Как попасть в историю

Часть 1. Митька. Глава 1. Дорога.

Сегодняшний день обещал с утра много больше хорошего, чем принес потом. На рассвете птички орали в окно про последние теплые деньки, когда глупо сидеть за партой, а можно набрать столько груздей, что потом за всю зиму не съешь и про калину, прибитую первыми заморозками. Прохладный ветерок ворвался в Митькину комнату, ероша засоне светлые волосы, и кто бы знал: как ему не хотелось вставать и идти в школу, особенно вспомнив, что сегодня, в субботу, будет история, а значит – снова война с этой злостной историчкой-истеричкой, война, которую она вела без правил и понимания разницы в возрасте.

"И что самое обидное, - думал мальчишка, возвращаясь домой, - даже по математике давно обещанную матери пятерку получил, чего уж лучше-то, но вместе с этой пятеркой придется и очередную историчкину двойку показывать..."

В-общем, день сегодня - псу под хвост. Вроде, всё начиналось так удачно, и не проспал, и не опоздал... Нет, эта училка Митьку окончательно достала. Вызывает его на каждом уроке, спрашивает по любой теме, а потом со злорадством нравоучает. Почему никого из одноклассников больше так не мытарит? Он что, звездой во лбу отмечен?! Видать, отмечен, раз именно ему стремится Лидия Петровна доказать, что по ее, то есть единственно правильному мнению, знать материал – означает выучить параграф учебника наизусть. От точки до точки. И никаких вариантов. А Митька – фантазер, человек увлекающийся. История его очень интересует, но учить наизусть... Разбираться, понимать, вникать в суть – это здорово, но зубрить учебник – увольте! Отвечая, он представляет себе древние цивилизации, повседневную жизнь в то далекое время, словно смотрит в окно незнакомого дома, по отдельным деталям угадывая: что за люди там живут, какого нрава и обычая. Нет, он не сочиняет, что в голову взбредет. Подготовка к каждому уроку – это перелопачивание гор дополнительной литературы: энциклопедий и журналов. К истории мальчишка каждый раз готовится, как к вылазке в стан врага. А, просеяв кучу информации, он уже видит историю живой и реальной... Конечно, он не может точно сказать для чего у них так или эдак все устроено. Но все эти египтяне, греки, ассирийцы – они для него живые люди, такие, как вы и я, а значит, изучая историю нельзя отделаться сухими словами, что в таком-то году то или это произошло, вопрос – почему, и что было бы, сложись все иначе. А как могла б тогда повернуться жизнь? "Да как угодно!" – взрывается предположениями Митькина фантазия и, начав говорить, он уже не обращает внимания на багровеющее от ярости лицо Лидии Петровны, чем доводит ее до белого каления. Мальчишка начинает расписывать все живо и красочно, словно сам рука об руку с фараонами принимал решение где ставить пирамиды и подсказывал Хаммурапи какие законы нужны стране. Класс замирает в ожидании очередного взрыва, и он не заставляет себя долго ждать. Лидия Петровна носится по классу как разъяренный диван, поднимая ветер и наводя оторопь на учеников. А те, прижатые ее турбулентными потоками, сидят, затаившись, словно мыши, пережидают "праведный гнев". Пять минут пронзительного крика, и Митька отправляется либо на место с двойкой, либо в случае особо смелых предположений – к директору. Ну, не нравится ей, что у человека свой взгляд может быть!

Когда ситуация разрешается тем или иным образом, класс выдыхает с облегчением, и жизнь продолжается своим чередом. Чего она добивается? Зачем таскает пацана к завучу, выставляет на школьной линейке как самого нерадивого? Митька не обижается на нее, порой, даже жалеет. Мать говорит: тяжело жить, когда каждый день насыщен таким лютым гневом. А учительница от урока к уроку наполняется яростью, как клоп кровью... Ждет, что и Митька начнет ее так же ненавидеть, как она его? Но он так не умеет... Лидия Петровна считает: знать материал урока нужно дословно, все личные измышления - недопустимы. Да кто знает, что учебники не перепишут завтра, ведь так бывало уже не раз. Вот сегодня Митька это и сказал. А Лидия Петровна стала кричать, что если учебники перепишут, то будем учить другие, а пока эти на руках, то они и есть догма. В-общем, обычное для школы дело. Учителю не нравится ученик, а значит, и все, что он говорит. Жаль только, что от этого страдает такой чудесный предмет, как история. Она в Митькиных фантазиях совершенно иная...

…Мальчик шёл по разбитой лесной дороге, ведущей в запустелую маленькую деревеньку. Небо висело над головой, как низкий потолок, придавливая все вокруг серой тяжестью туч, безнадежно-неприветливое. Острая водяная пыль, висящая в воздухе, стегала по щекам, гонимая порывами ветра, со злобным отчаяньем от потери уходящего бабьего лета. Ветер рвал красные листья с осин, размахивал колючими ветками елей, угрожая хмурым небесам, словно это могло хоть что-то изменить, вернуть, удержать, повернуть время вспять. А небо мрачнело в ответ, обещая только снежную кашу вместо нежного грибного дождика. Дорога вилась меж векового леса, чавкала под ногами лужами и выглядела, будто по ней не ездили со времён Второй мировой. А может, и с первой. Дыр в асфальте стало уже много больше, чем осталось самого асфальта, он выглядел как река в ледоход: то там льдина, то здесь... "Если б тут машины ездили, так может, и наладили бы дорогу, - думал Митька, - но кто ее ремонтировать станет, если единственная машина в деревне – у дачника, а остальной народ как в Древней Руси телегами обходится" Оно и понятно, Покровка пустеет, кому ездить-то? Она такая же, как и сотни подобных деревень, разбросанных по России: люди уезжают, стягиваясь к городам, бросая землю и дома. Запустение все более заполняет собой такие глухие уголки. Уже и школу в райцентр перенесли, даже магазина больше нет.

Митька брёл, пиная шишки, упавшие на останки асфальта. Смолистый тугой запах, подстегнутый первым ощутимым морозцем, не впечатлял мальчишку, как, собственно, и прибитая инеем трава, которой ветер оглаживал дорогу. Нет красоты без сравнения, это всего лишь привычный, обыденный мир. Как жители городов порою не обращают внимания на суету и давку повседневности, так и деревенские жители не знают о великолепии, что окружает их ежеминутно. Разве обращаешь внимание на то, что у тебя две руки, две ноги..?

Мальчишка, что брел по дороге, был достаточно высок, худощав, но с широкими плечами человека, привыкшего к труду с раннего детства. Взгляд его, ясный и открытый, сейчас будто углубился в себя, не интересуясь окрестностями. Ветер трепал волосы, имевшие редкий оттенок литого старого серебра. Старенькие потертые джинсы были им самолично чисто выстираны, а великоватая кожаная куртка начищена до блеска. Рюкзак на плече явно видел уже не один учебный год. Мальчик шел, глубоко задумавшись и шевеля губами. Он часто разговаривал сам с собой, даже спорил, порой доходя до внутреннего крика. Но сейчас это была мирная беседа о непонимании. Сегодня они с учительницей сцепились на тему богов древнего мира. Лидия Петровна ни за что не соглашалась с Митькиной версией, что боги древних религий – реально существовавшие люди. А Митьке казалось, что такая стройная система мифов обязательно должна иметь какое-то естественное объяснение, а не такой примитив, как «чего боялись, в то и верили». Увлекшись этим вымышленным диспутом, он совершенно не смотрел по сторонам. Все равно, встретить кого-нибудь незнакомого на этой дороге – один шанс на миллион. Но, похоже, сейчас именно этот шанс Митьке и выпал: кто-то шел с ним рядом, но не по дороге, а вровень – по измученной осенью и ветром траве.

Глава 2. Попутчик.

Митька вгляделся: старик шел ровным шагом бывалого лесовика, размашистым и бесшумным. Откуда он взялся-то? Здесь и жилья то рядом нет, трасса – там, за райцентром. И на дачника не похож, и на туриста тоже. Да и погода не та, ни для туристов, ни для дачников. Разве что заблудился... Но дед шел уверенно, не крутя растерянно головой, как делают потерявшиеся люди, а только искоса поглядывая на мальчишку, словно ожидая что тот заведет разговор.

- Дедушка, - неожиданно для себя обратился к незнакомцу Митька, - там, впереди, развилка будет. Так ты направо иди. Налево – Михеево, оно уже совсем пустое.

- Чтож пустое то? – в глазах деда играла смешинка.

- А, жили в том годе старики Ниловы, так в город перебрались, к детям. Никого и не осталось. Домишки еще стоят, но в них – пусто.

- Ну, спасибо. Учту. А сам-то откуда идёшь? Голову повесил, надулся, как хомяк... – хмыкнул дед.

- Так со школы, домой. Я с Покровки, а боле ничего на этой дороге нет. Пойдём со мной, веселее вместе-то.

Дед неожиданно легко взбежал на насыпь и пошёл рядом с мальчиком. Ход у него был уверенный, широкий. «Как у мамкиного иноходца» - пришло в голову неожиданное сравнение, - «так, наверно, полстраны пройти можно… Или даже всю». Митька с уважением посмотрел на старика и даже невольно залюбовался им. Дед был высок, даже как-то неестественно высок, метра два росту. Косая сажень в плечах, он выглядел как Илья Муромец с картины Репина, только без лошади и кольчуги. А так… такая же окладистая борода, только совсем седая. Морщины изрезали сетью все лицо, но особенно много их скопилось в уголках глаз – дед, видно, легок, отзывчив на улыбку. На нем была брезентовая ветровка поверх свитера простой крупной вязки, темно-серые штаны заправлены в кирзовые сапоги. Длинные густые волосы по-монашески гладко стянуты веревочкой в хвост. На плече висела сумка из некрашеной сыромятной кожи на широком ремне, который потрескался по краям, то ли от времени, то ли от тяжести ноши.

- К кому идёте-то? – полюбопытствовал Митька.

- К тебе. Ты ж позвал - улыбнулся старик.

- Я звал? – воскликнул мальчик.

- Ну да. «Пойдём со мной» – кто сказал? Вот я и иду, – кивнул дед.

- Так я думал – до деревни вместе, а там – провожу куда надо, и домой. – растерялся мальчишка.

- Ну не хочешь – как хочешь. Не напрашиваюсь. – повел плечом дед, то ли отметая возникшее непонимание, то ли просто разминая затекшие мышцы. Митька посмотрел на это едва заметное движение и понял: старик очень устал, хочет сбросить суму, сесть, отдохнуть... Так бывает, присядешь ненадолго, а потом опять сил столько, что горы свернешь.

- Да я не отказываюсь, если б только моя воля – так гости хошь сколько, вопрос - что мать скажет… - шмыгнул носом мальчишка. - Вдвоём ведь мы с ней…

…Когда они подошли к деревне, уже смеркалось, и в окнах там и тут затеплились первые огоньки. Тянуло запахом горелых берёзовых дров и прелой листвы. Собаки затявкали было и бросились навстречу идущим, но, обнюхав ноги деда, завиляли хвостами и тихо разбрелись.

- Зябко, - поёжился Митька – Айда шибче, дома печку затопим.

- Ну, шибче так шибче – кивнул старик и так прибавил шаг, что мальчишка уже трусцой нёсся за ним.

- Ну, молодежь, чего отстаешь? – хохотнул дед.

Он безошибочно повернул к большой крепкой избе, стоящей первой по порядку домов. Окна в доме были темны, калитка прикрыта. Старик остановился в воротах. Митька с разгону сунулся носом ему в спину.

- Правильно, наш дом. Чего встал–то?

- Ишь ты, торопкий какой… Торопился гусь, пока в щи не попал.

Дед сторожко, как охотник, осмотрелся и, кажется, даже воздух обнюхал. Мальчик невольно последовал его примеру. Он оглядел родной дом цепким взглядом, словно после долгого отсутствия, но вроде ничего нового и неожиданного не было. Дом Митьки первым встречал свернувшего с дороги путника. Он стоял на взгорке, словно часовой, сверху осматривая всю деревню. Покровка тянулась вдоль одной главной улицы. Там, далеко, в подползавшей темноте, эта улица упиралась в лес. Небо еще пыталось изливать на землю кровавые отблески ушедшего за горизонт солнца, но ночь расползалась широкими тенями и отвоевывала у света все больше и больше пространства.

Пахло гарью – соседи жгли палую листву, травой, ударенной морозом. Прелыми досками, которыми был выстлан двор и непонятно почему, мокрой собачьей шерстью. Всё было как обычно. Ветер раскачивал ветки малины, и они, прибитые инеем, колотились о железный бак, перестукиваясь, как зубы от холода. Материны рабочие сапоги стояли у завалинки, значит, приходила и ушла опять. Где ж она замешкалась?

- Заходи, дед. Матери нет пока. Но мы сами щас чё-нибудь на ужин сообразим.

Они разулись и зашли в сени. Ночь быстро набирала власть над миром. Она стирала привычные образы обычных вещей, превращая их в незнакомых сказочных чудовищ. В доме смутно угадывались силуэты предметов, неведомых и непонятных. Вот дракон, притаившийся в углу… Нет, это кровать под покрывалом. Вот летучая мышь, большая, как собака… Страхи можно взращивать сколько угодно, но все они пропадают, расстрелянные щелчком выключателя. Щелк - и все неведомые чудища растворяются под жёлтым светом лампы.

Матери нет, но ужин готов. На столе кастрюлька под полотенцем и пахне-е-ет… Картошка с укропом и постным маслом. А рядом – свежий хлеб под полотенцем. Горячий еще, точно мама недавно ушла, да и кастрюля еще теплая.

В груди у Митьки что-то тревожно ёкнуло. Он неуверенно посмотрел на старика и нарочито громко и твердо повторил: «Она скоро придёт!».

Будто отвечая на его слова, скрипнуло крыльцо, послышались шаги и в дом словно ветер ворвался. Мать вошла, стремительная, порывистая, и Митьке сразу стало спокойнее.

Надежда была женщиной высокой, движенья её были резкими и отчетливыми, а голову она держала и вовсе по-особенному. По царски как-то. Митька, смеясь, говорил, что если на мамку надеть корону, то по её вине она не свалится, её можно будет уже только палкой сбить. Но палкой… она будет против.

Старик стоял и смотрел в окно на тёмную улицу.

- Здравствуй, Надежда.

Мать на мгновение будто споткнулась на ходу, но тут же взяла себя в руки.

- Здравствуй и ты. – темные брови едва заметно приподнялись в недоумении.

- Гостей-то привечаешь?

- Пришёл уже, гостевай. Сначала входишь, а потом уж интересуешься – можно ль... - усмехнулась Надежда.

- Мам, а вы друг друга знаете что ли? – любопытство рвало Митьку на части.

- Нет, Митюнь…- ответила Надежда.

- А ты, дед, откуда знаешь, что мать Надеждой звать?

- Ты сказал. – улыбнулся дед.

- Я не говорил! - запротестовал Митька.

- Говорил, говорил. Внимательно следи, что под нос шепчешь.- весёлые бесенята столпились у деда в уголках глаз.

- Дед, вот как мамку зовут, ты говоришь, с губ прочел, а тебя самого-то как величать? Мы-то с губ не читаем…

- Петром.

- Просто Петром? – уточнил Митька. - А отчество?

- Отчество… Ладно без отчества. Все мы дети божьи…

Старик сел на лавку напротив окна и с видимым удовольствием осмотрел комнату. Убранство ее было весьма незамысловато: в центре, под шелковым желтым абажуром с кистями, стоял круглый стол, покрытый белой, как снег, вязаной скатертью. В левом углу комнаты - пузатый рыжий комод, ему в обед сто лет, а над ним - большие часы с маятником и боем. В правом углу комнаты стояла кровать, величественная, как корвет под всеми парусами. Подушки на ней громоздились такой высокой горой, в таких белых накрахмаленных накидках, что морская пена отступила бы, пристыженная сравнением не в свою пользу. Это гостевая кровать, на которой обычно никто не спал. У Митьки была своя маленькая комната за кухней, а у Надежды – большая спальня, у входа в дом. Мать предлагала Митьке уступить свою комнату, но она уходила раньше, и Митька, любитель поспать, конечно, отказался.

Пол из широких надежных досок был выкрашен светло-коричневой краской. Такой же краской были выкрашены лавка и табуретки, заменявшие в их скромном жилище стулья и кресла. В общем, обычная деревенская комната.

Митька накрыл ужин на кухне и пригласил остальных. Ели молча, не торопясь. После дня, проведенного в школе, Митька был голодный как волчонок. Но взрослые едят степенно и он, невольно подражая, уже не запихивал за обе щёки по картофелине. Постепенно голод проходил, и наваливалась сонливость. Дед с матерью разговаривали, и ритм слов потихоньку укачивал Митьку как мерное постукивание колес поезда. Чтоб не уснуть прямо за столом, он встал и тихо ушёл к себе.

- ...вот так и хожу по свету.

- А не надоедает? Дом свой никогда не хотелось завести? – тихо поинтересовалась Надежда.

- У каждого своя судьба, кому дом, кому - дорога...

Глава 3. Утро.

…Ясное воскресное утро пощекотало мальчишке веки солнечными лучами. Митька проснулся и выскочил во двор в одних трусах и калошах на босу ногу. Было как-то по особенному свежо и совсем не холодно. Митька потянулся и пошел умываться. В баке с водой плавали утонувшие ночные бабочки и стрекоза, которая ещё шевелилась. Митька подцепил её ладошкой и посадил на ветку малины. Та, пьяно покачиваясь, чуть отползла и замерла, суша потрепанные крылья.

На душе у мальчишки стало почему-то так светло и радостно, что захотелось петь. Он прокашлялся и забубнил под нос любимый мотив. Вдруг мелодию перебил голос с крыльца:

- Разгонялся-то на рубль, а всей песни на копеечку. А ну, давай вместе.

И дед запел. Митька слушал, забыв закрыть рот. Голос мощный, широкий, лился как могучая река:

Ревела буря, дождь шумел, Во мраке молнии блистали, И беспрерывно гром гремел, И ветры в дебрях бушевали…

- И не пой пустых, бессмысленных песен. Да и вообще, соловья-то ... баснями... Завтракать пошли!

Матери уже опять не было. Увидев, что старик недоумённо взглянул на её спальню, Митя заторопился объяснить.

- Здесь в деревне дача есть. Одна – разъединственная, правда, но хозяин богатый. Дворец такой отгрохал, возле него конюшню. Сам бывает два-три раза в год по паре недель, а чтоб дом не зорили, да и за конями смотреть – мать нанял. Она бы и не пошла на это, характерец уж больно у этого хмыря не подарок, но… Есть у нее в той работе свой интерес. Конягу он откуда-то приволок. Когда его из трейлера выводили, Луч чуть не поубивал всех. А ведь он тогда совсем еще стригунок был. Конюхи повисли на веревках, а он их по двору, волоком! Силен, зверюга! Думали, вообще никто не сможет с ним справиться. А ведь надо его осмотреть с дороги, да и просто оседлать. А как его оседлаешь, бешеного такого? Мужики маялись с ним, маялись, а потом отступились. Сказали хозяину: мол, сам приволок беса, так сам с ним и управляйся. Да где ему самому! Он и приблизиться-то к Лучу боялся. А мать подошла к дикарю, конь тихий враз сделался, как котенок. Словно ее и ждал. Стоит, кивает. Не жеребец – ангел. Если б я сам не видал, как этот ангелок мужиков на поводе таскал, ни в жисть бы не поверил. Она его осмотрела, оседлала, пару кругов по двору проехала верхами чтоб показать, что конь послушный. Но хозяин его объездить так и не смог. Мало того, этот бес в стойло только мамку и впускает. Если кто другой сунется, он лягнуть норовит. У него копыто – с супную тарелку, он там все доски вмиг раскрошил. По-первой думали, пройдет это. С дороги устал, напугали, или еще чего. Но время шло, а характер у Луча только портился. Он барыгу-то, хозяина, как через забор увидит, так давай стойло крушить. Его и миром, и лаской, и палкой, и голодом... Нет, бесполезно. Чем чаще конь хозяина видит, тем больше стервенеет. Барыга даже дрессировщика-профессионала приглашал. Из самой Москвы! Мать посмотрела, как они вокруг жеребчика прыгают, так сразу им сказала, что не выйдет ничего. Короче, уговорились они - три года она на этого барина работает, за конями и домом глядит. Тогда он отдаст ей Луча.

- А чего ты его ласково-то так, барыгой зовешь?

- Да не заслужил он иначе. Местных нанимал, пока дом строил, так половину народа без платы оставил. А когда люди к нему за деньгами сунулись, то он еще и посмеялся над ними: работа, мол, дураков любит.

- И давно мать у него работает?

- Да вот как раз и выходят сроки. А хозяин не едет всё. Ей бы дела сдать, не бросишь ведь коников без призору, не один же Луч у нее на хозяйстве.

- А ну как оставит ее с носом, как тех, кому уже не заплатил?

- К чему, деда? Он же ей отдаст то, чем самому не воспользоваться. Он Луча даже продать не сможет. Его не увезти теперь, он заматерел за эти годы, силой уже и вовсе не взять.

- Она туда ушла?

- Понятно, туда. Подруг у неё нету, а по знакомым с такой рани не бегают.

- А че у нее с подругами не ладится?

- Чем бабы занимаются? – хмыкнул Митька, - Кости друг другу перемывают. А мамка этого не делает и при себе не допускает. Кто же с ней дружить-то окромя меня да Луча будет?

Старик задумчиво хмурился, почёсывая огромной пятернёй бороду. Митька шмыгнул на кухню. Вчерашних картох в кастрюле оставалось две, на завтрак всем ясно-понятно не хватит. Быстренько поставив вариться кашу, он вышел на огород нарвать луку. И тут услышал грохот копыт по доскам во дворе. Понятно, Лучик, топает, как солдат на плацу. Остальные коники ходят как-то тише, скромнее, что-ли.

- Мамка приехала! – заорал он и бросился во двор.

Под матерью плясал громадный вороной конь с ненормально длинной белой гривой и таким же удивительным хвостом. Если б не изящество каждой линии могучего тела, можно было б предположить, что он из породы тяжеловозов. Но Луч больше походил на орловского рысака – переростка. «Какой красивый!!!» - наверное, никто из впервые увидевших это животное не удержался бы от такого восклицания. Но сейчас было что-то не так. По атласной шкуре рябь пробегала волна за волной. Шею конь свивал в дугу так, что морда утыкалась в грудь. Мелко перебирая ногами на месте, он будто пытался уйти от чего-то неведомого, страшного. И тут конь…лёг.

Мать взвыла, ловко как кошка спрыгивая с заваливающегося набок жеребца, и слепо бросилась в дом. Петр, наблюдавший за ними с крыльца, уже понял, что не все ладно и шагнул навстречу. Мать слепо ткнулась в широкую грудь и закрыла лицо руками. Он обошёл её, сжавшуюся, будто смятую горем, и подошёл к конику. Тот тяжело дышал, и всё перебирал ногами.

- Митька, - заорал дед хрипло – сумку мою, с которой пришёл, тащи, быстро!!! Надежда, воду ставь! Да в мелких посудинах, чтоб закипела живей.

Кожаная сумка на широком ремне рвала руки невиданной тяжестью, хлопала мальчишку по ногам. Ремень, потертый, потрескивал кое-где, того гляди - совсем лопнет. Да будь сума набита золотом под завязку, наверно, меньше бы весила.

- На. Еще чего помогать?

- Полотенце тащи, ступку и чашку пустую. Если отвар не поможет, кровь пускать придется… Хотя по всему – должен помочь. Признаки уж больно явственные. Жди пока. Да где ты там, Надежда?! Уснула? – гневно крикнул дед. - Воду, шибче, сдохнет же животина!!!

Мать появилась в дверях с дымящей паром чашкой. Мальчишка смотрел, как кипяток плескал на руки, а она даже полотенцем не прихватила. «Опухнут руки», - подумал Митька. Возникло странное ощущение, словно течение времени замедлилось вокруг, и только здесь, на этом пятачке, где люди и лошадь, все шло своим чередом. Митька поднял камешек и из любопытства подкинул его в воздух. Некоторое время камень вёл себя как обычно, и послушно летел вверх, но, когда пришёл черёд повернуть к земле, покачнулся и замер. Эта картина не для слабонервных Митьку почему-то не удивила. Скорее, занимали собственные реакции – спокойная уверенность, что все так и должно быть. Словно каждый день Митька только и видел, что висящие в небе камни. Дед тем временем тёр в чашку траву, что вынул из принесенной сумки, сыпал туда же из мешочка черный порошок и гудел что-то непонятное. Звуки, низкие, утробные, от которых волосы на руках поднимаются дыбом, как от мороза, складывались не в песню, а будто в танец. Как человечки на стене пещеры, то вздымали руки к небесам, то сгибались до самой земли. Вода в чашке становилась вязкой и вот, под всё повышающееся гудение, дед задрал коню морду и стал лить в нее варево. Глаза коня тихо закрылись, рябь по шкуре унялась. Надежда тихо всхлипнула:

- Всё?

- Да, всё. Спит он, вымотался. – устало ответил Петр.

- А жить будет? – Надежда смотрела на него умоляюще.

- Ещё бы! Такое отравление победить, а потом сдохнуть?! Ну уж нет, не дождутся.

- Отравили… Но кто? Он же ест, только когда я рядом бываю, я чё и бежала туда с утра…

- Не в еде был яд. Гляди, вот на бедре полоса, как жиром мазанули. А весь чистый, холишь видать. Есть, Надь, яды разные, разной силы, разного действия. Какие сердце отключают, какие паралич на тело наводят, а некоторые так легкие сдавят, что человек там или зверь задыхается и умирает. Есть те, которые опасны, когда их съешь, есть контактные – как этот. Такие яды через кожу впитываются. Да много этой дряни, порой знать стоит, чтоб защищаться, а порой думаешь – не знаешь, так и лучше. Спокойнее, что ли...

Контактных ядов здесь мало. Их в Африке больше, и не только растительных. На некоторых лягушках слизь такая, на ящерицах. А ты, Мить, сотри полосу полотенцем мокрым. Аккуратно, смотри чтоб на руки не попало! А полотенце – в печку брось, да не в доме, в бане сожги отраву. Вот и думай, Надежда, у кого в глухой деревне есть африканский яд.

- Значит, здесь этот змей. – нахмурилась Надежда.

- Мож не сам, мож послал кого. – пожал плечами Петр.

- Да, приехал недавно мужик один, сказал, дачник нанял камин переложить. Ну, нанял – так делай свою работу, а приезжий-то и не начинает. Каждый день приступаю к нему: когда-когда. Таскается везде, нос свой сует. Неприятный тип, скользкий такой. Посмотрит – помыться хочется. – поморщилась Надежда. – В лес зачастил. Зачем – не пойму. Ни грибов, ни трав оттуда не несет. Я ему говорю – какой лес, работа стоит.

- В лес?! - брови деда поползли вверх.

- Ой, каша–то! – вспомнил Митька и тут же получил камешком по спине – Упал. А почему висел?

- Иди, выключай. А то завтракать углями будем. – засмеялся дед.

Митька задумчиво уставился на лук, зажатый в кулаке, на камень, валявшийся у ног. «Ну, ладно. Потом расспрошу». И побежал на кухню.

Глава 4. Верхом на Луче.

Митька всегда кашеварил с большим удовольствием. Он любил расспрашивать мамку о всяких съедобных и лечебных травках, а потом устроить внезапный кулинарный сюрприз. Он умел сделать салат из одуванчиков и лебеды, пирог из ревеня, суп из крапивы… Знал, как приготовить муку из корней рогоза… Пучки травы, которую он приносил из леса, гирляндами висели в сенях. Потому дом их смотрелся как жилище Бабы- Яги, или ведьмы – колдуньи. Зимой заваришь из травок чай, дом запахнет летом и солнцем. Но сегодня Митька готовил чисто механически, из мыслей никак не шел камень, висящий в воздухе, сотни вопросов роились в голове, готовясь вырваться и обрушиться на деда.

Мать обедала беспокойно, поминутно подбегая к окну и поглядывая на больного, но вскоре конь встал и сначала сторожко прислушиваясь к ощущениям, а потом и вовсе уверенно и бойко стал таскаться по двору, ища чем заняться или чего нашкодить. К вечеру Луч был уже совсем здоров, даже следов утренней беды на нем не было видно. Он бродил по двору, баловался, пиная копытами старое ведро. Оно прыгало по серым доскам, выстилавшими двор, и гремело. Дааа, деликатностью Луч не отличался... Ни одна лошадь на свете не производила столько шума. Митька вышел во двор и, выбросив мятое ведро за забор, кинул коню свой старый мяч. Лучик по-собачьи повертел головой, разглядывая новую игрушку. Осторожно катнул мяч тычком копыта. Мяч отлетел, звонко стукнулся о ворота и прикатился обратно. Что тут началось! Восторгу Луча не было границ. Он задрал свой шикарный хвост и начал подбрасывать то передние, то задние ноги. Митька, подойдя ближе, опять дал пас коню под копыта. А он, будто ждал, сразу выбросил ногу вперёд и мяч метким ударом отправился в ворота. «Класс! Теперь у меня есть партнер для футбола!» - подумал мальчишка.

Конь стоял, кивая головой, будто соглашался с ним. И тут шальная мысль родилась в Митькиной голове. Ведь никто, кроме мамки на Луче так и не сидел... А если попробовать договориться? Ведь он понятливый, вон как с футболом ловко у него выходит, получше, пожалуй, чем у иных спортсменов! Поднявшись на самый краешек высокого крыльца, стал тихо звать конягу:

- Лучик, иди ко мне…Хороший…

Конь осторожно посмотрел на Митьку, потом на мячик… На его красивой выразительной морде явно читалось: «Давай поиграем еще!». Но Митька настаивал:

- Лучик, иди сюда!

Конь снова в раздумьях поглядел на мальчика… Зовёт. Он сделал несколько шагов к крыльцу, потом резко, по-жеребячьи, отпрыгнул. Конь-то он был взрослый, но детство, похоже, решило навсегда задержаться в этом красавце. Шаг, ещё. Вот он уже стоит перед Митькой, вот мальчик тихонько забирается к нему на спину… Луч, будто вспомнил что-то, злобно заложил уши, и, заплясав, изогнул шею, чтобы укусить всадника. Митька закрыл глаза и вытянул ноги вперёд. Ну, цапнет. Если захочет – вообще сбросит. Но конь, схватив его ногу зубами, вдруг остановился. Постоял, глубоко дыша, отпустил штанину и тихо, как пони в зоопарке, пошел по двору. Он был иноходцем, и ход его был несравним со всеми другими лошадьми, на которых ездил Митька. Шелковая грива поблескивала и струилась, как женские волосы, спина мерно покачивалась, а внутри у Митьки творилось нечто невообразимое, настоящая буря. Восторг, радость - нет, все эти слова и десятой доли того урагана не опишут. И тут Митька как-то сразу и очень пронзительно понял, почему мать так хотела этого коня.

- Ну, вот,- раздался сзади голос деда,- подружились. Здорово, когда твой друг- личность, а не мякина какая. Хватит на первый раз, слазь уже. Лучу ведь тоже к мысли привыкнуть надо, что ты верхом на него можешь сесть.

- Деда, видал как здорово мы с ним…

- Видели мы всё, с Надеждой у окна стояли, смотрели.

- Так теперь я тоже, как мамка, смогу на нем ездить! – Митька аж захлебывался от восторга.

Дед обнял подбежавшего Митьку за плечи, и они вошли в дом.

- Мама, я на Луче сидел! – не удержался и еще раз похвалился Митька.

- Видела, дорогой. Ты молодец, главное понял. С ним как с ребенком, по-хорошему если, так он тебе всю душу отдаст, а если заставлять да кричать, то все, упрется не хуже осла. Скорее умереть согласится, чем быть униженным. – Надежда светилась гордостью за сына, словно сама сейчас добилась чего-то важного.

Митька был так счастлив, ходил по дому, словно над полом летал, но к вечеру вспомнил, что завтра – в школу, снова история, и скис. Дед увидел перемену в мальчишке, и стал допытываться, чего это он вдруг так. Митька отнекивался, отшучивался, а потом признался.

- Не хочу в школу. Вернее, на историю не хочу. А убегать с урока, прятаться – не буду. Я не трус по подворотням прятаться!

Дед расхохотался раскатисто и громко:

- Поняла, Надежда, почему он с Лучом подружился? Да они думают одинаково!

- Чего опять у тебя с историчкой?- нахмурилась Надежда.

- Чего-чего, нового – ничего. Все то же самое. Я ей сказал, что история – наука условная, что мы больше догадки строим, чем знаем по-настоящему как было, а она ответила, что я не хочу учиться, вот и порочу современную науку. Опять двойка!

- Ну, так вы и вправду не знаете как было по-настоящему. – улыбнулся дед.

- Деда, а кто знает? – загорелся Митька. - Вот я полагаю: все раскопки, находки – дело случайное. Откуда знать, может самые интересные вещи лежат прямо у нас под ногами, а может, надо копать на несколько метров влево там, или вправо, и будет совершенно другая картина! Ну, как археологам угадать? Или надо всю землю перекопать, что нереально, сам понимаешь, либо машина времени нужна. Ее тоже не существует. Я считаю, скоро люди должны изобрести что-то типа рентгена для земли, чтоб знать - где вести поиск, а где не надо. А пока нету, то и картинка не полная. А раз история, которую мы проходим, такая древняя, что письменных свидетельств крайне мало, то терпимее надо быть к чужому мнению. Прав я, деда, или нет?

Дед стал очень серьезен:

- Терпимее, Митюнь, всегда надо быть. Ты очень правильно все сказал. А если учитель этого не понимает, то это не учитель. Надежда, ты разреши ему не идти завтра в школу, мы с Митькой с утра в лес сходим. А потом я пойду и поговорю с этой "учительницей". Скажу, что родственник, мол, я Митьке дедом родным прихожусь. Кстати, насчет истории. – повернулся он к мальчишке, - Нельзя все решить одними раскопками. История складывается не только из выкопанных ваз и зданий. Это взаимоотношения людей, их вера, страхи... Это не всегда возможно узнать. А иногда - жутко даже подумать, что некоторые моменты человеческой истории станут известны сейчас. Что люди при современной науке наделают, если отыщут некоторые потерянные за прошедшие века знания.

Глаза Митьки вспыхнули, он повернулся к матери:

- Можно не пойду?

- Ну, чтож, можно, раз дед Петр просит. – улыбнулась сыну Надежда. Сердце ее еще пело от радости, что Митька сумел договориться с конем. Если так и дальше пойдет, то он будет совсем как папка. А к Митькиному отцу птицы на ладонь садились спокойно, как на ветку в лесу.

Глава 5. В лес.

Утром дед разбудил Митьку пораньше. Он бросил ему штаны и наплечную полотняную сумку.

- Пошли давай.

- Чего хочешь? – осведомился Митька.

- В лес надо сходить. Травы нужны местные. Время самое то, да и ты кое о чем спросить собирался – улыбнулся дед.

- Мамку возьмем?

- Нет. Я суму оставлю. Она присмотрит, чтоб никто в нее нос не сунул.

Митька вспомнил дедову сумку. А чего ее охранять… Да ей в обед сто лет, потресканная, потертая. Неброская, кому такая нужна?

- Чего у тебя такого в суме ценного, чтоб ты воров боялся?

- Да вот чтоб любопытные такие не совались. Шутка, не обижайся. Тут вопрос такой - кому что ценность. – дед стал необычайно серьезен.

- А если мама посмотрит? - пошутил Митька.

- Она? Нет, не посмотрит.- строго и резко ответил старик.

- Ну, пойдем. Луч с нами? – примиряюще кивнул мальчик.

- Нет, с ней. Он похлеще пса защищать ее будет.

К лесу дорога шла через всю деревню. Старик и мальчик шагали по ней и глазели по сторонам. Старик впервой, мальчишка по привычке. Зрелище перед ними открывалось печальное своей серой разоренностью и неприкаянностью. Покосившиеся срубы домов опирались друг о друга плечами-стенами, прищур маленьких давно немытых окон брезгливо оглядывая улицу. Нахлобученные по самые окна ржавые крыши сливались с этой глухой тоской, покосившиеся заборы наводили на мысли о бренности бытия... У заборов кое-где стояла ржавая старая техника – у кого трактор, у кого косилка. Это "ландшафтное украшение" вовсе не подразумевало желания работать у своих вла

Колхоз развалился, остатки имущества не долго думая, разворовали, и жизнь в деревне встала. Сначала люди еще скотину держали, продавая в городе молоко и мясо, но работы со скотом много, а прибыли негусто, и многие подавались в город на заработки. Обратно мало кто возвращался, и деревня пустела с каждым годом все больше.

- Убого у вас тут. – Сказал Петр. – Разруха такая, словно татаро-монгольское иго с Руси и не уходило. А, может, вы до сих пор дань платите?

- Платим, платим. Кому только - неизвестно. – согласился Митька.

Здание бывшего магазина смотрело пустыми окнами на дорогу. Его закрыли год назад, сказали – невыгодно, в деревне денег мало, прибыли от магазина – продавщице на зарплату не хватает. А разломали всё свои же, деревенские. Зачем… они, наверно и сами не знали – зачем. Порой люди рушат что-нибудь беспричинно, потом сами изумляются бессмысленности содеянного.

Потом дома кончились, и дорога пошла мимо огородов. На них кроме картошки сельчане ничего не садили, лишь случайные ранетки выделялись у двух-трех дворов. Малины-вишни не держали вовсе, к чему, ведь в лесу и так растет, а потом удивлялись на их с мамкой огород, где и клубника с пол-кулака, и ежевика - как их ранетки. А вот Митька с матерью с землей работать любили. Митька из леса три года назад принес тоненькие прутики смородины. Нашел в овраге большой куст, выкопал несколько отростков. Интересно было, приживется ли дикарка, будет ли разница между ягодами, которые вырастают в лесу и под его неусыпной заботой. Веточки с тех пор вымахали здоровенными кустами и платили за уход большими ягодами. Митька отрезал от куста ветку с гроздочками ягод, унес учителю биологии в школу. Тот долго цокал языком, пытался по справочнику породу определить. А когда Митька со смехом признался ему: где он взял эту "породистую" ягоду, то учитель не поверил. С тех пор и потянуло Митьку к огородным экспериментам. Мальчик выписывал семена по почте, приносил из леса, а когда зацветали, переопылял и завязывал цветок в мешочек. Возле их дома росли теперь и нездешние цветы, и местные ягоды невиданных расцветок, а в огороде плоды невиданные по размеру и форме. Местные бабки приходили подивиться на его труды, но лишь сказали, что он ведьмак, весь в мамку. Надежда и правда была ведьмой, если слово "ведьма" понимать как "ведающая" – знающая, то есть. Она знала толк в кореньях и травах, копалась в современных справочниках, старинных книгах. Иногда даже лечила односельчан, но что интересно: чем лучше у Надежды получалось вылечить человека, тем больше потом судачили. Но она внимания не обращала, и Митьке велела не слушать подобную болтовню.

Люди, что оставались в Покровке, изумляли Митьку своей непробиваемостью. Они словно доживали свой век с усталостью и обреченностью. Столкнувшись у водоколонки с соседями, мальчишка всегда здоровался вежливо и старался завязать разговор. Про школу, про библиотеку, в которую регулярно привозили новые книжки и журналы. Но у селян не было никаких интересов, кроме каждодневных телесериалов, и Митькины разговоры им только досаждали. Они смотрели кино целыми днями, и обсуждали меж собой, переживая и ожесточенно споря. А то, что было вокруг - никого не интересовало. Только та, телевизионная жизнь, и была для них настоящей. Митька думал, что если захотеть что-то сказать односельчанам, то проще всего это передать по телевизору. Те, кого встречали сегодня на улице, смотрели на Митьку с дедом ленивым равнодушным взглядом, будто забывали об их существовании сразу же, как теряли из поля зрения.

На этом убогом фоне дом барыги выделялся, как брошь с брильянтами на ватнике. Высокий «еврокоттедж» смотрелся чуждо и нелепо посреди развалюх. Нет, развалины от такого соседства не становились ближе и милее, но и этот дом, похожий на большую упаковочную коробку, раскрашенную в противные химические цвета, приязни не вызывал. Особенно же отталкивал резкий запах, так и не выветрившийся со времен постройки, он тревожил Митьку, гнал его прочь. Вот и тот приезжий печник, стоит в воротах, смотрит на них испытующе, словно они вчера ему денег задолжали. Смуглолицый, темноволосый. Узкий прищур колючих глаз под тяжелыми надбровными дугами. Мать права, тяжелый, нехороший взгляд. Пронырливый, словно по карманам шарит.

Когда приезжий поднял глаза от мальчишки на старика, в воздухе явно зазвенела сталь скрещенных мечей. Секунду, не больше смотрели они друг на друга, но самоуверенности у печника явно поубавилось. Старик прибавил шагу, а Митька шел и дивился, как можно ни слова не сказав человеку, так осадить его, поставить на место.

Но вот кончилась череда домов, прошли и огороды. Дорожка стала совсем нехоженой, сузилась до тропки. Прибитая инеем трава шелестела под ногами, склоняясь в направлении их движения, и уже не выпрямлялась, утомленная осенью.

«Траву-то не косили нонче. А ране покос тута был. Ну, да. Покос же никишинский, а они уехали в город». - подумал Митька. Он любил замечать всякие мелочи, такие, как сломанная веточка, примятая трава. Они о многом говорили мальчишке: кто прошел, когда, зачем. Митька думал, что отец его, когда жил с ними, наверняка поступал так же и старался подражать образу, нарисованному воображением, и доштрихованному словами матери.

Отца Митька не помнил. Люди говорили, был он лесник. Ходил везде со своей собакой, как две капли воды похожей на волка. Она почти не лаяла, он почти не говорил. Охраняли лес от людской жадности, и, когда однажды не вернулись с обхода, никто и не пожалел. А мать, говорили, металась по селу, от избы к избе, умоляя народ собраться и идти его искать. Но была она приезжая, без кровной родни, и беда ее никого не задела. С тех пор прошло девять лет. Мать говорит, Митька - вылитый отец, что по виду, что по повадкам. Наверно… В доме были отцовы фотографии, но разве по ним почувствуешь живого человека.

А потом, через несколько лет, приехал дачник - Славик. Он пытался ходить за матерью, долго и шумно говоря всякую чушь. Митьке он не нравился. Этот чужой горластый мужик всегда норовил поддеть пацана, выставить его дураком. Надежда тоже терпела его визиты явно на пределе. Потом, не выдержав, указала на дверь. Славик обиделся и кричал, что от всего сердца ухаживал, а Надежда ещё пожалеет. А мать стояла и ждала, что он иссякнет и уйдёт. Как дождь. И он ушёл. Она не пожалела, считая, что лучше жить одной, чем с кем попало. А он…Нашёл себе другую игрушку – построил конюшню, завел лошадей. А вот с Лучиком–то у него прокол вышел, такой же, как и с Надеждой. Не понравился норовистому конику. Тогда барыга вспомнил о Надежде. И пришел к ней опять. Она согласилась сразу, и немедленно пошла к коню. Вошла в стойло, раздолбанное мощными копытами, вывела строптивца в лёгком недоуздке и уже через час сидела на нём без седла и узды, а Лучик гордо и ровно шёл под ней, аккуратно неся драгоценную ношу. Увести его сразу хозяин не дал, побоялся видать, что она слово нарушит. Но вот прошёл срок, и его очередь слово держать, а вон оно всё как поворачивается.

Митька задумчиво посмотрел на старика. Если бы у него был такой папка… Никакой дачник не решился бы маму обидеть. Но нет, он слишком старый в отцы-то. Или… А сколько ему лет, интересно?

- Да уж поболе двух тыщ по вашему счету-то будет, - вдруг ответил дед на незаданный вопрос.

Митька аж присел от изумления. Он был так поражен услышанным, что и в голову не пришло - вопроса-то вслух не задавал. Шутит, вдруг пришло в голову.

- Нет, Мить, не шучу. Это время порой шутки с людьми шутит. Ты ещё во дворе порывался меня спросить о том камне, что на землю не упал. Жизни у Луча оставалось мало, подыхал он. Значит, нужно было сделать, чтоб его не было для времени. Бывало у тебя, чтоб чашка падала и медленно так, будто сквозь кисель тонет, а ты смотришь на неё и двинуться не можешь?

- Да, деда.

- Когда это повторится, попробуй двинуться. Это ткань времени складку заложила. Одной стороной будет быстрее всё, другой – медленнее. Потом сам научишься время сворачивать и вокруг себя держать. Потом. Всему свое время. Так оно и с моими годами – сложно, выходит, их подсчитать...

- А мысли, как ты мысли читаешь? Ведь это неправда про то, что я губами слова вышлёпываю, а ты читаешь по ним, как глухонемые делают.

- И с губ читаю, но не всегда. Не у тебя… Ты ясный и открытый, как хрустальный шар. Я смотрю внутрь тебя – одно удовольствие, ни зла, ни грязи. Мысли, Митюха, выражаются не словами. В слова ты обернешь то, что из себя вынесешь наружу, для других. Порой, слушаешь – все так складно и ладно человек говорит, и вроде все правильно выходит, а в душу его заглянешь… Один скукожится от страха, что ложь его со стороны видна будет, другой сам себе не верит. Третий… Четко знает, чего от него люди ждут, выдает им желаемое, а внутри – совершенно другое, вот такая неискренность. Печально… Слова – это та мера, та часть, на которую человек приоткрыться другим согласился. И не всегда – настоящая его часть. Вот что такое слова. А мысли – они образами, ощущениями, внутренней сутью… Вот как собака знает, когда человек её боится? Нюхом? Нутром? Как не скажи, а одно выходит – чувствует. И мысли можно чувствовать. В это поверить сложно, а когда делаешь – то всё просто. Тебе вот это всё будет очень легко. Но когда - не знаю. От тебя зависит.

- Деда, я вот сказку читал о мальчике, Гансом вроде звали. Он мог выигрывать в кости, в карты. Много играл, стал богат. Его спрашивали люди – откуда такое везение? Не отвечал. А потом и вовсе: заносчив стал, людей обижал, мать прогнал… И пропал дар, как отрезало.

- Это я ему тогда помог. Он показался мне добрым мальчишкой, и я не стал в душу ему заглядывать. Тогда это для меня нелегко было, инквизиция вокруг, тяжело. Человек кричит-надрывается про славу божию, про правду, а в душе – темень сплошная, а порой еретик на костре – чист, как слеза. Плохие времена... А тут подвернулся этот Ганс. Не разглядел я лукавства, хотя стоило заподозрить, когда он попросил научить всегда побеждать в азартных играх, тех, где на деньги играют. Многим я тогда не мог помочь, чувствовал себя виноватым. Он попросил – я сделал, но его предупреждал. А он мне говорил: «Мать надо лечить, людям надо помогать». Он оказался обычным обманщиком. Вишь, правда то – она как шило в мешке, сама вылезла. Нельзя брать чудо нечистыми руками.

- Во ты даешь… А я думал - сказка, так в книжке написано. – покачал головой мальчишка.

- Время проходит, люди забывают - как дело было, порой додумают чего не знают. Часто перекраивают историю как им поудобнее, попонятнее… Не хотят в суть вникать, душой работать. Ну, вот, пришли.- дед огляделся. - Ищи чаги молодые на березах и отламывай. Высушим, перетрем. Порошок года два будет живой, потом умрет. Тогда он кишечник раздувать будет, а пока порошок живой, чага яды увязывает и выводит.

Митька бросился делать то, что велел дед, а внутри все бурлило и кипело от набегавших и не оформившихся вопросов. Если деду столько лет… Столько люди не живут… А он человек ли? А если нет, то кто? Время сворачивает… Мысли видит… А если кому сказать… Мальчишкам в школе? Нет, засмеют. Или бояться будут.

- Дед, скажи, а почему Лучик не пустил на себя барыгу?

- Ты вот по истории древний мир проходишь. Про тотемы помнишь?

- Ну…

- Вот у этого коня тотем – сокол. И крылья у него есть. Внутри. Он не может допустить, чтобы на него червь сел. Как говорится – всему в этом мире свое место.

- Откуда у него крылья, он же конь?!! – не поверил Митька.

- Не знаю, Митюнь. Я так вижу. Может, ошибаюсь, и крылья - это его крылатая душа…

- А у меня какой тотем?

- Ну, ты ж не конь, хоть у него и голова побольше... Ты сам ищи. Но Луч тебя на спину пустил. Может, это наведёт тебя на какие-то мысли?

- Не знаю... – задумался мальчик. – Я думал, тотемы - так, не религия, а сплошное недоразумение. Выбирают люди зверя-прародителя и поклоняются деревянному идолу. Глупо это как-то выглядит.

- А ты никогда не обращал внимания, что некоторые люди повадкой на того или другого зверя очень походят? – сказал Петр. – Некоторые - потягиваются как кошки, и не любят долго быть в обществе других людей. Другие – не терпят одиночества, постоянно ищут чьей-то дружбы, как собаки... Даже целые народы порой так. Говорят: русские – медведи. Да и просто: кто встает рано, то про него говорят - "жаворонок", а поздно – "сова". Попробуй поразмыслить, может, тогда тебе тотемы не покажутся такими безосновательными?

Глава 6. Пограничье.

Митька стоял и крутил в пальцах ножик, которым чаги откалывал. Лезвие блеснуло в солнечных лучах и тут мальчику показалось, что метнулось что-то под кустом. Или кто-то. Нож неловко дёрнулся в руке и разрезал Митьке палец. Кровь брызнула на траву – «манжетку». Растет она аккуратной вороночкой, и кровь собралась в нее, как семечки в кулек.

- Вот коряво-то как вышло! – удивился своей неловкости Митька. – Никогда раньше такого не было.

Митька, найдя подорожник, зажал ранку. Дед срезал травинку в крови и положил в карман.

- Нам пригодится, а без присмотра в таком лесу кровь свою не оставляй.

- В каком «ТАКОМ» лесу?

Митька оглянулся вокруг. Солнце нежными брызгами заливало опушку. Листья берёз просвечивали, делая пространство под ними немного изумрудным и золотым. Воздух был свеж и приятен на вкус, словно квас из погреба. Такого теплого октября Митька еще не помнил: месяц уже заканчивался, а ни одного настоящего морозца еще не было. Слегка продергивало утром, но скорее для острастки, а не так, чтоб листопад вовсю начался. Поодаль тесной темной толпой сгрудились сосны, они жались друг к другу, как испуганные ребятишки. Здесь была вырубка лет так десять назад, а потом подсаживали молодняк. А проредить потом забыли, и лес тихо превращался в непроходимую чащу.

На краю опушки бежал ручей, там за лесом, он сойдётся ещё с одним ручьём и станет маленькой речкой. А здесь он бурлил беспокойно, вымывая овражек, глинистый и рыжий.

Из-под воды и из крутого глинистого бережка то там, то здесь торчали белые огромные мослы, неестественные для живого существа. Но Митька не боялся костей. Чего их робеть, они же не кусаются. Даже учёные как-то приезжали, ахали, копать начинали, но что-то не заладилось, а может, деньги кончились, и они уехали. А ребятишкам, что прибегали и спрашивали, объяснили тогда, что было здесь типа кладбища для мамонтов и носорогов древних, что приходили они сюда умирать. А, может, все сразу погибли от какой-то напасти. По селу ходили слухи, что археологи, если начнут копать, то точно какую-нибудь заразу выпустят, но так как они ничего и не раскопали, то и проверить эту версию не удалось.

А тени, тени в лесу бывают. Митька их часто видел. Но считал, что мерещится или может, листву ветром мотнуло. И странного или страшного ничего не было. Митька вообще леса не боялся, он уходил туда, когда его в школе кто-нибудь расстроит, неприятное что случится... Хотя, когда все хорошо и складно в жизни, то он тоже ходил в лес, порой даже с ночевкой. В лесу было понятно, и все интересно. Он любил затаиться и подкараулить птицу, прилетевшую покормить птенцов, подглядеть ее «личную жизнь», и тихо удалиться. А однажды даже медведя у ручья видел. Сердце тогда прыгало где-то в районе горла, страшно и интересно - одновременно. Ветер дул от мишки на него, и Митьке опять удалось остаться невидимкой. Но это все не относилось к каким-либо тайным существам, ни лешего, ни Бабы Яги, сколько ни ходил по лесу – не заметил.

А ещё грибы в лесу хорошие, кроме подберёзовиков да белых и брать-то ничего не брал. Ягод тоже полно, а вот собирающих – мало. Так и висит клюква и брусника целыми гроздьями, ягоды красные, крупные, а потом морозом их прибьёт. Опадут, как кровавые капли, раскрашивая землю... Зверья много, но зверь сторожкий, старается на глаза человеку не казаться. Митька любил растворяться в лесу так, чтобы зашедшие сюда селяне его не замечали, а он за ними наблюдал. Видел всё и всех. Нет, страха лес у него не вызывал.

- Я не о страхах, Мить. Лес этот – пограничный.

- Да ну, брось...здесь до границы - как до Москвы, не ближе!

- Не о государствах говорю, дурень. О мирах. Ну вот, смотри.

Знакомое уже ощущение сжало и загустило воздух. Дед подошёл к кусту и, раздвинув ветки, вынул странное существо: будто уродливый картофельный клубень разросся и оделся в плащ из сшитых между собой листьев. Митьке почему-то бросился в глаза шов на плаще. Аккуратный, мелкий. А вот дырочка заштопана. Глазки блестят чёрными ягодками, ресницы – зелёные. И в правду, как «вороний глаз» - ягодки в клубень вставили.

Митька протянул руку потрогать странное существо, но оно, совершив невероятное усилие, повернулось и упало с ладони. Шлепнувшись на землю, поковыляло обратно к кусту. Митька рванул было ловить "картофелину", но старик остепенил мальчишку:

- Не лови. Ему страшно. Его время почти стоит, но он сопротивлялся, смог пересилить время и ушел. Достойно того, чтобы уважить и отпустить.

- Дед, а кто это? – у мальчишки аж дыхание сбило от интереса и восторга.

- Аука. Слышал про такого?

- Не-а.

- Совсем лесной народец забывать стали. А чем леший от лесовика отличается, знаешь?

- Нет, дед. Откуда? Хочешь, про египтян расскажу? Или про строение Земли...

- Ты мне про египтян тож по делу не расскажешь, так, додумки и сказки. И потом, когда они были-то, египтяне… А народец кажный день здесь. Знать надо - с кем дружиться, а кого сторожиться.

- Дед, а вот этот Аука, он какой? – допытывался Митька.

- Всякий – разный. Бывает, в лес поглубже уаукает человека по зиме, да спать под сугроб уложит. До весны… Может, не понимает, что насмерть? Хотя вряд ли, скорее, понимает. А бывает, что изредка выводит плутающих. Как говорится – раз в год и вилы стреляют. В этом случае, если уж они стреляют, то бьют очередями. Если Аука по-доброму настроен, то человек не только из лесу жив - здоров выберется, но и не заблудится никогда больше. Но верить ему нельзя. Он и сам-то людям не верит.

- Отчего?

- Избушку свою, он мхом золотым конопатит. Каждую щелочку, крышу утепляет. Где уж он его берёт, сколько не допытывались – не говорит. Он вообще, кроме «ау», старается ничего не говорить. Мычит тихонечко, будто глухонемой. Так вот люди, бывало, найдут избёнку, и не посмотрят, сколько старания в неё вложено, даже не думают, что дом это. А, мол: «Золото нашли». И всё разорят.

Митьке так обидно стало за эту "переросшую картофелину" с глазками – ягодками, так отчётливо вспомнилась штопка на плащике…

- Нет, дед. Я думаю, зря люди его обижают. Он хороший. Трудолюбивый, аккуратный. Мне понравился.

- Плохих и хороших – не бывает. Вот это – точно детские сказки. В каждом существе есть и то, и это. Вопрос, в какую сторону он идёт – в гору, аль с горы.

- То есть?

- А есть такая старая притча - Встречается Сын Божий с демоном и демон ему говорит: «Ну, и чего ты добился? За тобой идёт двенадцать человек, а за мной? За мной - миллионы». «Да – отвечает ему Сын Божий, - но ты ведёшь их с горы…»

- А он - в гору, да, дед? В гору-то всегда труднее, и ноги устают.

- Устают, сынок. Только останавливаться и отдыхать нельзя. Иначе – либо вниз пойдёшь, либо вообще идти не захочешь. Ладно, возвращаться пора. А то мать потеряет.

- А как же Аука? Он ушёл уже?

- Нет, вон он. Думает, не вижу. – и дед указал в сторону сосен. Митька смотрел-смотрел, но лесного человечка не увидел. А дед уже шел по тропинке обратно. Повернулся Митька, к соснам пару шагов сделал и говорит:

- Аука, если захочешь, приходи ко мне в гости. Буду рад.

Потом развернулся и бросился догонять деда.

- Ау! – кричал кто-то в лесу. Может - грибник заблудился, а может – "картофелина" баловалась.

Глава 7. Прорыв.

Дед очень торопился. Настолько, что Митьке приходилось бежать. Он шел своим широким размашистым шагом, за которым Митька мог поспеть только бегом. До деревни добрались быстро, резво ее и проскочили. Старик хмурился и недовольно оглядывался на отстающего парнишку. Вот и дом. Во дворе стоял этот склизкий печник и убеждал Надежду, что она не может оставить у себя Луча до приезда хозяина, что тот приедет через неделю и решит все вопросы. Он говорил так много и бурно, что Надежда слова не успевала вставить. Она только головой мотала и твердила, что обещанного три года ждут, а такому человеку, как этот Славик, она вообще верить больше не намерена. Увидев деда, печник осекся на полуслове, а Петр прошел мимо него стремительно, как вихрь.

Старик широким шагом миновал двор, отодвинул Надежду от двери и вошёл в избу. Митька как бежал за ним по дороге, так и в дверь влетел следом.

Над дедовой сумой, что стояла на лавке, склонился человек. Он возился с тесёмками, пыхтел от напряжения и никак не мог распутать сложный узел. Дед закричал страшным рыком, человек обернулся, и Митька узнал того самого барыгу, Славика. Через неделю ж сказали, приедет. Откуда он здесь? Почему он вообще в доме? Подвал открыт, там чёрный ход на улицу!!! Но там надежная железная дверь. Где ж он тогда взял ключ?!

Барыга зашипел, пригнулся, и по комнате потянуло каким-то зловонием. Митька вгляделся в него пристально, точно впервые. Тело изгибалось, словно в нем совершенно не было костей. Это было настолько странно, настолько не вязалось с Митькиным пониманием нормального, что мальчик смотрел на существо, как кролик на удава, и глаз не мог отвести. Они встретились взглядом, и Митька содрогнулся от отвращения: все пороки, которые только можно представить, скопились здесь. Лицо ежесекундно менялось, перелистывая расы, пол и возраст. Митька понял: перед ним – не человек. Это сконцентрировавшиеся в когда-то человеческом теле зло, зависть и ярость, вся душевная грязь, что встречается в людях. И тут узел развязался! Сума раскрылась, из неё полился свет, играя по потолку солнечными бликами. Митьке даже показалось, что ветер с запахами лета пронёсся по дому, шевельнув ему чёлку. Дачник осклабился и нырнул в суму как в омут, по-змеиному изогнувшись в прыжке. Сума закрылась сама, а может, он задел её, когда прыгал. Но всё как-то разом кончилось, и наступила тишина. Такая жуткая, пугающая, казалось, что мир лопнул в мелкие клочья. Сзади раздался судорожный всхлип. Митька с дедом обернулись одновременно, как две створки двери. Мать стояла за спиной и держалась за сердце.

- Видела? - спросил дед – всё видела?

Мать закивала молча.

- А где второй? Его поймать успеем?

- Ушёл сразу, как ты в дом вошёл. Взглянул на тебя, развернулся и побежал… Прости, не устерегла суму.

- Пегаса не увели? – на деда было страшно смотреть.

- Кого?

- Луча.

- Этот печник, он хотел коня забрать, подойти к нему пробовал, но Луч его чуть не убил.

Петр понурился:

- …Нет твоей вины с сумой… Думал я, далеко ушёл, не найдут. Да и тяжела ноша, отдохнуть захотел. А свою ношу - каждый сам несёт! Как я мог…- дед сел и обхватил голову, - А этот, – старик кивнул на суму – Он бы тебя всё равно обошёл, стала б мешать – убил. Это существо покалечит любого неподготовленного, вставшего между ним и целью. Я просмотрел…

Митьке очень хотелось спросить деда, о чем это он, но мать, чувствуя это, покачала головой – не сейчас, мол.

- Я ухожу сейчас, - сказал Петр, - если хотите мне помочь, то собирайтесь.

Надежда подошла к стене, сняла с гвоздя мужнино ружьё. Протянула Митьке - Почистить надо.

Сама ж склонилась над комодом, доставая патронташ.

Дед сидел у сумы, свесив голову на руки.

- Не надо ружья. Пули не берут нежить.

Но мать упрямо тряхнула головой – чисть, Митя, чисть. Не от одной нежити порой защититься нужно, люди – они тоже разные бывают.

Митька взял шомпол и вышел во двор. Луч стоял у забора и пристально всматривался вдаль, словно пытался разглядеть там кого-то. Митька подошёл к нему, погладил по могучей шее, конь благодарно фыркнул, но глаз не повернул. Почистив ружьишко, Митька набрал воды в ведро и пошёл ставить чай. Всё равно обедать пора, да и перед дорогой (а дорога явно намечалась) перекусить не помешает. Чайник вскипел быстро, и Митька накрыл на стол. Хлеб, сметана, чашки, ложки. «Чего ж это я на четверых собираю? А может и вправду, приглашённый придёт…»

- Дед, а чего Аука любит? – невинно спросил Митька.

- Сметанку, - отмахнулся дед – а тебе зачем это?

- Да так, вдруг пригодится. Сам же сказал, народец знать надо.

- Не вовремя ты, Митюха, за знанием подошёл. Ладно, садись, поговорим.

Митька сел у двери на стул, ожидая, что скажет старик.

Мать быстро кидала на кровать штаны, ветровку, носки, свитер.

- Вот видишь, мать в дорогу собирается, решила помочь старику. Путь неблизкий, опасный. Может случиться так, что обратно вы уже не вернётесь.

- А ты с нами? Мы же вместе пойдем?

- Пока нет. Потом – поглядим. Но оставить вас совсем одних я не могу. Встань-ка передо мной.

Митька встал перед сидящим дедом. Тот притянул его к себе, обнял и запел утробно на непонятном языке, явно древнем. Митьке так жарко стало от дедовой груди, он вслушивался в слова, стараясь выловить хоть одно знакомое. И вроде все понятно, про живой и целый мир, про то, что мир этот в центре своем имеет связку – таких, как дед, таких, как Митька… Что мир этот…

Глава 8. Дар.

Митьке казалось, что он - рыба, ныряет в зеленоватую толщу воды, раздвигает ее своим сильным телом в серебристой чешуе – броне, доплывает до самого дна. Вокруг – зеленоватый сумрак, наполненный тенями, запахами. Водоросли извиваются мягкие, нежные, настоящий подводный лес. Мелкие рыбки, попав навстречу, торопятся уступить дорогу. Дно взметнуло клубы ила, потревоженное взмахом мощного хвоста, сделав мир вокруг еще более расплывчатым. И вильнув серебристым телом, Митька устремляется наверх. Изгибается весь, разгоняется всё быстрее и быстрее... И вдруг, разрезав зеркальную гладь, вылетает в воздух. Переворачивается, взблеснув чешуёй, и превращается в птицу. Ветер бьёт в его крылья, наполняя их упругой силой. Он взлетает всё выше и выше. Сердце рвется из груди, напуганное небывалой высотой. Он уже там, где нечем дышать, там, где не летают обычные птицы… замирает на грани и … падает вниз. Сложив крылья, он летит к самой земле. Воздух свистит вокруг, обжигая скоростью… Ближе, ближе… Вихревой поток вдруг закручивает его, как осенний лист, Митька переворачивается, ещё и ещё… На землю приземляется мягко, по звериному… Волк. Он молод, силён. Тело его – как стальная пружина в арбалете, а челюсти могут дробить камни. Ничего в этом мире не может укрыться от его янтарных глаз, ни один звук не проскользнет незамеченным мимо чутких ушей. Он бежит со всех ног… лап… бежит, и ветер треплет его шерсть. Волк в несколько прыжков взлетает на скалу, словно летящую над миром. С нее видно все: реку внизу, расстилающиеся вокруг безграничные леса. На обрыве - человек. Сидит, как каменный и не шелохнется. Подбежав, волк садится рядом, плечо к плечу. Они глядят вперед, туда, где встает солнце, где небо ежесекундно меняет свой цвет. Человек поворачивается к зверю и смотрит в его жёлтые глаза… смотрит…

…Митька чувствует, что дед отстранил его от себя и смотрит в глаза. Вынырнув из его глубоких зрачков, мальчик немного пришёл в себя.

- Ну, как?

- Нормально, жив. – парнишка еще чуть задыхается от быстрого волчьего бега.

- Пошли ужинать, да собираться пора. – удовлетворенно кивает дед, смахивая мелкую чешуйку с Митькиной щеки.

Войдя в кухню, они стали рассаживаться за стол.

- Мить, ты чего ж стол-то не вытер, сам ведь накрывал? Вся клеёнка сметаной перемазана, банку штоль уронил? – нахмурилась мать.

- Ну, пролил. Нескладно вышло. – слукавил Митька.

- Так убери.

Митьке стало немножко щекотно в носу, захотелось чихать и смеяться. Он быстро вытер стол и заново расставил чашки. Дед наблюдал за ним, удивлённо приподняв бровь. Митька улыбнулся деду открыто и поставил на стол сковороду с жареной картошкой.

Совсем стемнело. Коню дали сена и зерна, он хрумкал прямо у крыльца, пытаясь заглянуть в окно кухни.

Мать ссыпала крупы в полотняные мешочки, Митька приделывал поясную петлю к ножику. Только старика, казалось, вся эта суета не касалась. Он стоял и смотрел в окно.

Наконец мать увязала два перемётных мешка, сделала из одеяла коню попону. И уставшая, присела на лавку за спиной у деда. Митька зачем-то сунул в карман зеркальце, баночку с перцем, магнит и ещё какую-то ерунду.

Мать часто говорила, что у Митьки карманы до земли висят. Он подбирал всякие гвозди, брошки – как сорока, бросаясь на всякую найденную вещь с полной уверенностью, что это обязательно пригодится. Например, как вставки для лепки. Митька с самого раннего детства обожал лепить из пластилина зверей, человечков и всякую небывальщину. Могучая фантазия выкидывала порой такие фортеля, что все диву давались. Бывало, найденные штучки находили в лепленных фигурках свое место, а бывало - и нет. Тогда они валялись в карманах и ящиках стола. Мать ждала, а когда найденного барахла набиралось много, все разом выбрасывала. Митька жалел о выброшенных сокровищах ровно до следующего найденного гвоздя, а потом всё начиналось по-новой.

Наконец, суета сборов кончилась, и они присели все и замолчали. Митька обвёл глазами дом, где родился и прожил всю жизнь. Он знал здесь каждую досточку, каждую трещинку. На той раме живёт паучок. Всегда. Год за годом, паучок за паучком. Вот эта половица скрипит. А дверь в шкаф чуть перекашивает, и она плохо открывается. Внезапно Митька понял, насколько он любит этот большой светлый дом, построенный папкиными руками. Мальчишке показалось, что он слышит голос дома, говорящий, что и дом любит их с матерью, и никто-никто здесь больше жить не будет. Дом не примет никого, он дождется их возвращения. А они вернутся, обязательно. Надо просто ждать…

- Всё. Спасибо этому дому. – сказал старик и встал. Мать поднялась следом, в её глазах были грусть и решимость одновременно. А Митьке было спокойно. Он бы уверен: они уходят сейчас, но обязательно вернутся. И все будет хорошо.

Они вышли ночью, когда погасли в окнах последние огоньки, и только мерцание телеэкранов подсвечивало дома изнутри. Ворота открылись тихо, даже не скрипнув. Закрытые ставни придавали дому строгость и неприступность. Луч ступал тихо, как кошка. После его игр с ведром, это было особенно удивительно. Они свернули к речке, чтобы не идти через деревню. Ночь ночью, а любопытных глаз всегда хватает. Над водой вились последние ночные бабочки, было зябко. Шли тихо, след в след по узкой тропе: мать, Луч, Митька, старик – последним. Придя к месту слияния ручьев, остановились и сбросили с плеч сумки. Поваленное весенним паводком дерево валялось на песчаной косе, высохшее и мёртвое. Сухие ветви как руки, тянулись из темноты. Старик поджёг одну ветку, и вскоре разгорелся огромный костёр.

Петр сел на песок, жестом пригласив их с мамкой располагаться рядом.

- В общем, слушайте. И ты, Луч, слушай. Хорош валенком-то прикидываться. Тот мир, куда этот змей ушёл – здесь называют «рай». Пройти туда не вором, а по праву – заслужить надо. Не заслужить даже… Словами это коряво как-то выражается. Не заслужить - быть готовым, что ли… Сделать определённые выводы… Мне нужна помощь. Вы сейчас пойдёте к Пегасу домой. Ну, к Лучу. Там всё не очень здорово складывается. Злоба, ярость, боль – такой клубок накручивается, что требуется вмешательство. Я и шел в этот лес затем, чтобы отправиться туда. Решил передохнуть в вашем доме перед дорогой. А сейчас придется в первую очередь заняться поиском вора. Но и там, в Греции, порядок навести надо. Сделаете все как требуется - то врата сами появятся пред вами. И вы пройдете куда захотите. Хоть домой, хоть в рай. Вот такая задача. А я должен идти сейчас. Не усторожил врата - должен объясниться. Вора будут искать, но мне кажется, что без вас уже и там не обойдётся. Надежда, дай руку.

Он проткнул палец ножом, и собранную кровь вылил на травку «манжетку», что достал из кармана.

- Пегас, твоя очередь, - конь вздрогнул от укола лезвием, но не отстранился - Вы пойдёте в костёр, как в дверь. Не закрывайте глаз, это может быть интересно.

Старик бросил половину травки в огонь, половину отдал Митьке. И громко крикнул в сторону леса: - Луч, Надежда и Деметрий уходят из этого мира.

Травка упала в костер, и он загорелся ярче, разбрызгивая искры как бенгальский огонь.

Луч пошёл в пламя первым. Величавый огромный конь переступил искры и растворился в огне, как в тумане. Надежда протянула руку Митьке, но старик покачал головой: - По одному.

Вот и она растворяется в пламени. Митька посмотрел в глаза деду, там отражались блики костра, до неузнаваемости меняя облик. Дед светился в темноте ночи, озаряя поляну ярче, чем отблески пламени.

- Кто ты, деда? – тихо спросил Митька.

- Пётр. Я тебе говорил. По-гречески – «камень».

- Не, имя я знаю. Я спросил - КТО ты.

- Имя есть суть. Ты еще узнаешь об этом. А я – апостол. Слышал ты про апостола Петра?

- Это который страж у врат…

- Плохой я страж…

- Нет, деда. – Митька прижался к могучему старику, обнимая его на прощанье. - Ты – хороший. Все будет нормально… Ну прощай, апостол.

- Подожди. Ты можешь попросить ещё чего-нибудь себе в помощь. Но думай!

Чёрная низенькая тень метнулась в костёр. Митька увидел её краем глаза. А дед, похоже, нет.

- Можно я буду называть тебя отцом? – прошептал Митька

- Не надо. У тебя уже есть отец. Он великий человек, придёт время, и ты всё узнаешь. А за некорыстность твою – дар. Ты будешь говорить на любом языке, видеть суть людей, зверей, птиц и даже народца. Души открыты будут тебе. Иди.

Митька шагнул в пламень и посмотрел вокруг себя. Горячо не было, скорее – странно. Пламя поднималось до неба и расстилалось до горизонта. Идти можно в любую сторону. Но вот следы. Подковы, кроссовки и босые ноги прошли раньше него. И Митька торопливо зашагал по следам.

Глава 9. С другой стороны огня.

Пламя начало разжижаться, делиться на отдельные языки, которые Митька раздвинул руками, как ветки и вышел. На полянке, где он оказался, горел небольшой костерок. Как это, интересно, смотрится со стороны, когда огромный конь, навьюченный выскакивает из такого маленького костерка? Лучик ходил тут же и щипал траву. Он деловито взмахивал хвостом, отгоняя мошек, и не обращал никакого внимания на старика, забившегося под куст и громко причитающего на всю поляну. Мать пыталась успокоить этого худого оборванца, но он кричал, отталкивал её руки. Язык его был непонятен, но что-то напоминал. Ну да, древнегреческий.

- Митюнь, он так кричит, я не пойму: то ли его Луч толкнул, то ли он в костер упал. Может, ты разберешь?

- Мам, отойди - Митька сел перед стариком, тихо протянул ему открытые ладони. Лицо того так явно выражало страх, что слова были излишни. Оборванец замолчал, потом неуверенным слепым жестом стал совать перед собой руками. Мальчик взял его сухонькую ладонь в свои руки. Внутри парнишки запело, задрожало то же ощущение, что накрыло недавно в руках апостола. Старик заторопился, жалуясь на незнакомом языке. Постепенно слова находили свой смысл и укладывались в стройную схему. А у греков был красивый певучий язык!

Старик говорил все громче, жалуясь на свою несладкую жизнь. Потом – заплакал.

- Мам, он слеп. Он испугался Луча, то есть, тяжелого конского топота. Потом – русский язык, которого он не понимает, и потому решил, что кто-то сыплет заклятьями. Старик думает – ты кентавр.

- Я же не мужским голосом говорю, кентавр – он же мужчина. – попыталась оправдаться Надежда.

- Ты что, серьезно считаешь, что кентавры - исключительно мужчины? Они же не почкованием размножаются. Конь топает, ты говоришь. Вот старик и свёл два в одно. А ещё он жутко голодный, покорми его. Я думаю, это самый надежный способ его успокоить.

Мать стала возиться с поклажей, развьючила Лучика, и он стал кататься по траве, смешно размахивая копытами в воздухе. Вскоре над полянкой потянуло вкусными запахами. А старик, тем временем, быстро-быстро говорил, вглядываясь слепыми глазами Митьке в лицо: - «Страшно, голодно, люди злые. Обижают друг друга, ища, кто послабее. Война, кровь. Страшные боги. Страшные существа. Он не был слеп, пока не взглянул на одного из них. Потом – боль, думал – смерть. Встал, темно… Кентавры едят людей. А раньше был мир, боги и люди не сильно мешали друг другу. Но мир порвался, его разорвали страшные гунны. Пали златовратые Микены. Не стало Трои. Люди прятались, молили богов о помощи. Но боги не помогали! Потом гунны ушли, а остались только руины. И страх. Люди не творили красоту: не пели, не создавали фресок, статуй и прекрасных храмов. Прятались и жили. Потом вмешался один из богов, Прометей. Он стал заботиться о людях, учить их жить лучше. Но потом Прометей пропал, не пришел больше, а на Олимпе была большая гроза. Может, его тогда убило грозой? После его исчезновения начали появляться странные существа: кентавры, сирены, медузы… много всяких. И страх только рос. А ведь во времена великой Трои люди были героями! А потом, когда Одиссей добирался домой, полезла вся эта нечисть со всех сторон. Нет, и до того времени существа были, но мало. Кекроп, например… Хороший змей, мудрый. Ну, ел иногда людей. Но мало, одного в год, не больше. Это скорее для острастки, чтоб побаивались и уважали, а не как способ кормиться. Да и можно былодоговориться и обменять человека на быка…»

Митька прервал старика. Удивляясь себе, он довольно бегло на свежеизученном языке пригласил старика поесть. Тот обрадовался, закивал мелко-мелко, будто боясь, что пригласившие передумают и не будут его кормить. Взяв слепца за руку, он подвёл обратно к костру, а мать дала ему плошку с дымящейся кашей. Пока старик ел, Митька, рассказывал ему, как они выглядят. Особенно старик долго расспрашивал про Лучика. Потом подошёл к коню, быстро пробежал по гриве и морде чуткими пальцами, потом поклонился ему и запел: «О, крылатый Пегас, приносящий Музу на крыльях своих в сердце поэта, златогривый Пегас, над миром летящий…»

Конь жевал траву и задумчиво глядел на слепого. Наконец всхрапнул и согласно закивал.

- Мам, а Лучик, похоже, не против чтоб ему поклонялись!

- Знаешь, главное - не требует, чтоб его на руках носили. Сколько в нем весу, сотен пять?

- И, по-моему, мы этого деда по истории проходили. Эй, тебя не Гомером кличут?

- Гомер, что за чудное имя… Да, теперь меня зовут так. – обрадовано закивал старик.

- А раньше тебя как звали? – спросил Митька.

- Меня никто ещё никогда не звал. – ответил слепец.

- А мать твоя, она ж тебя как-то нарекла? – допытывался мальчик.

- Наверное, я сирота, матери не помню. Может, меня просто бродячим музыкантам отдали, чтоб избавиться от лишнего рта за столом? Маленьким я был забавен людям, меня научили слагать стихи, петь их. Мне говорили: «…мальчик, иди сюда», потом: «…мальчик, иди отсюда». Потом я стал взрослым, перестал быть интересен. Музыканты выгнали меня, я скитался один. Слагал песни, пел, но люди не хотят слушать правду и гонят меня.

- Понятно. Не расстраивайся, в будущем они будут биться друг с другом за право считать свои города твоей родиной. – кивнул Митька.

- Ух… И меня будут кормить? – обрадовался Гомер

- Нет. К тому времени ты уже умрёшь.

- Конечно умру, если меня не будут кормить! – всхлипнул Гомер.

- Да ешь, не морочь голову. – отмахнулся мальчик.

- А вы уйдёте, и что тогда? Я же слеп, я даже украсть не могу. – заныл он.

- Ну, значит, ты пойдёшь с нами.

- Я не псих, вы – чужие. Вас попытаются убить, а убьют меня, я же слепой. – гундел дед.

- Дед, ты определись, что тебе больше подходит: ты идёшь с нами, помогаешь нам, мы тебя кормим. Но тебя могут убить. Второй вариант – ты не идёшь с нами, тебя не пытаются убить, но тебя никто не кормит.

- Но меня и без вас кто-нибудь попытается убить! А так, я буду хотя бы сыт.

Надежда слушала их разговор и не понимала ни слова. «Что он сказал сейчас?... А сейчас?» - спрашивала она. Наконец, это Митьке надоело.

- Мам, давай я тебя научу. Язык простой, буду тебе говорить, какое слово что значит, а ты Гомера слушай, и выискивай в его речи слова из тех, что уже знаешь. Выучишь одним махом.

- Ты уверен? Я ж кроме русского только на русском говорю...

- Представь, тебя древнегреческому научит великий Гомер, основа национальной культуры! Греки до сих пор им гордятся больше, чем всеми другими поэтами вместе взятыми. Твой язык будет безупречен!

- Ну, лады, так и сделаем. – согласилась Надежда.

И они начали. Когда Гомер понял, что происходит, он очень горд был своей ролью и повторял слова отчетливо и часто. Вскоре это стало давать результаты.

Глава 10. Путники.

Среди рощ и холмов вьётся дорога. Она бежит мимо маленьких, но бережно возделанных полей, мимо убогих, пугливо прижавшихся к друг другу домишек. По ней идёт странная группа: слепой старик держится клюшкой за плечо мальчика, высокая женщина ведёт в поводу навьюченного коня, которому впору возить царя. Старик громко говорит и размахивает свободной рукой.

- …ну, вот. А потом Океан взял в жёны Землю, и родились у них дети Форкий и Кето, которые в свою очередь поженились. Я всегда говорил, что родственные браки до добра не доводят! Почему людям нельзя жениться братьям на сестрах, родителям на детях, а богам можно?! Ну и вышло то, чего и следовало ожидать. Каких деточек они понарожали! К примеру, Грайи, знаете о них? Три седые бабки, они, заметь, такими родились. Мало того, на троих у них один зуб и один глаз. А ещё – Медузы. Вместо волос – змеи, вместо зубов – кабаньи клыки, медные руки, золотые крылья, взгляд – умри всё живое. Красавицы - одно слово.

- Да… Торжество генетики над разумом. – вздохнул Митька.

- Как ты сказал? Генетика? Красивое имя. Кто эта дева? – живо заинтересовался Гомер.

- Дед, тебе дева-то зачем? Ты не отвлекайся, инструктируй дальше.

- Это чудовища старые, они никому не мешают, живут себе на краю света. Не ходи к ним - и дело с концом. Вот Сирены хуже. Они же птицы. Неуклюжие, правда. С грехом пополам, но - летают.

- Как куры?

- Ну, да, только если курица размером с корову и кормится мясом, это уже не так смешно. Пока летит – не поёт, боится упасть. Перелетит на остров, выжрет там всё население, а как похудеет слегка, чтоб в воздухе держаться могла, так на другой перебирается.

- А как же она охотится, неуклюжая такая?

- Ей охотиться не надо, люди сами к ней идут. Она поёт, они идут. Вот бы ко мне так шли, когда я пою!- мечтательно протянул Гомер.

- Ну, ты же не дева сладкоголосая, а дед. Но к тебе тоже пойдут, не убивайся так... Ты поэмы сочинишь, про Одиссея и про осаду и падение Трои. Их наизусть будут учить, и передавать из уст в уста.

- Про Одиссея... Какая интересная идея! - задумался Гомер. – Ты так уверенно говоришь, словно сам мои шедевры читал.

- Не читал пока, только отрывки, которые в учебнике истории включены.

- Ну и как тебе?

Митька задумался, что ответить. Слог Гомера так сильно отличался от обиходной, разговорной речи, что воспринимался с трудом.

- Это классика, дед. И уже никто не обсуждает хорошо это или нет. Литературный памятник! – пояснил мальчик.

- Приятно, конечно. Но хочется, чтоб не памятник, а чтобы читали. – размечтался Гомер.

- Сочиняй, старайся. Потомки оценят. А пока нужно сообразить, почему здесь стало плохо. Откуда ветер дует. – сказал Митька.

- Ветер с востока и пахнет оливками, полынью и грязным телом. Там кто-то прячется.

- Дед, у тебя нюх как у добермана. – восхитился Митька.

- Доберман… Красивое имя. Пусть меня зовут Доберман.

- Нет, давай остановимся на Гомере.

Митька повернулся к деревьям:

- Эй, кто там, выйти не хочешь?

- Хочешь, хочешь.- ответил нежный голос.

- Кто там? – переспросил Митька.

- Там… там!

- Зверь ты или человек? - Митька терялся в догадках, кто же с ним разговаривает

- Человек… человек…- голос затихал, словно терял надежду.

- Сынок, ты чего с эхом играешься, идти надо.

- Мам, ты что сейчас сказала? – тихо спросил Митька.

- «Что ты с эхом играешь», ты что, Митюнь? - удивилась мать.

- Я-то, стою, голову ломаю – кто такие шутки шутит, а всё так просто? – засмеялся мальчик.

- Пошёл бы, да посмотрел. – пожала плечами мать.

- Ну да, он пойдёт, а там дракон. Его сожрут, кто меня поведёт? – отозвался слепец

- Ладно, я сама погляжу. –согласилась с доводом Надежда.

Мать повернулась к лесу: - Мне идти?

- Идти, идти – отозвался стонущий женский голос.

Ещё минуту попререкавшись с Гомером, вся процессия свернула в рощу. Толстые кожаные листья оливы, словно посыпанные серебром, наполняли воздух солнечными брызгами. Журчал ручеёк, спрятавшись между деревьев. Поваленный ствол образовал заводь. На самом краю этой заводи, возле воды, лежал юноша, исхудавший, с запавшими от голода и бессонницы глазами. Безумно красивый и не менее грязный. Женщины нигде не было. Значит, всё-таки эхо.

Надежда подошла к измученному красавцу. Он поднял на неё глаза и в наигранном ужасе замахал руками.

- Уйди! Я с красотой своей наедине… Нет равных мне! Себя люблю безмерно, и от любви умру!.. – и он вздохнул с театральным надрывом.

Надежда осмотрела его критично и сморщила нос. Нет, он не совсем неправ. Действительно, достаточно миловидный, высокий, широкоплечий. Но… Грязный, просто невыносимо вонючий, а одежда – эксклюзивнейший комплект помоечных тряпок.

- Конечно, я не такая красивая, как ты. Даже не претендую. Я ещё и не пахну так сногсшибательно, а тебя с дороги учуять можно. Давно ты тут лежишь?

- С тех пор как увидел свое отражение в воде и воспылал страстью… - пояснил юноша.

- Ну, я понимаю, любовь. Но в туалет-то хоть за кустики отходить мог? – спросил Митька.

- Я пленен своею красотой – капризно добавил он. – А ты меня отвлекаешь. Я, может, умереть хочу. От любви.

- От любви! Так можно умереть либо от голода, либо от дизентерии. От любви к себе - себя хотя бы иногда моют! Я уж и не говорю о чистоте вокруг! Ты до чего дошёл, на тебе хитон расползается, сгнил уже… Ты только посмотри на себя!!!- Надежда презрительно скривилась.

- Ах, какой я красивый!.. А у тебя есть чего-нибудь съестное? – деловито осведомился юноша.

- Не давай ему ничего!!! – зашёлся криком Гомер, - знаешь, сколько он сожрёт?! А он всё равно от любви умирать собрался. Зачем тогда продукты переводить?!

- Застрелиться с вами можно… - Надежда раздосадовано вздохнула.

- Застрелиться… Экстравагантная смерть. И все скажут: «Ах, Нарцисс, он такой необычный»…- мечтательно протянул Нарцисс.

- Ладно, необычный. Тебя, оказывается, Нарциссом звать? Так вот… Раздевайся и лезь в ручей. Правда, погоди, я сначала воды наберу. А то после того, как ты туда войдёшь, воду лет пять пить нельзя будет, как после утилизации химического оружия.

- Любоваться будете на меня? – с надеждой спросил красавец.

- Будем, будем. Иди, мойся. Фу вонь то какая… С души воротит. И давайте уходить отсюда, пока эта газовая атака нас всех не доконала. – сказала спутникам Надежда.

Глава 11. Кто идет за мною следом.

В это время из-за кустов выкатилась картофелина в плащике и поманила кого-то за собой из леса на полянку. Все, кроме Митьки удивленно уставились на странного пришельца. За ним робко вышла девушка, невысокая, тоненькая и вся какая-то зелёная. Теперь и Митька выглядел растерянным.

Картофелина подкатилась к Митькиным ногам, задрала голову вверх и протянула руку. Мальчик присел на корточки и поздоровался со старым знакомцем. Внезапно человечек заговорил хрипловатым голосом:

- Насе вам здрасте.

- Привет. А дед сказал, ты не умеешь разговаривать.- Митька, сидя на земле как раз был вровень с собеседником.

- Это он не умеет со мной расговаривать. – Аука, а это, конечно, был он, кивнул головой в сторону зеленой нимфы. - Хоросая зенсина. Сидела, здала. Оцень глупого этого…- задумался, подбирая слова, а потом просто ткнул толстым корявым пальцем в Нарцисса – Я её себе заберу. У нас интересы обсие. И профессия.

- Аука, ты откуда здесь взялся? – Митька с интересом рассматривал деловитого лесовичка.

- Ты в костер посол, и я в костер посол. Тебе интересна, и мне интересна! – пожал плечами Аука.

- А кто эта девушка? – поинтересовался Митька.

- Девушка, девушка.- откликнулась она уже знакомым Митьке голосом. Так вот кто их с дороги манил!

- Ты кто? – Митька разглядывал зеленоглазую незнакомку.

- Кто - кто…- грустно улыбнулась она мальчику.

- Она не мозет разговаривать. Повторяет толька. Так долзна поступать любая зенсина! – и Аука нравоучительно поднял палец. – Зовут Эхо. Хоросая зена будет.

- Я слышал о ней, - вмешался Гомер. – Нимфа леса, ее Нарцисс отверг.

- Отверг, отверг. – согласно закивала головой нимфа.

- …а она Афродите пожаловалась.

- Пожаловалась, пожаловалась! – и нимфа погрозила Нарциссу зеленым кулачком

-… Но Афродита, вроде ничего не сделала? – спросил Гомер.

- Не сделала, не сделала… – развела руками Эхо.

- А такого красавца на Ауку менять не жалко? – поинтересовалась Надежда.

- Не жалко – не жалко! – рассмеялась нимфа.

- Я хоросый, хозяйственный. Бить не буду. Хвалить буду: хоросая!

- Хоросая, хоросая! – подхватила Аукины слова Эхо.

- Ну, ты чего, вымылся? – не поворачиваясь, прикрикнула на красавца Надежда. – Пошли в соседнюю рощу, здесь жизни не будет еще года два!!!

Сзади послышались всхлипывания. Это рыдал стоящий в ручье Нарцисс.

- Ты чего ревешь, жалеешь, что нимфа от тебя ушла? Так она ж тебе не нужна была. – изумилась Надежда.

- Он мной не восхитился!!! – губы Нарцисса висели чуть не до земли.

Мать нахмурилась.

- Та-ак, а про лечение трудом в древнем мире что-нибудь знают?

- И палками, палками – захихикал слепец.

- Нет, палками не надо. Сейчас оденешься, перейдем на другое, не столь пропитавшееся тобой место. Развьючишь коня, наберешь сушняка на костёр. Бегом, красавец. И вот тебе мои старые шорты. – в голос Надежды вплелись стальные нотки.

Нарцисс надул губы, но стал быстро домываться, не ожидая всеобщего восхищения.

- Ну, что, в соседнюю рощу, там и на ночлег остановимся. – сказал Митька. – Аука, сметаны - нет, но что-нибудь вкусное обязательно приготовим. Приглашай свою подругу, и пойдем с нами.

- Некогда нам. Мы – с мамой-папой сейцас познакомимся, блинов поедим, и в свадебное путесествие. А ты, когда домой собересся, позови нас.

- Ты разве не останешься здесь жить? – удивился Митька.

- Не, я избенку свою люблю, березки люблю, погостюем и домой. Просевай, покедова!

Аука встал, подскочил к нимфе, та влюбленно посмотрела на маленького человечка и покорно пошла за ним. Человечек обернулся и подмигнул Митьке своим чёрным маленьким глазиком и скрылся среди ветвей, растворился, как сахар в чае.

- Жалко, что лесовик с нами не пошел, - сказал Митька, когда путники устроились на новом месте. – вот кто в любом лесу, как рыба в воде!

- Митюнь, а ты где с таким чудным человечком подружился?- спросила Надежда.

- Когда мы в лес с дедом ходили, там он мне его и показал. Я Ауку в гости тогда пригласил. Помнишь, сметану по столу размазанную? Он угощался, пока вы не видели, тогда, похоже и пролил. Петр сказал тогда, что, мол, я лесной народец не знаю. Ну, так это дело поправимое. И узнаю, и подружусь. Пусть не со всеми, но со многими.

- Так вот чего ты ему про сметану-то говорил… - засмеялась мать. – А я тогда подумала – кого прикрываешь, кошки в доме нет, чтоб сметану по столу размазать…

Тем временем Нарцисс быстро делал, что велели. Развьючил коня, натаскал сухих веток целую кучу. Он даже по собственной инициативе почистил Лучика и сводил напиться.

Уже вечерело. Все пили чай, заваренный из мяты, которую мать собрала на берегу ручья. Нарцисс устал, стирая свои тряпки и таская дрова, и уже не рыдал от любви к себе. А весело травил охотничьи байки.

- …и тут из-за дерева кабан как выскочит, а я без ножа!!! Ну и пришлось…

В этот миг воздух на поляне закружился смерчем, и появилась прекрасная дама в розовом пеплосе. В руках она держала обыкновенный ивовый прут, которым раздраженно хлопала себя по ладони, явно собираясь кого-то высечь.

- Так, ну и где это самовлюблённое убожество? Давайте, я его быстренько покараю, а то у меня дома ребёнок один, запертый сидит. Опять может начать из форточки стрелять по прохожим. – голос дамы был довольно приятный, хоть и несколько визглявый.

Нарцисс поднялся и как был, в майке и шортах пошёл к ней. Он, конечно, узнал богиню.

- Простите, Афродита. Самовлюблённое убожество – это я. Из Ваших рук любая кара – радость. – он опустился перед ней на одно колено и поцеловал край платья.

- Ой, какой вежливый… А чего нимфы жалуются. Где эта Эхо? – Афродита заинтересованно разглядывала юношу.

- Она замуж вышла. – сказал Митька.

- Давно? Почему жалобу не отозвала? – Афродита недовольно сморщила нос.

- Сегодня после обеда. Не успела, видать, ещё. – пояснил мальчик.

- А красивый-то какой! Ну-ка повернись. – Афродита, казалось, забыла, зачем пришла.

Нарцисс опасливо покосился на Надежду, которая поленом подправляла угли в костре. Но противится небожительнице не решился. Повернулся и встал в эффектную позу.

- Так, ну его я, пожалуй, с собой заберу. – удовлетворенно кивнула богиня.

- Афродита, может, вам чаю предложить? – улыбнулась Надежда.

- А к чаю чего-нибудь есть? – Афродита вытянула шею, разглядывая переметные сумки.

- У вас в Греции везде с продуктами так плохо? – не ответила на ее вопрос Надежда.

- Ой, беда. Жертв не приносят, храмы пустые. Благовония – и то проблема. – богиня безнадежно махнула рукой.

- Подожди, богиня. У меня дезодорант есть. Я жертвоприношение хочу сделать. А Нарцисс – забирай, конечно! Только ты построже там с ним, а то когда ему делать нечего, его приступы самовлюбленности просто в клочья рвут. Пусть полы хоть моет, ему полезно. А лучше - ты ему огород поручи. И с продуктами полегче будет.

Женщины мило расцеловались на прощание. Растроганная Афродита, прижав к груди «жертву» и, взяв Нарцисса за руку, исчезла.

Глава 12. Олень.

Утро поредевшую команду застало уже в дороге. Пока солнце не взошло высоко, и не стало палить нещадно, решено было пройти хотя бы километров двадцать. Дорога петляла промеж невысоких холмов и уходила за горизонт. Постепенно становилось всё жарче. Шкура коня потемнела от пота, да и люди еле волокли ноги. Пора делать привал. Они свалились в очередной рощице тополей, от которых и тени то было чуть да маленько.

Старик устал, но не жаловался. Хороший дедок. Крепкий. Митька ободряюще похлопал его по морщинистой руке.

- Ты молодец, дед. Просто здорово держишься.

- Чего ж хорошего? Слепой, старый, одинокий. – вздохнул Гомер.

- Зря ты так о себе, Гомер. Ведь с какой стороны поглядеть… Ты выносливый, стойкий. Знаешь много, говоришь красиво. Ты настоящий поэт, дед. Значит у тебя сердце зрячее.

Старик смущенно крякнул. Потом спросил:

- Ты ведь так и не сказал, чего вы ищете. Спрашиваешь о мире, богах, будто с неба свалился.

- Да я расскажу, не жалко. – пожал плечами мальчик.

- Гхм, - мать покашливанием прервала разговор. Она огромными глазами смотрела на Митьку. А может, увидела что-то сзади него? Она тихо-тихо тянулась к ружью. Что делать, обернуться? А если спугнёшь то, на что она смотрит?

Митька напрягся, ища решение, но внезапно оно само нашлось. Как будто всплывая из глубины, сами собой, проснулись в нем ощущения, что вложил в него Страж. Митька мысленно потянулся назад, увидел человека, прячущегося за куст.

- Иди сюда, я тебя вижу. – сказал он пришельцу.

- Она убить меня хочет. Я не знаю что это за палка, к которой она тянется, но понять намерения этой женщины не сложно. – хриплым шепотом ответил ему человек.

- Мам, пожалуйста, не тронь ружьё! Он подойдёт к нам, мы поговорим. – попросил Митька.

- С оленем? – изумилась Надежда.

Митька обернулся, из-за куста робко выглядывал олень.

- Так мне можно подойти?

Митька закрыл глаза. Человек. Каштановые кудри свисали до плеч, рыжая куртка из толстой кожи, кожаные штаны. Раскрыл глаза снова. Олень. Огромные развесистые рога, сильное, могучее животное.

- Да, иди к нам. Мам, погоди, я чего-то не понял, но это точно не олень. – Митька был растерян.

- Тогда я – олень.- буркнула мать. Она, похоже, расстроилась, что сорвалось жаркое на ужин.

Олень грациозно перепрыгнул куст и приблизился к ним. Он сторожко оглядел всю команду и низко поклонился, как цирковая лошадь.

- Мам, ты его понимаешь? – спросил Митька.

- Так он не говорит ничего. – мать посмотрела на сына так, словно собиралась измерить ему температуру.

- Говорит. Вопрос вот в чем, слышит ли кто-нибудь из вас его слова? – Митька был очень серьезен.

- Нет, Митюнь. – ответила Надежда.

- Значит, это и есть дар Стража!!! – выдохнул он.

- Какой, сынок?

- Когда вы с Лучом ушли в костер, Пётр сказал, что я буду слышать то, что говорит душа. Значит, олень не въяве говорит, а думает, а я это слышу! Вот здорово! – Митька аж засмеялся от счастья. – Ну так говори, не стесняйся. – обратился он к оленю.

- Я не стесняюсь. Отвык. Уже два года в этом виде хожу. Меня никто из людей не понимает. Звери, вобщем-то, тоже.

- Сначала давай представься. Ты кто?

- Актеон, сын царя Киферона. Это недалеко от Олимпа. У нас маленькое такое царство, человек двести. Но очень уютное. Было. – вздохнул олень.

- Почему было? – поинтересовался Митька.

- Да кто знает, чего там за два-то года произойти могло! А как я дома появлюсь с такими рогами? – Актеон чуть не плакал.

- Ну, рога не самые плохие. Ветвистые. – Митька оценивающе осмотрел его.

- Не смейся надо мной. Меня мои же собаки чуть до смерти не разорвали. Мои друзья гнались за мной, перекликались, что жаль, Актеона рядом нет, такую добычу упустит.

- Я не смеюсь, я не понимаю, как такое могло произойти.

Олень задумчиво переступил с ноги на ногу и нервно дёрнул хвостиком.

- Даже рассказывать неудобно. Поехали на охоту, я оставил друзей и пошёл по следу лани. След уходил в грот. Я, на радостях, помчался туда же. А там нимфы. Да как завизжат, мол, подглядываешь, как Артемида купается… Я не собирался подглядывать, я по следу шёл. Я охотник, а не извращенец. Ну, кто знал, что это её лань, у неё ж на копытах не написано. Они завизжали. Артемида испугалась и бросила в меня заклятьем. Я хотел объяснить всё, но было уже поздно. Она исчезла. А потом моя же свора погналась за мной, чуть не убили друзья. Я был изранен, но убежал. Вот и всё. Теперь я – отличная добыча, а олени меня всё равно пугаются.

- Да-а… Не повезло. Чем тебе помочь-то можно? Были бы здесь зоопарки, там безопасно было бы.

- Что такое – "зоопарки"? – заинтересовался олень.

- Это где зверей в клетках от людей берегут, охраняют. – пояснил мальчик.

- Я не хочу в клетку, я домой хочу. Отец старый, жалко его. Да и трон отобрать могут… Могут вообще все царство завоевать, а подданных – перерезать… Без законного наследника-то такое часто бывает! – Актеон был очень расстроен.

- Дааа… нравы у вас в Греции… дикие… древние…

- Можно подумать, у вас другие нравы! – Гомер понял последнюю фразу, и, обиженный за Родину, поспешил вмешаться. – Нравы, сынок, везде одни и те же. Оболочка меняется, а суть остается. Как костюмы и маски актеров в театре. Люди по природе своей не менялись, и работать над собой, похоже, не будут. Что-то невероятное должно произойти, чтоб люди захотели переменить себя. И то не факт, что их желания надолго хватит.

- Да ладно, дед, не обижайся. – и продолжил, обращаясь к оленю, - Артемида, конечно, поспешила, наказала не разобравшись… Но она же женщина, хоть и богиня-охотница… сначала делаем, потом думаем…

- Сынок, если всё правильно поняла… Разговор то слышу только с твоей стороны… Видишь ли, женщины - они ведь тоже разные бывают. Те, что бабы – у них нервы, истерики. У женщины-личности, охотницы – должно быть самообладание, рассудительность. Так что, похоже, Артемида ваша - типичная баба! Несмотря что богиня. Хотя, положение должно накладывать определённые обязательства.

Глава 13. Что подарить богине?

Не успела Надежда закончить фразу, как ветви кустов, откуда пришёл олень, вздрогнули. Из них вышла крепко сбитая, загорелая женщина. Она была одета очень неброско: серенький хитон из невыбеленной грубой ткани, кожаные сандалии перевивали мускулистые ноги ремнями. Но пояс, охватывающий талию, был золотой. На нём висел чуть искривлённый нож. Волосы сдерживала шёлковая лента с серебряным шитьём. Она явно пришла по следу оленя. То, что она увидела, её озадачило. Люди и животные на поляне расположились плотной группой, и стрелять не было никакой возможности. Она опустила лук и хрипло крикнула: - Пусть олень отойдёт от вас. Я выследила его, это моя добыча.

- Это она, Артемида! Она убьёт меня сейчас! – ахнул Актеон.

- Почему же так сразу и убьет. Поговорим, - постарался успокоить его Митька.- все ей объясним.

Гомер запричитал:

- Ну, что я говорил, вас уже хотят убить. Кто пришел, женщина? Вы-то её хоть видите? Она уже стреляет?

- Нет. - тихо сказала Надежда, поднимая ружье. - Не бойся, дед, я стреляю не хуже. Но эффективнее.

- Приветствуем тебя, Артемида-охотница! Тут с тобой один человек поговорить хочет…- сказал Митька.

- Я занята сейчас. Пусть придёт в мой храм, там и поговорим. – отмахнулась Артемида.

- Он бы пришёл. Но его не пустят.- настаивал мальчик.

- Пустят, если придёт с хорошей жертвой, например с оленем. – промедление раздражало Артемиду все больше.

Митька горько усмехнулся: - Актеон, ты слышал? Жертва – олень, - и крикнул громко пришелице:

- Скажи, Артемида, ведь ты не Геката и не Стикс. Ведь ты не принимаешь человеческих жертв?

- Я не ем человечину, это мерзко.

- Зачем же ты охотишься на человека?- лукаво спросил ее Митька.

Ошарашеная богиня подошла к нему вплотную и заорала прямо в лицо:

- Что ты сказал!? Я?!!

- Смотри - и он прикоснулся одной рукой к плечу Артемиды, а другой к оленю.

- Представляй всё, как было и извиняйся – быстро шепнул он Актеону.

Мысли потекли несколько сумбурные, но отчётливые, ясные. Про грот, след и собак, бегущих вдогонку. И сожаления, и извинения… но Митька видел мысли обеих сторон. В Артемиде не было жалости. В ней… вообще ничего не было. Все её короткие мелкие мысли кружили вокруг «догнать, схватить, порвать». Если бы глаза не убеждали в обратном, Митька бы твёрдо и уверенно сказал, что животное – она. Да, сестра Аполлона умом не отличалась. Но ведь решали как-то вопросы великие путешественники, сталкиваясь с папуасами, обмен какой-нибудь устраивали. Бусы, зеркальце… Что же заинтересует богиню-охотницу? Оружие! Митька снял с пояса заветную рогатку, ту самую, из которой в школе нечаянно в лоб учителю залепил (был и такой случай, даже мать потом в школу вызывали) и протянул Артемиде.

- Это что? – недоуменно спросила она.

- Оружие. – уверенно ответил Митька.

- Я всё оружие видела, это – не оружие. – Артемида недоверчиво покачала головой.

Надежда уже поняла Митькину мысль, взяла яблоко и подбросила вверх. Свистнул камень, и яблоко разлетелось в клочья. Глаза Артемиды вспыхнули жадным огнём:

- Жертвуй!

- А Актеон?- Митька спрятал рогатку за спину.

- Оленя дарю тебе. Все животные принадлежат мне, а он – тебе. Никто не смеет его убить, только ты. – кивнула Артемида.

- А расколдовать?! –Митька был в отчаянии.

- Я тебе ведьма, что ли? Не умею.

- А кто умеет?

- Не знаю. Все под Зевсом ходим. Ну, жертвуй, пока не разгневалась.

- Бери. – согласился Митька.

- И коня заберу.- Артемиде не хотелось уходить без добычи.

Но тут раздался скрипучий голос Гомера под бряканье кифары:

- Сын Океана, Пегас златокрылый…

- Он Пегас?! Слышала я про Пегаса... А крылья где?

- Он бог рангом не ниже тебя… А крылья… линяет.- пожал плечами Митька.

Артемида с сомнением поглядела на Лучика, но спорить не решилась. Богиня вертела в руках рогатку, и рот ее был приоткрыт от удивления. Наконец, сунула новое приобретение за пояс и гордо оглядела себя.

- Вы оставили меня без добычи, но поднесли достойный дар. Я довольна вами.

- Артемида, а как случилось, что мир так меняется? – Митька решил узнать хоть что-нибудь.

- Мой мир – не меняется! Вам к Аресу с такими вопросами. – у Артемиды не было сомнений в своей правоте. Ей сомневаться было просто нечем.

И ушла. Так же тихо, как появилась. Охотница.

- Ну, спасибо тебе, Гомер. Если б не ты, пришлось бы драться с богиней. Я же тебе говорил, что ты зрячий сердцем! – Митька благодарно сжал сухие руки деда.

- Уведи она коня, вещи б тащили на себе. А я и так стар. Оно мне надо? – Гомер лукавил, не практичность его заставила вмешаться в разговор, старик действительно хотел защитить Лучика.

- А насчёт того, что он – бог, я так не думаю, просто он очень хороший конь. – сказал Митька.

- Наши боги… Они не очень хорошие.- Гомер покачал головой. - Знаешь, иногда мне приходят крамольные мысли, что они не очень боги. Вам везёт, за два дня вы встретили двух богинь…

- Ну, и везём вещи на третьем – улыбнулся Митька

- А ты не поторопись сказать. Ты мне лучше расскажи, как впечатления? Афродита, Артемида… Тебе не кажется, что боги должны быть другими? Они должны нести в мир любовь и порядок, а чем занимаются?! Бедная Греция, куда мы катимся!?!

Митька задумался. Старик попал не в бровь, а в глаз. Всё так. Но КТО причина бед и КАК всё исправить?

Глава 14. Нам надо остановиться…

Солнце совершало свое извечное путешествие по небу, начиная и завершая дни, а наши путешественники все шли и шли. Путь к Олимпу был достаточно долог. Еще больше затягивало и такнелегкую дорогу то, что передвигались они очень осторожно, стараясь не пугать простых крестьян, и избегать вооруженных отрядов. Ночевали в лесу. Разводили костерок, готовили кашу, ломали ветки для постели и падали спать. Олень на дорогу не выходил, сопровождал процессию по перелескам на обочине. Редкие прохожие с удивлением оглядывали их и спешили убраться с их пути. Как-то на привале олень подошел к ним поближе и лёг рядом с костром.

- Мне неловко предлагать, но если коню тяжело, могу тащить часть поклажи.

- Ты помочь, что ли хочешь? – спросил Митька.

- Ну, да. Ты помог мне, я принадлежу тебе. – спокойно сказал он.

- Я не рабовладелец, ты свободный человек. То есть олень.

Олень грустно вздохнул. Лучше б его тогда собаки порвали…

- Не грусти. Может, придумаем что-нибудь. Мы вот идём, тоже пути своего не ведаем. Пока к Олимпу. А надо ли именно туда, не знаем.

Гомер, услышав интересующий его разговор, подошел и сел рядом.

- Что ты ищешь? – поинтересовался Актеон.

- Правды. Мир меняется. Стало много чудовищ. Но что тому причиной?

- Я, пока скитался, много насмотрелся. И вот что заметил: чудовища всегда бывают недалеко от храмов. Я думаю, боги и это зло как-то между собой связанны.

- А кого и где ты видел? – заинтересовался мальчик.

- Да много кого. Драконов штуки три-четыре возле святилища Ареса, разные – один большой, злой, остальные – недоделки какие-то… Но это всё ещё пол дела, ну драконы и драконы... Но однажды я увидел деву прекрасную, думал, сердце её подскажет, что я не олень, можно будет поговорить и она мне поможет… а она из пещеры выходит… ну, выползает…

- Пьяная что ли? Диониса напочиталась? – засмеялся Митька.

- Куда пьяная, лучше б если пьяная. Змея! Метров восемь! И за мной. Слава Гермесу, я бегаю сейчас не хуже его. Как я бежал, летел почти. А потом узнал, что это была Ехидна. Ещё гидру Лернейскую видел, от Сирены прятался. Она сожрала кого-то, летела тяжело так, как корова идущая с пастбища. Ей лениво было за мной гоняться, плюнула огнём пару раз. Саму Сфинкс видел, Ехиды дочку. Но в угадки я не играю.

- А она какая? – заинтересовался Митька.

- Пусть до конца дней твоих тебе не приведётся узнать какая она. – покачал головой Актеон.

- Ну, ладно. И где ты всех этих тварей видел? – спросил Митька.

- Невдалеке всегда или алтарь, или храм Геры был.

- Возле храмов Геры? Почему? Любопытно…

Гомер долго слушал молча, но тут не выдержал, и вступил в разговор:

- Охранительница брака, верная жена Зевса. Интересно, это всё – побочные увлечения? Я вот слышал, она родила сына без ноги. Взяла и выкинула его с Олимпа. Урод, мол, негоже ей иметь такого сына. А это всё, надо понимать не уроды.

- Что за сын? – заинтересовалась Надежда.

- Гефест. Его потом Фетида подобрала, вырастила как родного. – пояснил Гомер.

- Значит, где-то здесь и надо искать ответ на наши вопросы. Так что на Олимп нам всё-таки надо. – удовлетворенно кивнул Митька.

Котелок тихонько булькал на костре, по поляне разносились вкусные запахи от варева из кореньев идиких злаков. Люди пили чай, и так не хотелось верить в то, что тишина и покой этого мира – сплошной обман. За время своего пути наши герои трижды встречали отряды вооружённых воинов, явно не на помощь соседям спешащих, но Митькино чутьё, данное Стражем, вовремя предупреждало об опасности, и они прятались на обочине. Отряды проходили, не видя в кустах затаившихся людей и животных. Лица воинов были обветрены, часто изуродованы шрамами, глаза пусты, мыслей – никаких. Как танк мимо проехал. Гомер поуспокоился и уже не дёргался от всякого бряцанья оружием. Шли ходко, и до Олимпа было уже не так далеко. Но тут захромал Лучик. Что уж было тому причиной – да кто его знает. Надежда собирала подорожник, разминала его до появления сока, готовила теплые компрессы на опухший сустав передней ноги, но лучше конику не становилось.

- Придется нам остановиться где-нибудь на недельку. Если он будет идти с такой ногой, сустав совсем разобьет. Отдохнуть ему надо. Да и нам не помешает. – сказала Надежда.

Пришлось свернуть с нужного направления и углубиться в горы. Путники все шли и шли по узкой тропке в надежде найти какой-нибудь заброшенный домик, но жилья не было вовсе. Ни пустого, ни обжитого. Высокие горы зажимали землю ущельями, по-видимому, жить здесь было более трудно, чем на равнинных участках, потому деревень не наблюдалось. Уже совсем вечерело, когда они увидели одиноко стоящую хижину. Чтоб не пугать хозяев такой разношерстной компанией, Митька пошел договариваться о постое один.

Глава 15. Вам врач не нужен?

Хибарка была низенькой, крыша соломенной, а деревянная дверь держалась на кожаных петлях. Постучать в нее было страшно – не развалилась бы…

- Эй, хозяева! – окликнул Митька.

Из хижины вышел старичок, чем-то напомнивший Митьке скелет из кабинета анатомии. Во всяком случае, он точно не был толще. Но, в отличие от скелета, он был одет в какой-то бесформенный огромный балахон, смотревшийся на его худом теле, как мешок. Старик прищурился, оглядел Митьку с головы до ног и молча мотнул головой в сторону хибарки, заходи, мол.

Митька зашел, поздоровался. Старик ничего не ответил.

«Глухой, что-ли…» - подумал Митька, но сел на лавку и стал ждать, пока старик обратит на него внимание.

- Ну, и чего ты не раздеваешься? Как я тебя лечить-то буду?

- Не надо меня лечить, я здоров.

- А надо-то тогда чего? – дед подозрительно прищурился на него.

Митька мучительно копался в памяти: «Врач. Греция. Врач…».

- Ну, конечно! Ты - Асклепий, сын Аполлона. Надеюсь, ты лучше твоей тетушки.

Старик самодовольно погладил себя по длинной, белой бороде.

- Значит, не зря я столько лет врачеванием занимаюсь, знают меня люди. А лучше какой тетки, по маме или по отцу?

- Да Артемиду видели не так давно. – пояснил мальчик.

- Ну, да. Самобытная фигура. Главное - ничего лишнего, ни ума, ни благородства. Ты с ней, надеюсь, ни о чем кроме охоты не говорил? Ну, да, разумеется. Ты же жив, это уже ответ на мой вопрос. Я, конечно, сын Аполлона, но растил меня кентавр Хирон, папа так повелел. А зачем ему заботы, с ребенком-то хлопотно… Что привело тебя ко мне?

- Нам надо остановиться где-нибудь на недельку, примешь?

- Почему нет, живи. – кивнул старик.

- Нас трое. – осторожно добавил Митька.

- Зови остальных. – согласился дед.

- Еще конь.

- Всё? – усмехнулся дед.

- Нет, еще олень.

- Оленя с конем в дом не пущу, они гадят. – твердо сказал Асклепий. - Конюшни нет. Но пусть вокруг пасутся. А олень-то тебе зачем? На мясо, своим ходом ведешь? Умно.

- Не, про оленя с тобой отдельно посоветоваться надо будет.

- Я не ветеринар. – скривил лицо Асклепий.

- Да разберешься как-нибудь, про тебя ведь легенды слагать будут.

- Ух ты…- глаза старика вспыхнули надеждой.

- Нет, дед, кормить не будут. – Митька улыбнулся. Как похожи Асклепий с Гомером! Конечно, оба они – гордость и история Греции. - Этот вопрос мне уже задавали. Могу гарантировать, что помнить о тебе будут веками, а мы - можем немного крупы оставить.

Асклепий вышел из хижины и поманил рукой остальных, чтобы шли без стеснения.

Надежда подставила плечо под клюку слепого, взяла Луча за гриву, и они пошли к гостеприимно распахнутой двери.

Асклепий подошел к Гомеру и чисто врачебным жестом поднял ему веки, проверяя реакцию зрачка на свет.

- Давно слепой?

- Года четыре.- ответил Гомер.

- Поправимо, уже умею такое лечить.- кивнул врач.

Повернулся к Надежде, та замахала перед собой руками:

- Меня лечить не будем, коня вот если посмотришь…

Асклепий склонился к ноге, а конь, словно понимая, чего от него хотят, поднял ее и протянул лекарю. Митька тихо изумился внутри себя – насколько все врачи одинаково себя ведут. Хорошие врачи. Потому что шарлатанов во все века хватало.

- Это не страшно. Ушиб. Тепло, покой - и само пройдет. Да, еще олень… Чего ты хотел советоваться?

Митька, как и в прошлый раз, с Артемидой, положил руки им на плечи и стал перекачивать мысли Актеона в голову старца. Когда закончили, Асклепий долго еще молчал, ошарашенный увиденным.

- Дела…- протянул он, - Но тут магия, а медицина, простите, бессильна. Вылечить можно того, кто болеет, а он не болен. Зато есть идея.

- Говори. – ухватился Митька.

- Тебе имя Цирцея ни о чем не говорит?

- Не знаю такую. – помотал головой мальчик..

- Дочь Солнца, но пакость - та еще. Вот она развлекает себя подобными играми. Вокруг ее дворца много ходит ручных львов и волков. Да и свинину девушка кушать любит. А свиньи-то откуда? Что, Цирцея сама их выращивает? Счаззз! Люди это, такие, как и твой друг. Мне Одиссей рассказал, когда они со своей командой ко мне в гости заходили. Ну, еще Гера этим грешит, тоже любит обернуть человека в животное, а потом над ним поиздеваться. Вот, к примеру, бедной Ио только в Египте и удалось укрыться от ее гнева.

- А что Гера этой Ио сделала?

- Ты чего такой дремучий? Историю родного края знать надо. – рассердился Асклепий.

- А я не местный. – улыбнулся Митька.

- Ну, ладно, расскажу. – махнул рукой Асклепий.- В корову обернула. Красивую, белую, но – корову.

- Превратилась обратно? – спросил Митька.

- Нет, сына только Зевсу родила, а так коровой и осталась. Да после родов многие как коровы становятся. Так что большой разницы нет… - пожал плечами Асклепий.

- А с Актеоном–то как быть? – задумался Митька.

- У меня тут теория одна намечается. Что подобное лечится подобным. Так если Цирцея, а она тут недалеко живет, своих гостей зельем опаивает, а потом жезлом превращает, то по идее, дать Актеону зелья, а потом другим концом жезла и благословить. Одиссей сказал: с одного конца жезл украшен фигурками животных, с другого – людей.

- Ну, в принципе, мысль. Попробовать стоит. А как до не добраться?

- Ты точно хочешь это знать? А то вернутся два оленя…- засомневался Асклепий.

- Точно. Говори, где ее дворец.- уверенно сказал Митька

- За этой скалой - дорога. Старая, правда, и какая-то вся… односторонняя. Только Одиссей со своей бригадой и вернулись. И то, один из них погиб. – Асклепий все еще сомневался, стоит ли Митьке туда идти.

- Все равно пойду. – упорствовал он. - Надо человеку помочь. Оленю, то есть.

- А твой старик и мать пусть поживут пока у меня. – сказал Асклепий. - Да и коня сейчас гонять не стоит, а то воспаление в коленке будет – тогда только под нож конягу. Так что – пешком. Хоть это и долго.

- Не будет долго. Не пешком пойду. – мальчишка прищурился в улыбке.

- Полетишь? Птица? – усмехнулся Асклепий.

- Олень, о мудрый сын Аполлона. – поднял палец Митька.

- На оленях не ездят. – отмахнулся дед.

- У нас с этим оленем особый договор.

- Ну, гляди, тебе видней. – Асклепий сомневался, но ему очень хотелось взглянуть на оленя под седлом.

Глава 16. Пора навестить Цирцею.

Митька подошел к Актеону и передал ему слова старца. Тот помотал головой:

- Я не могу принять такой жертвы. Ты будешь рисковать своей жизнью.

- Но ведь другого выхода нет! И мне помощь человека была б нужнее, чем помощь оленя! Мне еще с Олимпом как-то решать надо, а нас всей силы – мальчик, женщина и слепец. Нам очень нужен воин! А лучше - отряд.

- Ладно. Убедил. Но до конца дней своих, кем бы я ни прожил жизнь – оленем или человеком - мне нерасплатиться с тобой.

- Брось, ерунда. Пошли.

- Садись верхом, так быстрее получится.

Митька набросил на спину Актеона попону из одеяла, задумчиво посмотрел на уздечку Лучика, потом раздумал – обойдемся.

Взлетев одним прыжком на спину оленя, он махнул матери рукой, и быстро ускакал, опасаясь расспросов и уговоров.

Олень летел, как выпущенная из лука стрела, выпрямляясь в каждом прыжке почти в прямую линию. Движения его были совершенно иные, чем иноходь Лучика, и поначалу Митьке было неуютно и даже немножко боязно свалиться с его спины. Но потом мальчишка пристроился, и ему показалось даже удобно держаться за развесистые рога. Ветер хлестал его по разгоряченным щекам, трепал волосы. Митька сам чувствовал, как он вырос и возмужал за это недолгое время. Что-то менялось в нем глобально, и очень быстро. Наверно, он просто взрослел от этого груза ответственности, свалившегося на него за последние дни.

Ночь и утро прошли в бешеной скачке, и заветная цель была все ближе. Актеон устал, и решено было остановиться на дневку, чтоб явиться в стан врага свежими, и лучше в вечерних сумерках. Они устроились в тени платанов и уснули.

Митьке снилось, что он опять отвечает на уроке истории. Лидия Петровна спрашивает его о героях Древней Греции, намереваясь опять выставить перед одноклассниками неучем. Митька стоит у доски и весь класс, вытянув шеи, ждет, что он скажет. Митька начинает свой ответ: "Герои Греции – это те люди, которых обстоятельства вынудили воевать с богами", - и, подумав, добавляет – "Вот если бы у них был выбор – воевать или нет- то ни одного героя у Греции не было бы. Просто порой отступить – значит, больше не жить. Не уважать себя, стыдиться того, что сделал… А разве это за жизнь? Потому я и говорю, что герои – далеко не самые смелые люди. Просто жизнь их швырнула в определенную ситуацию, а ты с ней разгребайся как хочешь…". Лидия Петровна мгновение молчит, не находя слов от негодования, а потом, соскочив со стула и нависнув над мальчишкой как туча, начинает кричать на Митьку: "Как ты можешь! Ты опошлил понятие героизма, ты низверг его с пьедестала! Герой - это сверхчеловек, во все века! Уж я-то знаю, я - не ты, мерзкий мальчишка! Ты… ты…". Подождав мгновение, чем же она окончит фразу и, не дождавшись более ничего, Митька достает из-за пояса невесть откуда взявшийся меч, и, протянув его учительнице, говорит: "Надо пойти и победить Цирцею! Это очень важно. Не только для меня, это нужно людям". Она, побледнев, отталкивает его и кричит: "Почему я? Я не пойду! Я не хочу! Мне страшно!". "А мне не страшно?" – спрашивает ее Митька, - "Но нужно встать, пойти и победить! Никому не интересны наши страхи. Иногда возникают обстоятельства, которые сильнее нас многократно, они заставляют нас делать необходимое, влекут, как поток. Потом люди будут говорить: "Он был героем!", но это не значит, что когда ты идешь вперед, то тебе море по-колено." – и снова протягивает меч. Лидия Петровна, огромная, толстая как тюлень, вдруг начинает опадать прямо на глазах, таять и уменьшаться, пока, наконец, не превращается в муху. Эта зеленая, блестящая муха летает над Митькой и жужжит, выцеливая как бы укусить мальчишку. Но на пути ее появляется тоненькая, легкая паутина, и самоуверенная муха идет на таран, желая прорвать тончайшие нити. Нет, паутина соткана точно, чтоб останавливать любых мух. Муха бьется, но запутывается все крепче. По нити с самого края паутины к ней подходит небольшой паук с крестом на спинке и своим парализующим укусом унимает навязчивое жужжание. А потом поворачивается к Митьке и говорит ему голосом Петра: "Свой крест каждый несет сам, не перекладывая ношу на других. А если кто глуп и самоуверенно превозносится над другими, то он ответит за это перед Господом. Не перед нами. Наша же задача – идти и делать свое дело, кому что назначено".

Глава 17. Давайте думать.

Митька проснулся и сел, словно его толкнули. По заплечному мешку, что лежал в изголовье, ползал маленький паучок с крестом на шоколадной спинке. Митька хотел смахнуть его аккуратно на траву, но паук, словно почуяв его мысли, быстро забрался внутрь. Солнце уже клонилось к горизонту. Митька встал, умылся из ручейка, что тек неподалеку, и они с Актеоном отправились дальше.

Вот и дубовая роща, о которой говорил Асклепий. Завитые плющом стволы деревьев стоят как мрачные надгробные стеллы. Актеон принюхался и вздрогнул: «Волк». Митька посмотрел в указанную сторону и увидел изможденного оборванного юношу с горящим от голода взглядом. Парень стоял на четвереньках и жадными глазами смотрел на Актеона. Пошарив по карманам, Митька нашел краюшку хлеба, оставшуюся с ужина, и заговорил, стараясь, чтоб голос звучал ровно и уверенно:

- Я не могу предложить тебе жизнь моего друга. Но могу предложить этот хлеб. Подойди и возьми.

Юноша подполз к нему на карачках и жадно, зубами ухватил хлеб с ладони.

- Как тебя зовут? – Митька с жалостью посмотрел на него.

- Гесиод. – ответил волк.

- Ты воин?

- Пастух. – помотал он головой. - Я пришел сюда за потерянной овцой.

- Ты давно волк? – спросил мальчик.

- Недели две. Здесь все голодные, уводи своего оленя. А то его точно кто-нибудь съест. Не то, чтоб колдунья нас не кормила, но посуди сам: она выгоняет свиней из загона и смотрит, будет ли кто-нибудь из нас на этих свиней охотиться. Если лев или волк убьет свинью, его превратят обратно в человека, и он будет воином ее и телохранителем. Конечно, куда он еще пойдет после такого "подвига"! С этим же потом всю жизнь доживать… Свиньи Цирцеи – такие же свиньи, как и мы – волки. Мы люди, мы не хотим есть людей. Жить и знать, что ты – людоед. – ужаснулся от своего предположения юноша.

- Много у нее воинов? – тихо спросил Митька.

- Нет, - гордо выпрямился волк. – Мы уважаем себя, и не едим таких же, как и мы, бедолаг. Свиньи – тоже люди. Они с нами потом пойлом делятся, и мы не умираем от голода.

- Видишь ли, мой олень – тоже человек. Мало того, он принц. Мало того, он, очень порядочный и благородный человек. Мы и пришли затем, чтобы вернуть обращенным человеческий облик. А где стоит оборотное зелье? – спросил Митька.

- В подвале. Большущий котел. Его охраняют стражники - бывшие львы. – ответил Гесиод.

- А жезл? – допытывался мальчик.

- Она его из рук выпускает только когда купается. Даже ест с жезлом подмышкой. Она свинину ест! - с расширенными от ужаса глазами сказал Гесиод.

- Понятно. Давай, Гесиод, собирай всех, кому доверяешь. – кивнул Митька. В голове его мало-помалу стал оформляться план.

Волк сел на задние лапы, задрал морду к небу и завыл. Жалобно, но очень мелодично.

На полянку стала стекаться очень разношёрстная публика. Пришли волки, и сели отдельной плотной группой, четыре льва, гиена, даже одна змея приползла, весьма не маленьких размеров. Животные выглядели жутковато: потрёпанные, облезлые, с измученными и злыми глазами.

- Сразу всех предупреждаю, - начал разговор мальчик, - что олень такой же, как и вы - волки, львы, змеи. Это человек. Следующее. У нас с вами общая проблема и решить мы её можем только вместе. Всем вам нужно вернуть родной облик. Все пили зелье?

Над поляной раздался рёв и тявканье. Все согласно кивали головами.

- Так вот. Нам нужно получить зелье и жезл. Вы можете смять стражников и прорваться к котлу. Это вполне реально, только надо действовать слаженно. У них копья – у вас клыки. Трусам – собачья смерть. А вот с жезлом сложнее…

Тут вперёд выползла змея. Митька закрыл глаза и увидел перед собой одногрудую амазонку лет двадцати. Она шипела:

- Цирцея жезл из рук выпуссскает только когда купаетссся… Это месссто, пруд, окружено ссстеной. Но ссснизу под ссстеной есссть дырка. Я проползу, это несссложно. Но рядом – ссстража, да и сссама она сссмотрит за жезлом. Шшшто-то должно произойти, шшштобы она отвлекласссь.

- Ценная информация. Если хорошо согласовать наши действия, то всё получится. Если поднять шум до того, как захватим жезл, то вся охрана сбежится к своей госпоже, а зелье без жезла нам нужно, как мертвому градусник. Так что сначала мы с этой дамой добываем жезл и только потом даём вам знак. Ваша задача – порвать охрану и захватить котёл с зельем. Знак – волчий вой. Гесиод, ты идёшь с нами.

Звери разошлись, Митька с Актеоном, Гесиодом и змеёй – остались.

«Легко сказать – я добуду жезл, отвлеку Цирцею, но как это сделать?» - в задумчивости Митька стоял и хлопал себя по карманам, - «Что-то большое в кармане куртки… Перец! Я ж его из дома непонятно зачем притащил. А если…»

Митька присел на корточки перед змеёй, оценивая её размеры. Не маленькая тётенька. Но всё равно поуже, чем Митька.

- Пойдём, ты покажешь мне дырку под забором. Тебе-то она в самый раз, а вот пролезу ли в неё я – вопрос, и его надо решить заранее. А вы, - сказал он Гесиоду с Актеоном,- остаётесь здесь.

Глава 18. Надо действовать.

Шли недолго. Дубовая роща внезапно окончилась высокой каменной стеной.

- Ссскорее. сссонце сссадиться будет, тогда она и купаетссся.

Дырка под забором была не маленькой, но Митька всё равно не мог в неё пролезть. Узко. Он начал скрести стенки ножом, расширяя лаз.

- Быссстрее, быссстрее. Сссонце ссскоро сссядет.- змея торопила, оттаскивая землю.

- Я поспешаю как могу! – сказал Митька.

- Тиш-ше…не ш-шевелиссь. Ссстражники. – змея даже сжала зубами Митькину руку.

Грохот от подкованных сапог приблизился и удалился вновь.

- Ш-шастают…ссследят… Теперь пош-ш-шли за Цирцеей.

Дырка была такой узкой, и Митьке казалось, что он никогда не прорвётся наружу. Ещё усилие и он выполз с другой стороны стены. Змея была уже рядом.

- Пополсссли, - тихо прошелестел её голос, а раздвоенный язык обмёл прилипшую к Митькиному лицу землю.

Солнце висело прямо над горизонтом. Его закатные лучи окрашивали пруд в оранжево-багровый цвет, словно заливали кровью. Красивая молодая женщина раздевалась на деревянном помосте, прямо перед выползшими из-под стены Митькой и змеей. Жезл лежал сзади неё, на подушечке, красивый, золотой, весь в рубинах. Рядом с краем помоста стояла чашечка с цепочками – похожая на церковное кадило. «Это для благовоний» – мелькнула мысль у Митьки. – «То, что надо!».

Митька раскрыл банку с перцем и предельно аккуратно пересыпал содержимое в «кадило».

- Ты ноздри прикрой листом, а то сейчас такое начнётся…- сказал он змее.

- Ползи к дырке, я тебя догоню. – прошелестела она в ответ.

- Как же ты меня догонишь, с жезлом-то? – засомневался Митька.

- Ты ш-што, не в курсссе, ш-што королевссская кобра догоняет лош-ш-шадь, которая идет вссскачь??

- Так ты кобра? А я думал – удав. – изумился Митька.

- Неуч. У вассс там ш-што, ш-школ нет?

Митька хмыкнул и пополз обратно. Вот и дырка. Но как пролезть в неё обратно? Он крутился как червяк. Не получается. Ноги прошли, и всё… Митька извивался в отчаянии, и вдруг почувствовал, что его тянут с другой стороны стены. Чуть-чуть, потом сильнее… рывок. Он вылетел как пробка, из бутылки. Возле стены сидел Гесиод и тяжело дышал. Вдруг с той стороны раздался грохот, вопли и… чихание. Чихали громко, все, перемежая это дело визгом и звуком пощечин. Потом вопли усилились. Из норы выползла змея с жезлом в пасти, с расширенными от ужаса глазами. И тут же… её гладкое тело заструилось обратно.

«Поймали за хвост» - дошло до Митьки.

- Держи! – закричал он диким голосом и вцепился в скользкое тело. Перетягивание длилось несколько секунд, потом змея выплюнула жезл Митьке под ноги и прошипела:

- Отпуссскай меня. Амасссонки умирают с чессстью.

Она раскрыла огромный свой капюшон, а зубы будто выдвинулись из её пасти. Глядя на змею, Митька понял, что не завидует тем, кто сейчас вытянет такой суперприз.

- У котла! Я жду тебя у котла! – крикнул в дыру Митька.

Гесиод завыл. Сколько силы и ненависти было в этом вое!!!

Они побежали. Гесиод, как серая тень летел над землёй. Это не пастух больше, это самый настоящий волк. Митька понял, что до конца дней своих Гесиод будет носить в себе часть волчьей души, как и все эти превращённые люди-звери. Цирцея сама не поняла, каких врагов она себе сделала!!!

Возле дворца стоял дикий рёв. Когда Митька на Актеоне прискакал туда, всё было уже кончено. Тела людей и зверей вперемешку лежали на земле, и последние солнечные лучи освещали это кровавое месиво. Им помогал пожар, который начался во дворце колдуньи, видать, во время боя кто-то опрокинул жаровню с угольями или свечу.

Погиб огромный худющий лев, четыре волка и гиена. Но не только они. Звери растерзали всех стражников и всех служанок. Митька сел возле погибшего льва, закрыл рукой веки его жёлтых мертвых глаз.

- А служанок-то зачем убили? – спросил он у подбежавшего Гесиода.

- Они тоже ели мясо людей. – кровавая пена висела на пасти волка.

- Пойдём. – Митька положил руку на лохматый загривок.

Они спустились в подвал, и Митька вынес котёл. Все животные подходили по очереди и получали свою порцию зелья.

- Свиней тоже пускай. – сказал мальчик.

Последним свою порцию принял благородный Актеон, а в котле оставалось ещё чуть-чуть варева.

- Давайте помянем амазонку, благодаря которой, вы все сейчас станете людьми!

Митька поднял жезл.

- Не спешшши! - раздалось из травы.

Митька со слезами радости бросился навстречу.

- Не ш-шдал?

Он плакал и обнимал могучее тело змеи, вытирая ладонью капли крови с блестящих чешуек.

- Пей. Там тебе осталось – и он принёс котёл обессилевшей змее.

Она наклонила голову, раздался чавкающий звук. «Как кошка лакает» - подумал Митька.

Он поднял жезл и понял, что превращения не произойдет, если он не скажет слова заклинания, с помощью которого отнимали человеческий вид. Но он не знает его! Митьке стало стыдно перед поверившими ему зверьми, а в ночном лесу кто-то громко зловеще рассмеялся. Или сова заухала, раскатисто и звучно. Тогда наперекор этому лесному хохоту Митька стал тихо произносить слова, которые повторял каждый вечер: «Отче наш, иже еси на небеси…» - и прикасался к каждому. В сгущающейся темноте только подчеркнутой языками пламени из горящего дворца очертания тел менялись, перетекали в другие формы. А может, Митька просто очень устал, и у него в глазах все кружилось и плыло. Ну, вот и всё. Он сел и прислонился спиной к дубу. Поспать бы…

Глава 19. Войско.

Проснулся Митька от мерного покачивания. Раскрыл глаза. Небо, синее-синее… Опять закрыл… Наверное, они куда-то плывут. Сквозь сон Митька услышал тихий ровный голос: - Раз, раз, раз.

Где-то он уже слышал этот голос. Митька повернулся набок и увидел, что лежит в золотом паланкине с открытым верхом. Его несут на своих плечах воины. Рядом бежит высокий юноша и задаёт им ритм, чтобы паланкин раскачивался плавно и равномерно.

- Гесиод? – неуверенно окликнул его Митька.

Улыбчивое лицо повернулось к нему.

- Господин проснулся!

Процессия остановилась. К Митькиному паланкину подошёл могучий воин с рыжими кудрями до плеч и порывисто обнял мальчика. Митька сразу же признал в нем Актеона, ведь он столько раз видел его своим внутренним, дарованным апостолом Петром, взглядом.

- Актеон, а откуда у нас войско? – Митька поднялся с носилок.

- Никто не пожелал уходить, кроме свиней. Они захотели домой, устали от каждодневного страха. Я их не осуждаю, они через такое прошли! Хищники могли по собственному желанию умереть с голода, а свиньи каждый день выходили во двор в ожидании смерти. А потом, вечером, кормили тех, кого боялись весь день. И уходя, слова укора ни разу никому не сказали... А все превращенные хищники пошли за тобой. Я сказал им, что твоя цель – устроить изрядную головомойку Олимпу. Им эта идея пришлась очень по-сердцу.

- Оружие, кольчуги…- Митька кивнул на воинов.

- Всё это было в подвалах у Цирцеи.- пояснил Актеон.

- А сама она? – глаза Митьки вспыхнули надеждой.

- Исчезла. Это сказала Змея. – Актеону было жаль разочаровывать мальчика, но врать он не хотел.

- Как она? – забеспокоился Митька.

- Её тоже несут. Когда она превратилась в человека, мы смогли осмотреть раны. Они чудовищны. – вздохнул Актеон.

- Ничего. – уверил его Митька, - Мы же к Асклепию сейчас, он поможет. Он отличный врач, я это сердцем чую.

- А я тебе сюрприз приготовил, - сказал Актеон и махнул кому-то рукой. Подошёл пожилой воин с жёлтыми глазами и огромной гривой волос, подал сверток.

- Смотри…- Актеон искоса посмотрел на Митьку, ожидая восторгов.

Свёрток развернулся, и в нём оказалась небольшая серебряная кольчуга, сандалии с крылышками и лук с колчаном стрел. Лук был странный. Весь изрисован сердечками и голубками, девчачий какой-то.

- Актеон, спасибо тебе. Кольчуга – класс. – Мальчишка моментально натянул подарок на себя, глаза его светились от удовольствия. - Смотри, как влитая на мне. Тапки тоже сейчас примерю…- Митька быстро скинул давно прохудившиеся китайские кроссовки и зашнуровал на ногах непривычную обувь. Мысль метнулась в голове: "Если археологи отроют китайский ширпотреб в слоях земли, датируемых VII веком до нашей эры, то они будут вопить о древности китайской цивилизации и развитости торговых связей". Он встал, потопал ногами – удобно, потом подпрыгнул. Произошло нечто странное. Вопреки гравитации, он завис в воздухе. Мальчик с недоумением посмотрел на свои ноги. Крылышки на сандалиях работали с такой частотой, что сливались в сплошное марево. «Как винт у вертолёта» - понял он.

- Ух ты… - сделал большой шаг вперёд, но потерял равновесие и кубарем покатился по земле.

- Да, летать учиться надо, а то бы и яйца летали. – потёр ушибленное колено Митька.

Актеон засмеялся и протянул лук и колчан.

- Не надо, - отмахнулся Митька. – он для девчонок.

- Почему? – пожал плечами Актеон.

- Он весь в сердечках и поцелуйчиках.

- Зато – по размеру тебе, и стрел много. Гляди.

С этими словами Актеон высыпал все стрелы на землю, колчан чудесным образом наполнился вновь.

- Да, ценное качество. Тогда и сердечки можно потерпеть. – Митька набросил ремень колчана через плечо, в него же вложил маленький лук.

- Ну, в путь. Выбрасывайте эти носилки.

- Но они же золотые…- растерялся Актеон.

- И что? – не понял друга Митька.

- Тебе разве не нужно золота?

- Мне – нет. Если воинам нужно, пусть отламывают золотые цацки и забирают себе. – отмахнулся Митька.

- Ну, гляди. Твоё дело. – пожал плечами Актеон.

Глава 20. Старость нужно уважать.

Золота от паланкина хватило всем, правда, понемногу. Воины весело перешучивались о подарках сёстрам и жёнам, рассматривали отломленные кусочки, и жадности в их лицах не было. Люди были разных национальностей – и узколицые египтяне, бородатые финикийцы, огромноглазые персы, и, конечно же, греки. У всех в глазах оставался жёлтый звериный отблеск и гордая, уверенная поступь. И вся эта разношёрстная толпа прекрасно понимала друг друга.

Актеон среди новых друзей имел неоспоримое лидерство. Он вёл отряд к хижине Асклепия так быстро, как это было только возможно, ведь они несли раненую. Змея приходила в себя редко и опять впадала в забытье. Митька не отходил от её паланкина, но чем ей помочь – не знал. И вот, наконец, они у цели. Длинное ущелье, зажатое высокими скалами, прятало домик Асклепия, но звуки все разносило по всей своей длине. Так что любой, вошедший в него, слышал разговор у хижины, словно сам стоял рядом с беседующими. У хижины на камне сидели Асклепий с Гомером, и судачили по-стариковски:

- Да, нонешнее поколение, оно совсем другое. Никакого почтения к Богам, а Титанов – тех вообще уже не помнють…- говорил Асклепий.

- И не говори, баловство и разгильдяйство…- поддержал его Гомер.

- Старость не почитают, хитоны короткие, яркие. А эти сандалии на толстющих подошвах! Нет, в наше время дети скромнее были…- лекарь покачал осуждающе головой.

- А еще в наше время было принято …

Старики повздыхали и только приготовились снова повспоминать былое и перемыть косточки молодёжи, как из-за поворота вышел отряд. Асклепий, в отличие от Гомера, увидел вооружённых людей и схватил слепца за руку, приготовившись удирать. Но тут из толпы показался Митька и бросился обнимать их обоих.

- Ах вы, мои старые сплетники. – Митька поцеловал обоих в щеку и повернулся к лекарю. - Асклепий, тебе работа есть.

Но уже ничего не требовалось объяснять, Асклепий бежал навстречу носилкам с израненной Змеёй. Как настоящий врач, он не мог не оказать помощи, когда видел нуждающегося в ней.

- Гомер, а почему мамы не видно? – недоуменно спросил Митька.

- Так ты ж её позвал, ты что, забыл? – растерялся Гомер.

- Я позвал? – переспросил мальчик.

- Да. – кивнул слепец. - Прибежал гонец и сказал, что ты зовёшь её. Она тут же встала и ушла.

- Когда это было? – сердце Митьки рухнуло вниз.

- Ещё вчера. – старик понял, что что-то не так.

- Плохо, дед. – выдохнул Митька. - Я не посылал никого. А Лучик где?

- Пасётся за домом. А где олень?

Митька взял руку слепого и положил на голову подошедшего Актеона. Гибкие пальцы быстро пробежали по лицу, плечам и одежде. – слепец "прочитал" новый вид оленя, и он ему очень понравился. Как могло не понравиться столь открытое, спокойное и полное благородства лицо!

Актеон низко поклонился: - Приветствую тебя, поэт!

- Нет, не прав Асклепий. – Покачал головой Гомер, - Не вся молодёжь плохая. А до ваших коротких хитонов мне дела нет – я их всё равно не вижу.

- Актеон, мать пропала. – тихо сказал Митька. - Кто-то приходил и сказал, что я зову её на помощь.

- Только один способен так жестоко обмануть мать. Гермес. Если бы он не был богом, столько бы желающих собралось разбить ему морду…- задумчиво ответил Актеон.

- Если это он, то куда бы он её повёл? Твоё царство-то совсем недалеко, ты здесь уже все окрестности знаешь. – Митька смотрел на Актеона, надеясь, что тот что-нибудь подскажет.

- Есть здесь одно место с весьма дурной репутацией. Это царство Эпитемея. Отсюда недалеко, день пути всего. Оно повымерло все. Там я, кстати, одну из Медуз видел, еще кое-чего из подобной пакости… Это когда в виде оленя скитался. Алтарей Геры там понатыкано – словно и богов других нету. А люди – болели, умирали, некоторые просто пропали. Вот если захотеть устроить чего померзостнее, так и места лучше нет.

- Гхм, - раздалось сзади. Это Асклепий, обработав раны Змеи, подошел сзади. Он слышал весь разговор.

- То, что вы полезете в эту дыру – несомненно. Что войско пойдет с вами – тоже. Так вот. Я тоже иду. И вам походный врач – не помеха, и мне есть в этом научный интерес: как это целое царство вымереть могло. Это ж материала на целую диссертацию можно набрать!

- Асклепий, - попытался образумить его Митька, - во-первых, ты - сын бога, просто несолидно тебе с войском мотаться, во-вторых, у тебя своих забот хватает. Да и зачем тебе диссертация?

- Я за папину спину никогда не прятался и на чужих авторитетах на Олимп не въезжал! Я - ученый, познание для меня - прежде всего. Да и потом, с Надеждой – это и моя вина. Уж посланника Гермесова мог бы узнать, совсем из ума выжил!

Глава 21. Надо спешить!

На совете было решено Змею, Гомера и Лучика оставить в хижине на попечении Гесиода. Тот сначала обиделся, но, поняв всю важность своей роли, даже возгордился и тщательно выучил рекомендации Асклепия. Гомер взгрустнул, но спорить не стал. В битве не место слепому. Да и по сердцу пришелся ему добрый пастух, уважительный и готовый слушать его часами.

Митька объяснил воинам, что произошло. Про то, как он ускакал, не объяснив матери причину, про то, как обманул ее пришелец. Про подозрения Актеона относительно причастности к этому делу бога обмана и торговли Гермеса. Люди выслушали его и решили немедленно, без всяких отдыхов и привалов выступать вслед за похитителем. Бывшие волки и львы устали от бездействия в царстве Цирцеи, на сердце нагорела обида от самоуправства богов, поэтому весть о необходимости нового похода люди восприняли спокойно, даже с радостью.

Освободившись от носилок, отряд шел гораздо быстрее, чем до хижины. Митька сначала немного волновался – не будет ли Асклепий отставать, но старик был шустрый. И возраст отступил под напором научного интереса и желания помочь мальчишке. Он даже словно расцвел от осознания собственной нужности и важности происходящего.

Царство Актеона миновали стороной, потому как времени заходить не было вовсе. Случайно попавшемуся на дороге подданному Актеон рассказал все произошедшее и отправил его к отцу с доброй вестью о том, что сын его жив, и вернется домой при первой же возможности. Крестьянин побежал к царю, торопясь обрадовать старика, да и в расчете на подарок доброму вестнику. Войско быстро двинулось дальше, а по пути Актеон рассказывал:

- Был у Эпитемея брат, Прометей. Великий герой, хотя тоже из богов. Безмерно мужество и доброта его. Но еще больше ненавидят его за это боги. Он научил людей строить дома, корабли, заниматься ремеслами, шить удобную одежду. Он внес упорядоченность в нашу жизнь, дал календарь. Он показал нам, что люди могут быть равны богам, просто надо многому учиться. Он дал нам желание творить красоту… Как могли боги отреагировать на такую дерзость? Они же несравненные! Люди должны трепетать от их фокусов и ублажать их жертвами! Они сбросили Прометея с Олимпа, приковали его цепями к скале, и каждый день теперь прилетает к пленнику орел и выклевывает у него печень. Но этого богам показалось недостаточно. Если Прометей умрет, то он перестанет страдать. За ночь печень вырастает вновь, раны затягиваются, а с утра начинается новая порция мучений. Боги «справедливы»… Люди же изменились, значит, кто-то за это должен страдать…

- Неужели никто не попытался спасти его? – возмутился Митька.

- Кому из смертных придет в голову спорить с богами?! – поморщился Актеон. - Но это еще не все, богам мстить понравилось. И они создали своего «человека». Без радости, без желания созидать, без мечты… Они слепили женщину из глины и вдохнули в нее все свои пороки.

- Голем! – выдохнул Митька, - Или киборг.

- Афина, богиня мудрости, не одобряла эту затею, но раз попросили, соткала этой твари платье, застегнула серебряный пояс и набросила тончайшее покрывало. Милые Хариты и Пейто – надели на нее золотое ожерелье. Оры увенчали ее кудри весенними цветами. Гермес же вложил в грудь красавицы льстивые речи и лживое сердце.

- И здесь без Гермеса не обошлось! – рассердился Митька.

- Прометей предупреждал брата: не бери подарков у богов! Но разве скудоумный Эпитемей в состоянии отказаться от такого дара…Я видел ее один раз. Они с мужем испросили разрешение пересечь наше с отцом царство, торопились куда-то, хотели укоротить путь. Отец послал меня навстречу им, будто бы с приветственной речью, а на самом деле – посмотреть, чтоб не натворили чего в наших землях. Какая она красивая! Если бы она была каменной статуей, то я бы влюбился бы в нее, как мой бедный друг Пигмалион в свою мраморную Галатею! Но у нее такие глаза… Ведь и без предупреждений Прометея было понятно, что в дом ее пускать нельзя!

- А какие у нее глаза?

- Представь себе пустое-пустое существо, которое оживает только тогда, когда приносит страдания другим. Сколько в ней тогда удовольствия… Даже глупый Эпитемей понял, что оплошал, когда женился на ней. Но теперь это уже законный брак, разве Гера позволит ему развестись? А про приданное ее ты слышал?

- Нет.- Митька помотал головой.

- Счастливый. – скривился Актеон в горькой улыбке. - Боги дали ей с собой сундук. И сказали, что ни при каких обстоятельствах она не должна его открывать. Даже если ей очень-очень интересно. Даже если ей очень-очень нужно то, что там лежит… А что еще нужно добавить, чтоб она туда полезла?

- И что там было? – загорелся интересом Митька.

- Болезни, горе, страдания. Она увидела, испугалась, что боги ее накажут, и захлопнула крышку. Там, внутри, осталась надежда. После этого начались скверные времена. Люди ссорились, болели, убивали друг друга.

- А гнев богов? Они покарали ее за это? – с надеждой спросил мальчик.

- Какой гнев, ты издеваешься? Они ж ей этот ящик затем и дали, чтоб она его открыла. А она справилась с этим даже лучше, чем они ожидали. Даже надежды людям не оставила…

Асклепий, шедший рядом, нахмурился. Он шел, шевеля губами и, казалось, спорил сам с собой. Наконец, пришел к какому-то выводу, и закричал:

- Всем остановиться!

Люди встали, потом собрались вокруг старого лекаря.

- Послушайте меня! Я шел и думал, что же может ожидать нас впереди. Ведь если целое царство вымерло, то этому должно быть логичное объяснение! Я слушал разговор, и совершенно случайно нашел в нем ответ на свой вопрос. Как врач не могу не предупредить вас всех о грозящей опасности! Мы идем в очаг заразы. Болезнь может летать по воздуху, приплывать по воде, быть в пище. Самое лучшее для всех вас – вообще не идти туда. – Асклепий замер, ожидая реакции воинов.

По толпе прошел шепот, но никто не стал спорить с врачом, равно как никто и не ушел.

- Если вы не уходите, - продолжал он, - то делайте то, что я вам говорю. У каждого из вас хитоны достаточно длинные. Оторвите понизу полосу шириной в ладонь, сложите вдвое и завяжите рот и нос. Снимайте повязку только когда едите. Воду кипятим, запас несём с собой. Лучше не есть, чем есть то, что найдёте там. Без еды вы некоторое время выдержите, вы взрослые мужчины, а не дети. Если видите больного - не подходить. Своих не бросать, чужих не брать. Все всё слышали?!

Воины закивали и пошли исполнять сказанное, а Митька толкнул деда локтём в бок: - А кто говорил, что у нынешнего поколения хитоны слишком короткие?

- Отстань. Будешь старым - сам будешь бурчать по любому поводу. – старик только улыбнулся в бороду.

- Хочешь теперь ты от меня идею выслушать? Баш на баш, как говорится.

- Говори. – кивнул Асклепий.

- У нас врачи, в случае заразы, всё спиртом протирают. Но спирт мы здесь, где возьмём, если только попробовать уксус. Найдём?

- Уксус? Да в любом доме. Вино неудачно поставят – вот и уксус. А что с ним делать?

- Разводить, если сильно крепкий, и мыть всё. Так после больных всю посуду и полы моют.

- Спасибо. Ценно.

Воины выполнили указание Асклепия, приготовили повязки, набрали запас воды и двинулись дальше. Лица их были суровы, но страха от них не чувствовалось.

Через некоторое время на дороге им встретился бредущий навстречу понурившийся человек. Голова его безвольно висела на груди, ноги еле передвигали грузное тело. Поравнявшись с первой шеренгой, он поднял лицо. Оно было полно решимости и обречённости одновременно.

- Эпитемей! – вскричал Актеон, узнав соседа-царя.

Тот подошёл к воину и склонился перед ним:

- Прости меня, - потом, повернувшись к остальным, добавил – И вы все, люди, простите глупого Эпитемея. Из-за меня все беды на Земле. Я приютил гадину. – и заплакал – скоро Гера растерзает меня своими чудовищами, но… – он выпрямился вытирая слёзы с опухшего лица, - Я выпустил надежду! Я открыл этот чёртов ящик и выпустил надежду! Люди должны хоть что-то иметь за все эти боли и беды.

- Вот! – заорал Митька – теперь я знаю, зачем им мама. Она ведь - Надежда! Они хотят её в ящик Пандоры засунуть и похоронить заживо. А, может, и убить! Но ведь Надежда – это только ее имя!

Актеон усмехнулся:

- А ты попробуй найти и поймать ту, правильную, которую выпустили. Боги спросят – где надежда? В ящике, всё нормально. Чья идея? Явно Гермеса.

Асклепий покачал головой:

- Нет здесь обмана. Имя есть суть!

- Нет времени на разговоры, вперёд! Надеть маски! – закричал Митька.

Воины побежали. Глаза над повязками горели жёлтым хищным огнём. Митька оглянулся, чтобы посмотреть - не отстаёт ли Асклепий, и обомлел от удивления: за отрядом бежал… Эпитемей. Он пыхтел, потел, но от волков не отставал. Явно собирался биться вместе со всеми. Митька попросил Актеона, чтобы новому воину дали оружие. Тот кивнул. Ему передали лук и пропустили к вожакам. Эпитемей протиснулся вперёд и Актеон спросил его:

- Ящик где открывал?

- Он в тронном зале стоял, потом его убрали в спальню жены.

- А спальня где? – попытался выяснить Актеон.

- Знаешь, этот вопрос меня тоже интересовал. Поначалу. А потом отпал сам собой. Зачем мне ее спальня, если я жену в общих комнатах встретить боюсь? – пожал плечами Эпитемей.

Еще час такого бега, и местность начала категорически меняться. Земля была словно выжжена. Не слышно голосов птиц, даже мухи не летали. Хижины, попадавшиеся вдоль дороги, стояли пустые, глядя на отряд черными провалами окон и дверей. Вот из-за поворота показался дворец. Он стоял, черный и страшный, как последний зуб во рту старухи. Воины обнажили оружие, и шаги их стали крадущимися и неслышными.

Во дворце было подозрительно тихо, никто их не встречал, тревогу не поднимал. Митька решил воспользоваться сандалиями Гермеса, слетать на разведку и тихо-тихо посмотреть, что там делается. Он поднялся в воздух и незаметно, будто тень, скользнул внутрь в приоткрытую дверь.

Глава 22. Верните нам надежду.

Главный зал, начинавшийся непосредственно у входа, был просто огромен. В нем можно было дискотеку для слонов устроить. Но желания веселиться и танцевать, он не вызывал. С потолка гирляндами свисала паутина, затхлый воздух очень напоминал овощехранилище. Случайно попавший сюда солнечный луч искрился и играл в клубах пыли, еще больше подчеркивая ощущение заброшенности. Митька летел, заглядывая в каждую из боковых комнат. Сердце его надрывалось от крика, но торопиться нельзя. Поднимется тревога – мало ли чем это может кончиться. Да, конечно, у входа стоят его воины, и по первому зову - они будут здесь. Но сколько времени требуется для того, чтобы убить человека? Мгновение. Так стоит ли рисковать, тем более жизнью матери?

Комнаты этого огромного дворца оставляли ощущение совершенно нежилых, словно бросили их давным-давно за ненадобностью. Очередная комната чем-то заинтересовала его. Митька встал на пол, вошел и огляделся. Что же его заставило зайти именно сюда? Комната как комната, лавки вдоль стены, узкое окно. Небольшой алтарь Геры, возле него - каменный столик для благовоний. И огромный, до самого потолка шкаф. Что в нем, интересно… Митька подошел, открыл дверцы и … растерялся. Перед ним, в шкафу, стояла женщина. Красивая, молодая. Длинные пушистые ресницы отбрасывали тень на нежную бледноватую кожу щек. Шелковистые каштановые волосы уложены в высокую греческую прическу, на шее – ожерелье, рубины в золотом обрамлении, словно красные слезы застыли. Красивые точеные руки безвольно висели вдоль тела. Она была … выключена. Холодная, как пластмассовая кукла, стояла с закрытыми глазами, не шевелилась, не дышала. Как на витрине магазина. Только в одежде непорядок: серебряный ремень расстегнулся, и тончайший пеплос висел на ней, как целлофановая упаковка. Митьке неудобно показалось смотреть на нее, пусть неживую, но все-таки полуголую. Он протянул руку и застегнул пряжку пояса. Раздался щелчок, и глаза киборга раскрылись. Она еще не включилась полноценно, видать, программа не загрузилась, и стояла, жужжа и настраиваясь. Митька опешил настолько, что даже двинуться не мог. А вот «железная леди» двигаться уже могла, она шагнула вперед и пошла к алтарю. Шкаф опустел, и Митька увидел ящик, который находился у этой дамы под ногами.

Сзади раздался мелодичный, но абсолютно безэмоциональный голос.

- Кто ты, милое дитя? Я так рада, что ты пришел.

- И вложил в уста ее лживые речи и в грудь ее жестокую душу… - повторил Митька слова Актеона.

Куда делась все спокойствие этого создания! Красавица зашипела, в прекрасных глазах загорелся кровавый отблеск. Пальцы ее скрючились, руки потянулись к Митькиному горлу.

- Отойди от нее, мальчик, я стреляю! – раздался дрожащий голос от двери.

Митька быстро оглянулся. У входа в комнату стоял толстый Эпитемей. Руки у него тряслись, но он прицелился в Пандору из лука, что дал ему Актеон. Пандора затопала ногами:

- Ты нарушаешь устои брака! Гера тебя накажет!

- Не нарушаю. Просто хочу тебя убить. Я обещал жить с тобой до самой смерти, не изменять и не разводиться. Все обещанное - я исполняю. Но сейчас ты умрешь, и договор наш окончится. Естественным образом. Так что причем здесь Гера?

Красавица опешила от логичности сказанного, помолчала мгновение, но сдаваться не собиралась. И тут она нашла довод: воздух, словно ножом, пронзило звуком. Он полоснул Митьку по ушам, и, зажав голову ладонями, он упал как подкошенный. Даже через руки чувствовалось, как страшный всепроникающий звук буравит его мозг. Это нестерпимо! Это надо прекратить! Ее надо выключить, иначе она уничтожит все живое! Страшным усилием, превозмогая боль, Митька дотянулся до своего маленького лука, вложил стрелу и выстрелил в пряжку. Если эта дама включается таким образом, то так же и выключаться должна. Тетива лука в розочках зазвенела, как струна на арфе. Еще мгновение и режущий сознание звук прекратился. Митька понял - попал. Он осторожно поднял голову и оценил ситуацию. Пандора стояла, покачиваясь и держась за грудь. Между пальцев в районе сердца торчала стрела. «Убил»,- подумал Митька - «Хотя это странно, что так вышло, я же в пряжку целился».

Митьке почему-то стало очень жаль это странное существо. Он смотрел и ждал, когда она упадет. Но она не упала. Напротив, Пандора бросилась через всю комнату к Эпитемею, лежащему без чувств на полу. Из ушей его текли струйки крови. Он очнулся и отпрянул от жены. А Пандора целовала его, вытирая кровь с его щек и обливаясь слезами. «Убей меня»- читал Митька с губ поверженного царя, - "Пожалей, я боюсь ее, а теперь еще и глухой. Убей, как добил бы смертельно раненого".

Губы Митьки тряслись от сдерживаемых слез, но он достал стрелу. Она сама из колчана словно выпрыгнула в руку. Натянул тетиву и выстрелил. Стрела, пролетев весь зал, воткнулась Эпитемею прямо в сердце. Тело его обмякло… Все, понял Митька, царь Эпитемей никогда больше не будет бояться свою супругу. Он умер.

Но убитый царь почему-то сел и обвел зал изумленным взглядом. Потом нежно посмотрел на плачущую красавицу, стал тихо ей что-то нашептывать на ухо и гладить по волосам. Венок с головы Пандоры упал, ожерелье порвалось и рассыпалось по полу. Рубиновые бусины растаяли и стали капельками крови, а потом и вовсе пропали. Кожа Пандоры порозовела, глаза из металлическо-серых стали зелеными, как воды Адриатики. Митька даже залюбовался ею. Красивая женщина, и так удачно, что она сейчас занята... Стоит заглянуть в ящик, что был спрятан у нее под ногами, возможно, это и есть тот самый "Ящик Пандоры", про который говорил Эпитемей и который войдет в древние мифы. Митька подошел к шкафу и постарался стянуть тяжелую каменную плиту-крышку. Она никак не поддавалась.

- Что делает этот милый юноша в моём шкафу? – раздался сзади мелодичный смеющийся голос, - Что ты хочешь, друг мой?

- Выпустить Надежду. Я за ней и пришел.

- Так давай я помогу. Тяжело же одному эту гробину ворочать.

Совместными усилиями с громоздкой крышкой справиться оказалось гораздо легче. Она съехала, с грохотом упала на пол и раскололась.

Глава 23. Если надежда умерла…

Мама лежала в ящике как в гробу. Белая, холодная, как истукан. Митька взвыл и бросился вытаскивать её. Пандора взяла Надежду за ноги и тоже старалась помочь. Они с Митькой подняли бесчувственное тело, перенесли в центр комнаты и положили на скамью. Руки матери безжизненно упали на пол. Митька не хотел верить своим глазам. Он тряс её, растирал ей лицо, даже пытался сделать искусственное дыхание.

За спиной раздались быстрые неровные шаги, кто-то вошёл в комнату.

- Пандора, что происходит?! – знакомый мужской голос, и очень рассержен.

- А что случилось, Гермес? Вроде всё замечательно. Посмотри, мой любимый муж вернулся ко мне. Привёл в гости этого милого мальчика. Я обожаю гостей!

- Что с тобой?! Ты… обожаешь… любимый муж…??! А ожерелье где? Ладно, хоть выключатель остался. – он протянул руку к её поясу на пеплосе, с намерением расстегнуть пряжку.

Щёки Пандоры зарделись, и она влепила Гермесу звонкую пощёчину.

- Как ты смеешь! Я замужем! Я мужу пожалуюсь. Нет, Гере! Она охраняет устои брака, нельзя приставать к замужней даме! Она накажет тебя.

Эпитемей, безнадёжно глухой после звуковой атаки, разговора не слышал. Зато действия Гермеса он истолковал сразу и по-своему. Пощёчина, данная Пандорой, только убедила его в правильности выводов.

- Ты… бог недоделанный… Убирайся из нашего дома или я тебе...

Пандора встала за разъярённого мужа.

- Ты слышал? Муж тебе башку оторвет. И Гере тоже пожалуюсь…

- Гера тебя сама уничтожит! Что ты сделала с ящиком! Крышку вон расколола! Как ты теперь в нём надежду удержишь? О, ты ее ещё и достала. Мы мучались, упихивали… Ты ещё додумайся с неё ленту снять, она тебя и порвет, прям здесь. Эта баба вспыльчивая оказалась, а стреляет – белке в глаз попадёт!

- Вспомнил! – заорал Митька,- Вспомнил, где я тебя видел! Ты – печник. Это ты Луча отравить хотел! Ты помог барыге в наш дом пробраться! Актеон, на помощь! Воины! Волки!

Гермес заметался. По коридору слышались приближающиеся шаги. Он метнулся к окну – высоко. Где ж его хвалёные сандалии? К двери – поздно… Она уже распахнулась, и в ней показались Митькины друзья. Загнанный бог остановился, зашипел и вдруг… увидел небольшой отколовшийся от алтаря камень. Он вскочил на него и растворился в воздухе…

Митька плакал и целовал холодное лицо матери. Вдруг он почувствовал тёплую узкую ладонь у себя на плече.

- Погоди. Я, кажется, знаю, чем помочь.

Пандора отстранила Митьку и тонкими гибкими пальцами стала расплетать матери волосы. Они были увязаны узкой лентой на затылке. В греческий узел – как башня.

Привычными быстрыми движениями Пандора расплела сложную причёску, крепко ухватила извивающуюся ленту за более толстый конец. Подошла к очагу и бросила её в огонь.

- Жертва Прометею, даровавшему людям огонь и указавшему богам на их место! Пусть окончатся его мучения. – громко объявила она.

Мама вздохнула и села. Она встряхнула рассыпавшимися волосами, потёрла глаза и …

уставилась на воинов в проходе комнаты. Митька подскочил к ней и повис на шее.

Глава 24. Все будет хорошо.

- Сынок, это кто?

- Друзья.

- А почему мой нос говорит другое? Он очень настаивает...

- Просто мы торопились, и бани нигде по дороге не попадалось. Помоемся - не будем так потом вонять.

- Не потом пахнет, а волком. У нас за хвосты таких друзей по 300 рублей дают, когда отстрел начинается… Ты уверен, что это люди?

- Да, мама, ты права. Это волки. Люди-волки. Честные и порядочные, и лучше многих обычных людей. А это – наш олень.

Актеон вышел вперёд и поклонился с достоинством, подобающим сыну царя. Он протянул Надежде ружьё, что принёс с собой.

- Возьми. Я ещё в первую минуту понял, что это – оружие. Я нёс его тебе.

- Спасибо - сказала Надежда, и ещё плотнее прижала Митьку к себе.- А патронташ взял?

- Что такое "патронташ"?

- Это где патроны лежат. Чем стрелять-то, косточками вишневыми?

- Актеон, - вспомнил Митька – я как-то не понял. Ведь я Пандору убил, Эпитемея тоже. У них же стрелы из груди торчали. А теперь они живые, даже одежда не рваная там, где стрелы втыкались…

- Лук в сердечках, нескончаемые стрелы в колчане… Знаешь, Мить, Цирцея – воровка. И я, кажется, знаю, у кого она этот лук спёрла. – захохотал Актеон.

- Эрос? Сын Афродиты, любитель пострелять из форточки? – фыркнул от смеха Митька. - А ещё догадываюсь, что помешало Гермесу удрать в окно - его тапки-то на мне!

Актеон довольно усмехнулся. Приятно сделать настолько нужный подарок.

Воины разбрелись по дворцу, обыскивая его, но ничего необычного в нем не оказалось. Вот разве что маленькие алтари, которые стояли в каждой комнате. Асклепий, внимательно осмотрев каждый из них, велел развести большой костер во дворе, и бросать их туда по - одному. Камни нагревались до красноты, но после этого вели себя странновато: лопались с шипением, словно из них вода лилась, а затем и вовсе превращались в пыль. От них по округе разносился запах гниющего мяса. Асклепий сначала хотел оставить себе пару осколков для экспериментов, но потом махнул рукой.

Ратники устроили лагерь в ближней роще, а во дворце располагаться отказались – недостойно баловать себя роскошью. А может, просто привыкли за время жизни в зверином облике у колдуньи…

Волки, ведомые Асклепием, прочесали всю округу. Людей не было, некоторые разбежались, других убили чудовища. А вот монстров в царстве оказалось в переизбытке. Гидры, Медузы, даже маленький циклоп. Все они выглядели гадко, но как-то неубедительно. Явно тот, кто их создал, только учился. И учился плохо, на двойки.

Асклепий пытался успеть сразу везде. Он уничтожал найденные алтари, лечил Эпитемея, закапывая ему в уши какие-то капли, ставил компрессы, не теряя надежды, что слух вернется. Влюблённая Пандора совершенно отказывалась верить, что Эпитемей ее не слышит и, разрумянившись, что-то щебетала супругу, а тот, не понимая ничего, не отводил от неё восхищённых глаз. И кивал, кивал согласно.

Актеон с воинами вдоль и поперек обыскивал Эпитемеево царство. Уничтожить все до одного жертвенника, найти и убить всех чудовищ – в этом Актеон и сам был заинтересован. Рядом – его владения, зачем оставлять такие "сюрпризы" у собственных границ. Вроде, все проверено, но следующий поход опять давал результаты в виде черного алтаря ил очередной твари.

Глава 25. Вперед, на Олимп.

Асклепий выразил желание остаться, так как для него здесь работы было еще по горло, попросил оставить ему пару воинов в помощь. Он просто кипел, осматривал опустевшие дома, убирал и сжигал незахороненные трупы. Своим упорным лечением он исцелил, наконец, Эпитемея, сняв опухоль с барабанных перепонок. Пандора со слезами на глазах ходила за ним следом и рассыпалась в благодарностях.

Настала пора возвращаться. Уже скоро Митька снова увидит Лучика, Гомера, Гесиода. Но что-то беспокоило мальчика, он ходил хмурый и задумчивый. Наконец, Надежда не выдержала:

- Что с тобой, сынок? Я же вижу, что ты не спокоен. Что тебя мает?

- Мам, у нас цель – вступить в бой с богами Олимпа. Освободить Прометея. И наши воины – герои, может, они вообще лучшие люди этого мира… Когда я искал тебя, то понял – если тебя убьют, это – моя вина, побоялся, что не отпустишь, и убежал, ничего не объяснив. Тебя бы не обманули, предупреди я о цели отъезда. Значит, я подверг свою мать ненужному риску. А теперь разговор идет о достаточно большом отряде. Их нужно вести на Олимп, а там битва смертельная, это без вариантов. Вот они ходят, живые, веселые. Такие смелые... Скажи им сейчас – пойдите и умрите, они это сделают, так как чувствуют себя обязанными за спасение. Ничего они мне не должны! Как же я буду рисковать людьми, какое имею право? Что такое война с богами? Ведь это почти безнадёжно…

Надежда, вздохнув, сказала:

- А как же войны, что ведутся ради спасения чего-то? Родины, идеи, веры? Бывает, так нужно сделать...

- Да не бывает так, мама, войн не бывает нужных! Всегда был какой-то способ порешать вопрос иначе! Всю историю человечества одни платят своими жизнями за ошибки других: царей, политиков, военных. И, заметь, гибнут лучшие! А те, кто виноват в том, что произошло, часто потом кричат, что они герои, родину спасли, и надежно прячут правду. Я не хочу быть в их ряду.

Подошёл Актеон и присел рядом с ними.

- Мить, нам надо на Олимп. И у меня вот какое предложение: отряд делится на две части. Одна идёт, активно шумя и привлекая внимание. Вторая двигается тихо, подбираясь поближе к богам, и вступает в бой.

- Первый отряд погибнет весь… - тихо сказал Митька.

- Знаю, - глухо ответил Актеон. – второй, скорее всего, тоже. У богов есть предсказатели.

- Вот видишь, мам, - Митька повернулся к Надежде, - ты все еще считаешь, что я не прав? Ладно, собирай народ, поговорить надо. – кивнул Актеону Митька.

Через некоторое время воины собрались у ступеней дворца, Эпитемей с Пандорой были тут же, вместе со всеми.

- Друзья мои! - начал мальчик – Я иду на Олимп.

Раздался дружный удар мечей об щиты. Воины приветствовали своего вожака.

- Я - иду. А вы – отправляйтесь по домам.

Такого возмущённого рёва ещё не слышали Фессалийские горы. Люди возмущенно переговаривались, хмуро глядя на Митьку.

- Подождите возмущаться! – повысил голос парнишка. – Чего я хочу? Принести порядок в этот мир, любовь в сердца людей, изгнать зло. Но порядок наводить нужно везде! Боги будут терять свои силы, если люди будут равны богам. Там, откуда я пришёл, нет таких богов. Есть один БОГ. И он – Закон. Закон милосердия, любви и справедливости. Идите в свои земли, прекращайте на них распри, наводите порядок в людских душах! Это тяжелое задание, работа на всю жизнь. Труднее и важнее этого дела даже придумать сложно. Если вы продвинете его хотя бы ненамного, то поможете мне в достижении цели гораздо больше, чем, если погибните на склонах Олимпа. Прометей не побоялся вступить в бой с богами! Эпитемей, что сказал тебе брат?

- Не верь богам и никогда ничего не проси у них.

- И это верно. - возвысил голос мальчишка. - Но есть ещё одно – не бойся! Как говориться на Руси – "Не верь, не бойся, не проси". Долой алтари! Хочешь жертвы – заработай её. Асклепий – тоже бог, но он работает, не покладая рук. И его не забудут в веках.

Асклепий смущенно спрятался за широкими спинами воинов.

- Идите каждый к себе домой, и обнимите своих родных. Они страдают, ваши жёны одиноки и ждут вас. Научите людей уважать себя и не побираться у богов. Каждый – сам творец! Идите! Никто не остановит нас, если мы будем везде…

И он с усталостью опустился на ступени. Было горько и почему-то очень хотелось плакать... Нет, он не боялся предстоящего похода и понимал, с какими трудностями столкнутся эти люди. Воины подходили по одному попрощаться. Митька обнимал каждого, смотрел им в лица, стараясь запомнить их навсегда. И они уходили. Уверенные в себе, гордые, сильные люди, готовые на всё, лишь бы покончить властью завистливых и мстительных богов.

Когда разошлись почти все. Эпитемей обнял Пандору и сказал: - Мы останемся. Это наша земля и нам с женой надо исправлять свои ошибки. Мы разнесем весть по округе, что земля наша отныне безопасна, что мы приглашаем к себе всех, и обещаем защищать пришедших, от необходимости жертв.

- А я, - добавил Асклепий – уберу очаг заразы и пойду странствовать. Буду брать учеников, и учить их излечивать болезни. Это хорошо, когда твое дело нужно людям, но еще лучше – передать свои знания другим, может, они продвинутся в лекарском искусстве дальше учителя.

К Митьке подошла Надежда.

- Пойдём, сынок. Надо забрать Лучика и попрощаться с Гомером.

Актеон поднялся и перебросил через плечо ремень щита.

- Ну и пошли тогда.

- У тебя царство по-соседству и отец–старик, он ждет тебя. Иди к нему. – покачал головой Митька.

- Уйти-то я могу. Я не знаю - как жить с этим дальше… Ты сам говорил – идите по жизни, себя и других уважая. Я собираюсь к отцу и очень люблю его. Но, узнав, всё как есть, он не обрадуется моему возвращению. Я хочу пройти с тобой до конца. Останусь жив – с гордостью буду рассказывать обо всём внукам, а умру – значит, так было нужно. – спокойно, без патетики сказал Актеон. - Вставай, Мить, пойдём.

Обратный путь они проделали достаточно быстро: на дороге встретили крестьян, переселявшихся из других мест, и купили у них неказистых, но довольно резвых лошадок. А крестьяне, прослышав, что в царстве Эпитемея они смогут получить землю и защиту, решили остаться.

Глава 26. Змея Аэлла.

В хижине дела обстояли очень даже неплохо. Змея быстро шла на поправку, молодой крепкий организм брал свое, и она была уже почти здорова.

Старания Гесиода не прошли даром: закапывая в глаза Гомеру сок очанки, они добились неплохих результатов. Гомер в благодарность учил его стихосложению. Пастушок оказался очень талантливым учеником, и подавал большие надежды.

Гесиод очень удивился, увидев их одних, без войска. Вопросы посыпались, как из рога изобилия. Митька объяснил ему всё и предложил тоже идти домой, если захочет. Гесиод весело рассмеялся: - Я сирота, пастух. Брожу от селения к селению и нанимаюсь пасти скот. У меня-то и дома своего ни разу не было. Куда мне идти? Гомер мне как отец, учит стихотворным размерам и красивым сравнениям. Он говорит, что я тоже смогу быть поэтом! Мы вылечим Змею, захочет – будет хозяйкой в доме. Я пришёл, Мить. Я уже дома!

- Я так рад за вас всех.

Гомер подошёл к Митьке и обнял его за плечи.

- Вот, я уже вижу твой силуэт. Это лучше, чем полная темнота. – По его морщинистой щеке сбежала слеза. – Спасибо тебе, сынок. Память в веках – это конечно здорово, но быть нужным кому-то каждый день: сегодня, завтра – это гораздо лучше. Это живые сердца, а не условные потомки.

Двери тихонько скрипнули, и в домик вошла женщина.

- Змея? – на всякий случай уточнил Митька.

- Да. – ответил Гесиод. – Только по-настоящему ее зовут Аэлла.

- Доченька пришла! – обрадовался Гомер амазонке.

Лучи, падающие в окно, осветили вошедшую, и все вдруг заметили – как она молода. Невысокая, крепко сбитая девушка сбросила с плеч убитую косулю.

- Свежуй, Гесиод! О, да у нас гости! – она подошла к Митьке, обняла и расцеловала.

Когда Аэлла прижала его, Митька почувствовал, что одной груди у нее нет. Они вышли на улицу и сели на лавку у входа.

- Меня зовут Аэлла. – представилась Змея.

- Знаем. Гесиод уже сказал. Ты выздоравливаешь, как я погляжу. Выглядишь, во всяком случае, превосходно.

- Спасибо. За мной так ухаживают, что не выздороветь будет с моей стороны просто свинством. – улыбнулась амазонка.

- Как ты попала к Цирцее? – спросил мальчик.

- Долгая история, и не везде приятная... – замялась Аэлла.

- Ну, если тебя это смущает, то не рассказывай. – сказал Митька.

- Да ладно, я расскажу. Думаю, мне и самой это надо. Сердце облегчить.

- Сколько тебе лет? – спросила Надежда. – Кожа у тебя, как у девочки, а глаза старые-старые...

- Мне двадцать. – сказала амазонка. – Но мои двадцать – "год за три" прошли. Я родилась в Фемискире. Это столица царства амазонок, красивый город, но далеко отсюда. У Понта Эвксинского.

- Это у Черного моря, значит. – пояснил матери Митька.

- Ну, может, по-вашему и у Черного моря. – согласилась Аэлла. Мать моя – знаменитая Пенсифилия, дочь Ареса. Она погибла у стен Трои от рук Ахилла.

- А отец? – спросила Надежда.

- Я же сказала, я – амазонка. У нас принято говорить кто твой отец только в том случае, если он бог или великий герой. Наши женщины живут без мужчин, растят детей, воюют, строят города. Одни. Смысл существования мужчин, как говорят у нас - чтоб у женщины мог родиться ребенок. Более мужчине в нашем мире делать нечего. Нет, рабов мы держим без разбора их пола, но рабов ведь за людей вообще считать не принято...

Мама услышала про то, что Троя в отчаянном положении и помчалась со своим отрядом на помощь. Там увидела Ахилла, который ей так понравился, что в бою рука на него не поднялась. Разве она не могла его убить?! Это не сложно... Но мама не стала этого делать. А он – стал. Так я осталась сиротой.

Мне не нравилась жизнь в Фемискире. Мы с мамой ездили к ее подруге в Афины, я тогда совсем девчонкой была. Познакомилась с обычаями полиса, с семьей Пасифаи, маминой подруги. У них в доме – и мать, и отец. Они уважают друг друга, мужчины не такие плохие, как болтают у нас! Амазонки говорят: мужчины бездушные, твердолобые. А еще – слабые и ленивые. С ними не найти общего языка и взаимопонимания. Они унижают женщин, чтобы доказать свое мнимое превосходство. Несомненно, некоторые из мужчин именно так и поступают. Но у Пасифаи муж совсем другой. Он любит ее и детей, играет с малышней. У Пасифаи нет права голоса в городе, как и у всех женщин. Но отправляясь на собрание граждан, муж всегда спрашивает ее мнения и, по сути, представляет ее интересы.

Мы вернулись домой, и я могла сравнить картину. То же самое, только наоборот. У нас мужчины – никто, не граждане. Мальчишки, которые рождаются у наших женщин, сразу обречены быть людьми второго сорта. А среди них были неплохие ребята, мои друзья.

В десять лет я уже уверенно чувствовала себя в седле, стреляла без промаха, правда, с рукопашным боем еще не все выходило складно. Но я уже считалась воином. Мы нападали на поселения скифов неподалеку, они – на нас, так, вялотекущие междусобойчики. Потом – мать погибла, я говорила уже. Глупо так... Их тогда пятнадцать героинь полегло. Ипполита сказала, что они сами были виноваты. Что Пенфесилия дружила с инородцами, вот и развратила отряд своими рассказами о другой жизни. Не должны амазонки общаться с мужелюбками! А Пасифая – милая, и жизнь их другая, со своими изъянами, но не хуже нашей. Я так думаю: есть мужчины хорошие, и с ними можно жить семьей, а есть и паршивые, за которых держаться – себя не уважать. Каждый должен внимать своему сердцу. Когда я сказала это Ипполите, она у нас стратег, то услышала в ответ: "..если еще подобные речи прозвучат, продам!". Вот так. Просто, до жути. На рынке рабов в Дамаске. Конечно, я стала осмотрительно помалкивать, но в душе сомнения закопошились. Если наш мир не терпит сравнений с другими, то что-то не так в амазонских порядках.

А потом приехали Тезей с Гераклом. Геракл был обязан какие-то подвиги совершать, и попросил подарить ему пояс Ипполиты. Его кто-то за этим поясом к нам и послал. А вещь эта – ценна нам, амазонкам, как символ. Вот в других царствах так бывает: у кого руно золотое, у кого – яблоки вечной молодости... А у нас – пояс, подарок Ареса. Он хотел получить в жены мою бабку, Неэллу. Вот и подарил его как свадебный дар нашей царице, тогда Гипподамия царствовала. Так эта хитрющая баба, чтоб ее в бою соратницы берегли больше, чем себя, объявила: пояс – знак нашей свободы и независимости. Если он попадет в руки врагов, то конец нашему царству. А "символ"- то всегда на ней! Гипподамия отдала богу в жены Неэллу, даже не спросив ее согласия. Уж очень ей дар понравился. А бабушка моя не зря за Ареса замуж не хотела. Женился он уже ранее. Умирали все предыдущие супруги. Он – садист, бьет и смотрит, сколько женщина протянет. А уйти – нельзя. Он же бог! Кто от побоев умирал, кто руки на себя накладывал. А бабка моя – стала защищаться. Месяца три или четыре она у Ареса прожила, потом пришла обратно, в Фемискиру. Попросила спрятать ее. Амазонки за нее вступились, и Гипподамия поняла: не поможет Неэлле – потеряет трон. Про нас говорят, что если ты начал воевать с женщинами, то пути обратно нет. Мы не идем на примирение, не отступаем, и не забываем обид. Арес сам с амазонками связываться не стал, а поступил не по-мужски, на удивление умно: он пожаловался Артемиде, нашей покровительнице. А она сказала: "Женщина, обидевшая бога, должна умереть". Да вот незадача вышла, пока суть да дело, бабка родила маму, и умерла во время родов. Амазонки попытались объяснить это богине, но она сказала, что если Неэлла от наказания ускользнула, то наказана должна быть новорожденная.

- Потрясающе! – прошептал Митька. – Я держал Артемиду за руку, думал, что знаю насколько она тупа, но – нет. Я ее недооценил.

Аэлла кивнула и продолжила рассказ.

- Наши женщины тоже были "в восторге" от услышанного. Но Артемида привела с собой другую богиню, Геру. И та обещала нашим женщинам, что отныне у них будут рождаться только девочки. Какая мать захочет, чтобы ее дитя, плоть от плоти ее становилась изгоем. А участь мальчика... Не позавидуешь. Прислуга или гребец на корабле... Если ты не настолько силен, как хотят наши женщины – то одна дорога, на рынок рабов. Она поставила амазонкам уколы, и действительно, с тех пор мальчиков почти не рождалось. А мать мою стали считать проклятьем женского рода. Она и в Трою кинулась затем, чтобы хоть как-то в глазах женщин подняться.

Надежда покачала головой:

- Глупо пытаться выглядеть перед теми, кто уже заранее тебе приговор подписал. Надо было уходить.

Аэлла рассмеялась горько.

- Мы – амазонки. Все знают, что мы - мужененавистницы. Куда ей идти в мире мужчин, где таких все боятся и презирают? Мы меченые, одногрудые. При рождении правая грудь выжигается, чтобы потом не мешала стрелять.

- Но ты же ушла? – спросил Митька.

- Меня выгнали, я ушла умереть в одиночестве! Забрела к Цирцее, она меня превратила. А ты – спас.

- Вот ты живешь в одном доме с двумя мужчинами. Один из них тебе как отец, а второй – твой ровесник. Они унижают тебя? – спросила Надежда. – Гесиод сказал нам, что если ты согласишься стать хозяйкой в его доме, то лучшего и желать нельзя. Тебе не нравится такой вариант?

- Понимаешь, - жарко заговорила Аэлла, - Я просыпаюсь ночью, и боюсь, что снова нахожусь в Фемискире. Что нет ни старика, ни Гесиода. Я не умею так жить! Я каждую минуту боюсь потерять их! Это, оказывается, так трудно – жить семьей... Гораздо труднее, чем завоевать какой-нибудь город.

Надежда обняла девушку за плечи.

- Просто сейчас у тебя начинается другая жизнь. Ты учишься, тебе трудно. Скажи, зачем нужно доказывать, что ты равна мужчине? Мы – женщины, они - мужчины. И никто не выше и не ниже. Мы две половинки одного мира. Чем могу тебя успокоить: женщины на протяжении веков будут допускать эту ошибку. Доказывать мужчинам свое равенство. И мужчины во все века будут разные. Кто-то будет загонять женщин в гаремы, кто-то не пускать в науку. Но вот что тебе скажу. Те нации, которые допустят такое, горько поплатятся. Рабыня никогда не воспитает свободного гордого человека. Целые цивилизации будут гибнуть из-за этого. История сама все рассудит, а ты смотри реально на жизнь и на того, кто идет рядом. Если ты можешь сказать, что этот мужчина – твой друг, значит, ты не ошиблась, и твой мир не рухнет.

Аэлла прижалась к Надежде, а та гладила девушку по коротко остриженным волосам, и думала: "Амазонки научили ее воевать. Сидеть в седле, стрелять, стойко переносить невзгоды. Она может спокойно отдать жизнь при необходимости. Они не научили ее одному – жить. И теперь ей придется всё постигать самой. Но Аэлла – крепкий орешек, она справится. Не отступит, не сломается. Сильная девочка."

Глава 27. Снова в путь.

Покопавшись в запасах Асклепия, Надежда с помощью Аэллы наполнила перемётные сумки продуктами и, навьючив Луча, они снова тронулись в путь к Олимпу.

Тропинка пролегала вверх по склону, обходя овраги и ущелья, делала опасные петли над обрывами, скрытыми кустарником. Вскоре стали попадаться огромные каменные глыбы, словно специально разбросанные по склону. Огромные, серые, они возвышались среди зелени травы, как острова в море.

- Мить, откуда эти камни, как ты думаешь? - хитро прищурился Актеон

- А чего думать, эту тему в школе проходят. Называется – последствия Великого обледенения.

- Я так и думал, что ты не знаешь! – обрадовался Актеон. – Я тебе сейчас расскажу. Была большая битва, Зевс поссорился с Титанами, и они хотели скинуть его с Олимпа, власть над богами и людьми получить. А он кидал камнями и защищал нас, ну, и себя, конечно

- Кто тебе сказал такое? – улыбнулся мальчик.

- Иногда ходят сказители разные, рассказывают такие интересные вещи.

- Знаешь, по-моему, это ерунда. И сказителей этих отправляют ваши боги, чтоб люди знали, как они вас от очередной напасти спасли... Нет, здесь все очевидно и просто. Был ледниковый период, когда огромные массы льда отрывали и тащили с собой такие огромные камни. Тогда мамонты ещё вымерли.

- Мамонты?!

- Ну, слоны такие – волосатые. У нас в Сибири, их до сих пор в вечной мерзлоте находят. Одного мамонтенка даже совсем целым из торфяника достали, в музее выставили, чтоб все могли посмотреть.

- Мамонты, Сибирь, мерзлота…Велик мир и полон чудес. Что там наши Гидры и Сцилла с Харибдой!

- Не, у нас на Сциллу бы тоже удивились. А на чужом лугу трава всегда зеленее. Я вот насчет ваших богов думаю. Конечно, удивительно: как они таких существ создают. Но, может, мне просто знаний не хватает понять, а все научно объяснимо? Уж больно они ведут себя по-человечески. Завидуют… сплетничают… мстят. Гермес вон без тапок не летает. Нет, Актеон, они - люди. Смертные, как и мы с тобой. Несомненно, более грамотные. Как они перемещаются – уже понятно. Что-то типа телепортации. Туману напустить – это тебе любой юный химик сделает… А если они люди, то и бороться мы с ними будем по обычному, не обращая внимания на их фокусы.

Местность, по которой они шли, была удивительно красивой. Ущелья раскрывались перед ними, как книга, широко и свободно, а на дне, как правило, тек ручеек с чистыми и звонкими струями. Вода в таких ручьях была очень вкусной и такой холодной, что аж зубы ломит. Иногда поперек ручья падало какое-нибудь дерево, и образовывалось крошечное озерцо, как зеркальце, отражавшее несказанную красоту окрестностей. Темные кипарисы, похожие на сосны, вздымались до небес, делая сень свою сказочной и ароматной. Митька шел, вертел головой и любовался этой землей как настоящим раем. А еще - нигде не валялось ни одной бутылки, ни одного целлофанового мешка. Возле Митькиной деревни его стараниями тоже было чисто: когда он шел в лес, то обычно брал с собой большой пакет, набивал его мусором, а потом зарывал в овраге. Постепенно становилось все чище, но нет-нет, да находился потом какой-нибудь незамеченный ранее "сюрприз". Но Митька знал, даже если ему никто помогать в его деле не будет, он все равно добьется желаемого результата: чтоб придти в лес, и не найти следов человеческой небрежности. Лишь бы не мешали, не наваливали нового. Но к его удаче, Покровка не посещалась заезжим людом, а местные в лес ходили неохотно и недалеко. Народ в России весь тянулся в большие города, а такие деревни как их Покровка, даже для дач плохо подходили - не накатаешься в такую даль. И природа с Митькиной помощью зализывала раны, нанесенные ей людьми.

В их доме телевизора не было, мать не видела в нем нужды и не покупала. Но как-то зайдя к однокласснику, Митька видел по новостям Москву. Картина его ужаснула: люди, как муравьи в муравейнике кишат, толкаются, давят друг друга. Сизый смог висит над дорогой, дома теснятся, закрывая небо… Нет уж, в город Митьке совсем не хочется. Он решил, что будет лесником, как отец. Или врачом. Но жить – обязательно в деревне. В лесу, своем, чистом лесу. Возле Покровки тоже чисто, Митька уже много лет там убирает следы человеческого присутствия, но не как, как здесь. Здесь не гадили, никогда. И это Митьку потрясало до глубины души, и так хотелось, чтобы все люди на земле хоть раз бы увидели такой лес. Первозданный, нетронутый. И поняли – что такое рай.

Глава 28. Узник на скале.

Впереди стеной вставала высоченная скала. Забраться на неё не было никакой возможности. Трещин – нет, выступов мало, единственный выход – это Митькины, то есть Гермесовысандалии. Актеон с Надеждой остались внизу, стали готовиться к ночлегу, а Митька, пока не стемнело, решил взлететь и посмотреть, где же эту скалу лучше обойти. Чтобы уже не терять равновесия, он, придерживаясь за стену, скользил наверх как на лифте. Вид открывался превосходный. «Хоть кино снимай» - подумал он. Густые еловые леса Фессалии, скальные выходы и нежный золотисто-розовый цвет неба. Эта красота так завораживала, что Митька не успел сообразить, когда под пальцами вместо привычного камня оказалось человеческое тело.

- Тпру! – заорал он сандалиям и «лифт» остановился.

В скале была выдолблена ниша в форме человеческого тела, а в ней распят человек. Его растянули цепями так, чтобы не мог шелохнуться. Голова безжизненно свисала на грудь, но кожа была тёплой наощупь. Человек застонал и поднял лицо. Сколько боли и страдания было в его глубоко ввалившихся глазах!

- Пить! – прошептал он.

Митька снял фляжку с пояса и поднёс к губам несчастного. Тот пил жадно и каждый глоток волной пробегал по его телу. Когда пленник напился, ему стало заметно лучше. Настолько, что он даже смог разговаривать.

- Кто ты, и что ты тут делаешь? – обратился он к Митьке.

- Человек. Окрестности осматриваю. Ты, часом, не Прометей?

- Прометей. А ты послан ко мне богами? Я не видел тебя раньше.

- Нет, я не от богов. Сам по себе. Меня Митькой кличут.

- Чудно ты как разговариваешь, не местный?

- Совсем не местный. – согласно кивнул мальчишка. – Есть желание тебя отсюда снять. Но как – чего-то в голову ничего не идет.

- Тогда тебе лучше улетать отсюда побыстрее. – сказал Прометей. - На закате прилетает орёл. Ужинать. Меня боги наказали, но орлу-то не понять, что только меня, а не тебя. Уронит вниз – убьешься. Прячься давай, или смывайся.

- Орёл – это хорошо. То есть плохо… но и хорошо тоже. Потому что на летучих тапках двоим не спуститься. А падать отсюда – действительно, удовольствие ниже среднего. Попробуем орла использовать. – сказал мальчик.

- Ты что, сможешь убедить орла, что он ездовая лошадь?!

- Нет, зачем? Я заставлю его влюбиться в тебя, а дальше дело техники…

- Любопытно. И как же ты его заставишь?

- А это зачем? – И Митька показал лук Эроса.

- Так ты – вор. – уяснил для себя Прометей.

- Нет. Я получил это как трофей. – объяснил Митька.

- Слушай, я знаю – чей это лук. И как можно получить такой трофей – это очень интересно. Но времени уже нет – вон орел летит.

Митька вжался в щель между Прометеем и скалой, прицелился в подлетающую птицу. Стрела, вылетев, чуть приостановилась, словно ошалела от такой мишени. Но приказ – есть приказ, и она воткнулась в сердце орла. Орел видел перед собой только Прометея, и, несомненно, будь у него хоть малейший выбор, он предпочел бы влюбиться в орлицу, но… любовь зла, полюбишь и Прометея. Огромная птица, что-то нежно, по индюшачьи курлыкая, стала ластиться к пленнику. А Митька тем временем, выбравшись из щели, шарил по карманам в поисках гвоздика. Вот он… Ещё несколько минут - и оковы повисли пустыми. Прометей обессилено рухнул на спину орлу. Митька начал спускаться вниз, маня птицу за собой. Недовольно клекоча, орёл летел рядом. Вот и земля. Митька коснулся её ногами и испытал невероятное облегчение. Всё, приехали. Тапки – тапками, но твердая поверхность внушает больше доверия. Вот и орел, выставив могучие лапы, приземляется рядом. Измученный, отвыкший стоять на ногах Прометей свалился с его спины как мешок. От костра уже бежали мать с Актеоном, но птица напыжилась, чтобы защищать своё «сокровище».

Митька дал знак им остановиться, и, высмотрев в высоте мишень, выстрелил в неё. Орлица камнем летела вниз, прямо перед землёй она резко распахнула крылья и с достоинством приземлилась перед орлом. Она аккуратно сложила крылья и стала прихорашиваться, перебирая перья клювом. Орёл смотрел на неё, на Прометея, опять на неё и, сочтя второй вариант лучше, поковылял к ней. Птицы стали смешно приседать друг перед другом, кружиться, словно в хороводе, а потом взмыли ввысь.

Глава 29. Что рассказал Прометей.

Прометея отнесли к костру. Он был обессилен, голоден и изранен. Надежда быстро и ловко осмотрела его, сняла сгнившие порванные тряпки. Актеон принес воды, и они омыли раны и убрали насохшую за долгое время кровь. Митька тем временем приготовил поесть и стал кормить Прометея. Он ел жадно, но много еды Митька дать не мог – желудок за долгое время стянулся, и если съесть лишнего, то может просто порваться.

- Прометей, - заинтересовался Митька, - Вот ты на скале не один год провел, но мыслимо ли человеку столько не есть? Нет, я слышал, конечно, про монахов-пустынников, и христиан, и буддистов, которые могли не есть подолгу, но ты же еще и раны залечивал, на это тоже нужна энергия, а откуда ее брать, если не кушать?

- Да очень просто: раз в неделю прилетал Гермес и ставил мне укол. Иногда его Арес или Аполлон заменяли. Может, стимулятор какой-нибудь, я не знаю точно… - ответил тот.

- Кто был в последний раз?

- Гермес. А тебе это зачем? – поинтересовался Прометей.

- Да есть кое-какой свой интерес, потом объясню. – сказал Митька.- А давно ли был?

- Да вот уже две недели прошло, решили не восстанавливать меня, наверно, разрешили умереть, так сказать…. – горько усмехнулся Прометей..

- Да нет, - махнул рукой мальчишка, - они летающие тапки потеряли каким- то образом.

- Ну, - согласился Актеон, - а я их нашел и Митьке подарил. Вот тебе и объяснение их "милосердию".

Такого быстрого выздоровления ещё не разу не видели ни Митька, ни Надежда с Актеоном. Раны затягивались буквально на глазах. Уже к утру, Прометей выглядел очень даже неплохо. Только есть хотел постоянно. Ран практически не осталось, глаза заблестели. За ночь Митька рассказал Прометею многое - кто они, откуда и зачем идут на Олимп. Про самую главную цель – найти, что же переменилось в древнем мире, и что мешает людям нормально жить.

- Я не горю жаждой мести, не хочу уподобляться Зевсу. – сказал Прометей. – Тем более, что наши с ним конфликты, даже так печально заканчивающиеся, местных не касаются. Но если можно, я бы пошёл с вами. У меня тоже кое-какие дела на Олимпе остались. – попросил он Митьку. Тот кивнул согласно.

- Ты ведь богов лучше нас знаешь, расскажи нам о них, чтобы представление иметь, что нас впереди ждет. – Митька выжидательно посмотрел на него.

Прометей подумал, почесал в затылке и сказал:

- Сложно это все… Ну, ладно, раз вы не местные, не болтливые, да и не навсегда в эти края, то я приоткрою вам завесу над Олимпом. Жили-были…

- Ты прям как сказочник! – усмехнулся мальчик.

- Так оно и будет слушаться как сказка, и если вы мне поверите, то я буду крайне изумлен. Ну, не перебивай. А то дня на рассказ не хватит. Мы, боги, и некоторые из Титанов – простые люди. Жили, ходили на работу, я вот был главой службы безопасности, охранял со своими людьми один научный институт, а потом произошло несчастье. Что-то во время опыта пошло не так, была яркая вспышка, как будто при взрыве, и мы оказались здесь. Ученые долго бились, решали задачу как в свое время попасть. Но, по-видимому, дороги назад нет. Мне, я считаю, повезло больше многих – я одинок, у меня там никого не осталось. А у всех ведь по-разному. Большинство-то семейно тут работало, но есть и те, кто родных потерял... Да не только в этом вышла проблема. Стали мы приживаться на новом месте. Греки посмотрели на этих ученых, за своих не приняли, а наоборот, сторониться стали. Ученые побаивались местных, и, вместо того, чтоб общий язык искать, объявили себя богами. Я не делал ничего необычного: не исчезал, никого в себя не влюблял, но так как с ними пришел, то и меня заодно к богам причислили. Не по себе от этого как-то… И я поселился в семье Эпитемея, он молодой тогда был, неженатый. Ну, побратались мы с ним, но о богах ему ничего не рассказывал, незачем. Только предупредил, чтоб не доверял им.

- Бестолку было это делать, Эпитемей дар богов принял, уже после твоего заточения на скалу, - сказал Актеон. – Правда, потом горько раскаялся в содеянном.

- Вот видишь,… а я предупреждал, по-человечески. Ну да ладно, слушайте дальше… Когда новоявленные боги огляделись и оценили ситуацию, в которую попали, то поняли, что далеко не все так плохо, как казалось на первый взгляд. Чистейшая, нетронутая природа, примитивные запуганные люди... Там, в нашем времени, этих ученых столько народу контролировало: чтоб опыты над людьми не проводили, чтоб лабораторные животные своевременно уничтожались, чтоб никто чужой лишнего не знал. Так, максимально – вершки. А журналистов к ним даже близко подпускать было не велено. А тут, как попытки вернуться бросили да огляделись, так и сообразили: контроля – никакого, делай что хочешь, никто не накажет. Кто с ума посходил, кто во вседозволенность кинулся, как верхушка нашего НИИ. Стали изгаляться над местными, требовать, чтобы те им храмы строили, жертвоприношения делали… Люди не хотели верить в их божественную сущность, но уж очень специальный тот институт был. А занимались там изучением Паранормальных явлений и под эту же лавочку еще многими вещами, такими, как генное конструирование новых организмов. Ну, например, лягушек с мышами сращивали. А, может, и не сращивали, а что-то в ДНК меняли, чтоб рождались они такими. Сам, своими глазами такую гадость в их лабораториях видел. А здесь-то размах уже другой стал... Поэтому фокусов с исчезновениями и появлениями показать могли сколько угодно. Чудовищ наплодили. Не для того, конечно, чтобы народ запугивать, опыты свои дурацкие ставили... Люди испугались, стали носить им жертвы, чтоб они только от своих монстров их оградили. А ученые чудовищ выпускали и смотрели: как они приживутся. Будут плодиться сами или нет, как скоро созданные организмы стареют. Они и вправду возомнили себя богами. Шутили: бог создал землю за шесть дней, а у нас времени гораздо больше, мы создадим новых, более совершенных существ. Удобно! Люди, как рабы, несут в храмы все, что у них есть, и можно не заботиться о хлебе насущном, а думать только о развлечениях. Что тут началось! Сплошное безобразие… - Прометей вздохнул тяжело и повесил голову. Стыдно ему было говорить об этом.

- Жуткое дело, когда граната попадает в руки обезьяны, - сказала Надежда. – Мы в ответе за каждый наш шаг, и уж тем более за каждое сотворенное существо. Думать надо что делаешь, а то и жизнь может повернуться совершенно иначе.

- Вот и я говорил им, что натворят бед, история пойдет другим путем, и неизвестно что из этого всего выйдет. Может, вообще катастрофа? А люди – болели, боялись, в ужасе ждали новых сюрпризов от богов. Я ходил, смотрел на все это, и так горько стало, так совестно за современников! Кто из богов чего творил – я точно не в курсе, но главным среди них был Зевс. Были попытки свергнуть его, забрать власть, так сказать. Это титаны пробовали. Но что-то у них не заладилось, вероятно.

И я пошел тогда к Зевсу, поговорить. Рассказать, как тошно людям от новой власти, чтоб поискать возможности совместного существования людей и богов. Чтоб всем от этого польза была

- А твои подчинённые, охрана института? Почему они не поддержали тебя? – спросил Актеон.

- Видишь ли, вседозволенность – эта та проверка, выдержать которую не многие могут. Разбежались они, кто царем стал, кто в мелкие боги подался. А некоторых во время аварии в другие времена раскидало, вот друг мой коренной, Один… Это не имя, не смейся, мальчик. Это кличка у него такая была. Мы с ним в армии служили вместе, всегда он один на задания ходил. Разведчик был - на зависть всем, мог исполнить самые нереальные приказания.

- Да я, собственно, не над именем… - улыбнулся Митька. – Я то смеялся, как одинаково мысли у людей идут. А ты, когда жил в своем времени, разве никогда про Одина не слышал?

- Да, вроде, что-то подобное было... Тезка?

- Твой друг – главный бог скандинавской мифологии. А вот в какие это было века – не помню, я эти уроки проболел. Помнишь, мам, простыл-то когда сильно?

Надежда кивнула. Как не помнить, если у сына температура под сорок поднималась.

- Даааа… Кто бы мог подумать! - протянул пораженный Прометей.

- Ну, давай, дальше рассказывай, - поторопил его Актеон.

- А рассказывать, собственно, больше и нечего. Зевс вспылил, я наорал на него, сказал, что расскажу людям – что они за боги. Глупо, конечно. Можно было догадаться, как Зевс на это дело среагирует. Сам виноват, сам и провисел на этой скале столько времени.

Да зря я тогда Зевса во всём обвинил, все одинаково виноваты, все одним миром мазаны… Что, Аполлон или Арес приличнее себя ведут? Вон Афина – мудрая, а позавидовала местной умелице, что та лучше ее и ткет, и вяжет, и превратила Арахну в паука. Правда, потом поняла, что натворила и хотела извиниться и все исправить, но не нашла ее. Конечно, если б она ее в слона превратила, то искать было бы легче…

И вот я о чем еще Зевсу не сказал, а вопрос-то серьезный. Вы слышали, что боги проводят генетические эксперименты и выводят нечто среднее между человеком и животным? Минотавр, кентавры, еще примеры нужны? Так они некоторым из этих существ ген старения удаляют напрочь. Дошло, чем это пахнет? Другой вопрос. Превратили Ио в корову. Но она же человек! Душа-то в корове человеческая. Превратили беременную, посмотреть - что получится. Она родила человека. А если она в облике коровы понесет? То родит теленка, так? А он будет человек или нет? Не знаете? – хмыкнул Прометей. – Вот и никто не знает.

- Да уж, задачка... – задумалась Надежда.

- Мы с этим вопросом уже сталкивались, - кивнул Актеон. – Во дворце Цирцеи было много превращенных, и она стравливала их и ждала: будут друг друга жрать или нет.

- Вот и я говорю, от них столько пользы могло быть, а им мозги от вседозволенности набекрень свернуло. Вот богиня любви, Афродита… Ну чего от неё ждать? В неё сынок с утра настреляется, она и носится по всей Греции в поисках кого полюбить. Артемида…

- Знаем и ту и другую.

- Есть и среди богов хорошие люди, вот Фетида, дочь Океана. У неё в подчинении все Сторукие, это гиганты, результат божественных экспериментов. Они на каком-то острове, в Атлантике. Даже наши недалекие боги сообразили, что будет, если Сторукие из подчинения выйдут! Если она своих подопечных в Грецию приведет, то вообще всю эту халабуду с землёй сравнять может. А никого ни разу не обидела. Она происхождением не ниже Зевса. Я не очень разбираюсь в их научных степенях, поэтому, порой, как местные – делю богов по рангу.

- Слышали про Фетиду, мать Ахилла. Она ещё Гефеста усыновила. – сказал Актеон.

- Да вот еще, кстати, Гефест. Бог – труженик. Честный, добрый. Бывший муж Афродиты. Замкнутый только очень. А матушка его Гера, вот уж от кого натерпелись и люди, и боги. Если бы её с Гермесом изгнать с Олимпа, всё спокойнее бы стало. В этом НИИ вообще очень большая семейственнось. Это и понятно, когда у тебя с самого детства какие-нибудь привидения в шкафу, а родители то барабашек ловят, то еще разную нечисть. Но говорить об этом никому из друзей нельзя – институт-то наисекретнейший, да и просто засмеют… Вот дети и начинают родителям помогать, а потом и сами сюда работать приходят.

- А как к Гере подступиться?

- Не знаю, честно. Жена Зевса, «первая леди» Олимпа. Мелочная, пустая, глупая. Если бы у нас был ящик Пандоры, но наоборот – заполненный умом, добросердечием, порядочностью... Вот, что бы нам помогло.

- Не подходит. Мы ящик раскололи, - сказал Митька – Ладно, совещание окончено. Пошли. Как говориться – война план покажет.

Они шли к вершине еще пару дней. Леса уже кончились и были только скалы и ветер. Он трепал одежду на людях, стремился сбросить вниз. Но Митька и его спутники шли, налегая на ветер грудью, и сдаваться не собирались.

До дворца Зевса оставалось уже совсем недалеко, Прометей сказал - часа полтора ходу. Чтобы не явиться измотанными и уставшими, решено было остановиться на ночь и хорошо выспаться. Люди без сил повалились на землю, даже костра разводить не стали.

Глава 30. Гера в ярости.

Митька ворочался на острых камнях и никак не мог уснуть. Но не камни были тому виной, а мысли, которые лезли в голову и не давали покоя. Наконец, он встал и подошел к коню.

- Лучик, давай до дворца доберемся, пока все спят, устроим небольшую разведку. Вдруг какая идея придет… А то что мы завтра явимся, как пироги из печки – здрасте, вы гостей не ждете?

Конь согласно покивал головой. Митька взял ружье, что лежало возле мамы, вскочил на неоседланного Лучика, и они скрылись в вечерних сумерках.

Ночь наступала очень быстро в этих местах. Темнота заливала все вокруг, как пролитые чернила. Луна стремительно вставала из-за горизонта, словно боялась опоздать. Ее молочно-блеклый свет заливал окрестности. По шкуре Луча пробегали мелкие серебристые искорки, а шикарный хвост и грива излучали сияние, пытаясь затмить светило. На спине коня явно вздулись два симметричных горба.

- Ну, вот, Лучик, сбили тебе спину поклажей всякой, смотри, как некрасиво вышло.

Конь чуть повернул голову на скаку и недовольно фыркнул.

- Да ладно тебе, не сердись. Ну, не буду так говорить. Вот решим вопрос с Герой, устроим себе настоящие, большие каникулы… Ты будешь пастись, отдыхать. И шишки на спине пройдут. Да и мы с мамкой отдохнем. А потом вернемся к себе домой. Там нет ни чудовищ, ни богов. Красота! Я всегда считал, что у нас в деревне скучно. Ничего не происходит… А теперь я понимаю, как это хорошо, когда скучно… Ну, в меру, конечно. Там, наверно, уже снег выпал. Горку сделаем! Будем тебя в сани запрягать, с бубенчиками. А я - в школу опять ходить буду. Представляешь, я даже по школе соскучился! Приду на историю, как расскажу про Древнюю Грецию, вот тогда уж посмеюсь над историчкой – как это я «неправильно понимаю материал»!

Митьке казалось, что конь его внимательно слушает и согласно кивает головой. Может, конечно, просто казалось, а может, ему тоже надоели эти странные боги.

Вот и дворец, хотя назвать дворцом это вопиющее отсутствие логики язык не поворачивался. Словно сорвавшийся с катушек волшебник-коллекционер собрал кучу архитектурных чудес в одно место, хорошо это все перемешал и швырнул на вершину Олимпа. Пирамида набегала на русский собор, а Пизанская башня нависала над мусульманской мечетью. Все это безобразие казалось таким диким и нелогичным, что у Митьки волосы дыбом встали. И даже вопроса не возникло, что некоторых строений просто еще не должно быть, рано. Их построят, но – потом. Некоторые – через тысячу лет, некоторые – еще позже. Митька спрыгнул с коня и пошел искать вход в этой насмешке над разумом. Окна, стены, и ни одной двери… Как же жильцы туда попадают?!

Вдруг абсолютно бесшумно из темноты на него бросилась собака. Она ударила Митьку всем своим весом, и мальчишка покатился кубарем. Пес остановился, потеряв его из виду, и стоял, принюхиваясь, а луна освещала его во всей красе. Нет, это не собака. Голов у нее было две. Вернее, на плечах две, козья и львиная. И еще одна – на хвосте. Хвост весь извивался и шипел. Наконец, тварь нашла жертву. Она увидела Лучика и бросилась ему на спину. Конь попытался стряхнуть жуткий груз, но не смог и повалился на землю. Головы твари мешали друг другу, когда рвали зубами спину и пытались добраться до горла лошади. Митька уже стоял на ногах и ловил чудовище на мушку. Как только оно на мгновение замерло, переводя дыхание, раздались два выстрела, и чудовище упало. Митька перезарядил ружье и отстрелил последнюю голову. Эхо усилило грохот. Оно отражало его от соседних вершин и возвращало с удвоенной силой. Митька замер в ужасе, глупо предполагать, что его никто не услышал. И действительно, стена отъехала в сторону, открыв проход во дворец. Оттуда показалась Гера, неся в руках странные белые палки, похожие на черенки от лопаты, но светившиеся в ночи тусклым огнем.

- Здравствуй, мой великий супруг – громовержец! И где ж тебя носило все это время… Что это?!! – сорвалась она на визг, увидев мальчишку.

А Митька, не дожидаясь, что еще Гера скажет, попытался запрыгнуть вставшему коню на спину. Руки скользнули по мокрой от крови шкуре, и он, потеряв равновесие, упал. Луч тревожно и призывно заржал. Через мгновение Митька уже сидел верхом, а сзади раздавался раздосадованный вой Геры. Подгонять Луча не было никакой нужды, он и сам выкладывался, почти летя над землей. Митька оглянулся и увидел, что Гера не отстает. Она вытянула вперед руки с зажатыми в них белыми штуками. Эти странные палки, похоже, накалились, потому что свет от них усилился многократно. Гера как-то управляла ими, и они несли ее по воздуху, как ведьму на помеле. Луч оглядывался и хрипел от страха. Она действительно выглядела жутко. Волосы космами развевались на ветру, глаза горели от предвкушения мести. Вдруг горбы на спине Лучика лопнули, и раскрылись прекрасные огромные крылья. Он взмахнул ими на бегу, еще раз… и оторвался от земли.

Но Гера не отставала. Конь начал покрываться потом от усталости. Изо рта его падали хлопья пены. Митька почувствовал, по-прямой от нее не оторваться. Впереди открылось ущелье, и Митька ткнул коня, поворачивай, мол. Тот понял и резко спикировал вниз. Гера увидела, что отстает. Она перехватила поудобнее одну из палок и швырнула ее в беглецов. Их опалило, ослепило вспышкой белого огня, а через мгновение еще и оглушило громом. Так вот чего Луч боялся! Молнии! Да, это страшное оружие.

Гера явно промазала. Но не дай бог ей прицелиться точнее!

Похоже, богиня осталась недовольна результатом и собиралась продолжить охоту на непрошенных гостей. Она переложила вторую молнию из руки в руку. Но в ее планы внезапно вмешалась ветка. Да-да, самая обычная ветка, от которой Лучик успел отклониться, а Гера - нет. Она зацепилась за край одеяния богини, и на какой-то миг заставила потерять равновесие. Гера неловко и смешно всплеснула руками и выронила приготовленную к броску молнию. Митька, видевший все произошедшее через плечо, облегченно вздохнул. У них есть еще целое мгновение. Но Гера уже перехватила последнюю, третью молнию! Митька сжался между крыльями в крошечный комочек, ожидая страшного удара. Почему же она не бросает?! Еще одну уронила? Он оглянулся… Нет, не бывает чтобы так повезло два раза подряд. Молния была по-прежнему у нее в руках. Что ее останавливает? Милосердие? Ну да, крокодилы тоже плачут, когда едят своих жертв. Только вряд ли это называется милосердием. Нет, вопрос в чем-то другом. «Может, она упасть боится?» - вдруг догадался Митька – «Она ж летит только потому, что у нее молнии в руках! Значит, не бросит». Ему сразу полегчало на душе. Но как оторваться от разгневанной фурии?

Они спускались все ниже и ниже. Запах земли, сырости и еще чего-то тревожного и непонятного говорил о приближении дна. Будто айсберг из тумана, оттуда всплывало нечто огромное. Митька похлопал коня по шее, обращая его внимание на появившуюся преграду. Луч и сам уже сориентировался, сложил крылья и поскакал по этой горе. Только вблизи Митька понял, на чем они находятся. Рубашка моментально прилипла к спине от выступившего холодного пота. Они скакали по … голове! Глаза были закрыты, когда конь встал на нее, а сейчас… Обернуться не хватало духу. Вот уже и грива, могучая каменная спина. Она шевелится! Если до сих пор Луч скакал, то теперь он летел со скоростью света. Копыта чуть касались спины Сфинкс, а это была именно она. Еще несколько мгновений страха, и Луч смог спрыгнуть на землю. Гере повезло меньше. Сфинкс проснулась, разбуженная копытами коня, увидела богиню и прижала лапой к земле. Завидная реакция для такого огромного тела!

Глава 31. Смертельные загадки.

Сфинкс имела очень добрый и любознательный нрав. Гости к ней заходили очень редко и всегда как-то случайно. А она очень скучала, и, когда гость все-таки попадался, любила загадывать ему загадки. Дама она была весьма неглупая, потому загадки эти никто до сих пор не отгадывал. Она очень расстраивалась и гостей обычно душила. Вот в такую ситуацию и попала Гера. Нельзя сказать, что она недооценила всю пикантность своего положения, во всяком случае, визжала она как бензопила.

- Здравствуй, богиня,- раздался каменный голос, - ты пришла ко мне загадки разгадывать?

- Какие загадки, отпусти меня! Лови мальчишку! – захлебывалась от ужаса богиня.

- Тебя интересует, какие загадки? Это замечательно, что ты не отказываешься! Иногда разумно согласиться, ты ведь все равно никуда не денешься! Ну, слушай.

Митька замер, вытянувшись в струну. Вроде, уходить надо, преследователя самого поймали. Но он почему-то стоял и ждал вопроса, который задаст чудовище. Почему-то это казалось так важно, так нужно…

- Ты богиня, и загадка должна соответствовать твоему рангу. У простого смертного я такое никогда бы не спросила. Когда боги появились здесь, люди уже были. Вы внушили им сказки о себе. Вы придумали хорошую систему мифов, чтобы объяснить свои умения и заставить вас бояться. А разница между вами и ними – только в количестве знаний.

- Мы же не виноваты, что так все вышло с экспериментом! Временная воронка – это побочный эффект большого выхода энергии. Все пошло не так, как рассчитывали. Обратного хода нет, вот мы и пристраиваемся, как можем.

- Мы - чудовища, гиганты, мутанты. Вы создали нас, экспериментируя или развлекаясь. Мы не живем нормально, и не можем умереть. Так скажи же мне, богиня, живы мы или мертвы? И что такое, по-твоему, жизнь и смерть?

Гера заверещала как заяц в зубах у борзой.

- Зевс – глава лаборатории, профессор. У него научных степеней столько, что он и сам все их вспомнить не сможет. Вот его и спрашивай. А я – лаборантка. Да он всегда за студентками бегал. А тут еще и куча местных женщин. Я всю жизнь свою воюю за сохранение семьи, мне не до науки! Если он меня бросит, кто я буду?! Да я лучше убью его и останусь царственной вдовой!!!

- Ты не на тот вопрос отвечаешь, богиня! – казалось, Сфинкс от Гериного страха получает настоящее удовольствие.

За спиной Митька услышал тяжелое гневное дыхание. Резко обернувшись, увидел грузного кудрявого мужчину. Тот смотрел на Геру и просто багровел от ярости.

- Зевс? – поинтересовался Митька.

- Ну, - отозвался он.

- Сфинкс ее сейчас удушит. Она вопрос задала.

- Слышал. Гера не ответит. У нее в дипломе и по физике, и по биологии тройки. А Сфинкс была специалистом по корпускулярной теории ядер! Гера ей в подметки не годится. Она и память, и вид Сфинкс поменяла, а ведь та была потрясающе красивой! Но сознание потеряла после одного происшествия, и Гера этим быстренько воспользовалась. А мыслить Сфинкс умеет по-прежнему.

- Да уж, вижу. А ты где был, как такое вообще могло получиться?

- Я думал, жена хозяйкой будет. За порядком в стране присмотрит, пока я у брата Посейдона погощу. – пожал плечами громовержец.

- Развел бардак, за сотрудниками усмотреть не можешь! – Митька презрительно сморщил нос. - Долго гостил?

- Нет, недолго. Лет сорок…- ответил Зевс.

- Для тебя сорок – недолго? Сколько же вы живете? Что это за технологии?

- Сколько стволовые клетки вкалываешь, столько и живешь. А ты, мальчик, явно не местный…

- Я тебе все объясню. Не сейчас только.

- Не сейчас так не сейчас. Мне тоже интересно посмотреть, как Сфинкс Геру придушит.

- И ты не вмешаешься, громовержец?! Она же человек!!!

- Видел я, как от этого «человека» ты крылья нарезал!- усмехнулся Зевс.- Она молнии мои украла! Да и вообще, не лезь не в свои дела. Убьет – так убьет. Я вдовствовать буду, потом на Фетиде женюсь, видел бы ты, какая женщина!

- Так разведись и женись потом! – возмутился Митька – Не средние ж века, на развод запрета нет.

- Угу, а раздел имущества? Да и знаешь, сколько воя по поводу развода будет… не, пусть душит.

- Зевсушка, спаси ее! Потом в тюрьму посадишь ее, или из страны вышлешь. – умолял его мальчик.

- Сам спасай если так надо. Вот на вопрос вместо нее ответишь – Сфинкс ее, может, и отпустит. Я тебе даже подсказку дам, - хмыкнул громовержец. – вопрос касается бывшей диссертации Сфинкс. Это по поводу теории Шредингера.

- Просвети меня, только как можно быстрее.

- Слушай. Строение атома помнишь?

- Да. Положительное ядро, вокруг по постоянным орбитам крутятся электроны.

- Понятно. Вам преподавали планетарную модель, самую простую и примитивную. На самом деле, электроны - это тебе не шарики, по орбитам бегающие. Это сгустки энергии, они сейчас здесь, а через мгновение – исчезли и появились в другом месте.

- Типа телепортации? – переспросил Митька.

- Молодец. Ухватил. Чтобы наглядно представили суть явления, Шредингер предложил такой мысленный эксперимент провести. В ящик положим баллон с ядовитым газом, счетчик активности частиц и кошку. Обычную, живую кошку. Закрываааем…

- Зевс, не тяни время!!! – рявкнул на него Митька.

- Короче, если частица, как Луна вокруг Земли, кружится себе тихонько и никуда не исчезает, то и счетчик не срабатывает, кошка живехонька в ящике, а если частица ведет себя иначе… Исчезла - появилась, произошел выплеск энергии. Счетчик сработал, выпустил яд, кошка сдохла. Но! Пока мы не открыли ящик и не знаем, как повела себя частица, то есть, жива ли кошка, то она для нас жива и мертва одновременно. С вероятностью пятьдесят на пятьдесят.

- То есть… спасибо!- обрадовался Митька.

- Постой, я объясню все путем!

Но Митька уже ткнул Пегаса пятками.

Глаза Сфинкс источали зеленоватый свет, В нем конь и его всадник смотрелись призрачно и нереально.

- Здравствуй! – голос Митьки подрагивал. – Я хочу сказать разгадку. Если я отвечу верно, ты отпустишь ее?

- Нет. Тогда я отпущу тебя. – в голосе чудовища послышалась усмешка.

- Но то, что ты спросила, ведь это важно для тебя! – голос мальчика задрожал более явственно.

- Ты еще не ответил, а уже торгуешься. – даже в таком виде Сфинкс все еще была красива.

- Слушай мой ответ. Ты жива и мертва одновременно. Когда ты изменилась, то умерло то, что было мертво. Ну, то, что могло умереть – тело, органическая составляющая. Но есть в тебе то, что умереть не может. Это твоя бессмертная душа, она живет и поныне, и будет жить вечно. Она попала в ловушку этого каменного тела, и томится там, как в тюрьме. Мы все таковы, и живые, и мертвые. Ты хочешь прекратить свои муки? Пусть твое каменное тело будет разрушено. Не бойся! Это не смерть. Ведь ты уже мертва… Это - свобода… - тихо закончил Митька.

Сфинкс задумалась, склонив голову. В ее каменных глазах засквозила грусть.

- Мне страшно… - призналась она.

Митька смотрел на нее, понимая, что самоубийство для такого существа, как она, проблема не только моральная, а еще и просто сложная в исполнении.

А Гера, воспользовавшись тем, что Сфинкс про нее просто забыла, вытянулась и подобрала упавшую молнию. Она извернулась и села. Совсем выбраться из плена она не могла – ноги были придавлены каменной лапой. Волосы богини растрепались, глаза горели безумным огнем. Она размахнулась и метнула в чудовище молнию. Раздался оглушительный грохот, ущелье сотряслось до основания. По огромному телу побежали трещины. Митька понял, что последует далее, обвал уже начинался.

- Вперед, вперед! – заорал он Лучу, но тот уже и без него все понял и расправил крылья. С места, без разбега, он прыгнул вверх. По шумному дыханию, по дикому напряжению мышц, Митька понял как тяжело коню. Камни падали сначала редко, мелкие, потом все чаще и крупнее. Луч уворачивался, избегая падающих глыб. Они поднимались все выше, ущелье расширялось. Все, кажется, они спасены. А снизу эхом донесся крик Сфинкс:

- Спасибо-о-о, мальчи-и-к-к!

Глава 32. Что еще он натворил?

Лучик приземлился на траву, голова его обессилено склонилась. Митька соскочил и со слезами на глазах обнял друга.

- Лучик, лошадка моя милая, ты нас спас! Все уже кончилось, теперь отдохнешь. Нам уже не от кого больше бегать.

Он потрепал коня по шее, приглашая идти за собой, и друзья двинулись ко дворцу. Сзади раздались тяжелые торопливые шаги. Их догонял Зевс.

- Пришибло Геру. –сказал ему Митька.

- Вряд ли,- отозвался тот,- была б приличная женщина - погибла бы. А такое - не тонет. Но на глаза мне не явится, побоится.

- Ей Гермес помогал. Знаешь, сколько он нам с мамой напакостил!

- Ну не могу я Гермеса покарать, он же сейчас здесь, завтра – вообще не найдешь его... Только он и может во времени перемещаться. А что он натворил?

- Да много чего, долго рассказывать. – Митька устало махнул рукой.

Солнце медленно поднималось из-за горизонта, пытаясь прорваться сквозь туман, заливший все вокруг. Трава под ногами, мокрая от утренней росы, промочила Митькины джинсы в один момент. Усталость навалилась, налила ноги чугунной тяжестью. Глаза закрывались сами собой, и то, что они дошли до места, где ночевал их маленький отряд, было просто удивительно. Все уже проснулись и обеспокоено искали их вокруг. Митька подошел к переметным сумкам, снятым вчера с Луча, и рухнул на них. Зевс смущенно переминался с ноги на ногу.

- Мам, познакомься, это Зевс. Зевс, это Надежда, мать моя. Тот мужчина, что от леска бежит - Актеон, а следом за ним - Прометей. Хотя, Прометея ты должен и без меня знать. Мам, я посплю чуть-чуть, ладно? – и уснул, не в силах больше ничего объяснять.

Надежда стояла возле Луча, осматривая крылья. Зевс подошел к ней. Он почему-то смущался заговорить с этой высокой строгой женщиной, но молчать было еще глупее, и он начал разговор:

- Этого коника мы потеряли совсем маленьким жеребенком. Эксперимент проводили, выводили более удобную, быструю лошадь. Местность тут неровная, дорог мало…

- И вместо того, чтоб строить дороги, вы стали разводить крылатых лошадей? – усмехнулась Надежда.

- А что, правда, хорошая идея? Моя! – и Зевс гордо выпрямился. - мать у него крылатая была, не летала только. Молнией звали. Ее угнали почти сразу, как жеребенка родила. Она же соблазняла всех, как Феррари без присмотра. Конечно, если б она полетела, то для этих мест удобнее транспорта и не придумать! Но что-то не вышло. Вот на Пегаса надежды большие были, что не подведет. А его потом тоже кто-то украл.

- Ты догадался теперь, кто? – спросила Надежда - Когда Луча привезли к нам в деревню, сразу понятно было, что коник гордый, с норовом. У нас в Покровке дачник жил, он Луча голодом морил, бил, а этот упрямец так и не дал ему на себя сесть.

- И как его имя?

- Славиком он всегда представлялся. Но мне почему-то казалось, что это не его имя. А меж собой народ его барыгой звал.

- Не знаю, не слышал о таком. Но без Гермеса здесь не обошлось - согласился Зевс.

- Да,- подтвердила Надежда,- когда я Луча забирать собралась, он его прислал как печника. А потом неприятности посыпались, как из рога изобилия.

Луч поднял голову и ткнулся губами в плечо Надежды. Она почесала ему шею и стала осматривать основания крыльев. Кожа висела лохмотьями, и она аккуратно подрезала ее ножом. Конь подрагивал спиной от боли, но терпел. тяжко вздыхая.

- Сегодня на тебя никто не сядет. Отдыхай.- и Надежда повернулась к Зевсу - Заберете его?

- Как его заберешь теперь? Он уже считает себя твоим конем. Видела бы ты, как он летает!

- Увижу еще, наверное. А как вышло, что вы, ученые, богами здесь слывете?

- Да, ничего занятного... После одного эксперимента произошел большой выплеск энергии, порвавший ткань времени, и мы очутились здесь. Все с самого детства знают про богов Древней Греции. Про Зевса, Посейдона, Аида... А мы когда огляделись, то выяснили, что у историков какая-то ошибка произошла. Представь, мы в том самом времени, когда и была заложена основа всех мифов, а никто из местного населения ничего ни про каких богов не знает! Вот Афина... Ну, та, кто теперь Афина, я уже привык ее так называть, предложила занять вакантные места.

- А что было бы, не сделай вы этого? – заинтересовалась Надежда. – Может, таких богов и в помине бы не было?

- Ну, как бы – не было, мы ведь не придумали все это, а воспользовались данными науки. Все равно было бы, не мы, так кто другой. Свято место пусто не бывает! – пожал плечами Зевс.

- Как знать, как знать... – Засомневалась Надежда.

К ним подошли Прометей и Актеон. Они запыхались, пока бегали и искали Митьку с конем.

- Ну, здравствуй, Прометей! – Зевс опасливо шагнул за спину Надежды, явно опасаясь получить по царственному лицу.

Прометей, красный как помидор, стоял и пытался овладеть собой. Он глубоко вздохнул, сдерживая ярость, и протянул руку.

- Здравствуй.

- Ты извини меня, я вспылил, когда тебя приковал, а потом уехал и забыл.

- Ты забыл, а меня каждый день орел жрал.

- Извини – промямлил Зевс.- А зачем ты к местным полез?

- Я не полез! Я учил их не бояться богов и уважать себя. Сами живите своим кругом, и не трогайте народ! Нет, быдлом управлять, конечно, проще. Но они - люди, как и вы!

Зевс нахмурился, распаляясь:

- Я не хочу этим заниматься! Я науправлялся лабораторией вдоволь и не хочу больше ни за кого отвечать! Мы не можем вернуться в наше время, это очевидно! Мы будем жить здесь, давайте брать от жизни все. Жить, а не заниматься наукой, карьерой, властью! Да наплевать на людей! Я о себе подумать хочу, а если тебе люди так нужны – забирай молнии, дворец, сам со всем этим разгребайся, никто из твоих любимых людей подмены даже не заметит!!!

- Ну и заберу!!! – заорал Прометей.

- Заберешь?!!- обрадовался Зевс – Спасибо! Дружище, что ж раньше-то мы не додумались до такого простого решения! Я к Посейдону обратно уеду, дайвингом займусь, женюсь на нимфе. Хорошо-то как!

Он был доволен, как мальчишка, смеялся заливисто и громко. Снял колчан с молниями с плеча и перевесил его на Прометея. Тот резко развернулся и пошел в сторону дворца. Настолько нагорело у него на сердце за это время, что даже стоять рядом с Зевсом Прометею не хотелось.

Зевс развернулся к Надежде:

- Поедешь со мной? Тебе понравится – море, солнце, рыбки… Красота!!!

- Нет, спасибо. Да и вроде нимф у тебя хватает - усмехнулась Надежда.

- Нимф много. Но достаточно - никогда. Ну, ладно, я вобщем-то догадывался, что ты со мной ехать не захочешь. Оставайтесь. Управляйте. Если Гера объявится – пошлите за мной кого-нибудь. Приеду. Покараю.

И он исчез.

Глава 33. Капризы богов.

«Все-таки, молодцы они с этой телепортацией»- подумала Надежда.

Лучик пасся вокруг, как самая обыкновенная лошадка. Крылья в сложенном состоянии места занимали немного и внимания не привлекали.

Митька проснулся и сел, протирая глаза.

- А Зевс с Прометеем где? Поубивали друг друга, и вы уже зарыли трупы?

- Так, шутишь - значит, выспался. Пошли к дворцу. - сказала Надежда.- Может, еще и Гермеса отыщем.

Они встали и начали собираться. Митьку переполняли эмоции прошлой ночи, и он торопился пересказать все матери и Актеону.

- А потом эта тварь из темноты как прыгнет, сначала на меня, потом на Лучика. Я выстрелил…

- А чего ты один-то потащился? Пошли бы вместе, утром. – недоумевала Надежда.

- Мам, все уже кончилось. А если бы дотянули до утра, мало ли как бы все повернулось…

Актеон вмешался:

- Зря вы. Митька молодец, но ушел - напрасно. Мать волнуется. А насчет Гермеса… Сомневаюсь я, что мы его поймаем. Но попробовать – все равно стоит…

Люди вскинули переметные сумки себе на плечи, жалея уставшего коня, и пошли потихоньку к дворцу. Чтоб Гермес сидел и ждал их – очень маловероятно, но решено было хотя бы осмотреть место, где он жил в последнее время, чтоб разработать дальнейшие планы. К полудню они дошли до цели, а Лучик, отдохнув и восстановив силы, бегал вокруг них, задрав хвост, как собака.

- Очухался, ожил – радовалась мать – смотри, вон крыльями опять хлопает!

Но взлетать Луч категорически не хотел, видно последний полет ему не очень понравился.

Они вышли на площадку перед дворцом и сбросили с себя поклажу. Актеон ушел во дворец искать Прометея и покои Гермеса, а Митька с матерью сели на травку, отдыхая и переживая заново волнения прошлой ночи.

Из небольшой лавровой рощицы на склоне горы вышла женщина. Она тащила за руку мальчишку лет пяти, а тот орал во всю глотку, капризничая и упираясь.

- Нельзя бить детей, нельзяааа…- вопил карапуз, - меня особенно нельзя, я боооог…

Афродита, а это была именно она, увидела сидевших возле Пегаса людей и направилась к ним. Надежда встала и пошла навстречу. Они расцеловались, как давние подруги.

- Здравствуй, дорогая! Ты что со своим пацаном делаешь, чего он орет, как потерпевший?

- Еще не потерпевший. Вот высеку – будет потерпевший. За прутом к ручью сходим только…- ответила богиня.

- Нельзя бить детей, нельзяааа… - тихонько канючил кудрявенький мальчишка.

- А ты не перебивай, когда мать разговаривает! Совсем от рук отбился, стреляет в кого ни попадя, потом у людей семейные проблемы – поди разберись, кто в кого влюблен, если он без разбору во всех бьет! – пожаловалась Афродита.

- У меня лук укралиии…

- Опять-двадцать пять! Ну кто посмеет твой лук украсть!!! Он же опасный как атомная бомба! Только ты и рискуешь с любовью играть! – и она закатила глаза.

Митька подумал, что Афродита наверняка у юного хулигана главная мишень для пристрела, уж больно она кокетливая и влюбчивая.

- Афродита, зря ты ему не веришь. Лук и вправду увели. – сказала Надежда - Цирцея украла.

- Да ты чтооо…Ужас!!! В кого стреляла?

- Не знаю, правда. – развела руками Надежда.

- Эрот, а когда лука не было, ты чем стрелял?- спросил Митька.

- Из рогатки…- успел пискнуть малыш, но Афродита его перебила:

- Ты представляешь, он спер у тетки Артемиды священную рогатку, она ее уж так берегла! Артемида пришла, орет не хуже же чем этот, отдай, своего выпори, а я понять не могу в чем дело! Стоим у крыльца, разбираемся, ну поколотила я ее немножко… А сынок помочь мне решил и как влепит ей из рогатки! У нее глаза округлились, дорогая, говорит, милая… Теперь я от нее прячусь. Но раз обещала – выпорю! – твердо сказала она.

Малыш опять начал канючить про «нельзя бить детей». Митька присел перед ним на корточки:

- Ну и как тебе рогатка?

- Класс, не то, что этот старый лук! Я ее украсил: сердечки, голубки – все, как я люблю… А она забралааа… Коллекция оружия у нее, видите-ли!

- Не расстраивайся, мы твой лук нашли.

- Вот если бы рогатку… У тебя нет рогатки? – с надеждой посмотрел на него Эрос.

- Нет, рогатки нет. Зато есть резинка запасная. Афродита, - обратился Митька к богине, - может, ты не будешь его сечь, а лучше ему рогатку новую сделаем, он ныть не будет?

- Нууу… я ведь обещала высечь… да ладно, кто меня проверять будет!

- Мамочка, спасибо! А если кто полезет с вопросами, я ему так влеплю!!! – и Эрос с Митькой ушли к ручейку искать подходящую иву.

Дамы уселись на травку и завели обыденный женский разговор – о детях, мужчинах и жизни.

- Как Нарцисс поживает?

- Неплохо. У него иногда приступы самовлюбленности бывают, так я гоняю, чтоб не зарывался.

- Ты в нем личность не задавила?

- Какая он личность, он муж мой. Перед нимфами кокетничать надо было, а передо мной перемещаться тихо и на цыпочках!.. Мы корову завели.

- С продуктами полегчало?

- А как же! – самодовольно улыбнулась Афродита.

- Афродита, где Гермеса найти можно?

- Зачем он тебе? Аид его забери...

- Он мне кое-за-что отчитаться должен.- нахмурилась Надежда.

- Знаешь, если кто-то сможет устроить головомойку Гермесу, я сама буду ему розги подавать. Терпеть его не могу. Но где найти – не знаю.

- Ладно. Если увидишь его, то найди меня, пожалуйста. Это очень важно.

- Договорились. А вон и дети идут.

Мальчишки шли и бурно о чем-то спорили, пересмеиваясь и размахивая руками.

- Мама, - бросился к Афродите Эрос, - погляди! Артемида удавится от зависти, мы эту рогатку еще лучше сделали! А еще оказывается, из трубочки можно стрелялку делать, вишенками стрелять. Обхохочемся!

- Ладно, стрелок, пошли домой. Не буду пороть, но ты никому об этом не говори. – Афродита поднялась с земли тяжеловато, и Надежда подумала, что на самом деле богиня любви далеко не молода.

И они ушли обратно. Эрос пристреливался к новой рогатке, и пулял по птицам, а они, сраженные любовью, заходились трелями. Наверное, это самое нужное оружие на земле.

Глава 34. Дворец и те, кто в нем обитают.

Вышедший из дворца Актеон, поманил их к себе. Подойдя к нему, Надежда спросила:

- Там, внутри, большое помещение есть? А то я Луча без присмотру не оставлю. Тут такое конокрадство, похлеще, чем в цыганском таборе.

- Там внутри зал - типа зимнего сада, как раз неухоженный, запущенный, так что ничего не испортим. – Актеон пошел впереди, указывая дорогу.

Коридоры в этом доме-уродце были широкие, словно специально приспособленные для такого случая. Надежда толкнула одну из боковых дверей и заглянула внутрь комнаты. Там было очень пыльно, словно внутрь уже не один десяток лет никто не заходил, стояли длинные столы, а на них какое-то оборудование.

- Мам, как ты думаешь, у них автомобиль есть? Вон техники сложной сколько, так по идее, и машины должны быть…

- Не знаю, Митюнь. Им тут где бензин-то брать? – пожала плечами Надежда.

- Вот бензин то не должен быть проблемой, поставить перегонку – и поехали…

- Вы о чем? – Актеон вернулся посмотреть, что их так заинтересовало. – Надо с жилых покоев поиски начинать, тут же видно по пыли, что искать нечего!

Оставив Лучика в зимнем саду и дав ему зерна, которое хозяйственный Актеон уже отыскал в кладовых, они занялись поисками.

Второй день они бродили по дворцу, ища следы пребывания Гермеса, просматривали все комнаты, коих в этом строительном бреде оказалось превеликое множество. Хотели привлечь Прометея к поискам, но он извинился и сказал, что есть в Греции дела поважнее, чем Гермес, и он будет заниматься ими. И пропал где-то в глубинах дворца, а может, уехал смотреть, что со страной делается, Митька с Надеждой его больше не видели. Они искали все бумаги, читали записки, стараясь найти хоть малейшую зацепку. Но все, что находили, касалось только проводимых экспериментов, там были документы - как и у какого существа, менялся генокод, с фотоотчетами, либо о задуманном, с предположительными исходами перестроек белковых цепочек, с рисунками тех существ, что должны получиться. Это все больше походило на фильмы ужасов, чем на деловые записи.

Митька, устав от пыли, которая сопровождала все эти поиски, присел в кресло у окна, нежась под солнечными лучами. Окно было покрыто толстым слоем вековой грязи. Дождь нарисовал интересный узор своими струями, и Митька скользил взглядом по этим природным арабескам. На раме в углу была плотная паутина, в центре которой сидел небольшой коричневый паучок. Митька очень любил пауков. Они такие ловкие, быстрые. А какое чудо их паутина! Такая тонкая, но удивительно прочная. Митька слышал на уроке биологии, что бывают пауки, из паутины которых можно делать ткань, невесомую, но годную даже для бронежилетов. Да и мух Митька недолюбливал, а пауки избавляли людей от этой навязчивой гадости. Даже комаров Митька терпел легче, чем мух, понимая какое важное место в жизненных цепочках занимают комары.

Паук, словно почувствовав, что от Митьки ему никакой угрозы нет, спустился на легкой, почти невидимой нити, и повис перед лицом мальчика.

- Что ты ищешь? – голос был таким тихим, что казался плодом Митькиного воображения. Он помотал головой, отгоняя галлюцинацию, и опять уставился на узоры на окне.

- Какой ты невежливый… С тобой разговаривают, а ты даже ответить не хочешь?

Митька зажмурился, проверяя, не заблудившийся ли в этих узорах разум шутит с ним такие шутки, и увидел вместо паучка на нити крохотную женщину. Она была так мала, что, казалось, может уместиться в наперстке. Вся, с головой и этой ниточкой, что тянется из ее рук. Митька подставил ладонь под опускающегося паука, но женщина невероятно быстро поднялась по своей нити, и нахмурилась:

- Давай без рук, дружок. У нас слишком разные весовые категории.

- Здравствуйте. – сказал Митька.

- Не кричи, я не глухая. А вот если ты будешь говорить так громко, то могу и оглохнуть.

- Вы кто? – прошептал Митька.

- Так ты меня видишь… странно…- покачала головой маленькая дама.

- Если вы рассчитывали, что я вас не вижу, то зачем вы завели разговор? – не понял Митька.

- Люди часто разговаривают сами с собой, и когда не могут понять происхождение звука, то приписывают его своему внутреннему голосу. На это я и рассчитывала, заговорив с тобой…

- Вернемся к теме. Так кто же вы? – опять спросил мальчик.

- Я – паук. Ведь это очевидно… Если ты откроешь глаза, то увидишь.

- А с закрытыми глазами я вижу красивую даму, правда, очень-очень маленькую.- улыбнулся Митька. – У нее шелковистые каштановые волосы, изящные тонкие руки и… - Митька прищурился, - светло-карие глаза.

- Вот как… интересно… Кто ж тебя таким даром наградил? – женщина села на паутинке по-турецки, обвив нить ногами.

- Ученик бога, Пётр.

- Опять боги… Не хочу о них даже слышать… - паучиха махнула красивой рукой.

- Тогда вы странное место для обитания выбрали, - шепнул Митька.

- Ты и вправду так считаешь? Милый, наивный мальчик! Когда люди ищут что-нибудь, то они никогда не догадываются посмотреть у себя под носом, на самом видном месте. Я очень надежно спряталась от богов, это абсолютно точно. И давай перейдем на "ты", а то выкать пауку, наверное, очень неловко.

- Давай, - согласился Митька. – Тебя зовут Арахна?

- Откуда такая осведомленность? – она быстро заплела волосы в тугую косу и свернула ее вокруг головы.

- Прометей сказал.

- А еще что он сказал?

- Что мудрейшая из богов, Афина, вспылила и обидела тебя, а потом искала, чтоб извиниться и исправить ситуацию, но не нашла.

- Вот видишь! – засмеялась дама мелодично,- а ты говоришь, что я плохое место выбрала. Ведь не нашла меня Афина!

- Так она же вернуть облик хотела! – удивился Митька. – тебе что, это не интересно? Нравится быть пауком?

- А почему нет, друг мой? Быть пауком – не самая худшая участь! Во всем есть свои плюсы. Вот кроме тебя, меня ведь никто не видит, и говорят в этом кресле все, что на душе нагорело, думая, что они наедине с собой, а я могу это слушать. Или не слушать, смотря какое у меня настроение. И еще. Я больше никогда не буду связываться с богами. Ни соревноваться, ни спорить, ни благодеяний их брать. Афина мне облик вернет, и вроде как очистилась от греха? Ну, уж нет. Если я сама когда-нибудь смогу человеческое обличье себе вернуть, то, может быть, и сделаю это. Но – сама. Без помощи и даже ведома богов.

- Ты рассуждаешь так же, как и мой друг, Актеон. Он был оленем. И если бы мы встретили тебя на пару недель раньше, то могли вернуть тебе прежний вид, как вернули всем, кто пострадал от безобразий Цирцеи.

- Быть оленем – тоже хорошо. – кивнула Арахна. - Познавательно. Ты можешь везде бегать, все смотреть. Правда, на тебя будут охотиться, но зато у тебя быстрые ноги! – Дама встала на нити, вытянулась, как гимнаст на канате, и сделала невероятный переворот-растяжку, видать, сидеть устала.

- А ты – оптимистка. – прошептал Митька. – Во всем находишь свои плюсы.

- А как же иначе? – удивилась женщина, повиснув вверх ногами, - иначе жизнь теряет свою прелесть. А жить – просто здорово!

Митька промолчал в ответ. Он подумал о миллионах людей, которые стонут по поводу отсутствия у них якобы необходимых джинсов, телевизоров, яхт, еще чего-то, и не живут, а только оплакивают себя, бедных и несчастных. А эта женщина, у которой даже облик человеческий отняли, живет и радуется, и столько в ней жизненной силы, что на целую толпу таких "плакальщиков" хватит.

- А как ты ешь? – спросил Митька. – Ведь пауки едят мух, не противно? И как ты их парализуешь?

- Все относительно, дружок, противно есть то, что не настоящая еда. Да и предрассудков у людей много. Вот, гляди. – и она показала Митьке нож с толстой ручкой. Раскрутила ее и внутри оказалась пустая полость. Я туда сок одного растения выжимаю, получается парализатор.

- А какого?

- Строфантус, здесь в зимнем саду растет. Да не дергайся, не съест его твой конь, это лиана, она растет почти под потолком. ...Потом муху чистишь, а дальше – дело техники.

- Интересно как…

Паучиха перебралась Митьке на плечо и сказала:

- Ну, давай, дружок, устрою тебе экскурсию по дворцу, а ты потом меня со своим оленем познакомишь. Для начала, скажи мне, что ты ищешь.

- Гермеса ищу. От него много зла в этом мире, да и в других тоже.

- Гермеса так Гермеса.

Они долго бродили по длинным коридорам, пока не пришли в маленькую комнату. Дверь была замаскирована ковром, и потому, обыскивая дворец, они с матерью уже много раз проходили мимо, не замечая ее.

- Вот, здесь он и обитал. – пояснила Арахна. – Он наездами появлялся. Ругался с Герой, просто нещадно. Она слушалась его беспрекословно, но по глупости своей, порой делала все не так. Распоряжался в этом доме Гермес, словно он главнее Хозяина. Да и не бывало здесь Зевса подолгу. Как-то сидел в моём кресле Гермес, говорил, что нашел путь. Реку. Какую – не знаю, я ведь наружу не выхожу. Еще говорил – что костер – дело рисковое, и раз на раз не приходится. Тебе что-нибудь говорит весь этот бред?

- Про костер – понятно. Мы и сами в этот мир через костер пришли, а про реку – нет.

Митька стал оглядываться в комнате. Она была просто забита духовной литературой. Там была библия, Коран, тора, индийские веды… Гермес явно что-то искал во всем этом. Кроме того, на полу валялось несколько рисунков. Митька подобрал их и молча стоял, разглядывая. В этот момент в комнату вошла Надежда. Она заинтересовалась новой дверью и решила посмотреть, что же внутри.

- Митюнь, что это? Ой, рисунок Леонардо да Винчи… Где ты его взял?

- На полу валялся… Это личные покои Гермеса. А это что? – и он показал матери листки с чертежами.

- Мить, это знать надо… Это работы великого Леонардо. Вот это – схема вертолета, а это – подводная лодка. А что здесь начеркано? – она перевернула лист. Там было накарябано небрежной быстрой рукой: "Не наш. КТО ОН?". – А ведь это Гермес, наверное, писал. Где же он это взял?

- Мам, он нашел путь во времени. Какую-то реку. Может, на берегу и отыскал? Течением принесло?

- Может быть… Посмотри, тут библия. Вроде, Гермес набожностью не страдает... Смотри, сколько закладок. И пометки на полях. Давай-ка я это взгляну: что его интересовало. По-моему, это как раз то, что мы и искали. Вот бы знать, как он в наш мир ходил, да еще и жеребенка перетащил…

- Все узнаем, мам, видишь, потихоньку что-то начинает проясняться. А где Актеон?

- Он с Лучиком. Взялся прогулять его вокруг дворца, а то стоит-стоит коник, тоже ведь устает.

- Ты посмотри здесь повнимательнее, а я к ним схожу. Проведаю, а то в этом сарае огромном и потерять друг друга не сложно.

Надежда кивнула, и Митька ушел.

Глава 35. В кого ты собрался ее превращать?

Актеон и действительно нашелся на лужайке перед дворцом. Он вообще выходил из него при первом же подвернувшемся поводе. Да и без повода тоже.

Митька подошел к сидящему на траве Актеону и присел рядом. Тот посмотрел на него, потом прищурился и неуверенно, робко поздоровался.

- Ты с кем это? – спросил его мальчик.

- У тебя на плече сидит женщина. – неуверенным голосом ответил Актеон. – Может, конечно, я с ума схожу, но я ее вижу. Маленькая такая... Мить, что со мной? Или она действительно существует?

- Удивительно - прозвучал тихий голос. – Уже второй увидел меня. Или вам обоим дан дар? А кто из богов вас так наградил, извиняюсь?

- Настоящий бог. – ответил ей Митька. – Все эти ваши самозванцы, называющие себя богами, очень удобно пристроились. Пользуются доверчивостью и наивностью местных жителей. Ты ж сама уже сообразила, что они не боги!

- Если я не брежу, и женщина у тебя на плече действительно есть, то представь меня даме. - попросил Актеон.

- Извини, Актеон, конечно представлю. Арахна, это Актеон. Еще недавно он был оленем, я думаю, он видит тебя как товарища по несчастью. Почему это происходит – объяснить не могу. Актеон, это Арахна. Она действительно есть, ты не сошел с ума. Удивительно только, что ты видишь ее в истинном облике. Она сейчас паук. – поспешил успокоить друга Митька.

- Здравствуй, Актеон. – Арахна ловко спустилась Митьке на колени и встала.

Актеон разглядывал ее зачарованно. Он боялся вздохнуть, чтоб не спугнуть чудное видение. Арахна почувствовала его восхищение и покраснела. Она нервно теребила косу в руках, и, наконец, та не выдержала и расплелась. Волосы густые, орехового цвета, освободившись, рассыпались мощной волной.

- Актеон, - поспешил нарушить неловкое молчание Митька, а где жезл Цирцеи, мы его там выкинули, где превращение произвели?

- Почему выкинули? – не отводя взгляда от Арахны, спросил Актеон. – В мешке моем, может, ты на память бы захотел его оставить, вот я и подобрал.

- Потрясающе… - прошептал Митька. – а ты валун Зевса не подобрал случайно? А вдруг я его захочу на память получить? Ладно, шучу, - поспешил он успокоить напрягшегося Актеона. – Давай его сюда.

Актеон нехотя ушел за мешком, а Митька спросил у Арахны:

- Ну, как тебе наш олень?

- Красивый… - растерянно ответила она. – и, наверняка, добрый и заботливый. Вон он о тебе как беспокоится.

Актеон прибежал обратно со своим мешком. Он достал жезл и протянул его другу:

- На. У меня еще и зелья капля-другая во флакончике осталась. Змея не допила, а выливать жалко было, да и маловато тут на порцию, тоже забирай. Будет потом в твоем доме трофей и напоминание о наших приключениях.

- Не будет. Мы его сейчас используем, Арахну превращать будем. – сказал Митька.

- А в кого мы ее превращать будем? – не понял Актеон.

- В человека, в кого еще? – ответил Митька.

- А она тогда кто? – Актеон рассматривал красавицу, стоящую на Митькиных коленях.

- Актеон, что с тобой? – всерьез встревожился Митька. – Она - паук. Ее Афина превратила, вспылила, что Арахна победила ее в состязании на лучшую рукодельницу…

- Да, зря я тогда согласилась с ней соревноваться. Говорила мне мама: "Не задавайся, дочка", так нет, захотела показать, что и люди не лыком шиты. Доигралась. – смутилась Арахна.

- Ну, что? Ты слышал - кто она? – спросил Митька. Актеон кивнул в ответ.

- А что ты слышал? – на всякий случай уточнил мальчик.

- Что Арахна – рукодельница, которой боги в подметки не годятся, и еще, что она очень скромная. – ответил Актеон.

- А про паука? – растерялся мальчик.

- Про какого паука? – не понял Актеон.

- Все ясно. – вздохнул Митька. – По-видимому, это и называется любовь. Он видит тебя такой, какая ты есть, он не шутит и не прикидывается. Но помощи от него – ноль. Он просто не поймет, чего я хочу сделать.

Митька посмотрел на просвет флакончик с зельем и вздохнул. Если там и был глоток, когда Актеон набирал его, то сейчас там было всего несколько капель. Хоть горло у него и очень узкое, но может, пролилось по дороге, а может, просто испарилось. Митька показал пузырек Арахне.

- Смотри. Если я попытаюсь вылить на листочек, то жидкость размажется по стенкам, и ничего мы так и не достанем. Сама туда ты не пролезешь. Да и рискованно: если ты сразу начнешь меняться, то просто застрянешь. Идеи есть?

Арахна приподнялась на своих восьми ногах и оббежала флакончик. Потом привстала на лапках и заглянула внутрь.

- Нууу… Я могу сплести маленькую чашку, ей можно воспользоваться как ведром в колодце.

- Сплести чашку… Да сквозь нее все убежит…

- Смеешься надо мной? Сказала - не убежит, значит, не убежит! Недаром меня Афина так невзлюбила, я правда руками все могу сделать!

И она принялась за работу. Лапки ее сноровисто навертели моточек серой нити, а потом стали быстро-быстро перекручивать и переплетать его. Через десять минут она держала в лапах малюсенькое ведерко, ничем кроме размеров от настоящего не отличающееся. Митька рассматривал работу с явным восхищением.

-Что теперь, достать жидкость?– спросила Арахна. Митька кивнул. Паучиха взяла нить в передние лапки, и, держась задними, аккуратно одним взмахом зацепила все зелье, что оставалась во флаконе.

- Ну, вот. Все, что там было. Что ты хочешь?

- Не я, ты. Хочешь снова стать человеком? Я не бог, мою помощь ты принять согласишься? – спросил ее Митька. – Тогда пей.

Арахна задумчиво потерла среднюю пару лап. Женщина она была независимая, и милостей ничьих не хотела. Но этот мальчик… Он ведь ничего от нее не просит. И действительно с местными богами в недобрых отношениях. Как Гера в него молниями кидала, Арахна прекрасно видела в окно… И Актеон. Он такой… Нет, Арахна определенно хочет стать человеком. Она подняла ведерко и выпила через край все, что в нем было. Митька поднял жезл и стал читать молитву.

На этот раз Митька не был уставшим и мог наблюдать превращение очень внимательно: сначала вытянулось тело, стала проявляться шея и меняться количество глаз. Потом стали втягиваться лишние ноги, и словно маленький вихрь закрутил паучиху, а выпустил из себя уже крохотную женщину. А дальше… Она стала расти. Прямо где была, на Митькиной груди. Причем, достаточно быстро. Минута, две… Все, превращение закончено!

- Выпусти меня! Слезь! – прохрипел Митька. – Ты меня совсем придавила. Пойди вон на Актеона сядь. Он олень здоровый, ему ничего не сделается, а мне – тяжело, ты ж на груди сидишь…

- Ой, извини! – Арахна поспешно соскочила.

Она внимательно оглядела себя.

- Дааа… В таком виде по паутине уже не поскачешь. Но зато теперь я не буду бояться, что меня кто-нибудь смахнет тряпкой вместе с оконной пылью!

- Да уж, смахни тебя! – Митька сидел на земле и смотрел на нее снизу вверх. – Вон ты какая! Выше мамки на полголовы, наверное. А пауком была небольшим! Актеон, правда, она здоровая стала?

- С чего б? Какая была, такая и осталась… - Актеон смотрел на Арахну и улыбался.

Она вытянулась вся, разминая тело, а потом сказала:

- Ну, ладно, ребята. Раз уж я опять стала человеком, то пора мне уходить. Заметная я теперь. И в доме богов находиться больше не могу. Спасибо за помощь!

- Так тут Прометей теперь хозяин! Зачем же уходить тогда? – недоумевал Митька.

- Понимаешь ли, милый мальчик, то место, которое дает хотя бы видимость власти, всегда будет иметь много претендентов. Сейчас – Прометей, и это, возможно, хорошо, а завтра сюда нагрянет кто-нибудь со своими нереализованными желаниями… Хоть титаны, хоть кто-нибудь из богов. И конец миру и покою.

- А как же улучшить жизнь людей? – спросил Митька.

- Сложно это. Можно говорить людям истину, стучаться в их души. Но немногие будут исправлять себя, большинство начнёт тебя ненавидеть.

- А почему ненавидеть, Арахна, ты же принесешь им знания?

- Потому, что людям будет стыдно, а еще они поймут: идя за светом, нужно отказаться от многих привычных вещей. А это неудобно и порой больно… Придется много трудиться, подавлять вспышки ярости, уныния. Кому хочется таких сложностей? А вот выглядеть "красивенько" любят многие... И если не удаётся получить задаром, то кто-то же в этом виноват. И виновным назначат тебя! Ведь ты пытаешься их изменить. Постараются уничтожить того, кто поднял волну для того, чтоб вернуть жизнь в привычное русло... А потом, спустя годы пожалеют, начнут говорить, что ты указывал им путь… И снова искать виноватых в том, что тогда, давно, тебя убили.

- И пойдут по этому пути? – спросил Митька.

- Нет. – Арахна встала легким сильным движением. – Так уж они устроены.

Она ходила по поляне, осваиваясь с вернувшимся человеческим обликом. Рук и ног у нее, конечно, поубавилось, но ловкость и сила остались прежними. Она то разминала руки, щелкая пальцами, то изгибалась вся, чтоб осмотреть себя со всех сторон. Платье на ней было простенькое, потертое. Поизносилось, видать, за бытность в паучьем облике. Зато густые блестящие волосы могучей волной спускались по спине до самых колен. Арахна заплела их было, но, увидав неприглядность платья, распустила снова и стояла в них, словно в плаще.

– Мне некуда идти, но может, я найду себе уединенное место…- сказала Арахна.

- Тебе подойдет мое царство? – робко спросил Актеон. – У нас богов не бывает: жертв мало, царство бедное. Да и отец уже очень стар, не может строить разные храмы. Так что боги нас обходят стороной.

- Я не буду вам обузой? – спросила Арахна.

- Ты можешь выбирать: ты будешь моей женой, либо ты будешь жить одна, если я тебе не по душе. Но будешь царицей в любом случае – ты мудра, это самое главное… - сказал Актеон.

- Спасибо, но я предпочту быть женой царя и, возможно, советчицей. – Арахна протянула Актеону свою узкую, но очень сильную ладонь.

Митька смотрел на них, таких молодых, уверенных в себе и тихо понял, что власти самозваных богов приходит конец. Вот сейчас, когда сложилась эта пара. Они покажут людям, как жить, надеясь на себя. И построят новый мир.

Они ушли в этот же день. Актеон долго прощался с Митькой и Надеждой, ему жаль было расставаться, но… Он уговорил Митьку взять жезл Цирцеи на память, так хотелось ему, чтоб вспоминали они об олене, которому помогли когда-то. Митька не стал спорить и принял подарок.

Глава 36. Путь в никуда.

Проводив Актеона и Арахну, Надежда и Митька сидели рядышком на ступенях дворца. Солнце садилось, освещая склон горы. Митька просил, чтоб они остались до утра, но Арахна ни за что не хотела ночевать во дворце в человеческом облике. Митька рассказал матери, что говорила ему Арахна. Про людей, про то, что жизнь их улучшить не получится, даже если отдать себя целиком.

- В чем-то она права, сынок. – сказала Надежда. – Людей всех сразу не исправить. Но и полностью согласиться с ней трудно. Бездействовать потому что все равно ничего не исправишь – не выход. Хочешь изменить мир – начни с себя. Наведи порядок в собственных мыслях, разберись с желаниями, четко уясни цели. И иди вперед. Работай над собой, увлекай тех, кто рядом. А потом они, как Актеон с Арахной вот сейчас, пойдут своими путями, но понесут в мир частичку твоего света.

- Что нам делать дальше, мам? – спросил мальчик. – Мы нашли комнату Гермеса, но очевидного направления поисков она не дает. Арахна сказала, что Гермес ходил через костер, но надежной эту дорогу не считал. И еще упоминал о какой-то реке.

- Ну, значит, завтра утром собираемся и уходим. – сказала Надежда. – А то я ни одной реки в этом доме не видала. Будем искать реку.

Митька сидел и думал про то, как пойдут они вдвоем. А если кто-то из Гериных чудовищ попадется? В голове жужжала и не отступала мысль, что он что-то упустил из слов Арахны. Очень нужное, важное.

- Конечно! – закричал он внезапно. – Строфантус!

- Мить, ты чего? Перегрелся? Что за крики? – удивилась Надежда.

- Арахна показывала нож-парализатор. Туда сок растения наливается, оно растет в зимнем саду, где Лучик стоял.

- Луч! – Крикнула Надежда, а потом резко свистнула. – Айда в дом, ночь скоро!

Лучик подбежал к ней и раскрыл крылья.

- Ну, я поняла, негоже тебе, такому крылатому, в этот сарай идти, но давай. Последнюю ночь.- Надежда хлопнула коня по ляжке, и он припустил по коридору легкой рысью. – Ну, пойдем, поищем твой строфантус.

Они пришли следом за Лучом в зимний сад под стеклянным куполом. Уже смеркалось, и внешнего освещения категорически не хватало. Митька сбегал за факелами. Может, во дворце и была какая-нибудь система автономного электрического питания, но они ее не нашли, и потому освещали все по-старинке, то свечкой, то просмоленным факелом.

Нижним ярусом озеленения, прямо из земляного пола, росли лимоны, мандарины, а сверху, в больших круглых вазах были посажены разные вьющиеся растения. Огромная лиана с темно-зелеными листьями росла из одного горшка и полностью скрывала своей листвой часть стены. Ни одно растение не переплеталось с ней ветвями, словно стараясь убраться подальше от такого соседства. Митька принес из одной комнаты стул, встал на него и попытался дотянуться до горшка. Никак, очень высоко. И как на грех, на стене ни одного выступа, ни трещинки – гладкая, как яичко. Мальчишка подозвал Луча. Коник подошел, заинтересованный Митькиными действиями. За чем он так старательно лезет?

Митька разулся, встал коню на спину, и, примерившись, прыгнул. Он все точно рассчитал: что долетит до края вазы, что такая здоровенная штука, да еще и полная земли не свалится, и его вес выдержит. Одного он не знал: что та ручка на вазе, на которую пришлось наступить, была рычагом. И надавив на нее, Митька запустил механизм. Внутри стены что-то затрещало, ваза повернулась быстро, как норовистый конь, сбросив его на пол.

- Вот так дела.- Митька сел, потирая ушибленный бок.

- Митюнь, у тебя же тапки летучие есть. Так чего ты на них не поднялся? – спросила Надежда после того, как быстро осмотрела сыну руки-ноги.

- Мам, я забываю все время про них. Ну, непривычно помнить, что ты в любой момент взлетишь! Неестественно это как-то. Но спасибо, что напомнила, сейчас я достану эти листья.

Но Надежда остановила Митьку:

- Погоди. Не получилось, так может, и к лучшему? Погляди, какую дверь ты открыл!

В стене зиял проход, обработанный грубым камнем. Пол его покато уходил вниз, но сыростью или затхлостью оттуда не пахло. Митька прислушался: ничего. Ни звона капель, ни звука шагов. Тишина, как в склепе.

- Что-то мне туда не хочется, - покачала головой Надежда. – Мы с тобой, Мить, где только не были, а все ж под солнышком как-то повеселее.

- Ну, нет - так нет. Хотя, если эту штуку скрывали, то внутри, может быть что-нибудь интересное. – засомневался Митька.

- Может, интересное. А может, они туда своих уродов, что в экспериментах наплодили, прячут. Допускаешь такой вариант?

Митька пожал плечами. Может, и так, но он слушал не только голоса. Он еще и мысли какие-нибудь из этого прохода уловить пытался. Там тихо, как в гробу. Хотя, если допустить, что кто-то может и совсем не думать… Ничего не думать, ну вообще ничего… Так что может, мать и права.

Он отошел, размышляя, кто и зачем мог это здесь устроить. Как черный ход? Может быть, они же здесь постоянно воюют за власть… Но уж больно круто он вниз уходит, на склоне выйти не должен. К подножию? Тогда от этого лаза больше опасности, чем защиты. Если в него проберутся враги, то они совершенно незамеченными явятся чуть ли не к тебе в постель…

- Луч, стой! – раздалось за спиной. - Куда??! Тпру!!!

Митька обернулся резко, но успел увидеть лишь шикарный белоснежный хвост, исчезающий в темноте, да только перестук копыт говорил о том, куда делся коник. Судя по радостному ржанию, доносящемуся издалека, ушел он туда по собственной воле. Митька и Надежда переглянулись.

- Чего теперь уж поделаешь! – пожала плечами она. – Сами раззяву словили. И чего он там забыл?

- Поздно рассуждать, пошли давай. – сказал Митька. Он взял пару факелов про запас, заплечные мешки и попону Лучика, и они вступили на покатый пол.

Как только они сделали первые шаги по каменному коридору, дверь с грохотом вернулась на свое место. Надежда с Митькой встревожено переглянулись.

- Ну, что... Приключения продолжаются?

Часть 2. Аука. Глава 37. Теща.

Ветки качнулись, пропуская на полянку странную пару. Он – маленький, коренастый с уверенным взглядом чёрных глаз – ягодок, она выше его почти на голову, с зеленоватой кожей и огромными глазами. Это, конечно, Аука, лесовик, и его молодая жена, Эхо.

- Ну сто, присли узе?

- Узе-узе – отозвалась она.

- Я хоцю с твоим папой познакомица!

- Познакомица - познакомица – закивала девушка.

- Ну хоць недалеко есё? - спросил Аука.

- Недалеко есё - недалеко есё.

Вдруг нимфа остановилась, схватила спутника за руку, и, подойдя к лавровому деревцу, поклонилась. Деревце шевельнулось, и кора начала растрескиваться, раскрывая внутренность ствола.

- Ой, лесый тебя задери. Это сто? – Аука шарахнулся в сторону.

Деревце раскрылось окончательно, и из него вышла манерная тётка лет сорока с крашеными в фиолетовый цвет волосами.

- Ну, здравствуй, зятёк! – сказала она хрипловатым голосом.

- Зятёк-зятёк! – закивала головой Эхо.

- Мама-а!!! – закричал Аука и бросился обнимать тётку. – Так приятно, сто мы узё присли!!!

- Кому – мама, а кому – Дафна. Можно Дафночка. – она оторвала от ветки листочек, свернула из него сигарку и закурила.

Аука закашлялся:

- Дафна, курис-то ты зацем?

- Зацем-зацем? – подхватила Эхо.

- Ну вот, нашла кому подпевать. Нет, чтоб мать пожалеть… Жизнь у меня, может, тяжёлая! – скривилась престарелая нимфа.

- Цем зе она такая тязёлая, зызнь твоя?

- А ты побудь деревом, хоть годик! Ветер тебя треплет, уйти нельзя, то ливень, то засуха. А потом ещё эти… люди! Ветки ломают – то на венки победные, то вообще… в суп…

- Да… Тязело…- согласился Аука.

- Тязело-тязело – вздохнула дочка.

- Я, к твоему сведению, такой красавицей была! Не чета твоей невесте, хоть и дочь она мне. – Дафна манерно прикрыла глаза рукой.

- Чать, давно это было…- засомневался Аука.

- Не дерзи! Недавно, лет двадцать назад. За мной кто только не ухаживал! – и она сплюнула себе под корни – Фу, гадость! Столько раз курить бросала… каждую осень!

- Конесно! Осенью листья опадут, сто курить будес? Мох? – хмыкнул лесовик.

- Так, давай договоримся с самого начала: тёщу – уважать, не хамить! На блины не напрашиваться! Готовить не умею… зато в гости к вам ездить не буду. И не придётся спрашивать: "Мама, вы к нам надолго?"…

- Тебе есё и не хамили. А в гости – приеззай… если смозес.

Аука уселся на землю прямо перед деревом, похлопал рядом ладошкой и посмотрел на молодую жену – "садись, мол". Она села рядом и обхватила руками свои худющие, угловатые коленки.

- Как тебя угораздило-то деревом стать? Лесего цем обидела столи? – поинтересовался Аука.

- Да… молодая была, как эта вон, глупая. Аполлон за мной ухаживал. Так нет же, мне захотелось "поломаться"… Я убегала от него, он догонял – и она жеманно закатила глаза – За женщиной ухаживать надо долго, добиваться, чтоб она снизошла… А ему надоело за мной гоняться, Бог он, видите ли! А мне-то что?! Хоть Титан! Даже не поумолял меня слёзно выйти за него замуж. Этот-то поумолял?! – она посмотрела на дочь колким взглядом, будто желая убедиться в её достойном поведении.

- Поумолял - поумолял! – хихикнула девушка.

- Цего молотис-то, кто умолял, нормально зе договорились.

Нимфа сделала страшные глаза – "молчи мол", но мать уже услышала.

- Вот, все они одинаковы! Ну ладно, твоё дело… Так вот, Аполлон побегал за мной с месячишку, надоело ему, говорит: "Дафна, ну ты и дерево!". А он же Бог! Думать надо, что говоришь! Я как стояла, так в землю и вросла. На этом вот самом месте – и она, смахнув слезу, громко высморкалась.

- Ладно, дочка. Не умолял – и ладно. Зато ты не дерево. Ты-то хоть не Бог?! – она придирчиво осмотрела зятя.

- Нет. Я ис народца. – покачал головой Аука.

- Ну, то, что ты не человек, я сообразила. А "народец" – они кто? – Дафна была заинтригована.

- Ис Славян мы. Лесый, водяной, домовой, гуменник, овинник… Всех перецислять?

- Интересно же… где дочка жить будет. А я бы там смогла?

- Ну, если только в горсоцке, на окошке. Или в кадке… Стобы в доме, холодно у нас зимой. Ты зе не берёза, ты по пояс в снегу перезимуес?…

Дафна тяжело вздохнула. Хоть она бодрилась и манерничала, ей жаль было расставаться с дочерью. Она отломила ветку и протянула Ауке:

- Посадите дома. "В горсоцек" – передразнила она зятя. Будет вам лаврушка для супа. А может… - она вздохнула опять – когда и я к вам в гости наведаюсь.

- Мы есё хотели навестить папу – сказал Аука.

- Папу-папу – согласно подтвердила Эхо.

- Че к нему ходить, к мужлану неотесанному… Он сам ко мне уже полгода не приходил! Нет, дочка, все же зря я тогда с Аполлоном в неприступность играла! Жила б сейчас на Олимпе, горя не знала… Видите ли - "гордость девичья"… Меньше матушку в юности слушать надо было… Ну да ладно. Дело прошлое… Идите, я вас поцелую…

- Поцелую-поцелую – разулыбалась матери Эхо.

- Приезжайте в гости, не забывайте маму… - Дафна обняла подошедших молодожёнов.

Когда Аука обхватил её своими коротенькими ручками, то ствол уже закрылся, и перед ними снова стояло дерево. Оно погладило их ветками и выпрямилось. Аука засунул веточку за пазуху.

- Всё, усла… - обратился он к жене.

- Усла-усла – согласилась Эхо.

- Теперь к папе?

- К папе – к папе… - и нимфа ткнула пальцем на другой край полянки. Аука подивился – "как он мог не заметить домик, настолько похожий на свой!". Маленький бревенчатый теремок, резные ставенки…

Они подошли, поднялись на скрипучее крылечко и постучали. Никто не ответил. Нимфа пнула дверь ногой. Тишина. Аука отстранил её и поискал ключ под ковриком - нету. Над притолокой - вот он, под клочком шерсти, которым его прикрыли от сырости и случайных рук! Видно, хорошо прятали! Скрипнул несмазанный замок. Значит - давно никого не было. Зашли в дом и огляделись. Аккуратный, ухоженный домик, уютный, с русской печкой. Бревенчатые окатанные стены, побеленный потолок. Но… везде толстый слой пыли, а от паутины – просто уже деваться некуда. Лавки вдоль стен, на столе – самовар, возле печки - пышно заправленная кровать. На полке в красивой шкатулке - деревянная дудочка. Везде лежали белые ажурные салфетки, красиво связанные крючком.

- Ты вязес или папа?

- Папа-папа – ответила нимфа. Она с тревогой оглядывалась – раньше таким запущенным, она домик не видела.

- Сто слуцилось? - участливо спросил ее Аука.

- Слуцилось-слуцилось – расстроено поддакнула Эхо.

- Как зе тебя говорить науцить… Ты поцему не говорис, заклятье?

Нимфа покивала головой.

Аука стоял, перебирая в голове заговоры, привороты, гаданья… всё не то. А, вот – яблочко по блюдечку! Но где яблочко взять, да и блюдечек в этом домике, похоже, не водится – только миски глиняные да ковшик. Ковшик… вода… Аука схватил ковшик, сбегал к ручью, что тёк недалеко от домика. Нимфа, встретила его на пороге с самоваром.

- Не до цая, смотри в воду и представляй папу! – скомандовал Аука. Эхо послушно склонилась над водой. Сначала ничего не получалось, вода рябила как испорченный телевизор, потом разгладилась, и со дна ковшика всплыло изображение, послышались странные звуки, напоминающие шипение старой патефонной пластинки. Солнечные зайчики… Везде, они мечутся по комнате, по потолку, стенам, по лицу маленькой девочки. Она только что проснулась и ещё нежится в кровати. Зайчики – блики солнца в воде ручейка, что течёт под окнами дома и журчит…звенит… Девочка потягивается и соскакивает на пол. В ней можно узнать нимфу Эхо, но – пятнадцать лет назад. Открылась дверь, и в дом вошёл мужчина, коренастый с русыми кудрями и пронзительно синими, как небо, глазами. Лицо его, хоть и не красивое, но спокойное и открытое.

Аука тычет пальцем в изображение в ковшике:

- Скиф.

- Скиф-скиф. – кивает Эхо.

- Папа?

- Папа-папа

- Как зовут?

Нимфа ткнула пальцем в ковшик, настаивая смотреть дальше. А там, тем временем, мужчина поставил принесённое ведро с картошкой и обнял девочку.

- Папочка, ты в погреб лазил?

- Сама же видишь, дочка.

- А варенья принёс?

- Забыл, милая. Ну не надувай губки. Вот я тебе песенку сыграю…

Подходит к полке и берёт из шкатулки дудочку. Зазвучала простая, но какая-то очень душевная мелодия. Аука сразу вспомнил родной лесок, солнышко – заблудившееся в берёзовых листочках, васильки на полянках…

Изображение в ковшике пошло рябью от слёз, что капали из глаз нимфы. Аука обнял её за плечи и вытер слёзы красивым вышитым рушником, что лежал на столе.

- Давай дальсе! – погладил он девушку по светлым, зеленоватым волосам.

Тот же самый мужчина, голый по пояс и в штанах из козьей шкуры волосом наружу, рубит дрова перед домом. С другой стороны ругается из лаврового ствола Дафна:

- Ты специально это делаешь прямо здесь, всё для того, чтоб показать мне должное место. Нет, надо было не быть дурой и выходить замуж за Аполлона! Выбрала! "Пан, лесной дух! Он же играет на свирели лучше самого Аполлона!" Мужлан ты неотёсанный! Перед женой-деревом дрова рубить! - голос ее переполняло презрение.

Пан останавливается и вытирает пот со лба.

- Завелась… Не ори. Дочку кормить надо? Каши варить надо? Это ты соки из земли пьёшь… Ну, и ещё из меня… Не нравится – отвернись.

Изображение опять замутилось. Это Аука грохнул кулаком по столу. Лицо его покраснело от гнева.

- Они всегда так ругаюца?

- Ругаюца-ругаюца… - понурилась Эхо.

- Нельзя в семье ругаца! Надо договариваца!

- Договариваца-договариваца! – нимфа нежно обняла его за шею и поцеловала в щёку.

Они снова начали всматриваться в воду.

Тусклый осенний день. Пан обвязывает лавровый ствол одеялом, потом колючими терновыми ветками, чтоб зайцы не погрызли. На открытой части ствола проявляется лицо Дафны, она смотрит на мужа ласково и благодарно. В этот момент из леса показался мужчина в шерстяном плаще и крылатых сандалиях. Он идет к ним припрыгивающей походкой, чуть боком, словно краб. Глаза его воровато мечутся, губы сложены в брезгливо-надменную гримасу.

- Здравствуй, Лель. – обращается он к мужчине в козлиных штанах. Тот, не поворачиваясь и продолжая укутывать супругу, отвечает:

- Зови меня – Пан, не береди старое…

- Почему это я должен не бередить? Сам полез в костёр за своей Снегурочкой, сам и получил то, что вышло! – мужчина явно издевался и получал от этого несказанное удовольствие.

- Так вот, Гермес, царь берендеев, – Пан круто развернулся и пошёл на пришельца – большая удача для тебя, что не могу я теперь народу рассказать о твоем "мудром правлении". Теперь-то, я много чего о тебе знаю!

Ветер нес по небу тяжёлые тучи, серые тени метались от них по земле. Может от этих теней, а может по другой причине, пришелец изменился в лице, глаза пожелтели, зрачки вытянулись в узкие полоски. С какой-то мертвенной улыбкой он повернулся к лавру и, пришептывая, сказал:

- Дафночка, хочешь яблочко?!

На дереве начала раскрываться кора. Дафна уставилась на яблоко горящим взглядом и пыталась достать из ствола руку. Пан ударил по протянутой руке пришельца, яблоко упало, покатилось по жухлой осенней траве, развернулось в маленькую красную змею, которая с шипеньем уползла прочь.

Пан-Лель заорал на жену:

- Сколько раз нужно сказать, чтобы дошло? Не связывайся с Богами! Не бери у них ничего! Не верь ни единому слову!

Дафна обиделась, и ствол быстро покрылся грубой корой. Человек брезгливо усмехнулся Пану.

- Ты никому ничего не скажешь! Побоишься за неё, – Он ткнул пальцем в ствол. - и за неё. Быстро подошел к кусту дикой вишни и выволок из-за него за ухо девочку.

- И ты ничего не скажешь. Ничего! – расхохотался он в лицо ребёнка.

Девочка сжалась от страха, по щекам текли слёзы. Она повторила не своим голосом:

- Ничего-ничего – и расхохоталась смехом пришельца.

Лель взревел как раненый лев и бросился на обидчика. Но тот взлетел над поляной, крылышки на его сандалиях сливались в сплошное марево. "Как у стрекозы" – подумал Аука.

Нимфа горько плакала, как тогда, будучи девчонкой - подростком. Плечи её тряслись, она закрыла лицо руками, чтоб не было видно опухшего, красного носа.

Аука как мог, успокаивал её:

- Не плаць, не надо! Ну, где зе твой папа, где зе он?

- Он-он, - всхлипнула Эхо, показывая на изображение улетающей фигурки, а потом выразительным жестом резанула ладонью по горлу.

- Нет, он не убил твоего папу, вряд ли. Но напакостить - мозет. – Аука встал и забегал по комнате. Схватил кухонное полотенце и машинально начал наводить чистоту: смахивать пыль, паутину. Не то, чтобы его так уж раздражала грязь, но это помогало ему сосредоточится.

Глава 38. Лель.

Итак, это – Лель. Он тоже из народца. Аука слышал о нём, но не видел никогда. Он же из "высокородных" – сын самого Ярила. Народец – вечен, он каждые семь лет перерождается. То есть, обычно Ауке лет двадцать, потом через семь лет – опять станет двадцать. Увечья, полученные за эти годы, исчезнут, здоровье улучшится, даже душа помолодеет и запросит игр и шалостей. А Лель – стареет. Да, его годы идут не так быстро, как человеческие. Но сын Солнца не может быть старым! А ему – лет пятьдесят. Значит, его бессмертие здесь не работает.

Про светлую душу Леля, среди народца сказания ходили, что мол: "мухе в луже утонуть не даёт". А потом он исчез, это было… да, как раз тогда, когда произошла эта непонятная история со Снегурочкой. Растаяла или украли… Нет, если б украли, снег бы и на экваторе выпал. Отец Мороз в ярости – это чревато большими последствиями! Но Мороз не бушевал, дочку не искал, только с бывшей женой – Весной стал предельно строг и неласков. С тех пор и в мае может снег выпасть.

А как Лель исчез, так и царство берендеев, захирело и развалилось. Берендеи – люди, которые могли обращаться в медведей. Добрые, мягкие по сути своей, они нуждались в мудром руководстве. Был у берендеев царь, который любил командовать, писать приказы. Но он очень часто из страны пропадал надолго, потому люди его всерьез и не воспринимали. И был Лель, простой пастух. Но слово его служило последним законом. Примиряло спорщиков, напоминало о милосердии. Пока царство хоть как-то существовало, то и люди с народцем знались. Встретив того же Лешего, люди не шарахались, а шапку сняв, здоровались. А потом все изменилось. Ходят берендеи, будто слепые, хоть перед носом встань – не увидят. Обидно!... Стало иное царство, иная вера… но это совсем другая история и сейчас не к делу.

Лель прыгнул в костёр - Снегурочку спасать, это понятно: Аука и сам через ту же дверь прошёл. Но обратно не вернулся – значит хода не нашёл… А теперь вообще исчез. Может, дорогу домой отыскал? Так без дочки не отправился бы… Если ушёл и за ней не вернулся, значит не пускают. Кто? Этот человек с крыльями на ногах? Где его искать? А если вообще не он, а кто-то другой Леля в плену держит?

- Стобы папу найти, надо знать, сто он любит, с кем друзыт.

- Друзыт-друзыт – и нимфа рукой поманила его к ковшику.

Вода опять порябила немного, видно, нимфа с мыслями собиралась. Потом на хрустальной глади появилась картинка, и домик наполнился отдаленным, приглушённым пением птиц.

Утро. Богато обставленные палаты. Мужчина надевает шаровары, халат, увязывает по талии пояс с золотым шитьём. Он тихо напевает что-то себе под нос. Аука прищуривается, повнимательнее вглядываясь в изображение. Нет, не ошибся. У мужчины огромные ослиные уши! Он накручивает на голову тюрбан, ещё раз критически оглядывает себя в зеркале и хлопает в ладоши. В комнату вошел, подобострастно кланяясь, низенький, похожий на состарившегося Колобка, человек. Он подал господину свиток и замер в поклоне. А господин берёт бумагу, читает, кивает согласно и ставит печать своим перстнем.

Аука попытался рассмотреть, что же написано на печати, но разобрать невозможно. Это всего лишь рисунок, герб. Словно поняв его мучения, человек в тюрбане произнёс:

- Ну, всё, подписано: Мидас, царь фригийский. Проваливай, чего ждёшь-то? А, ну да – и кинул колобку монету. Тот изогнулся в прыжке как кошка, с невиданной для его обрюзгшего тела ловкостью поймал золотой и, кланяясь, ушел. Человек в тюрбане заметался по комнате, как зверь в клетке. Он расстроился. Наконец, остановившись перед зеркалом, сказал своему отражению:

- Вот если бы у меня было столько друзей, сколько золота, я был бы богат. А сейчас – я нищ! Даже Пан не наведывается ко мне, а ведь вступившись за него, я и оброс этими мерзкими ушами! Ни-ко-го. И подвалы золота. Да пропади оно пропадом! – и он ударил кулаком в зеркало. Но оно не разбилось, а только выгнулось, похоже, что сделано зеркало из листового отполированного серебра. Картинка в воде зарябила и пропала.

- Понятна - Мидас. А сто твой папа любит? - спросил Аука девушку.

- Любит-любит! – она соскочила с лавки и лёгким пружинистым шагом подошла к дудочке. Поднесла её к губам и по комнате заструилась мелодия. Музыка была настолько реальна, что казалось, дышала, жила своей жизнью, увлекала за собой. Она плакала, жаловалась об ушедшем Пане, потом вдруг взмывала нотами победного марша и звала вперёд. Она смеялась над опасностями, страхами и вела к победе.

Нимфа опустила дудочку и посмотрела на мужа. Он сидел как заворожённый, хотя мелодии уже не было. Потом встряхнул головой:

- Волсебная дудоцка. Вобсем так: придёца нам с тобой этого Мидаса искать, про папу спросим, цего слысал, мозет. Придеца побродить по васей земле, поспросать всех. Найдем, не плац.

Глава 39. И немой заговорит...

Они быстро собрались и отправились в путь.

Дорога пролегала по живописнейшим местам, петляя меж оливковых и кипарисовых зарослей. Оливы, с их серебристой листвой и искривлёнными стволами, смотрелись сказочным стальным лесом с "жадно протянутыми к дороге руками". Но на этих "хищных" деревьях росли весьма недурные плоды, позволяющие путнику всегда утолить голод. А гордые, стройные кипарисы ни к кому не тянутся и никому ни чего не дают, но наполняют воздух терпким хвойным ароматом. Справа и слева вздымаются до небес вершины Фессалийского хребта. Макушки гор, покрытые вечными снегами, прячутся в белых облаках, словно пытаясь слиться с небом.

На склонах, ближе к дороге, как заплатки расположились виноградники. Они выделяются среди можжевельников и кипарисов, как изумрудные брызги разлитого вина.

К полудню солнце и пыль утомили наших путников, они явно устали и еле волокли ноги. Аука спросил у своей подруги:

- Вот ты не расговариваес стока лет, это тязело или узе привыкла?

- Привыкла-привыкла – эхом откликнулась она.

- И это тебе не месает?

Нимфа задумалась, но потом согласилась:

- Месает-месает.

- А поцему вы с папой заклятье снять не пытались? - допытывался Аука.

- Пытались-пытались. – пожала плечами девушка.

- Ясно, похозе не полуцилось.

- Не полуцилось - не полуцилось – горестно вздохнула Эхо.

Аука долго шёл молча, обдумывая услышанное. Эхо искоса поглядывала на него, ожидая, что он скажет. Ей нравилось повторять его слова. Он вообще ей очень нравился. Конечно, Аука не красавец. Кожа его тёмная, почти чёрная. Глазки, как ягодки, глубоко спрятаны под сильно выдающимися надбровными дугами. Нос картошкой. Сильная, волевая челюсть. Он постоянно чуть-чуть улыбается. Лицо очень живое, мимичное, постоянно меняющееся, мгновенно отзываясь на все впечатления. Когда они познакомились, а это было около месяца назад, он был размером с кошку, но каждый день стремительно прибавлял в росте. Сейчас – уже до её плеча. Почему он так быстро растёт? И каким он будет в результате? Но задать эти вопросы своему другу она не может. Уже давно Эхо не имеет собственной речи и может только повторять чужие слова. Правда, за столько лет, что действует заклятье, она научилась по своему желанию повторять не все слова, и не всеми сказанные. Но говорить своё - она по-прежнему не в силах.

- Послусай. У людей есть возмозность разговаривать письмом, ты знаес об этом? - поинтересовался Аука.

Девушка недоумённо уставилась на него: "Что он хочет этим сказать?".

- Ну, как зе объяснить… Ты говорис – "Мама", а мозно знацки написать: МАМА. Каздый звук – знацёк. Писес эти знацки, а потом процитать мозно. Не только тот, кто писет, но и другой целовек мозет, дазе если не видел того, кто писал, все равно... Я сам науцился, когда какой-то олух сумку с азбукой выбросил. Ну, я утассил к себе и уцился, уцился. Теперь я – Уцёный! – сказал он гордо.

Глаза нимфы вспыхнули от восхищения. Она ткнула себя в грудь рукой и вопросительно посмотрела на мужа.

- Науцю, науцю. Сейцас и нацнем.

Они остановились, иАука вывел пальцем в пыли первую букву.

- Эта – "А", запоминай.

Эхо внимательно вгляделась в букву и вывела рядом свою такую же. Аука критически осмотрел ее работу и одобрительно кивнул, молодец, мол.

Так они и шли, останавливаясь иногда, выучивая новые буквы и повторяя пройденные. Когда Аука хвалил свою ученицу за прилежание, счастливая нимфа бросалась в пляс вокруг написанного, чем немало смешила учителя.

По прошествии нескольких дней такого учения, в ответ на немую просьбу Эхо учить ее далее, Аука ответил:

- А фсе, нету больсе букв. Теперь слова писы.

- ? – нимфа толкнула его локтем в бок.

- Ну, цего?… Писы: "МАМА", "ПАПА", "АУКА". "АУКА" - писы с больсой буквы!!!

Эхо, ползая по пыльной дороге, вывела: "АУКА", причем, первая "А" как раз вместилась от края до края дороги.

- Видис, как хоросо! – одобрил Аука.

- Хоросо - хоросо!!! – голос Эхо просто звенел от счастья. Она бросилась обнимать учителя, снявшего с нее десятилетнее заклятье немоты. И пусть она по-прежнему не может сказать своих слов, зато теперь она может их написать!

Глава 40. Гостеприимная олива.

А небо тем временем все темнело и темнело. Тучи, как стадо баранов, сбились между горных вершин, теснясь и толкаясь боками. Увлеченные учебой спутники проглядели эти недобрые признаки, а ведь гроза в горах – нешуточное дело. Тем временем, небо хмурилось все больше, собираясь расколоться и утопить землю.

Аука с тревогой оглядел местность. Жизнь, проведенная в лесу, заострила его инстинкты до предела. И пусть он не видел еще ливня в горах, но чутье ему подсказывало, что надо прятаться. И прятаться надо БЫСТРО!!! Но рядом не было ни хижин, ни пещер, вообще никакого убежища. Эхо поняла тревогу спутника, ей и самой эти угрюмые тучи нисколько не нравились. Она осмотрела окрестности внимательным и цепким взглядом, взяла Ауку за руку и быстро пошла к огромной корявой оливе, которая, как дуб-патриарх, стояла отдельно от всех остальных, молодых и тончавых. Ствол был неохватный, метра два в диаметре. Наверное, это была прародительница всех олив Греции. Эхо обошла дерево в поисках дупла, но такового не оказалось. Старая олива была идеально здорова.

Аука недоумевающее смотрел на супругу, пытаясь понять, что же она будет делать дальше. Тем временем, первые тяжелые капли упали на землю.

Эхо сняла с себя красивые бусы из желудей, косточек оливы и еще каких-то неизвестных ему семян и повесила их на толстый сук почти у самых корней. Она что-то пыталась мурлыкать себе под нос, но невозможно было разобрать ни слова. Заклинание явно застопорилось, но помочь ей Аука не мог, откуда ему знать, что Эхо хочет сказать дереву… Она уже и сама сообразила, что все идет не так как надо, присела на корточки под раскидистыми ветками и стала выводить: "Хвала афине". Ничего не произошло. Ветер по-прежнему трепал легкие бусы на суку, а капли били по земле все чаще, словно собирались душу из нее выколотить. Ливень будет такой, что места сухого не останется. Аука подошел к написанному, прочел по слогам и спросил:

- Сто такое "афина"?

Нимфа опустилась на колени и воздела руки к небу.

- Похозе, богиня?..

- Богиня - богиня! – запела Эхо.

- Тогда ее тозе писы с больсой буквы. – сказал Аука. Меня - из увазения, а ее - по статусу.

Нимфа подошла, стерла ладошкой маленькую "а" и вывела большую. Потом стала красивым узором обрисовывать написанное. Пока она ползала в пыли, быстро превращающейся в грязь, и рисовала, дерево сзади стало меняться, и вскоре раскрылось гостеприимным дуплом. Аука смотрел заворожено, как растрескивается кора, втягиваются внутрь ствола повешенные его подругой бусы… Старая олива, будто поняла его растерянность, потыкала веткой в сторону набрякшего неба, потом указала ей же на свои внутренности.

Аука похлопал нимфу по плечу, показывая на оливу, и они вошли в уютную, чуть сырую от свежего сока комнату.

Приняв их, дупло закрылось наполовину, оставив окошко, в которое врывались порывы ветра с водяной пылью.

Гроза в горах – это нечто особенное. Ветер окончательно собрался с силами и рассвирепел. Он хлестал со всех сторон сразу, осыпая листья оливы серебристым дождём. Молнии били землю, словно обезумевший слепец пытался клюшкой убить таракана. Аука и Эхо замерли в страхе, понимая, что если одна из этих белых стрел попадёт в их оливу, то им конец. Их испечёт, словно в духовке. Над тёмными, избитыми струями дождя, склонами катались раскаты грома. Ручей, до этого мирно сбегавший по ложбинке, превратился в ревущую от ярости реку, впадающую в бурный поток, в который в мгновенье ока превратилась дорога. Да, им бы крупно не повезло, окажись они сейчас там. Старая олива стояла среди этого рёва и грохота с гордым достоинством, словно громадный океанический лайнер, сопротивляясь могучему шторму. Но вот, наконец, буря иссякла. Она ещё всхлипывала некоторое время, как ребёнок после истерики, но потом, сменив гнев на милость, разорвала тучи, и солнце залило всё вокруг.

Дупло раскрылось и выпустило Ауку и его подругу на волю. Выйдя наружу, они изумились, как изменилась местность вокруг. На месте дороги текла река, изломанные и потрепанные деревья выглядели так, будто приняли бой.

- Как зе нам идти дальсе?

Нимфа недоумённо пожала плечами в ответ. Под их оливой было самое сухое место во всей округе, а дороги не будет еще как минимум пару дней.

Невдалеке, на берегу новоявленной речки, будто выкинутый волной, лежал старик. Он был перемазан грязью, в волосах застряли обрывки травы и листьев. Случается, морским прибоем выкидывает на берег потерпевших кораблекрушение, но этот старик был в таком виде, словно море его лет пять трепало, и выплюнуло, как абсолютно неперевариваемую пищу. Эхо бросилась к нему, всплеснув руками, перевернула бережно на спину и прильнула ухом к груди, пытаясь услышать биение сердца. Старик закашлялся, отплёвываясь от набившегося в рот песка, а потом… громко запел пьяным голосом:

- Бывали дни весёлые, - икнул и продолжил – Гулял я молодец…

Он сел и обвёл окрестности мутным взглядом:

- Это - Я ВСЁ набуянил?! – и икнул ещё раз – Видать, вечер удался. А я вообще где?

Аука подошёл к старику, и тут же закашлялся, захлебнувшись в запахе перегара. Старик был настолько пьян, что даже эта гроза его нисколько не отрезвила. Его трясло от холода, зубы стучали, но в глазах так и не прояснялось. Аука сморщился, но уважение к старости не позволило ему высказаться.

Глава 41. Куда делся герой?

Сухие дрова сейчас найти было труднее, чем алмаз размером с бычью голову, костёр из свежеповаленных деревьев развести – тоже задача не из лёгких. Аука ходил по полянке и тихо ругался себе под нос.

- Если бы в домике моем мозно было поковырятца… Там стока зазыгалок найденных лезыт… Дааа…делааа…- ему совершенно ничего не шло в голову.

Эхо умыла старика и вычесывала мусор у него из волос, а тот все твердил "как неплохо вчера погуляли".

Аука остановился в задумчивости перед незажженным костром, чеша затылок. Сзади раздалось вежливое покашливание.

Он обернулся и увидел красивую высокую женщину со спокойным, уверенным взглядом. Из-под золотого шлема выбивались черные кудри. Вообще дама была вооружена так, будто собиралась завоевать какую-нибудь небольшую страну. Малиновый хитон перехвачен по груди перевязью, в ней - метательные кинжалы. От перевязи вниз шла кожаная броня с нашитыми серебряными пластинами, защищающими живот. На поясе – два меча, на руке – круглый щит. Небольшой, но края отточены как ножи, и если его правильно бросить – немало голов упадёт. На плече висела, плетёная из тонких шёлковых шнурков, сумка модели "авоська", а в ней – две книги. Названия прекрасно читались через сетку, это были "Математическая логика" и "Теория относительности. Применение на практике". Она ещё раз деликатно прокашлялась, сняла свои круглые очки и, пройдя мимо Ауки, оторвала лист от"Логики"- разожгла огонь, поймав солнечный луч в линзу очков.

- Здраствуй…те – поздоровался Аука – спасибо за помось. Старика, вот согреть хоцем.

- Привет. Нашли кого греть, это же Силен! Его не костром греть надо, а вином. Да и вообще, не связывайтесь, позовите Диониса и сдайте с рук на руки. Силен воспитал Диониса, теперь очередь Диониса с ним нянчиться! Ну, да. - покосилась она на скривившегося Ауку - от встречи с богом виноделия будет мало удовольствия. Каков воспитатель, таков и воспитанник. Они пьют запоем последнее время. Сегодня на гудёж к Дионису Зевс заглядывал, вот и устроил это шоу с молниями.

- А ты… Вы… кто? – поинтересовался Аука, косясь на мечи и книги.

- Давай на "ты". Я – Афина. Пришла посмотреть, кто это меня, в Греции, может славить в письменном виде, да ещё и под моей оливой.

- Поцему под твоей?

- Так я же первая оливу в Греции посадила! Вот эту самую – дама поправила очки на носу и кивнула на приютившее их дерево. – теперь это у них – "национальная культура". А то – "зерновые не растут, одно не могут, другое не умеют"…

- Да уз, олухи… А ты – молодес… А тебя, вон она славила, - и Аука ткнул пальцем в сторону стоящей, в уважительном поклоне, нимфы. Эхо уже довольно долго стояла на коленях позади Афины, не смея обратить на себя внимание. Края её хитона пропитались влагой от мокрой травы.

Афина повернулась к ней и посмотрела поверх очков.

- Молодец, девочка. А научил тебя кто?

Нимфа показала на Ауку. Богиня задумчиво покачала головой.

- Видите ли, дети мои. Когда гунны разрушили Микены и Трою, они погубили могучую минойско - критскую культуру, и письменность была утрачена на долгие века. Нынешние греки - не пишут! По моим сведениям, они в дальнейшем должны перенять алфавит у финикийцев, но и там я уже искала - нет у финикийцев алфавита! Счёт камешками - есть, а букв они не знают. И как можно перенять то, чего нет? Вот в Фессалии, где Мидас правит – читают. Но у них не буквы, а клинопись. Ассирийское наследие, так сказать. Кстати, костёр поправьте, а то потухнет – замучаетесь обратно разводить.

Аука почесал затылок.

- Ты хоцес сказать, цто это я вернул им буквы?

- А у тебя есть другие варианты? Ну, может, за вами кто-то шёл и срисовывал, потому что будущий алфавит греков – очень похож на ваш, славянский.

- А ты поцему этим занимаесса, ты зе воин, вроде?

- Я – Богиня Мудрости. Просто в этом мире, что добро, что знание – всё должно быть "с зубами". Иначе от дома до библиотеки дойти проблема будет.

- У вас "от дома до библиотеки" лесные разбойники ходят сто ли?

- Боги воюют, люди воюют, как выжить бедному библиотекарю?! Вот и вооружаемся помаленьку.

- Ницего себе "помаленьку"…! Ты где это всё набрала?

- А-а. Это трофеи, снятые с побеждённых противников. – усмехнулась Афина.

- Как зе ты, зенсина, побездаес воинов?

- Как-как, разумом! Не всё силой решается. У меня вот проблемы с ГЕРОЕМ. Тоже всё силой решал. Ну и погиб. Глупо так, бессмысленно. Ну, как людям объяснить, что не любую стену лбом пробить можно?! Что самое паршивое – я слово Зевсу дала, что присмотрю за его мальчиком. А этот дуролом вырос весь в папу, чуть-что: "Ура, за Родину…", и прёт напролом. Дракон не оценил его смелости и сожрал Геракла…

- Сто буде-ет… - ахнул Аука.

Эхо подняла глаза к небу и изобразила, что бросает что-то сверху вниз.

Афина внимательно смотрела на неё.

- Понятно теперь, зачем ты её писать учил. Бедная девочка… И кто тебя проклял?

Нимфа присела и вывела в пыли: "Гермес", потом подумала, стёрла первую букву и заменила её на маленькую.

- Не увазает его – пояснил Аука.

- Я тоже, - согласилась Афина – Но связываться не стану.

- Поцему?

- Потому что я – Богиня Мудрости. Меньше лезешь – дольше живёшь!

- А сто Зевс с его мальциком?

- Да "мальчик" – условно сказано. Геракл был уже взрослым. Ну, телом взрослым. А как было полкласса образования… Вырос – ни говорить красиво, ни стихи слагать… Музыке его пыталась научить, так он убил учителя Линна, брата Орфея. И где я ему после этого учителей возьму?

- Сама уци! – подсказал Аука.

- Уци-уци – подхватила Эхо.

- Я уже говорила непонятливым – я Богиня Мудрости! А учить такого – нужно сильно с головой не дружить. Риска больше чем от купания среди акул или крокодилов.

- И сто ты ресыла?

- А-а. Отправила его… Куда и Макар телят не гонял – в Киферон, овец пасти. Думала, может Пан его игре на свирели обучит, так и Пан пропал…

- Пропал - пропал – Эхо смотрела на богиню умоляющим взглядом, но Аука поспешил уточнить:

- Когда это было?

- Давно. Много уж лет прошло, с тех пор я Пана и не видала.

Эхо заметно скисла. А Афина продолжала:

- Зевс – плохой отец. Он Геракла-то сюда привёз…

- Привёз? Сюда? А откель? – удивлённо спросил Аука.

- Не "откель", а – "из когда". Словечко-то какое... "откель". Где и берете такие архаизмы. У Зевса были возможности по времени гулять. Правда, почему-то они очень быстро закончились.

- А как он по времени гулял? – Аука с нетерпением ждал ответа.

- Мудро будет не задавать ему таких вопросов. Ну вот. Привёз, взвалил на меня обузу – покровительствуй. Но Геракл был настолько глуп, что умер. Теперь у меня проблемы.

- Какие зе? - поинтересовался Аука. Хотя, он уже догадывался, к чему клонит богиня.

- Подвиги он должен был совершать. Будут подвиги – у Зевса вопросов не возникнет, куда девался герой, и кто виноват в его смерти.

- Какие подвиги? – осторожно спросил Аука.

- Разные. Периодически появляется какая-нибудь гадость, доставляющая слишком много хлопот. Дракон излишне прожорливый, или Медуза-Горгона начинает к людям лезть... Чтоб народ чувствовал, что боги о нем заботятся, периодически нужно избавлять его от какой-то напасти. От циклопа, или от Стимфалийских птиц... Может, ты мне поможешь?

- Ты хоцес, цтоб я с драконами воевал? Сама воюй. Не ты одна мудростью отмецена.

- А я тебе тоже когда-нибудь помогу…

- Цем? Книзку на ноц поцитаес?

- Ну, не знаю… - растерялась Афина. – Ты подумай... и я подумаю… Ну ладно, грамотеи, оставайтесь.

Она бросила пригоршню порошка себе под ноги, вспыхнуло яркое пламя и всё заволокло белым дымом.

Глава 42. Как призвать Бахуса.

Аука повернулся к подруге, сидящей у костерка.

- Мне казется, богиня-воин оцень трусливая зенсина – проговорил он задумчиво.

Эхо повернулась к нему. По её грязным щекам, оставляя чистые мокрые дорожки, катились слёзы.

- Ну, цего ты? Из-за папы?

Нимфа отрицательно помотала головой и кивнула на него.

- Это из-за того, цто я не хоцу богине помогать?

Эхо уже писала ответ на земле: "Заставит". Потом стёрла и вывела: "Одного уже погубила".

Аука беспечно отмахнулся:

- Нет возмозности меня заставить. Мы, народец, свободные, вольные. Приходим, когда хоцем, делаем сто хоцем. Главное, стоб это не вредило насему миру.

Эхо покачала головой. Ей хотелось верить Ауке, но вся её жизнь и опыт общения с Богами, говорили об обратном. Если Бог чего-либо захотел, то лучше вовремя согласиться. Или очень хорошо спрятаться и тихо молиться, чтоб о тебе забыли. Нет, лучше не молиться, дабы вообще Богов не вспоминать... Она была согласна с Аукой, осторожность Афины больше всего походила на трусость. А мудрость её заключалась в том, чтобы жёстко блюсти свои интересы. Пусть даже весь мир от этого пострадает.

С берега ручья, где оставили старого Силена, раздавался богатырский храп. Алкоголь в крови победил озноб, и пьяница спал, широко раскинув руки. Горы отражали звук храпа, и он метался по долине, распугивая птиц.Просто удивительно, как такой тщедушный старикашка может так громко храпеть.

- Ну, сто? – спросил Аука – будем звать Диониса?

- Диониса - Диониса – согласилась Эхо.

Аука повернул в сторону гор, сложил руки рупором и закричал:

- Дионис!!! Ау! Ау-у-у!!!

Но Эхо не подхватила его слов. С улыбкой она указала на спящего, потом подошла и ткнула Силена в бок. Тот проснулся, но садиться не стал. Переведя мутный взгляд с лица Эхо на хмурого Ауку, он запел:

- Ой, мороз, Моро-оз, Не-е морозь меня-а-а… - и икнул.

Эхо согласно кивнула и звонко подхватила:

- Не-е морозь меня-а-а-а – и приглашающее махнула Ауке.

- Не морозь меня-а-а. Мо-оего коня-а-а – неслось над изнывающими от полуденной жары, горами Аркадии.

- Я приду-у домо-о-ой. На исходе дня-а-а – ответил им голос из виноградников, что находились на склоне горы.- Напою-у жену-у-у, обниму-у коня-а-а…

Через некоторое время кустарник на краю леса затрещал и оттуда вывалился полный, лысоватый мужик с красным лицом и сизым носом. Сандалии на нём были разные, а лавровый венок сбился и висел на одном ухе.

- У меня-а-а жена-а-а… белогривая-а-а… - он явно забыл слова и, наморщившись, пытался вспомнить, – О-ой ревнива-ая-а! – довольный собой он закончил песню.

- Привет – подойдя и сев у костра, сказал он. – Замучился, пока к вам дошел. Чего звали?

- Да вот. Насли твоего старика. Залко зе, потерялся. В зызни разное бывает… Забери его.

- Спасибо, ребята. Второй раз старик теряется. Первый – когда в Фессалию ездили, за саженцами. Виноград там – чудесный… - пояснил Дионис. – Тогда Силена Мидас нашёл и я – наградил его. Ну, и вы просите чего-нибудь. Облагодетельствую.

Эхо сразу замотала головой, как бы говоря: "Нет-нет-нет".

- Подозди, - остановил её Аука. – Нам-то ницего не надо, а вот ты луцсе сказы, откуда вы русские песни взяли?

- А просить ничего не будете? – в сомнении покосился на них Дионис.

- Да говорят зе тебе – не нузно! У нас свои дела, мы Пана иссем. Зацем нам твое "Бла-го-де-тель-ство" – Аука выдал сложное слово по слогам, но без ошибок и с гордостью покосился на Эхо. Она подмигнула ему в ответ: "Мол, молодец".

- Пана? А что с ним случилось? – вдруг живо заинтересовался хмельной бог.

- Пропал. – угрюмо буркнул Аука

- Пропал - пропал – повторила Эхо.

- Ну, тогда помогите мне Силена до дворца довести, а там – пир идёт, народу много. Вдруг, кто что знает.

Идея была не самая плохая и наши спутники, подхватив старика под руки, пошли за Дионисом. А он шёл и орал:

-Шумел камы-ыш, дере-евья гну-уулись… А ночка тёмная-а-а бы-ла-а…

Лезть в гору с мешком на плечах – не самое большое в жизни удовольствие. Особенно, если мешок пьяный и всё время лезет целоваться. Но Аука и Эхо быстро шли вслед за Дионисом, чтобы хоть слабый встречный ветерок относил запах перегара. Через час такого хода они подошли к "дворцу".

Глава 43. Пан или не Пан?

Если название "дворец" может быть применимо к этому нетривиальному убожеству. Это были совмещённые между собой здания общественной бани, пивной и банкетного зала. Сказать, что здесь грязно, было нельзя, слово недостаточно вместительное. Как минимум половина грязи в это понятие просто не попала бы. Тусклые, треснувшие стёкла в окнах не пропускали свет, мало того - они его отпугивали. Амфоры, большие и маленькие, валялись под ногами, создавая уют давно затонувшего корабля. Какая-то пьяная дриада танцевала в центре зала, хоть музыки никакой и не было. По-видимому, оркестр достаточно громко звучал внутри нее, и внешнее сопровождение было уже ни к чему. На лавках, стоящих вдоль стен, да и под ними, вповалку спали люди. Дионис с гордостью оглядел всё это "великолепие" и гостеприимно взмахнул рукой – Располагайтесь.

Эхо и Аука сбросили с плеч свою ношу и Силен кулем свалился на лавку.

- Ну, вот. Чувствуйте себя как дома – сказал Дионис. – В баню пойдёте? Хотя ее, наверно, уже неделю не топили.

- Нет. Ты обессял про Пана рассказать – отмахнулся от предложения Аука.

- Тогда за стол. Без вина какой разговор?

Спорить они не стали, пошли за хозяином во "внутренние покои". Там было чуть приличнее, чем в первом зале, пол, похоже, иногда подметали, объедки выкидывали.

- Зевс вчера был – на ходу объяснял Дионис. – Напился, пойдём, говорит, молниями постреляем. Видали, как потом всю ночь лило? Я тоже одну молнию шарахнул. Хотел в Афинину оливу попасть, да чего-то промазал. Пьяный был. – развёл он руками.

Аука с Эхо тихо переглянулись. Нет, в пьянстве Диониса, несомненно, есть определенные плюсы. Не напейся он вчера, не промажь, было бы жаркое: Аука и Эхо, запеченные в оливковом стволе. Ладно хоть промазал!

В небольшом зале было всё тоже, что и в предыдущем: стоял длинный стол, вдоль него лавки, а у стен – матрасы. Пара гостей там ещё завалялась после вчерашнего пиршества, но они спали. А больше никого не было.

Дионис сел за стол, придвинул себе блюдо с жареным мясом и приглашающе обвёл рукой остатки вчерашних блюд – угощайтесь.

Аука принёс блюдо с виноградом и поставил между собой и женой.

Дионис начал свой рассказ:

- Это было давно… Уж не помню, когда точно… У нас с Дрианой родился сын. Но матери он чего-то не понравился. Взглянув на него, роженица бросилась бежать. Испугалась она, видите ли. – вздохнул рассказчик. – Ну, хвост у ребенка, рога и козлиные ноги с копытцами. Подумаешь! Хорошие такие копытца, розовенькие – улыбнулся он своим воспоминаниям. И продолжил:

- Правда, бодался сильно. Зайдёшь к нему: "Здравствуй, маленький…", а он ка-а-ак даст рогами в бок! Оно понятно, чешутся рога-то, растут же… Но больно-то как! А мы с ним всё равно дружили. Издали… Вырос, возмужал. Прыгучий стал, козёл! У нас на пирах игра такая есть: выходим, костёр поджигаем и прыгаем через него.

- Совсем как у нас на Ивана-Купалу – шепнул Аука нимфе.

- Так вот, - продолжил Дионис, смочив горло вином – прыгали мы через костёр и Пан пропал… Прыгнуть то прыгнул, и исчез… - и Дионис смахнул слезу.

- Сгорел, столи? – посочувствовал Аука отцовскому горю.

- Сгорел – это было бы мне понятно. В костре кости бы нашли. Да и не настолько тот раз все пьяные были, если б горел, заметили бы. Нет, он – пропал. – и Дионис вгрызся в баранью ножку.

Он долго пытался оторвать кусок мяса от не прожаренной ноги, потом махнул рукой и подвинул себе другое блюдо, с печёной картошкой. Аука смотрел на него и поражался, как можно вспоминать пропавшего сына и жрать не переставая.

А Дионис продолжал:

- Утром проспались, думали: "чего спьяну не привидится", но на всякий случай – поискали вокруг. В залах всех переворачивали – нет его! К вечеру пошли дальше прыгать… А из костра – парень какой-то в венке из цветов выходит. Я таких цветов и не видал никогда! Ну, и подумал, что это Пан переродился. "Сынок" – кричу, и обнимаю. Все подхватили: "Пан, Пан, Пан" и перепились на радостях. А наутро, голова болит, а он мне – "Не Пан я, а Лель". А что я уже сделаю? Я его уже при всех сыном назвал. Люди не поймут. Скажут – "Спился Дионис". А я не спился! – и он грохнул кулаком по столу – Я свою дозу знаю!

И схватив полувёдерный кубок, осушил его за несколько глотков. Потом с сомнением посмотрел на Ауку и Эхо.

- О чём это я? А, ну, да. Вот этот Лель-то меня песням и научил. Я много песен теперь знаю! И он запел:

- По диким степям Забайкалья… - И заплакал.

- Никто меня не любит, никто меня не ценит… А я – БОГ – капризно-визгливым тоном закричал Дионис. – Вот вы просить ничего не стали. А вы знаете, какой дар я Мидасу преподнёс, когда он Силена нашёл?! Всё, всё, к чему он прикасался, превращалось в золото! И какое золото, высочайшей пробы! А этот дурак уже к вечеру прибежал и просит - "Убери, пожалуйста, дар, избавь меня". Я к нему с добром, а он морду воротит?!

- Конецно, - сказал Аука. – Зывое в мёртвое-то преврассять…

- Какое "живое-мёртвое", в его государстве золота тогда было – больше чем мусора! Тыщу годовых бюджетов страны за один день сделали! Золото складировать было негде!

- И сто? Если ты хоцес кусать, золото тебе зацем? Ты хлебуска хоцес или сметанки…

- Вот и этот охламон то же твердил. А я ему, сказал – "НЕТ! Ты счастья своего не понимаешь, вот и отказываешься. Я дар заберу, а ты пожалеешь, обратно прибежишь...". Но тут Лель, ну Пан, то есть… Я его Паном зову – оправдывающимся взглядом Дионис посмотрел на гостей. – Вобщем он влез в разговор и за Мидаса просит: "Сними дар… сними дар". Ну, я снял. Неблагодарные люди!

Глава 44. Продолжение банкета.

За дверью послышались шаги, и в комнату вошла большая компания. Мужчины и женщины несли блюда и большие амфоры с вином. Среди них особенно выделялся высокий, но очень женоподобный мужчина. На кудри его были надеты крупные бусины, лицо нарумянено, глаза подкрашены. Подмышкой он нес музыкальный инструмент, похожий на маленькую электрогитару.

Дионис соскочил и побежал навстречу вошедшим.

- Аполлон, радость-то какая! – кричал он.

Аполлон, капризно поморщившись, нагнулся и подставил толстяку щёку для поцелуя. После достал пудреницу и подправил макияж.

- От меня всегда – Радость! – бросил он Дионису.

Затем подошёл к Ауке и Эхо, сидящим за столом, брямкнул несколько раз по струнам и спросил:

- Восхитились?

- Восхитились - восхитились – саркастически усмехнулась Эхо. Она уже сделала выводы из первой своей влюблённости в Нарцисса и блестящая оболочка её не прельщала.

Но Аполлон принял сарказм за чистую монету. Он сел рядом с ними и налил себе вина.

- О чём речь вели, когда я зашёл? Кто – "неблагодарные люди"? Хотя… люди – они все неблагодарные.

- Да мы о Пане говорили. Пропал он – лебезил перед пришедшим Дионис.

- У всех чего-нибудь пропадает – ответил Аполлон. – У меня вот коровы пропали. Целое стадо. Белые, как снег. Не джерсейские, конечно, но всё равно - очень удойные. Не видели? - повернулся он к Ауке и Эхо.

- Не видели – ответил Аука.

- Не видели - не видели – подтвердила Эхо.

- Не знаю уж… верить ли вам… - поморщился Аполлон. – Вот этот, - он кивнул на Ауку. – он ведь тоже из лесных. И его скотина слушаться должна… Он мог украсть! Но скорее - это Пан. Его свирели все звери слушаются. Зато от моей кифары – впадают в абсолютную кому, хоть чучела живьём набивай! – и он гордо выпрямился.

Аука глядел на Аполлона, и на его живом выразительном лице всё явственнее была гримаса брезгливости. Аполлон сидел, разглядывая себя в зеркало, висящее на стене, и поправлял бусины на волосах. Чем больше он пил, тем больше они сползали и вызывали его божественное недовольство.

А пьянка в зале шла полным ходом. Пригласили музыканта. Робко оглядывая подвыпившую толпу, он сел в уголок и стал играть на кифаре тихую мелодию. Вдруг один из гостей встал и закричал:

- Заткныте его! – и настучал по столу ритм, толпа подхватила. Аука слушал и не мог поверить – лезгинка. Это была именно она. Когда приезжали кавказские торговцы на базар, то всегда устраивали в лесу пикник с шашлыками. Аука следил, чтоб лес после них не загорелся, поэтому всегда прятался рядом, в кустах. Кавказцы были шумные, говорливые, Ауке они не нравились. Но этот танец… он его обожал.

Черноволосый житель Колхиды танцевал и подпевал сам себе, но в круг больше никто не выходил. Танца не знали. Аука не сдержался, выскочил из-за стола. Он ворвался в круг, образованный зрителями, как ураган. Кряжистый, кривоногий, встав на цыпочки, отчего казалось, что ноги его стали ещё более кривыми, старательно повторял все движения, что видел у кавказских торговцев. Он просто рвал в клочья всех своей бешеной неиссякаемой энергией. Колхидец уже выдохся и стоял, отбивая ладонями ритм танца, когда Аука зашёлся разбойничьим свистом и пошёл вприсядку. Но вспомнив, что путает "грешное с праведным", остановился. Зал ревел от восторга и смеха.

Чернявый колхидец протянул ему руку.

- Спасыбо дарагой. Я цар Эсет, ыз Колхиды. Мандарыны прывёз, купышь?

- Не. Я по другому делу, не торговому – отдышавшись, ответил Аука.

- Всё равно, спасыбо дарагой! Приезжай в гости, чачу кушать будэм! Самый дарагой гость будэшь!

Аука сел между Эхо и Аполлоном. Тот смотрел на танец с усмешкой.

- Плебейство.

- Цего? – не понял Аука.

- Танец – плебейство. Танцевать нужно плавно, торжественно. – повторил Аполлон.

- Да сто б ты понимал! – Аука сплюнул себе под ноги.

- Я – Бог, покровитель искусств, воплощение красоты…

Аука почувствовал, как Эхо трясёт. Он повернулся и посмотрел на неё – она хохотала беззвучно до слёз.

- Сто? - тихонько спросил её Аука.

Она обвела лицо рукой и изобразила кривляния Аполлона. Аука обнял её за плечи и шёпотом сказал:

- Не смейся над ним, обидитца есё!

В это время Аполлон встал и крикнул:

- Орфей, немедленно вернись, пока я не гневаюсь.

Глава 45. Орфей.

Юноша, которого прогнал царь Колхиды, вышел из-за занавеси и встал перед Аполлоном.

- Если ты будешь очень стараться, играя, я, так и быть, скажу тебе - как вернуть Эвридику.

Глаза музыканта загорелись надеждой. Он взял кифару, и полилась мелодия. Орфей играл так, что сердце замирало в груди, люди бросили есть и пить, сидели, слушая прекрасную музыку.

Эхо тоже заслушалась. Ей казалось, что кто-то взял её за руку и повёл. По земле, по небу. Они шли, и солнце пронзало облака под ногами… Потом мелодия стихла. В гробовой тишине прозвучал, полный надежды, голос Орфея:

- Скажи?..

- Пшёл прочь! – прошипел Аполлон. – Не заработал ещё, лабух.

И он повернулся с умильной улыбкой к Дионису.

- Представляешь, жену у него змея укусила, ну та, конечно, умерла. А я возьми и ляпни, мол, будешь мне вечно служить, научу, как вернуть Эвридику. Уже полгода ходит за мной, как собака.

Дионис угодливо захохотал над доверчивостью Орфея.

Внутри у Ауки всё заклокотало. Он встал из-за стола и вышел на крыльцо. Там стоял юноша с кифарой за спиной. Аука подошёл к нему и похлопал по плечу.

- Ты молодес! Твоя музыка – зывая. Не верь Аполлону. Исси другого пути. Уходи от него, сейцас уходи.

Юноша внимательно посмотрел в маленькие чёрные глазки и кивнул.

- Спасибо. Прощай. – и шагнул с крыльца.

Аука смотрел на удаляющуюся фигуру, и сердце его сжимали недобрые предчувствия.

Орфей шёл мимо костра, вокруг которого плясали пьяные вакханки. Они были такие опустившиеся, что даже Дионис не пускал их в дом. Одна из них отделилась от толпы и попыталась обнять Орфея. Даже с крыльца было хорошо видно, как его перекосило от отвращения. Он оттолкнул вакханку, а та стала громко визгливо кричать про "женоненавистник" и "бей его, девочки". Разъярённые бабы бросились на Орфея. Аука зарычал как медведь в ярости и кинулся ему на помощь. Но было поздно. Одна из взбесившихся раскроила Орфею голову камнем. Юноша лежал, раскинувшись, и глаза его недоумённо смотрели в предзакатное небо. Аука поднял Орфея и нежно понёс к дому, как мать несёт дитя. Сердце его кричало и выло от боли раненым зверем.

Гулянка из "дворца" переместилась на улицу, гости высыпали порезвиться у костра. Они глядели пустыми мутными глазами на происходящее, и на Ауку с телом Орфея на руках. Его страшная ноша не трогала их душ, они продолжали веселиться. Аука опустил тело на ступени и сел рядом.

Подошедший Аполлон ткнул Орфея вышитой туфлёй в бок.

- Ну, вот. Я же сказал, что помогу ему найти Эвридику, она в царстве Аида и он теперь там же. Убили – и ладушки. А то я уже начал думать – не играет ли он лучше меня… Всё, не играет. Убирай это подальше. Зачем падаль притащил, выбрось где-нибудь. Друзья, идём продолжать праздник! – крикнул он остальным зевакам. И начал брямкать по струнам кифары, завывая, как мартовский кот. Дионис угодливо захихикал и побежал впереди всех.

Когда все ушли, Аука увидел, что Эхо сидит на краешке крыльца и тихо плачет. Он подошёл к нимфе и вытер слёзы своими грубыми ладонями.

- Не плаць. Он сейцас узе со своей Эвридикой.

Эхо выразительно посмотрела на удаляющегося Аполлона.

- И из-за него не плаць. Он не стоит этого. Аполлон вроде бы зывой, а дусой – мёртвый. А Орфей – вецьный.

Нимфа встала и улыбнулась сквозь слёзы. Сходила в зал, сорвала одну из занавесок, и они закутали Орфея. Аука взвалил на тело плечи и пошёл к костру.

- Дров! – велел он жене. Эхо метнулась в сторону леска и вскоре вернулась с большим ворохом веток.

Костёр взметнулся бешеным пламенем.

- Есё дров! – приказал он протрезвевшим вакханкам – зыво, зыво, бабоньки. Не бога провозаем – Целовека!

Эхо достала дудочку. И мелодия заструилась в ночи, виясь вокруг пламени, рассыпаясь искрами и качаясь ночными тенями.

Одна из вакханок встала. Она взяла амфору с вином и плеснула в костёр. Жидкость вспыхнула синим огнём.

- Девочки – хрипло крикнула обрюзгшая тётка – это даже не вино… На что жизнь потрачена!

Она пнула амфору, развернулась и ушла в ночь. А жидкость из горлышка пульсирующе лилась в костёр, потом тише, тише. Словно кровь из умирающего тела…

Погребальный костёр ревел. Вакханки лили в него ту бормотуху, что давал им Дионис, и безмолвно уходили в ночь.

Как они будут жить, что их ждёт, Аука не знал. Он смотрел на строгое, враз повзрослевшее лицо Эхо и понимал, что детская наивность в ней невозвратно закончилась.

А во "дворце" гудёж шёл полным ходом.

Огонь вспыхнул ярко, дожирая последние сучья и во взметнувшемся отблеске, по другую сторону костра, стал ясно виден блеск отполированного щита.

- Здравствуйте, дети. – прозвучал знакомый голос. – Я же говорила, что знакомство с Дионисом не принесёт вам ни удовольствия, ни знания.

- Накаркала – ответил ей Аука.

- Не "накаркала", а логически вывела. В свете костра очки Афины блестели, делая её похожей на сову, а тонкий чуть горбатый нос еще больше усиливал сходство.

- Видишь ли, милок, если ты стоишь под яблоней и ждёшь, что на ней свёкла поспеет… Ты можешь вечно ждать, но результат будет предсказуем. – Афина вздохнула и махнула рукой. – Трудно это, дети…

- Сто трудно, знать, сто на яблоне картоска не растёт?

Афина посмотрела на Ауку мягким взглядом поверх очков.

- Да, мой дорогой. Трудно - знать. Знать, что ждёт того или иного человека и не ошибаться в расчётах. Понимать, что дорога его ведёт к обрыву и не иметь возможности это изменить…

- Запрети.

- Они же люди! Да ты только запрети, они валом туда повалят. Порой, чтоб научить человека приходится делать ему больно. А если ты любишь этого человека, и тебе его боль гораздо горше твоих собственных бед? Если он не поймет урока, то все твои усилия – прах, а проблему ты так и не решил. А если сделает правильные выводы… То вывел он их сам, а ты, учитель, оставайся. От тебя было больно. Этого никто не забывает. Скажи, Аука, как жить с этим? Мудрость – это нож в сердце, это стон душевный на каждом шагу. Да знаю я, почему Дионис пьёт. Он пытается страхи и сомнения свои в вине утопить... Куда пойдут вакханки?

- Знаес, кто-то из них помозет сироте. Кто-то подаст слепцу кусоцек хлебца. А сидеть здесь и квасить – луцсе? Они Орфея убили. Бог им судья – покачал головой Аука.

- Кого из обширного списка Богов ты имеешь ввиду? – пошутила Афина.

- Только одного. И ты его знаес, зенсина.

Афина вздрогнула и посмотрела на Ауку. Лицо его, обычно живое и весёлое, было непроницаемо, как лик египетского сфинкса.

- Так я чего пришла, - засуетилась она. Очень не любила богиня мудрости, когда кто-то мог в её душу заглянуть глубже дозволенного и увидеть мысли её такими, какими их подумали, а не как сказали. – Чего пришла-то… В Немейской долине лев завёлся, жрёт народ, зараза. Зевс мольбы слушал-слушал и спрашивает вчера: "У нас что, героев нет справиться со львом? Афина, пошли Геракла. Ему работы на пару дней, а у меня галдёж в храмах кончится". Я покивала, конечно. А что говорить-то? Ну и к вам, понятно.

- Не, у нас – дела. Нам к Аполлону бы попасть… Он Пана иссет, и мы иссем. Будем вместе искать.

Афина нахмурилась.

- А людям помочь?

- Оцень далеко. Идти долго.

- Это… Это - без проблем. – Афина сняла плащ и набросила сверху на Эхо с Аукой.

Глава 46. Немейский лев.

Будто смерч закружил, закрутил их, взбил пыль под ногами. А когда красное полотнище упало, то Дионисова "дворца" рядом не было, Афина крепко держала их за плечи.

- Тихо – прошептала она и прикрыла им рты своими узкими ладошками, пахнущими лавандой.

К темноте глаза адаптировались практически сразу, но лучше бы они не видели того, что милосердно скрывала ночь.

Лев был огромен. По-видимому, в нём сработали все затаившиеся гены, и он родился непохожим на обычного льва. Прошлое иногда напоминает о себе, проявляясь в разных видах. То теленок родится длинношерстным, как дикие яки. То у человека лицо похоже на доисторического питекантропа. А тут - пещерный лев. Ростом с быка, с черной гривой, полосатой шкурой. Обычный пещерный лев. В стародавние времена такие хищники охотились на мамонтов. И достаточно успешно. А вот у этого зверя с охотой как-то не ладилось… Во всяком случае, вид у него был… Стиральная доска казалась пышкой по сравнению с этим музейным скелетом.

В это время из сарайчика вышла женщина. Она подоила корову и несла молоко в подойнике. Либо о ней судьба позаботилась, либо хищнику насолить хотела, но… женщина поскользнулась и упала. И упала она как раз в тот момент, когда лев прицелился и прыгнул. Как всякое хорошо брошенное большое тело, которое промазало мимо своей цели, он со свистом пролетел над ее головой и врезался в стену коровника. Хлипкое строение повалилось, из руин выскочила корова. Она тоже вспомнила свое древнее прошлое, задрала хвост и умчалась с такой скоростью, что любая газель умерла бы от зависти. Большой кот сидел, оглушенный ударом и утробно тихо мяукал. Он, похоже, все силы вложил в прыжок, и, оценив скорость коровы, решил, что этот поезд ему не догнать. Он повернулся к тому месту, где упала женщина, но и туг добыча его уже не ждала. Осталась только белая лужа пролитого молока. Лев, обнюхав лужу, стал торопливо лакать. Он тщательно вылизал все молоко, даже землю под лужей отшлифовал языком.

Аука очень внимательно наблюдал за противником, которого завтра должен будет убить. Зверь выглядел очень сутулым и несчастным. Он даже не прятался, шел открыто в лунном свете, не обращая внимания, на то, что виден, как на ладони.

Афина наконец отпустила их рты, и Аука на всякий случай уточнил:

- Этого убить?

- Да! – тихо ответила Афина.

- Тебе коров зертвуют? – деловито спросил лесной человечек.

- Да так, падаль всякую. Бараны приличные ещё попадаются, а коровы – так, третий сорт...

- Тасси к его логову всё, сто тебе не годица. И нозык мне дай. Он внимательно осмотрел её вооружение и ткнул в кривой булатный нож, висящий на поясе. Афина безропотно сняла нож и подала Ауке. Внимательно осмотрев лезвие, Аука взмахнул им и рассёк пополам деревце, стоящее рядом.

- Ницего, пойдёт. Бывают и луцсе, но сто тебе объяснишь, ты зе зенсина…

И повернувшись к Эхо: - Посли, постуцимся к людям, переноцуем. Утро вецера – мудренее! – важно заметил он. – А мясо стоб сегодня узе у логова лезало! – и строго посмотрел на богиню.

- И есё. Хлебца нам дай.

Афина покопалась в заплечном мешке, достала круглый каравай и примерилась ломать его пополам. Аука протянул руку.

- Не змись, целый давай. Там, - он кивнул на хижину, - похозе, детей много. А тебе есё позертвуют…

Он забрал у Афины булку и сунул в руки Эхо.

- Пойдём узе.- И они удалились в сторону хижины.

На стук в дверь долго не отвечали. Эхо подошла и постучала в окно. Ставня приоткрылась и оттуда показалась любопытная детская рожица. Эхо, быстро отломив краюшку хлеба, протянула её малышу. Раздался радостный визг. Ещё некоторое время что-то отодвигали. Когда шум прекратился, в тусклом проёме открывшейся двери, предстала картина полного разгрома. Аука и Эхо вошли внутрь, и двери за ними сразу же захлопнули. Мать семейства сидела на полу у стены, бледная как смерть. Мальчик лет четырнадцати командовал тремя малышами, которые двигали стол. Эхо, склонившись над женщиной, приложила руку к сердцу. Оно билось бешено, будто пыталось вырваться из груди и бежать прятаться.

Эхо подала каравай старшему мальчику и кивнула на малышню, а сама взяла ведёрко с водой, стоявшее в углу комнаты, тряпочку и стала нежно оттирать женщине лицо. Постепенно дыхание у хозяйки выровнялось, а в глазах появилось осмысленность.

Мальчишка, тем временем, порезал хлеб на семь равных частей, поставил на стол остатки молока и тихо позвал:

- Пожалуйте, путники. Правда, кроме этого молока мне предложить вам нечего.

- Ницего. Сами кусайте.

- Мы не можем не покормить гостей! Нас Зевс накажет. Не отказывайтесь, пожалуйста.

Аука и Эхо подошли к столу и, поклонившись хозяйке и старшему мальчику, сели и отломили по маленькому кусочку хлеба. Малыши подходили по очереди, осторожно брали из рук старшего брата свои порции. Наконец, он подал матери последний кусок и сел возле неё.

- Кто вы, не побоявшиеся идти ночью? – всё ещё испуганным голосом, спросила хозяйка.

- Ницего не бояца – только идиоты. Мы осторозно сли. Я – Аука, а это моя зена. Её зовут Эхо.

- Эхо-Эхо – кивнула нимфа.

- Я – Прокна. Он, - женщина показала на старшего мальчика – Икарий. А эти три спиногрыза родились, когда мой муж пропал. Вот такой сюрприз. Я им даже имен давать не стала. Разве выживут они у нищей вдовы?! Ладно бы один, а то сразу три… - и она горестно махнула рукой. – Лев корову съел…

- Не съел, она убезала – поправил её Аука. Найдёте завтра, Икарий пусть иссет.

- Я завтра иду льва убивать. Мелкие пусть ищут. – не согласился парнишка.

- Нет уз. Лев – насе дело, корова – васе. Сам лови своё зывотное. – строго сказал Аука.

- Пожалуйте спать, гости – хозяйка указала на деревянную кровать с матрасом набитым соломой.

День был тяжелый, и все быстро заснули, словно провалились в чёрную яму…

Глава 47. Охота.

- …Эй, просыпайся зе! – Аука тряс Эхо за плечо. А ей так не хотелось вставать… Снился домик с самоваром и звуки папиной свирели. Она улыбнулась и раскрыла глаза. Солнце ещё не выглянуло из-за гор, и небо было задумчиво-розовое. Ребятишки ночью забрались на кровать и как котята, свернулись под боком у гостьи. В голову настойчиво стучалась, тщательно изгоняемая разумом, мысль, что нужно идти – убивать огромного льва. И это утро, может быть последним в их жизни. Жалко. Но утро всё равно хорошее – тихое, тёплое.

Аука и Эхо вышли из домика и направились по следам ушедшего льва. Лев, похоже, припадал на одну лапу, след от неё был более чёткий и ясный.

Отпечатки лап рисовали события прошлой ночи. Зверь, слизав молочную лужу, направился в сторону ущелья за холмом, там он пытался догнать оленя, но безуспешно. Пошёл в сторону скалистого распадка, в самом низу которого бежала небольшая речка. На камнях следы пропали, но всё и так было понятно. Вход в пещёру, где жил лев, был ясно виден. Афина выполнила поручение, и, пока лев гонялся за оленем, положила у входа в логово коровью тушу. Внутренностей и одной ноги у коровы не было, значит, лев нажрался и спит.

Аука осторожно двинулся к пещере, оставив Эхо на месте. Она села на травку, а в голове всё крутилась чудная мелодия из сна, и просилась выйти наружу. Она тихонечко сыграет, это будет как голос птицы и лев ничего не заметит, мало ли птиц поёт по утрам… Эхо достала свирель и приложила к губам. Над ущельем полились звуки, будто весенний дождь падает на землю, а навстречу ему начинает расти трава, распускаются цветы.

Птицы откликнулись сразу и все, что были в округе. Они прилетали и садились рядом с источником чудных звуков. Голоса их вплетались в звуки свирели, делая мелодию ещё более чарующей. Из леса начали выходить животные и располагаться неподалёку, чтоб слышать всё, не пропуская ни малейшей нотки. Последним пришёл вчерашний лев. Он устало вздохнул и лёг у ног нимфы, замурлыкав по-кошачьи. Правда, его мурлыканье было больше похоже на звук от небольшого трактора, но льва это ничуть не смущало, тем более оно очень уместно вплеталось в общую мелодию. Вернулся Аука и присел рядом с женой на корточки. Эхо перестала играть и, убрав свирель, почесала льва между ушами. Огромный кот перекатился на спину и подставил ей брюхо – "Мол, почеши".

- Ну всё, мозно и убивать, - Аука был удивлён происходящим и не знал как вести себя дальше.

Звери разошлись, птицы вернулись на свои деревья, и только огромный лев вёл себя как воспитанная собака. Убить его не представляло труда, но теперь уже, рука на него не поднималась. Аука хотел погладить могучую грудь, лапы, но лев поскуливал на любое прикосновение. Присмотревшись, Аука ужаснулся. Похоже, этот гигант поохотился на дикобраза, и мелкие обломки игл торчали повсюду. Местами раны уже начали гноиться, и зверь явно страдал от боли. Так вот почему он хромает! Вот почему он стал охотиться на людей – другую добычу он просто не догонит. Да и людей он не много наловил. От голода шкура льва смотрелась как старая тряпка.

- Да-а… - протянул Аука. – от такой зызни и маму родную созрёс.

Он дёрнул за одну из колючек, лев взвыл от боли и размахнулся, чтобы нанести удар, но с видимым усилием, взял себя в лапы и драться не стал.

- Не рыци – не люблю! – нахмурился Аука и повернулся к Эхо – Сыграй ему сто-нибудь, ну, например - "Спят усталые игруски, коски спят…".

Эхо вопросительно подняла брови.

- А-а, ну да, ты зе такое не слысала. Это я в одной деревне подслусал. Называеца – те-ле-пе-ре-да-ца. Запоминай:

Спя-ят уста-лы-е иг-ру-ски,

Кос-ки спя-ят.

Мя-со, кос-тоцки в кор-му-ске –

Здут ко-тят…

Дазе сказка спать лозытся

Цтобы ноцью нам присница.

Глазки закрывай

Баю – бай.

- Дуди, цего здёс то?

Эхо кивнула, и, подхватив мелодию, заиграла дальше. Лев зевнул пару раз и стал кружиться, выискивая место, где лечь. Аука подошёл к нему и стал чесать за ушами. Зверь грохнулся ему под ноги и, перевернувшись на спину, захрапел. Сделав нимфе жест, чтоб продолжала играть, Аука сел рядом со зверем и принялся выискивать занозы. Иглы дикобраза имеют одну природную особенность: у них крючки на концах, и ещё – они очень хрупкие. Если сильно дёрнуть, то ломаются, оставляя в теле занозу. Найти ее намного труднее, а боли она вызывает ничуть не меньше целой иглы. Аука начал свою кропотливую работу. Он отыскивал обломки игл в коже и вырезал их аккуратно. Колючек было много, в морде, груди, подмышках. Но больше всего их было в подушечках огромных лап. Да, тот дикобраз серьезно защищал свою жизнь… Лев беспокойно крутился во сне, но работе не мешал. Аука торопился, как мог, и вскоре пациент напоминал решето с крупными дырками.

Не смотря на занемевшие губы, Эхо продолжала играть колыбельную.

- Концяй дудеть. Инаце я эту мелодию возненавизу.

Эхо убрала свирель, а губы остались сложенными дудочкой.

- Фуф, фуф, фуф… - она дула и не могла остановиться.

Аука метнулся к ней и стал растирать её скукожившиеся щёки.

- Ты цего?! – закричал Аука – Устала?

- Устала-устала – отозвалась Эхо и улыбнулась.

Лев заворочался, просыпаясь.

- Как зе он ходить будет, я лапы-то расковырял… - Аука смотрел в задумчивости на львиные лапы… на свои ноги в лаптях… Это же выход!

- Гладь его, потом мяса от логова принеси, стоб позрал немнозко. – И, пританцовывая на ходу, Аука убежал к лесу.

Эхо сидела возле льва и кормила его аккуратно нарезанными кусочками мяса. Зверь откровенно наслаждался жизнью. Столь удачного поворота судьбы у него ещё не было. И наплевать, что лапы в дырках, зачем вставать, если за мясом не нужно бегать – его и так суют в пасть, а ещё – чешут, чешут…

Глава 48. Ты пойдешь с нами.

К полудню Аука вернулся, таща в руках обувь для льва. Огромные плетёные сковородки с завязками.

За это время Эхо привела льва в порядок, и он смотрелся уже много приличнее. Грива распушилась, как у плюшевой игрушки, шкуру начистили пучком травы, убрав репьи и колючки. Пузо его раздулось как шарик. Лев лежал с высунутым языком и громко быстро дышал.

- Знаес, по-моему, он улыбаеца… - сказал Аука. – А, ну-ка, киса, давай лапки… Будем вместе мерить тапки… О! А я – поэт! – И почесал льву брюхо.

Зверь с готовностью перекатился на спину. Лапы торчали вверх как четыре столба.

Выложив дно плетёнок подорожником и чистотелом, Аука нахлобучил их на изрезанные передние лапы и крепко примотал завязки. Лев не возражал. Такая жизнь его явно устраивала. Сытно, приятно, а если этим странным людям хочется примотать ему что-то – пусть.

Афина в ущелье появилась абсолютно внезапно и с обнажённым мечом. Она достаточно профессионально размахивала им перед собой, со свистом рассекая воздух.

- Афина, цего масес-то? – спросил Аука.

Афина перестала размахивать и огляделась вокруг.

- Я… А… А я думала, вас уже лев сожрал… Этот вот…

Лев изготовился к прыжку. Лапти мешали ему, но так запросто терять привалившее счастье, он был не согласен. Эхо подошла и успокаивающе положила руку ему на голову. Она была ненамного выше льва, а Аука – тот вообще был с ним вровень. Лев безропотно сел. Раз эта девушка, ухаживающая за ним, считает, что тётка с мечом не опасна…

- Вы что сделали? – Возмутилась Афина. – Вы что, с ума сошли?! Ведь было сказано ясно и чётко – пошли и убили. И что теперь делать?

- Ну… ты зе – воин. И нозык у тебя есть. Убей! – улыбнулся Аука.

- Я? А почему я? Он ведь защищаться будет…

- Ну, не убивай. – и снова улыбнулся.

- … А он опять людей жрать будет. Да, что у него с лапами?

- Операцыя – ответил Аука.

- Какая? Зачем? – Афина была явно удивлена.

- Он охотица смозет. На зывотных. Убивать оленя, быка… Сам.

- Вы точно сошли с ума! Здесь же людей больше, чем оленей, а дикое зверьё в нужном количестве… ну, в Африке если только…

- Помозес нам добраца?

- Что ж я наделала… Связалась с вами, - ныла Афина. – Зевс узнает – шею намылит…

- Чиссе будес – засмеялся Аука.

- Не могу я вас через море переправить. Вообще нигде со львом переправить не могу…

- А есё, хоцу каздый день полуцать пусть парсывое, но мясо – коске. Ну а если и краюску хлебуска принесёс – совсем молодес.

- И вы уберёте его? – Афина кивнула на льва. – Отсюда подальше… Будет вам и хлеб и мясо и вообще: чем смогу – помогу. Только уведите это чудовище…

Эхо быстро закивала, потом села и написала на земле – "ГДЕ ПАН?"

- Не знаю, дитя. Искала. Или умер, или прячет его кто-то.

Эхо вздохнула. Она любила отца и готова была жизнь отдать, лишь бы встретиться с ним.

Лев долго смотрел на беседующих, пытаясь понять – будут ли его ещё кормить. Но это коренастый мужичок и высокая дама, от которой пахнет страхом, разговаривают и не обращают на него внимания. Как сороки, трещат чего-то… Какой в этом смысл? Уж лучше б поели. Вон коровий скелет валяется, мяса там, конечно, уже нет, но кости-то могут взять. Погрызли бы, ему не жалко – он щедрый лев… Но нет. Трусливая дама вдруг исчезла, мужичок сказал ещё что-то своей подружке, та поднялась и пошла за ним следом. Его бросают? Они что, ополоумели – оставлять его… И что значит "Кыс-кыс"?... Девушка оглядывается… машет рукой. Может нужно идти следом?

Лев встал, потянулся и поплёлся следом, поскрипывая новыми лаптями. Лапы ещё побаливали от порезов, но больше ничего не кололо. Лев ступал и прислушивался к собственным ощущениям. Он может не хромать!

Огромная кошка, мяукнув от восторга, кувыркнулась по земле. Он скакал и подпрыгивал, поднимая тонны дорожной пыли, как беснующийся бульдозер.

Дорога вернула их обратно в деревню, где останавливались на ночёвку. Икарий возился на огороде, а малыши рвали придорожную траву и таскали к дому.

- Привет! – закричал им Икарий и осекся, когда Ауку и Эхо могучими прыжками догнал лев.

- Не бойса! – крикнул Аука. – Мы его уводим. Он не будет зыть здесь.

- Вы его в плен взяли? – недоверчиво спросил Икарий, боясь приближаться.

- Зацем? Так – договорились.

- А я корову нашёл, обратно привёл. Так эта зараза забежала в дом и не выходит. Вон мелкие ей траву таскают. А мать за глиной ушла, чтоб сарайку наладить.

- Кланяйса маме. И зывите сцастливо! – попрощался Аука.

- Сцастливо – сцастливо! – повторила за ним Эхо.

Малыши остановились поодаль и долго махали ручонками вслед.

Глава 49. Ночная дорога.

Солнце уже клонилось к закату, но это было только на руку. Львы не лошади – обычно по дорогам не ходят, а вызывать панику у местного населения – не входило в их планы.

Да-а… Ночи в Греции прекрасны, тут уж не поспоришь. Небо чёрным бархатным пузом наваливается на землю, словно обнимая всё вокруг. Звёзды огромные, как яблоки, висят над головой. Кажется, подними руки и рви их с небес, сколько нужно. Полуденный жар отступил, но земля пышет теплом, а воздух щекочет тело лёгкой прохладой. Запахи становятся такими яркими: …здесь проходил олень… розы, скрытые тьмой, цветут неподалёку. А ещё цикады. Они надрываются своим мелодичным треском в каждом кипарисе, словно призывая ночь никогда не кончаться.

Так и шли они, пока небо не окрасилось в ожидании солнца в розовые цвета. Увидав небольшой храм Афины, путники повернули к нему. На стук открыла престарелая жрица, и долго пререкалась с Аукой, не желая пускать его внутрь. Пришлось позвать льва, прячущегося в кустах, и вопрос решился сам собой.

- Афина! – закричал Аука.

- Афина-Афина – отразили стены храма.

Богиня появилась в халатике поверх ночной сорочки и с мечом в руках. Она зевала.

- Чего тебе, в такую рань?

- Цего – цего… льва кормить надо! Это тебе – "рань", а мы сли всю ноць.

Афина кивнула и исчезла. Через пару минут появилась с освежеванным барашком.

- Вчерашний. Бери. А сегодня ещё ничего не жертвовали – и она протяжно зевнула. – Я пойду спать, а?

- А мы цего есть будем?

- В самом дальнем помещении есть кухня. Жрицы все разбежались, а там… - она принюхалась. – Каша. Пшённая. Учти, подгорает уже. – и исчезла.

Эхо бросилась искать кухню, а лев уже пристроился к барашку. Чистенький, без шкуры… Плеваться волосами не придётся. Благодать! Правда, лапти есть мешают. Зверь подошёл к Ауке и протянул ему лапу.

- Цего тебе? А-а, разуца. Ну, давай. – и сноровисто размотал завязки на лаптях. Осмотрел раны – удивительно крепкий организм у этой кошки! Порезы почти все затянулись и его можно больше не обувать. Лев вернулся к барашку, а Аука стал осматривать храм.

Распахнутая дверь за спиной пропускала рассветные лучи, но храм всё ещё оставался в полумраке. Напротив входа, в центре зала, стояла статуя Афины из белоснежного мрамора. Скульптор был столь талантлив, что статуя казалась живой, ткань одежд тончайшей. А переменчивый утренний свет оживлял мраморный лик, делая его то равнодушным, то радостным. Аука потрогал каменное чудо. Вот кому стоило поклониться и вознести хвалу. Бог создал человека по образу и подобию своему, вылепил из глины… А когда человек попросил создать ему счастье, то Бог вложил в его руку оставшийся кусок сырой глины и сказал: "Твори". Этот скульптор свой кусок использовать умеет.

За статуей было помещение для "жертв", склад по-нашему. В нём оказалось много интересного: красивые раковины, камни, куски материи, ленты. Аука оглянулся вокруг: сколько люди всего натащили, и нужного, и разной ерунды. Разбирать это всё богиня, похоже, не успевала.

Голод начал пощипывать желудок, и Аука поспешил в кухню.

Эхо уже накрыла на стол и ждала его. Аука кушал и представлял, как приведёт Эхо в свой бревенчатый домик, где тоже есть печка и самовар… как будут они перекликаться с грибниками в лесу… - он улыбнулся нимфе, и она, будто прочтя его мысли, мечтательно вздохнула.

Глава 50. Кони.

В дверь кухни тихонько постучали. Когда Эхо открыла, на пороге стояла старая жрица.

- Я посижу где-нибудь в уголочке, пока вы не уйдёте, можно? Я не буду мешать, и не буду ходить в зал, где лев. В деревне никто не открыл мне, все боятся.

- Цего, ты сто ли кусаесся?

- Нет, не кусаюсь. Они боятся коней. Какой-то герой привёл в Афины коней Диомеда, а Эврисфей, царь тамошний, их испугался и выпустил. Пусть, мол, уходят. Вот они и припёрлись сюда.

- Ну и сто? Ницьи кони, хоросо зе. Поймайте – будут васы.

- Да чтоб их звери задрали! Ты разве не знаешь, что кони Диомеда – людоеды?! – всплеснула руками жрица.

- Лев тозе был людоед, но мы его вылецили. Он тихий, мы его в Африку везём.

- А этих коней… Их всегда только мясом человеческим кормили.

- Это невозмозно. Кони траву едят, они зе здохнут от мяса.

- Да лучше б сдохли! Вон, вчера мальчонка спрятаться не успел… Ахметом звали… - слёзы душили старуху, она с трудом сдерживала рыдания. – Пустите меня, а?

Эхо, взяв её за руку, потянула к столу.

- Храни тебя Афина, доченька! – расплакалась старушка.

Аука подошёл к окну. Мечты о домике с печкой и берёзкой быстро исчезли, уступив место новым событиям. Идиллическая картинка сменилась реальностью. Кони – людоеды… Однажды в его лесу поселился медведь, сбежавший из цирка. Он умел ездить на велосипеде и пить вино. Когда мишка подобрал велосипед грибника и поехал по дороге, то попадавшиеся навстречу машины слетали в кювет, а потом люди долго судачили об оборотне. Даже крёстным ходом вокруг деревни ходили! Аука жалел зверя, понимая, что он не виноват. Люди ему жизнь сломали, подорвали здоровье. И мишка не пережил зимней спячки.

Но тут… Люди, конечно, опять своими руками создали себе проблему, но жалости к этим коням Аука не испытывал.

Эхо достала дудочку, и попробовала наиграть. Аука побарабанил пальцами по окну.

- Нет. Не полуцица. Они совсем испорцены. Я их так убью.

Эхо уразумела, что Аука её с собой не возьмет и умоляюще прижала руки к груди.

- Нет. – сказал он тоном, с которым она спорить не решилась. – Льва – возьму, а ты останесся с матуской – он кивнул на жрицу. Старуха обняла Эхо за трясущиеся плечи.

- В бою не место женщине, дочка. Он будет думать и волноваться за тебя. И может допустить смертельный промах.

Аука повернулся и вышел в зал за львом. Огромная кошка, сожрав барашка, выглядела достаточно голодной. Глаза его в полумраке храма блеснули жёлтым огнем, и лев хрипло мяукнул.

- Пойдём. – сказал льву Аука. – Есть достойная добыця – кони, которым вредно зыть.

Лев встал, и пошел за хозяином.

Солнечный свет резанул глаза. Аука прищурился и остановился на портике, принюхиваясь к запахам, что принёс ветер.

Лев тихо рыкнул, хлестнул себя хвостом и спрыгнул со ступеней. Походка этого великана стала абсолютно бесшумной.

Они вошли в рощу. Тени от деревьев полосатили землю, и рыжая палая листва хорошо маскировала льва, делая его практически невидимым. Кони были недалеко. Они притаились за миртовыми кустами, подстерегая добычу. Возле леса пастушок гнал стадо. Коровы, козы проходили мимо зарослей мирта, но эта добыча не интересовала двух гнедых с налитыми кровью глазами. Видимо ждали, когда к зарослям приблизится пастушок. Мальчишку трясла нервная дрожь. Пытаясь успокоить себя, он играл на флейте, но мелодия получалась прерывистая и всхлипывающая. Стадо чувствовало его неуверенность и шло, как вздумается, а точнее, пёрло прямо на засаду. Кони злобно заложили уши и приготовились к атаке. Аука указал льву на куст, и тот послушно пополз занимать позицию, сам же – обошёл коней с другой стороны, словно зажимая в клещи. Он видел их прямо перед собой: могучие копыта взрывали землю. Статные, холёные, эти лошадки могли быть украшением любой конюшни… А что из них сделал неразумный хозяин…

Из-за куста напротив, как призрак, показался лев, пришла пора наступать. Аука резко встал и зарычал по-медвежьи. Кони от неожиданности шарахнулись в сторону – прямо к поджидающему льву. Они его увидели, но было уже поздно. Лев всем весом обрушился на ближайшего и сломал ему спину. Тут же метнулся в сторону второго.

Но и Аука не зевал, он уже висел на шее коня и короткими взмахами маленького ножа перерезалал артерию на горле лошади. Страшный львиный рык заставил Ауку резко обернуться. Хищник прыгнул и уже летел в его сторону, как чудовищный снаряд. Быстро сообразив, что верный друг и ему впопыхах спину сломать может, Аука спрыгнул и откатился в сторону. Лев приземлился на коня так, что у того ноги подломились, а голова вывернулась в неестественное положение. И разразился победным рыком, который ещё долго гулял отзвуками по окрестным холмам.

- Всё. Концерт оконцен. – сказал Аука сам себе.

И вышел к пастушку, который не мог пошевелиться от страха. Всё стадо разбежалось, а он был не в силах даже руку поднять. Аука взял его и потянул к тому месту, где лежал первый растерзанный конь. Второго лев начал жрать сразу – пока не остыл.

- Видис, нету больсе коней. Не бойса. - Аука старательно не давал пастушку оглянуться на обедающего льва. – Иди, зыви спокойно. И скотину собери, заблудяца есё, залко будет…

Пастушок кивнул послушно и испуганно побежал прочь.

Аука проводил его чуть-чуть, потом вернулся ко льву и присел рядом. Надо же присмотреть за ним! Или за людьми, чтоб не забрели где не надо. Как винить льва, если он, защищая свою добычу, убьёт человека пришедшего случайно.

Аука сидел и думал. Мысли в его голове роились как пчёлы: Какие люди разные… Бог им всем дал возможность творить, но один сделал прекрасную статую, а другой – коней-людоедов. Один поймал диких тварей и привёз, чтоб посмотрели и убили, а другой – выпустил на свободу среди беззащитных селян…

Полуденное солнце прогревало землю, рядом слышалось равномерное чавканье. Аука и сам не заметил, как уснул.

Проснулся оттого, что в него тыкали чем-то тёплым и влажным. Отмахнувшись, он попытался уснуть опять. Но всё повторялось. Аука сел и раскрыл глаза. Лев сидел напротив. Он притащил оставшуюся от лошади ногу и был твёрдо намерен покормить хозяина. Ну, как же… Добыли вместе, а ел он один… и вознамерившись восстановить справедливость, лев тыкал конской ногой Ауке в рот.

- Отвязысь! – отплёвываясь, крикнул Аука.

Лев, обидевшись, отвернулся.

- Ладно, не дуйса. Хоросая кыса! Хоросая… - Аука отрезал задние ноги от нетронутой лошади, перевязал их сплетенной из лыка веревкой и навьючил на льва.

- Ты здоровый, тассы. Это завтра созрёс.

И они пошли обратно к храму.

Эхо стояла на ступенях, в полной решимости идти его искать, а жрица умоляла её остаться.

- Я глязу, ты воорузылась! – засмеялся Аука, подходя ближе.

Эхо бросилась обниматься. Аука выхватил из её рук самодельное копьё.

- Та-ак, церенок от метлы… нозык - кухонный взяла?...

Эхо согласно закивала.

- Взяла-взяла.

- И прикрутила-то как процно! – похвалил он новоявленную воительницу. – Оставь нозык хозяйке, проссяйся с ней и пойдём. А то солнце садица.

- А коней-то убили? - поинтересовалась старая жрица.

- А как зе инаце. Коску-то кормить чем-то надо. – и он махнул в сторону льва, который гордо стоял, навьюченный лошадиными останками.

- Ну, просевай, бабуска! – он поклонился хозяйке.

Старая жрица обняла их обоих и поцеловала.

- Сердечное спасибо вам, избавители.- и сунула им в руки узелок с едой. – Доброго пути!

Глава 51. Копьё Артемиды.

Утро застало их в дороге. Поблизости не было ни храмов, ни деревень, где можно было бы отдохнуть и перекусить. И компания свернула с дороги к зарослям кипарисов. Веревки, удерживающие добычу на спине льва, разрезали, конские ноги грохнулись оземь. Лев сразу лег завтракать. Аука с Эхо так устали, что предпочли сон еде, нарезали веток для постели и провалились в сон, будто в омут.

Душные липкие видения терзали Эхо, не давая ей отдохнуть: "…Аполлон пинает тело Орфея, а попадает в грудь Эхо. Как это обидно и больно… Она, застонав, хватается за сердце. Увидев, Аука переворачивается через голову и превращается в пещерного льва. Мощным прыжком он бросается на обидчика, уронив того на спину. Клыки льва уже в миллиметре от горла, а Аполлон хохочет… Он смеётся всё громче и страшнее, а потом превращается… в Пана. Отец, замученный, бледный, ждет смерти. Лев готов сомкнуть клыки, а Эхо не может ничего изменить... Вдруг её прорывает крик: "Нее-ет!!!"…

И проснулась. Она действительно крикнула! Сев и оглядевшись, Эхо увидела человека с копьём, он остановил руку в броске, ошарашенный ее криком, и замер в нелепой позе. Она соскочила и бросилась между человеком и львом. Попыталась повторить свой крик, но магия сна уже прошла. Эхо снова стала безмолвна. Неожиданно из кустов вылетела, по всей видимости, отставшая от хозяина собака. Она со злобным лаем бросилась на Эхо, но в этот же момент столкнулась взглядом со львом. Бедное животное пыталось остановиться на бегу, но лапы отказались повиноваться разуму и, не найдя другого выхода, пёс просто подогнул их. Законы физики – неумолимы. Повинуясь инерции, собака кубарем прокатилась мимо нимфы и воткнулась в грудь льва. Царь зверей был озадачен. Как понять это мелкое дерзкое существо? Если оно атакует, то почему хвостом вперёд? Или пёс прикатился выразить почтенье, тогда почему так злобно лаял вначале? Лев понюхал собаку и осторожно лизнул. Такого воя ещё не слышали просторы Древней Греции. Псина убегала, обгоняя звук собственного визга. Так банально дисквалифицировалась мифическая собака Лайлап, дар Артемиды, "неотступный и неумолимый охотник".

Мужчина, приведший собаку, так и стоял в кустах, но уже с опущенным копьём. Выйти на поляну он не решался, бежать – тоже. Охотник чувствовал себя неимоверно глупо и понимал, что это заметно со стороны.

- Ты долго собираесса там стоять? – обратился к пришельцу уже проснувшийся Аука.

- Кто, я? – человек попытался изобразить непринуждённость.

- Ты, ты. Иди сюда.

- А у вас лев… – засомневался охотник.

- Знаем, сто не корова. У него узе есть обед. Иди, не бойса.

- Так я и не боюсь.

- Так ты и не идёс. – засмеялся Аука.

Охотник подошёл и сел возле лесовика. Видимо считая, что возле хозяина лев не станет его убивать.

Аука с Эхо даже не догадывались, сколь "легендарную" личность они встретили... Это был царь Кефал, один из сыновей Гермеса, человек трусливый и жадный до власти.

Много лет назад богиня зари Эос, пленившись красотой юноши, похитила его. Но Кефал не пожелал остаться с ней. Кто он во дворце Эос? Только муж, и то – пока богиня не передумает. А что она передумает достаточно быстро, Кефал даже не сомневался. Это если его тихую супругу Прокриду поколотить, то она никому ничего не скажет. С богиней такой номер может и не пройти… Менять себя Кефал не собирался, он и таким себя устраивал. В своих владениях он - царь, это больше льстило самолюбию. И заявил он тогда богине, что больше всех женщин на свете любит свою жену Прокриду. Обиделась Эос, что ей предпочли какую-то смертную, поменяла облик возлюбленному и отпустила. Правда, не удержалась и оклеветала соперницу, сказав, что Прокрида не верна Кефалу. Несколько лет шёл Кефал домой. Прокрида, уверенная в том, что она уже никогда не увидит мужа живым, пустила отдохнуть с дороги странника, не узнав в нём Кефала. Стал он жить в ее доме и добиваться ее внимания. Потянулась сердцем к нему одинокая Прокрида, согласилась стать женой чужестранца. Лишь вымолвила она слова согласия, вернулся родной облик к Кефалу, и закричал он: "Неверная! Я уличил тебя, и нет тебе оправдания!". Низко опустив голову, Прокрида ушла куда глаза глядят. Долго бесцельно бродила она по лесам, укоряя себя, пока не встретила охотящуюся Артемиду. В охоте Прокрида толк знала и попросилась к Артемиде в подручные. Богиня, приняв её в свою свиту, подарила копье, что не знает промаха, и собаку, которая никогда не теряет следа и не отступает от преследования. Но неудобно было Кефалу без Прокриды. Она заменяла ему всех служанок: готовила, мыла, стирала, терпела все его нападки. При этом она была красавицей, и ей можно было похвалиться перед друзьями. Отыскал он жену и убедил вернуться. Она возвратилась, а копье, и собаку Кефал забрал себе.

Кефал пытался оценить сложившуюся ситуацию. Сила явно была не на его стороне. Как поведут себя эти люди? Лев – не собака, и если бросится? … Можно кинуть копье, оно обязательно кого-нибудь убьет. Только не факт, что льва. Ведь мишенью может стать и Кефал. Стоят-то они плотно… А если и льва… Этот крепкий мужичок… Он же его растерзает не хуже?! Неет, такие вопросы надо решать хитростью…

- Меня зовут Кефал. – начал он. – Я местный царь.

- Ух ты… Царь… А выглядис – как простой музык. Где корона? – спросил Аука.

- А зачем мне корона на охоте? Ты ещё "где трон" спроси. – угодливо улыбнулся Кефал.

Но тут громко чихнул лев, наверно соринка в ноздрю попала. Царь побледнел как полотно и стал быстро отчитываться:

- Трон в главном зале, напротив входа. Корона - в сундуке за троном. Небольшая, но красивая. – он покосился на хищника. – В ней даже большой рубин есть. Хотите, подарю?

- А зацем она нам? – Аука вертел в руках копьё гостя, наслаждаясь красотой форм и удивительной уравновешенностью. Он размахнулся, целясь в одиноко стоящий дуб.

- Нет!!! – неистово закричал Кефал.

Аука смутился и вернул копьё хозяину.

- Извини. Конецно, спросить нузно было.

- Не в этом дело – покачал головой Кефал. Копьё нравится – бери. Но зря не бросай. Это дар Артемиды моей жене. Оно не знает промаха и всегда находит цель. Живую цель.

Кефал решил, что Аука все равно заберет копье. У кого лев, тот и прав. Во всяком случае, сам бы он поступил именно так. А значит, гораздо умнее будет подарить, чтоб считали Кефала другом и не отобрали все царство.

- А бьёт копьё точно в сердце. – продолжил Кефал. – Если здесь только мы… четверо, включая господина льва, то копьё выберет одно из четырёх сердец. Бери. Дарю.

- Не возьму. И тебе сказу: закрой его на семь замков, или вообсе зарой поглубзе. Ницего хоросего от этой весси не будет. – Аука отодвинул копьё подальше.

- Да ты что! – возмутился Кефал. – Я с этим копьём без добычи ещё ни разу не приходил. У кого другого может быть пустая сума, а я всегда с мясом!

- Но добыл его – не ты! И каздый раз, когда ты его бросаес, ты становисся есё больсе долзен той богине, сто копьё дала. Ницего не бывает даром, и ты есё заплатис высокую цену… Аукнеца тебе это копьё…

- Ничего ты, видать, в охоте не смыслишь… - горделиво усмехнулся Кефал.

- Вот теперь – я верю, сто ты царь. Глупый, напыссенный, как индюк.

Кефал обиделся, но уйти не решался, косо поглядывая на льва.

- Уходи – увидел его метания Аука. – Лев не пойдёт за тобой. Он мудрый. Настояссий царь. А слова мои – запомни, да гляди, стоб поздно не было.

Когда Кефал, постоянно оглядываясь на льва, ушел обратно в лес, Аука сказал подруге:

- Лозись поспи есё немнозко. Потом – уходим. К вецеру этот болван мозет вернуца, он обиделся и захоцет отомстить.

Эхо грустно кивнула. Кефал ей тоже не понравился. Свернувшись калачиком, она быстро уснула.

Глава 52. Высокая цена.

Аука не спал. Он отошёл в сторону и словно растворился среди деревьев. Свет и тень, трава, кусты, шелест листьев – всё было на руку лесовику. Двигаясь по следам Кефала, он вскоре увидел большой каменный дом, с резьбой по фасаду и двумя колоннами у входа. Возле него толпились несколько мужчин с луками. Вот по ступеням легко сбежала стройная женщина в короткой тунике. В руках у неё было два копья. Протянула одно мужчине. Когда тот обернулся, Аука узнал Кефала. Вон оно как… Нет у них времени, уходить нужно немедленно! Быстро и незаметно Аукавернулся обратно к своим. Он потормошил спящую жену.

- Вставай. Плохо совсем. Сейцас посли.

Эхо вскочила, с трудом прогоняя сон. Увидев суету, поднялся и лев, потягиваясь, как огромный котёнок.

- Облава. На нас. – тихо продолжил Аука. У них – копья и луки. Стрелы могли отравить, поэтому на открытые места не соваца. Идёте строго за мной, и тихо – как мысы.

Спустившись в ложбину между холмами, они пошли по ручью. Вода унесёт запахи, и собаки не смогут взять след. Пробираясь меж прибрежного кустарника, старались быть как тени не касаясь ни одного листика, не сломав ни одной веточки. Но кустарник был настолько густым, что скрыл от них охотницу, которая кралась рядом по берегу. Нет, она их не видела, но интуиция и навыки, полученные у Артемиды, вывели Прокриду абсолютно верно. Охотница шла и тихо бурчала, сквозь зубы.

- Да где же они? … Кефал… ведь он мог убить льва сразу…

Подняв руку, давая знак остановиться, Аука сделал несколько бесшумных шагов вперёд, к просвету в кустах.

Прокрида стояла и прислушивалась. Аука замер, приготовившись нападать. Если она поймёт изменившийся звук ручья, бурливший вокруг львиных лап, то придётся её убить. Но нет, она смотрит в другую сторону. Вот она отбежала и присела за кусты шиповника. В леске кто-то идёт. Человек прячется, останавливается, потом снова крадётся. Вот он уже совсем близко, ещё пару шагов и он выйдет из зарослей. Сердце Ауки бешено забилось… Два против одного. Лев стоит на скользких камнях, и пока он выберется из ручья, пройдут те мгновения, что могут решить всё. Но Прокрида тоже не видит, что скрывает лес. Она осторожно приподнимается… Острая ветка шиповника вцепилась ей в волосы и, вырвавшись, хлестнула по лицу. Женщина не удержалась и вскрикнула. На шорохи и возню в кустах из лесу выскочил Кефал, изогнулся в броске…

Ауке казалось, что время вокруг стало идти во много раз медленнее. Копьё летело, преодолевая расстояние, солнце играло яркими бликами на острие. "Какая всё же красивая форма" – невольно залюбовался он.

Описав плавную дугу, копьё воткнулось в грудь Прокриды, вошло как в масло, пронзив тунику на спине. Схватившись за черенок руками, женщина с тихим стоном упала. Приближался Кефал самодовольный и гордый. Он шёл к шиповнику с видом победителя. Кого он убил? Эхо? Ауку? Неважно. Он возьмёт копьё и убьёт оставшихся. Глупых людей, осмелившихся выставить его идиотом. Так кто же там?... Прокрида?!!

Царь упал на колени, обнимая умирающую жену. Она пыталась что-то сказать, шевеля синеющими губами. Взвыл как волк, держа холодеющее тело на руках.

Аука вышел из засады, его спутники последовали за ним. Остановились перед Кефалом, даже лев глядел на произошедшее с сожалением.

- Высокая цена. – грустно проговорил Аука и, нагнувшись, закрыл покойной глаза. – Высокая… - повторил со вздохом.

Глава 53. Дальше – морем.

Вскоре солнце село. Они вышли на дорогу и двинулись дальше. Шли молча, на душе у всех было горько и противно. Постепенно усталость стала вытеснять поток мыслей. Так всегда, тяжёлый грубый труд лечит душу эффективнее иных лекарств.

Вместе с первыми песнями птиц до слуха путников стали доноситься звуки прибоя, а ещё через полчаса пути они вышли на морской берег.

Аука никогда не видел моря. Оно поразило его своей непостижимостью. Ленивостью и спокойствием накатывающихся волн, перебирающих мелкие прибрежные камешки и цветом – изумрудное с белыми клёцками отражающихся облаков. Море дышало тихо, как спящий ребёнок.

В бухте неподалёку покачивался корабль. Вокруг царила суета. Люди на лодках подвозили к нему мешки, которые огромной кучей возвышались на берегу, поднимали их на палубу и отправлялись за новым грузом. На берегу, возле кучи, стоял важный бородатый человек, и что-то помечал на дощечке, держа её в руках. Он покрикивал на остальных и, похоже, был творцом этой суматохи. Эхо со львом улеглись в тени деревьев, а Аука отправился договариваться с бородачом.

- Насе вам здравствуйте. – начал разговор Аука.

- И тебя – приветствую – отозвался дядька.

- Купцы? – поинтересовался Аука.

- А ты что-то хочешь продать? – живо отреагировал бородач.

- Нет. Мне надо в Африку. Проезд – оплацу.

- Плакать собрался? – не понял Ауку купец.

- Денег дам.

- Покажи.- глаза купца загорелись жадным огнём.

- Успеес. Но я не один. Со мной зена и … - Аука замялся - … больсое зывотное. Но тихое и спокойное.

- Это будет дорого стоить… И кормить своё животное будешь сам.

- Столько хватит? – Аука показал купцу золотой самородок с кулак размером. Он нашёл его давно, очень давно. Формой самородок напоминал маленького зайчишку, чем и понравился Ауке.

Руки купца затряслись. Он протянул их к золоту, но Аука уже спрятал его ловким движением.

Это была цена, равная цене корабля с товаром, перевезённым за несколько лет, всеми матросами на нём, включая самого купца.

- Довезёс – полуцис. Не повезёс – другого найду. – пояснил Аука.

"Не повезёс" – если бы Аука сейчас сказал купцу выгрузить весь товар и выкинуть здесь, или плыть всю дорогу спиной вперёд, купец всё равно бы согласился. Но торговец есть торговец, и он протянул с сомнением:

- Ну… не знаю. Мы сначала на Крит, далее – Египет, а потом – в Сидон. Вы на какой остановке выходите?

- Сидон. – подумав, ответил Аука. Если ему понравится Египет, то можно выйти и раньше, но дорогу лучше оговорить до конца.

Купец согласился, и Аука помахал своим рукой. Эхо и лев, поднявшись, пошли в его сторону.

Люди, что грузили мешки, дружно бросились в воду, забыв про лодку, вплавь долетели до корабля. Оттуда, с палубы, они уже с большим любопытством смотрели на происходящее. А купец стоял к приближающемуся льву спиной и соответственно, ничего не видел. Действия команды, конечно, удивили его, но все мысли были заняты самородком в кармане Ауки.

- Ну, и где те, что поедут с тобой? – спросил он

- Обернись – увидис.

Когда бородач обернулся, он очень пожалел, что - не птица, муха или на худой конец какой-нибудь червячок.

Зачем он приплыл в Эту Грецию?... ведь много других мест… и почему именно в эту гавань, а не в другую, где не шастают огромные львы… и вообще, почему он не стал пекарем, как хотела мама?!!! Сидел бы сейчас тихо в пекарне, сытый, спокойный…

Он пискнул что-то и сорвался с места как хорошая скаковая лошадь. Полы его халата раздувались как паруса, и он несся, летел… Прочь от корабля, товара, гавани и всего этого дурацкого мира, где люди хотят возить львов на кораблях.

Наконец, он выдохся и осторожно обернулся. По идее, лев должен был его уже настичь. Нет, он должен был им уже обедать… Но лев находился там, где купец увидел его в первый раз. Зверь сидел и вылизывал подушечки лап, совершенно не собираясь за кем-либо гоняться. Купец постоял в раздумье минут пять, потом повернулся и с деловитым видом пошагал обратно.

- Кефей. – протянул он руку Ауке. А потом добавил. – Вот, пробежался. Говорят для здоровья полезно.

- Полезно-полезно. – засмеялась Эхо.

- Я – Аука. Это жена моя – Эхо. – Аука кивнул на нимфу. – А этот, - и он посмотрел на льва. – Коска-переросток. Это ему в Африку надо, а мы проводим и с вами обратно.

- Ну и хорошо. Пожалуйте садиться. – купец указал на лодку. – Тут мелко у берега, корабль ближе подойти не может.

Они сели в лодку и приноровившись к вёслам, Аука быстро догрёб до корабля.

Матросам идея посадить льва на корабль, похоже, не очень понравилась. На корабле воцарилась паника, люди кричали и метались по палубе. Купец поднялся в лодке и громко, пытаясь перекричать весь этот гам, затараторил:

- Кто спрыгнет с корабля и уплывёт – того лев съест. Кто не поможет нам подняться и не бросит трап – того лев съест. А кто будет ругаться, и выступать – того съем я. Слышно хорошо?

С палубы упали верёвки и трап. Лодку пришвартовали к борту, и лев запрыгнул на корабль. Следом за ним по верёвочному трапу поднялись остальные. Палуба была уже пуста. Матросов не было видно ни одного. Аука в недоумении огляделся. Тут откуда-то с верху раздалось:

- А-а-Ап-чхи!

Подняв голову, Аука присвистнул. На мачтах гроздьями висели люди. Они держались друг за дружку, со страхоми любопытством глядя вниз.

Лев тем временем обнюхал палубу, штурвал, камбуз. Выволок барашка, купленного у селян матросами и, спрыгнув в трюм, улёгся на мешки - есть.

- Ну, что, трусы, - заорал Кефей. – можете слазить. Лев предпочёл вам барана.

Люди спускались с мачт ловко, по-обезьяньи, громко переговариваясь между собой.

- До Африки – неделя. Два дня до Крита. Думай сколько мяса нужно твоему животному, чтоб не жрать команду. – сказал Ауке Кефей. – До Крита можно свежего мяса взять, оттуда дня на два корову купишь. А на остальной путь… ну, вяленым запасайся.

Матросы загрузили корабль оставшимися на берегу мешками. Привезли питьевую воду. И отчалили.

Глава 54. Кто на корабле главный.

Море, нежно покачивая судно, понесло их навстречу к недостижимому горизонту. Окружающая красота волной захлестнула наших путников. Вода была изумрудной, как крыжовниковое варенье, а небо – розовым, как зефир. Аука и Эхо стояли на палубе и любовались.

- Ницего подобного в зызни не видел… красотисса-то какая! - после долгого молчания проговорил Аука.

- Красотисса-красотисса – согласилась Эхо.

- Из насых, из нароца, никто моря не видал… ни домовой, ни лесый, ни дазе водяной. Он хоть и водяной, а дальсе омута своего нигде не был.

Корабль шёл под парусом, разрезая волны. "А сто будет с кораблём, если нацнёца штиль?" – подумал Аука и перевесился через борт. Внизу, из маленьких окошечек торчали лопасти вёсел. Сейчас в них необходимости не было, и вёсла были втянуты внутрь. Аука побежал на корму, стремясь всё увидеть своими глазами. Перевесившись через борт, он долго рассматривал в прозрачной воде, как поворачивается большая, похожая на крыло, штука – руль корабля. Прямо за Аукиной спиной был штурвал. Он очень напоминал колесо от огромной телеги. Из этого колеса торчали ручки и, наваливаясь на них, седой смуглолицый моряк управлял движением судна. Аука повернулся к нему.

- Сдравствуй!

Моряк кивнул, присматриваясь к Ауке искоса. Ему было одновременно боязно и любопытно.

- Аука – представился лесовик.

- Эгиф. – ответил моряк. – Я – кормчий.

- А кормций – это повар? Всех кормис? – спросил Аука.

Седой засмеялся и пояснил:

- Кормчий – это тот, кто корабль до места доведёт. Я вычисляю путь по звёздам, знаю где подводные рифы и мели…

- Знацит, ты на корабле главный. – уяснил себе Аука.

- Нет. – произнес Эгиф. – Главный на корабле – капитан. Наш купец. Он командует куда держать курс и вообще – всем командует.

- Но без тебя зе корабль до места не дойдёт! – начал спорить Аука.

- Зато это его корабль – резонно ответил Эгиф. Как он захочет – так и будет. Может захотеть, чтоб не дошёл.

- Как зе это возмозно?

- Очень даже просто. Ты слышал про страхование?

- Слысал, конецно. Этим у нас лесый занимаеца. Заводит народ поглубзе в лес и страху наводит… - деловито ответил Аука.

- Нет, не так. У вас похоже какое-то другое страхование. А у нас так – уходим из Афин в Тиринф. На борту – вино и масло. Купцы спорят между собой, доплывём или нет. Если многие из них поставили на то, что не доплывём, а мы доходим до Тиринфа, то наш капитан-купец выигрывает много денег.

- А если все сказут, сто доплывёте, и вы доплывёте? – поинтересовался Аука.

- То… это как раз тот случай, когда купцу выгоднее корабль утопить. И добравшись до Афин, он получит свой выигрыш.

- Да-а… Поле непаханое для мухлеза… А нынце как поспорили?

- Нынче не спорили. Прячемся мы. Капитан кого-то обжулил и его ищут, похоже, крепко обсчитал. Хотя… может и не намеренно.

- Как зе мозно не намеренно обсситать?

- Как-как… Мешки считаем, а что в них – не знаем. Рисуем мешок, а рядом палочки ставим. Когда сгружаем – можем случайно не те мешки сгрузить. А у каждого товара – своя цена, вот и обсчёт.

- А поцему не писете, сто в месках – изумился Аука.

- "Пишете"… Это как?

- Муки – столько месков, зерна – столько…

- И как мы муку в мешке нарисуем? – не понял Эгиф.

- Написы – "МУКА". Зацем рисовать? – удивился Аука.

Разговор явно заходил в тупик. Кормчий не знал понятия "писать", и отец его не знал, и дед тоже. Аука догадался об этом, но ещё не придумал, как объяснить человеку просто, чтоб сразу стало ясно.

- Давай, я подерзу это колесо…

- Штурвал. – поправил его кормчий.

- Хоросо. Я подерзу стурвал-колесо, а ты пойди к моей зене, только возьми досецку с угольком. Сказы ей любое слово и дай досецку. Потом принесёс досецку мне и я назову твоё слово. – предложил Аука.

Эгиф посомневался, но отдал штурвал. Он сбегал к капитану, взял вощёную пластину для счёта и острую палочку. Подошёл к нимфе, стоящей у борта и что-то ей говорил, размахивая руками. Эхо улыбнулась и кивнув, склонилась над пластиной. Забрав у вернувшегося Эгифа дощечку, Аука всмотрелся в царапины. Там было написано: "ЯКОР".

- Якор – сказал Аука. – А сто такое "якор"?

Но Эгиф не удостоил его ответом. Он распростёрся перед Аукой и, пытаясь поцеловать его в лапоть, громко кричал:

- Бегите все сюда! У нас на корабле – БОГ!

Пока Аука прыгал, пытаясь спрятать свою обувку и не выпустить из рук штурвал, сбежалась вся команда. Кормчий рассказал им о случившемся, и потрясённые люди попадали на колени. Когда на палубу вышел капитан, там творилось коллективное моление. Аука кричал, пытаясь перекрыть молитву:

- Я всё объясню… Всех науцю… Поднимитесь…

- Что здесь происходит? Кто бог? – обратился к кормчему пришедший купец.

- Этот чужестранец совершил чудо! Он знает мои мысли! Он бог!

- Хорошо, успокойся. Бог так бог. Объясни, только путём. – нахмурился Кефей.

- Он послал меня к своей жене. Я унёс ей вощанку, ту, на которой ты ведёшь счёт товара, и стило. Сказал ей слово, и она поскребла стилом вощанку. А он – и Эгиф опять упал на колени. – назвал мне его.

- Слышал! – усмехнулся Кефей.

- Не мог! – начал сердиться кормчий. Он стоял у штурвала и не отходил. А она – возле трюма, где лев сидит.

- Значит, она показала ему условный знак.

- Знаком, - зарычал кормчий, - можно обозначить знакомое слово. А он его не знал.

- Проверю, – согласился Кефей.

Он забрал дощечку у стоящего на коленях Эгифа и отправился к Эхо.

Она затёрла ладонью написанное и выжидательно посмотрела на купца. Кефей задумался. Слово не должно иметь образа, нужно чтоб не было возможности выразить его рисунком.

- Всегда. – сказал он наконец.

Нимфа кивнула и начала водить стилом по вощанке. Закончив, она отдала Кефею свою работу. "Бессмыслица какая-то"- подумал купец, глядя на дощечку, - "но проверить стоит". Он пошел к Ауке. Если тот сейчас назовет слово, то это действительно серьезно. А если нет…

Глава 55. Можно ли продать бога.

Кефей собирался продать своих пассажиров на рынке рабов в Дамаске. Для этого, правда, придется закрыть льва в трюме. Он наверняка будет защищать своих спутников. Ауку с Эхо увести, а лев сам сдохнет дней через двадцать. Хотя, конечно, можно и не ждать так долго. Посидит в трюме дней пять- шесть, потом люк открыть – убежит как миленький. Но вот такой поворот, как "продать бога", Кефея не очень устраивал.

Он протянул Ауке табличку.

- "Всегда". – твердо сказал тот. И посмотрел на купца проницательным взглядом. – Сто всегда?

Кефею стало нехорошо. А если сказать, что он неправ? Но любой может проверить…

- О, конечно! – расплылся в улыбке Кефей. – Это удивительно! Да-да, бог!!!

- Вы цего все?! Я науцу вас, вы все так смозете, и цитать, и писать.

Ну, раз так, то планы сорвать большой куш не отменяются. Пусть учит. А потом - в Дамаск. Товар только дорожает.

И началась учеба. Эхо хотела помочь Ауке, но чтобы объяснять грамоту, нужно уметь произнести звуки, а ей это не по силам. Моряки, выполнив необходимые работы, сразу бежали к Ауке, и он, с небывалым терпением повторял и повторял им буквы. Особенно хорошо шли дела у старого кормчего. Он уже рассказал всем об Аукином предложении записывать все о товаре: не только количество мешков, но и что в них.

Кефей слушал их и только морщился. Такое нововведение помешает жульничать с товаром и ссылаться на случайность. Не получится тогда уже кивнуть на то, что перепутал простой ячмень с благородной пшеницей. Зато команда ведет себя просто идеально. Никто даже не вспомнил про то, что Кефей не выплатил жалование за прошлый поход. Все так увлечены этими глупыми буквами… Пусть играют. А он, как умный человек, не будет заниматься такой чепухой, как учеба. Главное – прибыль, а ее считают, а не пишут. Только эта странная женщина,Эхо… Она смотрит на него, и купцу становится неуютно. Кажется, что все свои потаенные думы он выговаривает вслух. Кефей не раз уже ловил себя на мысли, что ему не хочется ее продавать, а лишь держать в трюме и бить.

Корабль шел и шел себе под попутным ветром, и Крит уже показался на горизонте. Аука и Эхо заметно устали от небольших размеров корабля, а лев – он просто спал. Ел, спал, спал, ел. Бока его округлились, шерсть начала блестеть. Льву не нравилось смотреть на воду. Как все кошки, лев умел, но не любил плавать.

- Порядок! – закричал Эгиф, когда они, миновав опасные рифы, вошли в бухту. – Гуляем, охотимся. На рассвете – уходим. Про воду не забудьте, пополните запасы.

До берега было недалеко, и лев, потоптавшись на палубе, прыгнул в воду. Аука с Эхо предпочли добираться на лодке. Эгиф подарил Ауке свой лук. Кормчий возил его с собой, дарованный давным-давно неизвестно кем, но охотиться не умел и не любил. Аука с благодарностью принял оружие, надеясь добыть оленя или кого-нибудь помельче.

Лев ждал их на берегу. Он потягивался, разминая затекшую спину. Его бархатная шкура потемнела от воды, подчеркивая налившиеся силой мышцы. Остальные люди с корабля не высаживались, ждали, когда они уйдут. Лев, конечно, воспитанный и тихий, но он все-таки хищник…

Глава 56. Странный остров.

Друзья быстро взбежали по склону. Нужно много чего успеть за сегодняшний день и будущую ночь. Они свернули с тропинки в лес и пошли, внимательно осматривая окрестности.

"Хоросый лес, зывой" – думал Аука –"Подлесок светленький, легкий. Рябинка вот, как на родине. Трава высока… Но ни лани, ни оленя эта трава не видала". Следы попадались, но максимально - заячьи. Ведь так не бывает!.. Выбили люди? Так и людей никого не встретили за целое утро.

Они поднялись на очередной пригорок и увидели перед собой естественную чашу, образованную холмами. Внутри этой круглой ложбины стояло здание. Храм? Дворец? Не понять. Если дворец, то должны быть рядом люди. Должен быть город, где живут подданные. Хотя бы самый маленький, пусть даже деревня. Но это строение стояло абсолютно одиноко.

Аука почему-то подумал, что здание специально прятали. Ложбину со стороны не видно, склоны поросли лесом. Высота дворца как раз такая, чтоб не выдаваться над деревьями. Внутрь строения вела еле различимая дорожка. Пройдешь мимо и не приметишь.

В нижнем ярусе дворца окон не было вовсе. Во втором, верхнем, окна были узкие, с массивными черными решетками. Даа… Если б не эта дорога, можно было б смело утверждать, что это – склеп.

Эхо положила Ауке руку на плечо и покачала головой в сомнении. Ауке и самому не хотелось знакомиться с хозяином столь странного дома.

Но лев уже крался по склону вниз, к двери. Причем крался так, словно чуял там, внутри, добычу. Он за несколько прыжков преодолел оставшееся расстояние и влетел в дверь. Из внутренних покоев раздался предсмертный рев крупного животного. Потом всё стихло.

- Лев кого-то убил. Неудобно, в цузом доме… Посли извиняца…

Они сбежали следом и вошли внутрь дворца.

В огромном зале царил полумрак. Свет приходил сверху, из окошек, похожих на бойницы.

Когда глаза пообвыклись с освещением, стало видно, что зал нежилой. Мебели нет, а в углу зала лев рвёт огромного убитого быка. За рога бык был привязан к стене, значит, он не сам забрёл сюда, его привели и оставили. Кому?

Аука подошёл и перерезал верёвку. Раздался грохот, словно огромный камень протащили по земле, и стало заметно тише. Аука быстро оглянулся, каменная плита, что лежала на полу у входа, встала вертикально, не оставив ни малейшего просвета. "Ловушка" – метнулось в голове, но было поздно. Лев рыкнул тревожно, забыв про еду и начал метаться по залу.

- Мы в мыселовке… Но мы зе не мысы. – сказал Аука. Он достал кремень и зажег факел, что валялся у стены. По залу заметались отблески пламени. Выходов отсюда было много, и все они имели очевидный уклон вниз. Идти можно было бы по любому из них, но в некоторые ходы вели бурые полосы. Аука догадался – "туда волоком утаскивали туши убитых животных. Нет, туда, где их едят – не очень хочется. А вот где находится механизм, что двери закрывает?" - Вот что по настоящему не давало Ауке покоя. Он внимательно осмотрел поднявшуюся плиту. Сверху, в углу свисал обрывок верёвки. Он же сам её только, что отрезал! Значит, бык был приманкой, а нужен – человек…

Эхо поманила льва и поставила под обрывком. С его широкой спины она дотянулась до верёвки и повисла на нём. Плита даже не качнулась, её вес был явно мал. Послышалось старческое шарканье, и в зал из одного из коридоров вошёл старик. Он постоянно улыбался, а руками нервно теребил то бороду, то одежду. Старик подошёл к Ауке, который поднимал с пола упавшую Эхо.

- Вот ведь какое горе, дверь захлопнулась. И быка убили, тоже незадача. Вы хоть знаете, что за бык-то был? А вот и не знаете… - старик мерзко захихикал. – Это был Аэт, белый бык, предназначенный Посейдону. Давно, много уж лет прошло, я пожалел принести его в жертву, хоть и обещал. Думал – оставлю на племя, породу улучшать. И отдал полудохлого, никуда не годного быка. А Посейдон – и старик опять рассмеялся, - почему-то обиделся. Ну, варил бы подольше, всё равно ведь мясо. Он явился из моря и заявил, что если мне нужен бык на племя, то пусть жена моя родит от его семени. Жена родила, умерла правда сразу. А сынок у меня… вас в гости ждёт… Минотавром зовут, не слыхали про такого? - и старик зашёлся мерзким смехом, довольный собственной шуткой.

Аука с Эхо переглянулись. Старик безумен, это понятно, но что там за сын?..

- Афина! – закричал Аука – На помось!

Появившись из ниоткуда, на пол упали: меч, тончайшая стальная сеть и большой моток верёвки.

- Трусит, похозе, - сказал Аука. – сама не придёт.

Он подобрал оружие, отдал свой нож Эхо и спросил старика:

- Ну, и где это цудо природы?

Эхо стояла и в задумчивости смотрела на верёвку. Зачем оружие и сеть – понятно, будет бой. А клубок верёвки-то зачем?

Ходов из зала было не мало, в какой нужно бежать, а если они там заблудятся? И тут нимфу осенило. Вот что имела ввиду богиня мудрости! Эхо подбежала к кольцу в стене и, привязав к нему верёвку, бросилась догонять Ауку со стариком. Лев нехотя поплёлся за ней.

В свете факела были видны "чудесные" фрески на стенах. Девочка, прыгающая через быка, её лицо наполнено ужасом, а злобный бык вот-вот повернётся и раздавит хрупкое тельце. Пастушок, которого растаптывает громадный бык… Даа… Подход какой-то однобокий.

Они шли и шли, поворачивали, спускались вниз, поднимались по ступеням и спускались вновь. У этого дворца, как у айсберга, этажей уходящих вниз было гораздо больше. Верёвка подходила к концу. Хватит её от силы на пару залов. Эхо толкнула Ауку в спину и показала оставшийся моток. Старик не заметил, что спутник остановился, и продолжал идти порывистым шагом. Вдруг словно чёрный вихрь смял сутулую фигурку в балахоне. Аука бросился вперёд. На теле старика сидело странное существо. Оно всё было покрыто чёрной шерстью, вместо ног - копыта. Огромная бычья голова увенчана небывалых размеров рогами, при этом тело отдалённо напоминало человеческое. Похоже, это и есть тот, к кому их вел старик… Минотавр.

Глава 57. Минотавр.

Зверочеловек нагнулся над телом приёмного отца и вырвал клок мяса. По легкости, с которой он это сделал, можно было судить, что зубы его острее, чем волчьи. Он снова и снова рвал тело Миноса, словно хотел, чтоб от того и следа не осталось.

"Поцему так похозе" – задумался Аука – "Кони – людоеды, бык – людоед. Зрать им больсе нецего, сто ли…"

Аука обвёл глазами помещение – кости, кости… коровьи, конские, человеческие… В углу комнаты гора тряпок, сено – кровать, по-видимому.

Свет льётся сверху, через такие же окна-бойницы, что и в первом зале, но всё равно очень сумрачно. Аука увидел глаза этого чудовища, и внутри него всё сжалось от невыразимой боли. Как тоскливо, дико, глупо, бессмысленно прошла жизнь этого странного существа!

Рождением своим он убил мать, все его всегда боялись, отец прятал, как страшный позор… Ни одного любящего сердца, ни понимающего друга… Полутёмный подвал, ужас в глазах людей… Милосердный Бог, зачем ты дал ему родиться живым?!.. Добрые гуманные люди… Если бы кто-то из вас взял на себя ответственность и убил его крохой, разве бы это не было великим благодеянием для Минотавра?!.. Но нет, его содержали… как скотину – всё детство, и ужаснулись, когда он впервые убил сам. Сначала от жажды мести, надеялся на что-то… Вырваться? Убежать?... Потом Минос, его приёмный отец, построил этот Лабиринт и поселил чудовище здесь. Минотавр ведь тогда ещё разговаривал. Он понимал, что из этой тюрьмы ему уже не вырваться, не убежать. И просил только об одном – солнца. Минос… Минос сделал люстру, чтоб светила как солнце, но так ни разу не зажёг…

Минотавр сидел на теле того, кого ненавидел всю жизнь больше всех не свете.

Прожив в темноте, у него выработалось острейшее обоняние. Минотавр слышал лязг поднимаемого Аукой меча и унюхал льва, но точно знал, кто вошел первым. Тот, кого он мечтал убить всю жизнь. А лев… Пусть приходит, Минотавр так устал жить, он даже готов помочь – поддаться, видите – он просто сидит и ест. И не будет сопротивляться…

Минотавр жалел только об одном: Он так и не увидел солнца….

Аука вошёл в зал и встав напротив чудовища никак не мог решиться нанести удар. Минотавр смотрел ему в глаза и ждал.

Лев вместе с Эхо тоже вошли, но почему-то зверь сел и спокойно смотрел на происходящее.

"Чего они ждут?" – думал Минотавр. – "Почему они меня не убивают?.. Ведь они и не боятся - не кричат, не убегают… Неужели не убьют?"

Он раскрыл рот и попробовал сказать. Не реветь, а именно сказать. Хрипло, но достаточно отчётливо у него получилось:

- Свет... – и показал на люстру.

Аука посмотрел вверх, люстра была закреплена прямо под потолком. Минотавр хочет чтоб её зажгли…

Взяв в руки стрелу, Аука обмакнул наконечник в кипящую смолу факела, вложил в лук и прицелился.Стрела свистнула и унеслась под потолок. Огонь побежал по кругу, становилось всё светлее и светлее. Нефть, что была в сосудах люстры, загоралась. По спирали огонь бежал всё выше и выше, и в этом ярком свете Аука разглядел, что люстра крепится к потолку верёвками, концы которых опущены в плошки с нефтью.

Старик Минос знал, что Минотавр его убьёт. Это сказала Кассандра, когда он родился, хотя, ей никто и никогда не верил. Первый раз задумался об этом Минос, когда пала Троя, потом – когда Минотавр вырос, стало совершенно очевидно, что он очень опасен и каждый раз глядя в его глаза, Минос видел приговор. Поэтому он и сделал люстру с секретом. Минотавр мечтал о свете. Когда зажгут люстру – он будет в восторге глядеть на неё. И люстра его убьёт, даже если Миноса уже не будет в живых.

И люстра была готова упасть. Веревки, загоревшись, трещали и лопались.

А Минотавр любовался огнём с восторгом ребёнка.

Аука, оценив ситуацию, громко закричал:

- Всем в тоннель! Люстра сейчас упадёт! Минотавр, уйди, иначе она убьёт тебя!

- Я вижу… Это цена… света. – ответил хриплый голос.

Минотавр спокойно стоял в ожидании смерти.

И люстра упала. Деревянная основа была усажена ножами, как еж иголками...

Глава 58. Цена света.

Во всей конструкции люстры была единственная дыра в центре, и именно в неё попал Минотавр. Он смотрел в растерянности на огонь вокруг себя и вдруг взревел. Сколько отчаянья и боли было в этом рёве! Смерть опять прошла мимо…

Перекрывая горечь этого крика, загрохотали камни. Люстра, падая, сломала опору, держащую часть стены.

По-видимому, этим проёмом пользовались строители Лабиринта, которых убил Минос, чтоб не болтали лишнего. Камни упали, свет хлынул в зал и залил, затопил, захлестнул всех.

Минотавр стоял растерянный и счастливый. Он долго не решался, а потом пошёл навстречу солнцу. Казалось, он не дышал, чтоб не спугнуть этот свет. И выйдя наружу, Минотавр закричал.

Солнце уже садилось и слепило его неокрепшие глаза, слезы крупными каплями катились по волосатым щекам. То ли они слезились от непривычного, нового ощущения, а может - он просто плакал…

Остальные, выйдя из Лабиринта, стояли у стены, не мешая его уединению со счастьем. Потом повернулись и пошли куда-то вдоль здания.

Минотавр догнал их в несколько прыжков. Лев рыкнул и прикрыл собой людей, готовясь отбить атаку. Но Зверочеловек остановился, не подходя ближе.

- Вы… Вы дали мне… Солнце! Я… благодарен. Я… не буду убивать. Вы возьмете меня… с собой? Пусть не надолго, но мне надо научиться… жить.

- Деваца-то куда… Пойдём, из главного зала быка заберём. Льву и тебе – еда.

Они обошли Лабиринт и вернулись ко входу. Аука и Эхо налегли на камень, но их отодвинула чёрная волосатая рука. Сила Минотавра, похоже, не знала границ. Плита легко, как будто она была не из гранита, а из липовых досок, легла на своё место.

Лев нехотя пошёл в зал, он-то помнил, чем это закончилось в первый раз, но сейчас Минотавр сидел на плите, придерживая её своим весом. Вцепившись в бычью тушу, лев выволок её наружу. Минотавр спрыгнул с плиты, и та захлопнулась, как бы отрезая всю его прошлую жизнь.

- Минотавр, там зывых не осталось? – спросил Аука.

- Нет. Никого. Золота – полно, комнаты им забиты… серебро… Но я туда больше не пойду.

- Я спрасывал – зывых. Сто мне золото? – удивился Аука.

- Минос любил. – пояснил Минотавр. – сидел, перебирал его… я думал, все люди золото любят. Хотя вот – он показал перстни на руках. - Я их взял… они похожи на тех бабочек, что в моё окно залетали. Бери, если надо.

- Спасибо. Нузны ли – не знаю. Попросу, если нузны будут. Мы на корабле плывём. Лев домой едет.

- А что такое "корабль"? – спросил Минотавр.

- Это – на цём по морю плавать. – ответил Аука.

- А что такое "море"?

- Понятна. Пойдём с нами, показу корабль и море.

Дорога обратно к кораблю заняла почти всю ночь. Когда они вышли на берег, небо начало розоветь, предвещая рассвет.

Минотавр стоял и смотрел. Эхо, тихо подойдя, взглянула в глаза. Его переполняло абсолютное блаженство. Протянув вперёд руки, Минотавр пошёл в воду. По колено, по пояс… Вот он уже по горло стоит в воде, уходит с головой. Через мгновение выскакивает из воды с расширенными от ужаса глазами.

- Водой нельзя дышать! – жалуется всем.

- Ты есё много цего узнаес… - улыбнулся ему Аука. – Ну, а нам – пора на корабль.

- Возьмите меня! – взмолился Минотавр. – Только вы не боитесь со мной разговаривать! Я… я всё могу… я защищать вас буду…

- Видис ли, мы узе льва везём. Если матросы тебя увидят, мозет так слуцица, сто мы без команды останемся и вообсе никуда не поплывём…- засомневался Аука. – Только ты не обизайся.

Минотавр не обиделся. Нет. Просто начавшийся открываться перед ним мир рухнул. Он сел на песок у воды и замер. Ему некуда идти, но он видел чудеса: солнце, небо и море. Эти люди – они дали ему жизнь. И он просто останется тут. Смотреть им вслед, вслед кораблю, пока не умрёт.

Эхо взглянула на Минотавра и поманила к воде. В детстве Пан научил её плавать. Заведя зверочеловека в воду, показала, как это нужно делать. Желание Минотавра учиться новому было настолько велико, что он поплыл легко и естественно.

Аука стоял на берегу и чесал в затылке.

- Вобсем, так. Плыви на корабль и спряцся, там – где пахнет баранами и кровью. Это место льва, туда никто не сунеца. Лезы там тихо и зди нас.

Минотавр поплыл, ровными сильными гребками рассекая накатывающиеся волны. В воде он смотрелся увереннее многих матросов, проведших всю жизнь в море, а по скорости не уступал их кораблю.

Глава 59. Пора отправляться.

Проводив его взглядом, друзья отправились к лагерю матросов. Там, за утесом, еще продолжалось ночное веселье. Моряки всю ночь славили Диониса, и никак не хотели замечать наступившего утра.

- Ну, сто, поехали дальсе? – поинтересовался Аука. – На корабль возврассяца будем или приплыли узе?

Шлюпку столкнули на воду, и попытались посадить в нее льва. Но идея оставить добычу на берегу, хищнику пришлась не по душе. Он рычал и тянул огромную тушу в лодку.

- Либо он утопит лодку, либо останеца без мяса. Эхо, без твоей дудки мы с этим дурнем не договоримса! – сказал Аука.

Эхо достала свирель, и звуки потекли, зазвенели… Лев сел, задумчиво склонил голову. Уж чего он там надумал, неизвестно, но тушу оставил в покое, а сам тихонько улегся на дно шлюпки.

- Молодец, кыса. Поплыли. Бык – следуссим рейсом.

Матросы столпились вокруг бычьей туши и дивились на размеры убитого животного, а потом спокойно занялись своими делами. Большой, но – просто бык. Что они, корову не видели?!!

И плаванье пошло дальше своим чередом. Вахтенные занимались делами, все свободные от работы люди – учебой. Перерыв в занятиях вызвал у новоявленных учеников еще больше рвения и старания.

К Ауке стали относиться с таким уважением, что Кефей начал его просто ненавидеть.

Душу купца терзали сомнения… Если он продаст своих гостей, то нарушит закон гостеприимства, прогневит Зевса. Накажет его Громовержец или нет? Может, Аука все- таки бог? Еще на слуху было недавнее происшествие с финикийским судном работорговцев. Они причалили к берегу и подобрали пьяницу, спавшего у воды. Какой-никакой, а – товар. Пьяница, проспавшись, стал орать, чтоб его отпустили. Юнга вступился за него, и постарался убедить остальных оставить человека в покое. Но капитан был непреклонен. Кто мог предположить, что случится дальше?! Пьяница превратился в медведя, задрал капитана, а остальных матросов превратил в дельфинов. Потом представился юнге, что он – Дионис, и… исчез. Вот такая история вышла. И повторить ее Кефей не хотел.

Благоразумие требовало не лезть на рожон и продать кого-нибудь другого, менее странного, а жажда наживы не давала покоя. Но… поглядим, поглядим…

Минотавр, проскользнувший на корабль как тень, спрятался в трюме под мешками с шерстью. Там тоже было темно, как в Лабиринте, но сейчас ощущения были совсем другие – хотелось жить. Корабль качает, сквозняки доносят запахи моря и водяную пыль… Всё было прекрасным, даже этот чудесный лев, спрыгнувший в трюм и усевшийся ему на голову.

А льву путешествие не казалось столь уж феерическим. И если бы хоть кто-нибудь удосужился спросить его мнение, то лучше было бы идти пешком. Когда вокруг много воды, это не очень хорошо. Её должно быть столько, чтоб хватало напиться. Не больше и не меньше.

Корабль, подгоняемый ветрами, отошёл от Крита и взял курс на Египет. Там, в устье Нила, была большая ярмарка. Египтяне продавали рис, чёрное дерево и крокодильи шкуры, которые снимали со своих "священных животных". Дело было в том, что крокодилов развелось слишком много, и эти "живые воплощения бога Себека" уже не хотели ждать, пока им принесут положенные жертвы, а выходили и ловили жертв сами. Египтянам это не очень нравилось, и они придумали моду на сандалии и сумки из крокодиловой кожи. Мода прижилась, а крокодилы стали вести себя более осмотрительно.

Глава 60. Буря.

Утро миновало, день перевалил за середину. Корабль ходко летел вперёд. Аука занимался со свободными от вахты матросами грамотой, Эхо подстригала Минотавра в трюме, и ничего не предвещало беды. Но вот, над горизонтом появились маленькие белые облачка. Как морщинки на небесном лбу. Эгиф увидев это, очень обеспокоился. При всей своей тяге к знаниям и уважении к Ауке, он отвлёк их от уроков:

- Всё, ребята, заканчивай. Быстренько спустить парус и проверить все узлы! Убрать всё с палубы и молиться Посейдону, чтоб буря прошла мимо. Неплохо бы пожертвовать чего-нибудь…

Проходивший мимо Кефей поморщился. Уж очень он не любил что-либо жертвовать. Вот если б ему жертвовали…А буря – пусть матросы думают, как с ней справляться. Хотят жить – пусть пошевеливаются.

И буря пришла. Она ворвалась, как слон в посудную лавку, буяня и грохоча. Небо вмиг почернело от нависших туч. Они были так низко, что хотелось пригнуться. Ветер, усиливаясь, хлестал со всех сторон сразу. Волны, вмиг почувствовавшие свою силу, швыряли корабль из стороны в сторону. Он то замирал на гребне волны, то бросался вниз, как норовистая лошадь… И небо раскололось молниями. Верх и низ, вода и воздух смешались в единый клубок. Страшный ливень обрушился с гневно-опухших небес, а море, в ярости плевало навстречу пеною волн.

Моряки метались как заведённые, подчиняясь быстрым коротким приказам кормчего, они то поднимали, то приспускали парус, выравнивая движение корабля. Побледневший Кефей бегал по палубе, проверяя трюмы с товаром. Корабль был здорово перегружен, поэтому было очень тяжело противостоять натиску стихии.

Эгиф закричал Кефею:

- Жертвуй часть груза Посейдону!!!

Кефей порылся в поясном кошеле, выбрал несколько медных монет и со вздохом бросил их за борт.

Огромный водяной вал навис над низкими бортами корабля и обрушился на палубу, чуть не смыв "жертвователя". Кефей бросился прятаться в трюм. Но пробежать мимо командовавшего Эгифа не удалось. Он поймал Кефея за ворот халата.

- Не смеши богов! У нас полбрюха корабля забито мрамором, а ты хочешь мелочью откупиться?! Ты ещё мусор за борт выкини. Посейдон тебя вообще утопит!

- Я золотой пожертвовал! – завизжал Кефей.

- Да хоть бриллиантовый! – проорал в ответ Эгиф, перекрывая рёв бури. – Облегчить корабль надо! Иначе нас разломит пополам, как булку.

В подтверждение его слов корабль скользнул вниз с громадной волны. Эгиф вцепился в выворачивающийся штурвал.

- Спустить парус! – рявкнул он. – Выбросить мрамор из носового трюма за борт!

- Не-ет! – взвизгнул Кефей дурным голосом. – Розовый фаросский мрамор! Это целое состояние!!!

- Тебе будет нужен мрамор, когда ты утонешь? – спросил Эгиф.

- Да! Да! До Египта – недалеко, за такой мрамор там изумрудами платят!

- Тогда бросьте его вместе с мрамором! – скомандовал Эгиф.

Кефей вырвался и побежал прятаться в трюм. Он рыдал и ещё не знал, как, но он обязательно отомстит этому Эгифу, обокравшему и обидевшему его – Кефея! Он… Он… Он продаст его вместе с Аукой и Эхо на рынке рабов, чтоб покрыть свои убытки.

В голове, правда, зародилось сомнение, что без кормчего далеко не уплыть, однако злость заставила умолкнуть благоразумие, и решение было принято.

Буря не прекращалась трое суток. Но Эгиф был опытным кормчим, а команда работала слаженно, и они спаслись.

Море отдыхало после бурного потрясения, как человек после сильной истерики.

Небо сияло потрясающей синевой. Изумрудные волны лениво перекатывались, играя солнечными зайчиками. И всё бы было здорово, ведь все они остались живы, но Кефей – лишился мрамора, а Эгиф потерял ориентиры. Он никак не мог определить - где они находятся, ведь для этого ему нужны звёзды.

Однако удача не покидала их и ближе к вечеру на горизонте показалась земля. Эгиф осторожно повёл к берегу корабль, постоянно проверяя глубины. Место не было коварным, и судно без приключений вошло в небольшую тихую бухту.

Лев выполз на палубу и заревел жалобно, но очень громко. Всю дорогу, из-за этой бури его мутило, он не ел несколько дней, и просто мечтал пройтись по земле.

С берега послышался ответный рёв. Может, звук отразился от скал? Нет. На песчаный берег выскочил большой лев со светлой гривой и зарычал снова, угрожая невидимому противнику. Следом за ним тихо вышли три львицы и улеглись у воды. Они тоже слышали глубокий мощный рёв незнакомца и желали его увидеть.

До берега было недалеко и, потоптавшись, наш лев прыгнул в воду, не желая ждать пока этот медленный корабль довезёт его до суши. Он плыл и думал, что если ему в жизни повезёт не увидеть воды больше чем река, то он будет благодарен судьбе до скончания веков. Вот и дно. Почувствовав опору под лапами, он понёсся к берегу.

Светлогривый лев всё стоял и смотрел на появившегося соперника. Но когда тот вышел из воды и отряхнулся, хозяин прайда, оценив разницу в весовой категории, бросился бежать. А жены… Да пусть остаются. Он себе других найдёт. Драться же с этим монстром… Увольте.

Львицы встали и подошли к приплывшему гиганту. Они выражали уважение своему новому господину, он странный, но очень большой и милый…

Лев рыкнул вслед убегающему противнику, но не потому, что собирался с ним драться, скорее так – для острастки, да и чтоб понравиться дамам. А рыжие кошки ходили вокруг него и старались потереться то мордой, то плечом.

- Проссай! -прокричал с корабля Аука.

- Проссай-проссай. – повторила Эхо.

Лев ушёл, уводя за собой свою новую семью. Ему, конечно, было больно расставаться с Аукой и Эхо, но это - жизнь, и она уводила его другой дорогой.

Глава 61. Рынки Сидона.

Ночь накрыла землю. Эгиф, наконец, определил их месторасположение, и оказалось, что они очень далеко от Нила. А вот Сидон на расстоянии полудня пути. Кефей успокоился и уже не ныл о мраморе.

- Сидон, Сидон, Сидон! – твердил он, и казалось, готов был хоть ночью туда отправляться.

- Аука! – крикнул Эгиф.

Аука приковылял и спросил:

- Цего хоцес?

- Хочу тебе карту показать. Ты наверняка не видел морских карт.

Эгиф с Аукой пошли в трюм. Там, достав из-за пазухи карту, кормчий расстелил её на мешке и зашептал:

- Кефей хочет в Сидон.

- Слысал.

- А чем торгуют на сидонских торгах, слышал? – голос Эгифа шелестел Ауке прямо в ухо.

- Нет. Откуда бы.

- Рабами. Ну и ещё всякой мелочью. Но рабами – больше всего. Видать, очень хочет кого-то продать, раз так торопится. Сообразил?

- Не совсем есё. Команда – нузна. Без тебя – тозе никак. Нас?

- А то… Ты посмотри на его радостную морду. Да он же весь светится. Берегитесь.

Аука крякнул, почувствовав, как омерзение разливается в душе.

- Слусай, а если ты осыбаесса? Мозет он только серсть продать хочет?

Эгиф улыбнулся, сожалея об Аукиной наивности.

- С шерсти он получит золотых двадцать. За весь товар. А щерится так, будто несколько сотен ухватит.

- Знаес, позывём – увидим. Не хоцу о целовеке плохо думать, пока он не виноват.

- А я бы посоветовал выбросить его где-нибудь здесь, пока не поздно. Если хочешь, этот вопрос с командой обсудим. Думаю, возражать никто не станет…

Когда они вышли на палубу, то столкнулись с Кефеем, "невинно" разглядывающим небо. Он действительно был счастлив. Лев ушёл, никаких помех для продажи живого товара больше не было. Ещё полдня пути и сундуки снова наполнятся монетами!

В Сидон пришли к полудню. Кефей суматошно носился по кораблю. Каждому из матросов дал медной мелочи, пожелал хорошо отдохнуть в портовых кабаках и убежал куда-то, путаясь в полах длинного халата.

Когда он ушёл, Эгиф собрал команду.

- Друзья, не расходитесь. Послушайте меня! Я стар уже и хорошо знаю людей. Кефей задумал какую-то пакость, это так же очевидно, как и то, что скоро сядет солнце. Не расходитесь! Выставим часовых, и будем следить за происходящим во все глаза!

- Чего ты нас пугаешь? – закричал юнга.- Мы выдержали такую бурю, что после неё бояться больше нечего! Мы плыли на одном корабле со львом! И потом, Кефей нам дал денег, а ты? Нет, мы уходим! – и в сопровождении трёх своих друзей, быстро сбежал по трапу на землю.

Эгиф покачал головой.

- Ещё кто-нибудь хочет уйти? – сурово осведомился он.

Никто не ответил.

- Хорошо, друзья. Сейчас мы распределим ночные вахты, выставим часовых и – спать. А утром, вернется Кефей или нет, мы выгрузим его грузы на причал и уходим. Он задолжал нам за два года. Столько стоит этот корабль. Так что мы покупаем корабль у Кефея! – рассмеялся Эгиф. Команда довольно заревела.

- Ура капитану! – закричали моряки, приветствуя предложение Эгифа.

Он отобрал дежурных, выставил посты по левому и правому борту и отправил остальных спать.

Аука подошел к нему.

- Мозет, ты это зря затеял?

- Посмотрим. – пожал плечами Эгиф.- Только редко я в людях ошибаюсь.

Ночь выдалась на диво безлунной. Часовые ходили по палубе, но ничего не происходило. Скоро уже встанет солнце, и как всегда перед рассветом, очень хотелось спать. По трапу заскрипели осторожные шаги.

- Кто идет? – крикнул в темноту часовой.

- Да я это! Юнгу своего уже не узнают… дожили…

Часовой успокоился и пошел вдоль борта. Вдруг сзади на него обрушился страшный удар. Матрос упал, как подкошенный, не издав ни звука.

За юнгой шли стражники, а сзади них – Кефей. Это он нанял портовую охрану, чтоб связать моряков. Купец сказал, что команда взбунтовалась, потому он их продаст на рынке рабов и, конечно, просто обязательно, поделится деньгами со стражей. Выслушав последнюю часть фразы, стража не стала уточнять насчет того, можно ли продавать свободных людей. Они взяли металлические легкие сети для ловли животных и пошли исполнять заказ.

Так же сняли и второго часового. Кефей ухмылялся довольно, сзади него стоял юнга и крутил в руках золотой.

- Всех ловите, вяжите! Да поосторожнее, за порченый товар много не дадут! – командовал купец.

Он решился продать всю команду как раз тогда, когда лишился мрамора. "Отомстить Эгифу!" – эта мысль не давала Кефею спокойно спать. Но продать его – придется нанимать нового кормчего. Значит, объяснять команде, куда он дел Эгифа. А если их всех продать? То и ничего объяснять не придется, и платить жалование, которого набралось уже немало, да и просто больше выручка!!! Ему на радость научились они читать! Такую диковину можно продать подороже.

Как только Кефей выносил свой план, он успокоился и стал ждать удобного случая.

Глава 62. Захват корабля.

Эгиф не спал. Палуба поскрипывала равномерно под ногами часовых, и это вносило размеренность в его мысли. Вот они уйдут завтра. Конечно, сначала выгрузят товар, они же не воры… Потом выйдут из порта, подальше от этого опасного места. Да и от Кефея тоже. Аука уверяет, что купец не пойдет на подлость. Если бы так! Но Эгиф уже долго служит у Кефея, и когда тот ходит довольный, нужно внимательно оглянуться вокруг. Чтобы выяснить: кого в этот раз обманул торговец. И теперь, уж очень счастливое у него лицо... Надо уходить, тем более, долгов у Кефея перед ними слишком много, чтобы он согласился расплатиться. А так - это будет их корабль, в равной мере каждого. Моряки капитаном выбрали его, Эгифа. Значит, ему и нести ответственность за всех этих людей.

Можно будет по договору с купцами доставлять грузы, а можно отправиться в дальнее плавание: искать новые земли, составлять карты, находить новые товары… Но под чьим флагом они будут ходить по морям? Вот Кефей - родом из Дамаска, они под флагом дамасской купеческой гильдии и ходили. Это не пустяк, как может показаться на первый взгляд. Если флаг судна уважаем и подкреплен реальной силой, то не каждый охотник за дармовщиной будет связываться с таким кораблем. Все равно найдут и заставят пожалеть о содеянном.

В этот момент шаги с одной стороны прекратились, оторвав Эгифа от размышлений. Он вскочил и прислушался. Шаги возобновились, но уже не двух пар ног, а, по крайней мере, двух десятков. Эгиф закричал:

- Вставайте! Тревога!

Моряки, спавшие в этом же трюме, проснулись и схватились за ножи. Но к ним уже прыгали стражники и бросали сети, как на диких зверей. Кефей скакал сзади и вопил:

- Лови их! И не машите мечами, поаккуратнее с моим товаром!

Матросы дрались, как волки. Но что можно сделать в темном трюме, когда вокруг столько сетей?! Их, связанных и беспомощных, выносили по одному на палубу и складывали, как тюки.

Из кормового трюма, где ночевали Эхо с Аукой, не слышно было шума боя. Мешки с шерстью, что заполняли трюм почти доверху, гасили всякий звук. Зато запах крови от ран и разбитых лиц, достиг чуткого носа Минотавра. Он несколько раз втянул коротко воздух, проверяя информацию, что принес ветер, и толкнул Ауку.

- Там кого-то едят… - сказал он шепотом.

- Сто? Кто? Кого? – не понял спросонья Аука.

- Там, наверху. Там пахнет человеческой кровью.

Аука посмотрел на Минотавра серьезно:

- Спасибо. Поглязу. – и направился к люку.

На палубе Ауку уже ждали. Два стражника набросили на него сеть и сразу ударили по голове, чтоб не сопротивлялся. Аука повалился без сознания, а Кефей резво бросился к трюму. Так хотелось ему побыстрее ударить нимфу, чтоб заставить ее ползать перед ним и вымаливать пощады, что даже и не сообразил купец, ЧТО за огромная черная преграда возникла перед ним как из-под земли.

Минотавр вылетел из трюма стремительным прыжком. Он замер на секунду, как хищный зверь, оценивая ситуацию. Эти люди, стражники, пришли пленить моряков. Пришли с сетями, а не на бой. Смешные люди, с вами биться никто и не будет. Вас порвут, растопчут, размечут в мелкую пыль… А купец - тот вообще непонятно что… Кусок сала на ножках… Если сейчас убить одного - двоих, то остальные убегут, даже не попробовав драться. Но Минотавр дал друзьям слово – не убивать больше людей. Можно ли считать этих людьми - сомнительно, но слово есть слово, и значит, сегодня никто не умрет.

Минотавр поднял лицо к розовеющему предрассветному небу и издал страшный рев. Его черный силуэт в первых лучах солнца быстро превращался в отчетливо-видимый ужас. Глаза его налились кровью, с оскаленных клыков падала розовая пена (правда, для этого пришлось прокусить себе губу, чтоб выглядело покровожаднее). Минотавр схватил Кефея за грудки, легко подкинул в воздух и, когда этот визжащий жирный мяч, согласуясь с законами тяготения, падал вниз, так поддал ему рогатым лбом, что Кефей вылетел за борт, и, описав красивую дугу, плюхнулся в воду. Не издав ни звука, он молча, но очень быстро и сосредоточенно поплыл прочь. Стражники стояли и как завороженные смотрели на Минотавра, на дивный полет Кефея. Потом, словно очнувшись от гипноза, с воплями бросились за борт следом за Кефеем. Они очень торопились покинуть судно, будто боялись, что Минотавр кинется им помогать.

Минотавр почесал в затылке:

- Интересно, а почему они по трапу не убежали? Вот же он, за их спинами...

Покачав в недоумении рогатой головой, он быстро освободил Ауку от сети, легко порвав ее руками, потом перешел к освобождению остальных.

Аука пришел в себя и сел, оглядываясь. Голова гудит… Стражи не видно… И где Кефей?

- Минотавр, а где нападавшие?

- Ушли. – лаконично ответил зверочеловек, а потом поинтересовался у Ауки – Я сети с твоих друзей сорвал, но вот стоит ли их развязывать… Я боюсь, они убегут.

Да, лица матросов не сияли от счастья по поводу своего освобождения. Быть плененными стражей, они, похоже, считали лучшей участью, чем быть спасенными Минотавром. Даже приход на корабль льва не вызвал такого шока.

Аука подошел к лежащим на палубе:

- Так, нацинаем знакомица. Это – Минотавр. Его папа – бык, вот поцему он такой странный. Мы с вами – обыцные, а он – необыцный. Вот и вся разница. Бояца не надо, кусаца не будет.

- Где ты его нашел? – спросил Эгиф.

- На Крите, в Лабиринте. – ответил Аука.

- Ты точно знаешь, что он людей не ест? – спросил Эгиф.

- Если я голову в рот ему полозу, ты поверис?

- Поверю.

- Не, голова в рот не влезет, - возразил Минотавр, - хочешь, я его за горло зубами подержу?

- А ну вас.. – рассердился Эгиф, - устроили комедию. Хочешь – не хочешь… Развязывай давай, не боюсь я тебя.

Минотавр подошел к нему и порвал крепкие веревки как нитки. Потом они вместе с кормчим освободили остальных. Люди косились, конечно, на человекобыка, но не шарахались от него.

Глава 63. Снова в море.

Выгружать товар уже не было смысла, и корабль немедленно отчалил. Эгиф объявил команде, что идут они в Библ, к царю Фойниксу, там они получат флаг и покровительство. Лучше стать частью финикийского флота, чем желанной добычей для всех пиратов. Все согласились, а Аука попросил, чтоб корабль из Библа взял курс на Грецию. Льва они отвезли, как и обещали, а теперь надо продолжать и так затянувшиеся поиски Пана.

До Библа добрались без приключений. Эгиф уже давно командовал на корабле, и то, что его назвали капитаном, только расставило все на свои места. С флагом проблем вообще не было, правда, хитрая купеческая братия забрала за него весь груз шерсти, что был на борту. Под покровом ночи Минотавр сходил посмотреть город. Все было ему ново и удивительно, но обилие людей стесняло, и Минотавр признал, что уединенье моря ему нравится больше.

Утром Эгиф взял груз до Пирея, и корабль повернул обратно, в Грецию.

Плавание проходило спокойно, Минотавр любовался морем, с радостью брался за любую подвернувшуюся работу. Вскоре уже все говорили, что лучшего матроса и свет не видел. Силы у Минотавра было немеряно, он мог даже в одиночку поднять парус. Минотавр ходил за Эгифом хвостом, и спрашивал обо всем. О течениях и ветрах, о том, как найти путь по звездам и как узнать рельеф дна… Все было интересно рогатому ученику. Его мозг, долго не имевший работы, жадно поглощал знания, и искал новых. Вскоре они с Эгифом были уже неразлучными друзьями. Да и вообще, вскоре на корабле Минотавра никто не боялся. Иногда даже казалось, что люди забывают про его необычность, и если кому чужому взбредет в голову сказать, что Минотавр - страшный, то обсмеют, а может, и поколотят. Матросы сшили ему штаны из парусины, такую же куртку, и если бы не рога, то и вовсе не отличить его от бывалого морского волка.

Аука и Эхо уже давно устали от затянувшегося путешествия. Им очень хотелось обратно на сушу, да и беспокойство Эхо о пропавшем отце все росло. Аука несколько раз пытался звать Афину, но богиня почему-то не приходила. И вот как-то раздался ее голос:

- Здравствуйте, дети. – Она так неожиданно появилась, что Аука даже вздрогнул.

Афина была без шлема, в соломенной шляпке от солнца. Но щит и меч были при ней.

- Явилас – не запылилас… А цего не сла так долго? – поморщился Аука. – Мы льва увезли, как и обессяли. Мы слово дерзым, не то, цто некоторые.

- Да я думала, вас Минотавр сожрал, вот и не интересовалась – живы вы или нет. А как его Тезей убил, так про вас вспомнила. Дай, думаю, погляжу… А вдруг... ведь чего в жизни не бывает? – ответила богиня.

- Какой такой Тезей? Когда убил? – разволновался Аука. Ведь он видел Минотавра утром, кто мог его убить здесь, где все его любят? – Минотавр!!! – закричал Аука в отчаянии.

Минотавр, через несколько мгновений выглянул из трюма:

- Чего случилось? Ты меня зовешь? А то Эгиф про карты так интересно рассказывает…

- Все хоросо. Так, соскуцилса, позвал.

Минотавр кивнул и нырнул обратно.

- Вот видис, никто его не убил, цего пугаес-то? – Аука повернулся к Афине.

Богиня стояла белая, как морская пена. Глаза ее выкатились из орбит, рот открывался и закрывался в попытке что-то сказать.

Эхо бросилась за водой, чтоб привести Афину в чувство.

- Да не перезывай ты так, - убеждал богиню Аука. – Люди всё время, цто-то социняют. Ну, насол твой Тезей пустой Лабиринт, вот и придумал сказку, как цудовисе победил. А Минотавр, он хоросый, работяссий. Скоро будет помосником капитана.

Быстро вернувшись, Эхо брызнула водой в лицо богини.

- А вот это, уже лишнее, - проговорила Афина вытираясь. Потом трясущимися руками забрала у Эхо кувшин и допила оставшуюся воду.

- Так, дети, пойдём, присядем где-нибудь, а то меня ноги что-то не держат.

Они сели на бухту каната, стоящую у борта.

- Давайте, рассказывайте – где вы его взяли? Хотя нет, чего это я. Взяли вы его, конечно, в Лабиринте. Но КАК?!!!

Аука рассказал ей, как всё было в Лабиринте, а потом то, что Минотавр сам поведал о себе за время пути.

Афина покачала головой.

- Да уж, не зря говорят: "Доброе слово и кошке приятно". А дальше-то, что с ним делать будете?

- Поцему мы с ним цто-то делать долзны? Он сам себе хозяин. Да вон он. Минотавр, иди

сюда. Познакомься, Это Афина – Богиня.

- Очень приятно. – склонил голову Минотавр. – Вы такая красивая… дама…

Афина, ещё чуть бледная, кивнула в ответ.

- Ты очень любезен, Минотавр.

- Минотавр, - обратился к нему Аука. – У тебя есть мецта?

- Конечно. – задумавшись, вздохнул тот. – Я хочу быть путешественником! Проплыть все моря, а потом составить карты, рассказать людям как мир прекрасен… А ещё – я хочу каждое утро встречать солнце!...

- Видис, Афина! Я зе говорю, он оцень хоросый, порядоцный… целовек! Не то, цто твой Тезей, корова его забодай!!!

- А кто такой Тезей, простите? – поинтересовался Минотавр. Похоже, Эгиф его и хорошим манерам учил…

- Да так, балабол один. – отозвалась Афина. – Короче, хоть я и богиня, но сильно помочь я тебе, Минотавр, не смогу. Вот подлечить немножко – это можно. Уколы поделаю – шерсть вылезет, рога отвалятся, лицо очеловечится. Нет, красавцем ты не будешь, но люди шарахаться перестанут. Путешествовать тогда будет удобнее. Ну, а дальше – все в твоих руках…

Минотавр встал, благодарно поклонился ей и ушел. Сегодня была его вахта, и времени рассиживаться не было. Даже с богиней.

- Дети, - сказала Афина, - вы сказали, Пан с Мидасом дружит.

- Друзыт. – подтвердил Аука.

- Друзыт – друзыт! – обрадовалась Эхо.

- Мидас недалеко отсюда, в Фивах. Хотите, я вас туда отнесу?

- А Пана не насла? – спросил Аука.

- Ну, если б нашла, не сказала бы разве? Может, Мидас чего слышал…

- Подозди. Попроссяца надо.

Аука и Эхо убежали к Эгифу. Тот созвал всех и сказал:

- Наши друзья уходят. Счастливого пути! Пусть всегда и все любят вас так, как мы! С вами уходят наши сердца!

Эхо обняла каждого, Ауку трясли, хлопали по спине, пожимали руку. Попрощавшись со всеми, они подошли к Минотавру. Он стоял, глядя в небо над их головами. Эхо поняла, что он пытается сдержать слезы.

- Мы не увидимся больше? – спросил он.

- Не знаю, друг. – ответил Аука.

- Мне будет недоставать вас.

- У тебя зе есть солнце. А есе – ветер и волны. И тебя все любят. Ты будес великим путесественником.

- Вы всегда будете со мной. Я вашими именами назову звезды и буду плыть, сверяя с вами свой путь… И еще, - Минотавр снял два перстня, с синим и зеленым камнем. – Это вам. Смотрите на камни, вспоминайте меня.

И убежал в трюм, не в силах больше сдерживать слезы.

Афина подошла к Ауке и Эхо и накрыла их своим плащом. Уже привычно закружился мир, закрутился, и почти сразу всё кончилось.

Глава 64. Мидас.

Эхо и Аука стояли в полутемном помещении, похожем на кладовую. В открытую дверь был виден хорошо освещенный коридор. По нему сновали девушки в фартучках. В одну сторону они несли красивые ароматные блюда, в другую – грязную посуду. Значит, чтоб увидеть хозяев, нужно было идти за ними. И Аука с Эхо пошли.

В большом светлом зале стоял длинный широкий стол. Он был весь заставлен разными яствами. Их было столько, что можно накормить человек сто. Что и делали слуги. Они приносили новое блюдо, и если не хватало места, забирали со стола одно из поставленных ранее, и несли еду по коридору дальше, в следующий зал. Оттуда слышалось множество веселых голосов. А в этом зале за столом сидели только три человека: мужчина в тюрбане, его Аука и Эхо видели в воде ковша, и пожилая семейная пара, наверно, хозяева этого дома. Аука и его жена поклонились всем:

- Здравствуйте. Мир дому васему.

- Спасибо, - отозвался хозяин. – Кто вы?

- Я - Аука, это – зена моя, Эхо. Она доць Пана.

- Друга моего! – закричал Мидас. – Похожа на папку-то, похожа! Да вы садитесь с нами, чего стоять-то!

- А я – Кадм, царь Стовратных Фив. – произнес хозяин и повернулся к седой статной даме, - Это – Гармония, супруга моя.

- Мы присли поговорить с вами. – сказал Аука, когда они уселись за стол. – мозет, кто цего о Пане слысал.

- А чего с ним? – удивился Мидас. – Сидит себе в лесу, в гости не ездит…

- Пропал. – коротко пояснил Аука.

- Пропал – пропал, - согласилась Эхо.

- А как же, слышала я. – вступила в разговор седая Гармония. – Недавно у Аполлона юбилей был. Он там набрался с Дионисом, до колик, аж оба на ногах не стояли. Аполлон хвастался, что никто Пана не найдёт, пока он не получит своих коров обратно. Причём здесь Пан? Так мастерски украсть, да ещё целое стадо, может только Гермес. Мне кажется, Аполлону не коровы нужны, а возможность мучить Пана.

- Аполлон – тот еще фрукт, - согласился Мидас, - и на Пана давно уже зуб имеет. Как Аполлон услышал игру Пана на свирели, покой потерял. Ходил чернее тучи, уж очень хотелось ему всему миру доказать, что он – лучший музыкант на свете. Ну и предложил он Пану соревнование, а меня в судьи пригласили. Я и не знал тогда Пана, может, потому и предложили их рассудить. Слушал я, слушал игру Пана – все там было, и птички пели, и ручеек звенел, и дождик капал… Он доиграл, а мне все казалось, что музыка его в ушах звучит, и так тепло на сердце было! А потом Аполлон взялся свое искусство показать. Вы все слышали, как по весне коты орут? Так они просто соловьи по сравнению с аполлоновской музыкой. Я ему и сказал тогда, что мало быть богом, музыке – ей учиться надо, и кроме труда в нее надо сердце вкладывать, чтоб душа пела, а не гордыня выла. Он мне тогда вот такой подарок сделал!

Мидас снял тюрбан с головы, и из-под него сразу поднялись огромные серые ослиные уши.

Конечно, Аука знал что у Мидаса под тюрбаном, он же видел его отражение в ковше. Но когда перед тобой с самой обычной головы вырастает такое волосатое чудо… Аука еле сдержал смех. Он понимал, что Мидас может обидеться, и старался придерживаться приличий. Плечи его чуть заметно тряслись, и тут… Вежливую тишину распорол громовой хохот Кадма. Он просто закатывался, так искренне, так заразительно…

Аука не выдержал, тоже засмеялся в голос, уже не стесняясь. Потом и дамы присоединились к всеобщему хохоту. Мидас заглядывал в лица друзей с недоумением: они смеются над ним, они хотят его обидеть? Нет, все смеялись над этими дурацкими ушами. И Мидас расслабился и улыбнулся.

Сил смеяться ни у кого уже не было, только тихие всхлипы слышались из-за стола.

- Ты хоть понимаешь, что он не тебе, он себе уши надел? – спросил Мидаса Кадм.

- Да уж, - согласилась Гармония. – Большего жеста бессилия еще не видала.

- Смешно-то смешно, - возразил Мидас, - да вот незадача, я жениться хотел. А какая женщина пойдет за меня замуж, когда у меня на голове такое украшение? Вот если б от них избавиться как-то можно было…

- Собакам уши обрезаем, а твои чем-то отличаются, что-ли? Давай так же отрежем! – предложил Кадм.

Сказано – сделано. Сварили усыпляющий отвар, чтоб Мидасу не страдать от боли. Принесли чистую ткань, вскипятили воду и нитки для наложения швов. Кадм считался просвещенным лекарем у себя в царстве. Он мог вправить вывих, сложить сломанную кость так, чтоб срослась правильно, зашить рану. Кадм выстриг волосы вокруг ушей, отрезал их и прижег обрубки, забинтовав голову спящему Мидасу.

- Ну, вот и все. Если в волосах не копаться, можно и не узнать, что там что-то не так. – сказал Кадм.

- Дорогой, ты уверен, что все в порядке? – спросила Гармония обеспокоенно. – Посмотри на повязки, уж очень быстро они промокли от крови…

Кадм снял с головы Мидаса ленты ткани. Действительно, один обрубок выглядел очень неплохо, но второй… Кровь из ранки струилась слишком резво. Кадм зажал ухо меж пальцев, но вскоре кровь нашла себе дорогу.

- Плохо, очень плохо… Видишь, какой алый цвет у этой крови? Если б она была потемнее, то шансов остановить ее было бы больше. Видать, в основании ослиных ушей артерия выступает, и я рассек ее. Практически – это смерть. Он даже не проснется.

Кадм понурился, коря себя в убийстве друга. Аука вышел в коридор.

- Афина! – крикнул он. – Ты оцень-оцень нузна, позалуста!

Афина появилась мгновенно, в домашних тапочках, с книжкой подмышкой и с мечом. Похоже, она читала перед сном.

- Что за срочность? – удивилась она.

- Целовеку плохо. Нузен лекарь. Самый луцсый. Есть?

- Есть. Асклепий. А что случилось?

- Давай, тассы Асклепия, только зыво. Притассыс, все рассказу, да и сама поглядис, сто слуцилось.

Афина исчезла. Через несколько минут по коридору уже мчался смерч. Когда он замедлил свое движение, стало видно, что это развевается афинин плащ, а под ним идет настоящая битва. Афина, крепко прижимая кого-то к груди, старалась сдержать яростную атаку.

Человек под плащом извернулся и метко лягнул богиню в коленку. Она ахнула от боли и упала. Человек же, получив свободу, еще несколько раз сунул наудачу в воздух кулаками и скинул плащ с головы.

- Боги, Океан вас замочи! Наразвелось тут! – глаза его метали молнии не хуже, чем у Зевса. Седые волосы растрепались, и Асклепий был очень похож на разозлившийся одуванчик.

- Вот я тебе!!! Зевсу пожалуюсь! Произвол! – он погрозил Афине кулаком и решительно направился к выходу из дворца.

Аука подскочил к нему, пытаясь остановить.

- А ты то кто? Тебе то чего надо? – закричал рассерженный дед и лягнул Ауку тоже.

- Да послусай зе! Целовек умирает! Это я попросил Афину принести враца, самого луцсего из всех, цто знает! Она принесла тебя. Некогда тут балаболить, спаси его, только ты мозес!

Асклепий остановился на миг, осознавая услышанное, развернулся и с той же энергией, с которой рвался уходить, пошел обратно:

- Так, чего столпились, а ну-ка разошлись! Не мешаем врачу осматривать больного! Водички пока вскипятили, мыла принесли! Ну, живенько, пошевеливаемся!

Асклепий действительно был мастер своего дела. Он возился с Мидасом до самого заката и вышел из зала усталый, но довольный.

- Все. Я не только артерию ушил, но и уши настоящие из обрубков скроил. Ну и случай, я вам скажу! Такого в моей практике еще не было. Спасибо, что пригласили, очень занятно! Да, Афина, извини. Ты схватила, потащила… Как мне было понять, что к больному?!

- Да ладно, ничего… - вздохнула богиня. – Тяжелый характер – часто признак таланта. Вы лучше скажите мне, - повернулась она к Ауке и Эхо, - про Пана что-нибудь узнали?

- Узнали- узнали! – обрадовано сообщила Эхо.

- Его Аполлон пряцет, это Гармония слысала. – добавил Аука.

- А еще чего слышала? – спросила у Гармонии Афина.

- Что он очень сильно Пана бьет. И еще, у Аполлона на шее кулончик висит с голубым камнем. Он, пока о Пане говорил, всё время его крутил и теребил пальцами. Думаю, это ключ к чему-то.

- Ладно. Я тоже попробую что-либо узнать. – кивнула Афина.

Глава 65. Гармония.

Гармония была очень наблюдательной женщиной, умной, тонко чувствующей любую фальшь. Она понимала, что Афина ведёт хитрую игру и, помогая Ауке с Эхо, блюдёт какой-то свой интерес. Но пока её помощь на пользу. Гармония мало знала Афину, скорее – чувствовала. А вот Кадм познакомился с богиней очень давно. Это было, когда совсем юным он с друзьями ушёл из отцова дома. Мечталось создать что-то своё – город, царство - как получится. И попросил он дать знак – где быть новому городу. Явилась ему богиня во время жертвоприношения и сказала: "Выйдешь из святилища – увидишь белую корову. Иди за ней, а там, где она ляжет, будет твой новый дом". Одного не сказала ему богиня: что это корова ее брата, Ареса. А он, бог кровопролития и бездумной резни, давно был Афине как кость в горле. Досаждать брату сама она не решалась, так как он был вспыльчив без меры. Другое дело юный герой Кадм. Он и сам рвался к подвигам, а если погибнет – найти другого не сложно. Конечно, Кадм пошел за коровой. Конечно, корова пошла домой, к дубовой роще, где жил огромный огнедышащий дракон. Там принимал кровавые жертвы Арес. Случайно зашедшие путники или специально приведенные для жертвоприношения люди. Конец их ждал один, дракон сжирал всех без разбору. Кто мог сказать об этом молодым людям, которые собирались строить, а не воевать? Они пошли за водой, а что из этого вышло – догадаться не сложно. Кадм разгневался и убил дракона. Афина, довольная результатом, не хотела оставлять своего подопечного одного. Если он останется один, Арес убьет юного героя, и – игра окончена. Она велела Кадму собрать драконьи зубы и посеять их на поле, а когда урожай созреет, то вместо сбора нужно бросить туда камень. Кадм все исполнил и получил занятные результаты: Из земли показались шлемы, потом головы под этими шлемами. И выросли воины, Когда они открыли глаза, то увидели перед собой Кадма. Врага. Он бросил камень на поле. Тот попал в воина. Пострадавший решил, что это кто-то из близ стоящих обидел его, и завязалась основательная потасовка. Выжили после нее, как в любой междоусобице, немногие, самые рассудительные и не вспыльчивые. С ними-то и построил Кадм прекрасный город, Фивы. Аресу, конечно, пришлось переселяться с этих земель подальше. Вскоре о нем и вовсе ничего не стало слышно. Так Афина получила новые подчиненные территории, а Кадм – страшного врага. Одного не знала Гармония – почему не отомстил буйный в гневе Арес? А он потому и не мог отомстить, что люди порой сильнее богов. Сыновья Алоэя, От и Эфиальт, пленили страшного бога и заключили в темницу. Очень хотелось этим сильным и мудрым юношам, чтоб не было меж людьми вспышек бездумного гнева, глупых беспричинных войн. Вот так случайно и помогли они Кадму с супругой. Но нашёл Ареса Гермес и выкрал из тюрьмы. Там, где война, всегда хорошо ворам и торговцам. Узнал от Ареса Аполлон, кто держал его в темнице так долго и решил убить сыновей Алоэя.

Во-первых, чтоб другим неповадно было так обращаться с богами. Человек должен знать своё место, с радостью нести жертвоприношения в храмы и славить, славить бессмертных богов. Во-вторых, чтоб показать богам, как он бросается им на помощь, спасая их жизнь и честь от смердов. Может, боги выберут его главой Пантеона? Ну, а в третьих, он просто испугался. Ведь если братья справились с Аресом, то с ним-то расправятся без затруднений и шума. Мало ли что, а убить как-то надёжнее.

И он убил их. Устроил засаду возле дома, где жили братья, и перестрелял издали. Ни От, ни Эфиальт не ждали подвоха от бога, с которым никогда не имели ничего общего и стали лёгкой добычей.

Арес вырвался. За время плена в нём скопилось столько ненависти, что он мог Олимп с землёй сровнять. Поэтому, когда он бросился в стовратные Фивы, боги вздохнули с облегчением.

Эта ночь не предвещала ничего особенного. Мидас спал после проведённой операции, спал старый Асклепий, довольный собой и тем почётом, с каким его принимали во дворце. Спали Аука и Эхо, окрылённые надеждой найти Пана. Спали и гостеприимные хозяева, Кадм с Гармонией. Именно в их спальню и влетел плюющийся яростью Арес.

- Ты! – закричал он Кадму.- С тебя начались все мои неприятности! Если бы не ты, дракон порвал бы в клочья сыновей Алоэя. Ты убил моего питомца! Так пусть ты сам станешь животным!

Кадм даже ответить ему ничего не успел. А может, не захотел. Седой герой смотрел на Ареса с презрением, а ноги его стремительно срастались и покрывались чёрной змеиной чешуёй. Гармония смотрела на происходящее, оцепенев от ужаса. Но осознав, что творится с её мужем, бросилась к Аресу.

- Опомнись! Что же ты натворил?!!

Арес откинул её от себя.

- Пощади!!! – в отчаянии закричала несчастная женщина.

Арес рассмеялся. Гармония смотрела на него, на его жёлтые зубы, маленькие, глубоко посаженные глаза…

- Пощади…- прошептала она, теряя надежду.

- Ты так любишь его? Так раздели его судьбу!

Гармония почувствовала, что онемела. Нет, язык был подвижен, даже слишком подвижен.

Она раскрыла губы, и длинный раздвоенный язык вырвался наружу, пробуя новые ощущения. Гармония попробовала издать звук и … зашипела.

Арес смеялся:

- Красавица! Куда там прекрасной Елене, без сравнений красавица! А красноречива то как! Пошипи ещё.

Гармония почувствовала себя раздавленной, униженной… Она сделала шаг, чтобы уйти и… упала. Ноги превращались в чешуйчатый хвост. Подошедший Арес наступил на него. Гармония пыталась приподняться, вырваться, но…

Вдруг Арес закричал. Голос его, только что бывший злобным и самодовольным, стал отчаянным с нотками боли. Он сотворил змей. И пока измывался над Гармонией, закончивший превращение Кадм, метнул на него своё чешуйчатое тело.

Новый вид имел некоторые неудобства, не стало рук и ног, но появились и преимущества. Например, яд. Кадм не сразу сообразил это. Он хотел только прекратить издевательства Ареса над пожилой супругой. Но меч в руки не возьмёшь и даже пинком не выставишь непрошенного гостя. Как отвлечь Ареса? Кадм бросился на бога в полном отчаянии и, чтоб хоть на секунду отвлечь внимание на себя, укусил. Дикий вопль разорвал ночную тишину. Арес собирался казнить стариков, ему казалось, что превратить их в гадких, мерзких змей – прекрасное наказание. Но… не рой другому яму. Может быть, такая метаморфоза и унизительна для человека, но зато дает возможность наказать обидчика. Кадм почувствовал, как внутри зубов струятся тягучие капли. Арес резко повернулся на нападавшего.

Огромный чёрный змей с человеческими глазами свернулся в спираль и прыгнул снова. Он вцепился длинными зубами в плечо Ареса, который кричал от боли и ужаса.

Сзади раздалось шипение второй змеи. Арес хотел развернуться, в сторону Гармонии и тут же почувствовал боль в ноге.

Глава 66. Последствия.

По коридору слышался топот множества ног. Дверь распахнулась, и в спальню влетели гости, прибежал даже Мидас с перевязанной головой.

- Арес! – закричал Асклепий.

- Столько лет в темнице!!! Из-за тебя! – Арес даже не посмотрел на вошедших. – Если бы ты не убил моего дракона… изувечу!!!

Меч Ареса со свистом распорол воздух, навсегда останавливая Кадма. Черная чешуя окрасилась кровью, и змей упал бездыханным. Но и сам бог войны был обессилен ядом. Покачнувшись, он шагнул ко второй змее, но рухнул на пол. Мгновение, буквально секунду лежал он недвижно, потом растворился в воздухе и исчез.

- Умер? – спросил Аука.

- Не дождетесь… - с сожалением буркнул Асклепий. – Я, хоть и врач, а такую сволочь, как Арес, спасать бы не стал. Не будет его – у меня работы на порядок меньше станет.

- Мозет, все зе умер? – с надеждой переспросил Аука. – Его вона как змеи покусали. Но откуда зе здесь змеи?

Все повернулись в раздумьи к телу змея, которого зарубил Арес. А с телом этим творилось нечто странное. Оно раздавалось вширь, постепенно приобретая знакомые очертания. Эхо тихо всхлипнула. Кадм, царь Стовратных Фив (как он сам любил представляться, считая свой город главным делом своей жизни) лежал на полу в луже крови. Он был рассечен мечом почти пополам, но лицо его было абсолютно спокойным, даже умиротворенным.

Вторая змея выползла из-за кровати и обвила мертвое тело. Она раскачивалась над ним мерно, как мать, баюкающая свое дитя.

- Догадываесса? – спросил Аука. Эхо кивнула ему. Мидас откликнулся шепотом:

- Гармония!

Змея повернулась и с неимоверной печалью посмотрела на них.

Эхо тихо присела рядом с телом Кадма и стала вытирать брызги крови с благородного лица. Гармония пробежала благодарно по ее руке быстрым гибким языком.

- Арес сидел в темнице. – рассуждал вслух Мидас. – Где? Какой герой смог посадить его туда? И какой идиот выпустил?

- Такое разве узнаес… - почесал в затылке Аука. – Кто зе на такой вопрос ответит?

- Я отвечу. Во всяком случае, на последний вопрос. – раздался за спинами голос Афины. Все повернулись к ней.

- Гармония говорила, что Аполлон про Пана что-то болтал. Вот я и хотела выяснить поточнее. Сейчас у него во дворце побывала, послушала, чего он там щебечет. Интересную вещь, между прочим, сказал. Что, мол, спас Ареса из темницы. И теперь, мол, Арес – его должник до гробовой доски.

- Быстро Арес до той доски добрался! – мрачно пошутил Мидас. Он, в отличие от Асклепия, был абсолютно уверен, что Арес погиб.

- Я что-то пропустила? – поинтересовалась Афина. – Меня и не было-то недолго. Гармония сказала… А где она, кстати? – голос богини терял обычную уверенность.

Эхо вышла из спальни, подняв змею себе на плечи. Нимфа прижимала маленькую черную головку змеи к груди, желая согреть ее и не оставлять наедине с чудовищным горем.

- Что это?!! – взвизгнула богиня.

- Не "что это", а кто это! – поправил ее Мидас. – Это Гармония.

- Но как… А Кадм где?

- Там. Мертвый. Здесь брат твой побывал. – угрюмо буркнул Мидас.

Афина жутко боялась змей. Всегда, с самого раннего детства. А с тех пор, как стала богиней, приучилась бояться еще и драконов, чудовищ и прочую нечисть. Раньше Афина была обычной городской девчонкой, которая не то, что змею, корову – и ту только на картинке видела. Потом была школа, институт, в котором учили на биофизиков и генетиков. Но со змеями и там не работали, ограничиваясь лабораторными мышами и лягушками. На них ставили опыты, производили операции по совмещению организмов. Как-то даже собаке вторую голову пришили… Но чаще всего подопытные не выживали, так что и этих животных студенты получали в мертвом виде, изучая ошибки других. Затем была работа в Институте Физики Паранормальных Явлений, страшно закрытом и секретном. Потом случилась авария в одной из лабораторий, временной скачок, разбросавший огромный институт во времени и пространстве – и вот она богиня. Новые боги Греции ссорились между собой, и решали возникающие разногласия не всегда цивилизованными методами. Они держались группой не из солидарности, а из соображений безопасности. Внушив древним грекам сказку о своей божественной природе, они поддерживали ее на плаву научными знаниями, которые ставили их над местными жителями в привилегированное положение. Афина не верила местному населению, но своим товарищам по несчастью не верила еще больше. Она в совершенстве научилась пользоваться всеми видами оружия, которые были ей доступны и, в отличие от многих других богов, постоянно занималась самообразованием. Но змей по-прежнему боялась. До оторопи.

Афина стояла и, как зачарованная, глядела на приближающуюся Эхо.

- Аполлон где пряцеца? – спросил Аука.

- В Дельфах. – машинально ответила богиня.

- Ареса видела? – поинтересовался Мидас. – Он живой?

- Не знаю, честное слово.

Аука вертел в руках нож. Он смотрел на змею, на мертвого Кадма, наконец, спросил у Афины:

- Бог мозет умереть?

- Запросто. Но не от старости. – ответила Афина.

- А кто собираеца здать старости?! – усмехнулся Аука. – Афина, мы хоцем к Аполлону. Помозес?

- Со змеей? Я боюсь!!! – Афина судорожно вздохнула.

Эхо взяла плащ Кадма и накинула поверх Гармонии пригревшейся у нее на плечах.

- Видис, как просто? Раз, и нет ницего.

Лоб богини покрывал холодный пот. Она всхлипнула и зажмурилась.

Аука и Эхо подошли к богине и встали поближе. Вздохнув, Афина запахнула плащ.

Глава 67. Оракул.

Небо только чуть начинало светлеть на востоке, когда они очутились на заднем дворе за дворцом Аполлона. В теплой бархатной тишине ночи надрывались цикады, стараясь допеть свою песню до рассвета. Виноградные лозы обвивали шпалеры и уползали на забор. Одуряющий аромат роз смешивался с запахами воды и тины. В этой тиши шорох шагов по гравию дорожки прозвучал как громовой раскат. Афина схватила Ауку и Эхо за руки и толкнула за миртовый куст, возле которого они стояли. По дорожке от дома шел человек. Когда он поравнялся с ними, стало очевидно, что это Аполлон. Здесь, во дворе собственного дома, когда на него никто не смотрел, Аполлон не старался выглядеть грациозным покровителем муз. Он ссутулился, и, шаркая ногами в звякающих браслетах, быстро шел к калитке в заборе. Не оглядываясь, бог вышел со двора, и Афина со спутниками последовали за ним.

Дорожка петляла недолго. Она привела к невзрачному серому зданию, которое выглядело как-то совсем не по-гречески: ни одной колонны, ни лепнины, ни статуй на фронтоне. За метр до выступающего фундамента уже ничего не росло – ни травы, ни цветов, ни даже мха. На каждой стороне мрачного строения было по маленькому окошку, а дверной проем зиял пустотой. Стены толщиной около метра могли выдержать прямое попадание снаряда. В этой тихой, нежной ночи такой блиндаж выглядел неуместно грубо и инородно. К чему он, кто и с кем здесь собирался воевать?

Аука крался за кустами совсем близко к Аполлону, женщины держались поодаль, чтоб случайно не выдать своего присутствия. Но Аполлон был так занят своими мыслями, что если бы рядом с ним шел слон, наверное, тоже бы не заметил. Это странное здание манило его, тянуло как магнитом. Периодически Аполлон переходил на бег, потом, совладав с собой, снова старался идти спокойно. Перед входом он остановился, не решаясь войти. Чего он боится? Вокруг ни души, значит, страшно то, что внутри? Но постояв мгновение, Аполлон решительно шагнул вперед.

Аука заглянул в окно, пытаясь разглядеть, зачем так бежал туда бог. Глаза лесовика уже начали привыкать к темноте, когда здание начало освещаться изнутри. Аука вертел головой, стараясь понять, откуда же идет свет. Каменный пол, грубо тесаные стены. Серый потолок был сплошной гранитной плитой. Кто мог вытесать такой громадный каменный мешок? Посреди зала стоял базальтовый куб, поблескивая отполированными боками, перед ним – пластина из непонятного материала, полупрозрачная, но с металлическим отблеском, похожая на телеэкран.

К Ауке подошли Афина с Эхо и тоже стали смотреть, что происходит внутри. Аполлон тем временем положил руки на куб ладонями вниз. Ровный свет, который шел отовсюду, сменился мечущимися голубыми огнями, идущими от экрана. В воздухе что-то гудело и пощелкивало, шевеля волосы на голове и создавая ощущение неподвижного ветра.

Афина нагнулась к Ауке поближе и шепотом сказала:

- Когда мы, боги, появились здесь, эта штука уже была. Причем никто из местных не помнил, откуда она взялась, и кто ее сделал. Они называют ее "Дельфийский оракул", а используют для предсказания будущего. Тогда еще кое-кого из богов можно было заставить работать, мы взяли приборы и все, что могли – замерили.Состав воздуха, радиоактивный фон, паранормальную составляющую, электрическое напряжение… Серию опытов провели, и вот что интересно: показатели всегда разные, хоть подряд меряешь, хоть через сутки. Воздух неподвижен, а скорость ветра до двадцати метров в секунду доходит, представляешь? И привыкание от нее, как от наркотиков. – Афина наморщила лоб – Аука, ты хоть понял, что я сказала-то?

- Понял, не бойса. Вы, боги, хотели узнать цто это, но ницего у вас не высло. Не васего ума это дело.

- Да. Ты понял даже лучше, чем я объяснила. Был здесь прорицатель из местных, Тиресий. Он не боялся этой штукой пользоваться, а может, привык уже сильно. Мы следили за ним, обследовали. Здоровье у него - просто невероятное. Старый, больной, как жив – непонятно, но за те десять лет, что мы его наблюдали, он ни на год не состарился. Здешние его оракулом и звали, как само это здание. Он предсказывал разные вещи: кто когда родится, умрет или женится, падение цивилизаций, вот про Трою он первый предсказал, про Македонского, который родится еще через много сотен лет. Так случилось, что Тиресий пошел за водой, поскользнулся в ручье и подвернул ногу. Никого рядом не было, и он не смог в этот день вернуться в оракул. А наутро его нашли. То ли он специально утопился, то ли сознание потерял, но утонул старик там, где воробью по колено. Вот такая странная штука этот оракул, и меж богами есть договоренность не пользоваться им, а лучше даже - вообще не заходить.

Тем временем Аука наблюдал за происходящим, цепким внимательным взглядом. В полутьме каменного мешка были видны световые нити, протянувшиеся от плиты-экрана к Аполлону. Вот он положил на куб синий кулон и сконцентрировался на нем. Лучи, увязывавшие воедино экран и человека, преломившись, пошли через кристалл. Искорки резво заскакали по серым стенам и тяжелому потолку. Камень сиял, озаряя все вокруг и, наконец, над ним показалась тень человека. Аука сразу узнал Пана, хоть и видел его только в отражении. Рука Эхо похолодела и чуть тронула Ауку, указывая на призрачную фигурку. Никаких сомнений, Пан, но как он истерзан!

Аполлон заговорил:

- Я в последний раз спрашиваю, как ты попал сюда, где проход во времени? Тебе лучше ответить, не то…

- Не то что? Ты меня убьешь? Да ты меня достать из камня не можешь… - усмехнулся пленник. А потом продолжил – Я все тебе сказал. Все, что знал. Мне нечего добавить.

- Не действует это! Костер твой - дурацкий! Я обжегся весь, но никакого коридора не было! Ты что, думаешь морочить голову богу??!

- Это ты морочишь мне голову. Ты не бог, а испуганный маленький человечишка. Я поклонялся другому богу. Он всемогущ, но не держит никого в плену. Сам мне скажи, откуда узнал про меня?

- Что ты не местный-то? Да Дионис спьяну сболтнул. Потом уговаривал никому не трепаться. Я и не говорю никому - чего от тебя хочу. Да и коров так кстати украли… Сдались мне эти коровы! Если ты мне поможешь вернуться домой, я тебе не только стадо коров, а дворец полный золота подарю.

- Ничего ты мне не подаришь. Даже смерти. Потому что боишься, живой я про твои "подвиги" Зевсу расскажу, а мертвый – Аиду. Трусишь ты, милок!

Аполлон рассвирепел, он хотел что-то сказать, но только открывал и закрывал рот. Свет заметался по залу красными бликами, оголяя его эмоции. Пан же смотрел на своего мучителя абсолютно спокойно.

Аука будто кожей почувствовал, что произойдет дальше. Аполлон швырнет камень в стену, тот брызнет осколками, а ненасытное здание выпьет душу Пана как воду, и не будет ему ни свободы, ни покоя, а только вечный плен этого огромного ловца душ. Лесовик прыгнул в узкое окошко и, пробежав по залу, выхватил камень прямо из рук разгневанного бога. Аполлон взвыл от досады и неожиданности, но еще громче беззвучно взревел Оракул. Он уже рассчитывал на эту добычу, и вот она уходит..!

Аука вылетел из каменного мешка пулей. Сердце его бешено билось, руки дрожали. К нему, не скрываясь, бежали Эхо и Афина.

- Вот твой папка! – сказал Аука жене, вешая ей на шею кулон.

Аполлон вышел из здания оракула и увидел перед собой нежданных гостей. Он шагнул к ним с угрожающим видом. Афина потянула меч из ножен.

- Ты все слышала? – спросил настороженно Аполлон. Афина кивнула. Аполлон заскулил:

- Афина, не надо! Если бы я нашел путь, разве я не поделился бы им с тобой, как ты думаешь?

- Думаю, не поделился бы. Но мне это неважно, обратно я не хочу. Хуже то, что ты этот мир испохабил бы до неузнаваемости, если б смог ходить во времени. Тогда - прощай, Греция. Припрется отряд хорошо вооруженных людей и начнется большой грабеж. – Афина бросила меч обратно в ножны.

- Никакого грабежа, честное слово! Я просто хочу домой! Я сыт по горло этим древним миром, вместе с его чистым воздухом и дикими нравами! У меня дома диссертация не дописана! Феррари в гараже ржавеет, на самолетах летать хочу!

- Какова же цена, которую ты готов заплатить за возвращение? Пана решил насмерть замучить? Как ты его в камень-то загнал? – брезгливо поморщилась Афина.

- Пана? Да я не сам. Это древняя магия, мы ее не знаем. Попросил жену Адмета, Алкестиду. Сказал, что поймал убийцу, она все сделала. А насчет цены… Ты смеешься надо мной??? Нет такой цены, чтоб была слишком велика. Да если в это дело упрется, я их тут всех в расход пущу!!! – Аполлон захохотал диким смехом. Он подходил к Афине все ближе, а всегда сторожкая богиня этого словно и не замечала.

- Афина, не говори Зевсу – жалобно проныл он, а потом метнулся на нее как молния. Но Афина только выглядела невнимательной. Маневры Аполлона не укрылись от ее глаз, как далеко он зайдет - вот что интересовало воительницу. Она выбросила вперед руку, нападающий наткнулся на маленький, но очень твердый кулак. Афина попала туда, куда и метилась - в солнечное сплетение. Он захлебнулся от боли и, посерев, осел на землю. Афина повернулась к Эхо:

- Иди, девочка моя, выпусти Гармонию в Оракул.

Эхо подошла к серому зданию и присела на пороге, выпуская змею из-под плаща. Гармония выскользнула и свилась кольцами на камнях пола.

- Ты просил не говорить Зевсу. Хорошо, пока не буду. Но ты издевался над человеком! Кроме того, ты выпустил Ареса, а что он за тип, ты знаешь не хуже меня. Арес убил Кадма и превратил Гармонию в змею. Так что она – твоя жертва. Ты виноват перед ней до конца дней твоих. А чтоб ты еще чего не натворил, она присмотрит за тобой. Будешь приходить сюда трижды в день, на рассвете, закате и в полдень. А если ты не придешь, то Гармония поднимется на куб Оракула, и о тебе все всё узнают. Это будет стоить ей жизни, но она ее не пожалеет, уверяю тебя!

И Афина первый раз в своей жизни погладила змею по голове. Без страха, но с жалостью и состраданием. Затем повернулась к Ауке и Эхо.

- Дети, идите ко мне, нам к Адмету надо! – она распахнула плащ, приглашая их в путь.

Глава 68. Врата в царство мертвых.

Когда они появились во дворе Адметова дворца, солнце только начинало выстреливать своими лучами из-за горизонта. Аука подумал: "Какие длинные выдались сутки! Вчера в полдень мы плыли на корабле с Эгифом и Минотавром, Потом - дворец Кадма, Аполлон, теперь вот Адмет. Куда дорога заведет сегодня?"

Вокруг дворца сновали люди с мрачными лицами. Везде раздавался плач и стенания. Пожилая женщина с красными от слез глазами тащила большую амфору с водой. Афина приветствовала ее и женщина, узнав богиню, повалившись на колени, заплакала в голос.

- Что ж это делается такое… Алкестида, девонька моя! Выкормила ведь я ее, как родная она мне… И-их, как не по-человечески вышло-то!

- Что случилось, говори толком? – спросила ее Афина.

- Уж будто ты не знаешь! Ты ж богиня, говорят, боги всеведущи… Померла моя красавица. Адмет у Аида спор выиграл, давно, еще до того, как на Алкестиде женился. Обещал ему Аид тогда, что как выйдет Адмету срок жизни, то может он и не умереть. Если кто-то из родных согласится заменить его.

- А поцему из родных только? – спросил Аука.

- Ты смешной какой! Да разреши Адмету кого угодно вместо себя в Царство мертвых отправлять, так он здесь половину подданных вместо себя отправит, и их согласия, заметь, спрашивать не будет. – произнесла старушка. – Так слушайте дальше. Вышел срок жизни Адмету, прислал Танат вестника. Как не хотелось царю умирать!!! Пошел он к своим родителям просить, чтоб согласились вместо него в Подземный мир спуститься. Им лет по семьдесят- восемьдесят, не знаю точно. Больные все, еле ходят. Но умирать наотрез отказались. Ну, конечно, иначе в кого Адмет такой эгоист?! Он жену попросил, Алкестиду. У моей девочки доброе, отзывчивое сердце. Она согласилась. А ведь у нее детки маленькие, мальчик и девочка! Каково им без матери! Я уж ее уговаривала – уговаривала, а она ни в какую. Говорит: отец – царь, защитить их сможет, а ты, нянюшка, вырастишь их в любви и холе. Да разве ж я отказываюсь, но как же без мамки-то?!! – и она снова заплакала.

Аука спросил ее:

- Алкестида с магией знаеца?

- А как же! – гордо выпрямилась старуха. – Она с Медеей дружила, та и выучила ее.

- А Адмет тоже маг? – спросила Афина.

- Куда ему! – махнула рукой нянька. – Этому годами учатся, и не каждый сможет, а Адмет – он с ходу, с нахрапу все хочет брать.

- Где нам Медею найти? – поинтересовалась Афина.

Бабка покосилась на нее сторожко:

- Видать, и вправду не все боги ведают! Когда Ясон Медею бросил, она разума лишилась от горя. Убила разлучницу, и деток своих удушила, обоих. Сказала, что не будет потомков у Ясона. Отомстить ему хотела. Посмотрел на все это Зевс и сокрушил Медею молнией. По мне – так правильно это, милосердно. Придет в разум – все равно дальше с таким грехом жить не сможет. И если мою девоньку сейчас у Аида найти можно, то душу Медеи вы там не найдете! Гелиос забрал, отец её.

Бабка подхватила амфору и побежала обмывать тело умершей. Афина обернулась к спутникам:

- Конечно, мы можем сейчас и к Адмету зайти, но если честно, смысла не вижу. Надо идти в царство мертвых, хотя, об этом даже подумать страшно.

- Поцему? – удивился Аука. – цто, так далеце?

- Со мной – все недалече. Донесу. Но сама в подземный мир не пойду. У меня там врагов много, шею свернут как куренку и дело с концом. Так что помощи от меня там не будет.

Аука с эхо подошли и молча встали перед богиней, чтоб идти к Аиду хоть сию минуту, но она покачала головой:

- Подождите. Я вам расскажу как узнать Алкестиду. Когда отец не хотел отдавать ее замуж, то он придумал состязание для женихов дочери: кто впряжет в одну колесницу льва и медведя, тот получит руку его несравненной дочери. Уж чем было вызвано именно такое состязание – не знаю. Может, тем, что если с хищниками договорится, то и с новой родней общий язык найдет? Но вот тогда он подарок дочери сделал: пряжка поясная, из двух частей состоящая – голова медведя из серебра и льва из золота. И ожерелье точно такое. Алкестида этот дар всегда носила, значит, и там в нем. Магия в подземном мире действовать скорее всего не будет, очень сильное экранирование. Так что вывести ее придется.

- Все? – спросил нетерпеливо Аука.

- Не спеши. – усмехнулась богиня. – Слушай внимательно, дело говорю. Царство подземное пес охраняет, Кербером зовут. Две головы, а так – обычная собака, только очень хорошо отдрессированная. Войти может каждый, выйти – никто. Пес из ласкового щеночка переквалифицируется в злобную сторожевую тварь.

Еще. За входом, внутри, два дома сыновей ночи, Сна и Смерти. У каждого из них свои вывихи сознания, но осторожнее будьте с обоими. Все вроде сказала? А, нет! Харон, лодочник. На тот берег перевозит всех, а обратно – никого. Как обратно выбираться будете – думайте сразу, у меня идей на эту тему как-то негусто. И, наконец, Стикс. Эта тетка – самое страшное, что есть в подземном мире. Ее дом стоит возле дворца Аида, а что в нем – подумать боюсь. Даже и предполагать не буду. Но если есть понятие "УЖАС" – то это она. У Аида жена хорошая, Персефона. Если совсем плохо будет, попробуйте уговорить ее помочь. Вот теперь все. А, может, не пойдете? Я к вам уже привыкать стала…

- Посли-посли, нецего время тянуть. – улыбнулся Аука.

Лицо Эхо, бледное как мел после Афининых предупреждений, было полно решимости. Она прижала кулон к груди и шагнула под плащ.

Через минуту они стояли в горном ущелье перед входом в пещеру. Ручей, что прыгал по камням, веселый и резвый, убегая в это подземное царство, темнел водами. И рыбки, что выпрыгивали в воздух за мухами и комарами, старались внутрь пещеры не заплывать. Они всячески сопротивлялись течению и уходили вверх по ручью. Но вода приносила их обратно, и Ауке подумалось, что вот и жизнь человеческая так же проходит, в метаниях меж светом и тенью.

Набрав воды в фляжки, Аука и Эхо проверили хорошо ли упакованы заплечные мешки с хлебом, что дала Афина и двинулись вглубь пещеры. Ручеек скакал по камням, но рыбки, что заплыли сюда случайно, уже не резвились, а тихо и апатично плыли по течению, чуть шевеля хвостами. Путники шли, крутя головами и поражаясь размерам пещеры, а она, углубляясь под землю, одновременно устремлялась сводами ввысь. Вдоль ручейка вилась узкая, но весьма заметная тропка. Вскоре на противоположном от них берегу показались два дома. Они были так похожи друг на друга, словно их строил один и тот же человек с полным отсутствием фантазии. Во дворе одного из домов ходила лошадь. Она жевала жухлую траву у себя под ногами с мордой, полной отвращения к такому обеду. Аука много видел лошадей, но такой красивой масти – еще ни разу. Волосок к волоску, серебристые и молочно-белые, они создавали эффект мерцания, словно кобылка искрилась и переливалась в сумерках пещеры. Лесовик перепрыгнул ручеек по камушкам, подошел к забору и фыркнул так, как это делают кони, приветствуя друг друга. Лошадка подняла голову от травы, повертела недоуменно ушами и неуверенно пошла к забору. В глазах ее металось недоверие, как, человек – говорит такие разумные и понятные вещи?

Чтоб развеять ее сомнения, Аука фыркнул еще раз. Лошадка закивала головой.

- Хоросая моя девоцка! – приговаривал лесовик, почесывая ей шею. – Замецательная такая, красавица… - лошадь кивала, соглашаясь с ним безоговорочно. Аука отломил краюшку и дал ей. Осторожно бархатными губами сняла она кусочек с ладони. В это время на крыльцо вышел старик с косой. Он оглядел двор и, не ответив на аукино приветствие, стал окашивать участок. Коса была такой острой, что трава, казалось, падала от одного ее вида. Старик косил и косил, подбираясь все ближе.

Ауке вдруг неимоверно захотелось спать. Настолько, что ничего уже не казалось важным: ни дорога, ни Эхо, ни Пан. Он почесал еще лошадку за ухом и стал оглядываться, ища удобное место, чтобы лечь.

Странные звуки врывались в его отключающийся мозг. Грохот камнепада, бульканье ручья, словно вода собралась закипеть… Аука оглянулся через силу. Эхо, желая привлечь его внимание, кидала камни в ручей и многократно повторяла получающийся звук. Зачем она шумит? Машет руками, указывая куда-то за спину… Что же она там увидела? Аука обернулся и увидел за спиной точную копию косца. Старик стоял почти вплотную и протягивал руки к Аукиной голове и шептал, шептал что-то абсолютно беззвучно. Лесовик толкнул его от себя, и марево сна сразу спало. Сзади раздалось встревоженное ржание. Аука прыгнул вперед, а на том месте, где он только что был, просвистела коса, чуть не задев старика на земле. Перепрыгнув одним махом ручей, Аука взглянул назад. Старики грозили ему вслед, а лезвие страшного орудия мерцало в сумерках, отражая последние лучи света, что еще долетали сюда от входа.

Аука фыркнул еще, прощаясь с красавицей - лошадкой, а она заржала призывно, желая уйти с ним.

Эхо покачала головой, осуждая неосмотрительность и ненужный риск в самом начале пути.

- Промаска, конецно, высла. Как мальциску цуть не поймали… - кивнул, соглашаясь, Аука.

Дорожка уводила все дальше в глубины пещеры, но темнее почему-то не становилось. Слабый свет изливался откуда-то сверху, от каменных сводов в необозримой вышине.

Возле ручейка росли какие-то чахлые кустики с буро-желтой листвой. Сухая трава похрустывала под ногами. В этом царстве вечной осени ни малейший ветерок не шевелил листья, ни капли дождя не падало на землю.

Глава 69. Такая работа…

За очередным поворотом дорожки сидел пес. Увидев путников, он сорвался с места и заскакал вокруг них в щенячьем восторге. Хвост зверя вилял так энергично, что, казалось, может и вовсе оторваться от тела. Спина ходила ходуном за ним следом, а на плечах, абсолютно не мешая друг другу, сидели две головы. Одна рыжая, узкомордая, похожая на лисичку, а вторая черная, с вислыми ушами и толстыми губами. Мощные челюсти ее напоминали медвежий капкан. Пес так радовался пришедшим, что нельзя было поверить, что это и есть страшный Кербер, неумолимый страж подземного мира. Эхо опустила руку и потрепала пса меж головами. Он завизжал от счастья и повалился на спину, предлагая почесать розовое брюхо. Аука присел возле него:

- Собацка такая славная, рызенький будет Рызык, а церненький – Друзок. Головы – две, знацит, и звать долзны их по-разному.

Пес извивался от удовольствия. Он вскочил и начал носиться кругами по сухой траве. Эхо достала хлеб и показала собаке. Две пары глаз впились в лакомство, хвост бил по земле выжидательно. Эхо кинула кусок в воздух: "Лови!". Мощное тело взлетело, и более расторопная рыжая морда схватила хлеб первой. Черный с обиженным рыком вцепился ей в щеку. Оглушительный двухголосый визг разнес обиду и боль по всему подземному миру. Рыжий выплюнул хлеб, головы рычали друг на друга, оголяя розовые десны, и бесясь от невозможности сцепиться в драке.

Да уж, с угощением оплошка вышла. Эхо достала дудочку, желая примирить собак, и по пещере полилась нежная мелодия. Всё живое слушалось этой незатейливой магии, приносящей умиротворение. Но пес не успокаивался. Он уже не первый раз ссорился сам с собой, и нервы его были натянуты до предела. Аука взял еще хлебца, подошел к псу и, как ни в чем не бывало, сел перед ним на землю. Подражая собачьим повадкам, он сначала недоверчиво обнюхал кусок, потом шумно радостно выдохнул и облизнулся. Пес отвлекся от своей ссоры и с вниманием смотрел на него. Аука повертел головой, выказывая Керберу свой интерес. Недоверчиво косясь друг на друга, обе головы потянулись к человеку. Аука разломил хлеб пополам и протянул.

- Рызык, Друзок, не надо лаяца. Надо друзыть. Вы зе все равно никуда от себя не убезыте… Вот так… А то ходят тут, собаку нервируют, а потом разберись в себе.- похвалил он и погладил нескладного пса.

Обида была забыта, черная голова зализывала щеку рыжей, а та скулила, жалуясь. Потом, словно вспомнив о чем-то, пёс убежал в придорожные кусты. Через минуту выволок оттуда огромную кость, поднять которую мог только совместными усилиями обеих голов. Притащив свой дар, он попытался положить ее Ауке на колени.

- Видис, дарит. – Аука пояснил действия собаки жене. – Он хоросый, седрый. Но люди не уцитывают, как слозно ему так зыть, ссорят головы мезду собой, а ему потом тязело… Говорят, целовек – царь природы. Какой он царь! Люди вокруг себя посмотреть не хотят, леса загадили, зверье перебили. Целовек такой зе кусоцек мира, как собака или лев. Но власти у него больсе. Ни от одного льва не мозет быть столько вреда, сколько от одного костра непотусенного. Э-эх…

Ручеек ускорил свой бег, дорога резко пошла вниз. Там, впереди, шумела река, перекатывая свои черные воды и уходя вдаль. Волны, тяжелые, маслянистые, омывали берег, полируя его и стирая малейшие следы жизни. Рыбки, которые попали в эту реку по ручью, дружно всплывали, поблескивая серебристым пузиком и терялись в этой безысходной темноте.

На берегу сидел лодочник. Он не был ни стар, ни молод, неопределенного цвета глаза глядели в пространство, а руки живо и проворно сплетали канат из каких-то тонких нитей. Руки эти, казалось, вообще жили отдельно от тела, такого невнятного и вялого.

Аука подошел и сел рядом. Он протянул лодочнику ладонь и представился:

- Аука.

Лодочник лишь мимолетно вскользь коснулся его руки своими пальцами.

- Харон. – и казалось, сразу забыл о новом знакомце.

- Цего-то ты невазно выглядис. – посочувствовал ему Аука.

- В воду оступился. Радость смыло, жизнь утекла. Работа такая! – спокойно и равнодушно пожал плечами Харон.

- Ты зе зывой! – покачал головой Аука. – Так выйди на солныско, погуляй по горам, позагорай! Висенки на склонах пособирай, ветерок свезый понюхай. Радость вернеца!

Харон с удивлением, несвойственным его невыразительному лицу, посмотрел на собеседника.

- А покойных кто перевезет?

- Ты цто, о пароме ни разу не слысал? Привязы веревку на той стороне, сделай перетязку. Лодку веревкой от берега к берегу пассазыр и сам перетянет.

- А если мертвые разбегутся? – засомневался Харон.

- Оно им надо? Да и потом, там Кербер, цего бояца.

- Слушай, а как мне это самому в голову не пришло? Видать, надышался брызгами от реки Времени, совсем думать разучился.

- Да уз, вредная у тебя работа! – согласился Аука.

Харон встал, скрутил сплетенную веревку и пошел к лодке.

- А ты сам чего пришел-то?

- Так нам с зеной на тот берег надо.

- Не ходи. Ничего хорошего там нет.

- Надо. Ненадолго. – пояснил Аука.

- А, так ты – герой, как Одиссей, да?

- Наподобие.

- Ну, пошли, перевезу.

Вода плескалась, билась о борт, негодуя на невозможность добраться до людей, а Харон рассказывал:

- Есть мертвые – приличные люди, умер – так умер. Живет себе в этом мире потихоньку, иногда на землю наведается в виде привидения, прорицателю какому-нибудь поможет. А есть страдальцы. Ходят, ноют, и себе, и другим нервы треплют, души выматывают. Те живые, что любят их, тоже места себе не находят. Так вот им я и советую умыться из этой реки. В особо тяжелых случаях велю зайти по грудь. Все забудут, тихие станут, как мышки. Тишь и гладь. Но если кто сдуру с головой нырнет… Слышали, наверное, выражение "Кануть в Лету"? Так вот эта река – Лета и есть. Никто из нее не выныривал. Даже пузырей ни разу не видел.

Так, слушая рассказ Харона, и миновали страшную реку. Вышли из лодки осторожно, чтоб даже ног не замочить.

Глава 70. Встреча.

Харон занялся устройством парома, а Аука и Эхо пошли дальше. Сначала местность была совсем безлюдна, но потом навстречу стали попадаться тени. Когда свет падал на спины теней, то они казались обычными людьми, ничем не отличающимися от живых. Но когда они поворачивались к свету боком, или того хуже, лицом, то становилась очевидна их полупрозрачность. Голоса теней были такими же призрачными, как и их тела, тише или громче, но не такими, как голоса живых. Некоторые смотрели на пришедших с любопытством, другие со скучающим видом проходили мимо. Просто они были разными, как и живые люди.

- Алкестиду не видали? – спрашивал всех Аука, и голос его звучал здесь как громовой раскат. Никто не отвечал на вопрос, но в шелесте голосов, как в звуке падающих листьев слышалось: "На суд, на суд!".

Немного поодаль темнел холм. На вершине его стояли три невысоких кресла. В них сидели люди в белых одеждах, а впереди находились весы, отполированные частым взвешиванием людских грехов и достоинств. Аука и Эхо быстро взбежали наверх и… опешили от неожиданности. В центральном кресле сидел Минос!

- Ты цто здесь делаес??! – изумился Аука.

- Я – главный судья подземного царства! А ты уже умер? Сынок мой приемный тебя оприходовал? – и Минос мерзко захихикал.

- Ты на Минотавра не гресы. Он хоросый. А ты вот как в судьи попал? Уз кто мудрец, так не ты. – нахмурился Аука. – Как в судьи пролез, говори!

- Так у меня же мученическая смерть была! Это здесь большой козырь! – надменно заявил Минос.

- Минотавр зыл как муценик, столько лет в темнице из-за тебя! Вот когда он умрет, здесь все узнают о твоей "мудрости"! – бросил брезгливо Аука.

- Длинной ему жизни! – осклабился Минос. – Он дооолго жить будет, здоровье-то бычье!!! Если не убьет герой какой-нибудь. Но такого еще тоже не каждый убить сможет.

- Пусть Минотавр живет долго! – кивнул Аука. – Только тебе какая разница, раньше- позже, впереди все равно вецность. Отвецать придеца!

- Ну уж нет!!! Тебе имя Стикс что-нибудь говорит, чужестранец? Госпожа свергнет Аида, и мы с ней будем править этим миром! Я и здесь твоего любимого Минотавра в тюрьму посажу. – Минос заржал, довольный своей мыслью. – А вот, кстати, и Стикс, знакомьтесь!

Тоненькая сухонькая старушка, опираясь на клюку, поднималась на холм не спеша и не суетясь. Аука как зачарованный смотрел на нее, стараясь понять: что Афина в ней такого страшного нашла? Старушонка явно устала. Она сделала следующий шаг, и старые ноги отказались слушаться хозяйку. Она споткнулась и упала на колени. Доброе сердце Эхо не могло выдержать такой картины, и нимфа бросилась поднимать упавшую.

- Спасибо, милая. – прошелестел голос, свитый из шипения змей и разложения плоти. Старуха коснулась Эхо своим посохом и замерла, ожидая чего-то. Эхо в недоумении посмотрела на нее.

- Дай-ка я тебя поцелую! – старуха потянулась к лицу девушки, но та отступила. Тогда Стикс размахнулась клюкой и метко ударила ее по голове. Сделав несколько неуверенных шагов к Ауке, нимфа упала к его ногам. Стикс шагнула за ней следом. Аука выхватил нож, готовясь к бою. Бабка усмехнулась и откинула капюшон с лица.

- Ты думаешь, нож – оружие против меня?

То, что Аука увидел, потрясло его, сдвинуло, сломало все понятия о живом и мертвом. Под капюшоном, напротив обычного лица, была страшная маска разложения, смерти. Она вся шевелилась от мерзких червей, местами ткани сгнили и в разрывах белели кости черепа.

В воздухе, синеватом от свечения каменных сводов, внезапно зазвучала нежная мелодия. Она так не вязалась с мерзким видом Стикс, что вздрогнули даже мертвые судьи. Они стали подниматься со своих мест, приветствуя идущего наверх человека.

- Аид, Аид шествует! – раздавалось повсеместно. Тени сбегались к холму, чтоб приветствовать высокого мужчину с бледным лицом. Его явно любили, а не боялись. Если тени шарахались от судей, и уж тем более от Стикс, то к Аиду тянулись, оглаживали его, практически несли на призрачных руках. Перед Аидом шел знакомый Ауке юноша. Орфей узнал лесовика и кивнул ему ободряюще. Он играл на свирели, подобной той, что лежала у Эхо за пазухой, а через плечо на широком ремне висела кифара. Орфей был тенью, но гораздо более реальной, чем многие другие. Мелодия его смеялась и пела, рассыпалась детским смехом и бросалась в пляс. А рядом с ним, не отводя от него счастливых глаз, шла Эвридика. Аид озирал все спокойным и властным взглядом настоящего правителя, благородного и мудрого.

- Что происходит, Стикс? – обратился Аид к старухе.

- Эти люди высказывают неповиновение тебе, царь. Я их наказываю.

- А ты не поторопилась?! – усмехнулся Аид. – Посох Ярости – чудовищное наказание, но как оно может быть применено при неповиновении? В чем смысл такого наказания, если человек бросится убивать всех вокруг?

Из свиты за его спиной вперед протиснулся светловолосый мальчишка и бросился Ауке на шею.

- Аука!!! Вырос-то как!

- Митька?! – удивился Аука. Потом сразу посмурнел – Умер, знацица… Как умер, убили?

- Почему убили, Аука? Мы в гостях здесь, нас Луч привел, с неделю назад. Мама, иди сюда! – позвал он. Надежда вышла вперед, вызывающе живая и загорелая в этом мире теней.

- Здравствуй, лесовичок. А что с твоей подругой?

- Ее эта гадина… Палкой!!! – Аука еле сдерживал слезы.

Аид присел, осматривая девушку.

- Вот что меня изумляет, ребята. После удара посохом Ярости человек либо немедленно умирает, либо сходит с ума, убивая самых близких и дорогих ему людей. Твоя женщина, лесовик, уже пришла в себя, но глаза ее ясны и разумны. – он помог Эхо подняться на ноги. – Простая нимфа, как она могла победить ведьму?

Стикс зашипела от этих слов.

- Не шипи! – сморщился Аид. – Если б не личная защита Зевса, быть тебе в Тартаре! Здесь нормальные мертвые, а не скопище ужасов!

Он посмотрел внимательно в глаза Эхо. Ту еще покачивало от слабости, она стояла, опираясь на руку Ауки, но была совершенно здорова.

- Здравствуй, гостья. – сказал Аид. – Я прошу прощения, что наш мир тебя так неласково встретил. Не суди обо всех по одной Стикс.

Эхо кивнула Аиду, и приложив руку к сердцу, чуть поклонилась. Нимфа обвела глазами собравшихся и, узнав Надежду, улыбнулась ей. Она подняла руку и скинула непокорную прядь волос со лба, и на руке сверкнул перстень с синим сапфиром.

- Отдай! – взвизгнул Минос. Он обернулся ко всем, призывая в свидетели. – Это мой перстень! Он был украден из сокровищницы в Лабиринте. Я думал, этот урод, Минотавр, достаточно страшен, чтоб там воры не лазили, но все равно, пропали три перстня с огромными камнями. Им цены нет! В них древняя тайна спрятана. На Минотавра я не думаю, чтоб украсть, надо хоть что-нибудь соображать, а он туп, как пробка! Это один из тех перстней! – он протянул к Эхо трясущиеся руки. Аука выставил вперед ладонь, защищая подругу.

- И второй! С изумрудом! Воры!!! – заверещал старик. Стикс оттолкнула его и занесла над Аукой посох. Глаза ее горели от вожделения.

Глава 71. Гости.

- Хватит! – рявкнул Аид. – Это мои гости, всем было хорошо слышно?! А ты… - он исподлобья глянул на Стикс – Сиди в своем доме и не высовывайся! Я уважаю Зевса, но и мое терпение не беспредельно!

Минос взвизгнул:

- Ты слишком много о себе возомнил! Стикс станет царицей, а я - ее правой рукой! Ты только выйди на поверхность, и она не пустит тебя назад, сколько тогда протянешь???

Аид онемел от такой наглости. Он побагровел, жилы вздулись на высоком лбу, но как истинный царь, старался совладать со своим гневом.

В этой неловкой тишине голос Митьки прозвучал вызывающе спокойно:

- Аид, а ведь ты говорил, что Стикс под защитой Зевса?

- Да уж, - прошелестел мерзкий голос. – Зевс – мой должник. Если бы не я, он бы потерял власть над Пантеоном!

- Ну, тогда он тебе больше ничего не должен! – рассмеялся мальчик.

- Как так? – живо заинтересовался царь.

- Да очень просто – ответила Надежда. - Зевс более не глава Пантеона. Там Прометей теперь всем заправляет. А Зевс на пенсию ушел, к Посейдону уехал, навсегда. Так что твои привилегии кончились! – улыбнулась она Стикс.

Аид вздохнул с неимоверным облегчением.

- Напомните потом вам памятник на этом месте поставить "Гонцам, принесшим добрую весть". Стикс, прощай! – и Аид указал на землю под старухой, а потом рванул руками невидимую ткань. Земля послушно разверзлась, из образовавшейся трещины пахнуло невероятным жаром, и Стикс исчезла. Расщелина, как насытившийся рот, захлопнулась, а все стояли и смотрели на то место, где она только что была.

- Вы представить не можете, что вы сделали для меня! Да что для меня, для всего этого мира!

- Хоцес есе своему миру помоць? Тогда судью – на мыло! – Аука ткнул в Миноса. – Он судит людей, а кто его судил? Кто-нибудь его грехи взвесил?! Довел Минотавра до скоцкого состояния. Зертву Посейдону украл!

- Я ответил за это! Я жестоко был наказан! Моя жена родила урода! – заорал Минос.

- Это зена была наказана, она умерла в родах, знацит, где-то здесь. Рассказы ей, какую зызнь ты устроил ее чаду! – Аукино лицо потемнело от гнева.

Аид нахмурился:

- Кто сделал тебя судьей?

- Стикс. – Минос заметно скис.

- Как тебя зовут?

- Минос. – голос судьи терял уверенность с каждой секундой.

- Эту сказку я уже слышал. Ты забываешь, где находишься? Настоящий Минос умер, он здесь, причем уже достаточно давно.

- Меня выбрали Миносом после его смерти... Чтобы не было раздрая в государстве, чтоб соседи не вздумали нападать, пользуясь смертью законного правителя.

- То есть... Тебя выбрали царем, так как не было законного наследника? И скрыли от людей подмену, чтоб бунта не было... А кто предложил выбрать именно тебя?

- Два бога, Гермес и Арес, они очень дружны. От меня требовались денежные жертвы одному и человеческие – другому. Я пошел на их условия, а чего... Вполне нормально: пуд золота в год и две-три детские жизни... Подумаешь! Зато – царская власть! Делай, что хочешь, никто тебе не указ. Боги припугнули народ на Крите, им что, сложно это что ли? – Минос выглядел таким довольным собой, что даже не замечал, как брезгливо скривились все остальные.

- И первое, что ты сделал, когда пришел к власти, это зажилил быка, которого прислал Посейдон, для того, чтобы помянуть мудрейшего из царей?

- Откуда ты знаешь? – поперхнулся Минос.

Аид удивленно приподнял брови:

- Я просто теряюсь от твоей тугодумности! Все люди живут, потом умирают. Приходят ко мне, я имею возможность узнать все, что угодно! Да у меня здесь просто кладезь информации! Весь вопрос, что у меня руки до всего порой не доходят!

- Афину бы сюда... – сказал Аука. – Она – мудрая, с книзками ходит, тозе ведь ин-фор-ма-цыю иссет... Хотя она сюда не посла. Сказала – боюс.

- Правду сказала. Ее Стикс убить хотела, а Афина излишней смелостью не отмечена, с тех пор ко мне – ни ногой. Трусит.

- Я ей сказу, цто Стикс нету больсе. Мозет, и придет. – кивнул Аука.

- И что ты с Миносом делать будешь? – спросил Митька. – Как Стикс в Тартар спустишь?

- Нет. Сначала я предоставлю ему возможность обдумать то, что он наделал. Он будет отвечать перед теми, кто здесь раньше положенного срока по его вине. Долго. А потом – я снова призову его на суд. Увижу, что душа его становится чище – будем работать дальше, нет – тогда уже в Тартар.

- Как кропотливо... – поразилась Надежда. – ты с каждой душой так работаешь?

- Увы, нет. Не успеваю со всеми. А надо бы... Если б я этот хлам, отребье человеческое разгребал, то люди век от века лучше бы становились. Но отныне судить я буду сам! Давно пора было так поступить, а не кивать на занятость и депрессии. А то жена уезжает к маме на полгода, а я от тоски с ума схожу.

- Сам чего к теще не ездишь? – спросила Надежда.

- Нельзя мне. Слышала, что Минос сказал? Я действительно на поверхности недолго протяну. Болен я, очень болен. Здесь климат особый, словно время стоит. Вот болезнь и не развивается. – лицо Аида погрустнело от неприятных мыслей.

- Ну, извини. Я ж не знала. – смутилась Надежда.

- Да ничего, привык уже.

- Аид, нам Алкестида нузна. – сказал Аука.

- Адметова жена? Раненько она явилась! Я думал, за него родители сюда придут. А Алкестида у нас во дворце. Сидят с моей, сплетничают. Да идемте все к нам, пир устроим! Персефона-то как довольна будет!

И все отправились к Аиду в дом. Им так много хотелось рассказать друг другу, что они невольно замедляли шаг.

- Совсем ты очеловечился! – изумлялся Митька. – мы когда с тобой познакомились, ведь ты не больше кошки был. А теперь мы вровень с тобой. Как такое возможно?

- Не знаю. Вот лесый мозет вырасти, когда нузно. А я – не мог. Костер, мозет подсобил. А мозет,цто-то есе. Ну и ладуски. Семь лет прозыву в таком виде, а там – будь, цто будет.

Митька помолчал, а потом осторожно сказал:

- Аука, нам с мамой возвращаться нужно... Ты маленький тогда был, проскочил в костер за нами следом. А теперь вона какой, а еще Эхо. Ты домой-то собираешься, или здесь теперь твой дом?

- Знаес, здесь не самое плохое место. Но дом, где сердце зывет, у каздого один. А насцет того, как пройти – так зе, как и маленьким просол. Пойду за вами, бог даст – пройду. Конь зе просол! А где Луц, увизу его?

- Увидишь!- улыбнулся Митька. Он очень обрадовался, что Аука вернется в их лес. – У Персефоны под присмотром оставили. Он нас сюда и привел.

- Как зе он мог привести вас? – справился Аука. – Сказал вам цего, столи?

- Нет! – засмеялся мальчик. – кони тут еще не разговаривают. Мы дворец Зевса осматривали, искали все, что подкинет мысль, где Гермес скрывается. Нашли его комнату, правда, толку от этого мало оказалось. Потом я хотел в зимнем саду одно растение ядовитое сорвать. Парализующий нож собирался сделать, ну и полез за листьями. А оно высоко росло, пришлось на вазу встать. В ручке этой вазы и оказался механизм, он сработал и путь раскрыл. Луч как ломанется по нему! Ну, мы с мамкой за ним, конечно. И вышли сюда. А дверь та закрылась, видно, только с одной стороны открывается. Я потом бродил здесь, все искал – чего ж Лучу тут занадобилось… Не нашел.

- Цтобы найти то, зацем конь прибезал, надо не самому тут састать, а коня отпустить и идти за ним. Он тебя сам приведет.

Глава 72. Как быть с камнем.

За разговором незаметно подошли к дворцу. Лучик бродил по двору и хулиганил, ломая забор копытом.

-Луцык! – позвал Аука. Конь фыркнул приветственно и распахнул крылья.

- Красуется! – пояснил Митька. – Крылья у него уже две недели, а он все еще не привык.

- Летал? – спросил Аука.

- Летал одну ночь. Испугался очень. По нему молниями били, не хочет больше… Если б не он тогда, меня в живых бы не было. Хотя, в том, что без Лучика я ту ситуацию решить не смог – моя вина. Апостол, отправивший нас сюда, велел мне многому научиться. А я так ничего и не умею пока. Ни мысли людские читать, ни время сворачивать. Вот почему нам с коником тогда бока подпалили. Дааа… А если бы я умел все как дед Петр... Не будь я таким бестолковым, может, я открыл бы двери во времени и только нас и видели. – вздохнул Митька.

- Не бывает так, цтоб в одном цем-то прицина была. Мозет, не время тебе есе эту науку пройти… - пожал плечами Аука. – Ты не грусти. Есть у меня одно дело – целовеку помоц надо, а потом твою беду избудем.

Из дворца, встречая гостей, вышла Персефона. Розовощекая плотненькая хохотушка, она летела по всему дворцу, как солнечный зайчик. Персефона умудрялась быть одновременно везде: и на кухне, проверяя все ли готово, и среди гостей. Она носила не обычные для этого времени сандалии, а туфельки на каблучках с колокольчиками внутри и, бегая по дому, наполняла его веселым перезвоном. Понятно, почему Аид так скучал без нее. Следом за хозяйкой к гостям вышла смуглая как испанка, с огромной гривой черных волос, Алкестида. На шее ее было ожерелье, в точности повторяющееся в пряжке пояса: лев и медведь, золото и серебро. Только легкая прозрачность кожи выдавала в ней тень.

Аука приветствовал женщин, и гостеприимная Персефона, обрадовавшись новым лицам, потащила всех за стол. Так как Персефона была дочерью Деметры, богини плодородия то, возвращаясь от мамы, она привозила просто несметное количество продуктов. Деметра всегда считала, что ее единственная дочка в этом непонятном подземном царстве недоедает, и часто с умершими передавала то баночку меда, то мешок картошки. А порой даже связку бананов. Где она брала бананы в Греции – уму непостижимо, но нет преград для тоскующей матери. Сама в царство мертвых она спускаться категорически отказывалась, да и вправду, если Деметра придет сюда, долина Вечного Сна покроется цветами, что будет совершенно неуместно. Живые гости бывали у Персефоны крайне редко, Аид почти не ел, поэтому угощаться у Персефоны было крайне рискованно: она могла закормить пришедшего до смерти. Аид обожал шахматы, но научить игре жену так и не смог. За ту неделю, что гостили Митька с матерью, Надежда научила Персефону игре в шашки и "уголки", чему царь был несказанно рад.

Но и про дела не забывали. Чтобы не говорить при всех, Митька отозвал Алкестиду в пустой зал. Там ждали ее Аука и Эхо. Они показали колдунье кулон. Задумчиво осмотрев его, она кивнула:

- Да, моя работа. Аполлон сказал, что поймал преступника, и нужно держать его взаперти, но не убить. Но что он с камнем делал потом?

- Он муцил пленника. Это отец Эхо, Пан. Ты его не знаес разве? – спросил Аука.

- Нет, друзья, не знаю. Я поверила Аполлону, считала, что он порядочный человек. – повинилась Алкестида. – На вас перстни древних, дайте-ка их мне…

Они протянули их, ни минуты не медля. Алкестида приложила их с противоположных сторон к кулону. Искра проскочила меж камнями, тень поднялась в легкой дымке.

- Пан, вернее, душа его. Можете даже попробовать поговорить, вдруг получится…- Алкестида отступила от стола. Эхо посмотрела на Ауку умоляюще.

- Здравствуй! – сказал он и замер, ожидая ответа. Тень долго молчала, но собралась с силами и ответила:

- Здравствуй. Эхо, лапушка моя! Не могу я долго говорить… Живите счастливо. А камень разбейте в березовом лесочке, вы так меня домой вернете. А большего мне и не надо. – силуэт Пана стал почти незаметен, а потом и вовсе скользнул обратно в кулон.

Алкестида вздохнула разочарованно и вернула им перстни и кулон.

- Ты мозес его из камня зывым достать? – спросил Аука.

- Нет, лесовичок, не могу. Аполлон подслушанным неполным заклятьем ему тело убил. Здесь только душа его бессмертная. Как я соединю живое и мертвое? Так что сделать то, что Пан попросил – самое разумное. Он не местный, плохо ему будет в этом подземном мире, так что уносите кулон.

Эхо безутешно плакала. Она выбежала из зала, прижимая кулон к груди. Аука пошел за ней. Иногда мы не можем исправить ситуацию, а только принять ее как есть. Тяжело смириться с потерей, но если не смогла помочь Алкестида, то и никто не смог бы…

Алкестида стояла у окна, сжавшаяся и несчастная. Митька, который не пошел следом за друзьями, попытался ее успокоить:

- Послушай, у всех бывают ошибки…

- Да, но не у всех они приводят к чьей-либо смерти… Я колдунья, а не смогла распознать обман!

- Знаешь, у нас с тобой похожие проблемы. Научиться читать в сердцах людских я пока не смог.

- Кто додумался дать ребенку такое задание?! – ужаснулась колдунья.

- Апостол. Ученик Бога, страж врат.

- У нас здесь богов… сам, думаю, видел. Ты о ком?

- О единственном.

- Что же тебе еще задано?

- Очистить душу от суетных помыслов, ото лжи и лукавства. Научиться менять течение времени. Петр сказал – "дорасти нужно".

- Это не каждому взрослому по плечу. Ваш бог верит в своих людей.

- Но я-то еще не справился…

Алкестида посмотрела на него сияющим взглядом:

- Ты справишься. На это моей интуиции хватает.

В зал вошла Надежда.

- Алкестида, мне Аид рассказал - почему ты здесь. Он говорит, что это его вина. Нельзя было доверять Адмету такой выбор, а то у него все в расход пойдут. Некрасиво вышло, но еще не поздно все исправить. Отправляйся на землю, к мужу и детям. Живи свой срок.

- Спасибо на добром слове. И тебе, и Аиду. Беда только в том, что я теперь срок свой знаю, недолго мне оставалось – год всего. Лишь бы муж деточек моих в царство мертвых вместо себя не сплавил...

- Так хоть на год вернись! А за Адметом Аид проследит. Следующий срок он сам за себя пойдет.– тихо молвила Надежда.

- Ты ж сама мать, пойми. Вот появлюсь я, воскресла, мол. Через год – умру. Зачем детям душу рвать… Нет, не хочу. Вот с Митькой бы пошла… Я бы ему свои знания передала… Хочешь, Мить?

- Конечно, о чем разговор! Но как это возможно? – обрадовался мальчик.

- А как Пан. В камне. Попросим Персефону, она нам чистый ясный камень даст, без внутренних трещин.

Надежда удивилась:

- А почему так важно, чтоб камень без скрытых дефектов был?

Алкестида улыбнулась:

- Ну… одно дело – целым глазом смотреть, а порченым – совсем другое. Это первая, самая очевидная причина.

- Во что еще кроме камня ты могла бы войти? – спросила Надежда.

- В воду. Но ее нести неудобно. – пояснила Алкестида.

- В воду…- удивился Митька. – Вода – она и есть вода. Примитивная, простая.

- Ну уж не скажи… -рассмеялась Алкестида. – Вода – самый послушный материал. Она, в отличие от всех других стихий, доносит информацию неискаженной. Вот те же силы, энергии. Вода может принести их и смыть начисто. Что это значит?

- Что вода и есть сила. – отозвался Митька.

- Нет, мой мальчик. Вода – есть мир. В котором есть свои силы, и наши, привнесенные. Мы с этим миром одно и разное одновременно. Понимаешь?

- Стараюсь. Но вернемся к камню. По-моему, это более реальный вариант. В чем причина, что камень должен быть высочайшего качества? – спросил Митька.

- Вот смотри, Мить. Представь себе трубу. Она приносит воду в твой дом. А если в середине ее трещина?

- То вода уйдет!

Алкестида удовлетворенно кивнула.

- А если эта труба лежит в гнилом болоте, а должна приносить чистую воду?

- То принесет грязную. – Митька уже понял, к чему клонит колдунья.

- Молодец. А теперь представь себе, что камень – это труба, которая приносит не воду, а твое доброе отношение к кому-то. Ты смотришь в камень, представляешь себе друга своего и всем сердцем желаешь ему удачи, здоровья. Камень донесет это до адресата, и сам весь насытится добром и будет тебе защитой. А треснутый – собирает всю грязь, что скапливается вокруг людей: злые мысли, зависть, ревность.

Митька слушал Алкестиду, раскрыв рот, но просить Персефону о подарках было неудобно.

-У Ауки перстень с чистым камнем, в него можешь пойти?

- Ты смеешься? Этому перстню лет больше, чем самой Греции, и он прошел через грамотные руки, наполнившие его силами - под завязку.

- А как можно наполнить перстень силой? Пожеланиями? – поинтересовалась Надежда.

- Нет, пожеланиями можно дать фон. Как общий запах в доме. Здесь что-то другое, я еще не могу ответить…

Глава 73. Нам пора уходить.

И они пошли к Персефоне со своей просьбой. Она выслушала их, абсолютно не удивившись, и повела их в сокровищницу. Митька представлял себе тяжелую железную дверь, которая раскроется со скрипом и там, за толстенными стенами…

- Заходите! – сказала Персефона и толкнула легонькую дверку, которая запиралась снаружи на один засов.

- Персефона, я думал, сокровища хранят не так… Что подвал, потаенные ходы и все такое.

- Да ну тебя, наслушался сказок… Хотя, может, кто-то именно так и хранит, не знаю. Берите, не стесняйтесь. – она похлопала в ладоши и тут же прибежала призрачная служанка – Сбегай, дорогуша, к Ауке и Эхо, приведи их сюда, пусть тоже подарки себе выберут. Как я сама не догадалась предложить, такая хорошая мысль…

- Персефона, - спросила Надежда,- а не жалко такую красоту раздавать?

- Разве красота только в камнях бывает? – рассмеялась хозяйка. – А цветы, птицы, дети? У меня камней много, сама видишь. А вот цветочки – не растут. Давайте договоримся, если кто из вас когда-нибудь ко мне в гости наведаться решит, пусть принесет цветочки или птичку певчую в клетке. Я так рада буду!

Аука и Эхо зашли в комнату с сокровищами. Эхо успокоилась уже, смирившись с потерей отца.

- Цего ты звала нас, хозяюска? – спросил Аука.

- Подарочков хочу вам дать, чтоб вспоминали обо мне и муже моем добрым словом. – Персефона обвела камни рукой. Аука улыбнулся и вытащил из кармана самородок, что собирался отдать купцу за перевоз, да так и не успел.

- И ты возьми… Посмотри, он как зайцик… Лезыт, призался.

- Ой, и вправду! Настоящий какой, а ведь не человеком делано, сама природа сотворила!

- Хоросая ты! – сказал Аука. – Искорка, зывцик!

Персефона благодарно поцеловала Ауку и Эхо. Полюбовавшись на подарок, убежала к Аиду порадовать красотой, только перезвон от каблучков-колокольчиков разнесся по коридорам.

Камни лежали, призывно поблескивая гранями, словно хотели привлечь к себе внимание пришедших. Алкестида ходила, поднимала то один, то другой, рассматривала, сомневаясь. Наконец, она выбрала. Огромный розовый аметист, обкатанный неизвестным художником в гладкую спинку жука-скарабея. Пузико жучка было сделано из серебристого металла, как и усики и ножки. Митька взял у Алкестиды камень, разглядывая диковинку, показал ее Ауке.

- Какая тонкая вещь! Каждая ножка с суставчиками! Гляди, даже челюсти можно двигать! Игрушка! Это серебро? – он постучал ногтем по жучиному брюшку.

- Нет. Подцепи лапку, потяни за нее… Видис, она распрямляеца. Серебро не выдерзало бы напрязения и отломилась бы коленка. Не знаю цто за материал. – покачал головой Аука.

Митька любовался жуком на ладони. Какой мастер сотворил эту вещь! Сколько труда и любви в нее вложено!

Алкестида, превратившись в облачко пара, скользнула в розовый камень, и он немного потяжелел.

- Ну, вот и все. – послышался голос у Митьки в ушах.

- Тебе удобно там? – спросил колдунью мальчик.

- Еще бы! Не зря ж я столько выбирала! Уютно, просто здорово.

Все гости скромно выбрали по небольшому подарку, и вышли из комнаты, закрыв за собой дверь на засов.

- Ну, все. Давай Лучиком займемся – предложил Митька Ауке. Они направились во двор. С первого взгляда было видно, что бездельничать конику надоело, и если они не найдут ему занятия, то он разнесет здесь все вдребезги.

Митька подошел, потрепал его по шее.

- Что, Луч, прогуляться хочешь?

Едва открыли калитку, застоявшийся конь стал носиться кругами, распугивая тени, а иногда и проскакивая через них. Аука засвистел озорно, залихватски, как свистят мальчишки, гоняя голубей. Луч захлопал крыльями, оторвался от земли, но тут же рухнул обратно грузно, как мешок с картошкой.

- Боица! – поцокал языком Аука.

- По нему молниями били, у него стресс. – пожал плечами Митька.

Конь бежал впереди, горделиво задрав хвост и пританцовывая изящно ногами. Он явно считал, что летать приличная лошадь не должна. Двигались они достаточно долго, и вышли к слиянию двух рек, недалеко от переправы Харона. Одну из них, Лету, Аука уже видел, а вторая приходила со стороны бывшего дома Стикс, и носила ее имя. Воды реки, мутновато-желтые, не вызывали ни желания напиться из нее, ни искупаться. На этих угрюмых берегах даже сухой травы не было. Однако, несмотря на полное отсутствие растительности, на косе лежала большая куча хвороста.

- Вот цто я мыслю – подал голос Аука. – Доздей здесь нет, снегопадов – тозе. Если эти ветки принесены половодьем, так его здесь вовсе быть не долзно… А если река сама это притассить не могла, то это дело рук целовека. А зацем тассил? Цего хотел? Прятал цего-то…

- Аука, тебе бы следователем работать! – восхитился Митька.

Завал они растащили, и то, что нашли под ним, было полной неожиданностью. На песке, замаскированный камышом и сухой травой, лежал плот. Твердая легчайшая основа из пеноматериала была обклеена тростником, и казалась примитивным древним сооружением. В самой серединке стоял шалаш из веток. Митька, раздумывая, крутил одну из этих веток в руках, она гнулась послушно, но никак не отламывалась. Приглядевшись, мальчик понял, что вся растительность на плоту синтетическая, великолепная подделка, неотличимая на глаз. За шалашом в дне плота было вырезано аккуратное маленькое отверстие для мотора, который лежал тут же. Митька прошелся по плоту взад-вперед:

- Устойчивая штука, да и удобная наверняка. Синтетическая зелень маскировки не сломается, а со стороны - как плавучий травяной остров. Плот легкий, можно волоком через пороги перетащить, и не надувной, не проткнется.

К удивлению друзей, на плот осторожно вступил Лучик, прошел к шалашу и лег рядом.

- Аука, как ты думаешь, Луч знаком с этой штукой? – недоуменно спросил Митька.

- Казется, его возили на ней, и он хоцет, цтоб везли снова.

Аука нырнул в шалаш.

- Зазыгалка! – раздался оттуда радостный вопль. – Я такую в насем лесу находил. И плассик! Зелененький, с листоцками, совсем как мой домасний!

Аука вытащил из шалаша маскировочный плащ и, красуясь, примерил. Здесь, в этом мертвом мире, зелень листиков не только не маскировала, но и делала его более заметным. Аука покачал головой, снял одежку и вывернул ее наизнанку. Подкладка была пыльно-песчаного цвета, и лесовик стал абсолютно незаметен Да, тот кто прятал все это, подготовился к путешествию в разных условиях.

Митька спрыгнул с плота на прибрежный песок.

- Может, столкнем это добро в воду и пройдемся вверх по реке? Там бензин в баке есть?

- Немнозко, пару стаканциков. – отозвался Аука.

- Маловато будет! – засомневался Митька.

- Хоцес, есе кое-цего сказу? – фыркнул Аука. – Река Времени, и не вопрос, где бензин концится, вопрос – когда… Но зато мозет, так домой добраца мозно?

- Идея заманчивая, но я б так рисковать не стал. А если мы дотянем только до средневековья, и там бензин выйдет весь? Это здесь можно богом прикинуться и жить потихоньку, а там сожгут без всяких сомнений, просто так - на всякий случай.

- Цто такое средневековье? – осторожно спросил Аука.

- Это такое время, когда церковь убивала людей тысячами ради "спасения их души" – вздохнул Митька.

- А зацем? – удивился Аука.

- Священники говорили – во славу Божию.

- Какая зе слава в убийстве? В нем мозет быть самозасита. Разве богу страсны люди? Нет, я не хоцу в средневековье, я домой хоцу.

- Домой - домой… И я хочу. Но нет знака. Может, забыл про нас апостол? Может, мы чего не доделали в этом мире? Однако из подземного царства уходить надо, это уже очевидно. – отрезал Митька.

Они оттащили плот вверх по течению до развалин дома Стикс, и там засыпали песком, обрушив на него нависший подмытый берег. А ветки сложили в прежнем виде. Лучик никак не соглашался уходить от плота, пришлось пригрозить, что он останется здесь один. Конь потащился за друзьями следом, заметно скиснув.

- Вот цего он и рвалса сюда, - произнес Аука. – Хоцет на плот, домой хоцет.

- Все, уговорил. Собираемся и уходим завтра утром. Только идти придется по вашей дороге, дверь, через которую мы с мамкой явились, не открыть с этой стороны.

Глава 74. Снова ты?

Утро, день, вечер и ночь… Все очень условно в этом призрачном мире. Когда Аид спустился сюда впервые, он искал соляные шахты, чтоб подлечить свои больные легкие. В своем прошлом, а для Греции необозримом будущем, он был увлеченным спелеологом, другом Зевса и специалистом по газодобыче. Найденная им пещера просто потрясла его воображение. Тут были и подземные реки, и горы – целый мир. Только непроглядно темный. На одной из обследуемых вершин, он почувствовал знакомый запах. Газоносный пласт был недалеко, и давление в нем было достаточно низким. Самое то, чтобы зажечь пещерное солнце. Аид объяснил местным кузнецам, что он хочет получить, и сделал этакую большую газовую горелку. На ночь ее чуть приворачивали, и света становилось поменьше. С вентиляцией тоже было все в порядке, щели в своде пропускали достаточно свежего воздуха, так что угореть не было никакой возможности. С тех пор горело это местное солнце ярким пламенем, а чтоб свет доходил до самых дальних уголков, была рассчитана и установлена система зеркал на потолке.

О том, что эта пещера – прибежище умерших душ, Аид узнал много позже, когда уже заканчивал постройку дворца. И о свойствах странной реки тоже. Некоторые рабочие из местных, которых Аид нанимал для строительства, не приходили после первого рабочего дня. А когда Аид приходил к ним спросить в чем дело, и чем люди недовольны, то они не помнили ни его, ни пещеры, ни-че-го. Кто-то заговорил о колдовстве. Увы, ответ оказался гораздо банальнее. Переправлялись люди на большой лодке. Те, что сидели в середине, доезжали в здравом уме и трезвой памяти, а те, что сидели у борта и вдыхали водяную пыль, забывали этот день. Ну а те, кто еще и прихватывали пригоршню воды умыться после работы, те и имя свое вспомнить не могли.

Так проходили первые шаги в познании этого странного мира.

Когда утром зажгли местное солнце, все путешественники были уже на ногах. Они попрощались с гостеприимными хозяевами, и Аид сказал:

- Если вам захочется спрятаться от суеты и наслаждаться тишиной, то мы с женой всегда будем вам рады. Возвращайтесь живыми! Живите долго…

Персефона поцеловала каждого, посетовала, что не может пойти проводить дорогих гостей – так много дел навалилось с тех пор, как избавились от Стикс…

Путники развернулись и зашагали к переправе. Поклажи было немного, ноги сами несли их навстречу свету. До Леты дошли достаточно быстро. Харон внял словам Ауки, и действительно отправился на поверхность поправлять здоровье. Паром был оборудован надежно, веревка крепкая, да только лодка вот для коня не годилась. Аука переправил женщин на ту сторону, а Митька все ходил по берегу, пытаясь придумать – как же перевезти Лучика. Конь бродил рядом, несколько раз подходил к воде и нюхал ее, но не то, что плыть, даже копыта замочить отказывался.

По берегу, в сторону переправы шел человек. Он немного прихрамывал, и двигался как-то странно, с вороватой осторожностью и оглядкой. Что-то знакомое чудилось Митьке в этой худой фигуре. Он напрягал память и, казалось, вот-вот вспомнит, вот сейчас… Почему так важно кажется ему вспомнить имя этого человека? Митька оторвался от этого "самокопания" и посмотрел на Ауку. Лесовик прыгал по берегу, размахивая руками, и пытался привлечь его внимание. Что это с ним, что он кричит? И тут как нож в мозг ворвалось осознание, пришедшее одновременно с Аукиным голосом – Гермес! Он поднимает руку и указывает чем-то на Митьку. Указывает?! Да он целится! В руке его вороненым боком взблеснул пистолет, невольно предупреждая мальчика. Митька вдруг осознал, почему он не мог услышать Ауку. Просто время вокруг него замедлило свой бег, как тогда, остановленное апостолом. В голове у Митьки загремели слова: "Помнишь, как тягуче и долго падает чашка со стола, а ты боишься двинуться и взять ее, до тех пор, пока она не долетит до пола и не разобьется? Не бойся! Просто протяни руку и возьми ее. Это время идет по-разному. Твое – быстрее, чашкино – медленней". Митька хлопнул коня по крупу и дико, по-звериному завизжал ему в ухо. Лучик испугался, взбрыкнул на месте и, распахнул крылья. Конь оторвался от земли, и тут же пуля просвистела через то место, где он только что был. Митька повернулся к Гермесу и побежал навстречу. Как поразительно по-разному идет их время! Воздух свистел в Митькиных ушах. Глаза Гермеса округлились, когда мальчик на бегу ударил его по руке с пистолетом. Удар получился на славу, пистолет вылетел и, кувыркнувшись в воздухе несколько раз, упал в черные воды Леты. Митька вспомнил про свои сандалии и взлетел. Он парил над водой, а волны в бессилии метались снизу, стараясь дотянуться и лизнуть его ноги.

Ступив на берег, Митька почувствовал странное опустошение. Он управлял временем. Именно так, как объяснял апостол. Казалось, радость победы должна была переполнять его, но ничего, кроме усталости Митька не чувствовал. Все воспринималось, как через ватное одеяло. На том берегу, Гермес бежал к переправе, но Аука уже увидел это и, обрезав веревку, вытащил лодку на песок.

Гермес метался в бессильной ярости. Лодки нет, сандалий нет, пистолета нет. Этот гадкий мальчишка уже который раз ломает ему все планы! Если бы знать наперед, сколько от него будет проблем, парень точно бы не дошел со школы домой. Дорога-то по лесу идет, и мало ли чего может случиться… Одного Гермес никак не мог понять: как Митьке удалось выбить у него пистолет? Нет, он видел все, что произошло, вот только мозг не мог осознать случившегося. Гермес постоял в раздумьи, но, словно вспомнив о чем-то, развернулся и побежал к завалу веток невдалеке. Аука с Митькой переглянулись: так вот кто хозяин плота! Ну, ищи-свищи, Гермес-путешественник!

Митька встал, покачиваясь от усталости. Надежда напомнила:

- Ребятки, идти надо… Мало ли чего этот ворог придумает… Митюнь, садись на Лучика, и двинемся.

Они поднимались по тропке, идущей вдоль ручья, и картинка вокруг становилась все веселее, на кустах встречались зеленые листики, и ветерок, залетевший так далеко вглубь, приносил цветочные запахи.

Двухголовая собака, скаля обе свои пасти, стояла посреди дороги. Аука засвистел призывно. Пес поднял уши, прислушиваясь, а потом с радостным визгом, рванул навстречу.

- Собацки мои, Рызык, Друзоцек! Соскуцился!

Пес вертел хвостом и бежал рядом. Эхо привычным жестом разломила хлеб и протянула собаке. Головы уже не ссорились, ведь это единственные люди, кто понял Кербера, и помог ему найти мир в себе. Они и кормили, и гладили обе головы, не давая повода для обид и ревности. Пес долго бежал за ними, но обязанности стража не позволили ему совсем уйти из подземного мира. Он сел и долго смотрел им вслед.

Поравнявшись с домами Сна и Смерти, Аука рассказал спутникам, как чуть не поплатился жизнью за собственную невнимательность.

- Какая, говоришь, лошадка? – переспросил Митька и пересказал Ауке слова Зевса про пропажу коней, которых разводили в порядке эксперимента попавшие в плен времени генетики. Немного поспорив с женщинами, они все же решили аккуратно перейти ручей и уже без риска посмотреть конягу. Эхо держала Луча в поводу, чтоб он тоже не ушел любопытствовать. Конь топал ногами и сердился.

Перейдя на другую сторону, друзья крадучись прошли к страшному дому. Кобылка стояла, привязанная у крыльца. Аука перемахнул через забор, прошел по двору тише кошки и отвязал повод. Что-то озорное взыграло в душе лесовика, обидно стало, что провели его как мальчишку в прошлый раз, и он подпер дверь дома Смерти лопатой. Да хорошо подпер, чтоб нелегко было выбить. Лошадка закивала приветственно, узнав Ауку, и пошла за ним к Митьке. Мальчишка осмотрел ей спину, и действительно – те же бугры на лопатках, что были и у Лучика, пока крылья не прорвали кожу. Правда, поменьше чуть ли не вдвое. Может, крылья недоразвиты, а может, просто не смогли вырваться из-под кожи.

- Похоже, эта кобыла – мать Луча, ее с Олимпа украли… Видишь, молния на бедре выжжена? Вот Молнией боги ее и звали. Да и много ли в мире крылатых коней? - улыбнулся Митька.

В это время подпертую дверь толкнули изнутри. Все одновременно повернулись к ней, ожидая, что же произойдет дальше. Однако лошадке было не интересно, как хозяин выберется из этой ситуации. Она перепрыгнула через забор и поскакала к ручью.

- Ты знаес, наверно, она права. Смываца надо, пока Смерть не высел! – и Аука припустил за удаляющейся лошадью. Любопытство звало мальчишку остаться и посмотреть, как же выглядит Смерть, но благоразумие вопило, что это ну нисколечко не интересно, а вот насколько быстро умеет Митька бегать – вот вопрос гораздо более насущный. Вняв голосу разума, и решив, что некоторые вещи знать ему еще рановато, мальчишка бросился за остальными.

Благополучно перебравшись на другой берег, и не ожидая, чем окончится война Смерти с лопатой, они вскочили на лошадей и пустили их в галоп. Митька сидел за спиной матери и думал: "А, может, и к лучшему, что я так и не видел лица Смерти, ходил бы всю оставшуюся жизнь, выжидательно всматриваясь в каждого встречного?".

Глава 75. Дорога на запад.

У входа в пещеру, на камне, сидела Афина. Явно нервничала и ковыряла мечом землю. Судя по глубине ямы, которую богиня вырыла, было понятно, что сидит она давно. Увидев Ауку и Эхо, она кинулась им навстречу, но, переведя взгляд на Митьку с Надеждой, насторожилась.

- Не бойса, свои! – посмеялся Аука над воительницей.

Афина замялась, оправдываясь:

- Тут жизнь такая, что маме родной довериться побоишься. – и протянула руку, представляясь – Афина. Так сказать, богиня мудрости.

- Надежда.

- Митька. – по очереди представились Аукины спутники.

Афина пробежалась быстрыми пальцами по стволу ружья, висящего за спиной Надежды.

- Гляжу, вы не местные.

- Россия, двадцать первый век. – откликнулась Надежда.

- Ух ты, почти соседи. Начало, конец века?

- Самое начало.

- А мы боги, с середины двадцать первого. Но я об этом потом как-нибудь расскажу.

- Да мы в курсе, вообще- то. Зевс говорил о вашей аварии. Только время не упоминал. – кивнула Надежда.

Афина повернулась к Ауке:

- Как сходили, Пана нет, Алкестиды тоже… Неудачно? – Аука только кивнул в ответ. - Я у Аполлона была, сердце словно не на месте. Увидел он меня, орет: "Следишь за мной, Зевсу пожалуюсь!".

- А вот это – сколько угодно, - кивнул Митька. – Зевс к Посейдону уехавши, и ему нынче все жалобы – побоку. Он как мальчишка радовался, когда Прометей согласился власть забрать. А Прометей о людях заботиться хочет, на богов ему… Пусть жалуется, если вздумает, чтоб его с Олимпа своим ходом спустили.

Афина нервно забегала по поляне. Потом, словно решившись, остановилась напротив Ауки:

- Сказать, почему я поначалу вам помогать взялась? Хотелось взять власть над Пантеоном. Я из богов больше всех старых знаний сохранила, больше всех и новых набрала. И сидеть в пыльной библиотеке - довольно обидно. Хотелось признания и власти. Да, я осторожна, может, где-то и излишне. Но если бы вы знали, на что способны зарвавшиеся от вседозволенности боги… Мы все следим друг за другом. А вы были как туз в рукаве: никто не ждет от неприметных людишек противодействия, а вы никого не боитесь. Я шла за вашими спинами, смотрела вашими глазами… Ох, и дрянь порой те, кто называет себя богами… Я не хочу более власти над ними, уеду куда-нибудь. Поселюсь там, где богов нет.

- А вас много? – спросил Митька.

- Более чем. Целый НИИ со всем штатом сотрудников. Но народ порасшвыряло и в пространстве, и во времени… Ничего, найду себе местечко. Но это – вопрос завтрашнего дня. Сегодня вам придется мне помочь в последний, самый последний раз. Задание – врагу не пожелаю, и я пойду с вами. От этого зависит мировое равновесие, как ни банально это звучит. Пока вас не было, я работала над результатами опытов и замеров в Оракуле. Я говорила Ауке и Эхо, что результаты там по всем параметрам колеблются. Составила графики по каждому параметру – свой. Это живое существо! Эта тварь дышит и растет! И у нее бьется сердце.

- Кто – существо? – спросил Митька. – Оракул – это человек?

- Нет. Мы видим его зданием. Но это живое существо, природа его противоречит всему, что можно представить живущим на Земле. И оно ест Души. Если бы не этот пунктик, я бы сказала, что его надо исследовать, что это контакт с иными мирами.

- Как ест души? – удивилась Надежда.

- Понимаешь, - сказала Афина – я занималась практически всеми областями современной науки. Не той, которая сейчас, а той, которая в нашем времени – поспешила пояснить она. - Пусть не в одной из этих областей я не открыла ничего глобального, но зато научилась смотреть на мир, как на единое живое существо. По сути, нет наук, есть одна большая НАУКА. И нет химии без биологии, и физики без них обоих. А наше участие в этом стройном мире – не наши тела, которые живут и умирают, а наши души, из которых и строится весь этот мир. Вернее, его тонкая, но самая главная часть, связывающая все, как цемент в кирпичной кладке. Поэтому и важна так чистота наших помыслов. А эта штука, Оракул, ест кирпичики мира. Высчитала, а потом – проверила, нашла человека при смерти, взвесила и перенесла в Оракул. Если бы он умер вне этого помещения, то тело бы облегчилось на вес души. Сразу после смерти, это уже и в ваше время знают. А тут… Не ушла душа. День ждала – не ушла. А потом тело просто растворилось в воздухе!

- Ты тозе растворяесса – засомневался Аука.

- Телепортируюсь когда? – спросила Афина. – так я ж не бесследно исчезаю, где-то я выйду и баланс весов нарушен не будет. А тут – мертвое тело, да оно вообще телепортации не подлежит! Нет. Оракул съел все, и тело, и душу. Аполлон заражен Оракулом, это несомненно. Если это существо не получит своего раба, то убьет его. А мы там Гармонию оставили. Чем это кончится? Как справиться с Оракулом? – Афина пожала плечами, не находя ответа.

Митька сидел, глубоко задумавшись. В памяти его всплыли мифы, которые они проходили на уроке истории. Но может ли это хоть как-то помочь?

- Афина, я читал миф, в котором говорилось, что Аполлон убил змея Тифона, зарыл его в землю и на этом месте основал Оракул. Это правда, что он сам его и основал?

- Нет. Когда мы здесь появились, эта зараза уже стояла. А что ты сказал о змее?

- Что он там зарыт. Ну, если это правда. А то вот с Аполлоном-основателем враки оказались…

Афина ходила туда-сюда как тигр в клетке. Наконец, пришла к определенному решению.

- Вы, друзья, отправляйтесь пока к дворцу Аполлона, здесь недалеко, полдня пути верхами, а то вас-то я перенесу, а вот лошадок – увольте, я не грузовик. А у меня будет время кое-что еще проверить. Держите все время на запад, здесь сложно заблудиться.

И она исчезла. Все переглянулись, молча. Ситуация… Мир они еще не спасали… Но делать нечего, оседлали лошадей и поскакали из ущелья.

Глава 76. Бой.

До дворца Аполлона добрались уже в сумерках. Подозрительно тихо было вокруг, даже привычных цикад не было слышно.

- Цто-то не нравица мне это! – сказал Аука, направляя кобылку в сторону оракула.

Там стояла Афина, растерянная и несчастная. В руках она держала небольшой прибор, похожий на коробочку с усиками и направляла его на стену здания.

- Ничего не понимаю! – помотав головой, она подошла к Оракулу с другой стороны. Все спешились и подошли к ней.

- Стрелка на нуле, и ни разу не двинулась. Ни одного движения, обычный домик! Но я же не сошла с ума, так не было!

Аука осторожно пошел вокруг здания, осматривая его со всех сторон. Вдруг вечернюю тишину разрезал удивленный присвист.

- Ты приборцыком-то суес, а вокруг ходила? Эх вы, уценые, вокруг себя оглянуца не мозете!

Невдалеке от стены была большая дыра, обсыпанная вокруг свежей землей. От нее уходил след, словно волоком что-то утащили к Аполлонову дому.

- Вот тебе и ответ, - кивнула Надежда, соглашаясь с Аукой.- То, что там сидело, и на что реагировали твои приборы, ушло. Или уползло, судя по характеру следов. Вот какие-то царапины сбоку от центральной колеи, словно когтями отталкивались. Что, рискнешь с нами идти? – спросила она, заметив, как побледнела богиня.

- Пойду. – выдохнула та.

Надежда щелкнула предохранителями ружья, перехватывая его поудобнее, Аука достал свой нож. Митька покачал головой: ну как дети малые, не против каждого противника такое оружие идет! И пошел по следу быстрым шагом, пока остальные не опомнились. Он шел, не скрываясь, почти бежал. Его спутники бежали за ним, почувствовав, что эта битва – его.

Митька влетел на широкую открытую веранду, на которой сидели за столом два человека, Аполлон и второй, которого Митька ну уж никак не ожидал здесь увидеть. Барыга смотрел на мальчишку чуть прищурясь издевательски, как тогда, когда приходил к ним ежедневно, ухаживая за матерью. Митька по инерции вылетел в центр веранды и остановился перед столом. Остальные остались на крыльце, словно наткнувшись на невидимую стену. Барыга поднял тонкий фужер с вином и посмотрел через него на огонь свечи, что стояла на столе.

- Пришел, говоришь? Герой, да? А Афина где? Она же все вокруг меня с приборами прыгала, истину искала… Ой, да вот же, за спинами прячется… Да ты моя милая, а зачем пришла, если так боишься?

Афина шарила руками по прозрачной стене, ища, где же она кончится. Но дыр не было, как, собственно, и самой стены. Надежда прицелилась в барыгу и выстрелила. Пуля прошла над головой, изменив траекторию. "Так, значит, только живое не может пересечь барьер" – подумала она, судорожно ища как помочь сыну. Барыге эта стрельба не повредила, но и не понравилась.

- Ты вот что, дружок, мамке скажи, что пулю и повернуть можно, или в тебя направить… недаром же говорят, пуля – дура!- он протянул руку назад, и пуля послушно вернулась и легла ему в пальцы.

- Откуда ты здесь? - спросил Митька. – Ты же в суму ушел?

- Во врата? Ушел, вам с мамкой спасибо. Расслабился этот пес цепной, пропустил момент. Я и там, и здесь… Много меня стало благодаря людям.

Барыга встал из-за стола за новой бутылкой вина, что стояла на перилах веранды. Ног у него не было, от пояса тело переходило в толстенный змеиный хвост. Но передвигался на этом хвосте он достаточно быстро и уверенно. Митька как зачарованный смотрел на перекаты змеиного тела.

- Невежливо пялиться! – сказал барыга Митьке, не поворачиваясь.

Митька встряхнулся, сгоняя марево. Барыга шел к нему, протягивая фужер с вином.

- Бери. Иди со мной. – голос его звучал во всем Митькином существе. – Со мной удобно, все удовольствия возможны, деньги, слава, весь мир к твоим ногам!

Митька мотнул головой, поднимая ладони перед собой. Меж его руками стал разгораться огонь. Он смотрел прямо в глаза с узкими вертикальными зрачками, нечеловечески ледяные. Митьке казалось очень важным не дать отвести ему взгляд. Страха не было, что удивляло мальчишку. В нем росла спокойная уверенность, пришедшая от внезапного осознания какого-то сложного умения, которого не было раньше. Какого – Митька еще не понял. Барыга остановился перед ним и протянул бокал. Митька улыбнулся и накрыл вино ладонью. Огонь, что скопился в его руках, рванулся вперед, найдя дорогу. Глаза барыги округлились, и он отскочил от мальчишки. В руке его вместо бокала извивалась змейка. Тоненькая, но жутко разозленная.

- Видеть вещи такими, какие они есть на самом деле, а не такими, какими кажутся затуманенному, необъективному взгляду. – спокойно сказал ему мальчик и шагнул назад. На том месте, где он только что стоял, осталась тень. Она быстро росла и уплотнялась. Теперь уже пришла очередь барыги замереть, не имея возможности отвести взгляд от происходящего.

- Как мне называть тебя, как раньше, Славиком? Ты ведь так в деревне представлялся, или ты назовешь другое имя?

Тень уплотнилась настолько, что в ней просматривались уже самые мелкие детали.

- Да как хочешь зови. Ну, Геростратом можешь, мы же в Греции, в конце концов. – барыга пожал плечами. Все мысли его были заняты растущей фигурой. И вот, совершенно живой и реальный, перед ним стоял апостол. В той же брезентовой ветровке и кирзовых сапогах, что и в Покровке. На плече по-прежнему висела сума. Петр сделал шаг вперед и посмотрел барыге в глаза.

- Ты не здесь! – завизжал барыга.

- Я – везде! Меня, в отличие от тебя, не может быть больше или меньше. – голос был нестерпим. Митька вдруг пронзительно ясно понял, чей глас принес апостол. – Я есть СУТЬ. ЗАКОН. НАУКА. МИР. Тебя не избыть, человеческой душе надо на чем-то зреть, проходя искушения. Но знай свое место!

Старик поднял руку и над ней образовался сгусток света. Он все нарастал, заливая сиянием всю округу. Аполлон заверещал и бросился прочь. Барыга стоял недвижно, растворяясь в нарастающем сиянии, потом и вовсе исчез. Только вонь залила веранду до краев.

Дед обнял Митьку за плечи, они повернулись и пошли к остальным. Никакой преграды не стояло на пути, когда спускались с крыльца. Митька шел и думал, как странно получается, апостол был призрачен, а сейчас совсем реален, и руки вон теплые, а барыга… Пшик, и вышел весь. Петр, подойдя, обнял Надежду, протянул руку Афине.

- Ты молодец. – сказал он ей. – Совсем близко к сути докопалась. Только зря за свои догмы держишься. В науке нет догм, как и нет ничего невозможного.

Афина смотрела на него с изумлением, словно ожидая, что он опять начнет растворяться.

- То, что я могла наблюдать, ведь это не телепортация? – спросила она.

- По сути, очень близко. Но тут измерений побольше задействуется.

- А этот свет, что вышел из твоей руки…

- Если я отвечу на все твои вопросы, то у тебя пропадет желание заниматься наукой. Ты и так уже будешь все знать. – улыбнулся ей старик.

Аука шагнул из тени вперед. Он хотел тоже поздороваться и не решался подойти.

- Что, говоришь, я не умею с тобой разговаривать? – улыбнулся Петр сверху вниз. Умею, дружок, но с теми, кто растет. Ты не рос веками, чего ж тогда говорить? Сейчас – другое дело. Не тело, душа твоя выросла. До самопожертвования, героизма и большой любви к миру.- апостол крепко пожал ему руку и похлопал по плечу.

Петр повернулся к нимфе и поманил ее рукой. Она робко шагнула к нему. Старик протянул к ней руки и положил на лицо девушки.

- Не бойся никогда и никого. Тогда не придется платить за это годами. Не жалей о потерянном отце. Ничего не бывает потеряно, если любишь и веришь. – он опустил руки. – А теперь - отдай мне кулон.

- Спа-си-бо – тихо и неуверенно сказала Эхо. – Я бу-ду ста-рать-ся. - Она сняла с шеи камень и протянула ему.

- Вот видишь, девонька, ты говоришь. И будешь говорить, если не будешь бояться.

Они стояли вокруг высокого деда, как школьники вокруг доброго учителя. От него исходило сияние, чуть мерцающее, как огонек свечки в ночи. Он обвел их руками, словно очертил в воздухе круг, и перекрестив, благословил каждого.

- Все, дети мои, пора мне.

- А мы, как же мы домой то попадем? – спросил Митька.

- Ты уже взрослый мальчик. Эти вопросы ты можешь решить сам. Незачем все на чужие плечи переваливать.

- То есть, как пришли, так и уходить надо? – догадался мальчик.

- Видишь, можешь, когда не придуриваешься! – усмехнулся дед.

- Деда, а мы еще увидимся? – Митьке почему-то вдруг взгрустнулось.

- Увидимся, Мить, обязательно. – сказал старик и шагнул вперед. Воздух затрещал, как рвущаяся ткань, и он исчез. Меж людьми повисла гнетущая тишина, которую прервал Митька:

- Пётр сказал, увидимся. Каждый из нас. Непременно. Апостол слова своего не нарушит. А мы… Пусть каждый из нас постарается стать немного лучше, каждому ведь есть над чем поработать? – мальчик улыбнулся, прищурясь, и в улыбке его неуловимо промелькнуло что-то от апостола Петра, Стража Врат Рая.

Глава 77. Снова в огонь.

Афина стояла, ловя носом ночной ветер. Брови ее все больше сходились на переносице.

- Ты цего? – спросил ее Аука.

- Где Аполлон? – не ответила на его вопрос Афина.

- Убезал. – пожал плечами лесовик.

- А откуда гарью тянет?

- Ну горит цего-то, мозет, пецку топили… Есть у вас тут пецки? Сухая древесина горит, слысно зе по запаху…

Афина не ответив, развернулась и быстро побежала по дорожке к Оракулу. Митька припустил за ней следом. Возле серого здания была навалена огромная гора хвороста, которая уже горела, аАполлон с шальными глазами все подтаскивал еще и еще.

- Змеи, змеи! - Кричал он, совершенно обезумев. – Везде ползают, по мне, по дому…

Афина поймала его за руки:

- Остановись! Что ты делаешь?!

Аполлон дико захохотали пустил слюну.

- Все, - сказала подошедшая Надежда – Крыша у парня съехала. Не вынесла душа поэта. Музыканта, простите.

Афина отпустила Аполлона, надеясь, что у него в голове прояснилось, но он разбежался и стукнулся о стену Оракула.

- Что вы делаете с душевнобольными? – спросила Афину Надежда.

- Я слышала, Зевс помешанную Медею просто убил. Но там был особый случай, она детей душила. Этот буйный, конечно, но я не Зевс, я постараюсь его вылечить… Свяжешь его?

- Легко! – кивнула Надежда, и когда Аполлон отошел, разгоняясь для нового броска на Оракул, подставила подножку и ловко скрутила руки и ноги.

- Гармония! – заорала Афина. - Там, в оракуле!

Аука бросился в огонь и вынес змею. Она обожглась, но не смертельно. Афина взяла ее на руки, тихо удивившись что змей больше не боится, а Аука повернулся к Митьке:

- Знаес, цто там, внутри? Коридор в огне. Совсем как тот, по которому мы присли. Один в один…

- Да, похоже, нам пора. Где Луч? Где Молния? – Аука засвистел озорно, и кони тут же явились на зов. – Афина, проссяй! Наше время в твоей земле истекло. Сделай то, что задумала. – Митька протянул ей руку, но Афина прижала его к сердцу и поцеловала.

- Прощай, - сказала она. – впереди – дальняя дорога. Я сделаю, что мне положено, но тебе намеряно много больше. – Афина обняла Надежду и Эхо, поцеловала Ауку в щеку.- Доброго пути! Я ухожу, чтоб не плакать вам вслед! – и она взяла за связанные руки Аполлона, накинула Гармонию на плечи и растаяла.

- Никак не могу привыкнуть к их телепортациям! – произнесла Надежда.

Митька достал из кармана траву-манжетку и бросил ее в огонь, искры весело заплясали в пламени. Он повернулся спиной к Оракулу, лицом к могучим синим горам и крикнул:

- Надежда, Луч, Аука, Эхо, Молния и Деметрий уходят из этого мира!

Названные шагали в огонь без страха, только лошадка чуть упиралась, но, видя уверенность Луча, пошла следом. Митька задержался на секунду, обводя взглядом окрестности. Солнце проснулось и, собираясь выйти из-за горизонта, ощупывало небо лучами. Горы стояли, кутаясь в утренний туман, и в эту тишину аккуратно и нежно вошел звук свирели. Это пастушок собирал стадо, чтоб вести его на горное пастбище. Такое равновесие было во всем этом, что Митька не удержался и добавил:

- Храни Господь эту землю.

Он повернулся и шагнул за остальными. Их небольшой отряд двигался по огненному коридору вперед. Кони шли, закладывая уши, сторожко косясь на пламя. Внезапно пространство вокруг начало скручиваться, стискивая их стенками сужающегося прохода. Кони заржали тревожно. Митька закричал

- Вперед! Всем быстрее! – но впереди проход уже закрывался.

Они развернулись назад. Там пламя шипело, заливаемое кем-то. В этом шипении раздался голос Гермеса:

- Не уйдете! Сейчас мы пир из шести блюд устроим! То-то хозяин доволен будет!

Митька собрал все силы в кулак и раскрыл проход в стене пламени, ревевшей сбоку от них:

- Сюда! Живо!!!

Он держал огонь, не давая ему сомкнуться и поглотить свои жертвы. Сзади слышались вопли Гермеса, но разобрать, что он кричит, мальчик был уже не в состоянии. Все существо его дрожало от напряжения, кровь стучала в висках. Наконец, все вышли, и Митька отчаянным прыжком нагнал друзей. Он упал на жесткую землю, сухую и неприветливую, сел и огляделся.

- Так, мы живы – и это хорошо. Но где мы?