

— Не представляю. — Гнать правду-матку было, кажется, лучшим вариантом в моем случае. Или — не гнать вовсе. — Но если это привело к тому, что я выздоровел, шевелю руками и ногами, разговариваю с вами, и если мне дадут поесть — то ситуация в целом меня устраивает.

— А вы оптимист, Пепеляев! — хохотнула она. — Давайте так: вы напишете отказную от госпитализации, а я вас отвезу в отличную кафешку — пообедать. А потом подброшу домой, в Вышемир. Мне как раз придет ваше полное досье, и мы обсудим, как нам быть дальше...

— Вот так запросто? — Я попробовал закинуть удочку на будущее. — Но убийство дракона… и все дела... Это ведь не каждый день случается, да?

— Дракона? Это вы про Сущность? Потому я и здесь, потому я и здесь... В ваших интересах не быть запертым в жутких опричных застенках, верно?

— Очень даже верно, — кивнул я. — Мне застенки не очень нравятся, я больше природу люблю.

— А в моих — и в наших, в государственных интересах — держать вас под контролем. При этом — подальше от аристократических родов и других, скажем так, интересантов... Поищем разумный компромисс. И не сверкайте на меня глазами, Пепеляев. Мы с вами сейчас в одной лодке. Я — ваш опричный куратор, деваться некуда. Соглашайтесь!

— Если дадите мне нормальную одежду и обещаете, что накормите — я не против. Я ведь черт знает сколько времени провел прикованным к кровати в качестве овоща, а тут — однако, здравствуйте! Здоров и полон сил! Одни плюсы, сами понимаете. Еще и накормить обещают, и женщина за меня расплатиться хочет — это у меня впервые.

— А-а-атлично! — радостно прохрипела Пруткова. Все-таки ее голос — это что-то с чем-то, у меня даже в горле засвербело. — Лидочка! Принесите Георгию Серафимовичу одежду и позовите доктора, пациент выписывается!

Глава 3. Торг

Огромный, сочный шмат среднепрожаренной говядины с помидорками черри и молодой картошечкой, золотистой, ароматной — что вообще может быть лучше? Я впился в бифштекс зубами и заурчал от удовольствия.

После того как последние два месяца я ел в основном детское питание, больничный «нисчемушный» суп и пил одну водичку — это было на самом деле райское наслаждение. За такое счастье я готов был смириться с магией, драконами, наглыми Радзивиллами, курящей крепчайшие папиросы Натальей Кузьминичной и всеми прочими странностями, произошедшими со мной с момента, когда мои ребятки из одиннадцатого «бэ» покинули палату. Новая реальность? Другой мир? Если мне сейчас принесут пятьдесят грамм виски, употребив которые я не останусь без почек — то пусть будет новый мир! Как сказал тот голос...

— ТЫ НЕПЛОХО ДЕРЖАЛСЯ И ВЫПОЛНИЛ ОБЕЩАНИЕ! — проревел мой невидимый собеседник. — И ЭТА НОВАЯ ЖИЗНЬ И НОВЫЙ МИР — ТВОЯ НАГРАДА. ДРАКОН УМЕР, ДА ЗДРАВСТВУЕТ ДРАКОН!

Я и виду не подал. Ну — голос. Ну страшный. Охота ему реветь — пускай ревет. Это всяко менее дерьмовая штука, чем миофасциальный болевой синдром и его обострение во время выпускных экзаменов в школе. Можно и потерпеть. Терпеть чужой рев довольно просто, если сожрал почти полкило мяса — и никакой лютой изжоги за этим не последовало, и вообще — желудок, кажется, готов принять еще столько же с большим удовольствием. Вот уж правда: оценить что-то по достоинству можно, только потеряв это...

Когда я был маленький, мой дед говаривал: «Ешь, пока рот свеж». Только сейчас врубился, что это значит.

— Что, в армии таким не баловали? У меня прямо сердце радуется от такого твоего аппетита! — почти по-матерински посмотрела на меня Наталья Кузьминична и затянулась папиросой, а потом выпустила густой табачный дым из ноздрей и прохрипела: — А я вот кофе выпью. По-ордынски, на песке... О, а вот и файлик с вашим досье прислали... Ах, черт, мы же в земщине, здесь не Сеть, а семь казней египетских! Пока загружу — полжизни пройдет...

Вдруг она поднесла руку к уху и лицо ее изменилось:

— Да, Иван Иванович! Слушаю... — Похоже, там располагалась мини-гарнитура, наушник — что-то вроде того. — Ка-а-акой артефакт? Но где мы сейчас... Ах, Радзивиллы? Не-е-ет, это не может быть совпадением! У меня есть одна мысль, сейчас догрузится файл, и я вам ее смогу или подтвердить, или — опровергнуть. Нужно буквально пару секунд.

Ее глаза расширились, она посмотрела в экран своего планшета, и я тоже туда заглянул, изогнув шею. И увидел свою физиономию! Молодую, рыжую, можно даже сказать — интеллигентную, слегка потрепанную, с темно-карими глазами и явными следами недосыпа. Без бороды и с короткой армейской стрижкой. Это точно был я! Я!

Я, а точнее — мой разум, моя душа — что угодно, по чьему-то велению, по чьему-то хотению оказался в альтернативной версии молодого себя в альтернативной версии нашего лучшего из миров! Одуреть можно! А можно и не одуревать. Я еще и дракона деревяшкой убил, вот это — одуреть так одуреть. А переносы сознания там, параллельные миры... Никогда не был материалистом, и вообще: плоть слаба, дух животворит! Даже если это такое странное посмертие — почему бы и нет? Картошечка, говядина, крепкие здоровые ноги — это как минимум чистилище, если не рай!

— Иван Иванович, вы не поверите! — Пруткова говорила с кем-то и смотрела на меня такими глазами, что я стал жевать мясо в два раза быстрее. На всякий случай. — Передо мной сейчас сидит именно тот, кто вам нужен. Чистая нулевка, служил в Поисковом. Да, да, ошибки быть не может. И по его душу приходил некто Жевуский с Кшиштофом Радзивиллом, предлагали ему покровительство... Сейчас спрошу... Пепеляев! Как вы относитесь к тому, чтобы заработать три тысячи денег?

— Подлости не совершаю, маленьких детей не мучаю, сексом за деньги не занимаюсь, — откликнулся я. — А кто предлагает? Работа постоянная или временная?

— Сыскной приказ, по договору подряда. Приехали, сделали дело, уехали. Это по вашему профилю, вы ведь историк, археолог, да? Ну, и поисковый батальон, опять же...

Дался ей этот поисковый батальон! Нет, дело мы во время службы делали важное: перезахоронения жертв Великой Отечественной войны, увековечивание памяти павших... Но, кажется, тут часть, в которой служил здешний Пепеляев, имела несколько более широкий спектр задач.

— А еще — вы нулевка. Вам это вообще ничего не стоит. А три тысячи денег — это три тысячи денег, — припечатала Пруткова. — Две зарплаты уездного учителя, а? За двадцать минут работы.

— На Сыскной приказ, — уточнил я.

— А у вас есть проблемы с ярыжками?

— У меня нет проблем с ярыжками, — заверил я.

Откуда у меня с ними могли быть проблемы, если с ярыжками я был знаком сугубо теоретически? А билет по государственному устройству России при царе Алексее Михайловиче Тишайшем на экзамене в универе ответил на крепкую девятку! Там и про ярыжек было, и про Сыскной приказ, и про другие приказы... Я тогда повышенную стипуху подтвердил, какие уж тут проблемы? Проблема была в том, что я и не пытался понять, как могут уживаться ярыжки, технологичный планшет Прутковой, опричники, магия и тот крутой электрокар, на котором Наталья Кузьминична меня привезла в это, прямо скажем, средней паршивости кафе, которое ничем не отличалось от десятков подобных заведений в Гомеле, например, Могилеве или Минске моей родной Беларуси.

— А-а-а-атлично! — обрадовалась опричница. — Доедайте, поедем к смежникам, пока Радзивиллы лапу на арте... Хм! Пока в наших услугах еще нуждаются.

Интересно, жутко интересно! Дивный новый мир! Молодое, здоровое тело! С ходу — две, а то и три самые настоящие, большие тайны!

Очень хотелось спросить про нулевку, про войну, про город, где мы находимся, и про таинственного Ивана Ивановича, и вообще — про все на свете, но... Как историк, я привык обращаться в первую очередь к письменным источникам, во вторую — к вещественным, и только в третью — к устному народному творчеству. Поэтому помалкивал. Как все устаканится — изучу, почитаю, выясню. Вон и Сеть у них есть, то есть — какой-то аналог интернета. Не пропаду, освоюсь! Если чему и учат на историческом факультете — так это работать с огромными объемами информации, переосмысливать их и выдавать нечто понятное и удобоваримое для широкой публики.

Пруткова, явно нервничая, выпила адски горячий кофе залпом, одной затяжкой докурила папиросу и смотрела на то, как я дожевываю мясо с картошкой.

— Бруки не заляпай. — Она так и сказала: «бруки». — Вон как их тебе Лидочка Горшкова отутюжила!

— Они немнущиеся. — Я проглотил мясо и вытер губы салфеткой. — Можно было не гладить. И вообще — плохо погладила, стрелки тут не нужны, не тот фасончик.

— Она позаботиться хотела о солдатике! — усмехнулась Наталья Кузьминична.

— Однако, похвально, — кивнул я. — Ответственная женщина. С четкой гражданской позицией.

Брюки были нормальные, военные карго, с карманами. Рубашка, а точнее, китель — тоже. И то, и другое — оливкового цвета, без знаков различия. Ботинки — тоже оливковые, на тракторной подошве, замшевые, с тряпичными вставками, чтоб нога дышала. Очень удобные. Из невоенного у меня только одна футболка имелась — белая, обычная. Остальное белье — тоже оливковое. Похоже, у Пепеляева с вещичками негусто после армии! Все свое ношу с собой, да?

Надо будет ревизию рюкзака сделать, хоть на документы свои глянуть. Может, телефон имеется или еще что... Но это — потом.

Если есть легальная возможность заработать на стороне — ее стоило реализовать. Похоже, меня зашвырнуло сюда всерьез и надолго, так что предстояло осваиваться. И начинать инфильтрацию и ассимиляцию с заработка — неплохая идея. Судя по ценам в кафешке, три тысячи денег — хорошая сумма, мы тут на двоих на тридцатку посидели. Кстати, «деньги» — это местная валюта. Как у нас — рубль. Одна деньга, две деньги... Забавно! На три тысячи я себе цивильный костюмчик прикуплю и постричься схожу... Постричься — это обязательно. Во-первых, зарос, волосы уши чешут, непривычно. А во-вторых: хочешь почувствовать в жизни новизну и поднять настроение — постригись. Или татуировку сделай, это даже на дольше сработает!

— Едем? — спросил я и встал из-за стола. — К вашему этому Ивану Ивановичу?

— Он не мой. Он государев и свой собственный. Говорят еще — ордынский, но это неточно.

Еще и орда какая-то... То кофе у них по-ордынски, то Иван Иванович. Сплошные тайны!

***

Город, по которому мы ехали, походил на десятки, если не сотни, областных и районных центров, которых полным-полно по всему постсоветскому пространству. Разве что тут вместо панельных девятиэтажек и хрущевских пятиэтажек преобладали панельные же десятиэтажки и краснокирпичные четырехэтажки в районах постарше. Никаким евроремонтом тут и не пахло, сайдинг, похоже, был не в моде. А вот лепнина, всякие канделябры-завитушки и маковки в стиле московского Кремля или собора Василия Блаженного — это да. Этого хватало. Псевдорусский стиль — вот как это называется.

На одном из монументальных административных зданий я выхватил взглядом вывеску с названием: «Gomelskaya zemskaya biblioteka imeni Vladimira Strekopytova».

— Ага! — сказал я. — Значит, всё-таки Гомель.

— А ты думал — что? — не вынимая папироску изо рта, спросила Пруткова. — Ческе-Будейовице?

Похоже, опричница решила перейти со мной на «ты». Но я, например, ничего такого не решал. Меня, если честно, уже бесили эти ее папироски. Что она там курила — трынь-траву? Аяуаску? Хотя — аяуаску вроде пьют, а не курят. В любом случае — табачищще был ядреный, аж глаза слезились.

Массивный, огромный электрокар, похожий на тесла-кибертрак и бэтмобиль одновременно, она вела одной рукой, потому как переключать передачи тут не требовалось, все делала автоматика. Электрокаров на городских дорогах было великое множество, я в принципе за десять минут езды от больнички до кафе и вот сейчас — не встретил ни одной машины с выхлопной трубой. Они тут что — повально за экологию?

— А я ничего не думал, — пришлось все-таки отвечать, слишком уж пристально она на меня смотрела. А лучше бы — на дорогу пялилась! — Мне некогда думать было: меня контузило, я в коме валялся, сами же сказали. А потом через окно сигал, когда к этой вашей сущности в гости ходил.

— А чего ходил-то? — Машина притормозила на светофоре.

— А вот подумалось мне, что я помираю, — признался я. — И очень не захотелось в четырех стенах жизнь заканчивать. Вот и сиганул из окна... Голова кружилась, нашел какую-то палку и пошел... Ну, и встретил.

— Кого?

Я был уверен — она записывает. Или бортовой компьютер машины все фиксирует, или эта гарнитура ее — в ухе, или планшет, например. Потому старался не врать, но и правду по поводу странной ситуации в башке Георгия Серафимовича Пепеляева ненароком не выдать. Конечно, странная лояльность со стороны Прутковой, которая явно обладала немалым весом, раз сумела без проволочек забрать меня из больнички, вызывала массу вопросов. Пока что такая ситуация была мне на руку, давала возможность освоиться. Но при этом — вынуждала отвечать на вот такие вот вопросы...

— Кого-кого... Ну, сложно сказать! Я же не совсем в порядке был, понимаете? Мало ли что примерещится?

— Юлишь, Пепеляев. Не в порядке он был... Залез в Мнемозинскую Хтонь по самые помидоры, устроил свистопляску в эфире, прикончил Сущность — а потом: «не в порядке»! Колись давай!

— Ну-у-у... — Я почесал бороду и призадумался слегка, пытаясь осознать услышанное. А потом выдал как есть: — Там был дракон. Белый. Довольно крупный. Ну, как два коня размером примерно. Раненый. Он попросил его убить. Ну — я и убил.

— И всё? — Она выплюнула папиросу, папироса не попала в полуприкрытое окно, ляпнулась ей на комбез да так и тлела. — Вот так просто — убил хтоническую Сущность?

— Слушайте, ну что вы от меня хотите, Наталья Кузьминична? Он сказал: убьешь меня — будешь здоров и всё такое. А я был не здоров и очень хотел поправиться. Да и вообще — он просто страшный, этот дракон. Как его не послушаться? А я не какой-нибудь великий спецназовец или этот, как его... архимаг! Я...

— Нулевка ты, — кивнула Пруткова. — С историческим образованием. Из Поискового батальона. Понятно, почему Скуратов-Бельский тебя пригласил, чтобы об тебя самоубиться. Он всегда был сторонником баланса, этот ненормальный...

— А?

— Бэ! Sapienti sat, как говорили в Первой Империи Людей. Разумному — достаточно. Захочешь — потом сам прояснишь... Или я тебе проясню, если с ума сойду или напьюсь сильнее, чем обычно. Но со здоровьем у тебя точно проблем теперь до-о-олго не будет. Если тебя никто не убьет.

— Спасибо вам, Наталья Кузьминична, большое, за слова такие теплые! — изобразил шутовской поклон я. Настолько, насколько это было возможно в стесненных условиях электрокара. — И у вас сейчас папироса промежность пропалит.

— Твою-то ма-а-ать! — выругалась она, подхватила тлеющий окурок и таки выбросила его в окно. А потом опомнилась: — Какого фига? Ничего бы оно не пропалило... Я же в форме!

Форма у них огнеупорная, что ли?

Дальше мы ехали в молчании. Свернули в какую-то промзону, где я сполна насладился видами бетонных заборов, металлических ангаров, грохочущих цехов по производству непонятно чего, разбитых дорог и прочего всякого-разного. Около казенных металлических ворот с ржавыми двуглавыми орлами на створках Пруткова остановила электрокар и посигналила. Ворота открыли какие-то лихие дяди в шлемах-сферах и громоздких бронежилетах, вооруженные черными угловатыми автоматами.

Через секунду двери уехали куда-то вверх, и Пруткова скомандовала:

— На выход! — и полезла наружу.

Ну, и я тоже — полез. Навстречу нам из приземистого двухэтажного здания уже спешил какой-то бородатый тип в стильном сером гражданском костюме и почему-то в военных ботинках. Он крепко, по-мужски, поздоровался за руку с Натальей Кузьминичной, а потом глянул на меня и проговорил с непередаваемой интонацией:

— Слишком много рыжих на квадратный метр, — а потом вздохнул и представился: — Рикович, Иван Иванович. Целовальник Сыскного приказа.

Он тоже был рыжий и молодой, как и я. И тоже — бородатый, да. Только его рыжина была светлее, а радужки вокруг зрачков — похоже, разноцветные. Один глаз голубой, а другой — зеленоватый, но, может быть, это из-за освещения так казалось: солнце близилось к закату. Этот Рикович зачем-то потрогал свой висок двумя пальцами правой руки, его глаза удивленно раскрылись, а потом он протянул мне руку для приветствия:

— Действительно, совершеннейший ноль! Даже удивительно, как будто стенку попробовал отсканировать. Вы нам, пожалуй, и правда подходите... Наталья Кузьминична вас в курс дела ввела?

Руку я пожал и ответил:

— Что-то по профилю поискового батальона, за хорошие деньги. Дело двадцати минут.

— Плюс-минус, — кивнул он. А потом вдруг несколько растерянно добавил: — Вы это... Ну, извините, что ли. Нам просто специалиста из Москвы ждать некогда, открыть нужно прямо сейчас, все сроки горят. Мы договор подряда честь по чести составим, земским налоговикам положенные пятнадцать процентов отчислим, в пенсионный фонд — тоже. Мы же не шарашкина контора какая-то... Пройдемте? Наталья Кузьминична, документы у вас? Сходите к Юрченке, оформите договор на три тысячи. Георгий Серафимович, а вам на счет или наличными лучше?

— Наличными, — не задумываясь, откликнулся я.

Мало ли как оно обернется?

— Уф, ладно... — почему-то напрягся он. — Пойдемте.

И я пошел за Риковичем. Пока шел и смотрел на его затылок, думал о том, что плыву по течению. Что вокруг меня какой-то сплошной экшн и ни минуты передышки этот мир мне пока не дал! Зато — дал возможность вот так вот быстро и энергично идти куда-то за молодым целовальником, что бы это ни значило. Нет, то есть, что такое целовальник, я знал — это один из придворных или приказных чинов в царской еще Руси, но что это значит здесь — одному Богу известно! В любом случае если за возможность бодро ходить, дышать полной грудью и есть картошку с мясом нужно расплатиться временным заплывом по течению — я совсем не против. Такой компромисс меня полностью устраивает...

Через малозаметную металлическую дверцу мы прошли к винтовой лестнице с гулкими ступеньками, спустились куда-то под землю, метров на десять точно. Пройдя мимо поста охраны и рамки с датчиками, явно более сложными, чем обычный металлодетектор, попали в длинный, освещенный лампами дневного света коридор с кучей дверей по обеим сторонам. Касанием ладони Иван Иванович Рикович открывал одни раздвижные двери за другими, мы прошли целую анфиладу комнат, пока наконец не оказались в помещении, разгороженном толстой стеклянной стеной. Здесь дежурили люди в костюмах, похожих на скафандры РХБЗ. Эти типы мигом принялись облачать целовальника в точно такое же защитное снаряжение. Попробовали сунуться и ко мне, но рыжебородый сыскарь что-то им такое сказал, из-за чего они быстро отстали. Пока Рикович облачался — я прилип к бронестеклу и рассматривал происходящее на той стороне.

На самом деле ничего там такого не происходило, просто на верстаке стояла штуковина, которую так и подмывало назвать малахитовой шкатулкой. Потому что она была зеленая, каменная, светилась и походила именно на шкатулку.

— Георгий Серафимович! Вам нужно туда зайти и открыть ларец. И показать нам, что там лежит, только и всего.

— Однако! — сказал я. — «Только и всего»?

Пахло это дело первостатейным дерьмом. Но, в конце концов, если бы они хотели просто меня угробить — у них имелась тысяча вариантов воплотить такую идею в жизнь. И для этого меня не нужно было тащить Бог знает куда и втирать какую-то дичь про договор подряда и документы. Похоже, у ребят произошел реальный форс-мажор, а я подвернулся как нельзя кстати. Или кто-то меня им подвернул! Очень уж все это вовремя произошло: дракон, попадание и все прочее... «Не верю!» — как говорил Станиславский.

За моей спиной один из скафандров уже закручивал вручную вентиль — задраивал нас тут, герметизировал помещение. Второй замер за пультом у входа за стеклянную перегородку.

— Вы готовы? — спросил Рикович.

— А какая разница? — ответил вопросом на вопрос я. — Ну пойду. Ну посмотрю.

И пошел. Скафандр за пультом нажал на кнопку, кусок перегородки зашипел и отъехал в сторону, я вошел, перегородка снова стала монолитной. Изумительно! Меня дважды замуровали! Я еще раз поглядел на шкатулку, пожал плечами, подошел к верстаку, на котором она стояла, взял с него какие-то пассатижи с пластиковой изоляцией на рукоятках и, чувствуя себя полным идиотом, потрогал ими крышку странного артефакта. Ну да, спасут меня пассатижи, если эти ребята такие меры безопасности приняли!

Ничего не происходило. Шкатулка продолжала сиять, я был жив. Ну и ладно! Теми же пассатижами подцепил крючочек, которым удерживалась крышка, сдвинул его в сторону, открыл крышку и на секунду замер. Серьезно? Каменный цветок?

Он был похож на дикую кустарниковую розу — пышный цветок на тонкой ножке, изготовленный из неизвестных мне самоцветов. Красивая штуковина, лепесток к лепестку! Артефакт сиял, переливался, мерцал... Наверное, не стоило хватать его пассатижами, а ну как отломаю что-нибудь? В общем, я подцепил его пальцами, поближе к бутону, достал из шкатулки и продемонстрировал ребятам в скафандрах.

Они там устроили настоящее светопреставление: забегали по всему помещению, начали обниматься, аплодировать... Как будто космический корабль посадили, честное слово. Настоящий дурдом!

— Куда его девать-то? — спросил я.

Голос из репродуктора над моей головой произнес:

— Положите в пластиковый контейнер подходящих размеров. Вы не представляете, что именно сделали, Георгий Серафимович! Это — прорыв, определенно прорыв! — У парня-научника явно была истерика.

А другой голос в моей голове рявкнул:

— НАДО БЫЛО ПРОСИТЬ БОЛЬШЕ ДЕНЕГ! НАМНОГО БОЛЬШЕ!

— Всё будет, но не сразу, — отреагировал я, а потом спохватился: надеюсь, никто этого не заметил?

Я сунул розу в какую-то пластиковую посудину (их тут хватало, всех форм и размеров), закрыл крышкой до щелчка, поставил на верстак — подальше от малахитовой шкатулки — и спросил:

— Что дальше?

— Выходите, выходите, Георгий Серафимович, — замахал мне руками Рикович. — Вы молодец!

Его глаза так и сверкали из-под защитного стекла скафандра. Ну а мне это все, в общем-то, ничего не стоило, кроме нервов, так что особенным молодцом я себя не чувствовал. Дождался, пока выход открылся, шагнул за перегородку и сунул руки в карманы, ожидая дальнейшего развития событий. И внезапно ощутил, как накатила смертельная усталость: слишком длинный день, слишком много всего!

— Ну что, Георгий Серафимович? — Рикович был уже тут как тут. — Видите — всё получилось, все довольны... Сейчас вас наши специалисты проверят на остаточные следы, и — можете быть свободны. И вот еще что... Как насчет постоянного сотрудничества? По договору подряда, внештатным, э-э-э-э... лаборантом, консультантом — посмотрим, какая есть вакансия. Хорошие деньги! Вы чем вообще собирались заниматься после демобилизации?

— Детей учить, — не стал раздумывать я. — Чем же еще?

— Да? — удивился он. — Вы что — идейный?

— А вы — нет? — парировал я.

— Действительно... — моргнул сыскарь. — Так вы подумайте над моим предложением, ладно? В конце концов, одно другому не мешает. Да и приработок, учитывая педагогическую специфику, лишним не будет...

— Мне бы домой, а? — Знать бы еще, есть у меня тут дом или нет! — Устал как собака... А вообще — подумаю.

Ну да, в любом из миров учитель — это призвание. Хотите денег — идите в бизнес. Или внештатником в мутную контору под названием Сыскной приказ. Земским ярыжкой на полставки. Отличные перспективы!

— Да-да-да... — засуетился Иван Иванович. — Пойдемте, пойдемте! А деньги и документы Наталья Кузьминична в машину принесет.

Мне уже было плевать на деньги, если честно. Больше всего на свете хотелось лечь на какую-нибудь горизонтальную поверхность и не двигаться часов восемь, а лучше — десять. Но, несмотря на бешеную усталость, я чувствовал себя практически счастливым. Дракон не обманул! Это и вправду похоже на новую жизнь, новый мир и новые возможности. А тот факт, что я ни бельмеса не врубался в суть происходящего... Ну когда это останавливало настоящих историков?

Глава 4. Депрессия

Солнце почти спряталось за крыши домов, последние оранжевые лучи освещали песочницу с парой забытых игрушек. Шумели листвой высокие каштаны с выкрашенными побелкой стволами, два кабыздоха дворняжьей наружности обильно справляли малую нужду на трансформаторную будку с облупившейся штукатуркой. В беседке, увитой диким виноградом, в домино играли орки. Я стоял как дурак у второго подъезда дома №3 по улице Мира и пялился на самых настоящих орков: зеленых и клыкастых, которые ляпали костями по деревянному столу и орали:

— Дубль-нах!

— Мыло-врот!

— Рыба-ять!

Рядом с ними на столе стояла большая пластиковая бутылка с пивом — литра на два, настоящая «торпеда». Антураж дополняла загаженная табачным пеплом и окурками банка из-под шпротов. Орки время от времени прикладывались к пиву, рыгали и курили.

— О! Гоша-нах! — заорал один из них, в трениках и растянутой майке-алкашке. — Мужики, Гоша с армейки вернулся-ять!

— Го-о-оша-а-а!!! — завопили орки и кинулись ко мне — здороваться и обниматься. — Сосе-е-ед!

Сказать, что я одурел — значит ничего не сказать. Орки? Обнимаются? Однако! При этом тело мое работало независимо от сознания: жало зеленые руки, хлопало по плечам и приветствовало этих действительно стремных на вид типов:

— Рад видеть, Шкилет! Здорово, Морда, как сам? Как там твои спиногрызы, Зебра?

Ничем другим, кроме как вмешательством подсознания и памяти тутошнего Пепеляева, я это объяснить не мог. Похоже — он реально знал этих клыкастых тварей и никакого когнитивного диссонанса от наличия фэнтезийных монстров в ржавой беседке во дворе жилого четырехэтажного дома не испытывал. Это были его знакомые, что-то типа вечных алкашей у подъезда.

— Пиво-ять бушь? Посидишь с нами-врот? — интересовались зеленокожие мужики. — А то сгоняем за догоном-х? Возьмем-ска на магазе бырла и кильку в томате-нах, а? Ха-а-арашо посидим-нах!

— Спать хочу — сил нет, — признался я. — Домой пойду.

— Ну, давай-давай, нах! — одобрили соседские орки. — Ключи твои у Шиферихи, зайди к ней, она дома.

Знал бы я еще, где живет эта Шифериха и что это за зверь такой...

— Гошенька! — высунулась из окна второго этажа какая-то необъятная румяная баба. — Мейне херцен, поднимайся ко мне, я тебе ключики отдам! И пирогами угощу!

Наверное, это и есть Шифериха? Свой-то адрес я знал, посмотрел в медицинской карте. В бумажном, человеческом, привычном мне документе! Там хоть и латинкой, а буковки написаны — можно прочитать... А вот идентификационная карта, которая вместо паспорта, водительских прав и военного билета использовалась, оказалась пластиковой, с чипом. Я так понял, что кое-кто тут вообще браслетом ограничивался, но в той области, что местные называли «земщиной», документ с мордой лица на фотографии был необходим.

Орки пошли дальше лупиться в домино и допивать пиво, а я взялся за обшарпанную дверную ручку, окинул взглядом деревянную рельефную дверь, наклеенные тут и там бумажные объявления самого разного содержания, изрисованные стены... Нет, точно — как в детство вернулся! Никаких домофонов, камер... Свобода!

Мужик на ступенях подъездной лестницы тоже чувствовал свободу. Он разлегся весьма вольготно, выставил вертикально вверх объемное брюхо, торчащее из-под мастерки-олимпийки во всю мощь, закинул руки за голову и храпел соловьем. Человеку было хорошо! Человеку ли? Черт знает... Башка у него была крупная, плечи — в два раза шире моих, борода — знатная, до самой груди, кисти рук — широкие, предплечья — как у армрестлера. А ростом — ну, едва ли мне по грудь. Может — метр сорок или метр пятьдесят.

«Хр-р-р-р-р!!! — рычал его крупный нос, и седоватая борода шевелилась под напором воздуха. — Ур-р-р-р!»

— Гоша! Я тута! Мейне херцен, ты где потерялся? — раздался голос сверху.

— Переступаю через какого-то мужика...

— Доннерветтер, какого мужика? — вострубила на весь подъезд Шифериха. — Это не мой Шифер там храпит? Отто, думмкопфише швайнехунд, пьянь! Снова бухал с гоблинами на гаражах?

По лестнице загрохотали тяжелые шаги, и вскоре появилась громоздкая краснолицая мадам с бигудями в волосах, обряженная в цветастый халат, резиновые шлепанцы и кожаный (!) передник. Роста она была примерно такого же, как лежащий на лестнице мужик: метр сорок — метр пятьдесят. Ничтоже сумняшеся, сия гром-баба ухватила дядьку за бороду и принялась трясти его башку и ругаться то ли по-немецки, то ли по-еврейски, а скорее всего — на каком-то третьем, неизвестном мне языке. При этом затылок бородача нещадно бился о ступеньки, мне даже стало страшно.

— Проснись, гроссе тойфель, проснись, скотина, чтобы я могла убить тебя, глядя в твои бесстыжие глаза!

— Гертруда, майне либе! — Веки мужчины наконец приподнялись, и он, пожевав губами, проговорил: — Нет на свете тебя прекрасней, о моя большая-пребольшая любовь Гертруда! Я принес тебе свиную ногу, лилия сердца моего!

Однако, я мог ожидать всего, но... Но не крупный окорок в прозрачном полиэтиленовом пакете, который пьяненький крепкотелый бородач ловким движением руки на манер букета роз вытащил из-под своей спины и вручил супруге. Он, оказывается, лежал на свинской ноге все это время. Удобно, наверное.

— Это мне, Отто, мейне шнукипуци? Это так мило! — Она пуще прежнего зарделась и явно была смущена таким вниманием, так что отпустила его бороду, и Отто со всей мочи шмякнулся башкой о ступеньки. — О, майн Готт, как это мило! Вставай, муженек, мы должны пойти и отдать Гоше штрейзелькухен, потому что мальчик только что из армии, а там так отвратительно кормят! И ключи! Мы отдадим ему ключи. А потом я тебя поцелую!

Я очень надеялся, что штрейзелькухен — это тот самый обещанный пирог, а не какой-нибудь флюгегехаймен... От этой странной парочки, похоже, всего можно было ожидать! В моей голове уже в полный рост вставал вопрос об их расовой принадлежности, но принципиальным он не был, так что эту загадку я оставил до лучших времен.

— Гоша, майн фройнд, приветствую на славной вышемирской земле! Если есть на свете рай — это Вышемирский край! — провозгласил Отто Шифер. — Погляди, погляди, какие тут валькирии!

Он, ей-Богу, попытался ухватить жену за ляжку, но она двинула его свиной ногой по роже и счастливо расхохоталась. Любовь у них, похоже. Большая! Спустя секунд двадцать возни и попыток Отто встать на ноги чета Шиферов все-таки начала подниматься на второй этаж, а я шагал за ними, придерживая угашенного в хлам коренастого бородача за плечи, чтобы он не опрокинулся. Ну, и по пути смотрел на пропаленные зажигалками подоконники, матерные слова на стенах подъезда (сплошь латинкой), разглядывал двери квартир. Деревянные, железные, обитые дерматином. Господи, на меня прямо веяло духом девяностых!

«Dasha iz chetvertogo pod'ezda blyad'» — гласила самая крупная из надписей. Неистребимая классика! И внезапно: «Сhtoby siyat' yarche solnca, ne nuzhno krasit' volosy v sinij!» Всё, ничего умнее сегодня уже не будет...

— А вот и штрейзельку-у-у-хен! — заорала мне в самое лицо Шифериха, она же — Гертруда, высовываясь за дверь и размахивая одуряюще пахнущим пирогом.

Ну как — в лицо? В район пупа примерно. Все-таки эта парочка была довольно приземистой конституции. Зато другие параметры и у мужика, и у женщины однозначно можно было признать выдающимися!

— И ключи! — Соседка потрясла передо мной связкой на цепочке. — Бери-бери. Там всё в порядке, я пыль протирала каждый месяц и пылесосила, так что — аллес ин орднунг, Гошенька! Чай, кофе — всё там у тебя есть в буфете! Попьешь чайку-то с пирожком перед сном! Форму для выпечки занеси мне потом, мейне херцен, она мне очень нравится.

— Спасибо большое, — сказал я.

И наконец потопал к себе, на четвертый этаж.

***

У меня, оказывается, имелась собственная однушка. Точно такая же, как в прошлой жизни. На том же самом месте, в том же самом городе, по точно такому же адресу. Улица Мира, дом 3, второй подъезд, четвертый этаж. Разве что пятого этажа тут не было — не строили тут пятиэтажек, Бог знает по какой причине, поэтому номера тамошней и тутошней жилплощади не совпадали. Да и хрущевкой это домостроение обозвать язык не поворачивался. Откуда тут Хрущев, если сегодня — День тезоименитства Государя Всероссийского, убиться можно!

Замок открылся с первого раза, дверь скрипнула, и я огляделся.

Обстановочка — ровно та, которую в народе называют «бабушкин ремонт». Трюмо в коридорчике, крючки для одежды на деревянной двери, обитой шкурой молодого дерматина. Рыжая краска на полу, поверх нее — плетеная циновка с надписью «Vytiraite nogi!» и какие-то паласные дорожки. Белая крашеная дверь в совмещенный санузел. Межкомнатные двери с идиотскими рифлеными стеклами. В комнате — удушливая стенка из кучи шкафов, шифоньеров и комодов и диван с клетчатым пледом. У окна — добитый письменный стол. На стене — ковер с психоделическими узорами. Это точно другой мир?

Я скинул ботинки, цепляясь носком одной ноги за пятку другой, и прошел в кухню, поставил на облупленный стол из ДСП пирог, пнул рыкнувший мне навстречу холодильник, полюбовался на плакат-календарь текущего года с какой-то фривольной блондинкой и цыкнул зубом: все-таки мир — другой! У блондинки имелись остренькие, довольно длинненькие ушки, и это совершенно точно была фотка, а не графика. Ну, и повесила его сюда, похоже, Шифериха. Не любил я излишнюю эротизацию жилого пространства: одни переживания, а толку — ноль. Не думаю, что местный Пепеляев сильно отличался в этом плане. А у Шиферихи — орднунг. Должен быть в квартире календарь, и баста!

Пока ставил чайник — красный, в белые горохи — и копался в буфете в поисках обещанных чая и кофе, меня вдруг накрыло отходняком.

— Однако, — сказал я, чувствуя крупную нервную дрожь и легкое головокружение. — Вот это я попал! Божечки, какая дичь со мной приключилась! Это ж надо!

Я так и сел — с пачкой черного чая в одной руке и пачкой арабики — в другой, прямо на пол. И слегка завыл:

— Ы-ы-ы-ыть!

Эти пачки меня просто добили — после всего, что я увидел за сегодня. Нет, я все могу понять, но...

Chaj chernyj «Kshatrij», proizvodstvo: Konfederaciya Radzhputana

Kofe «Igrok», 100% arabika, proizvodstvo: Koloniya Chernoj Gavani (Protektorat korolevstva Avalon).

Конфедерация Раджпутана, королевство Авалон, колония Черной Гавани... Какой кошмар. Нет, то есть я чисто интуитивно, как человек начитанный, в конце концов — историк, могу себе примерно представить, о чем идет речь. Раджпуты — это этносословная группа в северной Индии, как раз из варны кшатриев. Было такое государство Раджпутана и на нашей Земле, потом — стало штатом Раджастхан, самым большим в Индии, между прочим. Так что чай, похоже, оттуда. С полуострова Индостан. Хинди-руси бхай-бхай.

Авалон... Ну, глядя на плакатную эльфийку с томным взором и шикарным бюстом, которая позировала на фоне векового леса и каких-то мраморных развалин, легко можно было вообразить, что она имеет отношение к Авалону. Если физическая география тут плюс-минус соответствует привычной мне, то, совместив мифы и легенды про короля Артура, байки про фейри и Владычицу Озера с известными фактами из местной реальности, на восемьдесят процентов могу быть уверенным, что королевство это — где-то в районе Британских островов. Пресветлые эльфы, да, да... Колонии у них в жарких странах, где кофе выращивают!

И чего стоят теперь мои знания? Моя историческая квалификация, диплом с отличием, магистерский диссер и диссер же — кандидатский? Если бы они были в наличии — ими можно было бы подтереться. Хотя и неудобно подтираться плотным картоном, из которого дипломы делают, но сути это не меняет. Был историк, да весь вышел. Мои знания об истории Земли тут и даром не надь, и за деньги не надь. Что я там брякнул тому Ивану Ивановичу из Сыскного приказа? Детей я учить собрался? Чему? Индустриализации Белорусской Советской Социалистической Республики в первое послевоенное десятилетие? Или формированию института Президентства в независимой Республике Беларусь? Это — сидя в земском уездном городе какого-то Великого Княжества в составе Государства Российского?

— Ы-ы-ы-ыть... — Накатило серьезно.

Депрессия или не депрессия — но мне прямо грустно стало, очень-очень плохо! Представьте, что все, чему вы учились, все, что любили в своей профессии — коту под хвост! Но это ведь не повод чаю не попить? От кофе в такой ситуации только хуже станет, это я точно знаю.

— КАК БУДТО ТАКОГО НИКОГДА НЕ БЫЛО! — рявкнул голос, когда чайник уже начал закипать. — КАК БУДТО ТЫ С ТАКИМ НЕ СПРАВЛЯЛСЯ! ТЫ ЗАМЕНЯЛ ВСЕ ПРЕДМЕТЫ, КРОМЕ ТРУДОВ, ПО ДЕСЯТЬ УРОКОВ В ДЕНЬ ПЯТЬ ДНЕЙ В НЕДЕЛЮ! ТЕБЯ МОЖНО НАПУГАТЬ ДРУГИМ УЧЕБНИКОМ ИСТОРИИ?

— Однако! — Я даже хмыкнул от удивления. — Ты что, моим личным коучем нанялся? Подбадривать меня будешь и мотивировать? Тогда стоит тон сменить с рявкающе-рычащего на бархатный и доверительный. Ты же типа голосовой помощник или еще какая-то подобная дичь?

— В ДУШ СХОДИ, ЗАСРАНЕЦ! ВЫГЛЯДИШЬ КАК ДЕРЬМО И ПАХНЕШЬ ТАК ЖЕ! ТЕБЕ НЕ КОУЧ НУЖЕН, А ПИНОК ПОД ЖОПУ!

Похоже, мне удалось его пронять!

— Чаю выпью и схожу ополоснусь, чего ты орешь-то? — пошел на мировую со своей слуховой галлюцинацией я.

— Я НЕ ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ, БОЛВАН! — Кажется, в рявкающем голосе прорезались обиженные нотки.

— А кто? У меня из-за переселения рассудка началось раздвоение личности?

— МАЛО ТОГО ЧТО ТЫ ЗАСРАНЕЦ И БОЛВАН, ТАК ЕЩЕ И СЧИТАТЬ НЕ УМЕЕШЬ. ЕСЛИ НА ТО ПОШЛО — ТО РАСТРОЕНИЕ, А НЕ РАЗДВОЕНИЕ, ГОШИ ВЫ МОИ! У НАС С ВАМИ РАСТРОЕНИЕ ЛИЧНОСТИ. НО ЭТО СУЩИЙ БРЕД И НЕПРАВДА.

— А что — правда? — поинтересовался я.

— SAPIENTI SAT, ТАК ТЕБЕ СКАЗАЛА ОДНА РАЗУМНАЯ ЖЕНЩИНА! ВКЛЮЧИ МОЗГ И ПОДУМАЙ, ЧТО С ТОБОЙ ПРОИЗОШЛО НА САМОМ ДЕЛЕ И КАКИМИ ДАННЫМИ ПО ЭТОМУ ПОВОДУ ТЫ РАСПОЛАГАЕШЬ. А ЧТО КАСАЕТСЯ ШКОЛЫ... ЕСЛИ ТЕБЕ СНОВА НЕ ТЕРПИТСЯ ЗАТУСИТЬ С ТЫСЯЧЕЙ МАЛОЛЕТНИХ ИНДЕЙЦЕВ — НЕУЖЕЛИ ТЫ НЕ ПОДГОТОВИШЬСЯ ЗА ДВА МЕСЯЦА КАК СЛЕДУЕТ?

У меня в душе даже появилось что-то вроде благодарности к этому таинственному собеседнику за такие лестные отзывы о моих способностях и за уверенность в моих силах.

— Однако! — Я сыпанул горсть раджпутского чаю в кружку — тоже красную, с белыми горохами, отрезал себе шифериного восхитительного пирога и задумался.

Вообще-то, несмотря на историческое образование, я начинал педагогическую карьеру как учитель географии. Подрабатывал на пятом курсе. Я был молод, и мне нужны были деньги, ха-ха... Ну да, предметы смежные, но в географии гора-а-аздо больше от естественных наук, чем от гуманитарных. Вычислить давление, влажность, температуру воздуха в зависимости от высоты над уровнем моря? Для настоящего историка проще провести обряд изгнания дьявола, ей-Богу. А я — вычислял и бесконечные практические работы проводил... Ориентировался на ходу, разбавляя материалы из параграфов общей эрудицией. Ну, и готовился, да. Не без того. Зачем нужен учитель, который преподает только по учебнику? Способный ученик и так почитает текст по книжке, а неспособный — в принципе не может сконцентрироваться на материале более объемном, чем пост в «инсте» или «телеге»! Так что работал я географом — и неплохо работал! И глобус не пропил, хотя попытки были. Первые и вторые места по географии на районе занимали, понятное дело, лицей и гимназия. А вот третьи строчки олимпиадной таблицы прочно оккупировали уже мои выкормыши.

И что я, с историей Авалона не справлюсь? За два-то месяца? На уровне школьной программы? Хо-хо!

— ДОПИЛ? ВЗБОДРИЛСЯ? ШУРУЙ В ДУШ, ВОНЮЧКА!

— А ты — душнила. Невидимый, несуществующий душнила! — огрызнулся я. — Будешь плохо себя вести — пойду к психиатру. Или к экзорцисту. Вытравлю тебя этими, как их... Препаратами для глистов! То есть — от глистов.

— НЕ ПОЙДЕШЬ! НЕ ВЫТРАВИШЬ!

— Не пойду, не пойду. Сам разберусь. Я с язвой разобрался, с миофасциальным болевым синдромом разобрался, а с тобой, душный ты глюк, и подавно разберусь! Sapienti sat, говорите? Разумному — достаточно? Вот и мне хватит собственных сил!

Я зашвырнул ношеное нижнее белье в ванну, чтобы постирать его по студенческому методу — по ходу совершения гигиенических процедур, потом нашел в рюкзаке кусок пахнущего дегтем армейского мыла, сходил в комнату за полотенцами (они нашлись в одном из бесконечных ящиков комода) и, наконец, вознамерился помыться.

Сначала выкрутил холодный вентиль — трубы исторгли стон умирающего кита и каплю ржавой жижи. Потом — крутанул горячий, и смеситель затрясся в предсмертных конвульсиях, громко завыл, и лейка душа выдала мне на башку в качестве аперитива порцию кипятку, потом — ведро ледяной, как сердце бывшей, воды, а чуть позже — меня окатило с ног до головы ядреной порцией оранжевой жидкости!

— А-а-а-а-а-а!!! — завопил я, подпрыгнул едва ли не до потолка, оборвал клеенчатую занавеску вместе с держателем, и хотел было уже сбежать из ванной, но тут водопровод смилостивился, и полилась прекрасная, теплая, ровно такая, какая надо, водичка.

— Сосед! — раздался мужской голос из-за стены. — Ты вернулся, что ли? Чего орешь?

— Вернулся. Ошпарился! — откликнулся я куда-то в пространство.

— Надо ж было слить воду-то сначала! Тебя ж полгода не было! Ну, будет наука...

— Будет!.. — Со слышимостью тут дела обстояли точно как в наших «хрущевках»: просто прекрасно. То есть — очень дерьмово. Слышно было все, что нужно, и все, что не нужно.

Я постелил сразу на диван какую-то линялую простыню, кинул сверху подушку, укрылся тем самым пыльным клетчатым пледом, повернулся на бок — и вырубился практически моментально. Какие-то пару секунд что-то на краю сознания мелькало: про дракона, Малюту Скуратова, Святого Георгия и копье, — и мне почему-то все это показалось очень важным, но я слишком устал, так что сконцентрироваться не удалось категорически. Я уснул.

И не мешали мне ни орущие под окном коты, ни пьяные разговоры орков в беседке, ни насыщенная сексуальная жизнь четы Шиферов, за которой весь подъезд мог следить в аудиоформате, в режиме реального времени.

Глава 5. Принятие

— Двери закрывать не пробовал? — спросила Наталья Кузьминична Пруткова. — Совсем дурак?

— Ой, да кому я нужен... — вяло отмахнулся я, пытаясь открыть глаза спросонья.

— Давай расплюшчвай вочы! — внезапно по-белорусски заговорила опричница. — Кошмарно звучит, кстати. Вы, белорусы, как раз те самые черти в тихом омуте. Хрен разберешь, что у вас на душе. В какой момент вместо бульбы в вашей руке появится граната — сие тайна, покрытая мраком. Так вот: что это за фраза вообще такая дикая — «расплюшчвай вочы»? Бери молоток и расплющивай?

— Ничога вы не разумееце у сакавiтай ды мiлагучный мове... — откликнулся я. — Как будто по-русски ничего не звучит странно! Почему Настя — женское имя, а ненастье — плохая погода?

— Что? — удивилась она. — В каком смысле?

— Это я спрашиваю — что? Что вам тут нужно, Наталья свет Кузьминична? Я вообще-то сплю! — Я даже не пытался скрывать раздражение в голосе.

— Я тебе ведомость зарплатную от земских ярыжек принесла, чтобы ты расписался. И наличку. Ты свои мешки с деньгами в машине забыл. — Аргумент был более чем мощный.

— Головотяп! — признал я. — День был тяжелый, вот и забыл.

Она вынула из сумки мешочки с монетами и поставила их на стол. Мешочки сыто звякнули. Монеты, серьезно? Может, нужно было соглашаться, чтобы мне на счет их скинули? Хотя... Наличность — надежнее.

— Ты все еще имеешь намерение вернуться в земскую школу? Может, передумаешь? Знаешь ведь: тем, кто в действующей армии упырей на Балканах рубал, сейчас везде — зеленый свет.

Я от этой реплики слегка затупил, а вот мой реципиент — местный Гоша Пепеляев — выдал как по писаному:

— Да какое там «рубал»! Я сапером служил. Лопатой там махал в основном, оружия и в руках, считай, не держал.

— Ну-ну, — Пруткова достала сигареты. — Один — в штабе, писарем. Второй — сапером, лопатой махал. Видала я таких. Я закурю?

— Не-а. При всем уважении, не хочу, чтобы у меня тут куревом пахло.— Управление разговором вернулось ко мне.

— А, точно! Здоровье бережешь! Ну — береги. Там на столе еще рекомендация — переслали из твоей части вдогонку. Можешь занести в уездное управление народного просвещения, тебя сразу в гимназию учительствовать заберут. Почитаешь — так ты просто образцовый солдат, Пепеляев! Даже к награде представлен за спасение жизни офицера. Тоже — лопатой спасал?

— Так точно, госпожа штабс-капитан! — гаркнул я, снова подчиняясь порыву Гоши. — Воспользовался шанцевым инструментом во время обвала пласта горной породы и вытащил из-под завала офицера, госпожа штабс-капитан!

— Ты или не голоси, или уж встань во фрунт! — предложила Пруткова. — А то позорище какое-то... Ноги из-под одеяла торчат, борода всклокоченная! Аника-воин.

— Не буду вставать, досплю. Я нынче человек насквозь гражданский и в войска больше идти не собираюсь. Вот лягу, отвернусь к стенке и стану демонстративно храпеть. Наверное, следующее пробуждение будет более приятным!

Может быть, с моей стороны это и было хамством, но и Наталья Кузьминична не особенно церемонилась.

— Какая черная неблагодарность, — сказала она. — Ну и досыпай. И не узнаешь ты, как на выходных еще три тысячи заработать. Зачем тебе они, верно? Ты у нас же бессребреник, всю жизнь хочешь положить на служение несчастным земским деткам! Я такая же в молодости была. Дура. Поэтому — я тебе тут на бумажке номерок накарябаю, чтобы ты, Пепеляев, не вздумал Радзивиллам звонить, как деньги закончатся. Надо было отобрать у тебя их визитку, от греха подальше.

— Что значит «отобрать»?! — возмутился я.

— А что, думаешь, не получилось бы? — вдруг щелкнула она пальцами, и меж ними проскочил электрический дуговой разряд. — А я думаю — прекрасно бы получилось!

Я, конечно, обалдел. Но потом мигом сообразил:

— Вообще-то я — нулевка. — Что бы это ни значило, оно определенно касалось магии. — Так что наверняка сказать сложно.

А судя по манипуляциям с каменным цветком в застенках Сыскного приказа — у меня к подобного рода воздействиям имелся иммунитет. Или что-то вроде того. С другой стороны — оно, может, только с артефактами работает, а она кэ-э-эк шарахнет меня током!

— А! Ч-ч-черт, точно, — подтвердила мои подозрения Пруткова. — Один — один. Ты деньги забыл, я — что ты нулевка. Старею. Но вообще-то оно простительно, нулевки — это статистическая погрешность, вас в принципе почти не существует... Ладно, я пошла. А ты не сомневайся — звони. Состыкну тебя с сыскарями, у них работы с вещдоками для тебя — валом! Сам не позвонишь — через недельку участкового к тебе пришлют. Оно тебе надо? Оно тебе не надо.

— Административный ресурс! — понимающе покивал я. — Но, с вашего разрешения, я торопиться не буду. Мне как раз неделька и нужна — освоиться!

— Осваивайся, Гоша. Осваивайся! — И ушла, хлопнув дверью.

Нет, все-таки иномирянин-попаданец из меня так себе. Не очень везучий.

Ну вот, например, Пруткова. Взрослая, даже — возрастная матерая тетка. Конечно, личность интересная, не поспоришь! Но почему бы ей не быть, скажем, двадцатипятилетней сексуальной блондинкой с длинными ногами и третьим размером груди? Вот был бы я главным героем какой-нибудь побасенки — точно так и случилось бы... Но главные герои мир спасают, на худой конец — в приключения ввязываются. А я целых два таких предложения уже проигнорировал и собираюсь идти в это, как бишь его... управление народного просвещения. Вместо того, чтобы получить шанс поухлестывать за паненками из рода Радзивиллов и ввязаться в аристократические разборки, или там — стяжать славу великого эксперта и сыщика в Сыскном приказе и познакомиться с симпатичными девушками в форме. Дерьмо, а не главный герой. Из идеалистов обычно получаются хорошие главные злодеи, а вот герои — так себе. Про них читать скучно.

Опять же, был бы я настоящим Избранным — точно попал бы в шкуру аристократа, и мне бы лакеи на подносе марципаны, артишоки, ананасов, рябчиков и шампанское приносили. Ну, и булку французскую, чтоб похрустеть в свое удовольствие... А тут, в этой недохрущевке, еще и еды на кухне нет, придется идти на разведку не евши!

И деньги... Монетками! Ну что за средневековье, право слово! Хотя деньги были интересные: тяжеленькие! Если я не ошибаюсь, изготовленные из благородных металлов. Серебро, золото, может быть — вольфрам... Эти монеты сами по себе были ценными, просто за счет содержания дорогого сырья, с выбитым номиналом и двуглавым орлом! Забавный подход. Наверное, у местных властей для этого имелся конкретный резон — сочетать звонкую монету и электронные платежи.

Не найдя вариантов получше, я сунул мешки с деньгами в рюкзак. Мне нужен был костюм: от милитари-оливы следовало избавляться или оставить ее для утилитарных нужд: ремонт в квартире в ней делать, спортом заниматься, в турпоходы ходить. Все-таки в местной армии я не служил и в этой их Балканской войне не участвовал. А надеяться на всплывающие из памяти моего альтер-эго подсказки было бы слишком опрометчиво. Вот встретят меня настоящие ветераны и предъявят, а я что? Ну да, всегда можно ответить про «сапером, лопату в руках держал чаще, чем автомат»... И губы поджимать многозначительно. Но делать ставку на блеф в таких случаях не стоило: мигом просекут! Пусть лучше считают интеллигентом и гражданской штафиркой.

Перед выходом на разведку я долго стучал в квартиру к Шиферам, чтобы вернуть форму для этого их... кулинарного флюгегехаймена. Открыл Отто, весь голый, в одних только необъятных семейных труселях.

— А! Гоша! С возвращением! Чего вчера не зашел? В смысле — «виделись»? А, вчера? Ш-ш-ш-шайзе... Похоже, я действительно после обеда перебрал бырла у гоблинов на гаражах! Накручу носатым сволочам уши вечером. Или носы! Точно — таблетки добавляют в свою жижу. Да, да, Шифериха моя спит, надо будет узнать, чем она всю ночь занималась-то, что сейчас рожа во сне у нее такая довольная! Ну, ауф видерзеен, сосед. Заходи, если че.

Точно — он был гном. Или кто-то типа того. Все-таки пропорции есть пропорции. Не бывает таких людей! Ноги, руки, башка эта, грудная клетка... Нет, если бы не его супруга, я бы подумал, что он такой один, ну — особенный. Всякое случается. Но двое — это уже тенденция. А учитывая плакат с остроухой мадмуазелью, и орков в беседке, и его оговорки про гоблинов — гномы тут быть просто обязаны. Интересно, а хоббиты тут водятся?

С такими мыслями я закинул рюкзак с деньгами за плечо и бодренько сбежал вниз — изучать такой родной и такой незнакомый Вышемир! Ну, и еду искать, и интернет, и парикмахерскую, и магазин с одеждой — это тоже. А потом и в народное просвещение заглянуть можно...

***

Господи, как тут было хорошо! Ну, то есть не всё тут прямо-таки хорошо, всякого дерьма хватало. Но мне — мне было очень хорошо! Я дышал полной грудью, вот этим потрясающим запахом цветущих лип и сырой травы, солнце светило на меня сквозь густую листву, откуда-то из окна раздавалась забойная музыка — какая-то цыганщина с мощной ударной партией, и я волей-неволей подстраивал свои шаги под ее ритм. Оно так всегда — когда играет что-нибудь забойное, то кажется, что ты не жизнь живешь, а в клипе снимаешься.

И шел я бодро! Широкими, быстрыми шагами! И ноги мои не болели, и сердце не выскакивало, и голова не кружилась... И это было настоящее, незамутненное счастье. Потому что просто идти своими ногами внутри отличной погоды, по знакомому и незнакомому одновременно городу, да под хорошую музыку — это и есть та самая НОРМАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ, которую мы так редко ценим.

На детской площадке с металлическим игровым оборудованием и железобетонной песочницей играли дети — обычные, человеческие.

— Выше ноги от земли! — орали они и кидались на турники, горку и лесенку.

А зеленокожий клыкастый пацан пытался их догнать и дотронуться. Он тут один был такой, на всю банду из двадцати или тридцати мелких. Хотя кто знает — может, вон те плотные пузанчики на самом деле — гномы, как Шиферы? Тем более не видал я раньше бакенбард у обычных человеческих детей...

Первым делом я зашел в магазин. Правда, пришлось подождать под дверью и долго пялиться на вывеску с названием «Алтын», вдыхать вонючий дым сигарет и наблюдать за броуновским движением страдающих от похмелья личностей непонятной возрастной, сексуальной, расовой и моральной принадлежности. Они вломились в торговый зал буквально в ту же секунду, когда всклокоченная продавщица в бордовом форменном халате открыла защелку на двери, и тут же кинулись к стеллажам с напитком, который Отто Шифер окрестил ёмким словом «бырло».

Выбор в отделе самообслуживания тут был, прямо скажем, скромный. Никакого изобильного ассортимента, как в привычных мне сетевых магазинах, никаких двадцати сортов колбасы! Так — вареная с салом и без сала, копченая — колечками, сальтисон, кровянка, ливерка... И с остальными товарами так же. Хлеб — черный, серый и батон. И всё. Не совсем уж пусто, но — пустовато. Такое я в детстве видал, в конце девяностых. Но это всё совершенно некритично, по крайней мере — для меня.

За каким бесом мне нужны двадцать сортов колбасы, если из мяса мне последние два года разрешалось есть только паровые котлетки и детское питание? А поскольку я был холостяком... Конечно, ни о каких паровых котлетках речи не шло. Меня от одного вида всех этих «агуш» и «маленьких счастьев» подташнивало. Так что я взял кольцо колбасы, свежайший батон, бутылку кефира, дождался, пока любители бырла затарятся, и подошел к кассе. Толстая продавщица без всяких проблем отсчитала наличными что-то около шести денег и дала мне сдачу — натуральными медяками. Крохотные такие монетки, не больше ногтя.

Завтракать колбасой — вредно для здоровья? Неправильно! Завтракать бырлом вредно для здоровья, а колбасой — просто неразумно. Но мне очень хотелось! Я шел по городу, выискивая подходящую лавочку, чтобы перекусить, смотрел по сторонам и... И вдруг меня осенило: никто не пялился в телефоны! Ни один человек!

Однако! Я даже остановился от осознания этого факта и присмотрелся к прохожим повнимательнее.

Одна девчуля лет шестнадцати шла и пританцовывала: у нее были наушники, провод от них вел куда-то в глубины розовой сумочки. Чернобородый высокий молодой мужчина в очках на ходу читал книгу с рожей какого-то брутального дядьки, похожего на Тиля Линдеманна, на обложке. Компания подростков тащила с собой массивного вида магнитолу, из колонок которой гремела невообразимая какофония и тонкий девичий голос вопил что-то вроде:

— Раз, два, три, четыре!

У тебя в гостях вампиры!

Элегантная женщина в офисном брючном костюмчике говорила по мобильнику, да. Но что это был за мобильник? Раскладушка! Я почти и забыл, как они выглядят, эти раскладушки!

— Все, Сережа, пока! — возмущенно закончила диалог с невидимым собеседником дамочка, захлопнула телефон и сунула его в карман пиджачка.

— Извините! — чувствуя себя идиотом, обратился к ней я. — А не подскажете...

— Не подскажу! Часы свои надо иметь! — отбрила она. А потом увидела мою оливковую форму и вдруг сменила гнев на милость: — Что, с Балканского фронта? Начали уже ваших возвращать? Когда уже моего Сереженьку отпустят... Так чего вы хотели?

— Ну, я телефон ваш увидел, дай, думаю, спрошу — где салон связи в Вышемире есть? Ну, понимаете, я как-то привык уже, а...

— ...а тут — земщина, — грустно закончила она. — Я-то сама из Островецкого сервитута... Мне тоже без сети и связи непривычно. Здесь — по работе, но как-то всё затянулось, и... Ой, чего это я с вами лясы точу, мне на маршрутку надо! А подключают там же, где и обычно — на Главпочтамте!

И побежала, цокая каблуками, за маршруткой. Маршрутка подъехала почти бесшумно, можно сказать — подкралась! Квадратный такой микроавтобус, ни на что не похожий. Электрический! На самом деле это таило в себе опасность для такого рассеянного типа, как я: шум моторов для горожанина был привычным элементом среды обитания, мы по нему ориентировались. А тут машины не шумели. Ка-а-ак влупит на переходе, если в телефон засмотрюсь... Не засмотрюсь, действительно. Нет телефона у меня!

В общем, лавочку я нашел. Под раскидистыми кленами, в сквере имени Эльфийских Добровольцев, ни больше ни меньше. На улице Земская. И уже развернул рюкзак, и открыл бутылку кефира, и отломил батон, как свет солнца вдруг заслонила какая-то странная фигура.

— Эй, рыжий! — сказала фигура хриплым голосом. — Подай Христа ради на пропитание ветерану Балканской войны!

Ох, как же я не любил такие моменты... Но верное средство было прямо тут же, у меня под рукой. Я закончил ломать батон и протянул просящему половину:

— Держи. Хочешь — еще и колбасой угощу?

Тип был какой-то обшарпанный, с редкой бороденкой, длинный и сутулый, в неопрятной одежде.

— Ты че, рыжий? Это че? — Чуть раскосые глаза сфокусировались на батоне, и увиденное явно не устроило «ветерана». — Ты там это, деньгу дай мне!

— ДАВАЙ УБЬЕМ ЕГО!!! — заревел голос. — ОТОРВЕМ ЕМУ ГОЛОВУ ПО САМУЮ ШЕЮ! ВЫПУСТИМ КИШКИ! ЭТО МРАЗЬ, НЕДОСТОЙНАЯ ЖИТЬ! ОТБРОС! ПОДОНОК!

Я и не заметил, как вскочил с лавочки, и теперь, оказывается, смотрел на попрошайку сверху вниз, и стояли мы близко, очень близко друг от друга. Я чувствовал его вонючее дыхание, чуял, как бьется сердце и струится кровь по жилам...

— Э-э-э-э, рыжий, ты чего? Я же того... Рыжий, не надо! Рыжий, не надо! — В глазах козлобородого плескался первобытный ужас, он смотрел на мое лицо так, будто увидел саму смерть. — Не надо, рыжий!

И побежал, спотыкаясь и запинаясь о собственные ноги и роняя какую-то мелочь из карманов, мчал прочь по аллее и всё орал:

— Рыжий! Не надо! Не надо! Рыжий!

— ДАВАЙ ДОГОНИМ И УБЬЕМ ЕГО! МЫ НАСТИГНЕМ ЕГО И УБЬЕМ!

— Ты что, офонарел? — Я сел обратно на лавку. — Слушай, ты, глюк несчастный! А ну-ка успокойся! Что это за заявочки такие — кишки выпускать, голову отрывать? Я завтракать собрался или где? Вон — полбатона коту под хвост, не батон — а месиво! Но есть колбаса и кефир, и я собираюсь все это съесть! Заметь — батон съесть, а не человеческую голову!

— ЭТА МРАЗЬ ДОСТОЙНА СМЕРТИ! ОН ОБМАНЫВАЛ, ПРИКРЫВАЯСЬ ПОДВИГАМИ ВОИНОВ! ОН НЕ ВОЕВАЛ!

— Да успокойся ты, истеричка. На каждого бомжа мне кидаться, что ли? Давай это, сбавляй обороты. Вон уже люди на нас оглядываются...

— КОНЕЧНО, ТЫ ВЕДЬ ТРЕПЛЕШЬСЯ САМ С СОБОЙ! СЯДЬ И ЖРИ УЖЕ, БЕСХРЕБЕТНОЕ СУЩЕСТВО...

— Вот и сяду. Вот и поем. А ты — успокаивайся.

И я сел, облокотился на спинку и откусил большой кусок батона и большой кусок вкуснющей колбасы. И отхлебнул кефира. Честно говоря, здесь, в этом мире и в этом теле мне всё равно нравилось гораздо больше, чем там, на Земле. Конечно, за кромкой остались мои ребятки и школа, и... И много чего. А здесь в одной башке со мной, похоже, жил неизвестный агрессивный сумасшедший и местный вариант Гоши Пепеляева, которого почему-то пару раз называли двойной фамилией Пепеляев-Горинович. Но это все были мелочи...

По факту тут, в этом ненормальном мире, в состоянии рассудка, которое тоже представлялось насквозь ненормальным, я впервые за десять лет мог вести нормальную жизнь! И это было очень, очень хорошо.

Глава 6. Первые шаги

Мне всегда нравились костюмы. За костюмом можно спрятаться. Костюм — это статус. Главное, чтобы он был по размеру, а не сидел как на корове седло. Коллеги говорили, что мне идут коричневые костюмы-тройки, и кажется, в этом была доля истины. Вообще — черный и серый никогда не подходили к моей рыжей шевелюре, а вот коричневый или зеленый — вполне, вполне. Но зеленый костюм — это на День святого Патрика хорошо, вместе с цилиндром. А в школу такой не наденешь.

Интересно, как тут обстоят дела со святым Патриком? Теоретически — если жил тут свой Георгий Серафимович Пепеляев, то и Патрик, в принципе, мог...

А ещё — в костюмах полно карманов, а я карманы очень люблю, в них можно кучу всего положить. Например — обезбол или большой раскладной нож. И то и другое может помочь в трудной ситуации, если на вид ты — крепкий тридцатипятилетний мужчина, а по сути — дряхлый старик, у которого начинается одышка после подъема на два этажа.

Одышки у меня теперь не было, но привычки — остались. Проблема была в том, что костюмы, которые я видел тут в магазинах, мне совсем не нравились: казенные, какие-то безыдейные! Их явно делали для толстопузых короткоруких и кривоногих уродцев, и речь вовсе не про гномов или орков — они-то уродцами не были, вполне себе гармоничные в своей странности существа. Так что я направился в ателье, которое располагалось — внимание! — в самом обычном «Доме быта», каких полно на всем постсоветском пространстве. Цены привели меня в состояние легкого нокдауна. Такие брюки, пиджак и жилет, которые подходили мне, стоили две тысячи. Дурдом! С другой стороны — на заказ оно, в принципе, и должно стоить дорого! Но в голове я держал мысль про две визитки в кармане: от Сыскного приказа и от Радзивиллов, и потому — сговорился заплатить половину сейчас и половину — по готовности, и на скидку за пару брюк и рубашек.

Вот переоденусь в приличную сорочку и штанцы, постригусь — и вуаля, стану респектабельным джентльменом. Все-таки лохматый тип со всклокоченной бородой и в одежде «милитари» доверия не вызывает. Ко мне уже подходили на улице местные стражи порядка — судя по шевронам, какая-то «Полесская вооруженная милиция», спрашивали документы, интересовались содержимым рюкзака, цыкали зубами на мешочки с монетками: как я уже сообразил, мне Сыскной приказ отсыпал невообразимую мелочь! Были ведь монеты и сотенного номинала, их бы всего тридцать штук хватило на весь гонорар!

А ещё в этом самом ателье я стал свидетелем пренеприятнейшей сцены. От подобных сцен я отвык, я и видел-то их всего пару раз, в детстве, на рынке. Тогда наглые типы характерной наружности щемили там «синюков» — дядечек со всякой железячной мелочевкой: инструментами, деталями, антиквариатом. Требовали регулярно отстегивать с выручки какую-то копейку, угрожали расправой... Так-то в нашей Беларуси с подобными закидонами разобрались примерно к середине двухтысячных, и мы прекрасно себя чувствовали без этих атрибутов эпохи накопления первичного капитала, которые коснулись нас краешком и процветали разве что в моем раннем детстве.

А тут — однако, здравствуйте. На работящих тетенек откровенно наехали! Рэкет, крышевание и вымогательство — вот как это называется. Три молодых мясистых быка самой обычной человеческой наружности, в кроссовках и спортивных костюмах, пинком распахнули дверцу швейного ателье и самым хамским образом потребовали мзды. Не слушая возражений, один из них перепрыгнул прилавок, сунул свою лапу в кассовый аппарат и отсчитал сколько-то монет крупного номинала. Так я, в общем-то, и узнал об их существовании. И крупных монет, и — местных братков, да.

— Холодовцы лишнего не берут, мать! Что моё — мое, что твоё — твое, — цыкнул золотым зубом громила, хотя швея ему скорее в сестры годилась. И уже собрался уходить, как увидал меня: — А ты че пасешь, терпила бородатый?

Вот за каким бесом это ему надо? Я его что — кусаю, трогаю? Я за костюмом пришел, а не в бандитские разборки влезать, я вообще понятия не имею, какие тут расклады и что происходит, чтобы делать вид, что могу что-то изменить. Да и вообще, как в том анекдоте — «много ли съест одна мышь?» Но... Я ещё с армейской службы понял: прогибаться нельзя. Один раз отведешь взгляд, сдашь назад, пройдёшь мимо, и все — пиши пропало. Потеряешь не только и не столько репутацию, сколько самоуважение... Потом можно как угодно долго искать себе оправдание, но внутреннее понимание того, что ты не человек, а тварь дрожащая, придётся изживать очень, очень криво и сложно. И не факт, что получится.

— УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ!!! — рычал голос, и в голове моей били боевые барабаны дикого племени каннибалов. — ЭТО ТВОЙ ГОРОД, ТВОИ ЛЮДИ! ТЫ БУДЕШЬ СТОЯТЬ И СМОТРЕТЬ? УБЕЙ!

— Не сейчас. — Я сжимал-разжимал кулаки и смотрел быку прямо в глаза.

— Че — «не сейчас»? — моргнул рэкетир. — Угрожаешь? Ты че — борзый? Хули ты пасешь? Я тебя запомнил, рыжик. Я тебя ещё встречу, город маленький...

— Будь тут чуть потемнее, а мы — чуть попьянее... — зашевелились дружки быка.

А швея заголосила:

— Мальчики, оставьте солдатика в покое! Ну, мальчики! Ну не надо!

Терпеть не могу бабий вой. Лучше по роже получить, честное слово.

— Солдатик... Хана тебе, солдатик. Эх, Холод ждать не будет, надо по остальным коммерсам пройтись... Но тебе тут не жить. Собирай манатки и вали обратно в свою казарму, ты тут и на хрен не всрался, понял?! — Он шатнулся в мою сторону, явно провоцируя, а я изменил стойку и сунул руку в карман — по привычке, за ножом.

Да нет, не резать. Если сжать сложенный нож в ладони и двинуть таким кулаком — удар будет куда более чувствительный и увесистый. Но ножа-то в кармане и не было... Непорядок! Хотя бык этого не знал и потому напрягся. Они — народ тертый, я — в форме... Вдруг у меня там ствол или ещё что?

— Мальчики! Мальчики! — продолжала надрываться швея.

— Ещё встретимся, — пообещал мне рэкетир.

Но — обошел. Обошел меня, мерзавец, не стал провоцировать и пихать плечом в этой их кретинской манере. И ляпнул дверью, а потом они там, в коридорчике, жизнерадостно загоготали. Эх, мальчики, фиговые у вас были родители, и учителя — тоже... Аж жалко. Такой человеческий материал пропадает почём зря! Здоровые, крупненькие, мясистые!

— Так мне когда за костюмом заходить? — уточнил я.

— За десять дней будет готово, — вздохнула эта резко уставшая, сгорбившаяся женщина. — А рубашечки и брюки я вам сейчас в пакетик положу...

— Кстати, я понял, почему у вас такие цены, — глянул я ей в глаза. — Сильно донимают?

— Да как амнистия эта прошла — вообще мочи нет, — призналась мастерица. — Раньше-то что? Ну, оркам отстегнем, ну, милиции. По-Божески, дело-то привычное. А эти? Ну кто их выпустил-то, а? Что за напасть такая? Почему наши хлопцы, вот как вы — на фронт, а эти тут поотъедались, пообнаглевали и никакой управы на них нет?

— А правда, что же милиция? — поинтересовался я.

— А что — милиция? Патрульную роту вывели, только отдел наш уездный и остался. И что они могут? Ну, в центре тут ещё как-то, а на окраинах — прости Господи, какое-то Смутное время! Все ведь в милиции наши, вышемирские. У всех — жены, дети тут. Страшно! Вот вернутся мальчики с войны — посмотрим тогда! А вас раньше отпустили, да? У меня старшенький в пехоте...

— Страшно, — кивнул я и взял пакет с брюками и рубашками. — Спасибо. А старшенький ваш обязательно вернется, война-то уже почти кончилась...

И пошел на улицу. Ничего я не знал ни про войну, ни про амнистию, ни ответа на вопрос, почему меня отпустили раньше. Потому что Поисковый батальон? Чем он тут вообще занимается, этот Поисковый батальон?

Стоило мне только ляпнуть массивной деревянной дверью «Дома быта», как в голове раздался дикий рев:

— ЧТО значит «НЕ СЕЙЧАС»? ПОЧЕМУ ТЫ ОТПУСТИЛ ИХ?! МЫ БЫ УБИЛИ ИХ ВСЕХ!!!

— Если ты не перестанешь рявкать мне под руку, то нас упекут в дурку, — сказал я. — Тут не пользуются аирподсами, и человек, говорящий сам с собой, все ещё вызывает подозрения. Поэтому — не влезай, понятно? Кто бы ты ни был!

— ХА-ХА, КАК БУДТО ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, КТО Я.

— Дракон?

— ДРАКОН, ВЕРНО. ВОЗЬМИ С ПОЛКИ ПИРОЖОК, ГОША!

Ненавижу, когда меня зовут Гоша. Но и Жора бесит. Джордж — тем более. Потому — в основном откликался на фамилию, а в школе — на «Серафимыча». А тут дракон какой-то — и тоже Гошей зовет. И вообще: какой, к бесу, дракон?

— Но я ведь убил тебя! Ткнул в тебя этой штуковиной, и...

— ШТУКОВИНОЙ! ШТУКОВИНОЙ, А-ХА-ХА-ХА, ОЙ, НЕ МОГУ! КОПЬЕ УБИЙЦЫ ДРАКОНА — «ШТУКОВИНА»!

— Какое... Кого? — растерялся я.

— ТЕЗКИ ТВОЕГО, ГОША. КОГО Ж ЕЩЕ? ТЫ СКАЖИ МНЕ, ПОЧЕМУ ОТПУСТИЛ ИХ? ОНИ — РАКОВАЯ ОПУХОЛЬ НА ТЕЛЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, ОТРЫЖКА ВСЕЛЕННОЙ, ГЛИСТЫ В БОЛЬНОМ ОРГАНИЗМЕ ЭТОГО ГОРОДА...

— Сколько пафоса, однако... Как жить-то с тобой, таким наивным, будем? Но с глюками надо дружить, пускай они и притворяются драконами. Поэтому — поясняю. Я понятия не имею, что могу, чего не могу, что тут можно и чего нельзя, потому что я тут — со вчерашнего дня, это раз. И прежде чем переходить к стадии самоактуализации и превращаться в местного супергероя, мне надо разобраться с другими, более приземленными, можно даже сказать — физиологическими вещами. Решить вопросы с едой, одеждой, коммунальными платежами, работой и прочими недостойными внимания драконов мелочами, без которых я сдохну во второй раз, а мне этого, знаешь ли, совсем не хочется — это два. Все, у меня аргументы закончились. Двух хватит.

— И ДО ТЕХ ПОР ТЫ БУДЕШЬ СПУСКАТЬ С РУК ЭТИМ СКОТАМ ИХ ДЕРЬМО?

— Некоторое дерьмо нельзя спускать с рук, это верно...

— ТОГДА СКОРЕЕ УЖЕ НАЙДИ ВРЕМЯ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ПОНЯТЬ — ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ И ЧЕГО НЕ МОЖЕШЬ. УВЕРЯЮ ТЕБЯ, БУДЕШЬ ПРИЯТНО УДИВЛЕН!

— Звучит интригующе... Пойду постригусь, а потом поем, а то уже люди косятся: стоит рыжий дядька и со стенкой разговаривает. О! Зайти на главпочтамт и узнать про интернет и мобильники. Заодно наушники с гарнитурой возьму, чтобы за психа не принимали...

***

Впечатление провинциальной пасторали и тихой гавани местный Вышемир растерял более чем полностью за время моих мытарств по городу. Обстановочка тут была, прямо скажем, не очень. Гнетущая, несмотря на отличную погоду и летний сезон. Представить страшно, как тут грустно поздней осенью!

Городок тысяч на пятьдесят населения выглядел прилично только на небольшом вытянутом отрезке от сквера Эльфийских Добровольцев до Детского парка, между улицей Земской и набережной. Здесь располагались всякие конторы-управы-госучреждения, хорошие магазины и учреждения культуры, элитные жилые дома. Чем дальше от речки — тем тревожнее все обстояло. Улица Мира располагалась параллельно Земской, метров на триста дальше от реки, и потому могла считаться относительно благополучной. А ещё дальше, за улицей Ивана Грозного... Там начинался район бараков — Зверинец, и частный сектор, и Новый район с одинаковыми серыми десятиэтажками и отсутствием минимальной инфраструктуры. Все это до боли напоминало мой родной Вышемир, но у нас от бараков давно избавились, да и частного сектора было меньше, и в Новом районе всё-таки строили не только многоэтажки, но и школы с садиками, и торговые центры...

Под вуалью из летней зелени — каштановых и кленовых аллей, живых изгородей из «хмызняка» (кустарника самых разных пород) — скрывалась мрачноватая изнанка города.

Далеко не все тут зарабатывали на жизнь честным трудом, вкалывая на шурупном и фанерном заводах, горбатясь на консервном или мелькомбинате. Теневая жизнь, какие-то мутные делишки — это было видно невооружённым глазом! Потрепанные типы около банковских отделений, шарящие по кустам подростки с потерянными глазами, явно сильное разделение по уровню дохода среди «лучших людей города» и всех остальных... Я даже киборга видел! Настоящего, с хромированными руками и какой-то неоновой полосой вместо глаз! Он вылез из шикарного электрокара, за ним выпорхнули две разбитные девахи в ультракоротких юбках и легкомысленных маечках... Они вместе двинули в какое-то заведение с вывеской «КАВАК». Какой кавак? Пока вспомнил про латинку, пока осознал, что это — кабак, странные личности уже скрылись из виду.

Да и ситуация с благоустройством выдавала общую деградацию городской жизни: ямищи на дорогах, некошеная трава, облупленная краска на фасадах, все эти бесконечные граффити и заплеванные электробусные остановки... При этом возникало впечатление, что так было далеко не всегда, и следы разумной и обеспеченной жизни тут присутствовали. Остатки ландшафтного дизайна: пожухлые клумбочки и куцые альпийские горки, разметка под велосипедные дорожки... И спортплощадки: пусть ржавые и давно не крашенные, но добротные, с большим разнообразием снарядов, просто мечта воркаутеров. Не делают велодорожки и альпийские горки в совсем нищих градах и весях! И тем более — не заморачиваются воркаут-площадками. Максимум — турники и брусья на школьном дворе.

А тут прямо на набережной, недалеко от Детского парка, располагался очень приличный спортивный городок, пусть и неприглядный на вид. К нему-то я и направился, благо народу там почти не было, только на брусьях в дальнем углу кучковалась компашка из пяти-шести разновозрастных подростков мужского пола — дочерна загорелых и тощих.

Любой историк знает: у всякого общественного или экономического явления есть причины и предпосылки, в том числе — у местной разрухи. Мне ужас как хотелось до них докопаться, до этих самых причин. И что-то мне подсказывало — ничего сверхъестественного, фантастического или магического тут не было. Детройт в США, например, загнулся по вполне рациональным причинам. Про Припять я и вовсе молчу. Интересно, а как тут обстоит дело с Чернобылем?

— А ТЕБЕ НЕ НАСРАТЬ НА ЧЕРНОБЫЛЬ? — рявкнул голос, который мне пока что было непривычно звать драконом. — ДАВАЙ ЗАЛЕЗАЙ НА ТУРНИК, ГОША. ПРОВЕРЬ, НА ЧТО ТЫ ТЕПЕРЬ СПОСОБЕН!

И я залез. И с ходу сделал сначала несколько подтягиваний разными хватами, подержал уголок, потом — осилил выход на две, подъем с переворотом, и еще — капитанский подъем и выход принца... Все это было легко, мышцы приятно гудели, тело радовалось нагрузкам! Да я мог бы, аки Тарзан, тут по снарядам скакать, если бы захотел! Такой координации и лёгкости движений у меня и в двадцать не было, до манифестации дерьмовой болячки...

— Однако! — сказал я, аккуратно спрыгивая на землю. — Главное — без фанатизма.

— Ни хрена себе, дядя! — заорали пацаны, которые пялились на меня все это время. — Ни хрена себе рыжий! Ты гимнаст? Цирковой? А нам покажешь, как это?

Вот же гады малолетние, без ножа режут! Училка — это навсегда. Призвание и проклятие...

— Вот что, пацаны... — Я почесал бороду. — Буду здесь завтра, скажем, в девятнадцать ноль-ноль, чтоб не жарко уже, но и стемнеть не успело. Кто хочет — подходите, будем заниматься. Мне надо форму восстанавливать, планирую ходить каждый день. Если что-то будет интересно по тренировкам, режиму, питанию — подскажу, без проблем.

— А вы откуда, из армии? Потому такая одежка? А как вас зовут? Кто вас научил трюки крутить? А вы вышемирский? А с какого района? — зачастили они. — За тренировки дорого берете?

— Вчера демобилизовался, — откликнулся я. — Тут, на Мира живу, недалеко. Пепеляев моя фамилия. Денег не возьму, а вот если музыку принесёте — это будет здорово.

— А можно мы ещё пацанов позовем?— оживились они.

Да, да, да. Конечно. Вечная мальчишеская блажь. Пацанов они позовут! Если из этих шести сюда придёт четверо, а в итоге постоянно заниматься будет один или два — это получится колоссальная победа. Но и в такой расклад я не особенно верил: летом в городе и его окрестностях есть гораздо более увлекательные занятия, чем зависать на турниках с каким-то взрослым незнакомым типом.

— Зовите пацанов, — кивнул я. — В качестве аванса — подскажите, где тут самая нормальная парикмахерская?

— Так это... «Гензель и Гретель!» На улице Карла и Марлы! — провозгласил белобрысый длинный шкет, и остальные пацаны согласно закивали.

Я едва удержался, чтобы не заржать, с трудом подавил улыбку. Ну и параллели, ну и кошмар! Кажется, знаю, где эта улица располагается...

— И что, правда хорошо стригут?

— Стригут обычно... Там Гретель работает, ну, и другие гномки... Так у них такие большие си-и-и-и... Синие глаза! — Белобрысый руками показал совсем не глаза. — Любо-дорого!

Я снова фыркнул. Сколько ему — четырнадцать? А уже туда же!

— Ну, спасибо. Пойду стричься и на си-и-иние глаза смотреть! Пока, пацаны!

— Пока, Пепеляев! — откликнулся белобрысый шкет.

Определенно, к нему стоило бы присмотреться, если бы я был его учителем. Из таких может выйти толк, если он не озлобится и не скурвится.

И я пошёл стричься, а пацаны полезли на турник, пытаясь повторить то, что увидели, и горячо обсуждая технику и ухватки. Только бы не убились от дурного энтузиазма!

***

вот тут можно уже книжке лайк поставить, нет в этом ничего зазорного)) не понравится — уберете его потом)

Глава 7. Физиология

Проблему с базовыми потребностями я решил за три дня. Забил продуктами холодильник и буфет, провел ревизию белья, одежды, канцелярских принадлежностей и бытовой техники. Выяснил, где в городе находится милиция, больница, главпочтамт и библиотека, рынки, продуктовые и промтоварные магазины — всё это располагалось примерно там же, где и в моем Вышемире, в центре, на том самом заветном пятачке между набережной и Земской.

Вымыл и вычистил всю квартиру, выкинул кучу ненужных на мой сегодняшний взгляд вещей и начал присматриваться по поводу ликвидации ещё и к ковру, и к удушающей стенке из шифоньеров и комодов. Но в стенке было много книжек, а книжки я любил. И любил активно: кроме уборки, спорта и разведки я провел эти три дня, уткнувшись в бумажные страницы пыльных томов, напечатанных на латинке. Мозголомство, конечно, но обойтись без этого было нельзя: нужно привыкать! Тем более — книжки тут накопились крутейшие. Например — «История Европы» Евгения Тарле, одного из лучших историков-писателей двадцатого века! Или — этнографический словарь Ратцеля. Оказывается, и тут, в здешней реальности, эти талантливые ученые плодотворно трудились, и их книги воистину стали для меня кладезем информации по прошлому этого мира и его этническому и расовому составу! Кроме Тарле и Ратцеля тут имелись свои Пушкин, Лермонтов, Достоевский и много других великих и знаменитых.

А ковёр, оказывается, закрывал собой сейф. Небольшой, встроенный в стену. Это стало некоторой неожиданностью, потому как на моей памяти никакого сейфа в квартире семьи Пепеляевых на улице Мира в доме номер 3 не имелось. Там, на Земле, в моем Вышемире, в той квартире и прятать-то особо нечего было, потому что никакого богатства династия педагогов не нажила. Отец мой, Серафим Пепеляев, умер, когда мне было пятнадцать лет — погиб по-дурацки, на пожаре, вытаскивал котика с чердака. На свою нынешнюю соображалку я думаю, что к тому моменту наша наследственная болячка его здорово допекла, но он не подавал виду, не хотел, чтобы мы его жалели. Возможно, уже начал проявляться ШМТ, и отец решил уйти вот так — пусть как кретин, но героически. В общем-то, я своим побегом из больнички тоже попытался исполнить что-то эдакое.

А мама умерла в ковид, в отделении интенсивной терапии, на ИВЛ. Худо мне тогда пришлось.

Была в том мире у меня еще младшая сестра — Сонька, София Серафимовна Пепеляева, но она жила с мужем на Кипре. Они оба трудились айтишниками, уехали после 2020 года. Ну, так сложились обстоятельства. Или не сложились — это как посмотреть.

Тут у Гоши родственников не наблюдалось, что было странно и тоже требовало своего расследования. Этим я решил заняться одновременно с сейфом, попозже. А пока стоило позаботиться о будущем — относительно комфортном и безопасном. Потому что все эти драконьи пафосные рычания, поскакушки по турничкам и радостные утренние пробежки по пятнадцать километров — это так себе методика против злых ребят с тяжёлыми предметами в руках. Мне нужно было какое-то оружие, нужна была стабильность, нужны были деньги, то есть — работа.

В идеале, учитывая стычку с быками в ателье, мне не помешала бы крепкая крыша. Не в плане кровли, а в плане прикрытия со стороны кого-то большого и сильного. Но такие связи приобретаются или путем оказания кому-то каких-либо услуг, или — за большие деньги, или — через наращивание репутации, сиречь — социального капитала. У меня были два контакта: Радзивиллов и Сыскного приказа — и я, если честно, всё еще сомневался, кого выбрать. Конечно, вся моя натура вроде как склонялась в сторону земских ярыжек: во-первых, контора государственная, во-вторых, Рикович этот — вроде неплохой дядька, в-третьих — по деньгам меня не обманули, выплатили сколько обещали, сразу и на руки, наличными.

С другой стороны, частники обычно платят больше. Но наглый боров Жевуский на первый взгляд показался натуральным говнюком, а на людей у меня чуйка хорошая, в девяти случаях из десяти первое впечатление меня не обманывает. Да и дешевый понт с открыванием дверей в больничную палату путем применения паранормальных способностей — это просто фу, очень похабно выглядело.

Для того чтобы связаться с Сыскным приказом, мне банально нужен был телефон, а его в квартире не имелось. Походил поискал аппарат по шкафам и тумбочкам, снова выбесился от их обилия — и не нашел. Наверное, Гоша тут тоже мобильный предпочитал. Может, в армии его посеял, может, еще где... Да и бумажные книги — это хорошо, даже замечательно, но о текущем положении вещей в Вышемире и мире все-таки лучше узнавать из оперативных источников, то есть — из интернета, или Сети, как ее тут называли.

В общем, после пробежки и душа утром в пятницу я понял, что откладывать больше смысла нет, да и деньги после заказа костюма банально могли закончиться на днях. Нужно идти на Главпочтамт — пробивать тему с Сетью и мобильной связью — и в Управление народного просвещения. Ну, и в Земский банк, потому что не верил я, что у местного Гоши не осталось совсем никаких сбережений. По намекам и недомолвкам соседей выходило, что денежное довольствие у служивых людей государевых было вполне приличным... Опять же, плакатов социальной рекламы про «Служите в Государевом войске по контракту!» по городу висело великое множество, а там земской мотопехоте обещали десять тысяч денег на руки сразу и по шесть тысяч — в месяц. Очень хорошие деньги для Вышемира! Учитель на руки получал в три-четыре раза меньше.

Обрядившись в брюки, рубашку и вполне приличные полуботинки, я распихал по карманам несколько крупных монет, документы и ключи и глянул на себя в зеркало. У-у-у, чертов хипстер!

Модная прическа андеркат, аккуратно подстриженная борода и усы, очочков в роговой оправе только не хватает — и получится вот эта самая пародия на дровосека, над которой все прикалывались в годы моей юности. Но ходить как рыжее лохматое солнце — необстриженному или, наоборот, сбрить бороду и сделать себе полубокс — это мне не подходило. Бритый и стриженый я выгляжу жалобно и грустно. Точнее — выглядел. Тогда, в те мои двадцать или двадцать пять. Потому и бриться перестал, как только приличная борода начала расти, и очень обрадовался, что тутошний Гоша тоже это понял, а местная армия к бородам претензий не имеет... Хотя, может, у него за время комы отросла растительность на физиономии, какая разница?

А если бороду не укорачивать — то получается Хайреддин Барбаросса, он же — Рыжая Борода, пират и сволочь. Так что — выбираем среднее арифметическое между жалобным юношей и сволочным пиратом: получается чертов хипстер. Однако, тогда пусть будет хипстер.

***

Я сбежал по ступеням и вышел из подъезда, вдыхая утренний свежий воздух. Солнце еще не вступило в свои права, не прожарило асфальт и бетон, так что дышалось легко, гулялось — тоже. За эти пару дней у меня уже сложилась традиция: я каждое утро перед походом в город покупал яблоко на углу — в палатке с фруктами, у страшной как смертный грех орочьей бабы. Яблочки были отменные — красные, наливные, крупные...

— Местные-нах! — утверждала баба. — И персики — местные, и дыни, и киви-х, и бананы-ять! Клянусь-нах! Ты что — не веришь-ять?

Манера орков разговаривать забавляла и раздражала одновременно. Эта тема — проглатывать матерные префиксы и постфиксы — была неподражаемой!

Насвистывая что-то веселенькое, я свернул за угол дома, заглянул под тень палаточного козырька и сказал:

— Доброго утра! Мне яблочко, пожалуйста, — и глянул на торговку фруктами.

И от неожиданности даже отшагнул назад: среди фруктовых лотков на сей раз хозяйничала никакая не орчанка! Вполне приятная молодая женщина, даже — девушка, лет двадцати пяти — тридцати, точнее сказать сложно. Потрепанные джинсы, заношенная водолазка бежевого цвета и синий фартук скрадывали силуэт, но в целом было понятно: отличная у нее фигурка, где надо — стройненькая, где надо — кругленькая. Немного небрежно наложенная косметика и сигарета во рту портили впечатление от ее симпатичного курносенького лица и немного заспанных лисьих глазок. Или это из-за подведенных стрелок так казалось, что они — лисьи? Русые волосы продавщицы были собраны в два смешных барашка на голове — ну чисто ушки то ли той же лисы, то ли кошки.

— Здра-а-асте! — сказала продавщица. — Яблочек? Сейчас-сейчас!

И улыбнулась — приветливо. С ямочками на щечках. И сигарету сразу спрятала, как будто застеснялась. «Хорошая девка, приятная, но какая-то бедовая» — вот что я о ней подумал.

— Одно яблоко, — улыбнулся в ответ я. — Вон то, самое большое.

— Одно? Вы сейчас скушать хотите? А давайте я вам его сполосну, у меня тут бутля есть... А вы не тот Гоша, который из армии вернулся? А меня Даша зовут! Мы с Хитаной два через два работаем, будем знакомы! — Она успела сделать все дела сразу: рассчитаться со мной, помыть яблоко, отдать его мне и разложить остальные на лотке покрасивее.

Про таких говорят — в руках всё горит!

— Очень приятно, Даша, я — это он, да. В смысле — Гоша. Но мне не очень нравится, когда меня Гошей зовут, — зачем-то уточнил я.

— А как вам нравится? — склонила голову Даша, и ее лисьи глазки заблестели.

— От вас, пожалуй, как угодно. Но я по фамилии больше привык — Пепеляев.

— Пепеляев-Горинович? — Глаза ее расширились. — Ого! Так это вы? Ой, как интересно... Ох, простите, чего-то меня заносит, я ужасная болтушка!

— Ничего, ничего. — Честно говоря, мне почему-то захотелось позвать ее выпить кофе куда-нибудь после того, как она закончит тут работу, хотя мне никогда не нравились курящие девушки. — А...

Я передумал в последний момент. Глупости какие-то в голову лезут, или то молодое здоровое тело так влияет, или... Или — многолетнее воздержание в том, прежнем мире. М-да. Похоже, на моем лице некое смятение отразилось, потому что продавщица Даша еще раз улыбнулась и проговорила:

— Ну, еще увидимся? Я тут с восьми до восьми!

Улыбалась она заразительно. Ох уж эти ямочки!

— Обязательно! — кивнул я, взял яблоко и тут же впился в него зубами, и зашагал прочь, чтобы не плодить неловкость.

Да, да, я в последние годы не очень-то общался с женщинами. Почему? Потому что когда смертельно болен и все время, кроме работы, уходит на то, чтобы как-то поддерживать себя в более-менее функциональном состоянии, начинает небеспочвенно казаться, что грузить какую-то женщину такой огромной проблемой — просто-напросто подло. Типа сходить пару раз на свидание, может быть — сблизиться, может быть — даже довести дело до постели (нет, нет, в этом плане у меня все было в порядке, это и вызывало самую горькую досаду), а потом сказать: «Дорогая, у меня полквартиры лекарствами уставлено, потому что я через пару лет сдохну. И все это время буду мучиться и мне будет только хуже и хуже. Такие дела».

Ну как это можно себе представить? А если приступ схватит в самый ответственный момент? Так что сам я ни за кем ухаживать не брался и интерес со стороны противоположного пола игнорировал... Да что там — я и последние отношения свои разорвал аккурат после того, как узнал про диагноз и наследственность. Наградить кого-то еще такой же бякой, какую мне передал отец? Спасибо, но нет. Хорошо хоть по женской линии оно не передается, и систер моя строила вполне счастливую семейную жизнь, и племянничек вроде как уже намечался, на момент моего... моего убытия с грешной Земли.

А тут? Как обстояли дела в этом плане тут? Вот и еще один пунктик — добраться до врачей, обследоваться. Или медкарту пролистать внимательно, благо она у меня на руках.

Пока думал — яблоко почти закончилось, и я сунул огрызок в переполненную мусорку и двинул со всей возможной скоростью вдоль улицы Земской к массивному и зловещему зданию Управления народного просвещения. Честно говоря, чисто внешне, со всеми этими горгульями и колоннами, оно больше подходило какому-нибудь гестапо, чем месту, где руководят образовательным процессом. Мысленно перекрестившись, я бодро и уверенно взбежал по высоченным ступеням крыльца и взялся за дверную ручку.

***

В Управлении народного просвещения царили бедлам, дурдом, ад, жупел и Содом с Гоморрой сразу. Впрочем, как и везде в государственном образовании. Тут ничего нового.

Мимо бегали какие-то тетки с кипами бумаг, другие тетки вдвоем орали в телефонную трубку на вахте про проверку из Гомеля. Дядьки в спецовках не первой свежести зачем-то носили туда-сюда по коридору стремянку, у окна на подоконнике рыдал в голос толстый мужик в пиджаке, худая девица разговаривала по мобильнику, прижав его плечом к уху, и жестикулировала обеими руками со страшной силой, как будто далекий собеседник мог это увидеть. На верхних этажах что-то сверлили, при этом побелка сыпалась с потолка, и уборщица в замызганном халате, но с отличным макияжем, матерясь одними губами, орудовала ведром и тряпкой, пытаясь в режиме реального времени убрать с пола следы ремонта. Два подростка со скучным видом при помощи ключей от квартиры пытались отковырять наличники у дверей с надписью «Приемная начальника Управления».

Красота! Как домой вернулся, честное слово! Наличник отвалился ровно в тот момент, когда из той самой приемной раздался дикий рев, полный горечи и отчаяния:

— НУ ГДЕ Я ВАМ НАЙДУ СЕЙЧАС ИСТОРИКА, ИНГРИДА КЛАУСОВНА?! НУ ЧТО Я МОГУ СДЕЛАТЬ?!

Сначала я подумал, что там засел еще один дракон, а потом — что это мой шанс. Если хотите — судьба, Божий промысел, воплощение теории знаков. Поэтому я выхватил из рук у обалдевших подростков кусок наличника, ударом кулака вбил его на место и вошел в приемную. Дверь в кабинет начальника оказалась открыта, секретаря на месте не было.

— ...я ведь не Господь Бог! С другой планеты мне вам учителя выписать, что ли? — закончил свою тираду седой, элегантно одетый усатый мужчина, совсем не похожий на дракона. — Ищите временные варианты, замены ставьте... В конце концов, до конца лета, может быть, кто-то еще найдется.

— Валентин Александрович, я всё понимаю, но у меня двадцать пять часов повисли в воздухе! — всплеснула руками коротко стриженная, крепкая, невысокая женщина в стильном деловом костюме сиреневого цвета. — Я директор школы, и мне нужно решить вопрос любым способом. И что вы предлагаете делать при отсутствии кадров? Ставить физруков заменять историю? Начнется учебный год, и мы с вами оба будем иметь бледный вид перед земским попечительским советом, но в первую очередь — я!

Сережки, прическа, очки в стилизованной под позолоту оправе, маникюр и все прочие аксессуары современной деловой женщины в принципе могли бы спрятать ее гномское происхождение, но, похоже, такой задачи и не стояло: никаких проблем с происхождением не имелось. Вряд ли она заняла бы пост директора школы, если бы тут имелись расовые предубеждения против гномов. Или — кхазадов, как они сами себя называли.

— Тук-тук, — сказал я, входя в кабинет. — Доброго утра. Не надо ставить физруков заменять историю, это кощунство. Я как-то заменял физкультуру — получилось, честно говоря, не очень.

— Хуеморген! — от неожиданности переключилась на гномское наречие — шпракх — Ингрида Клаусовна.— То есть — здра-а-авствуйте...

Я с трудом удавил ухмылку в самом ее зародыше. «Goeiemorgen» — это ведь «доброе утро», если по-русски.

— А вы, собственно, кто? — нахмурился усатый Валентин Александрович.

— Пепеляев. Учитель истории и обществоведения. — Я даже каблуками щелкнул. — Демобилизовался, выписался из госпиталя — и к вам. То есть — сюда, в Вышемир. Домой.

— А! Вы — Серафимович! — Лицо начальника Управления народного просвещения расплылось в широчайшей улыбке. — Помню-помню. Это вы до мобилизации в Гориводе работали, да? В сельской школе? Вас участковый подвозил по утрам, да-да, интересное дело... Но у вас ведь срок отработки закончился, служба в армии в зачет идет... Неужели — вернулись? Сами решили вернуться в школу? Даже не верится!

Ингрида Клаусовна, кажется, готова была его пристрелить. Если бы взглядом можно было убивать — в башке и в сердце у Валентина Александровича явно уже зияли бы две впечатляющие дырки. Конечно, он ведь натуральным образом отговаривал возвращаться в школу материализовавшуюся как будто из воздуха ее последнюю надежду «не иметь бледный вид». На меня директор смотрела по-другому: как на рабочую скотинку, которую нужно приспособить к делу. Там, запрячь, взнуздать или навьючить — как получится.

— Да-да, все верно. Опыт работы есть, вернулся в здравом уме и трезвой памяти, — кивнул я. — А я смотрю — у вас как раз вакансия под меня образовалась? Школа — городская? А то ведь таких добрых участковых можно и не найти больше, чтобы в Гориводу возили...

Горивода — в двадцати километрах. Про работу Гоши там я был в курсе, а про нюанс с транспортом — услышал только сейчас, но такой информацией грех было не воспользоваться. Бумажный вариант трудовой книжки тут у меня тоже имелся, и я его просмотрел заранее. Полтора года учительского труда в сельской школе — нормальное прикрытие для моего педстажа и опыта. Может, я такой талантливый? В принципе, вспоминая свои первые годы там, на Земле, можно было сказать, что я неплохо справлялся, только панибратствовал с пацанами излишне поначалу, а так — получалось хорошо, нечего скромничать.

— Имеется, имеется вакансия! И школа — городская! — шагнула вперед директор с самым решительным видом. — Нагрузка хорошая, кабинет только ваш будет, коллектив у нас замечательный, даже мужчины есть...

— Одна смена в день и только мои предметы. Никаких ДэПэ, эМПэ и тэ дэ, и тэ пэ. Ну, может, географию еще соглашусь, если большая нужда образуется. Но — никакого классного руководства, — сказал я. — На таких условиях — я весь ваш. Весь — в пределах рабочего времени, конечно.

— Вы только посмотрите, какая у нас ушлая молодежь подросла, Ингрида Клаусовна! — восхищенно хлопнул ладонью по столу начальник Управления. — Видите — есть Бог на свете! Вам нужен был специалист — забирайте, пока я Лучиэнь Иллидановне не позвонил, у нее там полставки обществознания пропадает...

— Этой галадримской штрихмадхен? Нет уж, позвольте! — Мне казалось, она сейчас заорет «барук кхазад!», вынет топор из-за спины и зарубит начальника к дьяволу, но нет — только очки поправила. — Мы обо всем договоримся, в конце концов, пора бы уже физруков классным руководством нагрузить! Пепеляев? Как вас по имени-отчеству?

— Георгий Серафимович, — откликнулся я.

— Так вот, завтра... А, нет, в понедельник, в восемь тридцать жду вас у себя в кабинете, в земской школе номер шесть по адресу: улица воеводы Куракина, 5а. И не смейте даже заходить в гимназию к этой прохиндейке Тинве, иначе у вас в этом городе появится смертельный враг в моем лице.

— И не подумаю заходить в гимназию! — улыбнулся я. — Что такое полставки, если подумать? Знаю я эти заходы: согласишься на полставки — догрузят ОБЖ и дадут шестой «Г» на классное руководство. И два кружка — по пожарной безопасности и бисероплетению. Нет уж — я вас услышал. Двадцать пять часов для историка!

— И вправду — какой ушлый бетругер... — хмыкнула Ингрида Клаусовна, кажется, одобрительно. — Ну, сработаемся! Заходите обязательно. Жду вас в понедельник!

А Валентин Александрович хитровато мне кивнул и даже руку пожал. Рукопожатие у начальника управления было мощное, как стальные клещи. Почему-то это мне показалось хорошим знаком. Да и снаружи там вроде как распогодилось, и накал абсурда снизился. По крайней мере, стремянку больше не носили, потолок не сверлили, и мужик у окна рыдать перестал.

Едва я шагнул за порог приемной, как за моей спиной раздался тот самый свирепый рык, в обладании которым заподозрить обаятельного начальника Управления было очень сложно:

— ПАВЛИЧЕНКО! ЗАЙДИТЕ КО МНЕ!

И толстый дядька легковесной бабочкой спорхнул с подоконника и, ей-Богу, на цыпочках побежал в кабинет Валентина Александровича. Вот уж воистину — магия так магия!

Глава 8. Безопасность

Стоило мне только включить новенький, кнопочный, простой как три рубля мобильный телефон на выходе из Главпочтамта, как он выдал визгливую трель и завибрировал. Кто-то звонил! Да как так-то? Я же никому и контактов-то своих не давал! Но — в совпадения про «ошиблись номером» в первую секунду работы нового аппарата я категорически не верил.

— Пан Пепеляев-Горинович? — спросила трубка на дикой смеси белорусского, русского и польского. — Канцелярия князей Радзивиллов витае с пшиязнью и сердечностью. Пан Жевуский просит не откладаць размову на поздней, чтоб не поимець дужи проблемы.

— ГРЯЗНЫЕ ЖИВОТНЫЕ! — рыкнул дракон, молчавший до этого почти двое суток, и я почувствовал некое нехорошее жжение в груди. — ОНИ СМЕЮТ УГРОЖАТЬ? КРОВИ! КРОВИ!

И, честно говоря, я был с ним почти солидарен. Это ж надо! Такая мелочность? Мол, показывают размер своих гениталий: взгляните, как легко мы раздобыли ваш номер! Мы знаем, где вы живете, знаем, как вас найти... Находите. Может статься, вам очень не понравится то, что будет ждать в конце поисков. А пока... А пока из всего моего небогатого запаса польских слов на ум пришел только бессмертный бобр, так что я едва сдержался, чтобы не помянуть курву пердолену, и просто сказал:

— У меня уже есть работа, предложение пана Жевуского потеряло актуальность.

— Добже подумайте, кому адмовиць, пане Пепеляев-Горинович! — зашипела трубка.

А я нажал кнопку отбоя и все-таки сказал:

— Курва!

Огляделся — и двинул через дорогу к «Дому быта», где арендовал помещение магазин с волшебной надписью «Snaryazhenie dlya ohoty, rybalki i turizma». Однако, глупости, кто спорит? Но, как и всякий мужик, я любил заостренные железки. И без ножа в кармане чувствовал себя неуютно, даже прекрасно понимая, что никакой нож против семейки богачей, магнатов, олигархов и самых настоящих князей мне ни разу не поможет. Я шагал по горячему асфальту и одновременно набирал номер, который оставила мне Пруткова.

— Наталья Кузьминична? Здра-а-авствуйте, это Пепеляев. Даже не сомневаюсь, что узнали. Это мой номер, кстати, запишите. Ах, у вас уже есть? Поня-а-атно. Я по какому делу звоню-то? Согласный я!

— Неужели наш идеалист решил бросить педагогику и заняться тем, к чему сама природа расположила его организм? — Она там опять явно курила, по крайней мере, выдохи и паузы были очень характерные. — Попрошу сыскарей, чтобы оформили тебя консультантом. Рикович обрадуется, у научников там всё дело встало с этим... Ну, ты помнишь. С искусственным растением, в общем. А тут еще какая-то бодяга сверху свалилась... Вроде как даже из-за тебя! За тобой тоже прибраться надо!

Закончила она непонятно, но я решил это проигнорировать.

— И ничего я бросать не собираюсь, наоборот, с гордостью сообщаю, что устраиваюсь на работу в земскую школу номер шесть, которой руководит достойная представительница народа кхазадов, некто мадам Гутцайт. А что касается этого вашего «из-за меня» — ложь и поклеп, понятия не имею, о чем речь. — Душой я не кривил, я тут вообще без году неделя, так что это их «из-за меня» — сплошная напраслина, точно.

— Ингрида? У-у-у-у... — Откуда опричница могла знать директора провинциальной школы, я и предполагать боялся. — Но ты оригинал, Пепеляев. Тебя что, правда тянет туда, где хуже всего? В твоей характеристике от особиста из Поискового такое было помечено, но я, кажется, начинаю понимать, что именно это означает, только сейчас. Неужели и правда мечтаешь нести разумное, доброе, вечное всем этим птенцам окраин городских? Ну-ну. Нет на свете более неблагодарных профессий, чем медик, педагог и полицейский... Ну, может быть, еще священник, но это не точно.

— Вы не любите детей? — усмехнулся в трубку я. — Вы просто не умеете их готовить.

— Что-что?

— Ничего-ничего... Однако есть для меня работа на выходных или нет? Мне бы деньги не помешали, планирую пару шифоньеров выкинуть, нужна достойная замена, понимаете? А еще — костюм заказал.

— Хм! Рикович будет рад, это точно... — Наталья Кузьминична там точно уже тыкалась в планшет, оповещая Сыскной приказ о моем положительном ответе. — Он вам перезвонит. А кроме трудоустройства какие новости? Все же я ваш куратор, мне положено быть в курсе.

— Ну, будьте, — сдался я. — Поцапался в ателье с местными рэкетирами. Тренироваться начал, бегаю, на турники хожу, организм радует и удивляет своей явно подросшей функциональностью. Из канцелярии Радзивиллов позвонили сразу после того, как я телефон включил... Не знаю — это считается за новости или нет? Сейчас иду покупать нож.

— Зачем — нож? Какой нож? — закашлялась Пруткова. — Ты кого резать собрался, Пепеляев?

— Хороший нож. Выкидуху. Есть у меня некая приязнь к ножам-выкидухам. Стрикнешь таким пару раз — сразу на душе спокойнее становится. Можете считать, Наталья Кузьминична, что я с посттравматическим стрессовым расстройством так справляюсь...

— Это человек с университетским образованием? Интеллигент? Выкидухи у него... Кажется мне, Пепеляев, что ты дуришь мне голову... И никакого ПТСР у тебя нет, ты просто решил влезть в тупые разборки. Я на тебя милицию натравлю! — сказала она и отключилась.

А я зашел в магазинчик, улыбнулся продавцу — худому ясноглазому дядьке с короткими седыми волосами — и попросил:

— Дайте мне приличную выкидуху. Чтобы в карман поместилась и в руке хорошо лежала!

— Вам для рыбалки, охоты? — Он полез под прилавок и достал целый лоток с, кажется, сотней ножей всех возможных форм и размеров.

— Скорее для кулинарии... — задумался я.

— Интересно... Раскладной нож на пружине — для кулинарии? — Кажется, мы с ним очень хорошо друг друга понимали, но переспросить продавец был обязан: — Для овощей, мяса?

— Ага... Для козлиного, — улыбнулся я.

— ВОТ! ВОТ! МОЙ ПАРЕНЬ! — заревел дракон. — МЫ УБЬЕМ ВСЯКОГО, КТО ВСТАНЕТ НА НАШЕМ ПУТИ!

— Есть варианты, взгляните. Стоит прилично, но, полагаю, вам понравится. — Мужчина протянул мне несколько складных ножей. — Кхазадская работа, прямо с Магнитки. Настоящий «Гейер»!

В итоге ножом я обзавелся очень и очень неплохим. Может — великоват для кармана, но и черт с ним, зато удобный, и сталь отличная. На рукояти клеймо — «Geier» с какой-то хищной птичкой, надпись — «sdelano v Мagnitogorske». И щелкает — загляденье! К кольцу, продетому сквозь отверстие в ручке, я прицепил связку ключей и вышел на крыльцо, теребя в руках телефон.

Странный мир мне достался для второй жизни. Название еще это, старославянское какое-то — Твердь... Гномы тут живут на Урале и ножики делают, орки в домино играют в беседке, эльфийки школами руководят. Вообще-то, насколько я понял из прочитанных книг, основная часть представителей нелюдских рас в местном Государстве Российском проживала именно на окраинах необъятной страны. Тут имелась своя черта нелюдской оседлости, ликвидировали ее в начале двадцатого века. В земских — то есть обычных, таких вот, как Вышемир — городках европейской России встретить орка или гнома было практически невозможно. На Кавказе, в Сибири, в Великом Княжестве — это да, тут, за бывшей чертой — такое встречалось, пусть и нечасто. По моим оценкам, около одной десятой части населения нашего уездного городишки составляли нелюди. Орков — точнее, два их подвида, зеленых снага и серых мелких гоблинов — я уже встречал. Гномов, получается, тоже: те же Шиферы и Ингрида Клаусовна например. Эльфов вживую не видал, зато на всяких билбордах, в рекламных роликах и прочей маркетинговой продукции — сколько угодно. Симпатичные они были, что и говорить.

А еще — меня всерьез удивил сам факт кучи разных видов орков и не менее солидного разнообразия эльфов. К такому меня не готовили, как говорится... Все же знают: орки — они зеленые и клыкастые, эльфы — красивые и с острыми ушами. Гномы — коренастые и бородатые. Всем всё понятно. С другой стороны — расскажи среднестатистическому белорусу, что нет такого народа — дагестанцы, а есть что-то около пятнадцати этносов — он бы тоже сильно удивился. А в Индии — не индусы живут, а носители аж четырехсот пятнадцати языков! Поэтому если я хочу продолжать считать себя образованным человеком и интеллигентом широких взглядов, то пора привыкать ко всяким снага с гоблинами и эльдарам с галадримами.

Я немного задержался у этого самого магазинчика, прячась в тени бетонной колоннады «Дома быта» и тыкаясь в телефон: всё-таки интерфейс черно-белого экранчика отличался от привычного мне «андроида», да и латинка вместо кириллицы напрягала. Нужно было разбираться! Но зато это был российский телефон, а не какая-нибудь Нокиа 3310 или Сименс. Надписи «Grigarovich» и «Sdelano v Yuzovke» на крышке говорили сами за себя.

И почему это сыскари не звонят? Вот договорились бы с ними — и пошел бы я на набережную по турникам скакать и на загорелых девушек пялиться. И плевать, что до коллективной тренировки в девятнадцать ноль-ноль еще куча времени. До пляжа-то там рукой подать! А ну как какая-нибудь смуглая красотка и клюнет на поджарый торс и жилистые конечности длинного рыжего турникмена...

Словно в ответ моим мыслям, телефон зазвонил, содрогнувшись от истошной трели и вибрации:

— Господин Пепеляев? Сыскной приказ беспокоит, Рикович моя фамилия, помните такого? Поступила информация, что вы не против поработать. Как отнесетесь к тому, что мы заедем за вами прямо сейчас?

— Однако! У меня через три часа тренировка с пацанами... Успеем? Куда вы меня везти-то собрались?

— А места вам хорошо знакомые, Мнемозинская Хтонь! Вы там уже бывали...

— А... А! — Я вовремя сдержался и не спросил ничего про эту самую Хтонь.

Кажется, так называли то самое место, где произошла моя встреча с драконом. И его убийство. Но сам термин — Хтонь — манил и отталкивал одновременно. Хтонь — это что-то мрачное, ужасное, чудовищное... А тут Рикович сказал это с таким выражением, что сразу становилось понятно: кроме этой самой Мнемозинской тут Хтоней — пруд пруди, дело это вообще обычное, пусть и малоприятное.

— Так успеем вернуться до девятнадцати? Иван Иванович? — Так вроде бы его звали, этого рыжего.

— Георгий Серафимович... Ну, прямо скажу — загадывать не приходится. Но если все пройдет без сучка и задоринки, как и в прошлый раз, тогда запросто. Час пути от Вышемира до Гомеля, час работы в Хтони — и час назад! — Голос его под конец стал излучать просто неистовый энтузиазм. — А мы уже и документы подготовили, и удостоверение вам выписали и зарегистрировали. Ну, и гонорар... Наличкой, да? Или все-таки на счет?

— Давайте пока наличкой... — махнул рукой я. — Куда мне подойти?

— А никуда. Мы уже по пеленгу на телефон навелись, сейчас за вами машина подъедет. Заметная такая, не ошибетесь! — Он явно улыбался, когда говорил это, и мне даже стало интересно — что за пепелац за мной пригонят земские ярыжки?

— За кофе-то я зайти успею? — задал насущный вопрос я. Ужин ведь, по всей видимости, летел в трубу!

— Вы на углу Земской и Бакланова? Ну, в автомате около туристического магазинчика купите, там есть, я по карте вижу, — все так же жизнерадостно откликнулся Рикович.

— Какой-то чертов киберпанк... — в воздух проговорил я.

— Как-как вы сказали? — Голос сыскаря в телефоне вдруг резко изменился.

— Нет-нет, ничего, я говорю — согласен, играю ва-банк! Отправляйте за мной вашу машину, кофе и вправду можно в автомате попить.

— Что ж... Высылаю, ожидайте.

Я пошел за кофе и все пытался унять идиотское сердцебиение — чего это он так среагировал на мою реплику про киберпанк? Слыхал уже от кого-то это слово? Оно здесь было под запретом? Или... тут имелись и другие попаданцы, кроме меня? Почему он так напрягся, этот рыжий Иван Иванович? Нужно быть аккуратным, чертовски аккуратным... Вдруг у них тут попаданцев в деревянный сруб сажают и палят к чертовой матери? Для мира с названием Твердь — вполне рабочая версия. Опричники у них, опять же. Потащат на дыбу и медведями затравят. А потом — на кол.

А что вокруг по ощущениям чуть ли не девяностые — так это меня смущать не должно. Это тут, в земщине — девяностые. Как оно там в родовых землях тех же Радзивиллов или в опричнине, о которой говорила Пруткова — это еще только предстоит выяснить. Судя по моей родной Земле — разница может быть очень и очень велика... У нас в Беларуси тоже были Василевичи и был Минск. А в России была Москва и была... Россия. Наличие магии, пожалуй, могло только усугубить ситуацию с неравенством как отдельных людей и нелюдей, так и целых регионов.

Хтонь еще эта!

Я вернулся под колоннаду, к магазинчику, сунул денежку в кофейный автомат, который притаился тут же, в нише, и тот зажужжал, занимаясь приготовлением напитка. Я залип, наблюдая за тем, как коричневая жижа льется в стаканчик, и пропустил момент, когда ко мне сзади подошли две массивные фигуры.

— Так это же тот рыжий говноед! — произнес удивленный голос. — Прямо тут ошивается, гнида, и ни черта не боится!

Догадаться, кто стоит за моей спиной, было несложно. Оборачиваться — преждевременно. Правую руку я сунул в карман, сжав поудобнее рукоятку ножа, а левой — вынул стакан с горячим кофе из автомата. И только после этого обернулся и сказал:

— Однако, здравствуйте.

Это оказались именно они — те самые быки из ателье. Люди неизвестного мне Холода. Двое, не трое — но слишком сильно это мне жизнь не облегчало. Большие, мясистые парни, лет двадцати или двадцати пяти... Я понятия не имел, что мне с ними делать.

— ЕСЛИ ОТСТУПИШЬ СЕЙЧАС — БУДЕШЬ ЖАЛЕТЬ ВСЮ ЖИЗНЬ, — констатировал дракон. — ДАВАЙ ДЕЙСТВУЙ. А Я — ПОМОГУ! МЫ СОТРЕМ ИХ В ПОРОШОК!

— Че ты щуришься, черт бородатый? — шагнул в мою сторону громила. — Мало мы вас, интелей вшивых, учили?

Для меня «интеллигенция» — это каппелевцы из фильма «Чапаев», которые под зубодробительный марш шагают на пулеметы большевиков в полный рост, в шикарных черных мундирах почему-то марковского полка, с яростными улыбками на лицах. И тогда удостаиваются от своих врагов — заслуживающих уважения ничуть не меньше — вот этой фразы: «Красиво идут! Интеллигенты!»

А тут какая-то свинья пытается превратить звание интеллигента в пренебрежительный ярлычок?! Жжение в груди стало практически невыносимым, но я медленно выдохнул через нос и проинформировал быка:

— Вам птица на плечо нагадила.

— А? Чего? — Он оглядел свою синтетическую спортивную мастерку, увидел налипшее на плече дерьмо и на секунду затупил. Мало кто может сразу сообразить, что делать в такой ситуации. Вытирать? Чем? Рукой? В общем — ступор обеспечен!

— Да че ты с ним... — Второй протянул ко мне свои лапы и даже схватил за ворот рубашки...

И тут уж я не сплоховал! Все сомнения вымело из разума: он первый начал! Детсадовская вроде бы глупость, но на меня всегда работала. Я прав, он неправ. Он напал. Он плохой и агрессор — а я защищаюсь! Любыми способами!

Первым делом я плеснул горячий кофе из стакана в пухлую рожу этого хватателя.

— А-а-ауч! — заорал он и ухватил себя за физиономию обеими руками.

— Н-на! — Я двинул ему ногой под коленку, он чуть присел — и тут же я добавил ему коленом в лицо, поражаясь своей жесткости и четкости движений.

Бык рухнул на бетон, саданувшись еще и головой об угол цоколя одной из колонн вокруг «Дома быта».

— ДА-А-А-А! А ТЕПЕРЬ ДОБЕЙ ЕГО — И ПРИРЕЖЬ ВТОРОГО! — бесновался дракон.

Вот еще, резать я буду... Сложенный нож я крепко сжимал в правом кулаке, только ключи снаружи болтались. Я поменял стойку на правостороннюю и, чувствуя себя киношным позером, внимательно наблюдал за громилой.

— Э, интель! Ты че — деловой? Че ловкий такой-то? Ты где служил ваще? — Он то ли вправду внезапно начал интересоваться моей жизнью, то ли пытался запудрить мозги и подобраться поближе.

Все говорило в пользу второго варианта — на его руке образовался кастет, походка стала косолапой, медвежьей. Я наблюдал.

— Че, думаешь — сладишь со мной? — прохрипел громила. — Ну! Давай, рыжий! Иди сюда!

Хрена с два я собирался к нему идти. Наоборот — отступил на лестничку, которая вела к магазину с охотничьими, рыболовными и туристическими принадлежностями, приобретая преимущество в высоте.

— Сам иди сюда, — предложил ему я, чувствуя, как у меня почему-то натуральным образом чешутся руки. — За каким бесом вы ко мне прицепились-то?

А потом он ринулся вперед, а я — неожиданно резво для самого себя уклонился от его удара кастетом, который пришелся в дверное стекло, и — ДАЦ! — сильно врезал ему правой в нос. Бык отшатнулся, рот и подбородок его моментально оказались залиты кровью, он потерял равновесие и, спотыкаясь, слетел с лестнички.

— Для козлиного мяса, говоришь, ножик-то? — раздался голос за моей спиной, и дверь магазинчика легонько скрипнула. На пороге появился тот самый седой мужчина, продавец (или хозяин?) из магазинчика. — Давай-ка я рядом с тобой стану, парень. Не стоило им мое стекло портить... Сейчас из этих козлов овощей делать будем.

В руках у него я увидел конкретное такое мачете, по форме напоминающее непальский нож-кукри. Вот это клиентоориентированность, вот это я понимаю — сервис!

— Рыбак, да ты чего? — шагнул назад бык. — Ты чего — за него вписаться решил?

— Да ну его на хрен, Топчан, помоги лучше подняться! — подал голос второй бык, которому я повредил колено. — Глянь — с Земской ярыжки сворачивают! Валим отсюда!

Тот, которого назвали Топчаном, мигом сориентировался: отступил, подхватил дружка за руку, закинул ее себе на плечи — и две фигуры в спортивных костюмах со всей возможной скоростью побрели прочь от магазинчика, пока не скрылись из глаз среди зарослей кустарника в ближайшем сквере.

— Спасибо, — повернулся я к неожиданному союзнику. — Выручили.

— Сочтемся, — кивнул он и потрогал трещину на стекле. — Совсем оборзели, среди бела дня у меня на пороге кого-то прессовать пытаются, имущество мое портят. Я Холоду сегодня же маякну, чтобы своих дебилов приструнил... Не город, а черт-те что. А ты сам кто будешь?

— Пепеляев, — пожал плечами я и спрятал нож с ключами в карман.

— Рыбак, — протянул он мне руку для рукопожатия, предварительно ловко перебросив кукри в левую ладонь. — Будем знакомы.

Глава 9. Признание

— Господин Пепеляев? У вас все в порядке? — Молодой земский ярыжка в штатском уже показал мне серебряный значок с золотыми буквицами Z и Y и теперь открывал переднюю дверь мощного, я бы даже сказал — чудовищного — бронеавтомобиля.

— У меня-то? — Я с сомнением посмотрел на свои руки. — У меня, в принципе, да. А можно я на заднее сиденье сяду, если получится — подремлю в дороге?

— А пожалуйста. — Он захлопнул переднюю дверь и открыл мне заднюю, так что я забрался в нутро этого черного шушпанцера и устроился там, в салоне...

Нет! Не в салоне, скорее — в десантном отсеке. Потому что эта машинка больше всего на свете напоминала броневик класса «комфорт». Внешний облик ее примерно соответствовал распиаренному американскому «Хаммеру», черные борта явно могли неплохо защитить от стрелкового оружия, массивный отбойник и прочный каркас добавляли технике надежности. Даже бойницы можно было организовать в бортах, мягкие кресла — развернуть и вести огонь из стрелкового оружия. По кому-нибудь. Благо у меня такой задачи не стояло и, надеюсь, никогда стоять не будет. А вообще — тут было довольно уютно. Кондиционер работал, музыка играла из приличной аудиосистемы — что-то похожее на блюз.

— Шикарно живет Сыскной приказ! — не удержался я, когда электрокар без шума, плавно тронулся с места.

— Так это машина гэбээровцев Гомельского отдела. Они тут иногда днюют и ночуют, в салоне... Но сейчас — на Мнемозино дежурят, так что меня за вами послали.

— Чистюли ваша группа быстрого реагирования, да? — огляделся я.

— У них галадрим — командир. Конечно, чистюли! Знаете, какие они перфекционисты и педанты? Просто ужас!

— Галадрим? — удивился я.

— Все удивляются. Мол, эти остроухие лесовики — и воины? Да еще на государевой службе? А вообще-то еще со времен Иоанна Пятого лесные эльфы преданно служат династии! Сначала — лесничими, пограничниками, потом — и в Сыскном приказе. Со шляхтой-то у наших, полесских галадрим всегда были нелады, вот и... А! Что это я? Вы же подремать хотели. Музыку выключить? — Какой-то говорливый мне попался сыскарь, и казалось мне это подозрительным.

Но виду я не подал, только сделал сонный вид и отмахнулся:

— Нет-нет, пускай играет.

Водитель барабанил пальцами по рулю в такт рваному ритму, мы ехали молча, и я наконец улучил момент изучить свои руки. За каким бесом? Да все очень просто. То, что я вытворял на крыльце магазинчика — это было слишком.

В юности и молодости мне приходилось пускать в ход кулаки, все-таки я вырос в Вышемире, и условия взросления были далекими от тепличных. А потом — интернациональная студенческая общага без всех этих новомодных штучек типа турникетов и камер видеонаблюдения в коридорах... Всякое бывало! Но супербойцом я никогда себя не воображал. А тут — вон что выдал! Даже если допустить, что тут Гоша Пепеляев всерьез занимался рукопашным боем или его в армии натаскали до автоматизма — после столкновения с рожей мясистого рэкетира костяшки должны были серьезно так болеть, уж я-то эти ощущения помню. Потому что припечатал я его здорово. Но не настолько здорово, чтобы с одного удара отбить у него охоту драться! А тут — так и случилось! Бам — и нокдаун! А лупить голым кулаком и тем же кулаком, но затянутым в боксерские перчатки или хотя бы в обмотки — это две большие разницы.

Поэтому я разглядывал кисти рук, которые все еще немного чесались, и чувствовал, что мне становится страшно. Потому что там и сям поверх моей самой обычной человеческой кожи наблюдались чешуйки. Чешуйки эти стремительно исчезали, растворяясь в верхнем слое эпидермиса, но одну, с левой руки, я успел ухватить и дернуть. И тут же пожалел об этом: как будто оторвал болючий заусенец! Однако — сдержался, не выругался и не вскрикнул. Ну кожу содрал, подумаешь!

Зато на чешуйку можно было попялиться. Это я и сделал, поднеся ее к глазам и повертев под разными углами. Ничего такая, симпатичная, зелено-коричневая. С ума сойти можно. А как же все эти россказни про то, что я — нулевка?

— МЫ БЫ СТЕРЛИ ИХ В ПОРОШОК! — заявил дракон. — Я ОБЕЩАЛ — И ПОМОГ ТЕБЕ. НАДО НАЙТИ И УБИТЬ ЭТИХ ЖИВОТНЫХ КАК МОЖНО СКОРЕЕ.

— Так это твои штучки? — прошипел я, разглядывая чешую и надеясь, что блюз играет громко.

— НАШИ. НАШИ ШТУЧКИ. ТЫ БУДЕШЬ СИЛЕН, КАК НИКОГДА ПРЕЖДЕ, ТЫ СМОЖЕШЬ УНИЧТОЖИТЬ ВСЕХ СВОИХ ВРАГОВ! — продолжал нагнетать дракон. — ТЫ ЖЕ ПОЧУВСТВОВАЛ ЭТО! ПОЧУВСТВОВАЛ СИЛУ, ВЛАСТЬ! ТЕБЕ ЖЕ ПОНРАВИЛОСЬ! ТЫ ДОСТОИН ЭТОГО! СДЕЛАЙ ЭТУ ЗЕМЛЮ СВОЕЙ!

— Да, да, да... Только очешуеть мне не хватало для полного счастья… — Определенно, это не то, к чему я стремился, имея в виду «новое здоровое тело».

Честно говоря, я испугался. А ну как покроюсь чешуей с ног до головы? И за каким бесом мне это надо? Морды рэкетирам бить? Так я лучше газовый баллончик куплю или шокер. Или в милицию заявление напишу. Хорош будет препод — весь покрытый зеленью, абсолютно весь. Просто учитель года, блин! Нет, даже интересно — у них тут орки и гномы рядом с людьми живут, не без проблем, конечно, но в принципе — уживаются. Эльфы вон, галадримы какие-то... Интересно, как отнесутся к чешуйчатому коллеге учителя? А дети? Бр-р-р-р! Нет уж, как говорится, ешьте сами с волосами. С чешуями в моем случае.

— СЛАБАК! — разочарованно откликнулся на мои мысли дракон. — МЫ МОГЛИ БЫ ПОДЧИНИТЬ ЭТОТ ГОРОД СЕБЕ!

— Так мы и сделаем, так и сделаем. Но чешуей покрываться для этого не обязательно, — усмехнулся я, откинулся на спинке удобного кресла и на самом деле попытался вздремнуть.

Все-таки по всему выходило — без моего согласия дракон не смеет высовываться, так что, может, и поживу еще молодым импозантным дяденькой, а не чудищем чешуйчатым... И я почти провалился в сладкие объятия сна, как вдруг водитель — земский ярыжка — громко выматерился. Я тут же открыл глаза и уставился на его напряженный затылок.

Он сказал:

— Извините. Не удержался. Хотите посмотреть на самую бессмысленную часть нашего богохранимого Отечества? Гляньте направо.

Я отодвинул обитую мягкой материей задвижку и посмотрел в окно-бойницу. Броневик, повинуясь воле шофера, двигался медленно, так что я рассмотрел всю эту фантасмагорию, вызвавшую негодование сыскаря, в деталях.

Метрах в трехстах от дороги возвышался особняк... Дворец? Асиенда? Поместье? Не знаю, как назвать эту невероятную конструкцию из стекла, стали, бетона и других явно технологичных и дорогих материалов. Простор, огромные окна, широкие балконы, умопомрачительная подсветка — описать сие великолепие очень сложно, но совершенно точно можно было сказать: это очень модно и очень круто. Шик, блеск, красота!

Мой взгляд выхватил фигуры молодых красивых людей, которые там тусовались. Ну а как это описать по-другому? Они пили что-то из причудливых посудок, выпускали из носа, рта и, дай Бог чтобы еще только из ушей, разноцветные клубы дыма, пританцовывали, купались в каскаде из аж семи бассейнов, явно флиртовали в тени пальм, среди бамбуковых аллей, под ветвями казуарин и гуляли между зарослей других объектов флоры, для географической широты Полесья совершенно несвойственных! Небо над поместьем оказалось раскрашено во все цвета радуги, и если присмотреться — можно было понять: неведомое оборудование проецировало какую-то голографическую картинку.

Кто-то из веселой компании взмахнул рукой — и из этой самой руки в воздух взлетел огненный шар и взорвался на высоте метров пятисот, и все вокруг зааплодировали... Что там было дальше, я не видел, потому что водитель снова выматерился и увеличил скорость.

— Это юридика Солтанов. У них тут сельхозугодья, охотничьи заказники, спиртзавод, сахарный завод, двенадцать лесопилок! Солтаны — настоящие богачи. И все это — в трубу. На такие вот... скажем, мероприятия! Они ведь и во время войны не прекращали, понимаете? Когда фронт полыхал, такие парни, как я, как вы — мы тянули лямку, а тут — вон девки в одних трусах, огненные шары в воздухе и пальмы! Не понимаю, почему Государь их терпит... — с явной злобой проговорил он. — Да, да, я знаю, что не должен вести такие разговоры. Аристократия — один из столпов Государства Российского, наша магическая дубина против загнивающего Запада, но... Но вы ведь из земщины, Пепеляев! Скажите — это разве справедливо?

— А на свете есть справедливость? — ответил вопросом на вопрос я.

Интересно — он меня провоцировал такими речами? Или на самом деле искренне ненавидел этих мажоров с явным магическим флером? На самом деле разницы не было никакой, в обоих случаях мой ответ на его следующий вопрос был бы абсолютно одинаковым и совершено искренним.

— И что — просто смотреть, как одни жируют, а другие — последний хрен без соли доедают? — спросил радикально настроенный земский ярыжка. — Эх, дал бы Государь приказ, мы бы их...

— Однако, почему же «смотреть»? Вы — сыскарь, вот и ловите бандитов как следует, от этого тем, кто хрен вот это самое, без соли — им от вашей работы легче станет, я вам точно говорю. А я — учитель, я деток буду учить, со всем старанием. И глядишь, паре-тройке людей легче жить станет. — Мнение непопулярное, среди свободомыслящей публики даже токсичное, но от этого не менее рациональное.

Да, да, я тоже считал всех, кто богаче меня, мажорами, мошенниками и проходимцами, а всех, кто беднее — бездельниками и дураками. Куда ж без этого? Но как-то перестают возбуждать разговоры о справедливости, когда в тридцать три года узнаешь, что скоро помрешь и скорее всего — мучительно, несмотря на здоровый образ жизни, стойкие моральные ценности и отсутствие вредных привычек. И никакие девки, деньги и пальмы этого изменить не смогут. Нет в этом ничего справедливого, по крайней мере, в рамках бренного земного существования. И тут либо головой об стенку бейся и вены вскрывай, либо — делай что можешь так хорошо, как только способен, и так долго, как... Как проживешь.

Конечно, тут, у этих молодых-красивых хозяев жизни имелась еще и магия... Но что-то мне подсказывало: не могла она решить всех проблем. Иначе за каким бесом всему этому сильномогучему Сыскному приказу и этому великому и мощному семейству Радзивиллов потребовался бы один Георгий Серафимович Пепеляев, который по документам числится нулевкой — то есть человеком, который не умеет в магию, и магия не умеет в него? С другой стороны, а вот эта чешуя на руках и эта скорость реакции во время драки — это не магия? А если нет — то что тогда?

Водитель засопел, явно разочарованный моим ответом, и больше мы не разговаривали до самой Гомельской объездной.

— Приготовьтесь, через пять минут прибудем, — предупредил меня ярыжка, а потом, связавшись с кем-то, проговорил уже в коммуникатор: — Марченко — главному. Подъезжаем, пассажир со мной, порядок. Готовьте сопровождающих.

***

Дубрава чернела прямо за спиной Риковича. Нет, определенно — это был необычный лес! Не бывает таких черных, мощных дубов в природе... Да и за каким бесом они шевелят ветвями, если ветра никакого нет? И что там светится в чащобе, если солнце зашло за тучи и ни одного малейшего отблеска теплых лучей великого светила не проникает под покров листвы?

Да и привкус во рту такой образовался... Специфический. Как будто грыз каленое железо. Нет, я никогда в жизни не грыз каленое железо, но... В общем — с этим лесом точно что-то было нечисто. И судя по всему, именно тут я убил дракона, по местной версии. По моему скромному мнению, дело происходило в сосняке, а не в дубраве, но, с другой стороны, после того, как жахнула шаровая молния, я вообще ни в чем не был точно уверен, потому что образ раненого белого дракона вытеснил все декорации из моего сознания целиком и полностью.

— Георгий Серафимович? Здравствуйте. — Рикович протянул мне руку для рукопожатия. — Задача предельно простая: нужно пойти в Хтонь, на ту самую поляну, где вы встретили Сущность...

— Дракона?

— Пусть — дракона. Пойти туда. Собрать в мешки всё, что осталось от этой Сущности... Дракона! Найти тот... Инструмент, да. Орудие! Орудие, которым вы убили его. И принести все это нам.

Я посмотрел в сторону дубравы с шевелящимися ветвями, потом — на оцепление из бойцов в шлемах-сферах, тактических доспехах и с автоматами в руках, потом — на себя... В брюках и рубашечке.

— Ну, у меня есть три вопроса, Иван Иванович. — Я пригладил волосы.

— Задавайте, — вздохнул он.

— Я пойду туда один? Вы думаете, я один смогу унести все драконьи кости, которые остались после туши величиной с хороший танк? Сколько мне заплатят? А, и вот еще — почему я вам должен отдавать мой... э-э-э-э... инструмент?

Слова моего дракона про копье Убийцы Драконов, которого к тому же он назвал моим тезкой, не давали мне покоя. Очень мне не хотелось, чтобы такая штука оказалась в руках у... У кого-нибудь! Особенно — учитывая вот эти чешуйки на моих руках!

— А... — Рикович даже вспотел, на его лбу появилась испарина. — Ну... В каком-то смысле вы правы, но в земщине, человеку неодаренному и нетитулованному, хранить артефакты высшего порядка — это нонсенс! Это противоречит действующему законодательству!

Вся штука была в том, что он и спорить со мной не стал! То есть я оказался прав: копье формально — мое! Я его нашел! И если я хоть что-нибудь понимаю в мифах и легендах — то я и должен его добровольно передать кому-то еще, и тогда уже оно поменяет хозяина. Если нет никаких дополнительных условий, как у Экскалибура или Мьельнира.

— Ну, тогда пусть там полежит, — поражаясь собственной бесшабашности, проговорил я. — А косточки я вам соберу, почему нет? Так какая сумма?

— «КОСТОЧКИ»? «ПОЛЕЖИТ»?! — рявкнул голос в моей голове. — ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?!

Я только зубы сжал. Наградил Бог соседом по черепной коробке! Скотина, каких мало — вот он кто, этот дракон! Так ведь и до нервного срыва недалеко, орет в самые неподходящие моменты!

— Слушайте, у вас кхазадских корней не было? — Рыжий сыскарь с сомнением оглядел мою долговязую фигуру. — Вы торгуетесь, как один мой знакомый гном из Сан-Себастьяна! Я уже понял, что вы знаете, что я знаю о том, что вы знаете! И копье за просто так не отдадите... Или вообще не отдадите?

— Вообще не отдам, — кивнул я. — Дурак я, что ли? Так только один раз в жизни везет! Спрыгнул со второго этажа, упал в кучу листьев, нашел такую стоящую вещь! Это точно не случайность, верно? Оно должно было достаться именно мне. Может быть, потому что я — нулевка, а может...

— Потому что вы — урожденный Пепеляев-Горинович, — кивнул Рикович. — И оно вас как-то признало хозяином. Все понятно... Но делать что будем? Отпустить вас с этой штукой я не могу, отдать ее в дар государству вы не хотите...

— Могу сдать на хранение, — сказал я. — Под расписку. Орудие убийства — мое, но хранится у вас. Такой вариант устроит? А если соберетесь проводить опыты всякие, эксперименты — ну, тогда буду его сдавать вам в аренду.

— А это выход... — облегченно выдохнул Иван Иванович. — Это мы сможем оформить! Все-таки вы капитальный жук, Георгий Серафимович! Так, что касается похода в Хтонь, то на данном моменте я должен вас познакомить еще с одним приглашенным специалистом, и это закроет ваши следующие вопросы. Бахар! Бахар, друг мой, иди сюда...

Я, правду сказать, аж слегка присел от неожиданности. Нет, я уже видал орков до этого... Ну, вот этих, зеленых, в беседке. И орчонка видал, с нашего двора. Их еще называли странным словом «снага», и походили они на обычных гопников, если быть честным. Ничего такого удивительного в них я не рассмотрел. Ну — клыки, ну — кожа зеленая и повадки быдловатые, и матерятся через слово. Бывают такие, а бывают — вообще без зубов и синие, и они почему-то людьми считаются.

А этот орк... Он был огромен. То есть я тоже роста немаленького, но не два двадцать же! Чертовски здоровенный широкоплечий тип с кожей землисто-серого цвета, волосами, заплетенными в эти странные растаманские косички-дреды, с огромными мускулистыми татуированными ручищами, которые толщиной точно были с мою ногу... А ноги у него были толщиной с... Не знаю даже, с чем и сравнить! В общем — огромные ноги! И размер обуви — может, сорок восьмой или пятидесятый. Ну, и рожа, да. Рожища, я вам скажу, преестественная! Клыки торчат, бельмища эти горящие... У-у-у-у, просто ходячий кошмар из снов.

Смотреть снизу вверх на него было очень неудобно.

— Бахар Двухголовый, генеральный есаул ЧВК «Орда», — протянул он мне свою колоссальную лапищу. — Прикомандирован для работы в Мнемозинской Хтони...

И вдруг я понял, кто он такой! Этот Бахар — черный урук! Похоже, память Гоши подсуетилась. Черные уруки — самый редкий (после троллей) вид орков. И самый свирепый. Просто ненормальные, агрессивные сумасшедшие, помешанные на убийствах, грабеже, разрушениях и войне. При этом — от местного Пепеляева мне достался и некий флер восхищения, что-то он такое еще знал про них, кроме вот этих расхожих штампов... Даже уважал за что-то. Очень интересно! Да и «Орда» эта — где-то я уже слыхал про какую-то «Орду»... А! От Прутковой! Она говорила про кофе по-ордынски и про Риковича — что он тоже, наверное, ордынский. Может, до того, как сыскарем прийти работать, Иван Иванович в ЧВК служил?

Но вслух я сказал другое:

— Приятно познакомиться. Пепеляев моя фамилия. — И руку Бахару пожал.

Он явно осторожничал, чтобы не прохрустеть моими пальцами, и это было как-то странно. Вообще — для ходячей машины для убийства этот огромный орк в джинсах и черной футболке вел себя вполне прилично.

— У вас нет предубеждения против работы с уруками? — спросил Рикович.

— У меня нет предубеждения против работы в принципе, — сказал я. — Да и вообще — этот джентльмен... Он ведь на моей стороне, да? И является специалистом по Хтони, я правильно понял? И вы его квалификацию подтверждаете?

— Да, да... — кивнул сыскарь. — И моего слова вам будет достаточно, чтобы доверять черному уруку?

— «Доверять»? — Я мандражировал, но показать этого не хотел и потому нёс что Бог на душу положит: — Я себе доверять не могу — захочешь...

Тут я заткнулся, потому как вряд ли такие вещи стоит произносить в приличном обществе, но огромный орк вдруг радостно заржал, хлопнул меня своей лопатообразной ладонью по плечу и закончил фразу за меня:

— ...Захочешь перднуть, а обосрешься! Гы-ы-ы, Рикович, а этот парень Пепеляев — он не из одной деревни с нашим атаманом? — И снова заржал.

Рикович присмотрелся ко мне очень внимательно, а потом приложил зачем-то пальцы к виску, поморщился, махнул рукой и сказал:

— Собирайтесь. Георгий Серафимович, пройдите с Бахаром в палатку, он вам расскажет специфику Мнемозинской Хтони, и вы вместе выработаете тактику работы в паре. Но в целом — проблем я не предвижу. Тут полтора километра в одну сторону, тропа просматривается. За час обернетесь! Но мы вас прикроем с воздуха, повесим несколько беспилотников... Береженого Бог бережет.

— Береженого Бог бережет, а урука меч стережет, — ухмыльнулся Бахар. — Пойдем, Пепеляев! Нам предстоит у-у-увлекательная прогулка по местным Хтоническим пердям! Тебе понравится, я уверен!

А вот я этой уверенности вообще не ощущал. Но деваться было некуда! Тем более — странное чувство взаимного уважения, которое вроде бы зародилось между мной и этим страшным орком, почему-то казалось мне более чем важным, и терять его очень-очень не хотелось. Но если струшу — то потеряю, это как пить дать. Поэтому я делал деловой вид и шагал за Бахаром Двухголовым навстречу неизвестности.

Глава 10. Познание

Мы осторожно, шаг за шагом, продвигались внутри Хтони по петляющей меж стволами чудовищных деревьев тропинке. Я держался позади своего провожатого и разглядывал широченную спину этого необычного орка — черного урука, шевелящиеся на его голове от порывов ветра косицы-дреды и странный меч, похожий на кочергу, который пока что покоился на мощном плече. Наверное, этот орк впечатляющих статей и вправду мог утащить даже целый скелет белого дракона, если бы возникла такая необходимость. Действительно: Бахар Двухголовый был велик и страшен!

— На Балканах-то и без нас разберутся уже. После боя будет мир — это непреложная истина! И главное — каким он будет, этот мир! А мы — орки в целом и уруки в частности — в мирной жизни не очень-то были сильны, пока наш пан атаман не создал «Орду», — говорил Бахар, чутко прислушиваясь и присматриваясь. — Понимаешь, Пепеляев — из Орды выдачи нет! И принимают — всех! Тролля, эльфа, кхазада... Конечно, основа, становой хребет — это мы, орки. Атаман и сам — наш брат-урук, пусть и полукровка. Судит по делам и говорит: «Какая разница, какого цвета кошка, если она ловит мышей?» Кто-то шаурму крутит, другой — головы отрубает, третий фудтраки чинит...

Прямо какой-то орочий Дэн Сяопин у них там за атамана! Очень, очень подозрительно... Слишком много в этом мире параллелей с нашим, даже в плане фольклора и вот таких вот поговорок. Может быть, я не один такой иномирянин-попаданец?

— И что, всё так благостно? — уточнил я. — Прямо орочий рай на земле? Свобода, равенство и братство?

— Гы-гы-гы! «Свобода, равенство и братство»? Не-е-е-ет, скорее стыдоба, варварство и бляцтво, чтоб меня! — Этот странный орк с видимым удовольствием захохотал, запрокинув голову. А потом сообразил, где находится, огляделся настороженно и закончил: — Сказал тоже — «рай»! В раю не проводят децимацию и не бьют очень больно по роже. Но жрачка у нас — да-а-а, очень классная, и мужики, и девчонки — огонь! С такими хоть в рай, хоть в ад... Но тебе в Орде не понравится, — в конце своего спича припечатал он.

— Это почему? — даже немного обиделся я.

— Потому что нет в тебе воинского духа. Ты в Хтонь без оружия пошел, и вообще, слабоумие и отвага — это точно не про тебя. Сразу видно: ты сильно хитрожопый и продуманный. А у нас всё от сердца идет, по наитию! Ну, по крайней мере, большая часть всего.

Мне в принципе не улыбалось вступать в какую-то орочью ЧВК, пусть и явно сотрудничающую с госструктурами. Да и вообще — орочий инструктаж перед походом в Хтонь звучал примерно так: «Шо, ссышь, Пепеляев? Ну, правильно делаешь. Пшли!» И оружия мне никакого не предлагалось! Но поразглагольствовать было можно. В конце концов, путь так проходит веселее... Так что я поддержал беседу:

— А! В этом смысле? Да, да. Я не из тех, кто предпочитает иметь дело с последствиями своих действий, а не с последствиями своего бездействия. Я, наоборот, лучше буду умным, чем опытным. Но атаман ваш, похоже, выдающаяся личность, да?

Деревья, кажется, шевелились и перешептывались уже совсем в открытую, некоторые из них начали даже с чавканьем вынимать корни из земли, как будто готовясь к рывку...

— Атаман у нас — великий и ужасный! — покивал орк. — Ему респект и уважуха, многогранный мужик. Молодой, правда, моложе тебя, но этот недостаток быстро проходит... Или не проходит — если убьют до этого! А нас сейчас будут убивать, кстати. Так что шире шаг! — И ускорился, перейдя на тяжкую трусцу.

Ну, и я за ним, в своих полуботиночках.

Честно говоря, я купился на уверенность сыскарей. Для них мой статус нулевки был чем-то вроде священной коровы. Даже и речи не зашло с их стороны, чтобы дать мне какую-то защиту, бронежилет хотя бы. Могли бы, например, переодеть в несгораемый комбез, как у Прутковой! Об оружии и вовсе никто не заикнулся. Рикович почему-то часто трогал свой висок, морщился и качал головой, беззвучно матерясь. Мелькнула у меня мысль, что он тоже какой-нибудь маг редкой породы. Может, прощупывает меня по-своему, и ничего у него не получается, так что моя нулевочность ему как кость в горле. Однако от этой догадки мне было ни горячо, ни холодно. Пусть щупает, если ему так хочется.

Так что я чувствовал себя в Мнемозинской Хтони, как Пьер Безухов на Бородинском поле. Все вокруг при деле, вооружённые, воинственные и серьёзные, один я — человек Божий, обшит кожей. Болтаюсь, как дерьмо в проруби, и понятия не имею, что делать. Вот и теперь — сверху спикировал коптер, врезался в одно из совсем обнаглевших деревьев и взорвался, разбрызгивая горючую смесь — что-то вроде напалма, — которая впилась в древесную плоть и горела жарким пламенем, причиняя хищному растению нешуточные страдания.

— Бегом, бегом! — Бахар топотал, как стадо слонов, и несся вперёд с решительностью парового локомотива. — Держись за моей спиной. Твоя задача — заполучить копье, моя — все остальное!

Беспилотники прикрывали нас плотно. Целый их рой висел над нашими головами, и то одна, то другая железная пташка срывалась в самоубийственную атаку, врезалась в выпрыгивающее на тропу дерево — и вспыхивал новый очаг пожара. Вообще это походило на ночной кошмар: бежать в совершенно неуместных брюках, рубашке и полуботинках по ожившему лесу, полному страшных деревьев, которые тянут свои кривые цепкие ветви и корни к нам и пытаются нас догнать, и чувствовать кожей горячие потоки воздуха от разгорающегося пламени и ударные волны от близких взрывов. Хотелось проснуться, протереть глаза и спросить невесть у кого: «Ну и что за дребедень мне снится?»

Но дребедень не снилась, она происходила вокруг меня. Наверное, никогда за время своего пребывания тут, в посюстороннем мире, я не чувствовал себя чужаком так остро.

— Здесь? — заорал орк, размахивая мечом-кочергой и отбиваясь от прорвавшегося сквозь атаки дронов молодого клена, у которого внезапно среди ветвей прорезались два багровых злобных глаза и пасть, полная хищных зубов. — Здесь эта поляна?

Татуировки на руках Бахара мерцали странными багровыми и золотыми искрами, его движения стали сверхъестественно быстрыми, удары — аномально мощными. Лапы-ветви сбрендивших деревьев так и летели во все стороны, отрубленные молодецкими ударами орочьего меча, плескал во все стороны почему-то кроваво-красный древесный сок... Схватка на поляне набирала обороты. Ещё один летучий дрон влупил прямо в пасть атакующему чудищу, но помогло это мало — хтонический лес явно проснулся и теперь мечтал нас пожрать. Новые и новые твари выбирались на поляну.

Ну как — нас сожрать? Его. На меня, похоже, местным монстрам было наплевать. Они просто игнорировали Георгия Серафимовича Пепеляева, вот и все. Обходили стороной, а если не удавалось — то толклись на месте, пока я не убирался с траектории их движения. Я не сразу это понял, а потом как понял, как понял... Нулевка! Вот оно что значит! Вот как это работает! Вот это рояль так рояль! Я даже бояться перестал, когда осознал такое странное положение дел!

А до этого — страшно было неимоверно. До дрожи, до тяжести в коленях, до холодного пота вдоль позвоночника... Когда первого хищного клена увидел, с этой пастью — аж кишки крутить начало. А кому бы не было страшно? Деревья! Деревья с зубами! Бегают туда-сюда!

— Пепеляев, ять!!! КОПЬЕ! — На Бахара насели капитально, и никакие дроны уже не помогали, слишком близкой была дистанция. Я уже и не видел черного урука за живой хищной рощицей, которая его окружила, только слышал орочью матерщину и хеканье, глухой рык тварей и треск отрубаемых сучьев.

И тут я наконец нашел! На выжженной проплешине лежал белый-белый костяк, прямо как в палеонтологическом музее — скелеты динозавров. И рядом, меж ребер, в земле торчало орудие убийства. И да, теперь я видел, что это было именно копье! Просто — довольно непривычной славянскому глазу формы.

Тут я не сплоховал: в два прыжка оказался у костяка, ухватил оружие за древко и воздел над головой.

— Мое! — выкрикнул я.

— КАКОЙ ЖЕ ТЫ У МЕНЯ ИНОГДА МОЛОДЕЦ! — обрадовался молчавший до этого голос. — ТЕПЕРЬ МЫ ВЕРТЕЛИ ВСЕХ НА Х... ХВОСТЕ! ДРАКОН И УБИЙЦА ДРАКОНОВ — ЕДИНЫ! А НУ, ПОКАЖИ ВСЕМ ЭТИМ ТВАРЯМ СВОЙ БОЕВОЙ ОСКАЛ! РАЗГОНИ ИХ К ЧЁРТОВОЙ МАТЕРИ!

— Ты совсем двинулся? Какой ещё боевой оскал? Пепел сержанта Хартмана бьёт тебе в грудь? — Пафос невидимого собеседника меня уже порядком достал.

— РАЗГОНИ ИХ, ИЛИ ТВОЙ СОЮЗНИК ПОГИБНЕТ!

В этом был резон, но я понятия не имел, что делать. Как их разгонять? Тыкать копьем в дерево? Лупить древком по горбу хищным сбрендившим растениям? Кретинство же чистой воды! Поэтому — аки Моисей над Красным морем, я воздел руки с копьем над поляной и неуверенно проговорил:

— Вот я вас ужо! Идите все к бесовой матери...

— Ух, ух! — засуетились хтонические ходячие деревья, как будто смутившись. — Ух!

И один за другим, по-идиотски косолапя своими корнями, твари ретировались с поляны, оставив Бахара выколупывать из себя занозы, а меня — пялиться на странный артефакт в моих руках.

Пялился я на спикулум, если быть точным. Все-таки историк — прочное клеймо на всю жизнь... Спикулум — это позднеримский вариант универсального копья, который сменил пилум — самый известный вид оружия легионеров, может быть, после скутума и гладиуса. Такое перевооружение произошло под германским влиянием, когда представители северных племен массово пришли в римскую армию и принесли свою манеру ближнего боя — как раз с использованием дротиков... Вот и получилось такое полукопье-полудротик, и именно его я и держал в руках. Удобно, кстати, лежало. И длиной было как раз в мой рост.

— Але, гараж! — Орк пощелкал пальцами перед моим лицом. — Все нормально? Давай бери мешки, подержи пошире, а я буду грузить кости! Да воткни ты уже эту штуку в землю, хуорны пошли пробовать оборону рубежей на прочность, там их служивые приголубят... Мы можем расслабиться. После Инцидента в Хтони всегда пару дней спокойно. Тишь да гладь да Божья благодать.

Это было максимально абсурдно. Я придерживал огромные мусорные пакеты, литров на двести, рулон которых, оказывается, скрывался в кармане орочьих джинсов. А сам орк грузил в них куски драконьего костяка. Сначала — череп, потом ребра, лапы...

— Ты что, тоже — нулевка? — понимая изначальную ошибочность такого предположения, спросил я.

— Не! — Бахар ногой затрамбовал в пакет драконий хвост. Что-то безбожно захрустело. — Я — чёрный урук. А если ты про все вот эти хтонические-магические хреновины — нас, уруков, вообще мало что берет. Мы — толстокожие гады, да. Даже маги постоянно матерятся: мол, рядом с уруком колдовать — как гнилую ботву жрать. Вроде и можно, а вроде и мерзко до усрачки… А давай мы свяжем пакеты попарно, перекинем через копьецо твоё и понесем вдвоем? Ты вроде длинный, нормально будет по удобству! Да не ссы ты, у драконов кости легкие, сам пощупай, примерься! Иначе как бы они летали, эти здоровенные чешуйчатые уроды? И вообще — если этот твой чудо-артефакт так легко сломается, значит — говенный это артефакт, как думаешь?

— КАКОГО Х... ХВОСТА ОН ОБЗЫВАЕТСЯ УРОДОМ? — возмутился дракон. — КЛЫКАСТАЯ ОБРАЗИНА, ОН СЕБЯ В ЗЕРКАЛЕ ВИДЕЛ? СВИНОТА САМАЯ НАСТОЯЩАЯ! ДРАКОН — ЭТО ВОПЛОЩЕНИЕ ИЗЯЩЕСТВА, ГРАЦИИ, МОЩИ, ВЛАСТИ И ОПАСНОСТИ! А ЧЁРНЫЙ УРУК — ЭТО КВИНТЭССЕНЦИЯ СЛАБОУМИЯ И ОТВАГИ! ВОТ ТЫ БЫ ЧТО ВЫБРАЛ?

— Ну, не знаю... — откликнулся я, отвечая на вопрос сразу двум неадекватам, с которыми мне пришлось вести разговор одновременно.

— ЧТО ЗНАЧИТ — «НЕ ЗНАЮ»? ТЫ ВООБЩЕ ЗА КОГО? ЧТО ЗА ДЕЛА, ГОША? — оскорбился дракон. — МЫ С ТОБОЙ ОДНОЙ КРОВИ, ТЫ И Я! А У ЭТОГО ВОН КАКАЯ ХАРЯ ОТВРАТНАЯ!

— Ну, раз не знаешь — тогда давай вязать мешки попарно, — кивнул Бахар и мотнул башкой, так что дреды живописно рассыпались у него по плечам. — И пошли скорей, а то Иван Иваныч, небось, там на говно исходит уже.

Сказать, что Рикович обалдел, когда увидел нас с орком, вышагивающих с драгоценным артефактом на плечах, да еще и с навьюченными на него не менее драгоценными драконьими останками в пластиковых мешках — это значит очень, очень сильно погрешить против истины. Он за голову схватился и едва все волосы себе не повыдирал от удивления и досады, вот что!

— Но... Господи! Бахар! На кой черт нам тут автономный управляемый транспортер максимального класса защиты?.. Зачем мы его перли из опричнины? Вы хоть понимаете, что это такое? Вы хоть знаете, сколько это стоит?! Ладно, что это я? Бахар, ты же урук, с тобой все понятно... Но вы-то, Георгий Серафимович! Вы же интеллигентный человек! Как вы повелись-то?

— Слабоумие и отвага могут быть чертовски обаятельны, — признался я и подумал, что зря это брякнул и теперь, наверное, получу в лыч от Бахара.

Но орк только оскалился и похлопал меня по плечу:

— Тебе точно надо познакомиться с нашим атаманом. Вы споетесь. Хотя в Орде тебе не место, нет. Совсем не место!

***

Денег мне отсчитали два мешка. Оказывается, поскольку дракона (или — Хтоническую Сущность высшего порядка, если по документам) завалил именно я, то и процент с выручки от трофеев (или — Ингредиентов, опять же если по документам) принадлежал мне. Хоть я и числился на государственной службе, а не был вольным охотником или сталкером, расклад был одинаковый для всех. И сумма, скажу я вам, оказалась весьма и весьма нескромная, по крайней мере — по моим учительским меркам. Всё вместе — оплата по договору подряда, рента за пользование копьецом на три месяца вперед и барыш за Ингредиенты — составило баснословные тридцать пять тысяч денег.

Если пользоваться белорусской методологией из моего мира и пересчитывать в американские доллары по старой бульбашской привычке — штук десять-одиннадцать получается! Однако, нормальный приработок! Похоже, прилично стоят драконьи останки, если мой какой-то там процент на такую сумму натянул!

— Куплю себе машину, — сказал я, пересчитывая монеты, на сей раз — крупные. — И травмат. И комп хороший. Ну, и ремонт нормальный сделаю, если останется что-то.

— Травмат в земщине нельзя, приравнен к огнестрелу. Суровая кара за это, почти как за применение магии! — назидательно поднял палец Рикович. — На машину хорошую вряд ли хватит, разве что какой-нибудь вторчермет... Но я посмотрю, что у нас там есть из конфиската, надо же как-то внештатников стимулировать, верно? За так земские ярыжки авто не отдадут, а вот по номинальной цене через мою рекомендацию — вполне. А комп лучше в сервитуте покупать, я тебе точно говорю. Бахар, есть у вас филиал в Мозыре?

Орк жевал протеиновые батончики один за другим, и зубы у него, похоже, слиплись. Потому дредастый промычал что-то невразумительное, а потом достал из кармана джинсов визитку и сунул ее мне. Я впился глазами в черный прямоугольничек картона с натуральной сарумановской Белой Дланью в качестве логотипа и попытался вчитаться в латинку. Там действительно были написаны номер телефона и адрес филиала «Орды» в Мозырском сервитуте, что бы это ни значило. Но...

— Однако! Тут же кофейня какая-то? Вы же говорили, что «Орда» — это частная военная компания! — удивился я.

— Одно другому не мешает. У нас... У них обширная сфера деятельности. — Рикович исправился моментально, но оговорку я успел заметить. Однако, все-таки он, скорее всего, успел послужить в составе этой странной ЧВК, вот что я думаю. Тем более Бахар говорил, будто людей туда тоже принимают. Сыскарь меж тем продолжил: — Как говорит атаман, «диверсификация доходов — путь к подлинной независимости». Итак, Георгий Серафимович, какие дальнейшие планы? Сейчас восемнадцать часов десять минут, вы куда-то торопились к девятнадцати, да?

— О да. У меня тренировка с пацанами. Но вряд ли теперь успею... — Конечно, турнички после такого зубодробительного приключения — так себе идея, но с другой стороны, именно распорядок и нещадное ему следование долгое время держали мою психику на плаву.

— Успеем! — оскалился Бахар, наконец прожевав протеиновые батончики. — Я тебя на байке подкину, хошь?

— Урук в земщине? — поморщился Иван Иванович.

— А я проездом! Туда и обратно! Без шума и пыли, аккуратненько. Домчу в лучшем виде!

— Надо будет только за сменкой домой заскочить… — Прокатиться на байке мне, если честно, очень хотелось. Даже — вторым номером.

— Заскочим! — энергично мотнул дредастой головой черный урук.

***

Стоит ли говорить, что мой авторитет среди пацанвы взлетел до небес?

По-другому и быть не могло: к воркаут-площадке ровно в девятнадцать ноль-ноль и ни секундой позже подкатил громадный электробайк, сверкающий хромом и пугающий окружающих оскаленными черепами неведомых тварей и прочими дикими элементами дизайна. Страшный, как сама смерть, черный урук выдвинул подножку, придержал стального коня, я спрыгнул, мы попрощались, как добрые друзья — за руки, басовито загудел мотор, и байк с кошмарным татуированным седоком укатил, наверное, прямиком в ад.

А я скинул рюкзак с водичкой и полотенцем на лавку, стянул через голову кофту и начал разминаться.

— Чего стоим, пацаны? Мы пришли сюда учиться трюки крутить или глаза таращить?

— Трюки! — закивали хлопцы. — А это кто был? Это что — настоящий урук-хайский урук? А черепа у него чего — хтонические, что ли?

— А... Это коллега по второй работе, — беспечным тоном заявил я. — Халтурка у нас была, вот он и подбросил. Не могу же я тренировку пропустить, верно? Он спортсмен, соображает. Вот и вошел в положение, завез меня в Вышемир.

— Поня-а-а-атно! — переглянулись мальчишки и тоже принялись разминаться: крутить руками, ногами и головой во все стороны.

И знаете что? Их тут была ровно дюжина. То есть — двенадцать! И это — в целых шесть раз больше, чем я рассчитывал в самом начале. Где-то далеко раздался страшный визг тормозов, грохот, звон разбитого стекла и сирена милиции. Я и ухом не повел. А толку дергаться? И так понятно: Бахар орудует. Разве что вопрос в воздухе повис: если это — «без шума и пыли, аккуратненько», то как бы выглядело по-урукски с шумом, пылью и в полную мощь?

Наверное, Вышемир пришлось бы отстраивать заново, да?

Глава 11. Самоактуализация

Честно говоря, шагая в понедельник по улице Воеводы Куракина к шестой школе, я волновался. Как оно там будет? И вроде как все в порядке, и никаких сильных проколов не предвиделось, потому что за недельку я в Вышемире более-менее освоился, благо городок небольшой и на мою малую родину очень сильно похожий. Вон даже знакомствами обзавелся: соседи — орки с гномами, швея в ателье, пацаны на турничках, Пруткова, Рикович, Бахар этот ненормальный... И продавщицы из фруктового ларька.

Даша например.

Даша, например, строила мне глазки. Или как это называется? Заигрывала? Флиртовала? Со мной слишком давно такого не происходило, чтобы я держал в голове правильный термин для эдакой приятной оказии. Она ведь даже сигареты стала от меня прятать, а вместо этого жвачку жевала, и надувала здоровенные розовые пузыри, и лопала их, вызывая у меня приступы улыбания. Может, Даша эта — совсем молоденькая? Может, ей и двадцати пяти нет? Просто — обстоятельства у человека, образ жизни, усталость накопленная... Она как-то обмолвилась про вторую работу и про проблемы дома, но мельком, явно не желая меня грузить.

А вот понравиться мне она точно желала. Иначе с чего бы начала принаряжаться, подкрашиваться и за ногтями ухаживать? При первой-то встрече выглядела она совсем иначе... Не очень выглядела, если честно, несмотря на замечательные природные данные. А тут вместо видавших виды водолазок и потертых джинсов — блузочка с декольте, шортики покороче... Ножки у нее были что надо, да! Ну, и барашки эти на голове — смешные, просто ужас. Добавляли облику несерьезности! А вот это ее: «А я вам самые лучшие яблочки отложила, они у меня вон там, внизу...» Ну как будто она не понимала, что я не на яблочки, а на яблочки пялюсь, когда девушка, отвернувшись, наклонившись и выгнув спинку, что-то там ищет среди ящиков. Ну провоцирует же, коза!

Однако, может, я и спровоцируюсь. У нее следующая смена — во вторник. Если курить не будет — приглашу на чашечку кофе или чего-то посерьезнее. В конце концов, почему бы и не попробовать? Конечно, про Бабеля, Бебеля и Гегеля разговоры вряд ли пойдут, но мне нынче все интересно, любое общение о мире и городе — хорошо! Тем более когда общение с вот такой вот в целом симпатичной мадмуазелью. Не все ж над книгами корпеть... Накорпелся уже. Надо как-то очеловечиваться, что ли... А то вон дракон превозмочь может.

— ТРАХНИ ЕЕ КАК СЛЕДУЕТ! — заявил о себе дракон. — ЖЕНЩИНЫ! ВЛАСТЬ! СИЛА! БОГАТСТВО! О ДА!

— Гос-с-споди... — только и выдал еле слышно я и тут же сообразил, помянув Всевышнего: церкви-то тут тоже были!

На Земской у Детского парка величественный храм стоял, а я — не зашел до сих пор! Историк, тоже мне. Ценитель архитектуры... Да и вообще — в моей ситуации как-то про высшие силы забывать не стоит, особенно учитывая вот этот самый голос в голове. Драконы — они вроде как из другой команды, если верить христианским преданиям.

— НЕ-НЕ, ВОТ ТУТ НАПРАСЛИНУ НЕ ВОЗВОДИ! МЫ С НИМ НЕ КОНФЛИКТУЕМ, НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ. РАЗВЕ ЧТО ОТДЕЛЬНЫЕ УНИКУМЫ... А ТЫ ТУТ НЕ ПО ЕГО ПРЯМОМУ РАЗРЕШЕНИЮ, КОНЕЧНО, НО С ЕГО ВЕДОМА ТОЧНО, — как будто бы забеспокоился дракон. — ХОЧЕШЬ В ЦЕРКОВЬ ИДТИ — ИДИ, ТВОЯ ВОЛЯ, НИ СЛОВА ПРЯМО ПРОТИВ НЕ СКАЖУ. НО ЕСТЬ ДЕЛА ПОИНТЕРЕСНЕЕ, ДА? ВОТ НАПРИМЕР, КАКАЯ У ДАШИ Ж-Ж-Ж... ЖЕЛТАЯ БЛУЗОЧКА, А?

С кем это — «с ним»? Кого он имеет в виду? Все эти недоговорки, недомолвки... А блузочка — да. Замечательная. И то, что под блузочкой, тоже внимания заслуживает. Но это не повод не зайти в церковь. Надо изучать культурный и религиозный бэкграунд, это как минимум. Историк я или нет, в конце концов?

Но пока что я собирался зайти в другой храм. В храм науки. Ладно, храм науки — это университет или там академия. Школа — так, часовня образования. С забором из прогнутой сетки-рабицы и бетонных столбиков, покрытых облупленной белой краской. Я на секунду остановился у железной калитки, сваренной из арматуры, и осмотрел школьный двор. И знаете что? Ландшафтный дизайн тут был на уровне. Гораздо круче, чем в остальном городе. Альпийские горки смотрелись просто роскошно, благоухали и цвели буйным цветом. И выглядели как творение настоящего эстета.

А еще — посреди дворика расположился фонтан с какой-то скульптурной композицией! Это на школьной-то территории! Каменная изящная дама выливала из кувшина воду в пруд, где плавали рыбы. Не золотые, нет — самые обычные караси. Золотые — это было бы, пожалуй, слишком. Каменная дама оказалось эльфийкой, грациозной и остроухой, с приятными изгибами и каменными же волосами, которые развевались под порывами гипотетического ветра, как натуральные. Красотка получилась на пять с плюсом. Точнее — на десять, если по местной десятибалльной системе. Да у них тут конкретный художник-скульптор обитает!

Я зашагал по местами выбитой асфальтовой дорожке к школьному крыльцу, в обход пристройки, судя по всему — столовой. Это было даже забавно: миры разные, а проекты школ до ужаса похожие. На одном фланге — столовая, на другом — спортзал, само трехэтажное здание — кирпичное, пошарпанное, со следами косметического ремонта примерно до середины первого этажа. Дальше, похоже, финансирование закончилось.

На газоне перед крыльцом технички красили до боли знакомые офисные фанерные стулья суриком (такая коричневая краска), на футбольном поле пацаны гоняли мяч. Вот ведь энтузиасты, с утра — уже здесь! Спортсмены, можно только порадоваться такому рвению. С другой стороны — в голове всегда следовало держать поправку: Сеть в земщине работала скверно, смартфоны считались зверем редким, почти нереальным. Что, впрочем, не умаляет достоинств активного досуга...

— О-о-о-о, здрасти! — замахал мне рукой один из хлопчиков, знакомый по турничкам белобрысый шкет. — А вы зачем в Шестую?

— На работу устраиваться. — Я остановился, прищурился от яркого солнца и помахал в ответ.

— Физруком? — обрадовался шкет. — Пацаны-ы-ы-ы, это такой крутой мужик, щас я вам расскажу!

И юные футболисты сгрудились в кучу и, отчаянно жестикулируя, принялись что-то обсуждать и тыкать в меня пальцами. Или — не футболисты? Во что они вообще играли? Есть тут футбол? Ворот, по крайней мере, я не заметил. Но мяч они набивали вполне прилично.

Поднявшись по ступеням крыльца и дернув ручку тяжелой деревянной двери, я оказался среди таких хорошо знакомых и родных запахов летней школы. Знаете, чем летом пахнет школа, когда нет детей? Половой краской, побелкой, цементом и еще другой краской — вододисперсионной. Или эмульсионной? Ну и лаком — это из кабинетов особенно ответственных педагогов.

— А вы к кому? — кинулась ко мне уборщица в замызганном халате.

— К Ингриде Клаусовне, — откликнулся я.

— А она занята! — преградила мне проход эта решительная вневозрастная тетенька с лихим выражением лица.

— А она меня приглашала. Назначено у меня, вот на это самое время. — Я попытался движением бровей добавить себе авторитета, но тщетно.

— Вы из попечительского совета? Или из управления? — уткнула руки в боки дотошная мадам.

— Я из армии, если честно, — развел руками я. — На работу устраиваться пришел!

Уборщица с сомнением оглядела меня с ног до головы:

— Из армии? А шо, уже пущают? Погромистом? Или физруком? Ну, не сторожем же точно!

— Историком, — давя улыбку, ответил я.

— Брешешь! Историки все пьюшшые! — прищурилась она. — Ты больш на поргамиста похож. Вон компуктеров полный класс наставили, а погромиста нет!

— Значит — не все... — пожал плечами я. — Я — непьющий историк.

— Не бывает таких... Хведор Хведорович — спилси, Явген Явгенович — таксама спилси...

— Елена Пална, пропустите уже Георгия Серафимовича! — раздался голос Ингриды Клаусовны, а потом появилась и она сама — в дверном проеме, который вел на лестницу.

Директор школы щеголяла в рабочей одежде: спецовке, косынке, резиновых сапогах. В руках у нее имелось ведро то ли с замазкой, то ли со штукатуркой и солидных размеров шпатель. Чисто женщина с советских плакатов про послевоенное восстановление народного хозяйства — мощная и деловая.

— Георгий Серафимович, — сказала она, — проходите на второй этаж и сразу направо, в приемную. Там секретарь — Верочка, она подготовит документы, а я закончу, переоденусь и к вам приду. Елена Пална, пойдемте со мной, нужно подержать стремянку!

Уборщица уже и не рада была, что попалась на глаза начальству. Она состроила страдальческую мину и, аки ягненок на заклание, отправилась следом за бодрой и энергичной директрисой.

***

— Я хочу, чтобы все было и-де-аль-но! — Секретарша Верочка наманикюренными пальчиками вынула из аккуратной папки с файлами распечатку с шаблоном заявления. — Не намажьте снова! Аккуратнее надо, господин Пепеляев!

Я заполнял его в третий раз. Все-таки латинка — это та еще мука, приходилось концентрироваться. Допущенные ошибки маскировал под неопрятность — и это прокатывало. Кому придет в голову, что учитель не умеет писать? А вот некоторая небрежность — это вполне обыденное явление.... Я с тоской оглядел прошлогодние классные журналы, которые стояли тут же, на этажерке в приемной — вот об этом аспекте я и не подумал! Надо учебник, что ли, какой-то взять в местной библиотеке, чтоб правописание подтянуть, а то ведь заклюют, как пить дать. На одних распечатках долго не протянешь, тем паче — это обычная провинциальная школа. Тут явно с распечатками только у Верочки порядок. Плавали, знаем.

— Ну что, с документами все получилось? — Ингрида Клаусовна бодро вошла в приемную, уже переодетая в подобающий статусу брючный костюм.

— Медкомиссии нормальной нет... — сморщила нос Верочка.

— Да хорошая у меня медкомиссия! — возмутился я. — У меня из Гомеля, из больнички! Смотрите, какой список врачей! И штампы стоят. И вердикт, или как он там называется, рукой главврача подписан, вот, читайте: к возвращению на гражданскую должность годен!

— Не единообразно! — отчеканила секретарша-перфекционистка.

Ну да. Что в армии, что в школе — все должно быть уеб... чудовищно и однообразно. Тоже — плавали, тоже — знаем. И такие вот ухоженные Верочки раннего бальзаковского возраста с отличным макияжем и грудью округлого третьего размера плодят эту чудовищность вокруг себя со страшной силой.

— Вера Андреевна, документ оформлен как положено! — припечатала Ингрида Клаусовна. — Подшивайте и не кобеньтесь! А вы, Георгий Серафимович, заходите ко мне в кабинет. Завуч в отпуске, посмотрим сами, что можно сделать с учебной нагрузкой.

***

Вышемирская земская школа №6 обучала в основном детишек из окраинного, приднепровского частного сектора и немного — из Зверинца, района бараков. То есть площадь охватываемого учреждением образования района была куда как велика, а вот численность детей — не очень. По два класса в параллели, в классе двадцать пять — двадцать восемь живых душ. Всего классов — десять, местное обязательное земское образование именно столько в себя включало. Никакого варианта типа «не идти в старшие классы» не предполагалось. Обязательное земское образование. Никаких промежуточных экзаменов и всего такого, привычного нам. Если после восьмого думаешь поступать — то программу за девятый и десятый класс в тебя впихнут в колледже, это даже не обсуждалось.

Что касается часов для историка, то истории тут было две, и на каждую из них выделялся час в неделю. В этом плане ничего нового. А вот сами предметы назывались интересно: «История родного края в контексте истории Государства Российского» (коротко — история края) и, собственно, «История мировых цивилизаций» (всемирная история). Очень интересный подход, если задуматься. У нас тоже была история Беларуси и всемирная — но без всяких оговорок. Изучали от мамонтов до Лукашенки, как положено. А тут — цивилизации их интересуют в первую очередь!

Историю преподают с пятого по десятый класс, значит, шесть параллелей, значит — двадцать четыре часа. Еще обществоведение — час в неделю, девятые и десятые классы. Получается — четыре, итого — двадцать восемь часов в неделю. Один час — факультатив, на выбор. Скорее всего, пятые или шестые заберет кто-то из администрации, ну и замечательно. И так – с головой хватит!

— Вы говорили — географию можете преподавать? — спросила Ингрида Клаусовна, разглядывая распечатки с табличками. — У меня нет географа.

— Двадцать пять часов, — сказал я. — Всё. Под крышку.

— Под крышку — это тридцать шесть, — хмыкнула она, а потом поправила свои псевдопозолоченные очки. — Ну, понимаете... Нагрузка нужна не только вам... А история такой предмет — его кто угодно может вести, это ведь не математика... Вот, например, завучу нашему часа четыре бы не помешало...

Вот тут я чуть не взревел, как тот дракон! Едва сдержался, честное слово. Ох, елки, как же меня это бесило на старушке Земле. Математика, значит, важный предмет, с нее на кинолекторий забирать не следует, а с истории дайте мальчиков покрепче реквизит для КВН потаскать? Историю они и дома по книжке почитают, ага?

Хрен вам, а не мальчики покрепче. Потом, лет через пять, когда эти мальчики покрепче в столице на площади с другими неслабыми мальчиками будут бошки друг другу проламывать и город крушить за бес его знает какие идеалы — тригонометрия им сильно поможет врубиться, что делают они натуральное дерьмо? А когда это случается (с завидным постоянством), так все завывать начинают про «кто не знает прошлого, у того нет будущего...» Думать головой и анализировать не только и не столько математика учит. Да и пропагандистские агитки разного толка не языком формул написаны... А почему ведутся? Потому что им «кто угодно» историю вел и анализировать источники не учил... Ох, елки, неужели и тут — то же самое?

Я медленно выдохнул.

— Ну, пускай ваш завуч оставляет себе пятые и шестые классы, — пожал плечами я. — Бог с ним, заберу географию в старших. Только есть условие...

— Какое условие? — насторожилась директор.

— Доступ в спортзал и библиотеку прямо с завтрашнего дня. — В ответ на ее недоуменный взгляд я выставил вперед раскрытые ладони: — Целый учебный год я пропустил. Хочу начать готовиться заранее, понимаете? Программа поменялась, учебники, насколько я знаю, в половине классов новые... А спортзал — для занятий спортом, для чего же еще? Просто — в качестве бонуса.

Почему согласился и не пошел на принцип? Потому что все-таки самый ответственный возраст — это раннее юношество. 14-17 лет. Вот кого нельзя выпускать... И рычаг давления в виде четырех отметок в аттестат для меня мог стать неплохим подспорьем.

А пятиклашки — им там в основном про Древний Египет с Месопотамией и Белерианд с Нуменором рассказывают. Так и называется в местной периодизации: Легендарный период. Никакого «первобытного общества». Легендарный период, Античность, Средние века, Новое время (от Иоанна Васильевича Грозного и до наших дней). Письменная история тут не чета нашей: она древнее, гораздо древнее, на десять тысяч лет примерно. А все из-за эльфов и немножко — из-за гномов. Для меня — самый темный лес, если честно. Лучше туда не лезть.

Ну, и со старшими у меня всегда лучше получалось контакт находить, правду говорю. Мелкие — их много, и они шевелятся. Бр-р-р-р! Да и местную географию подтянуть не мешало бы, вот и воспользуюсь моментом. Когда кого-то чему-то учишь — сам учишься и запоминаешь в два раза быстрее.

— Договорились! — удовлетворенно кивнула Ингрида Клаусовна Гутцайт. — Пойдемте смотреть ваш кабинет. Я же говорила, что вы будете заведующим кабинетом? Вот! Сам себе хозяин, обустроите все, как вам нравится... Тем более вы — мужчина, справитесь.

Вот эта последняя ее оговорка меня категорически насторожила — но поздно. Коготок увяз — всей птичке конец!

***

— Однако, пёс с ней, с машиной! — выдохнул я, разглядывая привалившее мне счастье, которое отдаленно напоминало учебную аудиторию.

— Какой пес? С какой машиной? — удивилась Ингрида Клаусовна, эта прожжённая, до мозга костей расчетливая гномская зараза.

— С конфискованной. По номинальной цене, — пояснил я.

Мои владения, а точнее — кабинет истории и обществоведения под номером 3-20, располагались на третьем этаже у мужского туалета и представляли собой жуткое зрелище. Кладбище несбывшихся надежд, остров погибших кораблей и Нанкин — изнасилованный город — под одной крышкой. Точнее — за одной дверью. Деревянной, дерьмово окрашенной.

И я сразу понял, в чем тут дело. Мои коллеги просто воспользовались отсутствием хозяина кабинета и заменили все парты, стулья и остальное, что можно было заменить, на дерьмовое ломьё из своих вотчин. Каждый стибрил по одной парте, по паре стульчиков, поставил вместо них свой хлам — и вуаля! Дом инвалидов, а не кабинет.

Шкафы — прочные на вид и видавшие, наверное, царя Гороха — представляли собой доисторических мастодонтов, покрытых невероятным количеством слоев сурика — той самой коричневой краски, их дверцы не желали открываться, прилипшие друг к другу. Учительский стол — самая обычная ученическая парта, стул — чуть поприличнее, тот самый, офисный, опять же суриковый. Стены — облезлые, пол — тоже. Стенды, похоже, последние пару лет использовались в качестве мишеней на соревнованиях по метанию топоров. И, как вишенка на торте, на потолке расползалось огромное пятно сырости, прямо над доской.

— Ну, на крышу мы уже кладем новый рубероид, — решительно сказала директриса-зараза. — Течь будет устранена, этот вопрос закроем. С остальным, думаю, к первому сентября справитесь. Ну, осваивайтесь, а я за ключиками от библиотеки и спортзала схожу — дам вам свои, чтобы на вахте не просить... Всё как договаривались!

И, прекрасно сознавая, что подложила мне крупнейшую свинью, в темпе марша бодренько свалила прочь по коридору, напевая какой-то залихватский мотивчик. Замечательный начальник! Грамотно всё сделала, леди босс. Можно сказать — по Макиавелли! Сразу решила меня шокировать и приспустить с небес на землю, потому как я — сильно борзый, слишком умный и правильный. Не удивлюсь, если на самом деле где-то в подсобке у нее лежит-дожидается нормальный комплект парт. И когда я прогнусь и пойду выпрашивать — она мне их с барского плеча выделит. Например, с условием, чтобы я взял классное руководство у... Наверное, у 7 «Б», раз 6 «Г» тут не существует, а пятые-шестые классы мне не грозят. Или — повесил на себя кружки по бисероплетению и радиационной безопасности. Или захочет, чтоб я в члены ДНД записался. Или в БРСМ! Не знаю, есть тут аналог этой специфической конторы или нет...

Я бы, если бы работал директором, тоже так делал. У таких менеджеров надо учиться и пример с них брать. Зараза какая, а?

Однако она не знает, с кем связалась, эта Ингрида Клаусовна Гутцайт! Во-первых — я пришел сюда причинять добро и наносить радость детям. И никто не посмеет вставать на моем пути! Во-вторых — хорошо быть богатым сукиным сыном. Я не я буду, если к сентябрю не устрою себе самый потрясающий кабинет во всей школе! А может — и в городе, если брать исторические кабинеты. И плевать на машину... В конце концов, тут пешком двадцать минут идти от улицы Мира до улицы Куракина, что я, не прогуляюсь, что ли? Полезно это для здоровья, и вообще... Наши люди в булочную на такси не ездят!

— ИДИОТ! — рявкнул дракон.

И на сей раз я был с ним полностью согласен.

Глава 12. Аффект

— Отто, друг мой, — обрадовался я, встретив Шифера на автобусной остановке. — Ты ведь работаешь на мебельном, верно?

— О, йа-йа. На мебельном. — Шифер находился в весьма благодушном настроении и в подпитии. — Мастером ремонтно-механического участка. Мы арбайтен унд тринкен... Цузаммен! Всем участком.

Из его авоськи во все стороны торчали бутылки кефира, батон, вареная колбаса и огурцы и еще одна бутылка — початая. Похоже, гном догонялся уже без всего участка. Хорошо — догнался не до конца и понимал меня вполне четко.

— Мне нужно пятнадцать школьных парт, тридцать стульев, один приличный письменный стол и твердое высокое кресло с удобными подлокотниками — в кабинет истории. Этажерки бы тоже не помешали, — обрисовал проблему я.

— А! Ты же учитель! Бла-а-ародно, Пепеляев! — Он зевнул. — Бла-ародно. Но шефской помощи не будет. Мы — у гимназии шефы, это я тебе точно скажу.

— А не шефская? За деньги? К кому мне обратиться и сколько заплатить, чтобы заказ сделали в течение пары недель? — Я и не рассчитывал ни на какую благотворительность, если честно.

— За деньги? За деньги ты уже обратился к правильному кхазаду! Напиши мне всё на бумажке и отдай завтра утром — и я скажу тебе за цены и за сроки уже вечером! — В его мутных глазах появился явный огонек интереса. — Знаю я одного замначальника цеха, всё сделаем в лучшем виде... Но зачем тебе эта мебель? Ты же учитель, а не завхоз!

— Мне подложили большую свинью, Отто, но я собираюсь выйти из этой ситуации красиво — в белом пальто и на коне. Но при этом все равно буду выглядеть дурак дураком, — пояснил я.

— Красивый дурак в белом пальто? — уточнил гном. — Трезвый или пьяный?

— Трезвый.

— Тогда совсем всё плохо, доннерветтер! — Он почесал бороду.

— О да, сосед. Очень плохо, — кивнул я. — Но деньги заплачу железно. Наличкой!

— Тогда не важно, дурак или не дурак. Занеси завтра бумажку, и все будет! — И, позвякивая бутылками в авоське, он двинул к подъезду.

А я направился к фруктовому ларьку. Увы, вместо Даши там сидела зеленая Хитана.

— Здорово-нах, — сказала она. — Дыни-врот будешь брать? Местные!

— Нет, я...

— Ты за Дашкой-ять? Ну ты кавалер-нах... Она-ска мне уже мозг весь затрахала, мол, Пепеляев то, Пепеляев это! Ка-а-анешн, она девка-ять простая, хоть и симпотная, а ты из дворян... И нах твой батя в земщину переехал и вас-врот перетащил? Сидели бы в своей юридике-ять и в потолок-нах плевали!

У меня в голове со скрипом сложились два и два, например — вот эта двойная фамилия Пепеляев-Горинович, очень нехарактерная для нашей Богом забытой земской провинции, и кое-какие оговорочки окружающих... Определенно — нужно заняться сейфом! Там должны найтись документы, которые все прояснят!

— Так дыню-то брать будешь-врот? — поинтересовалась орочья, а точнее — снажья баба. — Или раз Дашки нет — аппетит пропал?

— Дашке большой привет передайте, а мне — яблочек дайте. Вон тех, красненьких. И даже не заикайтесь, что они местные!

— Чегой-то-нах местные? — оскорбилась снага. — Речьпосполитовские яблочки!

Речь Посполитая. Шикарно, однако! Забирая пакет с яблоками, я подумал, что нужно найти тут какой-нибудь офис полиграфический, что ли, чтобы еще и карт наделать преогромных, и в кабинете повесить. Типа — оформление, наглядность. А по факту — чтобы я сам не путался. Авалон, Балканская Федерация, Альпийские Кхазадские Кланы, Арагон, Раджпутана, Чжурчжэньский Цзинь, Речь Посполитая, все эти бесконечные Колонии и Протектораты... И Хтонь.

Хтони тут было очень много, ее черные пятна на картах даже пугали — чуть ли не одна десятая Евразии была ими занята... Страшно подумать — если на окраине Гомеля на крохотном пятачке земли примерно в три квадратных километра завелись хищные деревья, то что за твари водятся, например, в Среднесибирской Аномалии, которая величиной с хорошую такую европейскую страну? Да что далеко ходить: Паннонская Хтонь на месте известной мне Венгрии — ее вообще Инферно называли, судя по газетам. Хорошее место так явно не назовут! Хотя вроде как во время войны там произошли серьезные изменения, но... Но карты все равно надо заказать.

Я и не заметил, как поднялся по лестнице и замер на лестничной площадке, позвякивая ключами.

— Привет, сосед! — сказал мне высокий черноволосый молодой мужчина, который только что вышел из железной двери «трёшки». — Это ты — Пепеляев, который вернулся? Дядьки на беседке про тебя говорили.

— Это я, — кивнул я. — Вернулся.

— Очень приятно. — Он протянул руку для приветствия. — Меня Женя зовут, Зборовский моя фамилия. Месяц назад квартиру купили, живем теперь тут. Дети не мешают?

— Дети? — удивился я.

Нет, какие-то там слонятки топотали, слышимость хорошая, но между моей и его квартирами находилась двушка дяди Пети — дедули, который очень громко смотрел телевизор и любил разговаривать со мной через стенку в ванной, — поэтому детей нового соседа я практически не слышал.

— У меня четверо... Ну да, старшие у бабы с дедом в деревне, как вернутся — будет тут первозданный хаос, пекло и жупел. — Он усмехнулся белозубо, почесал густую черную с рыжиной щетину и кивнул: — Ну, я пойду мусор выброшу.

Зборовский подхватил два мусорных пакета и энергично потрусил вниз по лестнице. Дверь его квартиры приоткрылась, оттуда показалась симпатичная светловолосая молодая женщина в домашнем платье и переднике.

— И молока купи, Жень! — крикнула она вслед мужу. — И что-нибудь на вечер, вкусненькое!

— Да-да-да! — Он все еще топал по лестнице.

Соседка глянула на меня, приветливо улыбнулась и сказала:

— Доброго вечера!

Из квартиры раздался какой-то грохот и радостный детский смех. На ярком, полном жизни лице Зборовской появилось выражение какой-то веселой обреченности, она сделала жест ладонями, который должен был обозначать что-то вроде: «Дети, сами понимаете!», и скрылась за дверью.

Вроде бы приятные люди! Хорошо, когда среди соседей есть приятные люди. Ну, и нелюди — тоже. Наконец, отперев дверь ключами, я зашел к себе и, с огромным наслаждением сдернув обувь, запулил ее в угол коридорчика. Теперь — душ, ужин, а потом... Потом — сейф! Надо потихоньку разбираться с тайнами! Почему бы этому секрету не стать первым?

***

После вареной картошки, салата из огурцов-помидоров и запеченной куриной грудки я пребывал в благодушном настроении. Самая простая еда — самая вкусная, эту истину я усвоил во время болезни. Если не усердствовать со специями, не притуплять рецепторы глутаматом натрия — начинаешь различать вкусы разных сортов картофеля, ценить хруст свежей морковки, радоваться сваренному с минимальным количеством соли мясу...

Вот и теперь — я пил раджпутский чаек из большой керамической кружки — без сахара, ходил по квартире и думал. Мне нужно было найти ключ от сейфа! Да, да, сейф не имел кодового замка, открывать его полагалось самым пошлым ключом. Код бы я, может, и подобрал — в конце концов, я себя знаю, у меня есть привычка везде ставить похожие пароли.

А чем поиски ключа отличаются от подбора цифровой комбинации? Однако, ничем! Я ведь себя знаю! А что это значит? Значит, ключ отыщется.

Вот именно потому я и бродил туда-сюда с кружкой чаю и посматривал по сторонам, пытаясь вызвать в голове какую-то ассоциацию. И забрел наконец в ванную. А точнее — в совмещенный санузел. И уставился на беленькую такую крохотную дверцу за туалетом в стенке. За такой дверцей располагались вентили и трубы, иногда — счетчики горячей и холодной воды. И тут в мозгу моем стрикнуло!

В раннем подростковом возрасте я попал под мафиозное обаяние книги Марио Пьюзо про крестного отца. И меня сильно впечатлил эпизод, в котором Майкл Корлеоне вышел в туалет и извлек там то ли из бачка, то ли из такой вот ниши пистолет, чтобы убить капитана полиции Макклоски и итальянца Соллоцо по кличке Турок. И всякий раз в чужом туалете, в гостях или в каком-нибудь учреждении, я пялился на такие дверцы и думал, что там можно спрятать пистолет. Иногда не выдерживал — и приоткрывал дверцу, и смотрел на вентили и трубы — не знаю зачем. Мы вообще много всякой дичи непонятно зачем в детстве делаем, пока никто не видит.

И вот теперь я, поддавшись наитию, открыл эту беленькую металлическую дверцу за туалетным бачком и принялся вслепую обшаривать внутренности ниши. И — вуаля! Нащупал ключ, прилепленный изолентой! А потом...

— Однако! — сказал я, вытаскивая под неяркий свет лампочки накаливания самый настоящий пистолет. — Майкл Корлеоне, да? Марио Пьюзо?

Листья дубовые падают с ясеня, вот ни хера себе так ни хера себе, как говорил один знакомый старый журналист... Пистолет меня окончательно вывел из равновесия. Я выщелкнул магазин, взвесил на руке, глянул на блеснувший маслено патрон — обойма была полнехонька! Передернул затвор, нажал на спусковой крючок, металлически клацнув. Дурдом! В земщине огнестрел карается сроком от пяти до пятнадцати лет лишения свободы! А я еще и в виду не имею, как этот пистоль использовали! Может, на нем уже три трупа?

И тут в дверь постучали. Громко, настойчиво: ТУК! ТУК! ТУК!

Зараза, как же не вовремя!

Я сунул пистолет и ключ обратно в нишу, закрыл дверцу, выключил свет, закрыл дверь в ванную и с бешеным сердцебиением направился в коридор. Входная дверь в этот момент отворилась, и в мою квартиру бесцеремонно ввалился Жевуский собственной лысоватой жирненькой персоной.

— Ба-а-а, пане Пепеляев-Горинович! Добрадзень! — Он развел руки в стороны, как будто хотел меня обнять.

— За каким бесом вы здесь, Жевуский? — с полоборота завелся я.

Этот боров прикрыл за собой дверь и прошел в комнату — как был, в ботинках.

— Я пер-р-рдоле, Георгий Серафимович, что это за конура? О, курва! В такой будзе нават пес не бедже хчел мешкаць... — Эта манера говорить на лютой смеси из русских, белорусских и польских слов страшно меня бесила. Но Жевускому было наплевать, он ходил туда-сюда и разглагольствовал: — Вы шляхтич, пан. Зачем вы здесь? Для чего уцекаешь пжед своим пржзначением? У нас ведь к вам вполне деловое предложение: восстановление дворянского титула, добжи гроши, миесце под слонцем, мешканье в Несвижской юридике не таке, як эта пся буда...

— Заткнитесь и выметайтесь из моего дома, Жевуский! — Я сложил руки на груди и сверлил его взглядом.

— Ой-ой, это что — шляхетный гонор проснулся в нашем скромняге? Что, вы не такой памяркоуны, абыякавы и обоетны, як тутейшее быдло?

— Еще одно слово в таком тоне — и я спущу вас с лестницы. — У меня снова со страшной силой чесались руки.

— ДАВАЙ УБЬЕМ ЕГО! — предложил дракон. — МЫ УБЬЕМ ЕГО, ЗАТАЩИМ ТЕЛО В ВАННУ, РАЗРУБИМ НА КУСКИ, СЛОЖИМ ИХ В МУСОРНЫЕ ПАКЕТЫ И ОТНЕСЕМ НА СВАЛКУ. СОБАКИ ОБГЛОДАЮТ ЖИРДЯЯ ТАК, ЧТО РОДНАЯ МАТЬ НЕ УЗНАЕТ.

Жевуский не слышал дракона, иначе его самоуверенное красное лицо явно приобрело бы другой оттенок. А так — он как-то по-особенному пошевелил ладонями и спросил:

— Да-а-а?

И я вдруг увидел, как занавески зашевелились под порывами ветра, а оконное стекло покрылось изморозью. В июне.

Чертова магия! Я начинал ее потихоньку ненавидеть. Куда там всем остальным причинам человеческого неравенства: физиологии, социальному положению, богатству, времени и месту рождения. Магия — вот величайший разделитель... И никакой кольт ничего уравнять не сможет. Разве что... Разве что кольт в руках нулевки?

— Меня не интересуют предложения Радзивиллов, понимаете? — попытался воззвать к его рассудку я. — У меня есть жилье, работа...

— Сколько вам заплатил Сыскной приказ за рейд в Хтонь и скелет Сущности? Пятьдесят тысяч? Сто? — не унимался он, перейдя на чистый русский. — Вижу по вашему лицу, что меньше, гораздо меньше! Вы хоть в курсе, какую цену дают за один только драконий зуб на черном рынке? Десять тысяч денег! Это чудовищно редкий ингредиент! Знаете, когда в последний раз артефакторам Государства Российского доставался такой материал?

— Немедленно покиньте мой дом! — Я одним большим шагом приблизился к нему вплотную. — Хватит пускать ветры и вымораживать мне квартиру, на меня это не производит ровным счетом никакого впечатления.

— Да неужели? — нехорошо прищурился он, и его ладонь стала покрываться слоем льда, превращаясь в морозный клинок.

— Жевуский, — мне дорогого стоило сдерживаться, — я — нулевка. Рядом со мной ты — просто жирный наглый мерзавец, ни больше ни меньше... Твоя магия здесь ничего не значит, так что поберегись. Я напоминаю тебе об этом в самый последний раз. Спущу с лестницы, ей-Богу.

— Ладно! — Обледенение на его ладонях мигом сошло на нет, и пан выхватил из кармана пиджака смартфон. — Сколько? Сколько тебе заплатить? Назови реквизиты — я переведу любую сумму, прямо сейчас! И завтра же ты собираешь манатки и переезжаешь в Несвиж. Будешь жить припеваючи, представь: пекны дивчины, найлепше едзенне, добры самоход! Не будь своим батькой, Пепеляев! Он так и помер из-за своей принципиальности, в нищете, в земщине, как собака под забором...

Ох, зря он это сказал! Я врезал ему крепко, наотмашь, чувствуя, как деформируется под моим кулаком жирная рожа, и, пока посланец Радзивиллов пытался очухаться, распахнул дверь, ухватил Жевуского за шкирку и с натугой поволок к лестничному пролету. Сил — хватило!

— Я говорил, что с лестницы спущу? — Напрягая бицепсы, я приподнял его — и отпустил.

— Кур-р-р-ва ма-а-аць! — Толстяк покатился вниз по ступеням, расшибаясь в мясо, а я побежал следом и пинком направил его дальше — на следующий пролет.

Дело в том, что самое мое яркое воспоминание об отце — это именно то, как он спускал с лестницы какого-то типа, кажется — из заочников. Дело было летом, в такую же темную и жаркую ночь, как и эта. Назавтра у них должен был пройти экзамен, и возрастной уже студент напросился на встречу. Верите, нет — мой папа вправду думал, что тот хочет позаниматься, прояснить напоследок какие-то моменты, и готов был помочь человеку совершенно бесплатно, видя такое рвение. Но когда в руках визитера появились часы в бархатной упаковке и прозвучал прямой намек на взятку — отец рассвирепел. В такой ярости я никогда его не видел! Тот тип летел до самого первого этажа, и следом за ним летели часы...

Так что зря он вспомнил папу, этот Жевуский. Я просто был обязан сделать то, что сделал — в память об отце. Думаю, он одобрил бы такое решение. И плевать на последствия!

Уже в районе второго этажа, направляемый моими пинками, дерьмовый подпанок едва не сбил с ног поднимающегося по ступеням Женю Зборовского. Молодой мужчина глянул сначала на него, потом — на меня, поиграл желваками, ничего не сказал, перешагнул толстяка — и пошел вверх.

А я дотащил Жевуского до подъездной двери, вышвырнул наружу и, пытаясь унять дрожь в коленях, по заляпанным кровью ступеням стал подниматься на свой четвертый этаж. И снова встретил соседа. Он стоял на площадке, сунув свои жилистые руки в карманы, и вопросительно смотрел на меня.

— Пришел в мой дом, оскорблял моего отца, хотел меня купить с потрохами, — зачем-то пояснил я. — Я его несколько раз предупредил... Ты не подумай, я не такой. Я людей бить не люблю, я интеллигентный человек! Ну, хочешь — милицию вызови, пусть меня закроют? Не знаю, что еще сказать...

— Не буду я никого вызывать, — сказал Женя. — Я, когда мусор выбрасывал, встретил его у подъезда. Он окурок в собаку кинул, незатушенный. Сразу понятно — говно, а не человек... Ты, главное, лестницу вымой, чтобы утром бабки не увидели. А то задолбешься потом объяснять... У меня есть перекись водорода, большая бутылка — нормально с бетона отмоет, я тебе отвечаю! Я сейчас, на площадке подожди — средство вынесу. Найди там еще что-нибудь мыльное.

Какой все-таки у меня интересный сосед!

Резиновые перчатки на кухне, кстати, нашлись. И тазик, и средство для мытья посуды — тоже, так что следующие полтора часа я кверху задницей орудовал на лестнице, затирая следы крови. Честно говоря — мне было плевать, как там дела у Жевуского, но почему-то присутствовала уверенность — он уже смылся и сейчас жалуется на меня своим хозяевам. Определенно — нужно позвонить Прутковой и предупредить об инциденте.

— НУЖНО ПОЙТИ ЗА НИМ И УБИТЬ ЕГО НАСМЕРТЬ! — посоветовал дракон. — КОГДА ТЫ УЖЕ НАКОНЕЦ ПОЙМЕШЬ, ЧТО ТЫ — В ДРУГОМ МИРЕ? ЗДЕСЬ НЕ РАБОТАЮТ ТВОИ ИНТЕЛЛИГЕНТСКИЕ ЗАМАШКИ! ВРАГОВ НЕЛЬЗЯ ОСТАВЛЯТЬ ЖИВЫМИ, ОСОБЕННО — ТАКИХ СИЛЬНЫХ! ОКО ЗА ОКО!

— Мир будет полон слепых, если пользоваться этим принципом, — пробормотал я, распрямляясь и поднимая тазик с мутной жижей. — А подъезд, однако, я отмыл неплохо. Любо-дорого смотреть.

***

Пруткова моему звонку в полночь не обрадовалась. Но, услышав про выходку Жевуского и мой вариант решения проблемы, долго и хрипло ржала и материлась в трубку, а потом сказала:

— Спи, Пепеляев, спокойно. Разбираться с оборзевшими аристократами — любимая работа опричников. Мы займемся... Ни Жевуский, ни Радзивиллы теперь долго тебя не побеспокоят. Тоже мне — почувствовали себя хозяевами жизни! В Государстве Российском есть только один хозяин, настало время об этом напомнить зарвавшимся магнатам. Я передам информацию куда следует, и завтра этим делом займутся на самом высоком уровне.

Ага — если бы она еще сказала «вопрос на контроле», то все — точно пиши пропало. Нужно было бы реально собирать манатки и уходить в леса — партизанить. Но — обошлось. Может, и вправду займутся?

Глава 13. Валентность

— Ой! — сказала Даша. — Здравствуй…те?

— Привет, Даша, — махнул рукой я. — Во-первых — давай уже на «ты», во-вторых — дай-ка мне мое любимое яблочко, от тебя они намного слаще, чем от Хитаны, получаются, а в-третьих — пойдешь со мной кофе пить сегодня? Ну, после работы?

Вместо шортиков на ней сегодня были серого цвета спортивные лосины, вместо блузочки — маечка. Кроме «лисьих» глазок — ноль косметики, так что я теперь совершенно точно уверился: девушка была никак не старше меня-здешнего, скорее всего, даже моложе на пару лет. Ну, и барашки эти на голове совсем уж девчачий флёр создавали — очень они несерьезно выглядели. Ну, и фигурка, да... Ей бы еще пробежки по вечерам в режим дня включить и от дурацких сигарет отказаться — и будет просто отвал башки. Да и так — очень и очень все приятно.

— Да? — Щечки ее разрумянились, глазки заблестели. — А я не против! Но я кофе не очень люблю...

— Ну, встретимся, что нравится — то и возьмём. Я, сама понимаешь, долго отсутствовал, может, что-то новое-интересное открылось... Сходим куда захочешь.

— Что — и в «Бегемот»? — Она замерла чуть ли не в священном восторге.

Я понятия не имел, что такое «Бегемот», но армейские сбережения здешнего Гоши в принципе позволяли чувствовать себя довольно уверенно. По крайней мере, высадить несколько сотен за вечер в качестве единоразовой акции не стало бы для моего кошелька чем-то убийственным. Потом, правда, пожалею, возможно. Но это смотря как вечер пройдет.

— Можно и в «Бегемот», — пожал плечами я, внутри любуясь ее искренними эмоциями.

— Тогда давай не от ларька поедем, а от фонтана — в полдевятого! Я сбегаю домой, переоденусь, ладно? — Похоже, для нее предстоящее мероприятие было сродни выходу в свет, вот она и волновалась.

А может, и правда у нее на меня были какие-то виды, кроме как поулыбаться и глазки построить? А у меня — были на нее виды?

— Хорошо, полдевятого — на фонтане! — кивнул я. — До встречи!

Уже шагая по Земской, я хлопнул себя по лбу. Идиот! Номерок-то я у нее так и не попросил!

***

Приходить на каникулах в школу в светлой сорочке и отутюженных брюках — глупость. Но, во-первых — мне просто нравится гладить вещи утюгом, а во-вторых — я прихватил с собой армейскую «оливу». Потому что не первый год замужем, и что к чему в школе — представляю.

В промтоварном магазине приобрел две банки половой краски, ведро — водоэмульсионной... Или дисперсионной? А еще — шпатлевку, шпатели, кисти, валик, перчатки, растворитель и газетку... Чтобы шапку из газетки сделать — как у Наполеона. Какой ремонт без шапки из газетки?

— ГОВОРЯТ, НАПОЛЕОН БЫЛ ДРАКОНОМ, — сказал дракон. — ВРУТ. АЛЕКСАНДР — БЫЛ. КАРЛ ДВЕНАДЦАТЫЙ — ТОЖЕ. МИХАИЛ СКОПИН-ШУЙСКИЙ — ОДНОЗНАЧНО.

— И Малюта Скуратов-Бельский? — не удержался я.

— И МАЛЮТА СКУРАТОВ-БЕЛЬСКИЙ, — внезапно покладисто сообщил дракон. — ЗНАЕШЬ, КАКАЯ САМАЯ МОЩНАЯ КОМАНДА, ПРОТИВ КОТОРОЙ НЕ УСТОИТ НИ ОДИН ВРАГ? МЕНТАЛИСТ, ДРАКОН И РЕЗЧИК. И ГРОЗНЫЙ ТАКУЮ ТРИАДУ СОБРАЛ... В СВОЕ ВРЕМЯ. И РОССИЯ СТАЛА САМОЙ БОЛЬШОЙ СТРАНОЙ В МИРЕ.

Я штудировал учебники как положено и дополнительную литературу — тоже. И что касается династии Грозных — сиречь Рюриковичей, потомков Иоанна Четвертого Васильевича и его сына, ни разу тут не погибшего Иоанна Пятого Иоанновича, — был в курсе. Государством Российским правила династия ментальных магов — самых мощных в мире. Их слово было — закон, в прямом смысле. Никто не мог противостоять их воздействию — никто, кроме других менталистов, в некоторой степени — уруков (их вроде как вообще мало что брало, хотя и уруки склоняли головы перед царем, ибо — грозен!) и меня, получается. Меня — в смысле нулевки. Но нас — нулевок — было исчезающе немного. Что-то вроде одного на сто тысяч, да и то большая часть во младенчестве погибала по разным причинам... А вот что касается Резчиков — что это за зверь такой, мне пока понятно не было. Вот доберусь до нормального интернета — то есть Сети — и тогда выясню.

А по поводу самой большой страны в мире дракон лукавил: самой большой страной было Авалонское Королевство, которым правили эльдары — или, как они предпочитали себя именовать — высшие эльфы. Но они тоже лукавили: формально Авалон — это только и исключительно Британские острова, если говорить по-земному. Все остальное — так же формально — считалось доминионами, протекторатами, колониями и прочими зависимыми территориями. Хитровыкрученные британцы и в этом мире были самыми хитровыкрученными.

— Проезд оплачивать будем? — выпучилась на меня кондукторша.

— Да пожалуйста!

Я просто задумался, вот что. И чуть не проехал остановку на электробусе. Конечно — пешие прогулки мне нравятся, но тащить на себе тяжкие клунки — ну его к бесу! Лучше уж подъехать. Так что, сунув монетку тетке в синем жилете, я выпрыгнул наружу и пошел по нагретому жарким летним солнцем асфальтному тротуару к перекрестку с улицей Куракина.

Лениво пели птицы в ветвях лохматых ясеней, некошеная трава уже начала колоситься, пара облезлых собак трусила куда-то по своим делам, жмурился кот на калитке одного из частных домов... На большом металлическом плакате «UVAGA, DZECI! OSTOROZHNO, DETI!» нарисованной улыбающейся девочке с воздушными шариками кто-то намалевал острые зубы, и предупреждение приобрело некий ужастиковый оттенок.

Ведерко с вододисперсионной... Эмульсионной... Да чтоб меня! В общем — ведерко весило 25 килограмм, и это было тяжело, поэтому время от времени я перебрасывал его из руки в руку. А в спину давили металлические банки краски половой и валики с кистями. А голову напекало солнце. Поэтому, когда на школьном дворе на меня набросилась Ингрида Клаусовна и принялась что-то тараторить, я сразу ничего не понял и, ляпнув на землю ведерко и рюкзак, самым решительным образом ее остановил:

— Спокойствие, только спокойствие. Сформулируйте, пожалуйста, суть вопроса одним предложением.

— Фердаммте шайзе, — сказала директор школы. — Есть электрокоса — некому косить, мужчин нет, а за нами закрепили, кроме школьной и прилегающей территории, еще и улицу Рокоссовского вдоль дороги, без захода во дворы. Если не сделаем — будем иметь бледный вид.

— Однако, — сказал я.

Улица Рокоссовского — это было сильно. Тут жил свой Рокоссовский!

Тот факт, что с коммунальным хозяйством в Вышемире — полный швах, я уже заметил. Мерзость запустения, теория разбитых голов... То есть — окон! И разруха в головах — по Преображенскому. И саму возможность привлечения педагогов к общественно полезному труду совершенно бесплатно я тоже предполагал. Но насколько далеко зашла ситуация — не представлял.

— А...

— А Слимаков — начальник Вышемирского управления благоустройства — от алкогольной интоксикации в больничке скончался, не приходя в сознание.

— Но...

— А до этого — Смоужев утопился во время крещенских купаний. А осенью — Вусенев расшибся при инспекции строящегося объекта. А когда два года в структуре нет постоянного начальника — пиши пропало! Она будет иметь бледный вид.

— И как...

— Думают — проклял наше благоустройство кто-то и бегут из организации массово, бешиссэн аршлёхе! Работать некому! А что это значит для нас? Значит, будут привлекать педагогов. Педагогам совсем шайз драуф на проклятья, да? Мы привычные.

Как я понял — материлась она на шпракхе самым страшным образом. Довели тетеньку до крайности. И этим следовало воспользоваться.

— Предлагаю бартер, Ингрида Клаусовна, — сказал я и кивнул на краску, валик и все прочее.

— В каком смысле? — насторожилась она.

— Я беру в руки электрокосу и выкашиваю наш участок на Рокоссовского. А вы — мобилизуете техничек на покраску стен, пола и потолка моего кабинета. Никаких отмазок — работаем с утра и до сдачи объекта. По рукам?

— Так! — Она слегка выпятила нижнюю челюсть, явно задумавшись. — А в чем подвох?

— В том, что у вас нет мужика, но есть электрокоса. И технички косить не могут, но зато могут покрасить мне кабинет. Ну, и зашпатлевать дырки. — А потом ударил ее же оружием: — Или будем иметь бледный вид.

— Зашпатлевать и я могу, — кивнула своим мыслям она. — Бог с вами — по рукам!

— Ну и хорошо. Только парты со стульями в коридоре не ставьте, когда будете кабинет освобождать, они будут мешать ма-а-аленькой модернизации... Вы ведь сказали, что я могу сделать под себя, верно?

— Парты? Стулья?.. — Тут она сообразила, в чем был подвох!

А вот нехрен пытаться поиметь своих подчинённых. Это неэтично. Теперь пусть или сама таскает, или матерщину уборщиц слушает. Я, конечно, человек добрый и отзывчивый, но до определенной степени. Сесть и запрячь себя не позволю.

— Где у вас можно переодеться? — деловито спросил я. — И покажите мне вашу электрокосу, чтобы я тут, на берегу, примерился, а не на улице Рокоссовского.

— Георгий Серафимович, а у вас кхазадов... Гномов в роду не было? — уважительно поглядела на меня директриса.

— Сие тайна, покрытая мраком, — развел руками я.

***

Кандидат исторических наук с триммером в руках? А пожалуйста!

На адской жаре я расхаживал по обочине улицы имени Константина Рокоссовского и косил траву. Что касается СИЗ и всего такого — у Гутцайт все было схвачено. Перчатки, маска-сеточка на морду лица, все вот это вот... Воду я с собой тоже взял и шапку из газеты соорудил — кого мне стесняться, в конце концов?

Не так я представлял себе воссоединение с любимой профессией? Ну почему же — не так? Там, на Земле, в моем белорусском Вышемире, я для начала таскал землю для клумбы, как только пришел на свое первое место работы. А потом полы перестилал в начальной школе, здоровенными листами ДСП. Так что в покосе травы в общем-то не обнаружилось для меня ничего необычного. А вот в гибели директоров местного райжилкомхоза, то есть Управления благоустройства — странного можно было найти очень много.

— Рыжий! А какого хрена ты под окнами не покосишь? У тебя глаза есть? Видишь, какая ботва? — заорал какой-то плотный мужик с блестящими залысинами, голым торсом своим высунувшись из окна четырехэтажки. — Давай, ять, дуй сюда со своей косой, поохреневали коммунальщики, за год первый раз косца увидел, и тот — недоразвитый какой-то, не видит, где работать надо!

Я медленно выдохнул.

— НРАВИТСЯ ЖИТЬ, КАК ПЛЕБЕЙ? — Дракон был тут как тут. — ХВАТИТ УЖЕ ПРИТВОРЯТЬСЯ ОБЫЧНЫМ, ПОРА ЗАНЯТЬ МЕСТО, КОТОРОЕ ТЕБЕ ПОДОБАЕТ!

— ...ты меня слышишь, мать твою? Рыжий в идиотской шапке! Коммунальщик! Сюда иди, тут покоси! Ты че там делаешь?

Я не выдержал, выключил триммер и как можно более тупым голосом откликнулся:

— Ко-о-оса! Ко-о-о-сарь! Ко-о-ошу!

И аж самому полегчало. Юмор — иногда единственный друг и помощник. Я тут же вспомнил продолжение про «лес, лесник...» Разулыбался под маской-сеткой, включил триммер и принялся косить дальше. А мужик продолжил разоряться, найдя союзников в лице бабок с лавочки у подъезда. Одна из них имела зеленый цвет лица и щеголяла выступающими клыками, другая шириной плеч превосходила и меня, и мужика, вместе взятых, и являлась обладательницей шикарных бакенбард, а третья могла похвастать роскошной прической «афро» ярко-розового цвета и броским макияжем в стиле группы «KISS». Не знаю, кто из них выглядел более фэнтезийно.

— Повыпускали дармоедов!

— Мало того что дурдомы пооткрывали, так еще и амнистию объявили! Оттого и бардак! Небось и этот — из тюрьмы или психбольницы... Понабирают по объявлению!

— Пантелевна, а гомельцов-то так ня выпущали, мне внук казау!

— Да ты шо, Гришнаковна? Тольки вышемирских?

— Ой, людцы, шо робицца... Да не глядзи на мяне так, Бомбуровна! Шо, кхазады не людзи, штоль?

Ну, и потом хором принимались орать на меня, чтобы я шел и косил вокруг их дома. Но я все удалялся от многоэтажек по Рокоссовского, и приближался к школе, и игнорировал их вопли. А мужик из окна заорал из последних сил:

— Я земским ярыжкам пожалуюсь! Губернатору напишу! Все расскажу про вашу гнилую контору! Не благоустройство, а сплошное вредительство!

— Пишите-пишите! — откликнулся я. — И в «Спортлото» обязательно — тоже!

— Совсем идиёт, — поохали старушки. — И как его только из больницы выпустили?

***

Однако, пока я пёкся на солнце и слушал возмущения земских обывателей, кабинет мне отделали будь здоров. Никогда не видел, чтобы за один день и стены отшпаклевали, и водо... Черт бы ее побрал, краску эту! В общем — и потолок со стенами приличным песочным колером засиял, и пол был закатан как положено. Главное — не в сурик.

— Красота, — признал я.

— Да и вы неплохо поработали, — кивнула Ингрида Клаусовна. — Как настоящий кхазад. А если я вам доплачивать буду — вы на летний период на постоянной основе косить не согласитесь?

— Не соглашусь, — сделал решительный жест ладонью я. — Это была разовая акция. Мне готовиться надо, к занятиям. И кабинет обустраивать.

— Ну и ладно! Кох из запоя вышел, скоро на работе появится. Вот он и будет косить... Стулья и парты ваши мы пока на первый этаж снесли, вы по поводу их ремонта с Элессаровым поговорите, я все равно его из отпуска отзывать буду... Видели нашу эльфийку во дворе, у фонтана? Это он сделал! Большой художник, хоть и трудовик... Цены ему нет!

Кох, Элессаров — все это, конечно, интересно, но мне нужно было переодеться и привести себя в порядок. Я осмотрел свой наряд, весь заляпанный кусочками травы и зеленого растительного сока, и скорчил рожу. Похоже, выражение моего лица было слишком красноречивым, так что директриса сказала:

— У нас есть работающие душевые! — В ее тоне было много гордости.

На самом деле не знаю, как здесь, но в моей реальности душ в школе — большая роскошь. Я и не подумал отказываться!

Вообще все говорило в пользу того, что Ингрида Клаусовна — человек... то есть гном в школе новый, и именно с ее воцарения тут развернулась бурная деятельность. По обрывкам разговоров техничек я понял, что дирижировала она этим учреждением образования года два или три и с неумолимостью паровоза приводила тут все в порядок, шаг за шагом.

Первым, что она наладила, был учительский туалет, кстати. Без изысков, но и не похожий на обновление к игре «Сталкер». Скромный кафель, нормальные унитаз и раковина, сушилка для рук и в достатке бумажных полотенец. Это кое-что о ней говорило, об этой мадам Гутцайт. Она могла пояснить за чувство собственного достоинства, вот что. Поверьте мне — оно начинается именно с санузла.

Душевая тоже была такая — нормальная, располагалась недалеко от спортзала. Четыре лейки, перегородки, раздевалка — ничего особенного, но опрятно, не ржаво, не тесно, не воняет, напор воды — хороший. После трудового дня или спортивных соревнований — сказка! А то эти вонючие семиклашки после урока физкультуры — настоящее бедствие! Хоть в ОЗК на урок приходи, честное слово. А так — у них будет шанс привести себя в порядок. Не у всех, конечно. Хотя бы у тех, кто задумывается о таких вещах.

После водных процедур почти счастливый, свежий, в брюках, ботинках и рубашке, я вышел в коридор и услышал два встревоженных голоса со стороны вахты: мужской, чуть осипший, и женский — Ингриды Клаусовны. Прислушавшись, я понял, что речь идет о серьезном происшествии — кто-то из детей пропал!

Быстрыми шагами я преодолел коридор первого этажа, почти пробежав мимо дверей кабинетов начальной школы, и оказался у стойки вахтерши. Там обнаружился возрастной милиционер с лицом как у актера Кристофа Вальца. На самом деле — почти один в один, только чуть посмуглее! Форма и погоны, кстати, ему явно шли.

— ...педагог на опрос несовершеннолетнего. Представитель школы нужен!

— Ну где я вам его найду, у меня все учителя в отпусках! Завтра трудовика отзываю! — всплеснула руками директриса. — Ну хоть ты разорвись, честное слово!

Она имела бледный вид, точно. И вдруг — просто просияла, а я попятился.

— Гео-о-о-оргий Серафимович! — провозгласила она, увидев во мне решение своей нерешаемой дилеммы.

— Пепеляев? — Глаза милиционера стали круглыми. — Ты?! Вернулся? Живой! — И он кинулся ко мне — трясти руку и похлопывать по плечу.

Из глубин подсознания всплыло понимание: это тот самый участковый, который целый год подвозил местного Гошу на работу в Гориводу! И я понял, что попал: отказывать было никак нельзя.

— Очень рад вас видеть, Виталий Михалыч! — как можно более лицемерно улыбнулся я. — Что там случилось?

Глава 14. Когнитивный диссонанс

Его фамилия была Криштопов, и он теперь служил в городе. Курировал направление по работе с несовершеннолетними, вроде как занимал должность заместителя начальника Вышемирского линейного отдела милиции — или ЛОМа, как называли это заведение в народе, — и звание у него было серьезное, целый майор. И как это получилось, что он из участковых так высоко прыгнул за полгода?

Правило о том, что при опросе — или допросе? — несовершеннолетних должен присутствовать педагог, существовало и здесь, в этом Государстве Российском. И педагог этот должен был работать в школе, к которой опрашиваемый приписан. А тот факт, что я несчастного этого и в глаза не видел, поскольку на работу чуть ли не вчера устроился, — никого не волновал.

— Так что случилось-то? — спросил я.

Мы ехали на служебной машине Виталия Михайловича. Своими прямоугольными формами этот электрокар подозрительно напоминал жигули-«копейку». На крыше его располагались два красных проблесковых маячка, корпус в соответствии с местной традицией сверкал черным глянцем, вдоль всего борта шла белая широкая полоса с двуглавым орлом Государства Российского и символом Вышемира — белой крепостью на алом фоне. Черно-белая гамма тут вообще считалась официальной, ее плотно застолбили все госструктуры. Я уже приметил, что служебные авто и полевая форма опричников, милиционеров и всяких иных государевых людей исполнялась именно в такой комбинации цветов. Даже почта и пожарные красили машины в черный.

Кажется, такая мода повелась со времен учреждения опричнины Иоанном Васильевичем Грозным, когда он обрядил своих людей в полумонашеские одеяния...

— Случилось! — откликнулся Криштопов, прерывая вольный полет моих мыслей. — Тут в последнее время много чего случается. Криминогенная обстановка ужасная, почти как в девяностые, когда Государь наш, храни его Господь Боженька, только-только наместником над Великим Княжеством голову нашего Всебелорусского земского собрания утвердил, благодетеля нашего Лукьяна Лукьяновича Александрова... Александров-то с этой швалью не церемонился... Разговор тогда короткий был, пуля в лоб налетчику — и точка! За пять лет вывели заразу! Гордились еще: мол, у нас-то в Великом Княжестве мама с коляской из конца в конец города может пройти в полночь, и ничего с ней не случится!

— А теперь? — Я еще не очень-то хорошо разобрался в местных политических раскладах, но был в курсе, что наместник последние тридцать лет не менялся.

— А теперь Вышемир как будто натуральным образом прокляли, — угрюмо заявил милиционер. — Сначала интернат для... Ну, особый психоневрологический, в общем, — его закрыли, пациентов практически на улицу выкинули. А там, скажу я тебе, не очень простые пациенты были... Не стоило их выпускать. Одних нужно от людей оберегать, а от других — уже самих людей спасать стоит. И голова наш городской руками разводит — мол, а что я могу сделать? Дескать, финансирование урезали, бумага пришла! Потом — амнистия... Полгода назад, вот аккурат как мобилизовали тебя. Я не сторонник теорий заговора, но когда из трехсот амнистированных по всему Великому Княжеству двести десять — из Вышемира или наших деревень... Знаешь ли — это чересчур даже для такого толстокожего скептика, как я! А милицию — сократили... Ну, не официально сократили, а так — под благовидными предлогами. Кому-то в нашем ЛОМе контракт не продлили, другого — на повышение в Гомель отправили, мне вон тоже сказали: ты пенсионер, продлять не будем... Хотя вроде и повысили, а по факту — говно на палочке. У нас сорок процентов от штата, понимаешь? Вакансии висят, а, скажем так, соискателей на должности — динамят... Как это понимать?

— Однако, картина маслом, — кивнул я. — А едем мы сейчас куда и к кому?

— А-а-а, ты про это? — Он явно смешался. — Девчонка пропала вчера, а этот ваш гоблин — вроде как свидетель. Но, может, и подозреваемый.

— А девчонка из шестой школы?

— Нет, из второй. Благополучная вроде семья, зажиточная. Доход хороший, по крайней мере, а что там по факту — черт разберёт. Гоблин тоже — будто бы из приличных, но со всякой швалью трется... Хотя кто из гоблинов не трется? — Криштопов выкрутил руль и свернул к серому мрачному зданию линейного отдела милиции.

Клумбочки с пожухлыми бархатцами у крыльца и веселая розовая надпись на черном выгоревшем стенде «IH ISHCET MILITSIYA» не могли скрасить угрюмое впечатление от узких зарешеченных окон и колючей проволоки поверх бетонного забора, огораживающего задний дворик форпоста стражей порядка. Похоже, ИВС у них располагался тут же, под боком.

— Пойдем тебе пропуск оформлять. — Милиционер как будто нехотя открыл дверцу авто и вздохнул: — О-хо-хо...

***

Гоблиненок сидел на стуле и маялся. Примерно каждую секунду этот ушастый и носатый серокожий парниша чесался, шмыгал носом, шевелил ушами и зевал.

— Все, Яша! Вот твой педагог из шестой школы, теперь уже можешь и на вопросы отвечать! — Криштопов с кряхтеньем уселся за стол.

— Че за он? Не знаю такого... — уставился на меня пацан.

— И правильно, что не знаешь, Яков, — кивнул я. — Меня зовут Георгий Серафимович, я пару дней назад на работу устроился. Историком. Меня Ингрида Клаусовна попросила тут поприсутствовать, для соблюдения прав несовершеннолетнего.

— А, наконец-то эта кулебяка старая уволилась... Новый историк — это очень хорошо, — обрадовался гоблин. — А Ингрида Клаусовна — понятно, почему сама не пошла.

— И почему это? — удивился я.

— Я ее подбешиваю, — шмыгнул носом Яша. — Я ваще почти всех подбешиваю. И понятно почему.

— А?..

— Я самый умный, — пошевелил ушами гоблин. — На золотую медаль иду. Вот и представьте себе, че получается...

— Когнитивный диссонанс, — кивнул я.

— Сечете! — обрадовался гоблин. — Может, вы и неплохой препод. Я противный и самый умный. Кому такое понравится? Вот и милиции не понравилось, что я потребовал педагога. Я бы и адвоката потребовал, то бишь — стряпчего, но у нас тут не допрос, а опрос, и четыре часа, которые они право имеют меня тут держать, еще не прошли... Так что, раз все формальности соблюдены, можете спрашивать, господин майор.

Криштопов облегченно выдохнул, достал из ящика стола планшет — весьма технологичный на вид, — что-то там в нем повозюкал и предупредил, что будет записывать на диктофон, и вообще: все, что тут будет сказано — строго конфиденциально. Он потребовал, чтобы мы в устной форме ясно дали понять, что уразумели такой расклад.

А потом Виталий Михайлович спрашивал, а Яков с подходящей ему фамилией Носов рассказывал. А я сидел и мотал на ус, потому что защищать права Якова Носова нужды не было — милиция вела себя прилично, а в плане юридической грамотности гоблин мог бы и мне дать сто очков форы.

В ходе опроса выяснилось, что не очень хорошая девочка Леночка из второй школы, десятиклассница, тусила с молодым снага по имени или по кличке Вождь. Каталась на машине, танцевала на орочьих рэйвах, целовалась на людях взасос. Почему? Потому что у девочки была плохая семья, хоть и с неплохим доходом. Отец бил мать, мать пила, братья по контракту ушли в армию — и это вроде как и неплохо, послужат богохранимому отечеству и денег заработают, в люди выбьются... Но девочка осталась сама с собой на целые полгода.

А тут — Вождь. Молодой, лихой, школу бросил, в восемнадцать лет уже имел бизнес по снажьему тюнингу авто: ну, хромирование, кислотные граффити по кузову, занижение подвески, чехлы из бисера по салону, откидная крыша и все такое. У меня тут же возник вопрос по поводу бросания школы: а что, на снага закон об обязательном земском образовании не распространялся?

Хотя у нас в Беларуси тоже был такой казус с представителями одного древнего кочевого племени. Вроде и гражданство имеют, а вроде даже милиция в их внутренние дела особенно не лезла. Ну, женятся в четырнадцать — и пускай женятся. Главное, чтобы респектабельных обывателей это не касалось.

А тут — касалось. Все, что затрагивало межрасовые отношения, всегда всех касалось.

Так вот, мамка этой Леночки проспалась, расчухалась, поняла, что два дня дочку не видела — и позвонила в милицию. И заявила, конечно, на Вождя. Милиция провела опрос соседей по бараку в Зверинце и выяснила, что последний раз Лену видели на лавочке с Яшей, где они семечки лузгали. Яшу нашли — и вот он тут.

— И что, она и вправду опять уехала с Вождем? — нетерпеливо спросил Криштопов. — Чего ты антимонии разводишь? Сказал бы, да и все! Ну да, мне тоже претит, когда человеческая девка со снага путается, но в конце концов — возраст согласия у нее уже миновал, сама может решать.

— Не с Вождем. Ее холодовские забрали,— наконец сдался гоблин. — Просто запихали в машину, и все.

— А ты что? — дернул бровью майор. — Сидел и смотрел?

— А я — гоблин, — пошевелил Яша кончиком носа. — Вот он я!

Однако, как ни крути, а мелкий был прав. Ну что он мог бы сделать, например, с такими быками, которые наехали на меня в ателье и у магазина Рыбака? Гоблины — они тощие, сутулые, метр с кепкой ростом. Этот и вовсе — подросток...

— Машину описать сможешь? — Криштопов явно страдал, понимая, в какое дерьмо влезает.

— Могу, почему нет? Записывайте: серый микроавтобус Рижского автозавода, госномер...

Я все больше убеждался: в Вышемире творился настоящий дерьмовый бардак. И казалось мне — кто-то его злонамеренно провоцировал! Знать бы еще — зачем... Да и история с девочкой меня заела. Сколько ей там лет? Шестнадцать? Семнадцать? Что с ней теперь будет? Что я могу с этим сделать?

Когда опрос закончился, гоблина просто вывели из ЛОМа и предложили шагать на все четыре стороны. Никаких родителей, никаких расписок...

— Это ж гоблины! — пожал плечами Криштопов. — Вечно заняты какой-то маловнятной мутью. Бессмысленно даже пытаться дозвониться до его предков...

— Может, хоть до дома его довезти? — спросил я.

— Если хочешь — проводи. — Виталий Михалыч явно пребывал в скверном расположении духа. — Служебную машину я гонять не буду, у меня сейчас тут будет настоящий дурдом и без этого... Зря волнуешься. Он же гоблин! Что с ним будет?

Влезать в разборки между орками и криминалитетом ему явно не улыбалось, а самая очевидная версия причины происходящего просто витала в воздухе: холодовцы щемили местных бизнесменов и вот — добрались до Вождя. Нет, может, та Лена красоты неописуемой, и вообще — главная героиня женского романа, и к ней мужики липнут со страшной силой. Но что-то я сильно сомневался по этому поводу.

— Яша, проводить тебя? — До встречи с Дашей у фонтана оставалось еще часа два, и мне хотелось немного проветриться: идти на свидание в таком настроении казалось не самой лучшей идеей.

— Ну а че? Проводите, Серафимыч. — Он почесал макушку. — Меня спросят, где был, а я скажу, что новый историк хотел меня на олимпиаду взять. Как особо одаренного. Зачем мне вопросы — в ЛОМе я торчал, не в ЛОМе...

Мы шли по улице Бакланова в сторону Зверинца — района бараков, солнце постепенно клонилось к закату. Прохожие поглядывали на нас, но без особого интереса. Ну, гоблин, ну, с мужиком каким-то... Вот если б эльфийка шла в платье с вырезом — это да. Это было бы увлекательно!

— Слушай, Яша... А Лена эта — она какая из себя? — не выдержал я.

— Обычная баба, — отмахнулся Яша. — Добросердечная, но тупенькая. Я ей домашку делал, она меня блинами кормила. Ну, и другое съестное подкидывала. У нее батя на Север вахтами ездит, денежка есть, но дома бывает месяц через два. А мамка запила года три назад, че-то там какая-то душевная травма. Ленка, в общем-то, в свои четырнадцать начала на себе тянуть хозяйство: братьев кормила, в квартире прибирала, ну — такое... Братья были — так они за ней смотрели, а как призвались — понеслась коза по огороду!

— А за каким бесом она этому вашему Вождю? — удивился я.

— Не нашему, а снажьему. Для снага все человеческие бабы — красотки, ты шо, не в курсе? Ну, вот как вы, человеки, от эльфиек претесь и слюни на пол роняете, так человеческая девка для снаги — Афродита. Даром что Лена — коза козой, Вождь в нее влюбился, вот и вся история.

Я видал снажьих баб — ту же Хитану возьми, они и вправду выглядели страшновато. Понять Вождя было можно.

Мы зашли в Зверинец и теперь шагали по тенистой аллее, с обеих сторон заросшей высоченными акациями. Где-то брехали собаки, надрывалась гармошка, из окон облезлых дощатых бараков доносился мат, запах борща, курева и канифоли.

— И что, ты думаешь, будет с Леной? — спросил я.

Яша почесал задницу и призадумался:

— Если Вождь согласится прогнуться под Холода — то ниче не будет. У Холода девок — сколько хочешь. Покрасивше этой дурынды. А если не прогнется — что-то плохое будет. Снага — дурной, скверный народец. Не поймешь, что у них возобладает — злоба или страх. Но я так скажу — пару дней на подумать у Вождя точно есть. Так что если этот ЛОМ... То есть дядя милиционер сейчас суету наводить начнет и шум поднимет — точно ничего с девкой не сделают. Лишний интерес от погонов Холоду ни к чему...

— Ничего себе, ты прямо в курсе всех раскладов, да? — глянул на мелкого я.

— Я — гоблин! Нам положено быть в курсе... А Ленке повезло, что ей еще восемнадцать не исполнилось и это епархия Виталь Михалыча. Он впряжется, я точно знаю. Другого бы купили, а его — фигушки. Он принципиальный! — А потом вдруг громко, во весь голос сказал: — Не, Серафимыч, история — это без меня! Я больше в географии силен, хочу на геологический поступать!

Я увидел стремную гоблинскую рожу в окне второго этажа одного из бараков и подыграл ему:

— Яша, так географию-то в девятом-десятом классе Гутцайт мне тоже отдала! Если к этому душа лежит — Бога ради, я не против! Смотри — две истории, обществоведение и географию я у вас буду вести. Пойдешь в мою команду, будешь стараться, возьмем место на уездном уровне — за мной дело не станет. Аттестат тебе нужен? Четыре десятки вместо одной в табеле, а?

— А вы точно не гоблин, Серафимыч? Торгуетесь, прям как наши! — Паренек аж подпрыгнул. — Вы сейчас всерьез?

— Еще как. Если хоть третье место на уезде возьмем и необходимый минимум делать будешь по остальным предметам — я не пожадничаю. Никогда отметки не зажимал и впредь не собираюсь.

— Ну — по рукам тогда! — Он протянул мне свою лапку, и мы поручкались. — До первого сентября!

— Ауф видерзеен! — зачем-то по-гномски попрощался я и опасливо глянул на бабулю-гоблинулю в окне. Чистая Бабка-Ёжка, честное слово! Нос этот, зубы... Георгий Милляр на пике своей карьеры!

Я решил, что дело с этой Леночкой так не оставлю, да и вообще — если я такой ценный кадр и у меня целый куратор из опричников есть, то почему бы мне таким блатом не воспользоваться? Надо будет позвонить Прутковой, обрисовать ситуацию... Или не надо?

Кажется, помимо гоблина-отличника нарисовывался еще один когнитивный диссонас. Я прямо отсюда, с тротуара улицы Бакланова, видел, как на крыльце магазинчика с принадлежностями для охоты и рыбалки, что располагался в «Доме быта» на углу Бакланова и Земской, оживленно общались майор Криштопов и тот самый Рыбак, который впрягся за меня против двух громил и обещал перетереть с Холодом про безобразное поведение его подчиненных. Стекло в дверях магазина, кстати, было уже новое.

Однако, похоже, большие дяди разберутся без меня... Но на ус все эти нюансы намотать стоило. Я ведь печенкой чуял: удивительный дурдом, происходящий в городе, сам собой не рассосется, когда-нибудь гнойник лопнет, и этот момент надо будет встретить во всеоружии.

Но, как писал один из популярных интернет-писателей моей родной Земли, все это — мысли завтрашнего дня.

Сегодня вечером у меня было свидание, и я чертовски нервничал. Потому как у меня лет пять уже не было свиданий!

Глава 15. Лимеренция

Я заглянул в ателье — и Вселенная оказалась ко мне благосклонна: костюм за две тысячи был готов! И сел, надо признать, отлично.

— Выглядите как аристократ, — сказала швея. — В таком хоть к Государю на прием, хоть на свадьбу.

— Ну, на свадьбу, пожалуй, рано, а вот в ресторан с девушкой — очень кстати... — проговорил я, оглядывая себя в зеркале.

Смотрелось и вправду очень неплохо. Все-таки на заказ — это на заказ. Рукава нормальной длины, плечи в порядке, талия имеется и брюки — не подстрел какой-нибудь. Обычно-то висит, как дерюга на огородном пугале... Оно ведь как? Широкоплечий худощавый мужчина — это считается «нестандартная фигура», дикость какая.

А тут — джентльмен, однако! И цена вопроса — всего-то две учительские зарплаты. Для джентльмена, в принципе, не так уж и много, а вот для меня — серьёзный вопрос. Есть тут вообще джентльмены? Может, в Авалонском Королевстве?

Хорошо, что с Дашей договорились о встрече на глубокий вечер, да и погода, как по заказу, стремительно портилась — на небе все чаще пробегали черные жирные тучи. Костюм-тройка, пускай и в летнем исполнении — это вам не майка-алкашка и шортики. При плюс тридцати можно свариться к бесам.

— НЕ СВАРИШЬСЯ, — уверил меня дракон. — У ТЕБЯ ТЕПЕРЬ С ТЕРМОРЕГУЛЯЦИЕЙ ВСЕ ПРЕКРАСНО ОБСТОИТ, МОЖЕШЬ НЕ ПЕРЕЖИВАТЬ. ГЛАВНОЕ — ТРАХНИ ЕЕ КАК СЛЕДУЕТ.

— Посмотрим, — сказал я своему отражению.

На секунду мне показалось, что глаза у отражения полыхнули желтизной, и я вздрогнул, но наваждение прошло за секунду. Бр-р-р-р, еще и зрачки вертикальные, кошмар какой... Нормальные у меня глаза! Карие! Человеческие!

— А как сейчас вызывают такси? — спросил я у швеи, которая грохотала костяшками большого деревянного абака — счетов, что-то высчитывая. — Тысячу лет не вызывал такси.

Планшет — и этот её средневековый монстр с костяшками. Киборги и маги. Орки и бабки у подъезда. Как их там звали, на Рокоссовского? Гришнаковна, Пантелевна и Бомбуровна? Шизофрения какая-то... Но при этом — очень органичная!

— Такси? А вам поприличнее или подешевле? — уточнила швея, отвлекаясь от бухгалтерии.

— Поприличнее. В «Бегемот» поедем, надо соответствовать! — Я понятия не имел, чему там надо соответствовать, но Даша говорила об этом заведении с придыханием.

— В «Бегемот»... — Швея поцокала языком. — Ну, коли денег девать некуда и тамошняя публика вам по душе... 8181 наберите, у них водители молчаливые и машины не порепанные.

Она сказала «парэпаныя» на самом деле. Тоже тутэйшая. Местная то бишь.

— Окей, спасибо! — Я сложил ладони в благодарственном жесте.

— Какой «акэй»? — не поняла мастерица. — А я вам тут двести денег скидки насчитала. Материала поменьше ушло, да и вообще — вы человек хороший, заходите еще!

— Обязательно! — Я еще раз глянул в зеркало и улыбнулся отражению. — Нет, правда — нравится!

***

«Хороша Даша!» — подумал я, подходя к фонтану с букетом белых роз, которые купил тут же, на углу. Цветы, может быть, были и лишние — таскайся с ними потом, думай, куда пристроить... Но флаг нужно вывесить сразу, чтобы девушка не имела никаких иллюзий про «просто друзья» и «я думала, мы просто так, поболтать...» Нет, нет, я не в том смысле, что намереваюсь тут же начать ее домогаться и волочь в темный закуток, я, в конце концов, интеллигентный человек. Провести вечер в компании красивой женщины — это именно то, на что я рассчитывал. А остальное — по ситуации.

Просто иногда у девочек в черепушках полно дерьма, и они всерьез думают, что мужчина «по дружбе» может пригласить ее в ресторан. Мы друзей в рестораны не приглашаем, что за дичь? А если и идут два друга в ресторан — так чисто чтобы пожрать. Забавно было бы посмотреть на лицо девушки, если б парень такой сел, быстро еду в себя запихал, запил пивом, вытерся салфеткой и спросил:

— Че сидим? Пошли камни с моста в реку кидать, булькает будь здоров!

Нет, я не утверждаю, что все парни кидают камни с моста, у каждого свои приколы, но...

— Ты просто отлично выглядишь. Я сражен наповал, — совершенно искренне признался я и протянул ей букет: — А это — тебе.

— Ой, спаси-и-ибо! — Розы, надо сказать, очень подходили к ее короткому, гора-а-аздо выше колен, коктейльному кремовому платьицу.

Платьице это заставило меня выбросить всю идиотскую чушь из головы и пялиться на Дашу изо всех сил. Ножки стройненькие, босоножки на каблуках в греческом стиле — ну, когда шнурок по всей икре, золотистый. Браслеты — тоже из желтого металла, большие серьги-кольца в ушах, барашки вот эти — тоже какими-то золотенькими штучками закреплены. Макияж... Может, и яркий, но — ух!

— Ой, Даша, ты решила меня сразить, да?

— Ага! — заблестела она глазками. — Признаюсь честно — украшения взяла у подруги. И босоножки! А ты тоже — такой представительный... Как добираться будем?

— Машины у меня пока нет, вон — такси подъезжает...

— Пока нет, значит? — Она особенно выделила это «пока», и не смогла сдержать восторгов от подъехавшей за нами машины: — Уау! Премиум-класс!

Белый электрокар действительно выглядел очень респектабельно. Примерно как «Крайслер», если искать аналогии со знакомыми нам моделями. «Крайслер» — в Вышемире! Как страус в курятнике примерно. На таком и к пятизвездочному ресторану подъехать не стыдно... Вряд ли тут у них есть звезды Мишлен для ресторанов. Зато мчаться мимо кривых заборчиков, заросших мхом шиферных крыш частного сектора и жутковатых бараков Зверинца на такой, прямо скажем, тачиле, было немного неловко. Но — я решил попробовать себя в роли богатого сукина сына, почему бы и нет.

Кажется, я заслужил один такой вечер. В конце концов, сегодня уже довелось выступить в амплуа проклинаемого всеми косца-коммунальщика, почему бы не побыть проклинаемым всеми мажором?

— ...сегодня кавер-бэнд «Блондины», представляешь? Все песни Тиля Бернеса! — щебетала Даша, теснее прижимаясь ко мне бедром, хотя места на заднем сиденье такси хватило бы на пятерых. — Я очень люблю его песни про любовь, да и «Блондины» «Амур, амур...» исполняют очень душевно, и «Ты пахнешь так хорошо...» тоже...

— Как ты сказала? — Конечно, горячее бедро девушки меня очень увлекало, но что-то очень-очень близкое почудилось в имени артиста и названиях песен, но сосредоточиться не получалось.

— «Блондины», из Мозырского сервитута. Такие стильные ребята! Тебе понравится!

Машина вырулила на Светлогорское шоссе, миновала ряды строительных и автомагазинов, шикарный квартал особняков, лесопарковую зону — и мы увидели «Бегемот».

Однако, это было именно то, что у нас называют «дорага-багата». Но и стильно, не без этого. Черный мрамор стен, туи в таких же каменных горшках — вдоль трассы, как живая разделительная полоса. Позолота колонн, изящные фонари, золотые же львы на входе, швейцар в черном с золотом мундире у стеклянных дверей. И морда огромного черного кота с золотыми глазами на надвратной арке. «Бегемот», говорите?

Одно совпадение — совпадение. Два — уже под вопросом. Информация из трех независимых источников на одну тему в одном ключе — почти непреложный факт. Это вам любой историк скажет. Здесь совершенно точно есть другие попаданцы!

— Дарья, прошу вас.. — Я открыл дверь машины, подал ей руку, продолжая отыгрывать галантного джентльмена.

Девушка явно была счастлива, все происходящее доставляло ей немалое удовольствие, так что она, тесно прижавшись, одной рукой взяла меня под локоть, а другой — удерживала букет роз. Не торопясь, мы прошествовали ко входу.

За каким бесом нужен швейцар рядом с автоматическими крутящимися дверьми — понятия не имею. Наверное, он был кем-то вроде первой линии обороны. Усатый толстый дядька сделал широкий приглашающий жест, шагнул в сторону — и его роль на этом закончилась.

— Это Лиходеев,— пояснила мне на ушко горячим шепотом Даша. — Страшный человек, говорят — сидел за убийство.

Внутри ресторана все было так же, как и снаружи: много золота, хрусталя, какие-то тяжелые черные драпировки... На сцене играл пианист, тряся чубатой своей головой и выбивая из инструмента всю дурь. Мелодия напоминала рок-н-ролл, твист и истерику беременной гимназистки одновременно.

Хостес в платье и какой-то повязочке с пышными перьями в стиле эпохи джаза отвела нас к одному из столиков и тут же принесла вазу с водой — для цветов. Однако — сервис!

— Ой! — Девушка заглянула в меню. — А что тут можно... Может, и вправду просто кофе попьем?

Я глянул на цену за кофе: десять денег. Однако! Пробежал по остальным блюдам... Ну, это грустно, господа. Ценовая отсечка. Чтобы всякое быдло и вшивые интеллигенты типа меня и сунуться сюда боялись. В автомате кофе стоил две деньги, в забегаловке — три. Тут — десять!

Но — хрен там, я тут не только развлекался, но еще и разведку проводил. Поэтому...

— Да бери что хочешь, Даш!

— О-о-о! — Она похлопала глазами, явно впечатленная. — А можно — яблочный штрудель с мороженым, «Маргариту» и... Мы будем кальян?

— Мы не будем кальян, — покачал головой я.

— Тогда — две «Маргариты», — пожала плечами она.

Девочке явно нравились видимые проявления богатой жизни, но вести себя по-дурацки и заказывать все меню сразу она не стала. Или скромная, или — сообразительная, или у нее на меня далеко идущие планы. А может — все сразу?

Официантка в коктейльном платье — таком же, как у хостес, только светлого оттенка, подкралась незаметно.

— Заказ готов? — Она таращилась то на Дашу, то на меня — так, будто крокодила увидела.

— Яблочный штрудель с мороженым, две «Маргариты», котлеты по-киевски, салат «Цезарь» и кофе на песке... — перечислил я.

Да плевать мне, что мы в самом дорогом ресторане «Вышемира»! Дефлопе с семечками кациуса и соусом «Си, фиеста» или еще какую кретинскую фуагру я заказывать не собираюсь, дурак я, что ли? Да и вообще — есть хочется, день выдался суматошный.

— Ты со мной не выпьешь? — удивилась Даша. — Я не хочу пить одна!

— Пятьдесят виски со льдом, — кивнул я.

Официантка, все так же не сводя глаз с девушки, записала все в блокнотик и убежала.

— Это Танька из моего класса, — проговорила Даша. — Ужас просто. Всем растреплет теперь.

— Ты переживаешь из-за этого? — глянул на нее я.

— Нет, просто... Ну, станут тебя обсуждать. Думаю — может, тебе будет неловко? Зря я тебя сюда привела, лучше бы по набережной погуляли, в «Посейдоне» мороженого поели...

— Более чем наплевать, — отмахнулся я. — Давай расскажи мне про эту Таню. С какими гоблинами она встречалась, как училась, какие у нее были отметки по истории... И про себя тоже рассказывай. Ты ведь яблочками не по велению сердца торгуешь, верно? У тебя ведь есть мечта?

— Ого! — Ее лисьи глазки заблестели. — Мечта... Ничего себе начало разговора, так меня еще не кадрили...

— А я тебя кадрю? — удивился я.

Конечно, я ее кадрил.

— А что — нет? — Она тоже состроила удивленные глазки. — Кажется — да, и делаешь это довольно успешно...

При этом ее нога под столом потрогала мою. Однако!

***

Даша была девушкой попроще.

Нет, это не в минус — просто и моя первая девушка, и невеста, с которой я расстался после манифестации болезни, были натурами артистическими и тонкими. Ну тянуло меня на таких. Первая мечтала о сцене, занималась вокалом и хореографией и, несмотря на то, что училась на историческом, не любила говорить о Гуситских войнах, патриархе Никоне и безоблачном небе над всей Испанией. Мы поэтому и расстались, если честно.

Она поступала на исторический потому, что не хотела сдавать математику, но хотела диплом о высшем образовании. Это такая особая категория девочек на истфаке. Мало кто из них становится певицами, в основном — идут в училки. К глубокому сожалению. Лучше бы ртом пели на сцене, и то больше пользы для общества принесли бы. Наверное.

Вторая, которую я на определённом этапе даже называл невестой, преподавала изобразительное искусство в нашей художественной школе и была мадмуазелью во всех отношениях приятной, но к тяготам и лишениям семейной жизни со сдвинутым на своей профессии нищим больным учителем явно не готовой. Ей нравился Иероним Босх, Питер Брейгель и фламандская живопись эпохи Северного Возрождения и не нравилось готовить. Готовить в общем-то нравилось мне, так что я притворялся нормальным так долго, как только смог, а когда понял, что не вытягиваю — очень тупо слился. Чувствуя себя при этом святошей: мол, так ей будет лучше. Лицемерный ублюдок, да? Откуда мне было знать, что для нее лучше на самом деле?

Даша же вообще не запаривалась. Она жила здесь и сейчас, как в рекламе «Пепси». Какие Гуситские войны? Какой Иероним Босх? Яблочный штрудель — м-м-м! «Маргарита» — уииии! Парень при деньгах и готов слушать весь вечер — уау! И вообще... Вон та пожилая парочка в дальнем углу — они богачи, каких свет не видывал, у них трехэтажный дом на Аэродроме (в районе элитных особняков неподалеку), и они держат три химчистки в городе и автомойку. А вон те ухоженные молодые мужчины — ИТР с прокатного завода, очень перспективные ребята, но все женатые, у Станиславыча — главного инженера — тоже сегодня мальчишник, у него в субботу свадьба. Два гнома в углу — совладельцы транспортной фирмы, все маршрутки в городе им принадлежат. А Танька — официантка — всегда была противной, она себе ищет богатого папика, его много кто ищет, конечно, но не клеиться же к зоотерикам из сервитута, особенно если зоотерик — толстый старикан, настоящий сатир!

— «Зоотерикам»? — удивился я.

— Ну да, эти сектанты! — Она уже выпила одну «Маргариту», и ее щечки заалели. — Некоторые говорят, всё у них по науке, другие — что магичат, но всякому ясно — они похожи на животных! Что, никогда не видел? Болтают, у зоотериков есть суперспособности, но Танька говорила, что у того сатира из суперспособностей только роги, копыта и здоровенный х... Ой!

Даша замахала руками, пытаясь согнать краску с лица, а потом прижалась ко мне, пряча лицо у меня на плече. А когда отстранилась, то сказала с некоторым испугом:

— А вон там, в нише у сцены — Холод. Официально — директор частного предприятия «Северный олень» по ремонту кондиционеров и холодильных установок. А неофициально... Да все знают, чем занимается Холод неофициально. И он смотрит на тебя. Вы что — знакомы?

Я глянул туда, куда кивнула Даша, и напоролся на острый как бритва взгляд голубых глаз. Седой, коротко стриженный, с волевой челюстью и ямочкой на подбородке — он мог бы играть злодея-полковника в каком-нибудь американском фильме. Или римского полководца, или русского президента, но тоже — обязательно злодея. Так вот ты какой, «Северный олень»!

Лицо Холода казалось мне смутно знакомым. Но не таким знакомым, как будто я знал его лично, а таким, как если бы я видел этого дядьку по телевизору или знавал его батю... Что-то в таком духе. Взгляда я не отводил, так что местный крестный отец что-то сказал своему собеседнику — худощавому и такому же седому, в совершенно неуместном в здешних стенах, насквозь функциональном «хаки».

Седой любитель «милитари» резко обернулся, и я моргнул от неожиданности: это был Рыбак! Тот самый тип с мачете, из магазинчика! И этот самый мужик, который одним своим появлением обращает в бегство двух здоровенных громил, вполне приветливо мне кивнул.

— Гоша, ты что, с ними и вправду знаком? — испуганно заглядывая мне в глаза, спросила Даша.

— Смотри, Даш, вторую «Маргариту» принесли! И мой виски! Выпьем? — увильнул от ответа я.

И она отвлеклась. «Маргарита» — это ведь гораздо прикольнее, чем чужие страшные дядьки!

Не считая инцидента с Холодом и Рыбаком, вечер прошел отлично. Даша совершенно не скрывала своей ко мне симпатии, ну и я тоже сыпал комплиментами и охотно улыбался от ее историй: да, насквозь простецких и житейских, но веселых и искренних. Узнавать что-то новое про окружающий мир в таком формате было очень приятно!

К тому же — она ни разу не выходила курить.

А потом на сцену вышли «Блондины» — тот самый кавер-бэнд. И тут я обалдел и уверился в своих подозрениях окончательно: они лабали «Рамштайн» на русском. Да-да. «Амур-амур», «Мое сердце пылает» и «Ты пахнешь так хорошо». Очень романтично. Меньше индастриал-метала, басов и риффов, больше инструментала и перкуссии — и вот вам пожалуйста. Они честно заявляли, что слова и музыка — Тиля Бернеса, и весь коллектив — его большие фанаты. А в конце исполнили «Любимый город» — и эта песня вроде как к репертуару немецких рокеров отношения не имела, хотя-а-а-а...

— ...родные ветры вслед за ним летят.

Любимый город в синей дымке тает... — напевал я, когда мы покидали «Бегемот».

— ...знакомый дом, зеленый сад и нежны-ы-ый взгляд! — Даша пропела довольно чисто, голос у нее был что надо, и вообще — она тут же поднялась на цыпочки и поцеловала меня — быстро, но очень приятно. А потом сказала: — А давай пешком пойдем? Правда, чтобы через Зверинец не идти, придется круг дать, но мы же не торопимся, да? Мне завтра на работу не нужно, а тебе? Успеешь выспаться?

— Сон для слабаков! — усмехнулся я, пытаясь унять сердцебиение и общий эмоциональный подъем. — Вашу ручку, мадмуазель?

И мы пошли, обходя Вышемир по кольцу освещенных улиц, где были проложены электробусные маршруты. Девушка и не подумала идти через Бакланова — напрямик, от Светлогорского шоссе до центра — хотя тут было минут двадцать ходьбы. А я не стал с ней спорить — меньшее, чего бы мне сейчас хотелось, так это строить из себя рыцаря и сражаться с толпой хулиганов за честь прекрасной дамы.

— МЫ БЫ СОЖРАЛИ ИХ ВСЕХ, — подал голос дракон. — А ПОТОМ ТРАХНУЛИ БЫ ЕЕ. БАБЫ ЛЮБЯТ, КОГДА ЗА НИХ ДЕРУТСЯ.

Нас обогнал внедорожник с открытым верхом, с водительского сиденья мне помахал Рыбак и показал большой палец, видимо, одобряя выбор спутницы.

Спутница прижималась ко мне и была вполне счастлива. Наверное, она была бы ещё более счастлива, если бы я вез ее по городу на крутом кабриолете, но вслух ничего такого Даша не сказала и мужественно шагала, несмотря на явно не приспособленные для долгих прогулок босоножки.

До дома №3 по улице Мира мы дошли часа через полтора. Зато наговорились — и останавливались под тенистыми деревьями и в темных арках, чтобы поцеловаться... Я прямо студентом себя снова почувствовал!

— Все. — Девушка замерла на ступенях своего подъезда. — Пора расходиться.

— Ага, — сказал я, не отпуская ее руку.

— Знаешь, мне, наверное, хотелось бы пригласить тебя зайти, но... Но у меня бабушка дома и... И у нас только первое свидание, так что...

— Так что я буду очень рассчитывать на следующее, да?

— Да-да-да! — Она прильнула ко мне, жарко поцеловала и растрепала мне волосы рукой. — Ну, завтра ночью у меня работа в Гомеле, а потом надо бабушку в больничку определить, а дальше свои две смены...

— Ночью, в Гомеле?.. — Звучало это, если честно, не очень.

— Ну да, я же тебе говорила — подработка есть. Крупье в «Золотой Подкове», одна или две смены в неделю, как получится. Жалко, на полную занятость не берут — платят хорошо! Не бери в голову, а? Увидимся, обязательно увидимся, ты такой чудной, но интересны-ы-ый! И запиши уже мой номер, а то никак не попросишь.

Мы еще раз поцеловались, я постоял на улице, глядя в окна над крыльцом, как она поднимается по лестнице на свой этаж. А потом пошел к себе, туда, где виднелись алые огоньки орочьих сигарет под бетонным козырьком у входа в мой подъезд.

— Что, Гоша, загулялся-нах? — Зеленые мужики прятались под козырьком, поглядывая на ночное беззвездное, затянутое тяжелыми тучами небо. — Щас как херанет-ять, гроза-врот... Точно — херанет!

Я пожал им руки — всем по очереди, отворил дверь и устремился вверх по лестнице, по привычке читая надписи на стенах. «Dasha iz chetvertogo pod'ezda blyad'» — гласила самая заметная из них.

— Однако, надо будет или закрасить все это к чертовой матери, или как-то прояснить этот момент... — вслух проговорил я.

— А ТЕБЕ НЕ ПОФИГ? — рыкнул дракон. — ТЫ ЧТО — ЖЕНИТЬСЯ НА НЕЙ СОБРАЛСЯ?

— Заткнись, просто — заткнись. — Я сунул ключ в замочную скважину. — Вообще не твое дело.

— НАШЕ. ЭТО НАШЕ ДЕЛО. ТАК ТЕПЕРЬ ВСЕГДА БУДЕТ, ПРИВЫКАЙ! — ехидно заметил мой сосед по разуму.

— Посмотрим. — Я швырнул ботинки в угол, пиджак — на вешалку и, как был — в брюках и жилетке — упал на диван.

Это был очень, очень длинный день…

Глава 16. Детские травмы

Первая половина июля выдалась почти спокойной. Я ходил в школу — помогал там с благоустройством, сидел в библиотеке, обложившись учебниками, методичками, энциклопедиями и календарно-тематическим планированием, готовился к занятиям и ждал, пока Шифер маякнет о готовности мебели, чтобы продолжить оборудовать кабинет.

Каждое утро бегал по пять километров, каждый вечер гонял на турнички — с большим удовольствием. Пацанов собиралось все больше — в последний раз целых пятнадцать человек, — и большая часть из них как раз из шестой школы. Белов — тот шкет, который рассказывал про синие глаза кхазадок-гномок — похоже, растрепал про нового учителя, вот они и приходили посмотреть. Опять же — музыка, разговоры какие-то... Тусовка.

Я с нравоучениями не лез, занимался по своей программе, наращивая сложность упражнений день за днем и радуясь тому, что организм откликается на нагрузки, подстраивается, приспосабливается. Пацаны спрашивали в основном сами: как выполнить такой трюк, почему не получается одно или второе... Ну, я и советовал: какими базовыми упраженениями укрепить мышцы, порастягиваться, изменить режим питания, какие-то элементы отработать.

Даже Яша приходил — но он не занимался, в основном сидел на брусьях, как курица на насесте. На мой вопрос про Леночку отмахнулся:

— Нашли Леночку! Живая. Дура набитая. Хорошо, что Криштопов впрягся... Но Вождь теперь Холоду, кажется, все-таки отстегивает...

Познания мелкого гоблиненка в околокриминальных раскладах поражали и настораживали. Но чужая душа — потемки!

Однажды мы с Дашей созвонились и договорились сходить вместе на пляж или дальше — в дубраву вверх по течению. Она пришла за мной прямо на воркаут-площадку, с работы, в этой своей маечке и в этих своих шортиках, с корзиной, полной фруктов и какой-то домашней снеди, и морса, и наливок, и Бог знает чего еще. Ну, и аж визжала от восторга, когда я крутанул солнышко, а потом принялся скакать с перекладины на перекладину, аки Тарзан из племени обезьян. Книжный Тарзан, а не, прости Господи, муж Наташи Королевой, конечно.

— Ты прям летающий! — сказала Даша и захлопала в ладоши.

Но целовать меня при пацанах не решилась. Пацаны, кстати, тоже заценили Дашу, и у меня явно добавилось авторитета. Девчонка она все-таки очень симпатичная, а как курить бросила и краситься по-дикому перестала — совсем стала молоденькая и свеженькая. Мы искупались в Днепре, и я еще раз получил возможность оценить ее фигурку — в бикини она смотрелась просто супер.

А что попроще... Ну, в конце концов, мне было хорошо с ней, и я нуждался в ее внимании и восхищении. Можно сказать — реабилитация после ПТСР... Может, и не воевал я, как местный Гоша Пепеляев, но смертельная болезнь и все прочие сопутствующие радости, которые сопровождали меня последние пару лет, психического здоровья не добавили, это точно. Да и его состояние на мне явно сказывалось. Кошмары всякие снились ночами, про склепы, подземелья и живых мертвецов с вампирами.

Вот — лечился. Наверное, мне должно быть совестно — лечиться об другого человека так себе идея, но... На неё ведь я тоже действовал явно благотворно. Огонек в глазах у девушки появился, выглядеть стала лучше, улыбается, смеется... Вон гору съестного наготовила, хотя раньше признавалась, что совсем потеряла интерес к кулинарии и питается всякой дрянью типа лапши быстрого приготовления и сосисок.

— Однако, это можно считать вторым свиданием? — уточнил я, удобно расположив голову у нее на коленях.

Вокруг шумели дубы, солнце готово было спрятаться за горизонт, река тихо плескалась о берег. Даша гладила мои волосы и что-то напевала. Услышав такой прямой вопрос, она рассмеялась и сказала:

— Ага!

И это было хорошо.

***

А еще я наконец разобрался с сейфом.

Глубокой ночью заварил себе крепкого раджпутанского чайку, закрыл дверь на все замки и защелки, сходил в ванную, достал из тайника ключ и пистолет. Положил на трюмо в коридорчике шляпу, под шляпу — пистолет с досланным в патронник патроном. Если снова явится Жевуский — застрелю к бесам, расчленю при помощи ножовки, сложу в мусорные пакеты и...

— ...ОТНЕСЕМ НА МУСОРКУ, ЧТОБЫ СОБАКИ СОЖРАЛИ! — обрадовался дракон.

А я испугался. Проблема была в том, что о таком своем поведении я думал весьма обыденно, так, будто собирался заняться генеральной уборкой и отдраить ванную комнату с хлоркой. Типа — так себе занятие, но раз надо, то чего уж там... Придётся следить за всеми этими проявлениями, а то уже не раз и не два в зеркале замечал желтизну в глазах. Страшно!

Так что к сейфу под ковром я подбирался в дерьмовом настроении. И одной кружкой чаю накатившую меланхолию исправить было решительно невозможно. Ключ с хрустом провернулся в замке, дверца подалась вперед, я сунул руку в этот бронированный кубик размером примерно тридцать на тридцать сантиметров и извлек что-то вроде кожаного конверта, пачку бумаг — документов и газетных вырезок, — перстень и мешочек, в котором что-то позвякивало.

Однако! Сбережения, значит, все-таки были... На глазок монетами крупного номинала в сейфе хранилось что-то около пяти тысяч денег.

Я решил — пусть и дальше хранятся. Как и пистолет, эта сумма будет моим последним шансом, заначкой на черный день. Мало ли, всякое в жизни бывает! Сумма не очень большая, но и не маленькая — два-три месяца, а то и полгода от голода умереть не даст. Так что я сунул мешочек обратно в сейф и взялся за кожаный конверт. Выглядел он сильно старым, если не сказать прямо — древним! Осторожно я развернул его и ахнул: это была старинная грамота, пергамент! И — внимание! — на кириллице!

— Жалованная грамота Зиновию Пепелу, из рода Горынина, от Иоанна Иоанновича, Божией милостью Государя Всероссийского, великого князя Московского.. Ага, и прочая, и прочая... А вот это интересно — великого князя Белорусского, Ливонского и Жемойтского... А почему не Литовского? Хм! Ладно, потом... — Я бежал глазами дальше, с благодарностью вспоминая старшего преподавателя кафедры истории славян Владимира Ивановича Бышика и его семинары по палеографии, на которых мы ковырялись в древних текстах. — Ага! Кудесник огненный? Так, значит — в дети боярские определили и пожаловали... Вышемирской юридикой? Однако! Фу-у-у как плохо...

— ЭТО ТВОЙ ГОРОД! — заорал дракон. — ТВОЙ, ТВОЙ, ТВОЙ! НАШ! ВОЗЬМИ ЕГО!

— Дерьмо это все, — откликнулся я. — Вышемир уже двести лет как земщина, а до этого принадлежал сначала Острожским, потом — Солтанам, потом — Радзивиллам, из Слуцкой ветви. Не дури мне голову. Вон дата стоит — лето Господне одна тысяча пятьсот девяносто пятое от Рождества Христова. Получается — царевич Иоанн, старший сын, которого Грозный так и не убил, и картину, стало быть, не нарисовали... Ага, вот он и пожаловал, когда царем стал. Четыреста лет назад. Так что успокойся, глюк несчастный, что было, то быльем поросло...

— ТАКОЕ ДАРОМ НЕ ПРОХОДИТ. ПОЧЕМУ ТВОЙ ОТЕЦ ВЕРНУЛСЯ СЮДА? ОН ВЕДЬ НЕ МЕСТНЫЙ... ПОЧЕМУ — СЮДА?

— А вот сейчас и посмотрим...

И я посмотрел.

Здесь, в этом странном мире, который назывался Твердью, Серафим Пепеляев-Горинович был военным магом. Огневиком. Пиромантом. И родился он далеко-далеко, на южных рубежах богохранимого Отечества, в Эриванской юридике, куда волей Государя в свое время занесло его предков. Но в дружину к тамошним владетелям — Паскевичам — не пошел, выбрал черный мундир опричника. Судя по количеству наград и капитанскому званию — за пять лет службы в опричном его светлости князя Воронцова Кавказском полку он навоевался на две жизни вперед. И в одной из командировок в Москву встретил хорошую девушку из Вышемира — мою маму, которая училась там в университете. И у них появился я — нулевка.

Что такое нулевка для магического аристократического рода, который веками славился убийственной эффективностью и мощью огненных заклинаний и сжигал в труху врагов Государя уже сотни лет? Это — хуже, чем позор. Это что-то вроде коллективной импотенции. В общем, родственники предложили отцу сдать меня в детдом и развестись с матерью, и он послал их к бесам.

Отказался от дворянского звания ради жены и сына — заявление прилагается. Переехал в земщину, на родину к моей маме — регистрация по улице Мира, дом №3 — вот она. Стал работать в местной пожарной команде, о чем есть соответствующая запись и удостоверение — тоже... А ещё — преподавал, учил молодое пополнение, читал курсы, куда ж без этого?

Ну, и тушил пожары, не применяя магию, кто бы вообще в это поверил? Никто! И я не верил. Отец даже фамилию сменил с двойной на обычную — потому что простолюдинам, да к тому же еще и «цивильным» — то есть не-магам — двойную фамилию иметь не полагается... Он погиб на пожаре, когда Гоше здесь было столько же лет, сколько и мне — там, когда не стало отца. Спасал не натурального котика, а — внимание! — какую-то девушку из зоотериков. С ушками и хвостом. Как там у японцев? Нэко? Какие странные параллели, однако. И если он действительно был магом огня и умел управлять пламенем не хуже, чем Жевуский — ветром и холодом, то поверить в его случайную гибель мне очень сложно. Или здесь наш род тоже был поражен наследственной болячкой, и он ушел сам — или отца убрали.

Отложив в сторону документы и газетные статьи, я откинулся на диване и задумался. Что мне все это дает? По факту — ничего, кроме проблем. Быть позором рода — сомнительное удовольствие.

— ИДИОТЫ, — прокомментировал дракон. — ИМЕЮЩИЕ УШИ НЕ СЛЫШАТ, ИМЕЮЩИЕ ОЧИ — НЕ ВИДЯТ. МАКЕДОНСКИЙ, СКОПИН-ШУЙСКИЙ, СКУРАТОВ-БЕЛЬСКИЙ, КАРЛ ДВЕНАДЦАТЫЙ... ТЕБЕ СТОИТ К НИМ ПРИСМОТРЕТЬСЯ. ДУМАЮ, ТЫ-ТО НЕ ИДИОТ. ТЫ СМОЖЕШЬ СЛОЖИТЬ ДВА И ДВА.

— Присмотрюсь, — пообещал я.

А потом спрятал все документы обратно в сейф, закрыл его и пошел на кухню — чай допивать. С баранками.

***

В школе за это время произошло три из ряда вон выходящих события: знакомство с Кохом и Элессаровым и доставка мебели. Впрочем, случалось все это постепенно, день за днем, так что впечатления получилось переварить и обдумать.

Я только-только входил на школьный двор и столкнулся в калитке с каким-то орком самого пролетарского вида. По спецовке, сетчатой маске на морде и электрокосе я тут же узнал, кто он есть такой.

— А вы, наверное, Кох? — предположил я.

— Кох, Кох, чтоб я сдох! — кивнул Кох. — А вы, должно быть, тот рыжий историк, который Рокоссовского косил? Хреново покосили. Жильцы вон жалуются!

И заржал — громко и раскатисто, явно давая понять, что он так классно пошутил. Ну, я поулыбался для приличия, а Кох продолжил:

— Шо, вкусил нашего рабочего хлебушка? Эт вам не уроки вести в красивом костюме…

— Ой, — сказал я. — Пойди проведи. Я вон покосил, так что с тобой парой часов поделюсь. У седьмого класса, во вторую смену, с восемнадцати сорока пяти до девятнадцати тридцати!

— Я шо, похож на самоубийцу? — снова заржал Кох. — Не-не-не, мне этой всей интеллигентскости у мамы с папой хватало. А ты шо, не знаешь? Тебе эти клуши старые еще не рассказали, кто я есть такой? Шо ты смотришь? Видишь же, что я не такой уж обычный орк, да?

— Ну, скорее не вижу, а слышу. Не материшься через каждое слово. И к работе в школе тебя допустили...— Я осмотрел орка с ног до головы и, кроме спецовки, никаких отличий от зелёных мужиков из подъезда не обнаружил. — Да и имя у тебя ни разу не снажье. Или это фамилия?

— Фамилия... Меня семья воспитала, где папа был гнум, а мама — человечиха! Я приемный, вдупляешь? Не пришей кобыле хвост теперь. Снагам я не нужон, и человекам на меня срать, а гномам и вовсе... Вон сеструха сторожем пополам с подсобником пристроила, и я теперь ей по гроб жизни обязан! — пояснил Кох.

— Так это что — Ингрида, получается, ваша сестра? Но бездетные же родители?

— Пятиюродная. У гнумов это как бы близкий родственник. Аж бесят. Вот прикинь, рыжий: спишь ты себе, тут стук в дверь в пять утра... Приперлась толпа двоюродных теток! Шесть штук! У них автобус до Минска, надо где-то перекантоваться! Всё, им насрать — спишь ты, бабу сношаешь или срешь. Вставай, чай ставь, яичницу делай, колбасу режь... Но с другой стороны — ежели сам так припрешься, никто слова не скажет. В смысле — если ты кхазад, шо одно и то же, шо и гнум. А если натурально ты припрешься или я — отмудохают, и хорошо если ногами. Скорее всего — железным ломом. Но Ингрида мне многим обязана. Я ее в детстве от кобеля спас одного... Покусал!

— Кто? Кобель? Клаусовну нашу?

— Не! — выпятил вперед свои клыки не в меру говорливый орк. — Я кобеля покусал! Вкусный был кобелина-то! Я и до сих пор, бывает, строганинкой-то собачьей пробавляюсь...

— Фу! — сказал я. — Нельзя собак есть. Собака — друг человека.

— А я не человек! — обрадованно закивал Кох. — Но ваще тебе спасибо, если шо. Прикрыл меня, пока я бухал. И выкосил все как полагается. Но я больше бухать не буду, ну их в сраку, этих гоблинов и их бырло... Точно — до Нового года не пью. А там посмотрим. Потому что жизнь — она такова и никакова больше!

В общем, с Кохом у нас сложились отношения если не дружеские, то — приятельские. Мы здоровались, и он шутил. А я делал вид, что мне смешно. Впрочем, мне это несложно, да и персонаж попался забавный — общаться с ним было как минимум любопытно.

***

Элессаров был личностью совсем другого плана, но никак не менее колоритной. Я увидел его на лестничном пролете, он разрисовывал стену в традиционные белорусские растительные узоры: лен, васильки, клевер — вот это вот все. Стройный, можно даже сказать — изящный мужчина неопределенного возраста с густой шевелюрой пшеничных волос и по-птичьи красивым лицом, кисть держал в левой руке и как раз наносил мелкие мазки на цветок «канюшыны» — то есть клевера.

А в правой, механической ладони он удерживал палитру. Высокотехнологичный протез, на вид как будто фарфоровый, доходил до самого локтя и был разрисован в самые причудливые картинки в духе какого-нибудь Пабло Пикассо. Чудовищный сюрреализм, от которого глаза разбегаются.

— Привет новичкам! — отсалютовал мне палитрой художник. — Вы же — новый историк, верно? Пепеляев?

— А вы — трудовик-художник Элессаров, — кивнул я. — Очень красиво у вас получается. А можно я сразу к делу? Я вот посмотрел, как вы это делаете, и подумал: смогу я вас уговорить мне кабинет оформить? За мной дело не станет...

— А какие у вас планы на кабинет? — заинтересовался он. — А, да... Прежде чем вы услышали все эти байки от учеников про то, что я бывший пират, или сталкер в Хтони, или вообще служил в добровольческой бригаде стрелком, поясняю: рука моя в детстве попала в дробилку для щепы. Мой отец работал лесничим в Узноже, ну и вот... Больше к этой теме не вернемся, надеюсь? Так что хотите расписать?

— Не вернемся, нет проблем. Все понятно: дробилка, не пират, не сталкер. — Я пожал плечами. — Чего я хотел-то? Заказать в полиграфическом сервисе пару карт большого формата, ну — на стену. Государство Российское, наше Великое Княжество, Вышемир... Может быть — оба полушария Тверди. Но если стены распишет такой мастер, как вы — это гораздо лучше выйдет!

— О-о-о-о, изумительная идея! — обрадовался он, и в его голубых глазах сверкнули фанатичные огоньки. — Мне понадобится краска и... И вы поможете мне в мастерской, с железяками.

— Помогу! Если сделаете мне карты — я весь ваш! — В школе это по-другому не работает, как и в любом другом коллективе. Можно ныть и сетовать на недостаточное финансирование, а можно выкручиваться, помогая друг другу. — И краску куплю, скажите только какую и где! И вообще от меня — любая посильная помощь, которая вам потребуется, объем работы-то я вам подкинул гигантский...

Мы поднялись ко мне в кабинет, чтобы трудовик-художник оценил будущее живописное полотно, я открыл дверь — и тут сквозняк разметал прическу Элессарова, и я увидел те самые острые уши. Трудовик с кибернетическим протезом оказался эльфом! Я не очень-то и удивился, если честно.

***

Гораздо сильнее удивилась Ингрида Клаусовна через пару дней, когда у школьных ворот остановился огромный грузовик и басовито посигналил. Из кабины высунулся бородач и заорал:

— Мебель привезли, открывайте, доннерветтер!

Директриса просто обалдела, когда мы с Шифером и Кох с Элессаровым принялись живо таскать парты и стулья на третий этаж. Я уже на ходу присмотрелся к изделиям вышемирских мебельщиков и остался вполне доволен: выглядело стильно, а главное — неубиваемо.

— Как же мы это заприходуем? Как мне подвести обоснование? Да что ж это такое?! — кудахтала Ингрида Клаусовна на пару с завхозом — классической Марьей Ивановной. — Так же никто не делает!

— Хотите немного эльфийской магии? — спросил Элессаров. — Вуаля!

Он взял старый стул — один из раздолбанных, которые коллеги определили в мой кабинет вместо приличной мебели, — перевернул его вверх тормашками, посмотрел инвентарный номер — и тут же красной краской начирикал точно такой же на новеньком.

— Произошло переселение душ, Ингрида Клаусовна. Древний обряд галадрим, понимаете? Крибле-крабле-бумс!

— Вы же сами сказали, — я смотрел на директоршу невинными глазами, — что я могу все обустроить под себя!

— Фердаммте шайзе, — махнула рукой Гутцайт. — Кто сказал, что мужчины в школе — это хорошо? Придёт проверка, и я точно буду иметь бледный вид...

На сей раз на её бледный вид мне было наплевать. Пусть она имеет бледный вид, а я буду иметь приличный кабинет. Что важнее, в конце-то концов?

Глава 17. Акцентуация

Пруткова позвонила посреди рабочего дня. Я как раз раскладывал карты и литературу, которая досталась мне от предыдущей хозяйки кабинета, по новым шкафам. На каждую карту — географическую и историческую — клеил стикер с тематикой и датой, складывал — стикером наружу. И каталог составил, и за стекло дверцы засунул.

— Пепеляев? Здоровеньки булы! — поздоровалась она на сей раз почему-то по-украински. — Ты вроде бы за компьютером в Мозырский сервитут собирался, предлагаю совместить приятное с полезным. Там твоя помощь требуется, предлагают бартер: ты им вопрос по твоему профилю решаешь, они тебе — приличный ноутбук.

— Рикович в курсе? Все-таки я на Сыскной приказ работаю, а не на... Где вы там служите, в какой опричной конторе? — Этот момент нужно было утрясти, потому как решать какие-либо вопросы через голову непосредственного начальства — идея, чреватая неприятностями.

— Рикович в Москве. Гомельские сыскари только за, вопрос возник в дочерней для них структуре. Я Кривоносова предупредила... — заверила меня Наталья Кузьминична.

— А Кривоносов — это...

— Приказный дьяк, глава Полесского земского ярыжного управления.

Как я понял, Сыскной приказ в принципе походил на что-то вроде Федерального бюро расследований в США и делился на четыре направления: земское, опричное, сервитутное и по делам аристократии. Самым многочисленным и влиятельным было земское (те самые земские ярыжки), потому как Земщина в принципе занимала около 70 или 80 процентов территории Государства Российского. В опричнине же хватало своих особых структур, которые следили за порядком и благонадежностью тамошних жителей, сервитуты были территориями с правами чуть ли не порто-франко и казачьей вольницы, а в юридиках — владениях аристократии — бал правили уже клановые службы безопасности.

Все преступления, связанные с применением магии, артефактов, самых современных технологий — это находилось в юрисдикции Сыскного приказа. Так же, как и трансграничная (в смысле границ между административно-правовыми субъектами внутри Государства Российского) преступность, контрабанда и трафик оружия и наркотиков: натуральных, химических и магических... А дела местные — типа грабежей, рэкета или бытовых убийств — с этим разгребалась уже милиция. Милиция — если в земщине, полиция — если в сервитуте. Сложно тут у них было все, просто ужас. И я пока не разобрался, в чем выгода для династии Грозных и всей России от такой жуткой административной системы... Но обязательно разберусь.

— Так что, я за тобой заезжаю? Алле, Пепеляев?

— Могу в двадцать ноль-ноль, — откликнулся я. — Только с вас еще и принтер.

— Принтер? — удивилась Пруткова.

— Можно черно-белый. И три пачки бумаги, — быстро сориентировался я.

— Это что еще за новости?

— Это не новости, это земская школа. Мне к Верочке на поклон ходить невместно, а почерк у меня жесточайший. Надо распечатывать! — развел руками я, хотя, понятное дело, она такой жест увидеть через мой кнопочный телефон не могла.

— Да хрен с тобой, будет и принтер. Если нормально все сделаешь — мозыряне тебе еще и премию выпишут!

— Премия — это хорошо... Это очень кстати! — откровенно обрадовался я. — В общем — заезжайте, в двадцать ноль-ноль к воркаут-площадке на днепровской набережной, у Детского парка…

— Да знаю я, где это, я же твой куратор! Имею сомнительное удовольствие каждый день наблюдать, как ты там турники насилуешь! — Она хрипло расхохоталась.

— И ничего я не насилую... — сказал я в пустоту, потому что связь прервалась.

***

Пожалуй, опричный бэтмобиль с орлом, собачьей головой и метлой у воркаут-площадки — это было слишком. Пацаны и Бахара на мотоцикле с трудом переварили, а тут — опричники! Опричники для жителей земщины — кто-то вроде космонавтов. Овеянные славой, легендарные, вполне реальные, но к обычной жизни никакого отношения не имеющие. Они где-то там в эмпиреях что-то важное делают и мир спасают, а тут их не бывает.

И вот вам — пожалуйста! Останавливается черная страшная машина, открывается дверь, оттуда вылетают клубы смрадного табачного дыма и хриплый голос приглашает Георгия Пепеляева проехать в неизвестном направлении. И этот самый Пепеляев мигом меняет потную футболку на вполне приличную тенниску, расчесывает растрепанные бороду и волосы гребнем, закидывает сумку в машину и садится следом. И уезжает в закат.

— А-ха-ха-ха, тот носатый черт на брусьях тебя перекрестил вслед! — Пруткова дернула за какой-то рычажок, и электрокар со страшной силой рванул вперед.

— Это не черт, это гоблин. Яша его зовут, Носов. Он у меня олимпиадник по географии. — Я достал из сумки дезодорант и сначала освежился сам, а потом распылил спрей по салону.

— Ты чего? — удивленно уставилась на меня Наталья Кузьминична.

— Ну, вы же не считаете необходимым спрашивать меня, распространяя в моем присутствии табачные миазмы? Вот и я думаю, что дезодорант с ароматом «морской бриз» вам никак не помешает...

— Идиот. Попросил бы — я бы перестала. — Она чуть приоткрыла окно и щелчком пальца отправила окурок в полет.

— Точно, что ли? — поднял бровь я.

— Нет, конечно. Я бы однозначно докурила! Так доходчивее получилось, согласна... Хотя, Пепеляев, ты обнаглел. Это ведь моя машина!

— Насколько я могу понять — служебная, — парировал я. — Так куда вы меня везете?

— Хм! Помнишь тот каменный цветок? — Она вывела машину из города и свернула на Калинковичскую трассу.

— Из малахитовой шкатулки? Забудешь такое... Мое первое дело! — Я состроил важный вид.

— Из сердоликовой, — кивнула Пруткова. — Вот его пустили в дело и чего-то напортачили с отражателями, и вся система взбесилась...

— Какая система? Какие отражатели? — Мне нужны были подробности.

— Ой, все увидишь на месте! Я не специалист по кристаллам и тем более — по элементалям!

— «Элементалям»? — Мое изумление росло.

— Да какая тебе-то на хрен разница? — Она достала следующую сигарету. — Ты же нулевка!

Я уже держал в руках дезодорант, так что Наталья Кузьминична со страдальческим выражением лица опустила стекло на водительской двери, и ветер ворвался в салон электрокара.

— Компромисс? Я курю в окно, ты больше не пшикаешь.

— Устраивает! — кивнул я и отвернулся.

Поразглядывать в окно пасторали окружающего меня другого мира тоже было увлекательно. Мужичок на телеге, запряженной худоватой лошаденкой, двигался по обочине под крутящимися лопастями ветряков, пастушок в великанских резиновых сапогах и с самодельной пугой в руках гнал коров к водопою — а рядом, за высоким забором из колючей проволоки, едва ли не парил над землей чудо-комбайн размером с самосвал «БелАЗ» и похожий на космический корабль. Он жужжал, клацал манипуляторами и распылял нечто зеленое на вьющиеся вверх по рамам побеги хмеля. Плантации не было видно ни конца ни края...

— Поля Горваттов. Хмель, ячмень, пшеница, сахарная свекла... Они варят пиво, делают спирт, дрожжи, кормовую барду и много чего еще. Их стратегия — тотальная автоматизация сельского хозяйства, — пояснила Пруткова. — Этот комбайн — беспилотный. Где-то в юридике сидит задрот за экраном и делает работу сотни хлеборобов.

— А рядом — пастушок с пугой, — хмыкнул я.

— А за забором — земские поля, — ухмыльнулась она. — Сельскохозяйственный производственный кооператив «Заветы Государя». Вон, гляди, их трактора едут...

Мы обогнали колонну тракторов самого потрепанного вида — синих, лязгающих, грязных. Вокруг них распространялся флер убыточных колхозов конца девяностых и — почему-то — аромат жареных семечек.

***

Мозырь — город горный.

Таких городов в равнинной, даже низинной Беларуси больше нет! Всякий раз, подъезжая к старому мосту через Припять, я задыхался от восхитительного вида — горы над рекой, настоящие, зеленые, и на горах — светлые высокие здания, и восстановленный замок и... В общем — Мозырь мне всегда нравился, и мозырянам я завидовал. Они — народ особый. Креативный, общительный, неусидчивый... Как сказали бы этнографы — субэтнос. Мозыряне и в этом мире сумели выделиться — выбили себе права сервитута.

Если вспомнить школьный курс истории Беларуси из моего мира, то сервитутом называли земли совместного пользования, например — луга для выпаса скота, которыми могли пользоваться и крестьяне-общинники, и пан, и горожане. Или лес для сбора грибов-ягод, или брод какой-нибудь для проезда, водоем для рыбалки.

Тут же сервитутом называлась территория, где совместно и на законных основаниях, в соответствии со своими обычаями могли проживать представители всех рас и народов, сообществ и течений, здесь соседствовали магия и технология, и применять и то, и другое законом не возбранялось. С известными ограничениями. Чаще всего такие права получали города пограничные... И не обязательно — с иностранными державами. Очень много сервитутов располагалось на бывших казачьих землях, на Кавказе, на Дальнем Востоке. А еще — у границ Хтони. Притчей во языцех являлся Сан-Себастьянский сервитут, где-то то ли в привычной мне Адыгее, то ли в Абхазии, то ли — в Аджарии. Достаточно известными свободными городами являлись Камышинская Вольница, Братск... На границе Васюганской Хтони располагалась целая плеяда таких поселений. Их жители по сути и являлись чем-то вроде местного казачества: вооруженный пограничный люд и нелюд, который благодаря военной службе по охране рубежей богохранимого Отечества получал дополнительные свободы и привилегии.

Мозырь исключением не был. Стрельская Аномалия — обширное урочище, изрезанное оврагами, ярами и карьерами, — представляло собой постоянную угрозу для цивилизации в этом районе. И мозыряне с этой угрозой неплохо справлялись...

Почему Гомель не получил статус сервитута? Во-первых, потому что жители его такой инициативы не проявляли. Это ж мороки сколько — собери не менее десяти тысяч подписей, протолкни на рассмотрение в Земское Собрание, да двумя третями голосов проголосуй за, да потом прошение в Челобитный Приказ, да проверки, да рассмотрение дела если не самим Государем, то кем-то из цесаревичей — точно... А так — вроде силовики справляются. Мнемозинская Хтонь — три квадратных километра, деревяшки тамошние вылезают за ее пределы раз в полгода, если к ним не лезть. Ничего страшного. Для пятисоттысячного города — фигня на постном масле. Да и в Земщине — спокойней. Никаких тебе магов, нелюди сидят тихо, самоуправление опять же, свобода... Инерционность мышления — страшная сила. Все хотят, чтобы что-то уже начало происходить, и сильно боятся, как бы чего не случилось.

В Мозыре же все обстояло по-другому. Монстры из тамошней Хтони вылезали регулярно, и горожанам приходилось с ними справляться с оружием в руках. Ну — или с магией, это кому как повезет. Стотысячный город жил в постоянной боевой готовности, но на живом мозырском характере это никак не сказалось. Ну, и на креативе — тоже.

Первым, что я увидел на въезде сразу после моста через Припять, были три билборда. Яркие, красочные, веселенькие, они внушали оптимизм и надежду на светлое будущее одним своим существованием. Надписи на них вызвали внутри меня волну нездорового хихиканья. Выгядели они примерно так:

U YUBOCHEK — magazin detskoj odezhdy

U SHLEPOCHEK — magazin detskoj obuvi

U BLYUDECHEK — magazin posudy i neobhodimyh dlya doma melochej

Если на кириллице — то получалось и вовсе провокационно:

— У ЮБОЧЕК — магазин детской одежды

У ШЛЕПОЧЕК — магазин детской обуви

У БЛЮДЕЧЕК — магазин посуды и необходимых для дома мелочей.

— Однако! — сказал я и фыркнул.

Где-то что-то такое я уже видал, кажется... Может быть, даже на Земле.

— Что, и тебя размотало? — понимающе кивнула Пруткова. — Всех разматывает. Агрессивный маркетинг!

Мы ехали по самому настоящему серпантину (это посреди Полесья-то!), то с одной, то с другой стороны к дороге подступала странная эклектичная архитектура: средневековые фахверковые фасады и стены из дикого камня тут соседствовали с космическими конструкциями из стекла и стали, панельные многоэтажки были изукрашены цветными голограммами с фривольными женщинами и мускулистыми брутальными дядьками всех рас и расцветок, неоновые вывески предлагали разнообразные товары и удовольствия... У меня аж в глазах зарябило! Тут же, на тротуаре, под окнами домов и в подворотнях орки били друг друга головами о лавку, человеческий мужик с огромным ирокезом делал предложение руки и сердца татуированной с ног до головы девушке, два гнома в косухах стреляли из пулемета по жестяным банкам, роскошные, разнаряженные в пух и прах женщины неопределенного возраста на спор трансмутировали жабу в гадюку, гадюку — в гвоздику, а гвоздику — обратно в жабу, резались в карты киборг с натуральным песьеглавцем, и вообще — творились сущие Содом и Гоморра...

— О, гляди! «Орда»! — Наталья Кузьминична ткнула пальцем в сторону обшитого дубовым брусом фасада с огромной надписью «ORDA» и белой сарумановской дланью над входом.

Тут же с гигантского плаката лыбился черный урук — гораздо более человечный, но никак не менее здоровенный, чем Бахар Двухголовый, и почему-то с зубами, раскрашенными во все цвета радуги. Плакат гласил:

«Nedurak podrat'sya, pozhrat', porzhat' i porabotat'? Nashi dveri otkryty — takim, kak est', tebya primut tol'ko v adu i u nas. Vstupaj v nashi ryady! CHVK «ORDA»: KROKODILY, KROKODIM i BUDEM KROKODIT'!»

В голове моей мигом щелкнул транслитератор:

«Не дурак подраться, пожрать, поржать и поработать? Наши двери открыты — таким, как есть, тебя примут только в аду и у нас. Вступай в наши ряды! ЧВК «ОРДА»: КРОКОДИЛЫ, КРОКОДИМ и БУДЕМ КРОКОДИТЬ!»

Или — «крокоди́ли»? В смысле — глагол? Ох, не родная мне эта латинка, сколько раз еще буду попадать в двусмысленные ситуации из-за этого...

— Мне уже обещали, что там, в этой «Орде», напоят кофе, продадут травмат и ноутбук. Но если с ноутом мы определились, а травматы в земщине запрещены — остается только кофе. Заедем на обратном пути?

— Что хочешь делай на обратном пути, — откликнулась Пруткова. — Моя задача — тебя до места доставить и подтвердить, что ты — это именно ты. Тут на сыскарей один научно-производственный магический кооператив работает, ну, понимаешь — расходники для артефактов... Ай, что я тебе рассказываю — на месте разберешься.

Она сосредоточилась на вождении, а я все глядел в окно и поражался кипучей и разнообразной жизни, бьющей ключом вокруг. В голову пришло слово «амплитуда». Амплитуда — разница между самым высоким и самым низким значениями. Кричащая роскошь и вопиющая бедность, магия и технология, киборги и мутанты — куда там нашим снага из беседки, Элессарову с киберпротезом, «Маргарите» из «Бегемота» и гоблинскому бырлу... Вот тут была настоящая феерия, а у нас так — пожиже, к земле поближе. И наши вышемирские расклады были для меня понятнее и роднее, если честно. Здесь я бы не выдержал долго...

— МЫ БЫ СОЖГЛИ ТУТ ВСЕ К ЕБЕНИ МАТЕРИ! — обрадовался дракон. — ПРИВЕЛИ БЫ ТУТ ВСЕ К ОБЩЕМУ ЗНАМЕНАТЕЛЮ! ЗАЖРАЛИСЬ, СЕРВИТУТСКИЕ...

— И ничего они не зажрались! — возмутился я, а потом мигом заткнулся.

Но поздно.

— Зажрались в опричнине, — кивнула Пруткова, восприняв мою реплику как нечто само собой разумеющееся. — Это ты наш планктон из Александровской Слободы, Ингрии или из Арзамаса не видал. Смузи, вейпы, гироскутеры и прочая дрянь. Овощи какие-то! — Она опустила стекло электрокара и смачно харкнула наружу. А потом закончила свою мысль: — Но эти овощи делают прогресс, да. Диджитал и все такое. Прикладная наука. Это стоит признать. Вон видишь — приехали! На самой границе Хтони наши клиенты расположились.

Пруткову даже передернуло, ее лицо скривилось в гримасу отвращения, когда мы заехали за линию блокпостов, мимо предупреждающего указателя.

— Ненавижу Хтонь. Мерзкие ощущения... — Она глянула на меня и скривилась еще больше. — Нулевка, ну конечно. Тебе вообще наплевать, да?

— На что наплевать? — пожал плечами я. — Ну, ангары кругом. Ну, камня много, овраги какие-то...

— Ангары, камни... — Пруткова сунула в рот сигарету, потом покосилась на меня и не закурила. — Вы там в вашем Поисковом батальоне все такие — непробиваемые?

— Откуда мне знать? — Я развел руками. — Я больше с лопатой, на земельке...

— Ой, да не тренди ты уже! Прибедняешься, аж уши вянут. Все, приехали. Тут твой каменный цветок, сейчас передам тебя научникам с рук на руки, и видала я в гробу эти хтонические приколы. Не то у меня здоровье! Если что — поездом доберешься... Вылезай из машины!

— Куратор из вас так себе, если честно, — констатировал я. — Договор подряда, прежде чем подписывать, я два раза прочту, будьте уверены. Если там не будет ни слова про комп и принтер — кое-кто будет иметь неприглядный вид.

— Какой еще неприглядный вид? — удивилась опричница.

— Бледный! — уточнил я.