Как приручить дракона - 3

Глава 1. Людус

Луч холодного осеннего солнца проскользнул в щель между шторами, пробежался по обойному шву, коснулся моего плеча и проследовал сначала по щеке спящей рядом девушки, потом — по одеялу, под которым легко можно было различить изящные изгибы молодого стройного тела.

Яся дышала глубоко, спокойно, а я ею любовался. Она была очень хорошенькой: подложила под щеку ладошку совсем по-детски, и морщилась, когда солнечный зайчик пробегал по ее векам. Мне очень не хотелось разрушать этот красивый момент. И — нет, у нас ничего не было. Ни этой ночью, ни любой из предыдущих. Почему? Однако, вот как-то так все получалось... Точнее — не получалось.

Я чуть изменил позу, закинул руки за голову и уставился в потолок, вспоминая престранные события конца первой четверти. Мы, педагоги, сдвинутые. У нас Новый год — первого сентября, а вся жизнь измеряется не годами, месяцами и сезонами, а четвертями и каникулами, знали? Профессиональная деформация и все такое...

Сразу после инициации Стёпы Игнатова меня форменным образом замордовали. В присутствии Натальи Кузьминичны Прутковой какой-то страшный мужчина из Чародейского приказа, или, как его называли в народе — Министерства магии, утащил меня в казематы, расположенные где-то на окраине Вышемира, хотел просверлить во мне дырку своими черными буркалами, задавал идиотские вопросы и пытался, кажется, прощупать ментально. Когда этого не вышло, потому как я нулевка, он принялся материться и потащил меня в комнату с полиграфом.

Роль Натальи Кузьминичны как моего давно-не-куратора (да-а-а, да) состояла в том, чтобы курить отвратительно вонючие сигареты, таскаться везде за нами и закатывать глаза в качестве реакции на очередную нелепость со стороны мага-дознавателя. Наверное, она наблюдала, чтобы меня не избивали или что-то в этом духе, а может, и нет. В конце концов, сомневаюсь, что они стали бы меня пытать или — не дай Бог — убивать. Я ведь теперь — кандидат на роль курицы, которая несет золотые яйца. Кажется.

По крайней мере, даже облепив меня датчиками и нацепив на голову шлем, как у профессора Ксавьера из «Людей Икс», они не смогли добиться желаемого результата. Им нужен был ответ на очень простой вопрос: как я сделал две инициации первого порядка за месяц? Они все спрашивали меня о методике преподавания, о стрессах во время уроков, о личном общении с учащимися и о тысяче других мелочей, которые касались меня, школы и всего остального.

И — нет, у меня не выпытывали сведения по темам, не дракон ли я, или «не вы ли жестоко убили наркоторговцев и рептилоидов?», или «не переселилась ли ваша душа в вас же из другого мира?». Это их не интересовало. А остальное я рассказывал вполне честно. Три раза подряд. Сто раз подряд. Те же тестикулы, только в профиль. А еще — фас и анфас.

Конечно, я понятия не имел, каким таким чудом сначала Шутов, а потом Игнатов инициировались. И не знал, как этот фокус повторить какому-нибудь другому преподу. Я просто собирался и дальше стараться быть классным учителем, хоть мне и грустно было, что такие замечательные ребята покидают стены школы и уходят в магический колледж. Или куда там их берут? И я откровенно об этом заявлял всем интересантам. Мол, буду и дальше делать то, что делаю. Что именно — понятия не имею. Маги бесились, но в итоге меня отпустили, правда — только утром. Вообще-то им повезло, потому что дракон был весьма конкретен:

— ДАВАЙ МЫ ОБЕРНЕМСЯ В ИМАГО, СОЖРЕМ ИХ ПЕЧЁНКИ И ПОЛЕТИМ ТРАХАТЬ ВИШНЕВЕЦКУЮ!

Сдержать его было очень, очень сложно. Страшный дознаватель и понятия не имел, по какому тонкому льду ходил.

Так что в Гомеле мы с Ясей встретились только вечером следующего дня и гуляли по парку, и целовались, и слушали, как бьют часы на старой башне губернаторского дворца, и смотрели, как плавают лебеди в наполовину замерзших прудах. Ну, и говорили — о детях, о магии, обо всем, что случилось... Она ко мне льнула, вот и все. Такие вещи чувствуешь. Да, да, я иногда задумывался о том, что Вишневецкая делает, когда меня рядом нет: чем занимается в Мозыре, куда и с кем ходит? Может, у нее полная карточная колода ухажеров всех форм и размеров, достатка и социального положения?

Быть «запасным аэродромом» и «просто другом» — увольте, не в моем возрасте... Что для тридцати пяти, что для двадцати шести эти игры не подходят. Однако я знал точно: наш с ней интерес взаимен, в конце концов — «просто друзей» босой ногой под столиком в кафе не трогают и не целуются с ними напропалую перед расставанием.

За месяц мы виделись еще два раза: один — в Мозыре, в «Орде», на выходных, второй — здесь, в Вышемире. Просто посидели, попили кофе в моей любимой кофейне «Джильи» на углу Бакланова и Земской. И я все больше убеждался, что Яся — именно то, что мне нужно. С ней рядом можно было хорошо помолчать, вот в чем все дело...

Девушка во сне засопела, принялась ворочаться и повернулась ко мне спиной и... И попой, да. Ситуация — пикантная донельзя! Попа у нее просто загляденье, если честно. А у меня — уже утро. И девушка вся вот такая — рядом! Так что стоял очень серьезный выбор — либо будить ее и срочно форсировать события, либо — проявить еще немного джентльменства и снова чуть изменить позу. И я выбрал второе!

Почему? Потому что девушка — тоже человек! Дракон неистовствовал, но... Она не от хорошей жизни в двенадцать ночи мне позвонила и попросилась переночевать. Конечно, три или четыре месяца знакомства и куча странных ситуаций, в которых мы вместе побывали, располагали к доверию, однако... Черт побери, она сорок часов не спала! У них проходила какая-то гидрологическая экспедиция на Днепре, сплавлялись от Быхова — юридики клана Сапег, — исследовали миграции речной магической фауны с отловом образцов... А лучшего гидроманта-научника-прикладника во всей губернии не нашлось. Вот и работала Вишневецкая как проклятая.

— Я жутко задолбалась, Пепеляев. Можно я у тебя заночую? До Мозыря не доживу, чес-слово... — вот что сказала она восемь часов назад по телефону. — Буду у вашей спасательной станции минут через тридцать, заберешь меня?

Голос у нее был... Как у меня после двух смен в школе, даже хуже. Так что я бегал по квартире с телефоном в руках, распихивал по шкафам кое-какой бардак и убеждал Ясю, что все нормально, я вовсе и не спал и прямо сейчас сяду в «Урсу» и заберу ее от спасалки. И забрал ее — мокрую, пахнущую тиной и засыпающую на ходу. Пришлось тут же, на набережной, вливать в Ясю какао из ближайшего автомата, везти полусонную домой, раздевать, насильно запихивать в душ и выдавать ей свою новую, ни разу не надеванную рубашку в качестве пеньюара.

Вот и спала она теперь рядом со мной в этой рубашке и прижималась попой к моему бедру.

— Э-хе-хе, — сказал я, аккуратно выскользнул из-под одеяла и пошел на кухню — готовить завтрак и варить кофе.

Не то чтобы я хотел принести ей кофе в постель... На самом деле последнее, что хочет человек после долгого сна — это кофе в постель. Человек хочет в туалет и попить — вот что. Потом, возможно, чистить зубы и в душ. А потом уже можно и кофе — за столом, с чувством, с толком, с расстановкой.

На самом деле я сам дико хотел есть, вчера до полуночи засиделся за чертовым «Monstrum Magnum» Инститора и другими интересными произведениями о хтонических сущностях — в основном века эдак пятнадцатого-семнадцатого. Увлекательное чтиво, если уметь читать между строк и видеть контекст, массу полезного можно почерпнуть... Я даже запланировал визит к Мартышке, но он, похоже, откладывался.

Сполоснувшись под краном и напялив на себя приличные льняные штаны, в которых я обычно передвигаюсь по квартире в одиночестве, проследовал на кухню. Если позволяло время, на завтрак я обычно поедал ведро овсянки на воде — привычка со времен беспросветных болячек, — а уже через полчаса пил кофе со всякими приятностями вроде горячих бутербродов или холодных бутербродов.

— Белла чао, белла чао, белла чао-чао-чао... — мурлыкал под нос я, поджигая одну за другой две конфорки.

Настроение было — отличное!

Как сварить правильную овсянку? Хлопья нужно закидывать в кипящую воду или молоко (это для богатых), потом добавить чайную ложку сахара, щепотку соли... Если с молоком — то можно подсыпать чуть-чуть ванилина, и тогда каша будет пахнуть как булочка! Главное — не передержать. Мой размер хлопьев варится три минуты, не больше и не меньше...

Пока кашка булькала, я сооружал бутерброды. Обычно изысками не занимаюсь, но мало ли — Вишневецкая захочет ко мне присоединиться за столом, так что на сей раз наверх на гороподобные сооружения из сыра, сливочного масла и курятины я набросил пару ломтиков помидора и по листику салата. Чтоб как в ресторане!

Ну, и кофе... Для него я все подготовил заранее и был готов начать варить сразу после того, как выключу кашу.

Послышался звук босоногих быстрых и легких шагов по линолеуму, и сначала я снова подумал о прекрасной слышимости в местных «хрущёвках» (конечно, никакие не хрущёвки это были — Хрущёв тут и не становился у руля никогда, так и работал, наверное, на шахтах до самой смерти), а потом осознал, что это У МЕНЯ в квартире одна очень-очень красивая девушка куда-то там идет. И тут же включил кран на полную мощность и зазвенел посудой. Зачем? А чтоб не смущать человека. Слышимость тут у нас потрясающая, ага? А уже потом, когда послышался звук сливаемой воды, я сказал:

— Желтое полотенце — чистое, можно пользоваться! — И выключил кран.

Потому что, если льешь горячую воду на кухне, то в ванной из труб течет Северный Ледовитый океан. А если холодную — то бурлит термальный источник, не меньше. Старые дома — они такие.

— Ты солнце, Пепеляев! — откликнулся сонный девичий голос.

Вот так вот! Я — солнце! Меня, может, тысячу миллионов лет никто солнцем не называл!

Так что кофе я ставил в самом замечательном расположении духа. И по чашкам его разливал тоже.

Яся вышла из душа в моей рубашке и намотанном на волосы в виде тюрбана полотенце. Впервые встречаю девушку, которая так быстро моется! И тот факт, что она уже мылась ночью, ничего не объясняет. Исходя из моего скромного опыта — обычно они там веками находятся и варятся в кипятке при первой возможности...

***

Я как раз наворачивал овсянку и только тут сообразил, что сижу с голым торсом: ну, привычка такая — дома в одних штанах рассекать! Тоже — с болезненных времен, когда весь день носил максимально закрытую одежду, чтобы не смущать окружающих изможденным видом, а дома — давал себе расслабиться. Меня-то тенью отца Гамлета в зеркале не удивишь. Обвыкся за долгие годы.

Но теперь-то изможденным я себя не считал. Здешний Гоша в момент моего появления мог считаться пусть и худощавым, но — крепким, широкоплечим парнем, да и отъелся я, и тугим мясом оброс за последние месяцы, и дракон свое дело сделал... Здоровяком я был уже, что там скрывать!

— Черт! Надо бы мне одеться... — подумалось вслух.

Я положил ложку на стол, рядом с тарелкой.

— Не-а, — проговорила девушка. — Не надо.

И обошла вокруг стола, наклонилась, прижалась к моей спине, погладила мне шею и плечи, запустила пальцы в бороду, а потом — чмокнула в щеку.

— Мне и так очень нравится. — Она едва не мурлыкала. — Что тут предлагают на завтрак? Я слона готова съесть!

— Однако! — несколько смущенно выдавил из себя я. — Слона не предлагаю. Есть овсянка, вот эти вот конструкции... Бутерброды, в общем. И кофе имеется, две чашки.

— Я говорила, что ты — солнце? — Она изогнулась и поцеловала меня и в другую щеку. — А, да. Говорила! И правильно сделала.

Аристократка, представительница древнего магнатского рода и самый квалифицированный аквамант-практик во всей губернии прошла к буфету, открыла шкафчик над мойкой, совершенно по-хозяйски достала себе оттуда тарелку с узором из каких-то не то клубничек, не то сердечек (я понятия не имел, что у меня такая есть!) и черпаком наложила себе каши.

— Погоди-ка! — Она принюхалась. — Это что? Ванилин? Ты варишь кашу с ванилином?

— Если с молоком — то ага, — задумчиво проговорил я.

Почему задумчиво? Потому что, когда она доставала тарелку, то встала на цыпочки, а моя рубашка, которая пока что была ее рубашкой, и так не отличалась большой длиной, и... И я призадумался. Было от чего, уж поверьте. И Вишневецкая все прекрасно понимала, потому что иначе с чего бы ей вилять бедрами? Ей-Богу, она виляла бедрами, накладывая себе кашу! Когда Яся повернулась, то глазки у нее так и сверкали.

Девушка чинно уселась за стол, одним движением сняла с волос мокрое полотенце и ловко швырнула его на дверь кухни. Так, что оно повисло ровненько, без единой складки! А ее невероятные белые волосы, волнистые после душа, свободно ниспадали на плечи. Ну, хороша, да! Очень хороша!

Зачерпнув овсянки, Вишневецкая попробовала первую ложку и...

— Знаешь, Георгий Серафимович, — ее взгляд из игривого стал задумчивым, — я вот что хочу тебе сказать... Я встречала до тебя мужчин, которые мне нравились. В одного даже была влюблена. Но... Но никому из них я не могла бы сказать, что хочу за него замуж, чес-слово. А тебе сейчас скажу. Внимание, Пепеляев!

Она приняла максимально серьезный вид, расправила плечи, глянула мне прямо в глаза и проговорила официальным тоном:

— Я хочу за тебя замуж.

— Однако! — Я чуть не подавился едой, но мигом взял себя в руки, откашлялся и выдал: — Это что — из-за овсянки? Вот как выглядит путь к покорению сердца гордой юной девы из Мозыря? Ну и заявочки у тебя с утра пораньше!

— Тебя что-то смущает? — Она принялась быстро и аккуратно, как умеют только женщины, есть кашу и посматривала на меня. — Или — испугался?

— Хм! — Я почесал голову. — Понимаешь ли, дорогая моя Ядвига Сигизмундовна, я др...

— ХА-ХА-ХА! — сказал дракон. — ЧУТЬ НЕ СПАЛИЛСЯ, ИДИОТ! А ВООБЩЕ ПРИЗНАНИЕ СУЩЕСТВОВАНИЯ ПРОБЛЕМЫ — ПЕРВЫЙ ШАГ К ИСЦЕЛЕНИЮ. ПОЗДРАВЛЯЮ, ТЫ ТОЛЬКО ЧТО ПОЧТИ ПРИЗНАЛСЯ, ЧТО ТЫ — ДРАКОН. МЫ НА ВЕРНОМ ПУТИ, ДРУГ МОЙ СИТНЫЙ.

— ...дремучий традиционалист, — закончил мысль я, изящно вывернувшись. — Я — консерватор и собственник в вопросах брачных отношений. Моя женщина — это моя женщина, и никаких двойных толкований тут быть не может. Я, наверное, готов буду делить ее только с нашими совместными детьми — и больше ни с кем. А еще я — деспот, пусть и просвещенный. Мне плевать на цвет занавесок, которые будут висеть в нашей спальне, и на сорт подсолнечного масла, на котором мы будем жарить котлеты, в это я лезть не собираюсь. Но где и как жить, с кем дружить и в какую церковь ходить — тут в семейной жизни будут только два мнения: мое и неправильное.

— Ого! — сказала Яся, стрельнула на меня глазками, но кашу есть не перестала. — Суровый мужчина.

— Ага, — виновато вздохнул я. — Да и вообще, папа мне говорил, что прежде, чем жениться, с девушкой нужно сделать ремонт в квартире и сходить в поход минимум с двумя ночевками. А мой папаша знал толк в женщинах, это очевидно. Он ведь женился на моей маме, а не на ком-то там другом!

— То есть в целом ты не против? — Ложка Вишневецкой звенела по пустой тарелке. — Очень вкусная каша, кстати. Кроме тебя и моего папы ни один мужчина при мне не готовил овсянку. Да еще и с ванилином. Мясо там после охоты, шурпу, уху — это видела. Овсянку — нет... Я не имею в виду поваров в кафе или твоих сумасшедших орков из «Орды», я имею в виду вот так, в домашней обстановке. Братья, дед, другие аристократы, у которых мы гостили — они никогда не готовили... Кухня — не мужское дело, и все такое, ну, ты понимаешь....

— Бедолаги. — Аппетит у меня был волчий, так что я приступил к бутербродам и кофе с большим энтузиазмом и даже не вспомнил про получасовой перерыв. — Так что, есть вариант где-то вместе сделать ремонт?

— О да! — Ее глаза смеялись. — В Мозыре у нас не дом, а развалина, чес-слово. Мужских рук очень не хватает. Возьмешься помочь? С нас кров, стол и... И персональный гид по городу в виде меня. Об остальных способах справедливой оплаты труда мы договоримся, да?

Она взяла — и опять потрогала меня ногой под столом. И все почувствовала, точно!

— Это такое испытание для жениха? Типа как жар-птицу в рукаве принести? Нет проблем, вписываюсь! — пытаясь оставаться невозмутимым, решительно махнул рукой я. — Если ты согласна с высказанными мной мыслями и тебя не смущает, что я уничтожу всех твоих многочисленных поклонников... То я согласен варить тебе овсянку в горе и в радости, до конца дней твоих!

— Звучит угрожающе. — Она тоже принялась за кофе и бутерброды. — Но мне нравится. А что касается поклонников... Аристократы отвалились, когда с Вишневецкими случилось то, что случилось. Мне тогда лет шестнадцать было. То есть — подкатить пытались, но вовсе не с матримониальными планами, другое у них на уме было. Так что — они шли лесом. Простолюдины меня откровенно опасаются. Ну как же: магичка, аристократка... К тому же я — вредная. Так что ты, Пепеляев, единственный в своем роде. Хотя твои слова про просвещенного деспота и вызывают массу вопросов, и к этому разговору мы еще вернемся, даже не сомневайся. А пока... Ремонт и поход, говоришь? Я взяла на заметку, так и знай. Когда у тебя каникулы?

— Сегодня, — откликнулся я. — И до пятницы. Потом выходные и вторая четверть! Потому я и сижу тут с тобой, а не бегу в школу сломя голову. У меня формально — двадцать два часа нагрузки, остальное — замены и прочая муть. Так что более чем четыре с половиной часа в день на каникулах в стенах родного учебного заведения я проводить не собираюсь. Приду туда часам к десяти, поделаю свои дела до двух — и бежать, бежать со всей скоростью, ибо школа — засасывает!

— Значит, сегодня же закажу доставку штакетника, краски и всего прочего, — решила Яся. — И в пятницу буду тебя ждать в рабочей спецовке и в шапочке из газеты на голове, чес-слово! Хотя — осенью, наверное, шапочка из газеты не подходит... Повяжу косынку ради тебя, с узелком, как у Солохи. А поход придется до весны отложить. Зимние выходы — это так себе. Страшненько! Придется еще некоторое время в девках походить, увы... Давай свою тарелку, я помою!

И потом, черт побери, она стала мыть посуду, звенеть тарелками и чашками в раковине и напевать:

— О партиджано, портами виа...

Белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао... — пританцовывая, виляя попой и явно получая удовольствие от процесса.

Черт бы меня побрал, откуда она знала эту песню?

В конце концов, может быть, я и джентльмен, и интеллигент — но ни разу не железный человек! Я вскочил с места, в два шага пересек кухню, взял Ясю руками за талию, чувствуя тепло и гладкость девичьей кожи под рубашкой, развернул к себе и поцеловал — долго-долго, и...

И чертов мобильный телефон заорал как оглашенный!

— Ну-у-у-у... — разочарованно протянула она.

А я сделал самую большую ошибку: глянул на этот дерьмовый экран мобильника!

«HOLOD» — вот что там было написано.

***

Дул промозглый осенний ветер, гонял рябь по холодным лужам, ронял в черную воду последние листочки с почти голых деревьев. Ноябрь в полный рост вступал в свои права. А ноябрь в наших краях — это что-то вроде Хтони, только целый месяц и независимо от территории.

— Когда у тебя становится такое лицо — я сразу понимаю, что сопротивление бесполезно. — Вишневецкая подняла воротник своей курточки и совсем по-простому шмыгнула носом. Как будто никакая и не паненка, а так — дворовая девчонка. — Ты уже не со мной, а где-то в другом месте. И это место довольно страшненькое!

— Ну прости, Ясь, а? Надо было вообще не трогать чертов телефон... — Мы ждали электробуса на Мозырь на самом обычном Вышемирском автовокзале, я мялся вокруг девушки и чувствовал себя неловко.

— Что значит — «прости»? Тебе ведь сказали по телефону что-то плохое, да? Оно тебя за душу задело, я это сразу поняла. И ты решил пойти и исправить ситуацию. За что же прощения просить? За то, что ты — настоящий мужчина? — Она ткнула меня кулачком в грудь. — Давай побеждай всех и приезжай в Мозырь, будем делать ремонт!

Я не удержался и притянул к себе гибкий девичий стан, обнял, прошептал в самое ушко:

— Ну что за невезуха, Ясь? Ну только вот ведь всё... И уже в который раз!

— Всё будет, Ге-ор-р-ргий! — промурлыкала Вишневецкая и поцеловала меня, встав на цыпочки. — Чес-слово! Но я тоже собственница и делить тебя с твоей второй, тайной жизнью не собираюсь. Разбирайся с этим, и когда сможешь быть только моим — я буду тебя ждать. На месяц, на неделю, на день — но только мой. Ч-ч-ч-ч, я знаю, что ты учитель и все равно будешь говорить про своих детей, уроки и календарно-тематическое планирование. Я точно такая же, это мы опустим, это мы не упоминаем... Я про твою другую жизнь.

— М-гм... — Я даже и не знал, что ей сказать.

Кругом она была права. Разве что — у нее тоже была какая-то другая жизнь, но я просто пока не очень стремился об этом разузнать. Все-таки мне хватило знакомства с Радзивиллами, Жевуским, Чарторыйским, чтобы проникнуться к аристократии и аристократам если не презрением и ненавистью, то явным предубеждением и желанием держаться подальше. Были, конечно, и другие аристократы — Рикович например или вот — Вишневецкая, но...

Но на горизонте уже показался электробус, который почти бесшумно подкатил к перрону. Водитель, старый гном с седой бородой, смотрел на нас одобрительно. Даже большой палец мне показал. А потом, когда Яся ушла в глубину салона, на свое место, он поманил меня своим толстым, как сосиска, пальцем и приглушенно прогудел:

— Довезу твою фройляйн в целости и сохранности. Вы такая хорошая пара, йа-йа... Аллес гут! Меня Дитрих Каценкрацен зовут, если что, и под Мозырской грядой меня все знают.

На приборной панели у шоферюги-кхазада в специальных кронштейнах была закреплена самая настоящая боевая секира — там, где у других водителей обычно размещаются собачки с шатающимися головами или иконки-складни. Секира выглядела весьма внушительно, как и ее владелец.

— Пепеляев моя фамилия, будем знакомы. — Я пожал ему руку и помахал Вишневецкой, которая уже делала на меня страшные глаза.

Я послал ей воздушный поцелуй и вышел из автобуса: нужно было ведь еще попрыгать под окном и нарисовать ей там на слое пыли того самого дурацкого человечка!

Глава 2. Синдром спасателя

— Мне нужно изменить внешность, — сказал я, оставшись один на один с собой. — Опять.

Я смотрел в зеркало собственной ванной комнаты и видел там свою бородатую рыжую физиономию.

— МЕНЯЙ, КАКИЕ ПРОБЛЕМЫ? — мигом откликнулся дракон. — Я — ЭТО ТЫ, ТЫ ЭТО Я. ТЫ УМЕЕШЬ ВСЁ, ЧТО УМЕЮ Я, Я ЗНАЮ ВСЁ, ЧТО ЗНАЕШЬ ТЫ.

— Черт... — Я потер лицо ладонями.

— НЕ ЧЕРТ, А ДРАКОН. РАЗНИЦА СУЩЕСТВЕННАЯ, ХОТЯ КОЕ-КТО ЕЕ И НЕ ВИДИТ. — Иногда он бывал жутким душнилой.

Наводка Холода оказалась действительно мерзкой. Не прямо-таки чудовищной, чтобы устраивать крематорий открытого типа посреди Вышемира. И не слишком пугающей, чтобы прихватить с собой трость из тайника, но омерзительной настолько, чтобы переодеться в «оливу», в которой после демобилизации щеголяла едва ли не треть мужского населения города, сунуть в карман нож и теперь вот пялиться на себя в зеркало и думать, что делать с рыжей шевелюрой и бородой.

Убрать бы все это к черту, стал бы страшный и лысый...

— А-а-а-а!!! — заорал я, глядя, как волосы и борода осыпаются в раковину. — Дерьмище!

— А-ХА-ХА-ХА! А ЕЩЕ ИНТЕЛЛИГЕНТНЫЙ ЧЕЛОВЕК! ГЛЯНЬ В ЗЕРКАЛО, КАКИЕ Я ТЕБЕ БРОВИ ЗАБАБАХАЛ!

Брови были внушительные. Как у Филиппа Бедросовича, а то и у самого Бедроса в лучшие годы. Черные, соболиные! И лицо — гладкое, как бабья коленка. Бритое. Мне аж плакать захотелось: знаете, как бывает — когда сбреешь бороду к черту или в парикмахерской постригут слишком коротко?

— ТЕПЕРЬ ТЕБЯ НЕ ТО ЧТО ДЕТИ, ТЕБЯ И ЯСЯ НЕ УЗНАЕТ, ГУБОШЛЕП! — сказало отражение и поглядело на меня янтарно-желтыми глазами с вертикальными зрачками.

— Это чего я губошлеп, скотина ты чешуйчатая? — удивился я.

— ТАКАЯ БАБА КЛАССНАЯ, А ТЫ ЕЕ НИКАК ТРАХНУТЬ НЕ МОЖЕШЬ! НУ ЧТО БЫ ИЗМЕНИЛОСЬ, ЕСЛИ БЫ ОНИ ЕЩЕ ОДИН РАЗ ПРОВЕЛИ ТАМ ВСЁ БЕЗ ТЕБЯ? А? НИ-ХУ-ЧЕГО! А ТЫ БЫ КЛАССНО ПОТРАХАЛСЯ!

— Кто-то может погибнуть, соображаешь? — Я постучал по зеркалу. — То, что они делают — это дерьмо первостатейное, и я намереваюсь прикрыть эту лавочку.

— НУ ХОТЬ БАШКУ КОМУ-НИБУДЬ МЫ СЕГОДНЯ ОТКУСИМ?

— Башку откусывать не будем. Однако рожи я сегодня собираюсь бить вдумчиво, — заверил отражение я. — И кстати — я хочу, чтобы они знали, кто их побил. Мы сможем быстро отрастить волосы обратно?

— Возьми с собой че пожрать, — посоветовал дракон. — Чтобы было из чего отращивать.

— ВСЕНЕПРЕМЕННО, — откликнулся я и вздрогнул: было очень сложно различить, какую из последних реплик сказал я, а какую — он.

***

Спортивный комплекс «Rassvet» располагался на территории бывшей воинской части. Тут в конце прошлого века стояли ракетчики, а потом по какому-то международному договору стратегическое вооружение от границ богохранимого отечества отвели вглубь территории, куда-то то ли под Тагил, то ли под Тобольск, и имущество осталось бесхозным. Его и передали городу. Спорткомплекс сохранился намного лучше казарм — его прибрало Народное просвещение. Казармы разворовали страшно, вынесли мебель, выдрали с мясом проводку, выломали окна — остались только кирпичные стены и бетонные перекрытия. Недалеко отсюда обитал Вождь со своей бандой диких автослесарей, у него я и оставил «Урсу», а сам в новом лысом виде отправился как раз мимо всех этих грустного вида развалин к «Рассвету».

Смеркалось. В заброшенных строениях теплилась жизнь: на одном из балконов гоблины жарили дохлятину на костре из автомобильных покрышек, снага коллективно рисовали на стенах афедроны и гениталии при помощи баллончиков с краской кислотных цветов. Пара откровенных бомжей с самым безмятежным видом восседали на парапете крыши и курили одну сигарету на двоих.

Завидев меня, один из них длинной затяжкой докурил, прицелился — и щелбаном довольно метко направил окурок в мою сторону. Чуть не попал. Засранец!

— ДАВАЙ УБЬЕМ ЕГО? — лениво спросил дракон.

Я огляделся: убивать бомжа мне не хотелось, но и безнаказанным такое злодейство оставлять было нельзя. Вдруг мой взгляд наткнулся на пластиковую бутылку с какой-то жижей внутри. Жижи было немного — вряд ли больше четверти объема. Может, какой-то лимонад или вроде того... Я подхватил ее с земли, примерился, подбросил в руке, а потом р-р-раз — швырнул свой снаряд с такой силой, что воздух загудел!

Бутылка, вращаясь подобно лопастям вертолета, вмиг долетела до высоты четвертого этажа и с завидной точностью тюкнула хулиганистого дауншифтера донышком в висок. ТЫК! Голова бомжа дернулась и столкнулась с головой товарища по заседанию с гулким звуком. ДАЦ!

— Я-а-а-а-ать! — Оба обитателя развалин с матерщиной свалились с парапета на крышу и, похоже, теперь безуспешно пытались встать.

— Страйк! — сказал я.

— ХОРОШО БЫТЬ ДРАКОНОМ? — спросил дракон. — ХВАТИТ УЖЕ ЕРЕПЕНИТЬСЯ, ПРИЗНАЙ ОЧЕВИДНОЕ.

— Иди в жопу! — огрызнулся я.

Я понимал, что потихоньку сдаюсь. Если называть вещи своими именами — без регенерации, скорости реакций, координации движений, нечеловеческой силы, ловкости и бронированной чешуи я уже не мыслил планируемые мной авантюры. Ну да, статус нулевки тоже был очень кстати во время походов в Хтонь и для работы с артефактами и гримуарами, которую подкидывал Сыскной приказ. Но даже имея память и навыки боевого ветерана местного Поискового батальона и мои ухватки из бокса и айки-крав-мага — я бы не был так уверен в себе. И вряд ли перся бы сейчас в этот дерьмовый «Рассвет».

Хотя кого я обманываю? Дело было в детях, какие тут могут быть сомнения? Перся бы.

— НУ-НУ, — сказал дракон.

***

Для того чтобы пройти в неприметную дверь с тыльной стороны спорткомплекса, нужно было сунуть монету в пятьдесят денег хмурому дядьке с кривым, явно ломаным-переломанным носом. Пятьдесят — это много. Это можно джинсы купить или два раза в ресторан сходить в одиночестве. И такая сумма — просто за вход!

Дядька потер полой брезентовой куртки монету, даже куснул ее, а потом глянул на меня и проговорил:

— Я тебя раньше тут не видел. — Тембр голоса у него был какой-то неприятный.

— А я раньше и не приходил, — пожал плечами я.

— А теперь — че? — Он глядел исподлобья.

— Теперь деньга есть, хочу больше. — Мне оставалось только пожать плечами снова.

— Хошь наводку? Пятерку мне накинь — и тогда стопудовую тему скажу. — Он потер большим пальцем указательный, жестом подтверждая свой намек на денежные вливания с моей стороны. — Если не сработает — больше не придешь, если сработает — в следующий раз двадцатку за наводку попрошу.

Я думал недолго: нужна была любая информация. Поэтому металлический кругляшок с цифрой 5 перекочевал в его ладонь.

— На Кузю не ставь, второго пацана в третьем раунде зарядят — и он Кузю сделает.

Я молча кивнул и прошел сквозь приоткрытую дверь внутрь. Дерьмовые дела творились в спорткомплексе «Рассвет»... Ничего, ничего, я им тут устрою закат! За дверью располагалась бетонная лестница, путь наверх освещали вполне приличные люминесцентные лампы на лестничных пролетах, стены были выкрашены снизу масляной краской темно-зеленого цвета, сверху — побелены. Идиотское дизайнерское решение.

По лестнице я дошел до единственной двери, обитой красным дерматином, взялся за ручку — и потянул на себя. В нос шибануло запахом спортзала — здоровым потом, адреналином, кожзаменителем, немного — пылью, немного — краской и еще чем-то, неуловимым и знакомым каждому, кто занимался в секции какого угодно вида спорта.

Это был балкон — эдакий помост шириной метра в два по периметру зала, почти не освещенный. Тут и там, облокотившись на перила, стояли мужчины: драконье зрение позволяло говорить о том, что по большей части это были взрослые, состоявшиеся и состоятельные люди, ну, и кое-кто из гномов тоже. Их лица нельзя было различить снизу: яркие светильники направляли свои лучи на боксерский ринг ровно посередине зала. Играла какая-то забойная музыка — басы ударных и гитарные риффы перемежались восточными мотивами. Но не слишком громко, чтобы не мешать мужчинам на балконе разговаривать.

Я пошел по кругу, приближаясь к небольшой табличке под потолком, на которой зеленым светом горела надпись «KASSA», а под ней стоял самый обычный письменный стол с тусклой настольной лампой. За столом сидел усатый мужчина в спортивном костюме, похожий на отставного военного. И дядечку этого я прекрасно знал, и это было отвратительно.

Его звали Вячеслав Нахимович Стельмах, и портрет сего именитого спортивного наставника висел на городской Доске почета. Он руководил секцией по греко-римской борьбе, работал в ДЮСШ №1 в центре Вышемира, на Земской. Оттуда вышло немало знаменитых спортсменов — победителей губернских, великокняжеских и общероссийских соревнований.

— Таблица с боями здесь, ставки принимаю я, анонимность гарантируется, назовите имя, под каким я вас запишу, и кодовое слово, — сказал номинант, лауреат, почетный и заслуженный негодяй всея Вышемира.

Я разглядывал таблицу и едва сдерживал ругательства: Кузевич! Однако! Какого беса Кузевича-то сюда понесло? Он же вроде из приличной семьи, одет-обут-накормлен, дом — полная чаша... Как там сказал мужик на входе — «На Кузю не ставить»? Я мигом пробежал глазами по списку и никакого другого Кузи тут не обнаружил. Дерьмо. Даже не дерьмо — а дерьмище!

— На Кузевича, — сказал я. — Пятьдесят.

Нахимович блеснул на меня глазами из-под очков в золоченой оправе.

— Я вас раньше не видел никогда? — спросил он. — Голос кажется знакомым.

— Рекламные ролики озвучивал, — выдал я. — Их в электробусах крутили. А здесь я впервые.

— На Кузю, значит? — уточнил Стельмах. — Перспективный парень. Сегодня против него какой-то доходяга из Нахаловки, абсолютно проходной хлопец, неизвестный. А Кузя — хороший ударник, два боя уже выиграл.

Два боя! Он тут третий раз, получается? То-то ссадина у него появилась в конце четверти на подбородке! Но не прицепишься — секция по многоборью, он же чемпион, кроме шуток! Так за каким бесом ему...

— Так что, повышать будете? — поинтересовался тренер-букмекер.

— Лучше потом еще на какой-нибудь бой поставлю, — буркнул я. — Запишите имя: Робинзон Пузо. И кодовое слово — Пятница.

— «Пузо»? Хо-хо! Нет, определенно, мы раньше встречались... И лицо у вас знакомое. Вы волосы длинные не носили раньше? — Он все всматривался в мою бритую рожу.

— Нет, родился лысым! — Мне пришлось огрызнуться и уйти, пока Нахимович меня на самом деле не узнал.

Я обошел балкон и пристроился у перил на как можно большем расстоянии от зрителей. Пока шел — прислушивался, присматривался. Начаться все должно было минут через семь, так что у меня было немного времени. Вглядываясь во тьму за пределами пятна света на ринге, я с внутренней гадливостью увидел в глубине спортзала сначала Сивуху — тренера по классическому боксу из той же ДЮСШ №1, потом — Кацуру, он держал частный тренажерный и бойцовский зал, преподавал модный в последние годы сиамский бокс. И Лазарева, физрука из третьей школы. Вот уроды, а?

Нет, на первый взгляд все выглядело вроде как и не очень паскудно: у них тут был как бы настоящий мужской чемпионат по боям без правил. Ну, относительно без правил: в пах бить запрещалось, кусаться и тыкать пальцами в глаза — аналогично, добивать сдающегося соперника — тоже. За каждый бой пацанам платили по двадцать денег независимо от результата. За победу — доплачивали еще столько же.

Мало? Я вспоминал себя в десятом классе: мне довелось как-то перетаскать три поддона кирпичей за похожую сумму. В юности мало кто знает цену своему труду и деньгам. А тут — легкий заработок. Подумаешь — три раунда по две минуты! Зато два вечера на ринге — и можно купить джинсы! А если победишь — то мечта о новом мобильнике-раскладушке (почти как в сервитуте!) станет гораздо ближе! Что тут такого? Ну да, очень на грани, но ребята все старше четырнадцати, спортсмены, участвовали в соревнованиях, много раз испытывали себя в спаррингах и чаще всего — на улице, в стычках со сверстниками... Это не наши земные травоядные две тысячи двадцатые. Это — земщина! В общем, к подобным мероприятиям кто угодно мог относиться двояко. Только не я.

Для меня такие гладиаторские бои малолетних пацанов на потеху упитанным дядькам были чем-то омерзительным, сродни проституции. Ставки! Они ставили деньги на детей, вот в чем был принципиальный момент!

К тому же Холод слил мне две темы: кое-кого тут иногда пичкали эликсирами прямо во время перерывов между раундами, из бутылочки с водой. А еще у них тут дежурил целитель, который так же между раундами мог подойти и одним прикосновением подлечить внутренние повреждения одному или, наоборот, чуть-чуть навредить другому. И в большинстве своем ребята тут были из таких семей, где никто особенно не спрашивает, с какого перепуга ты вернулся домой с загипсованной рукой, или почему у тебя под глазами иссиня-желтые круги, как у енота, или как так вышло, что ты три дня не встаешь с постели и тошнишь дальше, чем видишь... Кузевич вряд ли был единственным исключением, но одним из немногих — точно.

— Приветствую вас, уважаемые дамы и господа! Не будем затягивать, мы все знаем, зачем собрались зде-е-есь! Нам нужен бой, да? — раздался голос с ринга, и я попытался сфокусировать взгляд на происходящем внизу.

После полумрака балкона терпеть сияние софитов поначалу было проблематично.

— Да-а-а! — закричали с балкона.

— О да! Пер-р-р-рвый бой нашего вечера! В синем углу ринга — хорошо известный нам всем энергичный, храбрый, опытный боец — Е-э-э-э-рёма! — выкрикнул Кацура, подражая голосам из телевизора. — В красном углу ринга — подающий надежды новичок, который уже успел выиграть губернский земский турнир по сиамскому боксу — Па-а-аште-е-ет!

Этих ребят я не знал, и они друг друга — тоже. Пока Кацура увещевал их показать хороший бой и говорил все, что полагается говорить в таких случаях, я всматривался в закулисье. Мне нужна была чертова бутылка и чертов целитель — и тогда я буду уверен, что имею полное право замордовать мерзавцев самым страшным образом.

— Бо-о-ой! — заорал Кацура, поигрывая бицепсами под обтягивающей водолазкой.

Он собирался выполнять еще и роль рефери. Вообще-то этот Кацура выглядел неплохо — симпатичный подкачанный живчик, ростом под метр восемьдесят, с легкой небритостью. Наверное, девчонки по нему сохнут, и он об этом прекрасно знает. Тоже — негодяй, в общем.

Я вцепился в балконные перила и вдруг понял, что верхняя балясина — эдакий дрын метров двух длиной — нормально так подается, ходит в гнездах. Нужно было только усилие, чтобы вырвать его из пазов! И такое новое знание мне очень понравилось.

***

Они просто месили друг друга, эти два пацана. Один — обычный белорусский хлопец с соломенной шевелюрой, а второй — зеленокожий снага. Знаете какими свирепыми могут быть подростки, вошедшие в раж? Это просто чудовищно. А еще более чудовищными были дядьки, которые, раззявив рты, орали и подбадривали бойцов, науськивали их, давали дерьмовые советы, которые в общем гаме никто не слышал.

Я едва сдерживался, чтобы не спрыгнуть вниз и пинками не разогнать малолеток по углам, но — терпел.

Ударил гонг, взмыленный Кацура развел поединщиков по углам, и вдруг... Я его увидел. Обычный худощавый дядечка в рубашке в полосочку подошел к углу белобрысого парня и взял его за плечо. Вокруг пацана суетился тренер — тот самый Сивуха. Он поливал подопечному на голову воду, вытирал салфетками лицо, так что запыхавшийся пацан сразу не обратил внимания на прикосновение, а спустя секунду — уже расправил плечи, в его глазах появилось осмысленное выражение...

В следующем раунде он избил орчонка смертным боем. Его джебы были просто убийственными, от мощной серии зеленокожего снагу впечатало в канаты, отпружинило, он нарвался на крепкий, классический маваши в корпус — и рухнул на пол. Все это выглядело так, будто хлопец поймал второе дыхание — он и сам так наверняка думал. Так и будет всем рассказывать!

Снага вынесли с ринга и положили на деревянной лавке в углу. К нему подошла какая-то толстая тетка с короткой стрижкой, пощупала пульс, похлопала по щекам и сказала:

— Это ж орк. Жить будет.

Орк? Мальчишка! Я увидел все, что хотел. Дядечка в рубашечке был целителем, бутылочки на «заряженные» менял физрук Лазарев, он доставал их из матового черного кофра, который стоял на груде матов в углу зала. Ждать больше было нечего.

— Ита-а-ак, следующий бой! В синем углу ринга — уличный боец из Нахаловки, дерзкий парень, который не побоялся бросить вызов одному из самых перспективных бойцов нашей лиги — Африка-а-а!

Под аплодисменты и вопли дядек на балконе я вырвал балясину из ограждения, прошел за их спинами к кассе и постучал длинной деревяшкой по столу Нахимыча. Он поднял глаза от своей бухгалтерии и с невероятным удивлением проговорил, глядя в мое стремительно покрывающееся растительностью лицо:

— Серафимыч? Какого хрена?

И тут же получил концом дрына в зубы. Жалеть его я не собирался. Впрочем — как и всех остальных. Есть кое-какие вещи за гранью, о которых среди нормальных взрослых людей и говорить не принято, но тут, в этом дерьмовом «Рассвете», нормальных взрослых, похоже, не водилось. Они не читали в детстве правильных книжек, им папы не объясняли, что такое хорошо, а что такое — плохо.

Есть ведь понятие абсолютного зла, а? Типа — патологоанатом приторговывает донорскими органами. Анестезиолог под наркозом насилует пациентов. Фармацевт вместо жизненно важных лекарств продает в ампулах физраствор. Учительница становится сутенершей для своих учениц. Тренер выставляет своих воспитанников на подпольные бои, зарабатывает на этом, а пацаны получают травмы на всю оставшуюся жизнь. Мерзость в последней инстанции.

С такими подонками разговор должен быть короткий. Дрыном — в харю. И ногой стол опрокинуть, чтобы придавило гада и не ушел от правосудия...

Внизу, похоже, ничего не поняли. Там продолжался бой, и парнишке — противнику Кузевича — уже дали попить заряженной водички. И он пер вперед как ненормальный, не обращая внимания на крепкие лоу-кики десятиклассника. У обоих были разбиты лица, оба дышали надсадно, но этот Африка, похоже, поймал режим берсерка и теперь готов был вывернуть соперника наизнанку. Да что там соперника — врага! Для него действо на ринге перестало быть поединком, а стало битвой не на жизнь, а на смерть... И с этим нужно было заканчивать, так что я мигом перемахнул через балконные перила и с балясиной в руке приземлился аккурат за спиной Кацуры. Ботинки так и грохнули по покрытию!

— Э-э-э-э!!! — возмущенно заорала публика. — Шо за фигня? Хто на ринге? Уберите его!

Кацура обернулся на звук удара подошв о доски и ошалело глянул на меня.

— Какого...

— Н-на! — Я врезал ему дрыном прямо в грудак, наотмашь, и маститый сиамский боксер отлетел метра на полтора, не меньше, сшибив при этом раздухарившегося Африку.

— Серафимыч? — удивился Кузевич.

— Неуд, Ваня, — сказал я. — Кол по поведению. Мигом с ринга, тут сейчас совсем дерьмо начнется!

— Я прикрою, а?

От такой его реакции мне даже стыдно стало. Я ему вроде планы поломал, спалил на горячем и вообще — в бой вмешался, он стоит тут, шмыгает носом, из которого кровища течет, однако что говорит? «Прикрою»! Мужик, настоящий мужик!

— У «Моремана» встретимся, вали отсюда! — рявкнул я и крутанул балясину над головой так, что загудел воздух.

На ринг лезли Сивуха с Лазаревым и еще два каких-то типа самого опасного вида.

— Пепеляев, ты охерел? — орал Сивуха. — Ты че, попутал что-то?

— Это ты попутал. Вы все попутали! — Я мигом присел и удар длинной деревяшки пришелся по голени одного из незнакомых мужиков.

Палкой по голени — это тошно.

— Дерьмовые ланисты! — Я затылком почувствовал движение — и ткнул дрыном назад, и Лазарев тонко завопил, поймав конец моего шеста междудушьем.

Наверху, на балконе, орали от восторга. Кажется, кто-то даже снимал на телефон... Гости из сервитута? Из секундной неуместной задумчивости меня выдернул громкий хруст: Сивуха прыгнул на дрын и сломал его. И получил по башке обломком, который остался у меня в руке. Метровой деревяшкой прилетает в общем-то не слабее, чем двухметровой.

— Ау, ять! Пепеляев, ты охерел! Ты уже труп, понял? — Он все еще не врубился в ситуацию.

— Йа-а-а? — Я даже не знал — злиться мне или удивляться. Их уверенность в собственной правоте и безнаказанности меня просто поражала. — Н-на!

Я дал ему по голове второй раз. Может быть — зря. Крепко получилось, не помер бы... Сивуха рухнул на ринг рядом с остальными, и я остался с Лазаревым один на один. И он смог меня удивить — кинулся мне в ноги и опрокинул на спину — и принялся дубасить! У меня аж дыхание перехватило и искры из глаз посыпались, вот тебе и физрук! Дракон молчал — ничем не помогал мне, кроме того, что у меня уже и так было. Честно — я растерялся на пару секунд и как-то упустил момент, когда толстые пальцы Лазарева вцепились мне в шею и начали душить. Я сначала рефлекторно пытался оттолкнуть его правой рукой, упершись ему в грудь, а потом наконец вспомнил чертово айки и, ухватив его за грудки, потянул на себя.

Такого физрук точно не ожидал и подался вниз и вперед, и его мясистый нос оказался как раз напротив моего лица.

— О ДА-А-А! — сказал дракон и вцепился в него зубами.

— Уй-юй-юй! — заорал Лазарев. — Ай-яй-яй!

Я выплюнул что-то изо рта, пинком сшиб его с себя, вскочил и огляделся.

Совершенно спокойно, перешагивая через травмированного Сивуху и обходя Кацуру, который тер себе отбитые ребра, ко мне двигался тот самый дядечка в рубашке в полосочку. Маг-целитель!

— Достаточно поиграл в героя? — спросил он, приближаясь вплотную. — Ты кто — местный Робин Гуд?

— Не-а, — откликнулся я. — Я — Робинзон Пузо.

— Хохмач? — Он вдруг схватил меня за руку, и его ладонь засветилась синим, как эти фосфоресцирующие браслетики у спелеологов в американских фильмах. — Лежать, падаль!

А потом удивленно уставился на меня и ухватил за вторую руку.

— Лежать, я сказал! — Голос его звучал уже не так уверенно.

— Не работает? — участливо спросил я, а потом врезал ему коленом по яйцам, ладонями — по ушам, а когда он упал — добавил пинка в солнечное сплетение.

И потянулся за телефоном.

— Иван Иванович? Это Пепеляев беспокоит. У меня тут магическое преступление в земщине, да. На меня целитель напал... Откуда я знаю! В рубашке в полосочку. Ухватил меня за руки, и у него ладони засветились. Понятия не имею! Не может говорить, не слышит, у него из ухов кровь течет... Что? Из ушей? И из ушей тоже течет, да. Тут вообще нелегальные подпольные бои и букмекерская контора. Несовершеннолетние в качестве гладиаторов, а? Конечно, во всем признаются! Как миленькие!

Я размахнулся и врезал палкой Кацуре поперек рожи, потому что он тоже попытался достать телефон — свой, понятное дело. Кацура рухнул на доски ринга.

— Признаются, говорю! Спорткомплекс «Рассвет», это в военном городке... Да, позвоню Криштопову, пока вы не прибудете...

— ТЕБЕ КОНЕЦ, ПЕПЕЛЯЕВ! — заорал кто-то с балкона.

— Улица Мира, дом три! — выкрикнул в ответ я и продемонстрировал средний палец. — Второй подъезд, четвертый этаж! Заходи в любое время, скотина! Или спустись прямо сейчас сюда, если ты мужчина!

Конечно, никто не спустился. Хорошо орать из темноты, да? Особенно хорошо — если в подпитии. Потом главное реально в драку не ввязываться, и можно всему городу триста раз рассказывать, как «я бы его одной левой, вертуху бы ему прописал, урыл бы его...»

Я сильно побил их всех — двух охранников, Лазарева, Сивуху, Кацуру и Стельмаха, а потом сложил кучей на ринге. Черта с два они могли теперь самостоятельно «Рассвет» покинуть, не при таких-то ушибах нижних конечностей. За Стельмахом для этого пришлось сходить наверх и выгрести его из-под стола. А мага-целителя я связал его же одеждой — брюками и ремнем, в рот — полотенце запихал, а на личико — рубашку замотал, черт знает зачем. Чтобы заклинания произнести не мог, наверное. И вышел на улицу — Криштопова встречать. Никакого привратника, который слил мне информацию про бой Кузевича, там уже не было. Зато был сам Кузевич. Все разбежались: и бойцы, и зрители — а он остался.

— Ничего себе вы даете, Георгий Серафимович, — проговорил он.

— Ваня, — вздохнул я, — скажи честно: за каким бесом тебя сюда принесло?

— Ну-у-у... — Он потупился. — Ну, деньги нужны были.

— А? Так вроде у тебя родители не бедствуют? — удивился я.

— На такое просить стыдно. — Он шмыгнул разбитым носом.

— На барбершоп какой-нибудь? На пиво? На татуху? — стал выдвигать предположения я.

— Не-е-е... Только не смейтесь и никому не говорите, ладно?

— Слово даю, буду нем, как могила! — Мне было жутко интересно.

— У Легенькой день рождения пятого декабря, а она коньки хотела, у нас каток зимой заливают около собора, а я...

— Да ладно! — Дурацкая улыбка расплылась на моем лице. — Коньки? Легенькой? Кузе-е-евич, ну ты гусар, конечно! Молодцом! Нет, правда — красавчик! Но неужели нельзя было по-другому денег заработать? Ну говно же идея, гнилая наскозь, а? Неужели сам не понимаешь?

— А как? — Он беспомощно развел руками. — Ко мне Кацура этот подошел после соревнований в сентябре, рассказал: мол, есть вариант двадцатку сшибить за десять минут. Ну, я и подумал — это же если раз в неделю выступать — то можно нормально насобирать, мне осталось-то всего боя три, а если хотя бы разок победить — то два! Откуда бы я еще взял...

— Ага... Значит, сотня денег примерно? Ты как насчет гайки покрутить? — спросил я, наблюдая, как приближается к спорткомплексу целая вереница красно-синих огней.

Стражи порядка ехали хватать и не пущщать, точно.

— Нормально, — пожал плечами Кузевич. — Папе в гараже помогал.

— А к оркам как — без предубеждения?

— Смотря что за орки. — Иван смотрел на меня с удивлением. — Разные они бывают... А что, есть вариант подзаработать?

— Ну не могу же я оставить тебя без настоящего мужского поступка, потому что разогнал эту дерьмовую контору? А Легенькую — без коньков, верно? Она девчонка что надо, куда ей без коньков-то? Пристрою тебя к Вождю на автосерсвис, м-мм?

— Ого! — сказал Кузевич.

— Ага. Дуй домой, балбес, — хлопнул я его по плечу. — Завтра позвоню тебе...

— А откуда...

— Гос-с-споди, в конце журнала посмотрю!

Парень в последний раз шмыгнул носом и скрылся в ночной тьме.

Милицейские машины тормозили вокруг «Рассвета», запоздало перегораживая подходы и подъезды.

Глава 3. Эффективный альтруизм

Я не знаю, как Криштопов на пару с Риковичем меня не убили. Сначала милиционер, а потом сыскарь хватали меня за грудки и орали мне в лицо вещи совершенно справедливые и очень злые, а потом успокаивались и начинали рассуждать. Дескать, гражданский арест в случае такого свирепого преступления, как применение магии в земщине, да еще и в отношении заведомо несовершеннолетнего, — вполне себе обоснован. А с доказательствами, мол, никаких проблем: возмущения в эфире криминалисты из Сыскного зафиксировали, эманации типичны для применения целительских способностей, носитель таковых способностей — вот он, группа лиц, с которой, соответственно, по предварительному сговору всё это и совершили — вот она, так что кто молодец? Пепеляев молодец. Хотя и сволочь.

— На сей раз не отвертишься, — хмуро проговорил Рикович. — Грамоту тебе дадим и в прессе пропечатаем. Всё, ты теперь местный супергерой. Поздравляю.

Ага, дружелюбный сосед — человек-дракон. Если не откусит вам верхнюю часть тела, именуемую головой, то поможет донести тяжелые сумки до дверей квартиры.

— Подпиши здесь и здесь, — сказал Криштопов, протягивая мне планшетник с зажатыми в держателе бумагами. — Но вообще — тебе повезло, что ты все-таки какой-никакой сотрудник Сыскного приказа. Хоть и консультант — а пройти мимо совершаемого преступления права не имеешь. Но в следующий раз...

— М-мм? — вздернул бровь я. — Что — «в следующий раз»? Думаешь, я не знаю, кто у Кацуры папа?

Папа у Кацуры занимал должность начальника отдела по борьбе с экономическими преступлениями. И ничего Криштопов ему не сделал бы. Поэтому я додавил:

— Это вы — люди при должностях, с чувством ответственности. А мне нечего терять, кроме своих оков. Что они сделают — уволят меня из школы? Не смешите. Ну, может, удавить попробуют. Ну пусть пробуют. Кстати, что с дядечкой в полосочку-то будет?

— На кол, наверное, — пожал плечами Рикович. — Может — батогами запорют до смерти, если опричный судья будет судить, а не искин приговор установит. Магические преступления — самые серьезные. А этих — сообщников — в Васюганскую Хтонь, на поселение. Пожизненное. И не отвертятся. Не использовали бы эликсиры и магию — их бы в земщине судили, ну, там — за незаконную букмекерскую деятельность и вот это вот все по поводу несоответствия занимаемой должности и вовлечения малолетних в преступную группу. Там по три-пять лет дали бы. А тут все, привет-приехали, опричная юрисдикция.

— Ого! — только и смог сказать я.

В голове моей в это время склеился один очень важный пазл: почему Жевуский ничего не предъявил мне после того, как я вышвырнул его с лестницы. Приехали бы криминалисты, считали бы эманации, и в жирном афедроне радзивилловского прихвостня оказалась бы деревяшка. Фу! Даже врагу такого не пожелаю.

— Так что — я пойду? — спросил я.

Из «Рассвета» как раз выводили... выволакивали «банду четырех» — Лазарева, Стельмаха, Кацуру и Сивуху. Газетчики — да тот же Зборовский — точно придумают какой-нибудь броский заголовок. Например — «Дело физруков» или что-то в этом духе. Да и плевать. Пусть хоть матами их ругают. Я — тот мавр, который сделал свое дело.

— Давай подвезу, — предложил Рикович.

— У меня «Урса» неподалеку припаркована, сам доеду...

— Это где — у орков твоих? — поинтересовался рыжий сыскарь.

— Они такие же мои, как твои, — парировал я. — Вождь и его команда. Бабаевцы! Мечтают присоединиться к Орде.

— Вождь, Вождь... Да, краем уха слыхал. Иди, Бог с тобой. А мы с Виталием Михайловичем будем разгребать дерьмо за тобой...

— Я — за вами, вы — за мной, — улыбнулся ему я. — Так победим!

Черта с два я бы выкрутился, если не согласился бы сразу на сотрудничество с местными фэбээровцами. Пошел бы по какой-нибудь статье типа нападения из хулиганских побуждений... Наверное.

***

Зборовский впервые за месяц сидел на лестнице в подъезде и пил кофе. Давненько я его тут не видел. Похоже, журналист пребывал в состоянии своей внезапно накатывающей задумчивости. От кофе ощутимо пахло рижским бальзамом — так сильно, что сложно было понять: это кофе с бальзамом или бальзам — с кофе.

— Привет, Пепеляев. Будешь кофе? А бальзам? — спросил он. — О! Ты как будто только что с передовой вернулся... Подожди-ка! Там на милицейской частоте про «Рассвет» орали — это что же, твоих рук дело?

Я сел рядом с ним и глубоко вздохнул:

— Моих. Понимаешь, эти подонки науськивали своих учеников друг на друга и делали ставки — кто победит. А еще — играли нечестно. Целитель, эликсиры...

— И...

— И я подрался с ними со всеми, а потом натравил на них Сыскной приказ и милицию. Теперь целителю загонят кол в задницу, а банду четырех отправят в Васюган.

— «Банду четырех»? — удивился Женя.

— Сивуха, Кацура, Лазарев и Стельмах, — пояснил я.

В конце концов, какая разница, когда он узнает? Я ему это солью или тот же Криштопов? И вообще — он журналюга что надо, честный. Потому лучше играть на упреждение и рассказать ему всё как есть. И гонорар заработает, и напишет то что доктор прописал.

— Ч-ч-черт... Классный заголовок! — Он почесал бороду. — Кто-то даст комментарий, как думаешь?

— Можешь сразу завтра к Виталию нашему Петровичу[r1] идти, он ничего с утра соображать не будет и накомментирует тебе как положено. И прямо сейчас со мной можешь пообщаться, сыскари и милиция обещали дать мне грамоту и премию за помощь в задержании особо опасного магического преступника, так что инкогнито сохранить не получится...

Я и не собирался его сохранять — в этот раз. Я решил всерьез начать драться за Вышемир, меня уже достали прорывы канализации, гоп-стопы в подворотнях, потеки от насвая на асфальте и подростковые суициды. Настало время вывесить флаг и показать, кто я и в какую сторону воюю... Почему сейчас? Да потому, что я освоился. Я теперь тут — свой. Это мой мир, мой город, моя Родина и мои дети, вот и всё.

— Ого! — сказал Зборовский. — Подожди, я за диктофоном сгоняю.

И он сгонял и принес еще две чашки кофе и диктофон: компактный, величиной с палец. И устроил мне допрос с пристрастием: кто, что, куда, когда и зачем. Мы сидели на лестнице что-то около получаса, пока он не закончил вытягивать из меня подробности.

— Я поправлю и потом тебе на почту скину, проверишь, ага? — предложил сосед. — Ну, чтобы я ничего не сбрехал. Но углы сглажу — это точно. И без фамилий будет.

— Ага, — согласился я. — Только давай там без лишней героизации, ладно? Из меня герой — как из дерьма пуля. — Я был уверен, что он из меня сделает Джона Уэйна и Клинта Иствуда в одном лице.

— Ладно...

Мы посидели еще некоторое время, а потом из-за двери показалась его симпатичная жена в махровом халатике и спросила:

— Ну что, спать идешь?

— Пять минут, дорогая, — сказал он. — Тут материал с Пепеляевым отличный получается...

— Ну, раз материа-а-ал... — протянула она и закрыла дверь.

— Что, нахлобучка будет? — не удержался я.

— Да не, чего? Она понимающая. — И мечтательно вздохнул.

Он действительно был влюблен в свою жену, ну надо же! Сколько они там в браке — десять лет? Пятнадцать? Я тоже так хочу! Но вслух спросил другое:

— А как сам вообще? Что там это... Общественная жизнь? Выборы эти наши дерьмовые когда уже, наконец?

— Я баллотируюсь, — признался вдруг Зборовский. А потом его прорвало: — Меня все задолбало, понимаешь? Я сижу в нашей дорогой редакции, принимаю звонки... «Дорогая редакция, подтопление!», «Дорогая редакция, сфоткайте — мусор четыре месяца не вывозят!», «Дорогая редакция, повлияйте как-то на них, вы же четвертая власть, сил нет уже, змеи в подвале, алкаши под окнами, бюрократы задушили, соседи заливают...» И что я могу сделать? Я могу взять — и позвонить, да. Позвонить в водоканал, в участок санитарной очистки, участковому или в управление благоустройства, но... Нет такого закона, который запрещал бы им послать на хрен журналиста. Мой единственный инструмент — это слова! «Хотите — сделаем было-стало, какие вы молодцы, всё исправили, или — будет критический материал...» Охренительный кнут и пряник, а? В большинстве случаев им пофиг! Да там даже звонить порой некому... Один спился, второй — повесился, третий делает вид, что на больничном!

Зборовский аж вскочил со ступеньки и теперь метался по лестничной клетке, как раненый лев.

— И меня задолбало! Задолбало, что я ною, и переживаю, и думаю, что ни-че-го не могу сделать! — Его жесты были очень экспрессивными, почти как у Адольфа Алоизовича. — А я не тот человек, который любит ныть. Я возьму — и баллотируюсь в земское собрание Вышемира, и меня выберут от нашего округа, я тебе точно говорю! И я им, гадам, хвосты накручу, затошнит! Ты вот подпись поставишь за меня?

— Конечно, — не думая ответил я. — Давай распечатай табличку для списка, завтра пройдемся по дому, сто подписей за полчаса насобираем! Тебя ж все знают, ты — мужик что надо. И плакаты с твоей мордой распечатаем, на каждой доске объявлений повесим, у подъездов. Я абсолютно уверен: наш райончик будет за тебя!

— И я уверен, — без ложной скромности сказал Женя. — Выберут. А потом я поставлю на рога собрание и изберусь в управу — или председателем, или замом. Если предводителем — все, аллес капут, как говорит Шифер. Я их уничтожу. Но...

Тут он тягостно вздохнул и посмотрел в сторону двери своей квартиры. И я его прекрасно понял. Такой человек, как Зборовский — он неприступен. Его не на чем ловить, у него нет скелетов в шкафу. Он не сношает проституток, не берет взяток, не скрывает доходов, не употребляет наркотики. Хороший семьянин, честный гражданин, настоящий мужчина. Но... Жена, дети. Семья. Слабое место любого хорошего человека.

— Я убью любого, кто хоть пальцем попробует тронуть твоих, Жень, — проговорил я и внимательно глянул ему в глаза. — Не только твоих, кого угодно из нашего подъезда. Да и тем более... У тебя — дети.

— Дети... — Он кивнул. — За детей, я так понял, ты и на дракона вышел бы, да? У тебя крыша в этом направлении поехала? Я типа за справедливость, ты — за детей. Каждый сходит с ума по-своему...

— И на дракона, да... — задумчиво протянул я.

— Э! — сказал дракон. — НА МЕНЯ-ТО ЗА ЧТО? Я ТОЖЕ, МОЖЕТ, ЭТО... К ДЕТЯМ КАК БЫ... НУ... ЗА ДЕТЕЙ, В ОБЩЕМ И ЦЕЛОМ. ЭТО ЖЕ — ДЕТИ! ПУСТЬ БУДУТ, ЭТО САМОЕ...

Кажется, я впервые чувствовал, что дракон — в замешательстве! Это что получается? Никогда до этого не слышал от чешуйчатого ничего подобного! Это что же — лёд тронулся? Он меняет меня, да, я чувствую это и боюсь этого... Но и я меняю его? Может быть — возможен какой-то межличностный компромисс? В конце концов, с Гошей мы его нашли и просто перестали заморачиваться, перемешав за время моего тут присутствия все воспоминания в один причудливый клубок, из которого при необходимости доставали одну нить за другой.

Там — мое детство и компьютерные клубы, и ловля рыбы в Ведриче на «телевизор», и республиканская олимпиада по истории, и айки-крав-мага, тут — его детство и игры в «диких уруков» за гаражами, и самопалы из водопроводных труб, и великокняжеская олимпиада по истории, и русский кулачный бой. Бери и пользуйся... Может, и с драконом так выйдет?

— ХРЕНА С ДВА, — сказал дракон. — ТЫ — МОЙ.

— Да уж, есть о чем задуматься, — растолковал по-своему мое молчание Зборовский. — Но раз прикроешь — то я не боюсь. Я-то видел, как ты тут подъезд драил в тот раз от кровищи... И вот этих — разогнал. Как ты сказал? Банду четырех? Там один Кацура чего стоит, сиамец этот. Я видел, как он лягается — страшное дело! Ты крутой мужик, да? В Поисковом служил...

— Да я там больше с лопатой, чем с автоматом, что вы все с этим Поисковым... — отмахнулся я.

— Знаю я, что вы с лопатами там вытворяете! Это же кошмар! Слушай, а ты в мою команду не хочешь? Помощником депутата или вообще — баллотироваться вместе? Ты ж сто подписей влет соберешь! Учителя, родители детей, да кто угодно! За тебя проголосуют! Да что там — если ты будешь баллотироваться, то мне как бы и не нужно тогда, я за тебя — всеми руками и ногами!

— ДАВАЙ! СОГЛАШАЙСЯ! — заревел дракон. — ЭТО НАШ ГОРОД ПО ПРАВУ КРОВИ И СИЛЫ! ВЕРНЕМ ЕГО!

— Не-а, — покачал головой я. — Я без амбиций в этом плане. Слишком хорошо знаю, во что превращусь, если решу двигаться в эту сторону. «Велика моя жалость к малым мира сего, и великая сила нужна мне, чтобы творить добро...»

— Это цитата? Митрандир? Ты цитируешь Митрандира? — удивился Зборовский. — Я и не думал, что кто-то кроме меня тут увлекается такими вещами... Илуватаризм и всё такое... В нашем богохранимом отечестве?

Я аж крякнул от удивления. Поди ж ты, илуватаризм! Все-таки другой мир — это другой мир. Теорию-то я знал, начитался уже, но привыкнуть, что одной из мировых религий тут является вера в Эру Илуватара, валар и майар — было очень непросто. И Митрандир — по-русски Гэндальф — играл там роль некоего своеобразного Заратустры, или Лао-Цзы, если угодно.

— Лаэгрим же вроде сторонники гелуг эстель, и тоже Эру молятся, так что и в богохранимом отечестве это вроде как вполне допустимо... — почесал затылок я, и сосед закатил глаза.

— О Боже, я же говорю с историком, зачем я вообще рот свой открыл? — Он тут же поднял вверх руки, признавая поражение в так и не начавшейся дискуссии. — Короче, мне самому придется, да? Ч-черт, я ведь не в том плане, чтобы личная власть и тому подобное, я людям хочу помочь, а другого варианта, кроме как возглавить весь этот бардак — не вижу. Хотя не представляю себе, как мне — журналисту — разогнать всю эту камарилью и навести порядок. Но — представлю, разберусь, разгоню. Дайте только срок!

— Никогда не заподозрил бы тебя во властолюбии. Твой вариант — это эффективный альтруизм. Мол, если не я — то кто? И если не так — то как? И я тебя уверяю: были журналисты, которым это вполне удавалось, — внутренне холодея от аналогий, произнес я. — Главное — не пучь глаза, не носи черную рубашку и не размахивай сильно руками...

— А? Что? Опять какие-то твои исторические приколы?

— О да... Просто обхохочешься. Журналисты — полбеды, главное художников в политику не двигать. Вот тогда самая дичь начинается обычно... — Я зевнул. — Ладно, Евгений, с тобой тут хорошо, но и сон сам себя не увидит, пора мне уже на боковую...

— И что — просто вот так пойдешь спать? Ну ты железный человек... — покачал головой Зборовский.

— НЕТ, — откликнулся дракон. — МЫ — ХЛАДНОКРОВНАЯ ТВАРЬ.

— Спокойной ночи, — сказал я, поднимаясь по лестнице. — Не засиживайся тут, нам нужны бодрые и выспавшиеся предводители!

***

Иногда я думал, что разбогатеть стоит для того, чтобы заиметь себе нормальную ванну. Метра два в длину и метр двадцать — в ширину. При моих габаритах для того, чтобы опустить голову в воду, лежа в стандартной ванне, приходилось задирать ноги на стену. Только в этом случае уши были погружены полностью, а волосы и борода расплывались по поверхности воды, аки львиная грива. А мокрые ноги — мерзли. Издержки долговязой конституции!

Гудение мобильника достало меня в этот самый момент, так что я едва не утоп, от неожиданности булькнув в воду вместе с лицом, носом и всем остальным, а потом, отплевываясь и отфыркиваясь, мокрой рукой ухватил телефон. Звонил Холод!

— Алё! — заорал я, включая громкую связь и возвращая телефон на положенное место: на крышку унитаза.

— Ну ты свиреп, Пепел! — Голос главного вышемирского мафиози звучал весело. — Я думал — ты разворошишь муравейник, а ты поджег его, растоптал муравьев и нассал сверху, а-ха-ха-ха! Кстати — если мы откроем официальный бойцовский клуб, ты не будешь против?

— Что?! — Я имел право на злость, он ведь форменным образом издевался надо мной! — Не буду ли я против?! Если бойцы будут совершеннолетними и не станут обижать маленьких детей, а вы официально их трудоустроите, оформите страховку и дадите соцпакет — я вам еще и спасибо скажу. Могу даже в ножки поклониться за создание высокооплачиваемых рабочих мест для вышемирцев...

— Однако! — озадачился Холод, вернув мне мое слово-паразит. — Ты же не серьезно сейчас? Мы же не будем с тобой бодаться из-за этой темы?

— Гос-с-споди Боже, знаете, какая у вас сегодня планида в моем отношении? Обламывать! Второй раз уже, второй раз! — Сначала — Яся, теперь — ванна... Холод определенно заслуживал звания «великого обломателя». — И вообще — ночь на дворе, неужели у вас других дел нет, кроме как меня драконить?

— «Драконить»? Какое интересное слово... Ладно, ладно, Георгий Серафимович, я тебе потом позвоню, есть еще кое-какая история по твоей части, но пороть горячку я не буду, все разузнаю досконально. Мы ведь продолжим сотрудничать?

— Продолжим, — кивнул я, хотя прекрасно понимал, что он никак через телефон мой кивок не увидит. — Пока вы не переступите границу. Или пока не сочтете меня слишком неудобным.

Он немного помолчал, переваривая услышанное.

— А что будет, когда я сочту тебя слишком неудобным? — уточнил криминальный босс.

— Конечно, вы попробуете меня убить. Но у вас вряд ли получится. А потом вы пригласите кого-то со стороны, и дай вам Бог рассудительности натравить этого кого-то на меня за пределами Вышемира...

— Хм! Ты странный человек, Пепел, — сказал он и отключился.

Кто еще тут странный?! Тоже мне — нормальный нашелся. Это Холод-то!

Я выдернул пробку из сливного отверстия и еще некоторое время лежал, пока уровень воды в ванне не стал критически низким. А потом — вытерся и пошел спать. Супергерои тоже хотят спать, вообще-то!

Глава 4. Олимпиадное движение

Те, кто думает, что учителя на каникулах не работают — категорически ошибаются. Ну ладно, не категорически. В конце концов, в школе на каникулах в двести раз тише, чем во время учебных занятий. В кабинете — прохладно, чисто, стоят ровные ряды парт, на полках аккуратно разложены стопки учебных пособий, атласов и карт, доска — без единого мелового развода... Пол — чистый и блестит, без грязных следов и черных полос от резиновых подошв. Можно спокойно разобраться с документами, подчистить хвосты и дозаполнить бесконечные таблички и списки, разобрать папки с планами, раздаточным материалом и бес знает с чем еще.

Время растягивается, рабочий день из сумасшедшей эстафеты от урока к уроку превращается в размеренную прогулку, что-то типа скандинавской ходьбы. Кто-то заходит, рассказывает школьные новости, что-то спрашивает, уходит — ритм замедляется ровно настолько, насколько уменьшается и уровень шума.

Ко мне заходил Джабраилов — математик, чтобы пошутить свои джабраиловские шуточки: про девушек-коллег, зарплату и бесконечные бизнес-планы, которыми он просто фонтанировал и которые, что характерно, периодически реализовывал. Потом прицокала на каблучках учительница эльфийского Елена Владимировна — она прямо ртом сказала мне, что ей нужна пара полок для рабочих тетрадей и документации, вот дела! Конечно — я освободил ей эти полочки, почему бы и нет? Сам когда-то был в роли свахи переездной, в начале своей педагогической карьеры там, на Земле. Есть некоторое понимание, да и вообще — копаться в моем столе от широты душевной она перестала. И парня, кажется, нашла — какого-то широкоплечего пожарного. По крайней мере, он ее с цветами у калитки поджидал — я из окна видел. Пожарный — это хорошо, это надежно. Пенсия, опять же, льготная. Не то что всякие учителя. Но за каким бесом ей каблуки на каникулах? Вот это осталось для меня тайной за семью печатями.

После этого я принялся подкручивать плоскогубцами и отверткой расшатанные ребятами столы и стулья и настроился на совершенно мирный лад. Однако пришел Кузевич.

— Георгий Серафимович, я это... — Ваня мялся у входа.

— Заходи, бери отвертку, подкручивай, — с ходу взялся за него я.

Парень неплохой, только без царя в голове. Батя у него мужик правильный и зарабатывает много, вроде как даже — горный инженер, но постоянно пропадает на северах — не то в командировках, не то на вахтах. Может быть, поэтому у сына малость не в ту степь голову и наклонило, похоже — хочет доказать всем, а в первую очередь — себе, что он настоящий мужик. Вот и отвертку взял, и тут же принялся проверять, на каких стульях спинка шатается и сидушка отходит. Деловой подход! Сначала все проверил, отставил в сторону неисправные, оставил на местах прочные, а потом уже принялся подкручивать болты.

— Так что там? — мотнул головой я. — Ты ведь не просто так пришел, потому что по кабинету истории заскучал или только и мечтал, что болтами-гайками заниматься, м-мм?

— Два вопроса, Серафимыч. — Он потрогал пальцем свежую ссадину на лице и поморщился. — Что там насчет подработки на автосервисе и как по поводу олимпиады по географии?

— А? — удивился я. — В каком смысле — олимпиады?

— Ну... Я решил, что буду географию сдавать. Хочу по батиным стопам идти, на геолога, а там география нужна. А если на губернском уровне первое, второе или третье место взять — то это без экзаменов в любой великокняжеский вуз... Вот я и подумал!

— Подумал, что за одну четверть подготовишься к первому этапу, всех победишь в уезде и поедешь на губернию? Ну-ну, — сказал я. — Благородно.

А потом задумался.

Кузевич, конечно, был парнем перспективным. А география — предметом не особенно популярным, по сравнению с той же математикой и даже историей. И эти два пункта, собравшись в кучку, уже делали такую педагогическую авантюру предприятием довольно заманчивым. Вообще, если говорить об олимпиадах, то от учителя тут зависит процентов тридцать, может быть — сорок. Если ученику неинтересно, если он не в восторге, например, от решения математических задач или проведения химических опытов, если не ловит кайф от чтения исторических романов про Цезаря или просмотра телепередач в духе «Моя планета» или «Нэйшнл Джиогрэйфик», — то в принципе можно особенно не заморачиваться. Выше местного уровня не прыгнет, сколько его ни муштруй. Нет, бывали исключения, и зубрилки порой занимали первые места на республиканском уровне, но — не в моей земной практике. У других учителей, не у меня.

Но тут ко мне пришел Кузевич! Светлая голова. Пытливый ум. Можно даже сказать — эрудит! А потому...

— А ну — доставай карту мира. Давай, аккуратно — третья полка, желтая наклейка... Ага! Вешай на доску!

Кузевич расправил физическую карту мира, и я хмыкнул: за редким исключением она повторяла нашу, земную. И я, готовясь к урокам географии, немало десятков минут над ней поползал, выискивая отличия... Но пока учил детей — запомнил сам, так что теперь мог погонять его как положено.

— Давай, погнали: мыс Альмади, мыс Игольный, мыс Рас-Хафун и мыс Бен-Секка! Показывай!

— Черт! — сказал Кузевич и наморщил лоб. — Я помню. Помню. Это что-то такое... Хм-м-м! Ага-а-а! Крайние точки Африки! В восьмом классе проходили.

И мигом показал мне их кончиком отвертки...

— Ого! — сказал я. — Впечатляет. Давай вот что: Денали, Аконкагуа, Винсон. И Таунсенд.

— А-а-а! — Он, зараза такая, погрозил мне пальцем. — Конечно, Европу с Азией вы не назвали. Это самые высокие горы на разных континентах, ща-а-ас я...

Короче, карту он знал, и это уже огромный плюс. Можно было работать. Но для начала мне требовалось выйти из состояния когнитивного диссонанса. Не очень-то я привык к разумным и разбирающимся в теме ученикам. Всё больше либо к тем, кто на уроках вовремя сориентироваться успевает, либо — к старательным, либо — к откровенно забивающим.

— Ты почему такой умный, Ваня? — спросил я.

— А чего? У меня с девяти лет карта над кроватью висит, — признался Кузевич. — Физическая — мира и политическая — Евразии...

— Ага-а-а! — обрадовался я. — Доставай из стопки политическую карту мира! Буду тебя заставлять искать Белиз, Суринам и Бутан!

— Ч-ч-черт, спалился... — сделал печальную физиономию Кузевич. — Это ведь все не в Евразии, да? Или что-то в Евразии? Но на олимпиаду-то по географии меня возьмете?

— Возьму. Но гонять буду как сидорову козу, — пообещал я. — Завтра приходишь к девяти, будем задачки решать.

— Зада-а-ачки? — Лицо парня вытянулось. — Какие еще задачки? Это ж география!

— Хо-хо! — сказал я. — Температура, давление, высота над уровнем моря... Влажность абсолютная, относительная и максимальная. Еще не передумал?

— Нет! — решительно помотал головой он. — А Вождю позвоните?

Какой настырный молодой человек! Из него выйдет толк! Я полез в карман за телефоном, а в дверь уже засовывались одна белобрысая башка за другой: Белов привел свою банду.

— Мы на занятия по истории! — Они-то готовились с самого первого сентября!

— Садитесь давайте, будет у нас Ланкастерская школа, — тут же сымпровизировал я. — Равный обучает равного! Итак, Кузевич, ты знаешь, что история и география — родные сестры и одна без другой как иголка без нитки? Однако, приступай — вызывай пацанов к доске и гоняй по карте... А я пока с Вождем поговорю.

Закрывая дверь, я услышал, как хитрый Кузевич заявил:

— Будем искать Бутан, Белиз и Суринам! Вперед, кто первый найдет — тому дам половину яблока!

Определенно, было в нем что-то от Тома Сойера, а?

***

Я закинул пачку распечаток с портретами Зборовского и слоганом «ЗА ЗБОРОВСКОГО, ЗА ВЫШЕМИР!» на заднее сиденье «Урсы», обошел машину по кругу и вдруг остановился.

— Однако! — сказал я, разглядывая намалеванную на заднем стекле надпись.

«TEBE KONEZ SUKA» — вот что там накорябали. Дурачок какой-то писал. Вместо Z в слове «конец» согласно местной орфографии следовало писать С, а еще — запятую поставить, потому что «сука» — это обращение. И для экспрессии — восклицательный знак. А то какая-то безликая и безэмоциональная муть получается. Скучно, господа! Я открыл багажник, достал пшикалку-стеклоочиститель и тряпку, стер надпись с заднего стекла. Хотя можно было и не убирать, и тогда те, кто не держит дистанцию — прочтут и, может, будут вести себя осмотрительней. Или нет.

Темнело по-осеннему рано, но если быть честным — я снова поддался школьной черной магии и засиделся там до вечера. Гоняли чаи с Элессаровым, носили новые мониторы в кабинет информатики (компенсация за инициацию Шутова и Игнатова позволяла такую роскошь), потом — занимался в спортзале с пацанами, Белов и его банда попросили провести тренировочку на турниках, потом я, как настоящий буржуин, заказал себе доставку еды к школьной калитке, и мы сожрали ее с Джабраиловым, который тоже что-то шебаршил в своем кабинете и... И все, день закончился.

И теперь вот оказалось, что все нормальные люди возвращаются с работы, и можно проехать по району, расклеить предвыборную агитацию Зборовского и собрать подписи. И начал я, конечно, со Зверинца. Там у меня находился тайный агент влияния — баба Тома, и не воспользоваться ее помощью было бы преступной халатностью.

Так что я заехал в магазин, взял краковской колбасы, забористого лидского темного кваску, у которого полтора градуса алкоголя — это норма, а еще — два десятка яиц и того-сего по мелочи. И заехал к Тамаре Павловне в гости. Поднявшись по скрипучей лестнице барака на второй этаж, я постучал в хорошо знакомую дверь.

— О! — сказала матерая бабуля. — Явиуся не запылиуся! Чаго ты таки худы? Жонка цябе нужна, Пелеяеу!

Эта белорусская манера скрадывать «в» и превращать его в «у» нескладовую (как в фамилии Уотсон) была неподражаема. Я выставил продукты и попросил ее забомбить настоящую полноценную «яешню». Знаете, как это делают полешуки? Они жарят яйца на сале, подают с котлетами, а закусывать сие блюдо полагается, например, бутербродами со сливочным маслом и колбасой. Короче — мясо с мясом. Настоящий гастрономический разврат.

Пока Тамара Павловна суетилась на кухне, я ее пытался распропагандировать за Зборовского. Рассказал ей про то, какой он отличный сосед и примерный семьянин, и про работу его, но она только фыркнула:

— Да знаю я яго! Таки здоровенны, як мядзьведзь, газетчык! Барадаты, ходзиць в сапогах и пишет про всякое гауно!

— В каком смысле — про говно? — удивился я.

— Дык! В самом прямом! Если где-то гауно палезло с труб — ён сразу там будзе! И пожар, и авария, и еще якая трясца... Хлопец толковый, ён там усех у этом земстве попридушивает... Давай свои бумажки, я сама подпишу и дзеукам своим скажу... А сколько подписей надо?

— А сколько дадите? — прищурился я.

— Сколько надо, столько и даду... Дадам! — Она задумалась, а потом досадливо махнула в мою сторону полотенцем: — Да ёлки зяленые, Пепеляеу, ешь давай, а не зубы мне заговаривай!

Я сел за сковороду с яичницей, а она села за телефон и со страшной силой принялась крутить диск аппарата. Дисковый аппарат, какая древность! Я уже и забыл про этот звук из детства: чк-чк-чк-чк-чк-дзынь! А лет в восемь я по количеству щелчков даже пытался угадывать цифры, которые мама набирает, чтобы понять — кому именно она звонит.

Пока я употреблял все пять яиц с дюжиной шкварок и двумя котлетами, пока съел бутерброды — баба Тома уже организовала мне двадцать семь подписей!

— Завтра зайдзешь, дроу наколешь, а я табе бумажки и отдам! — сказала она. — Взвар будешь? С сахарным хворостом, я мно-о-ого сделала...

— Уф! — сказал я.

— ЖРИ ДАВАЙ! — сказал дракон. — КАК ВНЕШНОСТЬ МЕНЯТЬ, ТАК ОН ОРЕЛ, А КАК ПОЖРАТЬ НОРМАЛЬНО — ТАК СРАЗУ «УФ»?.. СЛАБАК!

Под воздействием одновременной атаки извне — от Павловны и изнутри — от дракона, я употребил неимоверное количество жаренного во фритюре хвороста с сахарной пудрой и думал, что как в том мультике — «нажруся и помру молодой».

— Тамара Павловна, я у вас машину оставлю? — спросил я, отдуваясь. — Пройдусь до дома пешком, может, еще подписей соберу... Как там, колеса не открутят?

— Я им яйцы откручу! — боевито заявила баба Тома. — Включу лампочку на улице, да и усё. Иди себе...

Прогуляться точно стоило, так что я сочетал приятное с полезным: расклеивал на досках объявлений и столбах лицо Зборовского, щедро поливая обратную сторону листков формата А4 универсальным клеем, и периодически стучался во дворы домов и двери квартир, чтобы попросить поставить подписи. Несмотря на темноту, время было вежливое — часов около семи, максимум — половина восьмого.

— А ты не аферист? — спрашивали одни, живо напоминая мне мои летние похождения по всеобучу.

— Я вообще не демократ. Вот кого батюшка-государь назначит — то и ладно будет, — говорили другие.

— Все они одинаковые. Сначала вон — худые, интеллигентные, а потом как станет депутатом, так сразу щеки в дверь не влазят! — комментировали третьи. — Рожа что жопа!

Но были и четвертые. Эти прямо радовались!

— Зборовский? Баллотируется? Из газеты? Это, чтоб он мог выдвинуться, подписи, да? Давай подпишу. Он там один никого не боится, разносит всю банду, как положено! Пусть в Земсобрание идет и дрючит их всех по самые гланды! Наконец-то адекватный человек во власти будет!

И таких я при помощи собственных ножек, ручек и личного обаяния насобирал аж тридцать человек и четырех кхазадов, потому как подписывали целыми семьями. И все шло довольно неплохо, я даже некоторый кураж поймал, мол — вон как всё хорошо идёт.

А потом бес меня дернул постучать в калитку белого кирпичного забора, из-за которого басовито гавкали собаки.

— Кого там нелегкая принесла? — раздался какой-то утробный голос. Лязгнула щеколда, и на улицу Бакланова выкатился толстый дядька в потертой дубленке, спортивках и сланцах на босу ногу. — Ого! Подожди-ка! Ты — это он! Мужики — это тот! А ну, иди сюда!

А я и не уходил никуда, стоял и смотрел на лысого дядьку, пытаясь понять, где мог его видеть раньше. Неопрятный, небритый, с явными признаками ожирения, но при этом — живчик и наглец. И мужики, которые толпились в калитке за его спиной, были примерно такого же вида... Будь они лет на пять-семь помоложе и килограмм на двадцать похудее — я бы подумал, что они дембельнулись из армии, но так — их очевидная принадлежность к некоему полузакрытому сообществу сбивала меня с толку.

— Это ж тот черт бородатый, который всю малину вчера испортил! Мы из-за него бабки потеряли, да, пацаны?

И тут все встало на свои места.

Здесь, оказывается, проводили время зрители из «Рассвета». Я сунул руку в карман, нащупал рукоятку ножа и переводил взгляд с одного лица на другое. Они точно были пьяны! Ситуация приобретала скверный оборот.

— Сука, теперь ты попал на деньги, мужик, — сказал мужчина в сланцах и дубленке. — Мы по сотке просадили, понял?

— Однако! И что я должен в связи с этим предпринять? — спросил я.

На меня снизошло вселенское спокойствие, я снова почувствовал себя той самой хладнокровной тварью. Они, эти мужчинки, ведь тоже были подонками, по большому счету, если ставили деньги на детских боях. Или — не подонками. Может быть — просто непроходимыми тупицами? До такой категории граждан обычно все доходит только через удар рублем или удар в глаз. Рублей на Тверди в принципе не имелось, так что...

— Ты, ять, щас все предпримешь... Хватайте его, пацаны! — Он вдруг кинулся вперед, пытаясь то ли вцепиться мне в горло, то ли — ухватить за грудки.

Не знаю, что он точно хотел сделать, но мой метод противодействия оказался дьявольски эффективным: я отпрыгнул, мигом выдернул нож из кармана, щелкнул кнопкой выкидухи и приставил острие к его потному жирному лбу. Выглядит страшно, но по факту — никаких вен-артерий и важных органов там нет, убить — не убью.

— Какие ваши доказательства? — спросил я первое, что пришло в голову.

— А? — Лысый совершенно по-идиотски скосил глаза на нож и стал делать такие жесты руками, как будто отмахивался от своих друзей, которые слегка потеряли координацию, запутавшись друг в друге и в попытках одновременно вчетвером протиснуться через калитку.

Пьяные они были, вот что.

— Бэ. Охолони, мужик, пока я тебе лоб не разрезал, — наконец выдал что-то вразумительное я. — Просто — войди в свою дерьмовую калитку и закрой за собой дверь с той стороны. Мне этот экшн сегодня вечером вообще не нужен, понимаешь?

— А... Ты чего, блатной, что ли? — поинтересовался он, отступая. — Чего там тебя Пеплом звали, да? Ты типа основной теперь тут, вместе с Холодом?

— Учитель я, школьный, — откликнулся я. — Давай, давай, доброй ночи, не знаю, как там тебя...

— Пашка Млосный, — вдруг представился мужик. — Из «Лямбды» мы, это... С Севера приехали, решили развеяться...

— Да мне фиолетово. Хоть Млосный, хоть Маетный... Спрячьтесь и не буяньте!

Буровая компания «Лямбда», точно! Вышемирская контора, строительная. Скважины, сваи, фундаменты и все такое по всей России делают. А мужики — вахтовики, потому такие неуловимо похожие. Хорошие же дядьки в целом, за каким бесом они в этот «Рассвет» поперлись?

— Дава-ай, Паш, ну его... — Остальные как будто услышали мои мысли и потащили своего товарища во двор. — А ты иди своей дорогой, мужик!

И я пошел. Идиотская ситуация, но чем больше я буду совать везде свой нос, тем больше их будет. Как сказал кто-то из великих: играешь в идиотские игры — получаешь идиотские призы.

Так или иначе, когда я дошел до родного подъезда дома номер три по улице Мира, у меня на руках уже было сорок подписей. Это к восьми часам первого дня сбора! А у Зборовского, который с самым мелким из сыновей на плечах тоже обходил райончик (в основном наши четырехэтажки) — у него было восемьдесят семь! Мы уже преодолели минимум!

— Ты победишь, — сказал я. — Мы им положим на стол целую пачку бумаги! Если там будет не сто, а тысяча подписей — черта с два они смогут тебя проигнорировать. Даже если комиссия прицепится к оформлению — всё не запорют!

— Как-то легко получилось… — Зборовский выглядел растерянным. — Они прямо радовались, что я в это дело влезаю.

— Ага, — ухмыльнулся я. — Это как в универе, когда нашелся дурачок, который будет старостой. Помнишь?

— Помню... — Лицо журналиста даже почернело. Он глубоко вздохнул и выдал: — Проблема в том, Серафимыч, что я и был этим дурачком!

Глава 5. Опосредованное общение

Самыми активными сторонниками Зборовского стала чета Шиферов. Громогласные кхазады развернули дикую агитацию не только среди своих соплеменников, но и вообще по всему предполагаемому будущему избирательному округу. В него входил весь район четырехэтажных местных «хрущевок», от улицы Бакланова до улицы Эльфийских Добровольцев, от Земской до Мира. Девятнадцать жилых домов, два садика, одна школа, котельная, магазины, питейные заведения, мини-рынок, скверик, дом культуры. Что-то около трех или пяти тысяч жителей.

Беседка напротив нашего подъезда стала избирательным штабом, снага-доминошники Шкилет, Морда и Зебра — активистами. Они все были в кармане у Шифера, он ведь периодически подпаивал и подкармливал зеленокожую братию, да и вообще — был мужиком домовитым, хозяйственным, который постоянно держал нос по ветру: какие где есть шабашки, халтурки и делишки, куда что можно загнать, продать и пристроить, а где позволительно что-то безнаказанно приватизировать, поиметь и сдать на вторчермет. И потому пользовался у оседлых, условно цивилизованных орков старшего возраста непререкаемым авторитетом.

— Шифер-нах голова-а-а! — говорили они. — Я б ему палец в рот не положил, ять!

Да и Женю Зборовского гоблины и снага уважали: для него ведь точно не было ни эллина, ни иудея, он не стесняясь давал в печать носатые рожи гоблинов, если они вдруг оказывались потрясающими сварщиками или слесарями, писал материалы о водителях-снага, которые работали на снегоуборочных машинах в февральскую пургу. А в колонке «Рецепты от вышемирских шеф-поваров» как-то раз появился «Завтрак людоеда» — народный троллиный рецепт тушеного мяса с подливой на основе томатной пасты.

Конкурент у Зборовского намечался один: действующий депутат Вышемирского Земского собрания по фамилии Кравченко. Бывший директор «Теплосети», вышел на пенсию пару лет назад, но в собрании — остался. Нормальный мужик, ничем не примечательный. Директор себе и директор, из обычных. Про таких говорят — «человек системы». Он жил в четырехкомнатной квартире на улице Эльфийских Добровольцев, ходил в те же магазины, что и мы, курил у подъезда и здоровался со всеми за руку.

В четверг он подошел к нашей беседке, где Шифер и снага составляли план захвата вселенной (то есть — поддержки Зборовского, конечно) при помощи набора домино, четырех штофов водки, трехлитровой банки с солеными огурцами, двух простых карандашей и пачки желтоватой писчей бумаги.

— Здорово, мужики, — сказал Кравченко. — А где там Женя?

Со Зборовским он был в неплохих отношениях, журналист ведь писал про разные предприятия, в том числе — и про «Теплосеть». А орки и гном напряглись: все-таки конкурент! Депутат! Человек нынешнего предводителя! Я в это время как раз на балкон вышел чайку попить и обозреть окрестности, набираясь храбрости перед тем, как позвонить Вишневецкой. Два дня не звонил...

— ИДИОТ, — сказал дракон.

— Идиот, — вздохнул я, соглашаясь.

Тем временем Зборовский показался из-под козырька подъезда, подошел к Кравченке, и они поздоровались за руку. А потом экс-директор сказал:

— Молодцом, Жень. Все правильно делаешь. Я думал не выдвигаться, но теперь — точно выдвинусь, чтобы ты победил.

— А... — Зборовский замер с открытым ртом. — В каком смысле — «чтобы я победил»?

— А ты думаешь, что один тут такой патриот? Думаешь, я не вижу, что происходит? — Кравченко потер лицо ладонями.

— Но почему вы тогда... — Журналист не знал, куда деть руки, и с размаху сунул их в карманы.

— А что я один мог сделать? — выдал Кравченко.

Я тут же вспомнил старый выпуск киножурнала «Фитиль». Он, кажется, так и назывался — «А что я один мог сделать?» Мне стало противно, я быстро допил чай и вернулся в комнату. Пусть разбираются сами! Я-то знаю, что могу сделать один!

— СЖЕЧЬ ГАДОВ К БЕСАМ! — обрадовался дракон. — И ПООТКУСЫВАТЬ БОШКИ!

Я только отмахнулся: ему бы только жечь да откусывать! Нет, определенно — в некоторых ситуациях и это может стать насущной необходимостью, но явно не тут, не в Вышемире... У меня есть другой способ повлиять на этот мир...Трель телефона стала как будто ответом на мои мысли. Я глянул на экран: просто какой-то набор цифр, ни о чем мне не говорящий. Никаких фобий по этому поводу у меня не было, поэтому я спокойно нажал на кнопку приема и сказал:

— Пепеляев, слушаю.

— Георгий Серафимович, здра-а-асте! Это я, Шутов!

— Шутов? Однако! — Я искренне обрадовался. — Тёма, ну, как ты там, как устроился? Как обстановка?

— Комнаты — классные, мыться можно хоть каждый день, тут даже бассейн есть! Ребята, конечно, всякие есть, странные... Но учителя, то есть преподаватели — они такие... Ну, мощные! А! Кормят хорошо, дали одежду, вот звонить можно полчаса в день кому угодно! Я вам позвонил, ничего?

— Правильно сделал, Тёма! Ты где — в Мозырском колледже? Там Игнатова из нашей школы видел?

— Да-а, в Мозыре, на подготовительном отделении. Игнатов — такой длинный? Я его видел, но он меня не узнал. Ну, ничего страшного, я тут познакомился с другими пацанами, в футбол там гоняем, в приставку играем и уроки тоже, да! Но про уроки нам сказали лучше никому не рассказывать.

— Ну, значит, не рассказывай. Молодец, что позвонил! Я думаю, рано или поздно я в колледже появлюсь, там кое-какие дела есть, как тебя найти?

— О-о-о, Георгий Серафимович, может, вы тут будете работать? Вам бы точно понравилось! — Мне почему-то показалось, что он на той стороне аж подпрыгивает от эмоций. — Найти просто: подготовительное отделение, группа 012, ноль впереди — это и значит подготовительное! Ну все, Георгий Серафимович, мне надо уже телефон освобождать... Большое вам спасибо, вот что я хотел сказать! Я когда-нибудь вам еще позвоню, ладно? А то мне как-то, кроме вас и бабушки, и звонить некому...

— Звони, если буду не на уроках — пообщаемся, мне сильно интересно, как там у юных магов жизнь течет! — Мне тут не приходилось кривить душой, я и вправду сгорал от любопытства, да и такой отклик от парнишки мне лег как бальзам на душу. — Бывай, Шутов!

В телефоне зазвучали короткие гудки, я положил его на подоконник и снова выглянул на улицу: Кравченко уже ушел, заседание штаба продолжалось, и штофы пустели со страшной силой.

— Да чтоб меня! — ругнулся я и взялся за телефон.

Это ж надо — переживаю, как юноша со взором пылким! Большой уже дядька, а — влюбился! И теперь вот дергаюсь: как сказать да что сказать... Тьфу! Стыдоба! Настропалив себя таким образом, я мигом, по памяти, набрал номер Вишневецкой на телефоне и стал ждать ответа.

***

Есть у меня дурацкая привычка — возюкать пальцем по любой поверхности, вырисовывать разные узоры, пока жду ответа на звонок, или даже — во время разговора. Сейчас, пока в трубке звучали длинные гудки, я рисовал на стекле дурацкого человечка. Еще одна привычка.

— Привет, Пепеляев! — прозвучал звонкий девичий голос. — Давай я тебе через минуту перезвоню, тут людей много!

— Давай! — сказал я, обрадованный уже тем, что она просто подняла трубку.

В смысле — нажала на кнопку приема. Трубки нынче не поднимают, разве что Тамара Павловна на своем дисковом телефоне. Но главное — что? Главное — не обижается, голос очень приветливый.

Пока ждал звонка — пошел собирать вещи: завтра хотел поехать в Мозырь как можно раньше, сразу после школы, ни в коем случае не задерживаясь, без заезда домой. И к идее ремонта у Вишневецкой я отнесся весьма серьезно и теперь укладывал в сумку «оливу», в которой можно и в пир, и в мир, и в добрые люди, и на ремонт. А еще — перчатки, кое-какой инструмент, смену белья... Костюм — тот самый, коричневый — запаковал в футляр и повесил тут же, на дверцу шкафа: в «Урсе» для него точно найдется место. Ну, и тросточку тоже поставил рядом — на всякий случай. И лопатку, понятное дело. В сервитут еду, а мозолей всяким опасным дядям я успел оттоптать неимоверное количество, вдруг на меня маги вперемешку с чудищами нападут и надо будет отбиваться...

— ТЫ И ЕСТЬ ЧУДИЩЕ, ИДИОТ! — рявкнул дракон. — ХВАТИТ ЛИЦЕМЕРИТЬ!

Отвечать я не стал — меня Яся спасла, позвонив в этот самый момент:

— Привет! Чего не звонил? Жил свою тройную жизнь? Решил не жениться на мне? Признавайся сразу! — выдала она. — Чес-слово, если скажешь, что решил меня бросить — я тебя убью!

— Э-э-эй, Вишневецкая! Так нельзя формулировать вопросы! — рассмеялся я, и меня отпустило просто моментально.

— А как можно? А ты приедешь? Если скажешь, что не приедешь, то я сама к тебе приеду! — И тоже рассмеялась.

Нет, ну что за дивчина? Просто дурдом какой-то! Нравится мне до ужаса!

— Приеду, приеду, вещи вот собираю, завтра сразу после школы — к тебе! Краску купила?

— Краску? Не-е-ет, штакетник заказала, завтра привезут. Фронтон ремонтировать будем. Краску сейчас в сети выберу... Ну, это скучные темы всё, и вообще: помнишь, ты там меня хотел спросить о чем-то, когда мы электробус ждали? Я сейчас буду долго-долго добираться домой, так что у меня есть куча времени поговорить, и если ты не побежишь спасать мир прямо сейчас — то у тебя появился шанс задать свои жутко интересные вопросы...

— Не побегу, — заверил ее я. — И никто нас не прервет. На телефон никто не дозвонится, разве что дверь выбьют... Я и в прошлый раз не мир спасать побежал, а пацанов вытащить, которые попутали берега... — Я потер переносицу, стараясь пустить мысли в конструктивное русло. — В скверную историю они попали, а пацаны хорошие, я даже не ожидал. А поговорить хотел про магию! Понимаешь, я вроде как и в курсе, но как это работает на самом деле — понятия не имею и даже не подозреваю о куче нюансов. Я — нулевка, и мне все эти штуки были особо не нужны, а сейчас у меня ребятки один за другим инициируются, и я должен понимать, что с ними будет после этой самой инициации... Вот и сейчас, представляешь — Шутов звонил! Который теперь светлый.

— Ага, — сказала она. — Ну, ты по адресу. Я как бы из магического колледжа и даже курс «Введение в магию» веду у подготовишек. Буду вести, после Нового года. Так что — спрашивай.

— Однако, как хорошо все складывается! — Вопросов у меня было море. — Мне с тобой вообще невероятно повезло.

Ну да, есть Сеть, где в теории можно найти все что угодно. Но в Земщине она вроде бы и есть, и ее как бы нет. Страница текста грузится секунд десять, чтобы кино скачать — нужно часа полтора ждать. Прямо как у нас году эдак в две тысячи восьмом. И плюс ко всему все запросы на колдовскую тематику, что поступают с земских территорий, похоже, фильтруются и искусственно замедляются. Поисковик выдает статьи очень общие и сжатые, типа пресловутой википедии или совсем уж выхолощенного научпопа. Точнее — магпопа. Никакой серьезной литературы... Нет, я нарыл кое-чего в библиотеке, по блату, но там книженции в основном из разряда библиографических редкостей, а тут на расстоянии телефонного звонка находилась живая и практикующая преподавательница магии!

— Только ты не удивляйся и не думай, что я тупой, ладно? — попросил я. — Я историк, и мне нужна информация из разных источников, вот и...

Она только фыркнула. Я слышал перестук каблучков Вишневецкой — кажется, девушка спускалась по лестнице. Скрипнула и хлопнула дверь — Яся вышла на улицу.

— Так... — собрался с мыслями я. — Вот смотри: этот парнишка, который позвонил мне — Шутов, — он вроде как инициировался как светлый. Второй парень — Игнатов — показал себя телекинетиком. Это что, он теперь всю жизнь только предметики передвигать сможет? Ну, а после инициации второго порядка — очень большие предметики? А Шутов — ну, зажег он лампочки. Теперь что, на маяке вместо прожектора будет вкалывать? Я видел, что умеют делать маги, наблюдал их разрушительную мощь, но вообще не представляю, как это работает! Чему вы там учите, в колледже вашем, если один светлый, другой темный, третий — огненный, четвертый — телесный, или как они там называются, эти электровеники, которые ускоряются до невозможности и бьют кулаками, как отбойные молотки?

— Боевые маги они называются, — откликнулась Яся. — Вопрос понятен. И понятно, почему ты его задаешь. Для широкой публики это не особенно транслируется... Но тебе я расскажу, потому как нет и официального на это запрета. Смотри: если говорить очень грубо, то всю магию, а точнее — делание магии, чародейство как таковое — можно разделить на естественное и академическое. Естественная магия — это то, что ты видел. Это внутренний посыл или, если хочешь, способность человека, эльфа или гнома... Да по большому счету — и орка тоже... Способность на интуитивном уровне управлять потоками энергии определенной... э-э-э-э... Ну, если проводить параллели с радиоволнами — то определенной частоты. Неважно: телекинез, свет, тьма, вода или воздух — эфир, энергия, мана или саирина, как ты их ни назови — они повсюду. Они — единая субстанция, единая среда. По большому счету магия сродни музыкальному или художественному таланту: сам знаешь, есть люди, которые просто берут в руки карандаш и рисуют — очень красиво. А другие — первый раз увидев, например, деревянную пастушью свирель, пару раз дунут, пальцами зажмут одну дырочку, другую — и уже льется какая-нибудь узнаваемая мелодия...

— О да, — сказал я. — Или сразу берёт — и классно танцует под музыку. Или поёт — ровно в ноты... Завидую таким ребятам черной завистью.

— Во-о-от! Это — естественная магия! — Вокруг нее звучала какая-то музыка, слышался шум голосов. — Она просыпается в человеке после инициации первого порядка и становится для него такой же гармоничной, как пение или рисование.

— Но можно ведь... — начал я, и тут же был с восторгом перебит:

— Абсолютно верно! И художник, не обладая сильным голосом, может научиться как-никак петь. И певец, изучив композицию и уделив достаточно времени урокам графики, сможет нарисовать натюрморт! Это — магия академическая. Разница лишь в том, что цивильный — то есть неодаренный — в принципе не может оперировать с маной. Нет у него такого инструмента, скажем так... Да и то, механически выполняя кое-какие ритуалы — мелкие пакости типа сглаза или, наоборот, добрости вроде поцелуя удачи, при некотором стечении обстоятельств обычный человек утворить может. Правда, во всех этих добростях вреда почти столько же, сколько и пользы, а в гадостях — есть определенная закономерность: они бьют и по тому, на кого направлены, и по тому, кто их устраивает. Но никто об этом, конечно, не задумывается. — Тон Яси вдруг изменился, и она сказала: — «Просекко» одну бутылку и черный шоколад, спасибо... Я сяду у окна.

— То есть по факту цивильные могут колдовать? — удивился я, проигнорировав ее последнюю реплику.

Захочет — расскажет. Но бутылка вина в одиночестве — это, конечно, интересно. Все тот же вопрос витал в воздухе: что я вообще знал о Вишневецкой?

— По факту ты тоже поёшь в ванной и рисуешь человечков на запотевшем стекле машины, — тоже сделала вид, что ничего не произошло, Яся. — Не обижайся! Прикольные человечки, кстати!

Конечно, я не обиделся. Таких человечков мой папа рисовал. С кривыми тельцами и овальными головами — несуразные, но забавные. Но аналогия — более чем понятная.

— Ага, ага... — Мне было жутко интересно. — То есть ты хочешь сказать, что инициация и развитие естественной магии — это путь простой и проторенный, но не единственный? У вас там типа учат этой... академической магии?

Мне так хотелось обозвать все это «талантливой» и «деланой» магией, как в одной книжке у любимого сетевого автора из той еще жизни, но, похоже, тут все обстояло несколько иначе, и эти аналогии уже были бы насквозь ложными.

— Конечно! Всё по науке! Учебные планы, учебники, тетрадки... Формулы, схемы, графики, словесные конструкции — заклинания, если хочешь. Конечно, это — костыли, и взрослому состоявшемуся волшебнику спустя годы после второй инициации они и не нужны вовсе, но именно благодаря научному подходу человеческая раса и заняла доминирующие позиции в магии! Все началось с Фрэнсиса Бэкона, Яна Амоса Коменского, Бен Бецалеля, Франциска Скорины, Исаака Ньютона — и продолжилось Франклином и Ломоносовым, Брэмом и Менделеевым, Теслой и Циолковским... Системные подходы в науке и магии развивались рука об руку, и с течением времени все клановые секреты эльфов, и самая изощренная артефакторика кхазадов, и шаманство орков — все это оказалось бессильным против массового обучения пустоцветов академической магии. Ой! Ты же историк, чего я... — спохватилась она. — Ты же все это знаешь!

Кажется, ей уже принесли «Просекко» и оно уже начало действовать.

— Мушкеты против луков, — сказал я. — Муштра против боевого искусства. Солдаты против воинов. Более чем понятно.

— Мгм… — Голос девушки изменился, я услышал, как она жует шоколад, и мне почему-то стало смешно. — Первые два курса у студентов даже существует строгий запрет на применение естественной магии вне индивидуальных занятий с куратором — настоящим магом той же стихии. Считая подготовительное отделение, на котором учатся те, кто не прошел программу средней школы — иногда этот запрет продолжается и три, и четыре года. Прежде чем начать бегать — в колледжах мы учим ходить на костылях. Да-да, чертить печати и гексаграммы, бормотать заклинания и совершать пассы. — Она хихикнула. — И в среднем... В среднем десять любых выпускников колледжа уделают одного даже очень-очень талантливого аристократического отпрыска, который ограничился домашним обучением. В девяти случаях из десяти. А учитывая наличие магических факультетов в государевых вузах и Славяно-греко-латинской академии в Александровской Слободе...

— Министерские маги всегда уделают аристократов. — Я, кажется, начал понимать всю эту схему. — Но аристократы тоже ведь учатся в колледжах и академиях!

— Начали. — Теперь я услышал, как она отпила вина. — Лет сто назад. После…

— …Восстания Пустоцветов. Среди которых как раз студентов и было более чем... Ага, понятно! А пустоцветы могут?..

— Ч-ч-ч-ч! — в своей манере призвала к тишине Яся. — Всё! Вот приходи к нам работать — и все узнаешь. История магии — помнишь? Вакансия так и не закрыта! А пока я хочу вернуться к той части разговора, где ты чертовски в меня влюблен. А то я прикончила уже два бокала, а так и не услышала развития этой темы... Чес-слово, это очень странно — быть влюбленной в мужчину и говорить с ним про колледж, магию и работу!

— О-о-о, — ухмыльнулся я. — Кажется, только в такого мужчину и стоит быть влюбленной! Зачем влюбляться в человека, с которым нельзя поговорить на любую тему — от магии до свиной тушенки? Тему разовьем, когда в шапочках из газет будем обдирать старую краску со ступенек старинного крыльца родового особняка Вишневецких такими страшными деревянными щетками с железной щетиной! Или чем мы там, на этом ремонте вашем, будем заниматься? Где он вообще находится, этот особняк?

— О-о-о, — передразнила меня она. — На улице Южной, единственный дом с флюгером, легко найти! Фронтон, штакетник, я же тебе сказала! И вообще — хоть стихи мне прочитаешь какие-нибудь, раз у нас тут с тобой любовь по телефону...

— Ну, раз у нас прямо любовь... — Я задумался, а потом даже хохотнул от удовольствия.

Вот он — первый реальный плюс того, что я попаданец! Есть куча стихов и песен, которые придумали до меня! Набрав в грудь воздуха, я продекламировал:

— Вдоль маленьких домиков белых

Акация душно цветет.

Хорошая девочка Яся

На улице Южной живет.

Ее золотые косицы

Затянуты, будто жгуты.

По платью, по синему ситцу,

Как в поле, мелькают цветы...

— О-о-о-ого! — Кажется, мне удалось впечатлить Вишневецкую. — Ну ты даешь! Это ведь точно была заготовочка, да? Ты не мог так быстро сочинить или вспомнить стихотворение, никто не может! Или — мог? А тебе нравятся косички? Хочешь, я встречу тебя с косичками?

В общем, мы проговорили часа два, до самой ночи — и это было чертовски хорошо!

Глава 6. Внутренняя свобода

Кузевич исправно ходил на занятия по подготовке к олимпиаде. Вместе с Яшей Носовым. Тот даром что восьмиклассник — по географии шарил будь здоров, и они неожиданно спелись: высокий и красивый Ваня-полешук и мелкий, носатый и ушастый Яков-гоблиненок. Разница в три класса и совершенно различное расовое и социальное происхождение их не смущало!

В общем, я почти поверил, что мы всех порвем на уездном уровне и, возможно, на губернском. Им было действительно интересно заниматься! О таком настоящий учитель может только мечтать: за каникулы сформировалась команда единомышленников из двух участников. И впереди было еще три недели до уездного этапа! Меня даже азарт взял: я подсовывал им задания и задачки, закидывал наводящие вопросы и рассказывал байки, которые должны были стимулировать их... пойти в библиотеку. Потому что с интернетом тут были серьезные проблемы. Я даже задумался о покупке в школу спутникового терминала, но понятия не имел — есть они тут или нет и разрешена ли такая технология в земщине. Вот буду в сервитуте — уточню у тех, кто шарит...

— Вань, тебя до Вождя подкинуть? — спросил я, складывая вещи со стола в ящик. — Давайте вынимайте свои головы из атласа, у меня работа закончилась.

Две макушки — русая и серая, торчащие над стопкой тематических атласов, — тут же сменились на две физиономии: гоблинскую и человеческую.

— Че — всё уже? — удивился Яша. — А мы вот эт самое... Ну-у-у... Это! К Вождю и меня тоже завезите. Да?

— Можно, — пожал плечами я. — Поехали?

Кузевич и Носов оказались первыми учениками, кто попал в салон учительской «Урсы». Остальные были вынуждены всю первую четверть довольствоваться ритуальными плясками вокруг внедорожника и заглядыванием в окна. И оба пацана — и человеческий детеныш, и гоблиненок — вели себя как провинциалы на Красной площади. Я знаю, о чем говорю, я сам провинциал и сам себя так вёл.

— А сколько...

— ...стоит? — Я рассмеялся. — Не, пацаны, не скажу. Мне-то она по блату досталась, со второй работы. Так что я понятия не имею, сколько денег нужно вывалить за такую машину. Давайте держитесь, погнали!

И мы погнали. Думаю, Ингрида Клаусовна меня за такое панибратство с учениками по голове не погладила бы, но в целом... В целом — я ничего плохого в этом не видел. Есть у учителя машина. Есть у него вторая работа. Подвозит он учеников из точки «А» в точку «Б». Денег за это не берет. Любимчики? А вот черта с два! Ни Кузевичу, ни Носову ни единой отметки не завысил и впредь не собираюсь. Хотят поступать — пусть вкалывают. Потом спасибо скажут, что нагружал...

— А вы правда на министерство магии работаете? — не выдержал Кузевич. — Или на мафию? Или у вас в сервитуте два бизнеса? Или вы разведчик на отдыхе? Знаете сколько всего про вас говорят?

— На министерство добрых дел работаю, — усмехнулся я, выруливая на улицу Строителей, а потом — на бетонку бывшего военного городка. — Правда классно, когда учитель не только учитель, да? Готовьтесь десантироваться, господа. Уже слышны адские звуки из орочьего логова! А у меня впереди выходные!

— Ну, хороших выходных, — сказал Кузевич, выпрыгивая из «Урсы». — Но когда мы выпускной отгуляем — вы расскажете, что это за такое министерство добрых дел?

— Есть многое на свете, друг Горацио... — процитировал вслух я, но наткнулся на непонимающий взгляд Вани.

Всё-таки слишком многого я ожидаю от подростка.

— ...что и не снилось авалонским мудрецам, — внезапно шмыгнул носом Яша, и я слегка обалдел. А гоблин взмахнул ушами и вылез из машины. — Давай, до свидания!

— Всего хорошего, Серафимыч! — отсалютовал мне Кузевич.

Я посигналил Вождю, который вышел к воротам встречать рабочую силу, мы с ним обменялись кивками — и «Урса» понесла меня прочь из военного городка, через Хойникский перекресток на Калинковичскую трассу, по которой я должен был доехать почти до самого Мозыря.

***

В прошлой жизни у меня был период, когда я водил машину. Старенький «гольф» красного цвета достался мне от одного дальнего родственника, и я года три рассекал на нем туда-сюда по родному Вышемиру и иногда выбирался в дальние поездки — например, в Брест, посмотреть на Беловежскую пущу и знаменитую крепость, или — в Мир и Несвиж, Ружаны и Коссово, Жиличи и Красный Берег — поразглядывать магнатские дворцы. И всегда в таких путешествиях я набивал всю машину автостопщиками.

Народ на перекладных ехал обычно интересный, будь то деревенские мужички пропитого вида и не самого лучшего запаха, бабуси с корзинами, полными грибов или ягод, идейные туристы с рюкзаками и пенками, паломники или студенты. С каждым было о чем поговорить, всякий мог рассказать пару увлекательных баек.

Автостопщики тут, в мире Тверди, оказались явлением редким. Однако недалеко от поселка с говорящим названием Защобье я увидел двоих мужчин — молодого и старого, которые явно «голосовали», стоя у обочины. Защобье, кажется, относилось к владениям кого-то из аристократов, считалось юридикой, но в юридике что — не люди живут? Вот и эти — старик с белой бородой и русоволосый парень лет двадцати — явно продрогли на осеннем ветру, да еще и дождь начал накрапывать...

— Садитесь, садитесь! — Я нажатием кнопки опустил окно. — Я до Мозыря еду, где надо, по пути — высажу!

Мужчины мигом подобрали свои клунки и принялись грузиться на заднее сиденье. Я разглядывал их одежду и скарб в боковое зеркало, а потом в зеркало заднего вида. Первое, что пришло мне на ум, — это так и не вышедший мультик «Киберслав». Дикая эклектика домотканых рубах и штанов, кирзовых сапог и невообразимого вида треухов с мерцающими неоном ошейниками и явно аугментированными частями тел... У старика четыре пальца на правой руке поблескивали металлом, но шевелились споро и ловко, когда он расстегивал пуговицы на кожухе, а парниша — сын или внук, судя по схожести лиц, — щеголял чем-то очень-очень похожим на USB-разъем в виске. Шунт, вот как это тут называлось.

— А ты, паночек, на Калинковичах нас высади! — сказал старик, когда мы тронулись.

У меня аж физиономия перекосилась.

— Из меня паночек, как из дерьма — пуля, — рявкнул я, может быть, излишне резко. — Учитель я, школьный.

— О-о-о-о, паночек — настауник! — Старик и парень переглянулись. — А мы — люди пана Юдецкого, защобьевские... Нас пан Юдецкий Радзивиллам в уплату долга в аренду дает.

— А? — удивился я. — Как это — «в аренду»?

— Ну, я — механик, а Юрась вот — оператор камбайнау... — пояснил дед. — Два гады будзем на Радзивиллау рабиць. — И глубоко вздохнул. Видно было, что ему это — не по душе.

— Не хочется? — спросил я, не отрывая взгляда от дороги.

— Дык! — развели руками они оба, старый и молодой. — Панская воля!

— Юрьев день скоро, — закинул удочку я. — Можно от пана уйти.

Шутки шутками, но Государство Российское не было каким-то мрачным средневековым царством. Уплатив все недоимки и отработав повинности, человек любого аристократа мог уйти от него — вместе с семьей, конечно. Варварство вроде раздельной продажи мужа и жены или разделения детей с родителями было пресечено давно и всерьез. И традиция Юрьева дня — Дня святого Георгия Победоносца, 26 ноября — чтилась долгие века. Именно в эту дату любой житель юридики мог сменить место жительства. Просто взять вещи — и уехать. И выплачивать долги аристократу уже, например, из земщины, сервитута или опричнины... Потому что Юрьев день Юрьевым днем, а деньги счет любят.

— Так как это? — удивился старик. — К другому пану? Наш Юдицкий не вельми поганый... Ён погодник! Он и дождж пашле, и сонейка, если потребно... Пьет, гад, прауда, але ж хто не пьет?

Они говорили на том же причудливом русско-белорусском диалекте, который распространен в белорусской глубинке и в моем мире и носит имя «трасянки». От региона к региону гаворка эта меняется — но в целом понять и разобрать, о чем идет речь, можно от Вильни до Турова и от Белостока до Могилева.

— А если не к пану? Если на вольные хлеба? Хороший механик и хороший комбайнер где угодно работу найдут! — Я продолжал на них посматривать через зеркальце заднего вида.

Они недоуменно переглядывались.

— Как — без пана? — удивился парень. — Это што такое? А хто командует?

— Без пана стыдно... — проговорил старик. — Не дури ты галаву, мил человек. Везешь — вялики дзякуй, а байки эти...

— «Байки»? — удивился я. — Вы в какой стране живете?

— Ну... В Расеи. А так — дык на Полесье, у Зашчобьи, у пана Юдицкого...

— А что такое сервитут, вы знаете?

— А як не знать? В сервитуте — сервитутки! — И они вдвоем заржали.

— Ладно... А в земщине?

— А в земщине — дерьмократия! — И снова заржали.

— Ладно... А опричнина? Государевы земли?

— О-о-о, а в опричнине всем компуктер управляет, и ну его на хрен! — замотали головами они. — Под паном оно как-то нам больш-меньш уже...

Однако! «Больш-меньш», значит? А я всё думал-гадал, что за народ в юридиках живет... И ладно бы дело было в «абыякавасци» и «памяркоунасци» — то есть в пофигизме и рассудительности, флегматизме белорусов, которые считаются национальными чертами характера. Юридики процветали и были густо населены по всему великому и необъятному Государству Российскому! И в Карелии, и в Армении, и на Амуре, и на Неве имелись огромные территории, где магический киберфеодализм чувствовал себя вполне уверенно. Наверное, это потому, что во все времена есть люди, которым в принципе — без пана стыдно. А с паном — больш-меньш. Даже при наличии выбора.

Что ж, не мне их судить. Рассуждать о том, кто раб, а кто — свободный, человеку, который осознанно выбрал судьбу школьного учителя — по меньшей мере смешно. Да и вообще: свободным был, кажется, только Робинзон Пузо. То есть — Крузо, конечно. И то в рамках своего отдельно взятого острова...

Так что я высадил двух жителей юридики у самого въезда в земский город Калинковичи, поплутал немного по улицам и двинул к потихоньку становящемуся мне родным Мозырскому сервитуту. Сервитутки там, ну надо же!

***

Я решил не делать Ядвиге сюрпризов — просто взял и позвонил, когда подъезжал к городу. И не зря!

— Я в «Будничном», все-таки решила выбрать краску! — заявила она. — Забери меня оттуда, ага? Я на такси.

Ну правильно: не на кабриолете же ей в строительный магазин ездить! Кстати, это было интересным вопросом: все эти крутые тачки и ультрамодные платьица-сандалики-очочки Вишневецкой — они как-то не вязались с необходимостью самостоятельно ремонтировать фронтон. Однако чужая семья — потемки. На месте разберемся!

Мозырские дороги — горные, извилистые, что довольно неожиданно на равнинных белорусских просторах, но я за последнее время уже поднаторел в вождении, да и «Урса» недаром считалась самым лучшим российским внедорожником бизнес-класса. Там, где не вытягивал я — подключалась электроника, и все равно езда оставалась комфортной. Когда я выезжал на улицу Шоссейную, телефон зазвонил снова.

— Я уже всё заказала, подъезжай к складу сразу, я подбегу, грузчики всё прямо в багажник погрузят! — очень оживленно прощебетала Вишневцкая, и я заподозрил неладное.

Всё? Что значит — «всё»? Но отступать было поздно, тем более — я не отношусь к тем ханжам, которые со своего авто пылинки сдувают и забывают, для чего вообще нужна машина. Чтобы выполнять функцию! Внедорожник создан ездить вне дорог! Багажник создан для того, чтобы в него складывали багаж! Поэтому я совершенно спокойно зарулил на задний двор строительного магазина, вылез из машины и стал оглядываться.

— Ур-р-р-ра, мой Пепеляев приехал! — Мне на шею вдруг кинулась Яся и мигом поцеловала в обе щеки.

— Ого ты какая! — Мне хотелось смеяться.

Совсем непривычно было видеть ее в джинсовом комбинезоне, утепленной байковой красной клетчатой рубашке и ярко-оранжевой вязаной шапке с помпончиком и торчащими из-под нее косичками. Ну что за барышня, а? То — модная мажорка, то — научный сотрудник, то — училка, а вот теперь — какая-то хозяюшка. Из американского кино.

Вишневецкая стала командовать — и два лесных тролля, гигантские образины почти такого же размера, как Барбакан, принялись грузить ведра с краской, какие-то бумажные и целлофановые пакеты и пару огромных рулонов. Хорошо, однако, что у меня «Урса», а не Рено «Логан», и всё поместится!

— Ну... Я получила гонорар за мой вояж по Днепру и немножко потеряла контроль! Чес-слово, я только краску хотела купить, но потом подумала, что и линолеум можно поменять, и стены во втором туалете поштукатурить, и... Ой! Я тебя пугаю, да? Ты не думай, я не за два дня с тобой хочу сделать всё это! Мы с тобой — только фронтон, а дальше я гномов найму, они все сделают! — спохватилась она.

— Однако штукатурить я умею, — задумался я. — И линолеум положить — тоже ничего сложного, в общем-то. Надо смотреть...

— Ну ты прямо как настоящий мужчинский мужчина, Пепеляев! — протянула она мечтательно. — Такой серьезный у тебя взгля-а-ад... О, кстати! Мелочь есть — парням дать? А то у меня только кредитка, я монеты не брала с собой...

Конечно, у меня нашлась мелочь, и я вложил по денежке в синие лапы троллей-грузчиков, которые благодарно поматерились в ответ и ушли в глубины складских помещений. Яся уселась на переднее сиденье, и поглядывала на меня из-под пушистых ресниц, и что-то напевала.

Я пристегнул себя и ее, нажал кнопку пуска мотора и потихоньку вырулил на Шоссейную.

— Что ты там поёшь? — Я все прислушивался, стараясь понять, откуда слышал эту песенку.

— ...Э уна семпличе канцоне да дуе сольди

Ке си канта пер ле страде де собборги…

Рисвелья ин фондо альанима и рикорди... — пропела она, кажется, по-итальянски что-то смутно знакомое.

Но я уже понял, что наша, земная культура и местная были очень, очень похожи друг на друга — как родные сестры. Но не близнецы. Тот же Пушкин или Данте — они творили в обоих мирах, и их творчество хоть и отличалось там и сям — но не очень сильно. Буквально — акцентами, но никак не сутью. Так что я бросил искать во всем подоплеку и спросил:

— Изучаешь итальянский?

— М-гм! — закивала она. — Я даже жила во Флоренции целыми месяцами, несколько лет назад. До того как... Как у нас всё тут накрылось...

— Что накрылось-то? Я из земщины и в аристократических раскладах не очень разбираюсь...

— Ага! Так и поверила! — Она лукаво улыбнулась. — Пепеляев-Горинович, который имеет самые непосредственные права на сам город Вышемир и прилегающие земли чуть ли не на двадцать километров окрест — случайно живет именно в этой земщине и ни в чем не разбирается!

— Отец, может, и разбирался. — Я пожал плечами. — Я — нет. Он специально отказался от дворянского звания. По каким-то своим причинам и резонам. И я его резоны уважаю. И восстанавливать аристократический статус не собираюсь, по крайней мере — понятия не имею, за каким бесом он мне сдался.

Она как-то резко стушевалась:

— Ну вот... Я тебя обидела? Нет? Ну хорошо... Я ведь понимаю всё это. Я сама такая! Потому и живу в Мозыре, а не в Збараже, под крылом у бабушки. И деда мой потому тут живет! — Она принялась оглядываться, выискивая короткую дорогу. — Вот тут — направо, потом прямо до во-о-он той большой липы, а потом увидишь двухэтажный дом с большим флюгером — это резиденция князей Вишневецких в Мозыре! А на самом деле — прибежище одной вздорной девушки и сумасшедшего старика, м-мм?

— Звучит неплохо, — усмехнулся я. — Я, может, и впишусь в вашу компанию...

— Так, ладно... — Вишневецкая сняла с головы шапку, и ее косички смешно запрыгали. — Все равно тебя надо к этому подготовить. Если не вдаваясь в подробности: десять лет назад у нас была война с другими аристократами. И всех наших взрослых убили. М-м-м, моих родителей — на моих глазах. Дед прикрыл меня и братьев... Но одним из нападающих был менталист. Точнее — менталистка. Заславская, из Сколе, это в Бескидах. Ну, неважно. Нас деда уберег, а вот себя — не очень. Он после того случая, как это... Ну — впал в детство, если говорить по-простому. Так что ты не удивляйся — чудачит! А ба... Бабуля то есть — она у меня огонь! В буквальном смысле: сильнейший пиромант, экстра-класса. Фактически сейчас она кланом и правит, из Збаража. Ну, и братьев воспитывает, держит в ежовых рукавицах. Они — просто стихийное бедствие, как будто не люди, а черные уруки! Но мне... Мне очень не хотелось, чтобы меня держали в ежовых рукавицах. Я — вздорная, легкомысленная и сумасбродная, так ба говорит... И когда дедуль сбежал в Мозырь — я сбежала за ним. Ну, поступить в колледж, за сумасшедшим стариком присмотреть. Благовидный предлог! Я очень, очень плохая, да? Фу-у-у, наконец-то всё рассказала! Чес-слово, полегчало. Будешь меня осуждать?

Я поцеловал ее в макушку и сказал:

— И не подумаю. Если бы ты не сбежала — мы бы не встретились... Смотри-ка, это, что ли — твой дом? А что там за мужик на крыльце с ручным пулеметом?

— Ой-ей, Пепеляев, открой скорее дверь, это не мужик, это мой дед! — Она чуть ли не на ходу выскочила из «Урсы» и на бегу закричала: — Деда-а-а, я тут!

— Внуча, а я это... — Мощный, широкоплечий старик в махровом халате, с растрепанной гривой седых волос и огромным черным пулеметом в руках как-то растерянно пожал плечами. — Тут эти, сваты приезжали... Товар там, купец, ля-ля, тополя... А я знаю, что у тебя жених есть, и на кой нам тогда еще сваты? Два жениха — не по-христиански! Ну, я и...

— Ой-ей... Деда, положи пулемет. Вон жених мой, в машине сидит. Пошли познакомлю! — Яся уже забежала в калитку, поднялась на крыльцо и делала мне знаки глазами. — Он ремонт поможет делать, фронтон, помнишь?

Я, надеясь, что всё понял правильно, с самым деловым видом вошел в калитку и протянул руку старику:

— Георгий Серафимович Пепеляев, к вашим услугам...

— Иеремия Михайлович Вишневецкий — к вашим. — Он церемонно поклонился. — Вы что же — тоже прибыли просить руки и сердца Ядвиги?

— Никак нет, я прибыл ремонтировать фронтон! — по-военному отрапортовал я. — А своей рукой и своим сердцем Яся, кажется, имеет право распоряжаться самостоятельно.

— О-о-о, какой конкретный и приятный молодой человек! — Старый Вишневецкий наконец соизволил заметить мою протянутую руку и пожал ее со страшной силой. — Ну, раз решили ремонтировать — то ремонтируйте. Я пойду в компьютер поиграю.

И кинул пулемет в ближайшие кусты, снял с плеч халат, оставшись в одних спортивных штанах и демонстрируя всему миру свой не по-стариковски мускулистый торс, украшенный множеством шрамов.

— У меня — катка! — пояснил Иеремия Михайлович и побежал трусцой внутрь дома.

— Опять забыл выпить таблетки, — вздохнула Яся. — Ничего, я сейчас чай сделаю и ему вместе с бутербродами лекарства принесу. Загоняй машину во двор и вообще — бери власть в свои руки. Покупки можешь на веранду заносить! — И убежала в дом.

— Однако! — Я был озадачен. — Вишневецкие, пулемет, сваты какие-то... Ситуация!

— ПРИСМОТРИСЬ К СТАРИКУ, — проснулся вдруг дракон. — И ЗАБЕРИ КОПЬЕ ИЗ МАШИНЫ. МЕНЯ ТЕРЗАЮТ СМУТНЫЕ СОМНЕНИЯ...

Меня они тоже терзали, если честно.

Глава 7. Общественно полезный труд

Сваты сватами, пулеметы пулеметами, но я приехал, чтобы ремонт делать. Тем паче у деда Яремы — то есть Иеремии Михайловича Вишневецкого — продолжалась катка: он лупил в хвост и гриву каких-то подростков в онлайн-игре, и добиться от него толку в плане информации о происшествии возможности не имелось.

Так что мы приступили к работе. Программа-минимум на сегодня предполагала починку фронтона. И не того фронтона, который огромный под основной крышей, а всего лишь его младшего брата — над крыльцом. Большой фронтон был каменный! В общем — от сердца отлегло, когда я увидел, что масштаб дела раз в пять меньше, чем я пессимистично прикидывал. Ну да, ну да, я хоть весь из себя джентльмен и трудоголик, но совершать подвиги во второй половине дня не очень люблю. Всё нужно делать с чувством, с толком, с расстановкой. А не авральными методами.

Так что я прямо в машине переоделся в «оливу», выгрузил из багажника покупки, вооружился предусмотрительно прихваченным с собой инструментом, походил туда-сюда по двору, нашел кое-какие материалы типа штабеля с дубовыми горбылями, получил благословение от Яси и сколотил приличные такие леса. Любо-дорого смотреть!

Ломик-гвоздодер у меня был свой, и я взобрался на самый верх конструкции, примерился — и принялся отдирать подгнившие и просто корявые доски, и швырять их вниз, имея в виду, что уберу их, но потом. Такая работа мне нравилась: что-нибудь разрушить, выломать с мясом — это любому мужчине по душе! Я даже насвистывал одну душевную старую бретонскую песенку, ошибочно принимаемую за немецкую, и дело спорилось, так что я сразу и не услышал Вишневецкую, которая вышла на крыльцо.

— Эй, Соловей-разбойник! — раздался девичий голос. — Ничего себе ты бурную деятельность развил! А я кофе сделала с горячими бутербродами! Слезай!

— Есть у меня одно правило... — начал ворчать я. — Сначала работа — потом бутерброды...

— Ой, да брось ты, слезай, а потом я тебе помогу, дотемна успеем! Буду подавать тебе штакетник, а ты станешь приколачивать...

Бутерброды пахли замечательно — ветчиной, яйцом, зеленью и сыром, да и кофе добавлял аппетитных ноток...

— И я помогу! Я тоже могу помогать! — раздался голос деда. — Катку-то мы все равно про-е...гра-ли! Кому тут надо помогать бутерброды есть? И вообще — я хозяин или где? Подавать доски буду тоже я! Во как!

Раздался щелчок пальцами, и штакетник из штабеля, прикрытого полиэтиленовой пленкой, вдруг досочка за досочкой прямо по воздуху тихо-мирно начал перелетать через весь двор и аккуратненько складываться на верхней площадке собранных мной лесов. Как вареники у того персонажа из «Ночи перед Рождеством».

— Однако! — сказал я. — Большое спасибо!

— Слезай давай, жених. Ты посмотри, какие бутерброды! Закачаешься! — Голос старика был жизнерадостным.

Дед определенно мне нравился. Хоть и с придурью, но, похоже, шурупит будь здоров. На ум стал приходить какой-то бородатый анекдот про притворявшегося глухим мужа, но тут же мое внимание переключилось на напитки и закуски, которые Яся вынесла на крыльцо вместе с раскладным столиком.

— Нет, ну... — Я развел руками. — Ну, это прекрасно! Я даже поработать не успел, а тут так кормят!

Жареные золотистые гренки, покрытые слоем мелко рубленной ветчины, перемешанной с сыром и зеленым луком, лежали красивой горкой на глиняном блюде. Рядом с ними стояли три чашки (хитрая Вишневецкая, похоже, знала, как выманить деда из-за компа) и блюдца со сладостями. Домашнее имбирное печенье, мягкие венские вафли и...

— Однако! — Я недоверчиво покосился на третье блюдце. — Это что, Ядвига Сигизмундовна?

— Это — шоколадная колбаса! — гордо сказала девушка. — Попробуй, обалдеешь!

— Я уже балдею. — Мне пришлось срочно чесать бороду, чтобы скрыть смущение. — Помнишь, ты говорила мне про кашу с ванилином кое-что?

— Это я научил ее батю делать кашу с ванилином! — заявил Вишневецкий, уселся на лавку и мигом набил себе рот бутербродами, печеньем и шоколадной колбасой. — Обалденно, ага!

Он жевал так, что у него шевелились уши, и запивал все это из большой чашки кофе. Похоже, ему и вправду было чертовски вкусно! Так что я не удержался и тоже набросился на угощение. И это на самом деле оказалось обалденно!

— Так что с колбасой-то? — Девушка потыкала меня ногой под столиком, по своему обыкновению.

— Сейчас, сейчас... — Я мигом дожевал, отпил кофе и взялся за сладости. — Нет, правда... Вот ты говорила про ванильную кашу, а я такое тебе скажу: из всех женщин, кто хоть раз в жизни меня угощал собственноручно приготовленной едой, ты — вторая, кто сделал шоколадную колбасу. Веришь?

— Верю! — Она закивала. — Это давнее искусство почти позабыто, и лишь в редких семьях хранят секрет волшебного лакомства... У меня просто куча всяких печенюшек осталась в хлебнице, и пачка масла была, и какао... Вот я вчера к твоему приезду и заморозила. А тебе правда нравится? А кто была первая женщина?

— Шоколадная колбаса — это вообще любовь всего моего детства! — признался я. — Фирменный мамин рецепт! И на вкус — очень похоже! Только она еще изюм иногда туда добавляла, а иногда — нет.

— О! — Яся обрадовалась. — А я думала — класть или нет... Я тоже люблю с изюмом!

— Вы, ребята, созданы друг для друга, — промычал дед, ухватил блюдце с кусками шоколадной колбасы, высыпал ее всю себе в рот и проглотил, кажется, не жуя. — Но колбасу я вам не отдам! Внуча, этот — нормальный. Леса сделал как полагается, надежно. Можно брать! А Шиша этого гони прочь со двора, и Ржевский у него какой-то жирный, неприятный...

— Какого Шиша, деда? — удивилась Яся.

— Который сватов засылал! Худой, и лицо у него как у пьющей женщины! Шиш... Или Кшиш? Или то Пшиш? — Старый Вишневецкий призадумался. — И Ржевский... Или Ржуский? В общем, нехорошие люди. А этот — хороший. Даром что нулевка. Но что нулевка — это тоже хорошо, ненавижу магов.

И сел по-турецки прямо в воздухе, примерно в полуметре над крыльцом, так, что полы его халата подметали пол. И таким образом улевитировал в дом. Я смотрел на него со все большим подозрением. А потом вдруг меня осенило!

— Однако, вспомнил! — Я даже засмеялся, так мне понравилась аналогия.

— Что вспомнил? — удивилась она, а потом спохватилась: — Спасибо, а? Ну, за то, что ты с дедом так запросто...

— А чего? — отмахнулся я. — Каждый сходит с ума по своему, м-мм? Главное, чтобы наша неадекватность не мешала жить окружающим. Твой дед нормальный еще по сравнению с некоторыми. А кто эти Шиш с Ржевским — мысли есть?

— Мыслей нет, чес-слово! — помотала она головой, и ее светлые волосы — уже не в косичках, а распущенные — тоже помотались из стороны в сторону. Красиво получилось! — Ты что вспомнил-то? Рассказывай!

— Рассказываю! В общем, была байка про мужика, который притворялся глухим, потому что его жена допекала со страшной силой. Лет десять он под глухого косил, а женщинка эта специально язык глухонемых выучила и стала ему что-то втирать жестами. Угадай, что мужик сделал? — Моя улыбка была довольно дурацкой.

— И что, и что? — Она склонила голову. — Что он сделал?

— Ослеп в ту же секунду!

— Ха-ха! — сказала Яся. — Но не ты первый, кто деда в этом подозревает. Чарторыйский, когда в последний раз у нас был, все повторял, что не понимает — он сильно тупой или сильно умный. Правда, потом вылетел из дедовского кабинета с красной рожей... Уж не знаю, что там произошло между ними...

— Так! — Я хлопнул себя по коленкам. — Я полез наверх. Надо доски забивать.

***

Работать с Вишневецкой мне понравилось. Не лезла под руку, не советовала «туда стучи, сюда не стучи». Надо придержать досочку — придержит, надо подать — подаст. Мы трепались обо всем на свете, и потихоньку фронтон приобретал божеский вид. Я рассказал ей про мужиков из Защобья, она мне — про то, что ходила на подготовительное отделение и видела там Шутова и Игнатова.

— Славные парни, — сказала она. — Игнатов, правда, слегка душный, а Шутов — явный подранок. Но — славные, чес-слово! Они попали к хорошему куратору, и преподаватели у подготовишек толковые. Все, кроме истории магии! — Ядвига с укором посмотрела на меня.

— До конца учебного года я точно из школы ни ногой, — напрямую ответил я на выпад Вишневецкой. — Нагрузка распределена, расписание составлено. Взялся — значит, не брошу. А вот летом уже поговорим... Но и там я хочу оставить себе в Вышемире полставки. Например — обществоведение.

— И что будешь делать? Кататься? — Она подняла бровь.

— Кататься, — кивнул я. — Если вправду станет понятно, что нужен и у вас, и у нас — завучи вывернутся и распределят нагрузку по три дня. Например: понедельник, вторник, среда — в школе, а четверг, пятница и суббота — в колледже. А если не нужен, если подыщут специалиста — то и нормально. По большому счету меня в колледже привлекают только две вещи...

— И какие же? — Она выгнула спинку, так что я волей-неволей скосил глаза еще на кое-какие вещи, которые не могли меня не привлекать.

— Ты. И жуткий профессиональный интерес. — Гнать правду-матку было легко и приятно. — Буду вести уроки у будущих магов и приставать к тебе между занятиями, в лаборантской! Это ли не мечта в чистом виде?

Двумя сильными ударами я добил последний гвоздь и повернулся к Ясе, чтобы сказать еще что-то, но тут же получил жаркий поцелуй и объятия, под нами даже леса закачались, и девушка от меня оторвалась с видимой досадой.

— Мне всё нравится, — сказала она. — Жду не дождусь, когда все так и будет. А пока-а-а...

— Будем красить? — Я неуверенно глянул на небо.

Темнело быстро, все-таки — осень на дворе!

— Хи-и-и! — Вишневецкая поняла мои сомнения, и отчего-то ей стало весело. — Мы в сервитуте! Здесь можно магичить, понимаешь? На бытовую магию вообще никаких ограничений! Смотри!

Она просто взяла — и нарисовала пальцем на водостоке, который шел вдоль края крыши, какую-то закорючку, потом — еще одну и еще... При этом девушка перемещалась по прочным, но дрожащим под нашим весом лесам, а я, пользуясь положением, делал вид, что страхую ее то за талию, то за бедра, то еще за что-нибудь, не менее приятное. Она хихикала, но свое странное творчество продолжала. Когда на водостоках уже имелись четыре закорючки, она попросила:

— Теперь отпусти меня, а то ты нулевка и эфир сквозь тебя не проходит! — И я отпустил.

Вишневецкая что-то прошептала одними губами, а потом дунула — и закорючки зажглись мягким золотым светом, ярким настолько, что можно было не то что красить — картины рисовать!

— А краска — алхимическая, — похвасталась она и безбоязненно сиганула с верхней площадки лесов вниз, ловко спружинив ногами. — Так что никакой пропитки не надо! Давай красить!

Благо размешивать краску все-таки нужно было по старинке: в дрель засандалили гнутый железный прут, открыли ведро и таким импровизированным миксером довели колор до глубокого зеленого оттенка, каким он и должен быть. И только я взял в руки валик, как послышался мощный звук клаксона и лучи фар осветили дом, двор, флюгер и некрашеный фронтон.

— Эгегей, ясновельможные паны и пекныя паненки! Дома ли девица Вишневецкая? — раздался зычный голос. — Принимай сватов, хозяева, а не пустите добром — войдем худом! Сильно нашему жениху ваша невеста пшиемна, и великая пшиязнь у него до нее имеется!

— Упс! — сказала Яся. — Это что — опять они? Я не знала, Пепеляев, чес-слово...

— ЕСЛИ ТЫ И СЕЙЧАС СОЛЬЕШЬСЯ, ИДИОТ, ТО Я ТЕБЯ БРОШУ, — сказал вдруг дракон. — ЕЙ-ЕЙ, КЛЯНУСЬ СВОИМ ХВОСТОМ. УЙДУ, НАПРИМЕР, К ЗБОРОВСКОМУ! ПОШЕЛ ТЫ В СРАКУ, ЕСЛИ НЕ ПРИМЕШЬ БОЙ!

— Мы принимаем бой, — сказал я.

— А? — удивилась девушка.

— Ты выйдешь за меня? — спросил я. — Не сейчас, конечно, а потом, в перспективе. Но мне нужно твое принципиальное согласие.

— Се-е-ейчас? — Она оторопела.

— Открывай ворота, принимай гостей, хлебом-солью встречай и вином угощай! — надрывался зычный голос за забором.

Машин там уже было явно больше, чем две.

— Ну? — поторопил ее я. — Говори уже, мне очень надо. Ты моя невеста или мы просто рядом погулять вышли?

— Невеста, невеста! Выйду за тебя, да! — закивала она. — Чес-слово, девяносто процентов, что да!

— Отлично! — Я бросил дрель-миксер на землю, на секунду прижал Ясю к себе, крепко поцеловал, метнулся к машине, дернул из двери МПЛ — и пошел к калитке.

— Ты куда, Пепеляев? Что ты собираешься делать?

— Не сметь идти за мной. Вперед — к деду, и полицию вызывайте. До того как они начнут — и не думай высовываться! — Я надавил голосом, и девушка вмиг посерьезнела, бровки ее сошлись на переносице, Яся кивнула — и по ступенькам крыльца вбежала в дом.

А я распахнул калитку и шагнул навстречу яркому свету фар, сжимая в правой руке рукоять лопатки, в левой — нож.

— Произошло досадное недоразумение, судари, — проговорил я, дождавшись, пока дракон оптимизирует светочувствительность глаз. — У Ядвиги Вишневецкой уже есть жених, и она дала свое согласие на брак.

— О, кур-р-рва! — раздался смутно знакомый голос с чертовски знакомым говором. — Йа-а-а пердоле, ты побачь, яке бидло! Это ж тот руды чорт из Вышемира! Поди узнай, якая холера ясна яго ту спровадзила?!

И тут мне навстречу выкатился Жевуский собственной лысой и жирной персоной! И в моей голове все стрикнуло, склеилось до чудовищной ясности! Не Ржевский и не Ржуский — Жевуский! И не Шиш, Кшиш или Пшиш, а Кшиштоф! Кшиштоф Радзивилл — вот кто сватался к моей Ясе! Меня одолела странная веселость: дед Вишневецкий сказал, что этот опустившийся магнатенок похож на пьющую женщину! Хо-о-о-о!

— Пепеляев, мать твою... — пропыхтел Жевуский, подбираясь ко мне. — Ты какого ляда тут делаешь?

Он осторожничал. Помнил, гад, как я его отделал.

— Я-то? Я ремонт делаю. Фронтон починяю в доме своей невесты. — Веселое состояние не желало меня отпускать, и это мне нравилось — тем более я уже чувствовал знакомый зуд по коже: дракон готовился меня защищать.

— «Невесты»? Ах ты... Пся крев! — Он весь начал покрываться изморозью, даже башка его заледенела, Жевуский стал похож на настоящего снеговика.

Выглядел он комично: ну чисто Олаф из «Холодного сердца». Только в зипуне, штанах и желтых сапогах. Вырядился, надо же!

— Отпусти и забудь, — сказал я. — Всё. Девушка занята. Пойди скажи Кшиштофу, что тут ловить нечего.

— Не позволя-а-ам! — Кшиштоф вдруг явился передо мной, как будто соткавшись из серой сумеречной хмари. — Кто ты есть такой, пес, шо росповедаешь мне, шо робиць?

Он был страшен. Серое лицо с черными глазницами, серо-черный плащ за спиной, какие-то темные вихри вокруг всей его фигуры... Наверное, не будь я нулевкой, то впечатлился бы. А так — что мне Гекуба? Что я Гекубе?

— Я есть Георгий Серафимович Пепеляев, — сказал я, глядя в темные провалы его глаз. — И Ядвига Вишневецкая — моя невеста.

— Хлоп смердячий! — Кшиштоф как будто увеличился в размере, первозданный мрак плясал вокруг Радзивилла сумасшедший танец.

— Панич, престань, он есть нулевка! — Снеговик, в который превратился Жевуский, вдруг рванул к аристократу, но был отброшен в сторону десницей Радзивилла.

— Смиерць яму!!! — Чудовищный вопль повис в воздухе.

Вокруг меня заплясали облака из праха, мир почернел, перед глазами завертелись серые мухи... И я с размаху влепил лопаткой по роже ясновельможному пану. А потом добавил — еще и еще, аж звон стоял на всю округу.

— Какая невоспитанность! — Я плюнул на кафтан рухнувшего на землю отпрыска некоронованных королей Литвы. — Какая бестактность! Вы ведете себя как шпана из подворотни, выставляете всю свою фамилию в дурном свете! Не сметь дергаться, Жевуский, иначе я отрублю тебе голову лопаткой и отправлю посылкой в Несвиж! Не доводи до греха! Твой панич вышел за всякие рамки законов людских и человеческих, и ты знаешь это!

Слышался лязг затворов: эти двое прибыли с эскортом, который теперь выгружался из машин и спешил на помощь своему хозяину. Да, люди Радзивиллов не торопились вступать в бой: они видели, что магический удар Кшиштофа не возымел эффекта, и опасались атаковать меня.

— Я говорил, что ненавижу магов? — Над моей головой левитировал Вишневецкий. — Ты, щеночек, можешь забирать свою свору и переть отсюда прямо до папочки — и как можно скорее, потому что, видит Бог и Пресвятая Дева Мария, я сейчас намерен свистнуть всем и каждому в Мозыре, что некромантская паскуда использовала магию смерти в этом чудесном городе. Как думаешь, что скажут Зоотерики? Скоморохи? Орда? Формация? Что скажет весь свирепый сервитутский народ? Если ты насрешь на общество — общество не заметит. Если общество насрет на тебя — ты утонешь в говне... Сможешь убить всех? Тридцать или пятьдесят тысяч бойцов?

Кшиштоф трогал свое резко опухающее лицо и зыркал черным глазом на меня. Я нажил себе смертельного врага — уже давно, но теперь — теперь мне следовало готовиться еще лучше. Они точно постараются убить меня. И Вишневецкого тоже, наверняка...

В этот самый момент улица полыхнула сине-красными огнями и бронеавтомобили полицейского отряда быстрого реагирования с визгом шин влетели на улицу Южную.

— Всем оставаться на своих местах, зафиксировано магопреступление первой категории! Сопротивление будет караться огнем на поражение! Внимание, работают негаторы! Прекратите использование магии!

— Не больно-то и хотелось. — Вишневецкий спланировал на крышу дома своего и уселся там на коньке в позе лотоса.

Полицейский спецназ в футуристического вида броне грамотно рассредоточивался по местности, тыча во всех нас воронеными стволами укороченных автоматов Татаринова. Я сел на землю у калитки и только сейчас обратил внимание на десяток — не меньше! — летающих дронов, которые, видимо, вились над нами все это время. Сервитут, однако! Киберсвобода и киберконцлагерь одновременно! Хорошо, что я взял лопатку, а не трость. Шанцевый инструмент к оружию не относится!

Глава 8. Социальная мобильность

— Всё! — Рикович хлопнул ладонями по столу. — Ты задолбал. У тебя два варианта: верстаться в опричники или становиться аристократом. Личное дворянство тоже вполне подойдет. Если станешь опричником, то я, ей-Богу, поспособствую: тебя в Великое Княжество Сахалинское запердолят, будешь там тюленям мозг компостировать и айнам лекции читать. И Радзивиллы тебя не достанут. А если дворянином все-таки... Я-а-ать, я даже не знаю... Нет, я могу челом бить Феодору Иоанновичу, и тебя к нему приволочь, и рассказать, какой ты зело пользительный дядечка, но-о-о-о... Может, колесует, может — опыты на тебе ставить станет, может — одарит поместьем и титулом. Не угадаешь. Всё-таки нулёвка — это нулёвка. Вроде как и ценный вассал, но...

Ядвига, как хорошая девочка, помалкивала и знай чай нам подливала. Она вообще умница и во время конфликта с Радзивиллом и после него, общаясь с полицейскими, удариться в эмоции себе не позволила, говорила коротко и по делу, отдавая первую скрипку мужчинам. Я был приятно удивлен — в который раз. Вот и теперь, взяв на себя роль хозяйки, она смотрелась куда как выигрышно. Например, по сравнению с явно находящимся в пограничном состоянии Иваном Ивановичем.

Бешенство и грубиянство Риковича можно было понять: я опять натворил черт-те что, и ему пришлось срываться черт-те откуда и лететь на конвертоплане в Мозырь — решать вопросы. А ведь имелось у меня подозрение, что Иван Иванович на самом деле — очень важная шишка и должен в Александровской Слободе или там в Москве сидеть и пальцем в экран тыкать, а не по полесским провинциальным городишкам носиться. Замначальника Сыскного приказа — или как там правильно его должность звучит? Фамилия, опять же, специфическая. Если только... Если только у него тут и без меня не имелось очень важных дел, которые были по статусу очень важной шишке!

— Еще раз объясните мне, идиоту, в чем такая уж большая проблема? — Я правда не понимал. И Гоша, сволочь, ничего не советовал, не подсовывал воспоминаний. И дракон молчал. — Дроны летали. Видео снимали. На видео видно, как эта панская курва запулила в меня какой-то магической мутью, а я после этого врезал ему лопаткой поперек физиономии. Самооборона! Он кругом виноват! Любой суд...

— Какой, на хрен, суд, Пепеляев?! — заорал вдруг Рикович. — Он — Радзивилл! Отпрыск одного из трех некромантских семейств Государства Российского! Да ему год домашнего ареста дадут максимум! Зачем мозырским законникам такие проблемы? Ты врубаешься, что такое есть некроманты в нашем мире? Какая это редкость и какая это опасность? Ты историк или где вообще? Знаешь, какой ultima ratio у некоронованных королей Литвы?

— Черная Панна Несвижа... — раздался над моим ухом голос Вишневецкого. — Кароль Станислав Радзивилл, более известный как Пане Коханку, призвал ультиму в 1777 году, когда войска султана Мустафы Секбати отступали от сожженной Москвы по полыхающим огнем народной войны Беларуси и Украине... Число погибших среди турок за сутки превысило двадцать пять тысяч человек, прочие же потеряли остатки дисциплины и превратились из организованной армии в разрозненные банды мародеров и разбойников, которые были уничтожаемы дворянскими дружинами, земским ополчением и государевыми людьми без счета.

— Вот! — Рикович снова хлопнул ладонями по столу. — На что у деда мозги набекрень — это я как менталист говорю, — а и тот соображает. Двадцать пять тысяч, разовое использование ультимы! Какой, к черту, суд? Нет, если бы он кого-то убил — то там совершенно другие критерии включились бы, это понятно. А тут у нас по факту что? Нападение, да. Более того... Жевуский его предупредил, что ты нулевка? Предупредил. Теперь грамотный адвокат мигом вывернет дело так, будто Кшиштоф знал, что тебе от его атаки ничего не будет. Мол, он просто попугать тебя решил — а ты превысил пределы необходимой самообороны. И это тебе надо штраф давать...

— Но эфирный след... — подала голос Яся, которая закончила накрывать на стол, примостилась у меня за спиной и теперь обнимала меня за плечи.

И это было очень, очень приятно.

— А кто его фиксировал? Где криминалисты? Как экспертизу проводить будем? — Рикович вцепился себе в волосы и здорово за них дернул. — Нет, Пепеляев, тебе не отвертеться, тебе нужно дворянство. Тогда вы раз-на-раз можете вопрос с Кшиштофом порешать и урона чести не будет. Иначе — Радзивиллы даже с риском получения государевой опалы просто и по-свински тебя прикончат. Дом твой взорвут, например, вместе со всеми жильцами. Или организуют землетрясение, ураган, наводнение или еще какое стихийное бедствие в твоем ненаглядном Вышемире... Какой-то цивильный дал лопатой поперек морды отпрыску знатнейшей фамилии Великого Княжества, соображаешь? Они этого не спустят, нет.

— Однако! — сказал я и выпал из реальности.

Что он прямо сейчас сказал? Радзивиллы организуют стихийное бедствие? В моей голове калейдоскопом пронеслись картины подтопленных аномальными весенними и осенними паводками окраин города, разгромленный шквалистым ветром центр с поваленными деревьями и сорванными крышами... А что, если уже организовали? Если это — все-таки их рук дело? Радзивиллов? Я хоть и принял мир Тверди как свой, взять магию за константу, как, например, циклоны и антициклоны или там — приливы и отливы, не мог. А тут, на Тверди, такое упущение было большой ошибкой.

Стихийная магия — для создания негативной погодной обстановки, точечные ментальные воздействия — чтобы свести с ума или довести до суицида тех же коммунальщиков, банальный найм через третьи руки уголовников и подкуп чиновников — чтобы дестабилизировать ситуацию... Если губернские и великокняжеские власти на это время просто приподзакрыли глаза на происходящее в Вышемире — например, из-за того самого падения числа инициаций первого порядка, — то всё это выглядело не просто возможным, а очень, очень реальным! А потом — вуаля: город, и окрестности, и недра с нефтью падают в руки радзивилловских клиентов или непосредственно Радзивиллов, какая красота!

Нет, определенно — с ними надо что-то решать. Но дворянство... Дворянство мне взваливать на себя не очень хотелось. Точнее — очень не хотелось. Почему? Потому что в отличие от моего мира и тамошней России здесь аристократия была и оставалась военно-служилым сословием. Никакого «Манифеста о вольности дворянства» тут и в помине не было! Все права и привилегии, земли и титулы, должности и звания даровались местной знати Государем по одной-единственной причине: они должны были воевать и служить. Аристократы наравне с опричниками являлись первой линией обороны рубежей богохранимого отечества. Поместное войско — вот что это было такое, только в современной интерпретации.

Не требовалось даже никаких специальных указов: само собой разумелось, что если, скажем, на границе Речи Посполитой или Балканской Федерации становится неспокойно, то кланы Беларуси, Волыни, Подолии, Бессарабии и Слобожанщины выделяют значительную часть своих дружинников для ее усиления. Если случается прорыв Хтони — клановые маги душат его всеми силами, самостоятельно или во взаимодействии с опричниками. Если случается большая война — кланы выставляют ровно то количество бойцов, которое предполагает величина и прибыльность их домена — или юридики, если угодно. Мене, текел, фарес — посчитано, взвешено, разделено.

Конечно, такие крупные и мощные кланы, как, например, Радзивиллы, могли позволить себе оставить в тылу кое-кого типа Кшиштофа... заменив его другими бойцами. Но по факту — тот же Кшиштоф наверняка принимал участие в боевых действиях на определенном этапе, иначе он мигом стал бы персоной нон грата в высшем обществе. Это мещане из земщины могли пожимать плечами и сидеть дома, пока не придет повестка. Да и жители сервитутов — тоже, все-таки у них своих проблем хватало: например, Аномалия рядом или еще какая зараза. Сервитуты просто так на месте ранее мирных городов почти никогда не возникали.

Поэтому быть аристократом в Государстве Российском — это постоянно жить на пороховой бочке. Рванет, не рванет... Заберут — не заберут? Как там говорил легендарный гусар Яков Кульнев? «Люблю Россию! Хороша она, матушка, еще и тем, что у нас в каком-нибудь углу да обязательно дерутся». Интересно, жил ли тут Кульнев?

Конечно, я считал себя в некотором роде патриотом и за богохранимое отечество постоять не отказывался. Я в принципе патриот в том смысле, что жить нигде, кроме как на земле, говорящей по-русски (или — в том числе и по-русски), не могу. Но идти убивать кого-то за тридевять земель во имя Государя и Государства, к которому у меня была целая куча вопросов? Нет уж, мой патриотизм другой... Я детей учу и у доски стою. И если кто-то скажет, что это менее важно, чем убийство супостатов — то пусть идет прямо к... Бисмарку! Даже не к нему, а к профессору географии из Лейпцига Оскару Пешелю. «Войны выигрывают школьные учителя и священники!» — вот что.

И вообще — я не маг. Я не могу быть аристократом!

— Ч-ч-ч-ч-ч! — Я включился в тот момент, когда Яся снова вступила в разговор, и, кажется, внутри себя пришел к тем же выводам, что и Рикович с Вишневецкими — в реальном мире. — А вот тут вы все ошибаетесь! В «Соборном уложении» ничего не говорится о том, кто может получить личное дворянство. Только о том, кто НЕ может! И нулевки среди них не упоминаются! Нулевки не являются цивильными, чес-слово! Я вообще-то историю Государства и права в Академии на десятку сдала!

Умница же, говорю! Молчала — а потом выдала! Золото, а не девушка! Рикович на сей раз вцепился в свою бороду — с не менее страшной силой, чем до этого — в волосы:

— Допустим... Допустим — это решение. Молча-а-ать, Пепеляев, никто тебя не спрашивает! В общем, Георгий наш Серафимович Пепеляев-Горинович может оспорить решение своего отца о переводе в мещанское сословие в суде последней инстанции — то есть у Государя или кого-либо из цесаревичей, это я уже говорил. И, принимая во внимание его военную службу — на секундочку, в Поисковом батальоне — и спасение офицера... А еще — четкую гражданскую позицию — на секундочку, помощь Сыскному приказу... И успехи на ниве педагогики — на секундочку, две инициации...

— Иван Иванович, ну что ты заладил, право слово — «на секундочку, на секундочку»! Ну не хочу я дворянство это, дадут землю черт-те где, в этом самом Сахалинском Великом Княжестве например или где-нибудь на границе Васюганской Хтони, и что? — Я форменным образом капризничал, хотя и понимал, что со всех сторон он прав.

Лучше одна дуэль с Кшиштофом, пусть с непонятным исходом, чем подставлять земляков, коллег, соседей и... И Ясю с ее удивительным дедом. Что там — на шпагах? На канделябрах? На пистолетах? Да хоть и на кулаках, плевать. Даже если ему магией разрешат пользоваться — тоже плевать. Воплощу имаго — и прикончу его, а там пусть хоть в поликлинику забирают, на опыты.

— А я говорю — тебя никто не спрашивает! — сверкнул глазами Иван Иванович, как настоящая большая шишка. — Ты будешь аристократом. Но челобитную о пересмотре дела кто-то из Рюриковичей увидит не раньше чем через пару недель, так что...

— Я это... — Вишневецкий как-то неуверенно покряхтел, почесал свою шевелюру, повертел головой растерянно, а потом внезапно глянул мне прямо в глаза, вдруг встал с места, и его фигура будто увеличилась в размерах, заполнив собой всю комнату, а голос загрохотал громче целого духового оркестра. — Я, Иеремия Корибут-Вишневецкий, Божьей милостью князь крови из рода Гедимина, светлейший князь Государства Российского, суверенный принц Священной империи людей, за отвагу и храбрость, проявленную при защите моего дома и чести моей внучки, посвящаю тебя, достойный и праведный муж Георгий, в рыцари и дарую тебе имение Горынь, что недалече от града Вышемира, двести гектар земли и усадьбу, и воды, и недра, и всякую тварь, там проживающую. На колени, рыцарь!

И я, черт бы меня побрал, ляпнулся на колени, совершенно не понимая, что происходит.

— Меч! — прогремел Вишневецкий.

Яся сунула ему в руки кухонный нож, и старик по очереди приложил его к моим плечам, а потом ка-а-ак влупил мне пощечину, у меня аж искры из глаз посыпались! После этого он поднял меня за грудки на уровень своего лица, поцеловал в обе щеки и сказал:

— Встань, рыцарь. Поздравляю, ты в дерьме.

И сел на свое место.

— Ни-хе-ра себе! — сказал Рикович. — Ни хера себе. Нет, ну... Ни хера себе...

Сыскарь переводил взгляд с меня на Иеремию Михайловича и обратно и был явно обескуражен таким неожиданным поворотом. Я вообще-то тоже.

— Внуча, — задумчиво пробормотал Вишневецкий. — А можешь дать мне сыру? Нет, нет, не маленький кусочек. Дай весь, а?

Он взял из рук Ядвиги четверть круга сыра, понюхал его, лизнул языком, а потом откусил огромный кусок и расплылся в счастливой улыбке.

— «Маасдам», — сказал он. — Люблю «маасдам». Я пойду катку сыграю, хорошо, внуча? Чаю ещё сделай мне, ладно? А то я как сыру поем, в горле пересыхает.

И как ни в чем не бывало взмыл к потолку, уперся в него ногами и вот так, вверх тормашками, двинулся к себе в комнату, перешагнув через люстру и слегка подпрыгнув вниз, чтобы вписаться в дверной проем. Он шел играть катку. И сыр жевал. Вообще: вверх ногами есть еду — это как? Дурдом какой-то.

— Я понять не могу… — Рикович выглядел более чем озадаченно. — Он сильно умный или сильно тупой? И это я как менталист спрашиваю!

***

Иван Иванович обещал найти мне секундантов. И уладить формальные вопросы, благо в моем случае это можно было сделать довольно просто: в Родословных книгах фамилия Пепеляевых-Гориновичей значилась, так что требовалось только признать аристократический статус семьи актуальным. Небось, какой-нибудь пустоцвет-канцелярист пальцем по нужным строчкам поводит, буквочки там волшебную светомузыку устроят — и вуаля. Я — дворянин, аристократ, рыцарь. Прости Господи, шляхтич!

Всё-таки старый Вишневецкий был тот еще жук. Мне понадобилось семь минут с включенным интернетом на смартфоне, чтобы выяснить, что подарил он мне НАШЕ имение, хотя и серьезно урезанное. И да: нашим, пепеляевским, оно в последний раз было не то триста, не то пятьсот лет назад. Потом Вишневецкие выкупили его или за долги забрали — бес их знает. А Иеремия Михайлович в своем сдвинутом набекрень мозгу все это держал! И в нужный момент выдал настоящий рояль в кустах... Рыцарем он меня сделал, однако! Да тут окрест на пятьсот километров никого, кроме Вишневецких и Радзивиллов, не водилось, кто имел такое право! Рыцарь — это ведь не российский и даже не великокняжеский метод! Это все в загнивающих Европах! А благодаря тройной титулатуре Ясин дедуля, как суверенный принц, вполне мог себе позволить производить в дворянство любого не цивильного, если имелись для этого серьезные основания.

Вот что значит разрубить гордиев узел, а? Еще и имение сбагрил, с которым Вишневецкие понятия не имели, что делать. Ну а как? Заброшенный клочок земли посреди земщины, ничего интересного. Или почти ничего.

Озеро Горынь — на левом берегу Днепра, километров за пять от великой реки, — и его окрестности издавна были вотчиной Горынычей. Откуда название? Да оттуда же, откуда и деревня Горивода. Иногда нефть из-под земли нет-нет да и просачивалась в водоем, и при неосторожном обращении с огнем можно было наблюдать пиротехнические явления. Так что Змей Горыныч — он не с гор. Он, скажем так, больше по горению специалист. А если еще и Пепеляев — то и по испепелению тоже.

Я пытался понять, что мне делать со всей этой информацией и с новыми обстоятельствами, так что ходил взад-вперед по мансардной комнатке под самой крышей, где меня разместили на ночь, и думал о тяжкой судьбе своей, время от времени останавливаясь у окна и поглядывая во двор, на замерший там черный электробусик с ярыжками из Сыскного приказа: они берегли наш сон от поползновений Радзивиллов, пока их рыжий босс-менталист решал вопросы в высших инстанциях.

Снизу, с первого этажа, раздавались звуки тяжелого симфо-рока, перемежающиеся пулеметными очередями: старик Вишневецкий играл очередную — которую за ночь? — катку, разнося по Сети в пух и прах недорослей откуда-нибудь с другого края Государства Российского. Например, из этого самого Сахалинского Великого Княжества, что бы это ни значило.

Вдруг легонько скрипнула сначала дверь, потом — половица, и я улыбнулся, увидев в оконном стекле отражение грациозного девичьего силуэта, который приближался ко мне. Пришла!

— Геор-р-р-р-ргий, — промурлыкала мне в самое ухо Яся, вставая на цыпочки. — Еще немного, и у тебя из ушей пойдет пар, чес-слово! Хватит уже думать о будущем, решать проблемы и делать дела. Я ту-у-ут!

Я повернулся к девушке, и мое сердце пропустило удар: на ней был один только легкий полупрозрачный пеньюар, под которым в лунном свете виднелось стройное тело, изящная небольшая грудь, тонкая талия, точеные бедра... Она была просто великолепна! Глаза Вишневецкой блестели, губы чуть приоткрылись... Ядвига склонила голову, улыбаясь:

— И что? Что скажешь? — Руки ее в это время жили своей жизнью: она расстегнула мне ремень, потом — потянула край футболки вверх... — Еще не передумал звать меня замуж?

Футболка полетела в сторону, ремень — тоже, я подхватил Вишневецкую на руки, впился в горячие губы поцелуем и, в пару шагов преодолев расстояние до кровати, осторожно опустил ее на постель.

— Пепеляев, знаешь что-о-о? — Ее горячее дыхание обжигало мою шею, я чувствовал прохладу и гладкость девичьей кожи, вдыхал самый лучший аромат в мире — запах любимой и желанной женщины. — Если нам кто-то помешает, я его убью... Иди ко мне, скорее!

Почему-то я точно знал: не помешают. Эта ночь — только наша, вся, сколько бы ее ни осталось. Радзивиллы, рыцари, аристократы, некроманты и все важные и страшные дела и мысли — все это могло пойти к бесам. До самого утра.

Глава 9. Ассертивность

Утро было добрым. Настолько добрым, насколько это вообще можно себе представить. Я вышел на крыльцо с кружкой кофе, поеживаясь от прохлады. Оранжевое осеннее солнце разгоняло своими лучами туман над мозырскими холмами. Иней, покрывавший затейливыми узорами подоконники, водостоки, оконные рамы, траву, листья деревьев и все вокруг, постепенно исчезал, превращаясь в маленькие холодные капельки. Я дунул, и воздух из легких вышел клубом пара.

— Как дыхание дракона, — сказала Яся. — А я колечками могу, смотри!

Колечки у нее получились такие, что любо-дорого смотреть: они проходили одно через другое, выплясывали в воздухе польки и полонезы и таяли в вышине.

— Пар — тоже вода, — улыбнулась Вишневецкая. — Вообще, это все такая условность: погодный маг, воздушный маг, водный маг... Вопрос широты взглядов и восприятия.

— Социолог, политолог, историк, — кивнул я. — Этнограф, антрополог.

— Именно! Чес-слово, ты второй мужчина в мире, который запросто понимает, что я имею в виду. Остальные вообще понимать не хотят, им только одного надо...

— Ага, — кивнул я. — Мне не только одного надо. Мне нужна вся Ядвига Вишневецкая, с потрохами. И с тараканами в голове. Одного хотеть — это несерьезно. Я заберу тебя всю.

— Ну-у-у-у! Только про потроха мы с тобой и не поговорили! — Она шутливо стукнула меня в плечо кулачком. — И что, не спросишь даже, кто был первый мужчина?

— Который тебя понимает? — Я откровенно ею любовался. — Это ж ясно как Божий день — дед!

— Дед! — кивнула она. — Правда — он классный? Понимаешь, почему я не могу его бросить?

— Однако, не бросим. Он с нами будет жить, правнуков нянчить. Сколько там маги живут — лет сто, сто пятьдесят, двести? А ему — за восемьдесят? Во-о-от, в самый раз! — Я подумал, что, скорее всего, Иеремия Михайлович переживет и меня, и сможет поддержать внучку после того, как я окончательно превращусь в монстра и меня забьют дубьем черные уруки из Орды, или собьют из ПЗРК опричные охотники на чудищ, или аристократы коллегиально запинают при помощи магии.

— КТО ЕЩЕ КОГО ЗАПИНАЕТ, — наконец подал голос дракон.

Похоже, все, что происходило со мной в Мозыре, его более чем устраивало, так что издеваться надо мной и подавать реплики в стиле «жги, убивай, трахай, доминируй, унижай» он не собирался.

— ОДНАКО, МЫ ВЕДЬ ЭТИМ И ЗАНИМАЛИСЬ! — возмутился дракон. — СМОТРИ, КАК ЛОВКО ВСЕ ВЫШЛО! ЛОПАТКОЙ РАДЗИВИЛЛУ ПО МОРДЕ ДАЛИ — ЭТО РАЗ, ДВОРЯНСТВО ВЕРНУЛИ — ЭТО ДВА, ЗЕМЛИЦЕЙ ОБЗАВЕЛИСЬ — ТРИ, НУ, И... НУ, И НОЧЬЮ, КОНЕЧНО, ТЫ БЫЛ МОЛОДЦОМ. Я-ТО ДУМАЛ, ТЫ ОПЯТЬ ЗАВЕДЕШЬ СВОЮ СРАНУЮ ШАРМАНКУ ПРО НРАВСТВЕННОСТЬ И ВНУТРЕННЕЕ УМИРОТВОРЕНИЕ...

— О чем задумался? — Ясные Ясины глаза смотрели мне в самую душу.

— О будущем, — честно признался я. — Бес его знает, как оно сложится.

«Трям-м-м!» — Из моего кармана раздался звук гитарного аккорда G, он же соль-мажор.

Пришло сообщение от Риковича, да не просто буквочки, а целое видео. Ну, вот этот вот кружочек, в котором расположилась говорящая рыжебородая голова сыскаря.

— Здрасьте,— сказал он. — Я обо всем договорился с Радзивиллами. Нам повезло, что старый Януш помер пару лет назад и сейчас всем заправляет Николай Казимир. С ним, по крайней мере, можно вести переговоры... Значит, я сам буду твоим секундантом, это их устраивает. Будете стреляться. На дуэльных пистолетах, по одному выстрелу. Учитывая обстоятельства — арена со стационарным негатором. Ближайшая — в поместье Волк-Ланевских.

Меня пока что все услышанное устраивало, а вот Яся прижала руки ко рту, и глаза у нее сделались очень испуганными. Голова с экрана продолжала вещать:

— Что касается причины, то мы сошлись на том, что историю со сватовством лучше на люди не выносить. Никто про Вишневецких упоминать публично не будет... Деталь интересная, да? Но — второстепенная. Ну, Кшиштоф назвал тебя смердячим хлопом, не зная, что ты — Пепеляев-Горинович, пусть твой отец и отказался от подобающего статуса. А ты съездил отпрыску Радзивиллов лопаткой по роже. Дал бы пощечину — это куда ни шло, но ясновельможному пану, шанцевым инструментом — моветон... В общем, сошлись на том, что после дуэли, каким бы ни был исход, урона чести никому не будет. Но знаешь... Я бы очень не рекомендовал тебе убивать Кшиштофа. Это ведь Радзивиллы. Некроманты. Сам понимаешь! Мертвый некромант иногда может быть даже хуже живого. — Рикович дернул себя за бороду. — На следующих выходных, в воскресенье после литургии, встретимся в Холмече, у ворот усадьбы Волк-Ланевских. Давай готовься морально и думай, как будешь выкручиваться. Мне, например, чтобы ты подох — тоже не улыбается.

— Ой-ёй, — сказала Яся, когда запись окончилась. — Дуэльные пистолеты? Это как Пушкин с Дантесом? С пятнадцати шагов, порох, пули и все такое?

— Однако, — сказал я, чувствуя, как настроение мое стремительно поднимается. — Это ведь лучший исход из возможных! Пусть хоть пристрелит меня, мне плевать!

— Эй, ты чего, Пепеляев? — Она погрозила мне пальцем. — Что за суицидальные мысли? Эрос и Танатос, и всё такое? Я ещё замужем ни разу не побыла, чтоб вдовой становиться.

— Ну уж нет! Самоубийство — для скучных нытиков! Нет на свете более жизнелюбивого парня, чем я. — Моя улыбка, может, была и придурковатой, но определенно искренней. — Помнишь про двойную или тройную жизнь одного провинциального учителя истории?

— Угу. — В ее мычании не было никакой уверенности. — Ты, кстати, должен мне про нее когда-нибудь рассказать.

— Вот тебе и «угу»! — Я сделал вид, что не услышал пассаж про «рассказать». — Нормально все будет, даже если он меня и пристрелит.

— Так и знай: мы с дедом приедем! — заявила Яся. — Я Сонечку Волк-Ланевскую знаю, она — моя однокурсница!

— Прекрасно! — Я схватил девушку, притянул к себе и расцеловал. — Значит — никому, кроме самой себя, не разрешай оказывать мне первую помощь. И не пугайся, что бы ни увидела... Я — это я, и я твой, Яся, ага?

— Линолеум? — вдруг раздался голос Вишневецкого откуда-то сбоку.

Дед сидел на ветке старой яблони во дворе, грыз зимнее яблоко — наверное, «антоновку», — и болтал ногами в тапках. Кроме тапок на нем были только ярко-красные синтетические шорты с принтом в виде акулок и простой деревянный крестик на шее. Старик был крепок, широкоплеч и кряжист, можно даже сказать — мускулист, и мог считаться мужчиной что надо. Он на самом деле выглядел просто отлично, хоть и зарос повсюду курчавым седым волосом. Похоже, на погоду ему было плевать, раз решил посидеть на ветке в шортах...

— Вы, конечно, Георгий, не мой вассал, и вообще — свободный рыцарь, но линолеум сам себя не положит! Тут какая штука, молодежь: я протер креслом линолеум, и надо бы все оттуда вынести, снять старый и положить новый, а? А потом занести обратно. Это с одной стороны... — Он спрыгнул на землю с высоты метров эдак пяти-шести, сунул в рот остаток яблока и прожевал его — вместе с хвостиком и семечками. — С другой стороны — мы можем прибить линолеум на потолок гвоздиками с золочеными шляпками и поставить компьютер туда.

— Куда — «туда»? — Я, кажется, слегка осип от неожиданности.

— Ну на потолок! — удивился моей несообразительности Вишневецкий. — Прибьем его золочеными гвоздиками!

— Кого?! — хором спросили мы с Ясей.

— Так компьютер! — мягко, по-доброму, пояснил Иеремия Михайлович.

— Нет, — помотал головой я. — Если гвоздиками — то он работать не будет.

— Да? Ну, тогда надо выносить-заносить... — развел руками Вишневецкий. — Пшли?

И мы пошли. А когда таскали с ним вдвоем мебель, старый князь в какой-то момент сказал:

— Знаешь, я ведь не ошибся, когда посвятил тебя в рыцари. Ты — благородный человек. Вот то, что сказал про правнуков и про старика к себе забрать — это ты мне бальзам на душу сделал. Потому что — искренне. Я такое чую, эх! — И в этот момент он был абсолютно в адеквате, я уверен. А в следующий — нет: — Рижский бальзам! Ты привезешь мне рижский бальзам в следующий раз? Я возьму лафитничек рижского, ломтик маасдама, конфеточку шоколадную, сяду вот так на крылечко, ноги свешу... И буду языком снежинки ловить! Лепота-а-а!

Но линолеум мы положили и мебель назад занесли. С придурью или нет, но работать дед умел, даром что князь. Золото, а не дед! И внучка у него — тоже золото.

***

Иногда я жалел, что в этом мире уродился нулевкой. Иметь в квартире телепорт, который переносил бы меня из Вышемира в Мозырь в любой момент, чтобы я мог вечером пить чай с Вишневецкими, проводить ночь с Ядвигой, а утром — в мгновение ока перемещаться в мою квартирку... Это было чертовски заманчивой идеей, да.

Но, как говорил один одиозный политический деятель, имеем то, что имеем. И это имеющееся — очень, очень весомо.

Я вел «Урсу» по темной трассе, которую, кажется, скоро смогу проехать с закрытыми глазами, и посматривал на свое отражение, которое нет-нет да и появлялось в лобовом стекле, когда световые блики от фонарей и фар встречных и попутных автомобилей давали ему такую возможность.

— НЕ ЗНАЮ! — рявкнул вдруг дракон, сверкнув на меня своими огненными очами. — ДУМАЮ, ВЫДЮЖИМ! И ДУМАЮ, ОН ПОПРОБУЕТ ЖУЛЬНИЧАТЬ!

Он вообще странно вел себя в последнее время, этот ящер. Как будто нам потихоньку удавался некий компромисс, который устраивал обоих. Не знаю, может быть, я сдавался, превращался в настоящего дракона, сложно сказать... Цели драконов оставались неясными, их высшее предназначение — тоже. Я уже знал точно: мой дракон и тот, белый, которого тут звали Малютой Скуратовым-Бельским, как знаменитого опричника из моего мира, — они не были идентичны. Это вам не дурацкий хтонический симбионт, который может скакать от одного реципиента к другому... Мой дракон спал долго, с самого моего рождения, пока не встретил своего старшего собрата и не активизировался.

Всё, что я прочел тут в умных книгах и услышал от умных людей по поводу появления драконов, сводилось к одному: они являются не просто так, а в ключевой для какой-то территории момент. Этакий джокер, случайная карта, которая может повернуть колесо истории в любую сторону. Кое-кто из любителей порассуждать на драконью тематику называли их хранителями баланса, служителями мирового равновесия... Вроде как Тугарин Змей появился в момент расцвета древнерусского государства, чтобы прекратить его экспансию, и якобы именно из-за его деятельности одна волна кочевников за другой накатывали на Русь в течение чуть ли не трехсот лет. Хорошо известный мне Ян Жижка, лидер чешских таборитов и тоже — дракон, похоронил идею великих кланов Священной империи Людей о всеевропейском и всемирном господстве, превратив движение гуситов из религиозно-гуманистического в воинственно-пассионарное. Малюта, похоже, подставил плечо Иоанну Грозному тоже в очень непростой момент истории... Семибоярщина грозила развалить Государство Российское на куски, оставив его на задворках истории: Авалон, Арагон, Галлия уже вовсю делили мир после Великих географических открытий, и при отсутствии реального противовеса на Востоке и необходимости оглядываться на династию величайших магов-менталистов мира, повелевающих самой обширной и обладающей огромным населением страной — Бог знает до каких пределов они нарастили бы свое могущество!

В общем, некий смысл в каждом из явлений драконов миру можно было проследить. Или — натянуть сову на глобус, если смысл не прослеживался. Это мы, историки, умеем. Тем более я еще и географ, к тому же — почти непьющий, так что с глобусами у меня всё в порядке.

А я? Зачем здесь я? Почему меня занесло в мой провинциальный, никому не нужный Вышемир, а не туда, где большие и сильные дяди решают судьбы мира? Из-за нефти? Смешно! Из-за Радзивиллов? Из-за Вишневецких? Тоже странно. Но... Что делает Рикович в этих местах? Почему старый Вишневецкий отдал мне именно Горынь? Почему Кшиштоф сватался к Ядвиге?

— Так, стоп! — Я дал по тормозам. — Горынь. Вышемир. Ядвига. Радзивиллы. Нефть. Приданое? Горынь — приданое Ядвиги? Двести гектар земли? Несолидно для княжны... Или — солидно?

Тук-тук! Вдруг в окно автомобиля постучали, и я дернулся сначала за тростью (она лежала на соседнем сиденье), потом — за лопаткой (она торчала в кармашке водительской дверцы).

А потом плюнул и глянул, кто там стучит.

— Вы нас подвезете? Вы за нами остановились? — В окно смотрели целых четыре девчачьих мордашки!

— Однако! — Я нажатием кнопки опустил стекло. — А вы кто и куда?

Притормозил-то я опять у Защобья! Что за место заколдованное-то такое?

— Мы в Вышемир, в педколледж! — едва ли не хором пропели они.

— А, будущие коллеги! — От сердца у меня отлегло. — Залезайте, двери открыты. Я тоже в Вышемир еду.

В конце концов, их было четверо, они тут поздним вечером ловили попутку, и бес знает сколько еще могли бы прождать на ветру под моросящим дождем... И мало ли кто их решит подобрать? А я — это я! Я не какой-нибудь аферист-проходимец. Довезу в лучшем виде.

— В каком смысле — «коллеги»? — Девчонки даже притормозили слегка, разглядывая «Урсу» и мою бородатую физиономию.

— Я историк, из шестой школы, — пояснил я.

— А-а-а... — Они явно пребывали в состоянии когнитивного диссонанса и, наверное, потому все вместе втиснулись на заднее сиденье.

Автостопщицы были худенькие (потому и влезли все вчетвером), ярко накрашенные, с сумками и рюкзачками. Самые обычные, без имплантов, мутаций, татуировок и пирсинга. Им было лет по семнадцать-восемнадцать. Студентки! Может, если бы в сознании здешнего Гоши не прописался умудренный опытом смертельно больной педагог на десять лет старше — он бы и засмущался, и начал бы что-то иметь в виду, но для меня девочки эти казались гораздо ближе к моим ученицам-старшеклассницам, чем к тем, кого я мог воспринять как женщин.

— Печку включить? Есть хотите? — Я ровно вёл «Урсу» по трассе, а они шушукались.

— Включите потеплее, да... — наконец попросили они.

— Так что насчет еды? Там в кармашках гляньте — есть протеиновые батончики. Чай-кофе не предлагаю, это в сервис не входит. — Мне было отчего-то смешно.

Я тут минуту назад думал о высоких материях и великих смыслах, предназначении и вселенском заговоре, в центре которого оказался. А может быть, все было гораздо проще, и моя задача в этом мире заключалась в том, чтобы подвезти сегодня четырех девчонок из защобьевской юридики (или откуда там они?) до общаги земского педколледжа? Чтобы одна из них не простудилась, не заболела, не завалила сессию и все-таки пошла работать в школу, и там воспитала, например, великого дипломата, который благодаря... Чему они там учатся? Иностранные языки преподавать? Ну, тогда — благодаря знанию эльфийского сумеет предотвратить войну между Авалоном и Государством Российским лет через тридцать.

Не всегда всё пляшет вокруг нас. Иногда мы — второстепенные персонажи, может быть, наша роль — эпизодическая или вовсе массовка. И нет в этом ничего страшного и удивительного.

— ДРАКОНЫ НЕ БЫВАЮТ В МАССОВКЕ! — возмутился дракон. — НО В ЭПИЗОДАХ ВСТРЕЧАЮТСЯ, ДА...

— А вы эльфийский преподавать учитесь? — спросил я, обгоняя какой-то большегрузный автомобиль.

— Эльфийский, авалонский разговорный и шпракх! — отчиталась та из них, которая откусывала протеиновый батончик самыми мелкими кусочками.

Эти батончики — коварная штука. Очень вязкие, сладкие, липкие и пить после них хочется. Но питательные, да!

— Вода — в багажнике, в белой канистрочке на три литра, — сказал я. — Не напускайте мне туда корабликов.

— Ну-у-у! — возмутились они.

И как я мог о них такое подумать, да? Девочки такие девочки! Они не пускают кораблики в бутылки с питьем, не сморкаются, и их никогда не пучит, хо-хо! Но вообще — жалко их. Тут и здоровенные мужики в школе пасуют, не то что такие пигалицы. Хотя из этих училки получатся хорошие, наверное. Табачищем от них не несет, матом они не ругаются, две вон даже конспекты какие-то достали...

— Вас до колледжа довезти? — спросил я. — На улицу Достоевского?

— А можно? — обрадовались будущие педагоги.

— Нужно. Мы, учителя, должны помогать друг другу, да? — Такой тезис был очень спорным, но им пока знать этого не полагалось.

Вот после пары лет в школе — это другой вопрос. Сами поймут.

— Вы нас просто спасаете... У нас практика завтра начинается, а мы на электричку опоздали, у Юлькиного папы машина сломалась! А вы что — правда учитель? А откуда у вас такая машина? Ой, такое нельзя спрашивать, да? — Они щебетали там, на заднем сиденье, и я половину вопросов не слышал, но беседу — поддерживал.

— Можно, почему нет? У меня не одна работа, в школе на «Урсу» не заработаете, даже не мечтайте... Хотя — заработав репутацию и набрав базу для репетиторства — года за два или три вполне, вполне... Если ваш муж будет работать в органах и подгонит конфискат!

Они вежливо похихикали над моими корявыми шутками, а потом мне позвонила Яся — по видеосвязи, и я ей рассказал, кого везу. Конечно, пользоваться видеосвязью во время дороги небезопасно, но — очень хотелось, потому как в земщине такой формат будет недоступным. Да и дорога оказалась хорошо освещенной и почти пустой, и телефон был закреплён на панели так, чтобы я мог одновременно посматривать на дорогу и на экран.

— Знаешь, Пепеляев, это ведь удивительно! Чес-слово! Девочки-студентки, да? В твоем стиле было бы напихать полную машину уголовников-снага или каких-нибудь сумасшедших киборгов... Девчонки, пожалуйста, присмотрите за ним, ладно? Я вижу — переднее сиденье у него свободно, и если он остановится, чтобы подобрать какого-нибудь странного типа — разрешаю вам заблокировать двери! — Яся смеялась.

— Вот такого ты обо мне мнения, да? — Я улыбался в ответ. — Такое впечатление у тебя обо мне сложилось?

— О-о-о да! — Вишневецкая активно закивала. — Так что, присмотрите?

— Да-а-а! — откликнулись студентки.

— Тогда всё, следи за дорогой. — Яся послала воздушный поцелуй. — Завтра созвонимся, ага?

— Ага! — откликнулся я. И стал следить за дорогой.

А девчонки спросили:

— Это ваша жена?

— Невеста.

— Классная...

— Лучшая в мире! — согласился я. — И тоже, кстати, препод! Наша с вами коллега.

— Ва-а-ау!

Кажется, только что я подарил четырем начинающим педагогам надежду на клевое профессиональное будущее. Будут думать, что можно работать преподом и при этом ездить на крутом внедорожнике и выглядеть как супермодель... С другой стороны — почему бы и нет? Кто мешает им тоже стать НЕ ТОЛЬКО преподами?

Так или иначе — до Вышемира я доехал очень спокойно. Может, это девчачья аура так влияла, а может — причины были куда более материальными. Кто знает?

Глава 10. Самостоятельная работа

Первый день после каникул в школе — всегда интересный, даже если каникулы были маленькими, осенними.

В классе постоянно царит какая-то суета, всем есть о чем пообщаться, дети соскучились друг по другу... Под надзором педагога, загруженные работой, школьники ещё держат себя в руках, но стоит только учителю выйти в коридор, отбежать в учительскую, переговорить с завучем или ответить на телефонный звонок — пусть это и запрещено, — как гул в оставленном без присмотра кабинете нарастает:

— ...пшт-пшт-пшт... — Первые десять секунд детишки еще шепчутся, делая воспитанный вид.

Но шепчутся все, весь класс, и потому шептать нужно с каждой секундой все громче, чтобы собеседник тебя слышал, и через считаные мгновения шепот перерастает в многоголосый бубнеж:

— ...бу-бу-бу-бу-бу… — Сквозь открытую дверь оживленную и жизнерадостную беседу мальчишек и девчонок уже прилично слышно в коридоре.

Через тридцать секунд и этой громкости становится недостаточно, и двадцать или тридцать учеников в покинутом классе теперь издают звук, подобный штормовому прибою, начинают грохотать стулья, скрипеть парты…

— Тра-та-та-та! Бла-бла-бла! Уру-ру-ру!

А если учитель не успел вернуться за минуту, его ждет великолепный зов джунглей, яростное: «А-А-А-А-А!!!» — которое вбивается в мозг торопящемуся на урок педагогу, начиная с лестничной площадки первого этажа и заканчивая дверями кабинета.

Пытаться это предотвратить, дав детям задание или попросив «посидеть тихонечко» — затея мертвая изначально. Тактика не сработает. Так было, так есть и так будет. Они сами это перерастут: какие-то коллективы — к восьмому, какие-то — к девятому классу. С определённого момента для ребят просто бегать и орать — уже неактуально, их начинает интересовать другое времяпрепровождение, иногда не менее разрушительное, но однозначно — гораздо более тихое.

Не оставляйте детей без присмотра — вот единственный выход... Но иногда этого просто не избежать: школа — это школа, и многозадачность для учителя — второе имя. Как за десять или пятнадцать минут перемены одновременно отвести детей в столовую, сдать бумажки секретарше Верочке, которой нужно чтоб «все было и-де-аль-но», взять журнал в учительской и собраться на пятиминутку у Ингриды Клаусовны по поводу состояния школьных туалетов, обписянных нерадивыми мальчишками вдоль и поперек, и при этом — хорошо подготовиться к уроку? Карты там на доску повесить, портретики закрепить, тему написать и ключевые термины цветным мелком выделить? Ответ один: никак! Учитель изначально поставлен в условия, при которых он физически не может делать все, что от него требуется.

«Это не-ре-аль-но!» — сказала бы Верочка.

Именно поэтому, сидя с Элессаровым и Джабраиловым на последней парте во время очередной совещаловки или педсовета, на информацию о новых Очень Важных Делах и Совершенно Необходимых Документах, которые нужно сделать Срочно, Немедленно и Еще Вчера (иначе все будут иметь бледный вид), мы периодически переглядывались и кто-то из нас вальяжным шепотом произносил:

— Делать мы этого, конечно же, не будем.

Остальные мужчины понимающе кивали. Все-таки все мы считали, что в школе для учителя основная задача — вести уроки и смотреть за тем, чтобы дети не поубивались. Остальное — мишура. Надстройка над базисом.

Сегодня такой надстройкой стало пришествие практиканток из педколледжа. Практикантки — это всегда событие.

Старые училки могут поцыкать зубом и пообсуждать их юбочки и жакетики, косметику, колготки и туфли на каблуках. Девчонки с восьмого по десятый класс, кстати, занимаются примерно тем же. Педагоги, которым поручают кураторство над молодым пополнением, с одной стороны, могут попробовать свалить на студенток рутинную работу: ну, знаете, это когда обучение детей и уроки мешают писать планы и делать отчеты. С другой стороны — ответственность! Молоденькая эта напреподает, потом разгребай за ней! Или дисциплину не удержит, и дети на уроке вместо учебы на хвостах станут висеть и хату разносить...

Ну, а ученики и учителя мужескаго полу, конечно, практиканткам рады безмерно. Они ж молоденькие, свеженькие, обычно — ужасно нарядные, и являют собой настоящее украшение окружающей серой действительности. Даже без всякой задней или там передней мысли: женщина в принципе является одним из самых красивых явлений во вселенной, а женщина молодая и ухоженная — так и тем паче...

Так что в кабинет я ворвался в состоянии весьма озадаченном: на следующий урок, после форточки, перенимать опыт должна была прийти не то рота, не то батальон этих самых молодых и ухоженных. Хотелось произвести впечатление. Нет, не как мужчина. Как профессионал! Мне не нужна их влюбленность, я хочу, чтобы они восторгались моими педагогическими талантами и считали образцом для подражания!

И чем я их таким буду удивлять? В дирижабль поиграть или «фокус со стулом» показать? А может — зайти с картинок? Какие ещё у меня приёмчики в загашнике?

Я вихрем пронесся через весь класс к своему столу и окинул взглядом помещение.

Ор стих, всклокоченные и раскрасневшиеся семиклашки растерянно оглядывались, пытаясь привести себя и свои рабочие места в порядок. Парты стояли криво, на полу валялись бумажки, на доске был намалеван огромный пенис и еще какие-то легкомысленные цветочки и смайлики.

— Так, — сказал я, разглядывая девочек и мальчиков. — У вас, похоже, было очень много свободного времени на повторение домашнего задания, раз вы его так бездарно расходовали... Что ж, седьмой класс, присаживайтесь, открывайте свои тетради. Я думал, мы с вами поговорим про Гуситские войны, таборитов и Яна Жижку, но смотрю, что придется отложить такую весёлую тему на следующий урок. Итак, самостоятельная работа...

— Не-е-е-ет... — завыли детки.

— Воздаяние, друзья мои! — чувствуя себя библейским пророком, провозгласил я. — Каждое действие имеет свои последствия, любое событие имеет причины и предпосылки. У самостоятельной работы они очевидны: вот, вот и вот.

Я ткнул пальцем в очевидные факты вандализма и надругательства над моим кабинетом и продолжил вещать:

— И ладно если бы нарисовано было талантливо. А то ведь с реальностью сие изображение имеет очень мало общего и может создать прискорбные иллюзии, которые также в дальнейшем будут иметь печальные последствия для вашей психики... Поэтому, пока я буду тут наводить порядок, вы поработаете сами. При этом прошу заметить: самостоятельная работа не есть наказание за плохое поведение. Отметки за поведение ставить непедагогично и наказывать учёбой — тоже. Всеобщее образование — не наказание, а великая привилегия. Самостоятельная — это всего лишь одна из форм контроля знаний, и формы эти учитель волен выбирать на свое усмотрение. А вот уж усмотрение учителя зависит от его настроения, а настроение — от вашего поведения...

Со стонами и вздохами семиклассники открывали тетради. Многим из них до сих пор и в голову не пришло подготовиться к уроку: доставать учебники и другие принадлежности из рюкзаков они принялись только сейчас.

— Правила вы помните: десять вопросов — десять ответов. Каждый правильный ответ — один балл, при условии, что вы не подглядываете в учебник и тетрадь. Смотрите в тетрадь — максимум семь. Смотрите в учебник — максимум четыре. Решайте сами, какой результат вас устраивает... Вопросы диктую один раз, потому слушайте и записывайте внимательно...

— Ну подождите, ну Георгий Серафи-и-имович! — Многоголосый плач Ярославны раздается в кабинете, а потому первый вопрос я проговариваю очень тихо.

Тишина порождает тишину, шум порождает шум.

— Что такое феодализм? — диктую медленно и хмуро оглядываю класс. — Записали?

— Не-е-ет!

— Второй вопрос: перечислите основные сословия феодального общества...

Уже через пять минут класс наполняется деловитым сопением и шелестом книжных и тетрадных страниц. Никогда дети так усердно не читают параграф или конспект, как во время самостоятельной работы. У этих с самооценкой все в порядке, восемьдесят процентов согласны на семерку, и в целом неплохо работали на уроках, так что легально списать у них есть откуда: с потолка вопросы я не беру, мы все это проходили и записывали, так что шелестеть тетрадкой, вчитываясь в свои закорючки, смысл для них есть.

Сам я в это время хожу по кабинету и с ужасным скрежетом двигаю парты, выставляя их в ровные ряды, поднимаю с пола бумажные шарики и вытираю с доски меловые гениталии. Кое-кому стыдно, кое-кому — досадно, я ведь мешаю списывать!

Ну, как говорил товарищ Будда, жизнь есть страдание. Пусть с седьмого класса к этому привыкают...

***

В учительской было тесно от практиканток. Девочки из педколледжа столпились около расписания и перешептывались, стучали каблучками по полу и хорошо пахли. Первая неделя первой практики — это всегда что-то вроде знакомства со школой. Студентки педколледжа в принципе только начинают смотреть на образовательный процесс с другой, учительской, стороны. Будут ходить на уроки и классные часы, перенимать опыт работы, приглядываться к ученикам... На второй и третьей неделе — начнут сами вести учебные занятия.

Вышемирский педколледж — это иняз, плюс начальная школа, плюс социальные педагоги и логопеды-дефектологи. Почему такой набор профессий? Исходя из дефицита кадров. Нелюдские языки все более востребованы. С кхазадскими кланами у Российской Империи всегда были очень плотные торгово-экономические отношения, а Авалон есть Авалон — на разговорном авалонском, который так похож на наш земной английский, но с более вменяемой связью между написанием и произношением, говорит чуть ли не миллиард людей. А эльфийский ламбе так и вовсе является тут для магов и ученых чем-то типа латыни нашего мира.

Нет, латынь тут тоже есть и тоже используется, но... Она, как бы это сказать... Очень прочно ассоциируется с Арагоном. А Арагон здесь — эдакая притча во языцех. Просто представьте себе наш земной Израиль со всей его теорией и практикой ведения внешней и внутренней политики и увеличьте в сто тысяч раз, сообразно площади территории Арагона в Европе, например. Такой себе триггер получается. Но это к делу не относится.

А вот соцпеды и логопеды-дефектологи — очень относятся. По земским реалиям это специалисты архиважные. На них, можно сказать, система образования и держится: одни вытягивают всю нагрузку по работе с трудными семьями, вторые за четыре года начальной школы стараются более-менее уравнять в развитии школьников разных рас. Это же земщина, тут эльфы с гоблинами в одном классе учатся и снага — с кхазадами. Все должно быть чудовищно и однообразно, и без школы этого идеала никак не добиться.

— Здравствуйте, коллеги, — сказал я, оглядывая стайку практиканток. — Меня зовут Георгий Серафимович, я учитель истории, и я умею читать мысли. Хотите, скажу, о чем вы все думаете прямо сейчас, на четвертом уроке?

— Это тот, который нас подвез! — раздался громкий шепот, и я чуть не рассмеялся.

Бог говорит с нами обстоятельствами жизни, да? Конечно, эти четыре пигалицы попали на практику к нам в школу!

— И о чем же мы думаем? — спросили они.

— Вы все думаете о том, что дают в школьной столовой. — Я едва сдерживал улыбку. — И никто из вас не успел позавтракать, потому что все ждали очереди в душ в общаге, а потом полтора часа красились и волосы завивали. Правду говорю?

— Ну-у-у-у... — затянули они.

Девочки такие девочки. Никогда не признаются! Они же родились напудренные и со стрелками на глазах! И никогда не хотят есть, да?

— Я организовал тринадцать тарелок рассольника и двадцать шесть кусков хлеба. — Мое заявление заставило их прийти в очень серьезное оживление.

Глаза практиканток заблестели. А одна — та, что отрицала запуск корабликов в канистру с водой вчера в «Урсе», спросила:

— А почему тринадцать? Нас же двенадцать!

— А я что — буду сидеть и просто так смотреть, как вы рассольник трескаете? — искренне удивился я. — За мной!

По пути я встретил Джабраилова, и он со всей присущей ему восточной эмоциональностью всплеснул руками и поцокал языком, явно не понимая, в какой момент профукал свое счастье. А он не профукивал. Он просто в общаге не жил, он у тетки квартировал во время учебы в универе, и тетка эта его сильно любила и кормила всякими кебабами и эчпочмаками. А я прекрасно помнил, как у меня желудок узлом завязывался на практике... Вот и предвосхитил голодные обмороки. У нас на практике в универе, кстати, пара девчонок на самом деле сознание теряли.

— Георгий Серафимович, куда вы их ведете?! — выскочила в коридор Ингрида Клаусовна, заподозрив Бог весть что.

— Кормить рассольником, Ингрида Клаусовна! — Я наклонился поближе к директору и прошептал: — Не переживайте, чек через буфет я пробил на свое имя, у меня вычтут. Никому ни слова.

— Э-э-э-э... — Кхазадка сняла с переносицы очки и почесала дужкой затылок. — Недоработочка, да. Завтра организуем им питание. Нехорошо получилось!

Вот! Я знал, что у нас не руководитель, а золото! Однако, не золото — чистый мифрил!

***

Холод со своими присными ждал меня после уроков прямо на парковке у магазина, где я ставил машину, чтобы не отсвечивать у школы «Урсой». Коллеги и ученики давно знали, что я прирабатываю на стороне и доходы мои значительно превышают все, что может вообразить себе учитель истории, но глаза членам коллектива я старался лишний раз не мозолить и раздражителем не становиться.

— Как мне теперь к вам обращаться, Георгий Серафимович? — спросил мафиози, неожиданно принявшись «выкать». — Ваше благородие? Сэр рыцарь? Пан Пепеляев-Горинович?

— По имени-отчеству будет вполне достаточно, — буркнул я.

Вот вам и конспирация. Уже уголовники всякие знают, что я теперь аристократ! И панами обзываются.

— Во-первых, хочу сказать, что лопатой по роже — это, конечно... — Его ухмылка была весьма злорадной, но я быстро прервал Холода.

— Не стоит об этом, ладно? — выставил я вперед открытую ладонь. — Получилось то, что получилось. Вы ведь не за тем, чтобы поздравить меня с новым статусом, приехали?

— И за этим тоже. Для начала уточним: все наши договоренности в силе? На прежних условиях? — Он достал из внутреннего кармана портсигар, сунул в уголок рта сигарету с золотым ободком, но прикуривать не торопился.

— О да, — кивнул я. — Пока вы не переходите границ. Есть какая-то информация по моей теме?

— Есть... Но я не знаю, насколько... Хм! Ваши этические нормы для меня — темный лес. Но вот вам адрес. — Холод протянул кусочек картона. — Сходите осмотритесь. Там какие-то хлыщи из сервитута развели непонятную активность, занимаются с детишками. Мой интерес очень простой: не поиметь бы под боком конкурентов...

Картонку я взял и выжидающе уставился на криминального босса. Он явно хотел от меня чего-то еще.

— Вот что... — Холод глянул на одного из своих охранников, и тот мигом щелкнул зажигалкой, давая боссу возможность прикурить. — Бодаться с Радзивиллами я не буду, это понятно. Но от заезжих охотников за головами, буде такие в ближайший месяц заявятся, вас прикрою. Просто так, по личной инициативе. В конце концов — мы земляки. Мне претит, когда какие-то умники лезут грязными лапами в наши вышемирские дела. Мы тут как-нибудь сами разберемся у себя.

— Очень приятно... На этом все? — Такой подход мне, конечно, не мог не нравиться.

— Н-нет... — Он замялся. — Не всё.

Холод — замялся! Это было что-то новое, и я понять не мог такого его поведения. Большим пальцем правой руки, в которой при этом держал сигарету, мафиози почесал левую бровь и проговорил:

— Моя внучка в шестую школу переходит. Ну, к вам. В восьмой класс. Ей обществоведение сдавать, поступать хочет на юридический, а училка у нее с придурью... Ну — никакая! А у вас коллектив сильный. Возьмешь позаниматься? — Он снова переключился на «ты». — Наська — хорошая девочка. Ничего про мои дела не знает... Светикова ее фамилия. Чего ты смотришь? Дочкина! А дочка у меня — замужем, за инженером! Никакого отношения к моим делам!

— А... — Теперь растерялся уже я. — Ну, пусть подойдет ко мне, на факультатив запишется. Будем работать. Репетиторство я не беру, совсем времени нет, но в школе — это пожалуйста.

Такого признания своих педагогических талантов я точно не ожидал. А тот факт, что Холод считает для своей внучки безопасным находиться со мной в одной школе, даже утешал и обнадеживал. Главный вышемирский бандит ведь явно разбирался во всяких тайных раскладах лучше, чем я.

— Слушайте, ну вот раз про дворянство вам известно, то и про воскресенье — тоже? Не боитесь, что подготовка вся через неделю закончится? — Я не мог не спросить. — Про дуэль в курсе?

— Ну ты же не боишься? — усмехнулся Холод. — Вот ты в школу пришел с утра, уроки провел как положено. Те, у кого трясутся поджилки от страха перед сильномогучими и страшно-ужасными некромантами Радзивиллами, так не делают. Значит, у тебя есть рациональные причины так себя вести. Я знаю тебя не так давно, но даже в самых странных твоих действиях есть рациональность и логика. Пусть, на мой взгляд, она и кривая, но сути это не меняет...

— Красиво все это звучит, да... — Я прищурился. — Но вы ведь еще кое-что знаете, да? Не поделитесь?

— Поделюсь. До дуэли тебя точно трогать не будут, Пепеляев. Невместно это, не по статусу. Ну, а после... Все будет зависеть от результатов поединка. Постарайся повести себя рационально и на этот раз.

Он не стал докуривать, шагнул к мусорке у входа в магазин, затушил сигарету о ее стальной бок и выбросил окурок. А потом развернулся на пятках и, не прощаясь, отправился к трем одинаковым черным седанам, которые стояли тут же, на парковке. Охрана следовала за ним.

— Однако! — сказал я в воздух. — Неделя — это неплохо. Это можно даже подготовиться! Интересно, где я могу подержать в руках дуэльные пистолеты?