Как Гарри Поттер в мир Вархаммера попал

Глава 1. Пепел чужого неба

Пробуждение началось со вкуса.

Это был не привычный горьковатый привкус целебных настоек мадам Помфри и не сухость во рту после долгого, спасительного сна в теплой спальне башни Гриффиндора. На языке толстым, омерзительным слоем лежала маслянистая пленка машинной гари, застарелого железа и едкой, разъедающей носоглотку серы. Каждый вдох отзывался глубоко в груди колючим, спазматическим кашлем, словно в легкие вместо кислорода загнали горсть мелкой стеклянной крошки.

Гарри попытался шевельнуть рукой, но тело отозвалось свинцовой, отупляющей тяжестью.

Под спиной не обнаружилось ни мягкого матраса, ни даже шершавых каменных плит разрушенного Большого Зала. Лопатки упирались во что-то острое, ребристое и влажное от липкой, холодной химической слизи. Вокруг стояла плотная, почти осязаемая тьма, которую не рассеивал привычный предрассветный свет. Лишь где-то бесконечно высоко над головой, на немыслимой, головокружительной высоте, мерно и слепо пульсировала тусклая алая искра — технический сигнальный огонь неведомого, циклопического механизма.

Гарри судорожно дернул кистью, повинуясь годами выработанному рефлексу, и потянулся к правому карману изодранной мантии. Онемевшие, исцарапанные пальцы, покрытые коркой запекшейся крови и черной технической сажи, нащупали знакомое теплое дерево.

Точнее, то, что от него осталось.

Сердце споткнулось, пропустило удар и провалилось в ледяную, звенящую пустоту.

Остролистная палочка была сломана. Глубокий косой разлом расколол ее почти пополам, обнажив сердцевину, и лишь тончайшая, полупрозрачная золотистая нить — перо феникса Фоукса — удерживала две части вместе. Но от этого разлома больше не исходило ласкового, пульсирующего покалывания, отзывавшегося на биение сердца. Дерево казалось омертвевшим, чужим и леденящим кожу, словно сам окружающий воздух вытягивал из него крупицы накопленного тепла.

Гарри стиснул зубы так, что в челюсти что-то хрустнуло, и через силу заставил себя сесть.

В висках взорвалась ослепительная боль. Очки сбились на сторону переносицы; пошарив дрожащей ладонью по липкому настилу, он подобрал круглую оправу. Левая линза превратилась в паутину мелких трещин, готовых осыпаться от малейшего прикосновения, правая отсутствовала вовсе, оставив лишь искореженный металлический ободок. Нацепив изувеченные очки обратно, Гарри моргнул, прогоняя набежавшие слезы, и попытался сфокусировать зрение.

Окружающая реальность от этого не стала понятнее или добрее.

Он находился на узком решетчатом настиле гигантского технологического коллектора. Под ногами, сквозь квадратные ячейки изъеденного ржавчиной чугуна, зияла черная, бездонная пропасть. Оттуда, снизу, поднимался глухой, монотонный рокот циклопических насосов, перекачивающих миллионы галлонов вязких промышленных отходов. В воздухе стояла желтоватая, мутная взвесь, в которой медленно кружились хлопья хлопьевидного черного пепла. С невидимого потолка, терявшегося во мгле метрах в двадцати над головой, с тяжелым стуком срывались крупные капли маслянистого конденсата. Одна из них упала Гарри на плечо, и плотная шерстяная ткань гриффиндорской формы отозвалась тихим шипением, оставив бурое, дымящееся пятно химического ожога.

Гарри уперся ладонью в холодную вертикальную балку и медленно, сдерживая рвущийся стон, поднялся на ноги.

Колени предательски ходили ходуном. Ребра, треснувшие еще во время схватки у опушки Запретного Леса, отозвались тупой, пульсирующей судорогой при каждом глубоком вздохе. Лихорадочный адреналин последней битвы окончательно выветрился из крови, оставив после себя лишь опустошенное, смертельно уставшее тело семнадцатилетнего мальчишки, с которого содрали всю защиту.

Воспоминания возвращались обрывками, вспыхивая перед глазами кровавыми полосами.

Зеленый росчерк Авады Кедавры. Искаженное бессильной злобой лицо Волан-де-Морта в тот краткий, застывший миг, когда Бузинная палочка отказалась повиноваться ложному хозяину и вырвалась из бледных пальцев. Грохот рушащихся вековых перекрытий Хогвартса, крики победы, слезы Хагрида, пальцы Джинни, сжавшие его локоть... А потом — внезапный, слепящий, неестественный провал. Пространство прямо за рухнувшим телом Реддла не просто разошлось по швам; оно треснуло, словно тонкое стекло под ударом тяжелого молота, обнажив клубящуюся, тошнотворно-фиолетовую воронку разрыва.

Гарри помнил, как невидимая сила чудовищной гравитации сорвала его с места. Помнил отчаянный, надрывный крик Гермионы, расширенные от ужаса глаза Рона, его вытянутую руку, пальцы которой лишь мазнули по рукаву мантии, не сумев зацепиться...

А потом была лишь выворачивающая внутренности невесомость, бесконечное падение сквозь вой невидимых тварей и всепоглощающий запах паленого камня.

И вот теперь — этот склеп.

Гарри осторожно сделал шаг вперед. Подошва старого школьного ботинка предательски скользнула по слою машинной жижи, и он едва не вылетел в зияющий проем, где защитные перила были давно вырваны с корнем. Сердце колотилось в горле тяжелыми, частыми толчками. Вцепившись обеими руками в шероховатую, заскорузлую от окалины балку, он замер, выравнивая сбившееся дыхание.

— Люмос, — хрипло, едва слышно прошептал он в темноту, инстинктивно вскинув перед собой сломанную палочку.

Слова сорвались с пересохших губ впустую.

Ни теплого шарика света, ни мягкого золотистого сияния. Лишь внутри расщепленного древа что-то глухо, натужно звякнуло, и в глубине черепа вспыхнула резкая, колющая боль — будто кто-то провел раскаленной иглой вдоль зрительного нерва.

Гарри пошатнулся и прижал ладонь к виску.

Магия внутри него была. Она жила в груди, упругим, горячим узлом пульсируя под ребрами, но сама ткань этого мира словно сопротивлялась ей. Окружающее пространство ощущалось пугающе плотным, мертвым, спрессованным из миллионов тонн холодного камня, чугуна и векового праха. Мир вокруг не просто не знал магии — он был токсичен для нее.

Спрятав покалеченную палочку обратно во внутренний карман и прижав ее к сердцу, Гарри застегнул остатки мантии и медленно побрел вдоль металлического карниза.

Каждый шаг давался с колоссальным трудом. Мостки вились вдоль циклопических стальных труб, диаметром превосходящих вагон «Хогвартс-экспресса». Трубы были стянуты толстыми пучками бронированных черных кабелей толщиной в человеческое бедро. На заклепанных листах обшивки тускло темнели выбитые штампы: угловатые цифровые коды, стилизованные черепа, вписанные в зубчатые шестерни, и громоздкие бронзовые вентили, покрытые вековой патиной.

Все эти колоссальные сооружения дышали древностью. Они выглядели так, будто стояли здесь тысячу, десять тысяч лет, возведенные забытой цивилизацией гигантов и оставленные работать на вечном автопилоте среди собственной ржавчины.

Ни единой птицы. Ни единого намека на зеленую травинку или дуновение свежего ветра.

Гарри шел вперед, подгоняемый лишь тем упрямым, животным инстинктом, который в далеком детстве заставлял его сжимать зубы в темном чулане на Тисовой улице, пряча слезы от Дурслей. Позже этот же инстинкт вел его сквозь промерзшие палаточные лагеря в лесах Дин, когда казалось, что надежды больше нет. Но тогда у него была цель. Тогда рядом было тепло друзей. Сейчас же за каждым поворотом открывались лишь новые галереи ржавого железа, глухие тупики с шипящими клапанами и бесконечные колодцы, уходящие во тьму.

Спустя почти час бесконечного подъема по винтовым скобам, вмонтированным прямо в стену шахты, воздух начал постепенно меняться.

Он стал заметно суше, горячее и наполнился плотной, удушливой взвесью каменной пыли. Вместе с жаром пришел и звук.

Это не был рев стихии или водопада. Снизу и сбоку накатывал сплошной, утробный, дрожащий в костях гул — чудовищный хор работающего индустриального ада. Удары циклопических паровых молотов сотрясали толщу перекрытий с частотой пульса умирающего исполина. Визжали дисковые пилы, натужно гудели трансформаторные блоки, а фоном для этого механического безумия служил многоголосый, монотонный шум миллионов людей. Этот шум не имел ничего общего с гулом толпы на трибунах чемпионата по квиддичу; в нем не было азарта, радости или ярости. Он походил на шуршание колонии термитов, методично перемалывающих собственное бревно.

Гарри добрался до массивной воздухозаборной решетки в конце тоннеля и, стараясь не шуметь, заглянул сквозь скошенные стальные жалюзи.

Картина, открывшаяся его глазам, заставила дыхание перехватить.

Перед ним раскинулась рукотворная пещера таких масштабов, что в ней легко уместилась бы вся долина Хогвартса вместе с Черным озером и Запретным лесом. Вверх, на сотни метров, уходили ярусы жилых и производственных платформ, слепленных из ржавых транспортных контейнеров, гофрированного железа и серого бетона. Миллиарды тусклых желтых огней мерцали в клубах сизого дыма, обозначая контуры виадуков, по которым медленно ползли многоосные сочлененные платформы.

Неба не было. Вместо звезд над этой бездной нависал чудовищный стальной свод, укрепленный титаническими клепаными фермами. С него, словно сталактиты, свисали гирлянды кабелей и длинные трубы, извергающие в пространство ядовитые струи отработанного газа.

А внизу, по многоуровневым настилам, нескончаемым серым потоком двигались живые существа.

Люди. Тысячи, десятки тысяч людей.

Гарри прижался вспотевшим лбом к металлу решетки, жадно вглядываясь в их лица. Все они были одеты в одинаковые, бесформенные хламиды из грубой дерюги пепельного цвета. Их движения казались пугающе синхронными, механическими и лишенными жизни. Никто не поднимал глаз к потолку, никто не заговаривал с идущим рядом. Люди двигались плотными колоннами, волоча за собой тележки со шлаком, неся на горбах ящики с деталями или просто шагая вперед под тяжелые щелчки подвесных громкоговорителей, из которых монотонный металлический голос зачитывал бесконечные списки рабочих смен и религиозных предписаний.

У некоторых вместо рук торчали грубые стальные клешни на шарнирах, перепачканные темной смазкой. У других половину черепа закрывали железные пластины с мерцающими зелеными линзами вместо живых глаз.

От этого зрелища у Гарри по спине пробежали крупные мурашки.

Это не было армией Пожирателей Смерти. Пожиратели были гордыми, жестокими аристократами, упивавшимися властью и кровью. Существа внизу не были жестокими — они были абсолютно, бесповоротно сломленными. Они походили на живые запчасти одного колоссального, равнодушного станка, в котором отдельная человеческая жизнь значила меньше, чем горсть ржавых болтов.

Внезапный резкий спазм в животе согнул Гарри пополам с такой силой, что он сдавленно охнул и осел на четвереньки.

Голод был не просто мучительным — он превратился в тупую, выжигающую пустоту. Он не ел больше суток, а последние глотки чистой воды сделал еще перед рассветом на опушке леса, когда пил из фляги Невилла. Горло пересохло до состояния наждачной бумаги, губы потрескались и кровили, а перед глазами начали плясать темные, липкие круги.

Оставаться на открытой площадке шахты было равносильно медленной смерти от истощения и токсичного угара.

Собрав последние крохи сил, Гарри пополз назад по боковому ответвлению коридора, выискивая хоть какое-то подобие укрытия. За массивным чугунным кожухом неработающей вытяжной турбины обнаружилась узкая технологическая полость. Пол там был усыпан слежавшейся минеральной ватой, кусками истлевшего упаковочного брезента и обрезками стальных лент. Пахло мышиным пометом, застарелой гарью и кислым машинным жиром, но здесь было тихо, а главное — отсюда не сквозило ледяным химическим сквозняком.

Гарри втиснулся в щель между стеной и горячей трубой паропровода, подтянул колени к подбородку и натянул на себя жесткий, пахнущий машинным маслом брезент.

Тело бил крупный, непрекращающийся озноб. Он закрыл глаза, но темнота не принесла облегчения. Стоило опустить веки, как из памяти с пугающей четкостью всплывали лица тех, кого он оставил позади: веснушчатый, перепачканный пылью Рон; Гермиона с дрожащими губами и сжатой в кулаке сумочкой из бисера; теплое, круглое лицо миссис Уизли, натягивающей на него дурацкий вязаный свитер с буквой «Г» на груди...

Все это тепло, вся эта любовь остались в другой вселенной.

Здесь не было ни магии, ни друзей, ни дома. Был только многокилометровый стальной саркофаг, перемалывающий кости миллионов людей в мелкую пыль.

Гарри крепко зажмурился и закусил край брезента, заглушая рвущийся наружу всхлип. Но слез не было — обезвоженное тело не могло позволить себе такую роскошь. Вместо слез где-то в самой глубине его искалеченной, измученной души начало разгораться другое чувство.

Знакомое, жесткое, злое упрямство.

То самое, с которым он смотрел в холодные змеиные глаза на кладбище. То самое, с которым шел на смерть в Запретный Лес.

Он пережил чулан под лестницей. Он пережил пытки Кэрроу и дементоров Азкабана. Он не сдохнет здесь, в этой грязной ржавой трубе, как безымянный бродячий пес.

Прижавшись щекой к дрожащей стальной обшивке, Гарри провалился в тяжелое, липкое забытье, пока вокруг продолжали мерно стучать чужие, бездушные механизмы.

Глава 2. Вкус синтетической плоти

Забытье оборвалось не звоном будильника и не ласковым лучом солнца, скользнувшим по пологу кровати.

Его выдернул из сна резкий, оглушительный скрежет: прямо за тонкой стенкой кожуха с визгом провернулся многотонный ротор остановившейся турбины. Металл под щекой Гарри содрогнулся так яростно, что зубы клацнули, прикусив язык. Во рту тут же разлился горячий, соленый привкус крови, смешавшийся с застарелой гарью и желчной кислотой.

Гарри судорожно втянул носом воздух и тут же зашелся в глухом, надсадном кашле.

Легкие горели. За несколько часов сна ядовитая взвесь осела глубоко в бронхах, превратив каждый вздох в пытку. Но куда страшнее кашля была жажда. Горло пересохло настолько, что стенки пищевода казались склеившимися; язык распух и ворочался во рту шершавым деревянным бруском. Пустой желудок скрутило новой, острой судорогой, отдававшейся тупой болью в пояснице. Организм исчерпал последние внутренние резервы. Если он не найдет воду в ближайшие пару часов, его тело просто откажется двигаться дальше.

Откинув в сторону жесткий, пахнущий машинным салом брезент, Гарри с трудом выполз из узкой ниши.

Суставы хрустели, словно в них насыпали песка. Осторожно выглянув в коридор, он убедился, что вокруг никого нет, и двинулся в сторону ревущей воздухозаборной шахты, откуда вчера наблюдал за серыми колоннами людей.

Путь наружу занял почти сорок минут. Приходилось двигаться вдоль закопченных перекрытий, то и дело прижимаясь к ржавому железу при звуке приближающихся шагов или гуле пролетающих тяжелых дронов. Наконец решетчатый короб вентиляции вывел его к полуразрушенному техническому трапу, спускавшемуся прямо на один из нижних распределительных ярусов Хаб-Блока 7-Бета.

Ступив на настил широкой галереи, Гарри инстинктивно втянул голову в плечи.

Здесь кипела жизнь, если это беспросветное, механическое копошение вообще можно было назвать жизнью. По обе стороны галереи тянулись бесконечные ряды металлических ячеек — жилых боксов, слепленных из гофрированных листов, упаковочных паллет и кусков ржавой брони. Из узких дверных проемов несло тяжелым, затхлым духом немытых человеческих тел, застарелого пота, синтетического варева и дешевого технического спирта.

Мимо нескончаемым потоком шли люди.

Они напоминали призраков, сошедших с картин средневекового мора. Обветренные, серые лица с глубокими морщинами даже у тех, кто по возрасту годился Гарри в ровесники. У каждого второго на шее или на щеке темнел грубый синеватый штамп со штрих-кодом и серийным номером приписки к мануфактуре. Многие хромали на самодельные протезы, сваренные из водопроводных труб и шестеренок. Никто не улыбался. Никто не смотрел по сторонам. Взгляды сотен людей были устремлены строго под ноги, словно поднять глаза к стальным сводам улья считалось непростительным преступлением.

Гарри запахнул поплотнее разодранную мантию, стараясь скрыть приметную подкладку и герб факультета, и растворился в этой толпе, подстраиваясь под ее тяжелый, шаркающий шаг.

Чужака в нем выдавало всё: слишком чистая, хоть и рваная одежда, круглые очки, сбитые набок, и дикий, затравленный блеск зеленых глаз. Но серую массу это мало волновало. Люди вокруг были слишком истощены непосильным трудом, чтобы обращать внимание на еще одного беспризорного заморыша, каких в подулье бродили тысячи.

Толпа медленно, но неотвратимо влекла его вперед по главной эстакаде сектора, пока впереди не показалась глухая площадь, зажатая между четырьмя исполинскими опорами моста.

В центре площади высился массивный железобетонный дот, защищенный толстой противоосколочной решеткой. Над амбразурами красовалась намалеванная желтой краской имперская Аквила — двуглавый орел с расправленными крыльями, держащий в когтях пучки молний. Из узких щелей дота торчали черные стволы крупнокалиберных пулеметов, за которыми маячили силуэты охранников в глухих шлемах с противогазными рыльцами и в тяжелых бронежилетах из ребристого композита.

Перед дотом выстроилась гигантская, колышущаяся очередь из сотен людей.

В воздухе висел тяжелый, кислый запах дешевых консервантов и озона. Гарри принюхался, и рот мгновенно наполнился вязкой слюной: где-то там, за решеткой, раздавали пищу.

Он осторожно протиснулся ближе, стараясь держаться за спинами широкоплечих рабочих в замасленных кожаных фартуках.

Процесс шел со зловещей, армейской четкостью. Каждый человек, подходя к узкому стальному лотку, прикладывал запястье к считывателю когитатора, вспыхивавшему тусклым зеленым диодом. Механический толкатель с сухим пневматическим хлопком выбрасывал на засаленный прилавок серый продолговатый брусок, завернутый в тонкую пленку из парафинированной бумаги, и мятый жестяной стакан мутной жидкости.

— Следующий! — рявкал металлический рупор над окошком. — Норма выдачи: протеиновый брикет класса «Гамма», вода техническая очищенная, пятьсот миллилитров. Проходи, не задерживай конвейер!

Люди хватали свои пайки дрожащими руками и торопливо отходили в сторону, боясь даже на секунду оглянуться на пулеметные гнезда.

Гарри замер в десяти шагах от лотка. Его сердце сжалось от отчаяния.

У него не было татуировки со штрих-кодом. Не было учетной карточки. Попытайся он подойти к амбразуре — и охранники за решеткой в лучшем случае вышибут ему зубы прикладом дробовика, а в худшем — просто пустят очередь поверх голов, списав его на бродячего диверсанта.

Он отступил в тень одной из массивных мостовых опор, чувствуя, как ноги подкашиваются от слабости.

Рядом, привалившись к шершавому бетону, сидел старик в рваном стеганом ватнике. Его левая рука ниже локтя заканчивалась ржавым железным крюком, а единственный мутный глаз слепо смотрел в пространство. Перед стариком на грязной тряпке лежала половина только что полученного серого бруска и мятая кружка с мутной водой, над которой поднимался слабый пар с запахом хлора и железа. Старик не ел; он тяжело, хрипло дышал, держась здоровой рукой за перебинтованный бок, на котором темнело свежее пятно бурой сукровицы.

Гарри сглотнул ком в горле. Взгляд старика на секунду зацепился за мальчика. В этом единственном выцветшем глазу не было ни злости, ни удивления — лишь бесконечная, тупая усталость существа, доживающего последние дни.

Гарри сунул руку в карман. Среди обрывков пергамента и сломанной палочки пальцы нащупали тяжелый моток толстой медной проволоки — кусок экранирующей оплетки кабеля, который он вчера срезал в вентиляционной шахте острым краем сорванной заклепки. Чистая, высокосортная медь без следов окисления.

Сделав два шага вперед, Гарри опустился на корточки перед раненым рабочим.

Он не сказал ни слова. Он просто вытащил медный моток и медленно, без резких движений положил его на край грязной тряпки, рядом с надкусанным бруском.

Старик медленно опустил взгляд. Его пальцы, темные от въевшегося в поры графита, шевельнулись, коснувшись тяжелого металла. В глазу вспыхнул крошечный, почти угасший огонек чисто практического расчета. Медь в нижних хабах ценилась выше любых имперских кредитов: из нее делали наконечники для паяльников, пули кустарного литья и экраны для самогонных аппаратов. Этого куска хватило бы на неделю обезболивающих капель у местных подпольных аптекарей.

Старик перевел взгляд на Гарри. Задержался на круглых очках, на впалых щеках и запекшихся губах.

Затем ржавый крюк резко, с глухим стуком опустился на тряпку, сдвинув жестяную кружку с водой и половину серого брикета в сторону мальчика.

— Забирай и проваливай, крысеныш, — прохрипел старик голосом, похожим на скрежет напильника по чугуну. — Пока шпыги из нижней банды не просекли, что у тебя в карманах звенит. Быстро.

Гарри не заставил повторять дважды.

Схватив кружку двумя руками, он припал к ее краю. Вода была мерзкой — теплой, с тяжелым привкусом технической соды, ржавчины и хлорной извести, но в этот миг она показалась ему слаще самого изысканного сливочного пива из «Трех Метел». Он пил большими, жадными глотками, чувствуя, как живительная влага разливается по пересохшему пищеводу, возвращая затухающему телу способность мыслить.

Оторвавшись от кружки и вытерев мокрый подбородок рукавом, Гарри взял серый брусок.

Пленка сошла с влажным, липким звуком. Субстанция по консистенции напоминала холодное, застывшее хозяйственное мыло темно-серого цвета с мелкими белесыми вкраплениями. Пахло оно странно — сладковатой гнильцой, озоном и концентрированным животным жиром.

Гарри откусил небольшой кусок и замер.

Вкус был чудовищным. Невыразимо пресный, маслянистый, с явственным привкусом золы, химикатов и чего-то неуловимо тошнотворного, от чего желудок мгновенно встал на дыбы. Это был знаменитый трупный протеин — вторично и третично переработанная органика умерших рабочих улья, очищенная кислотой, сдобренная синтетическими минералами и спрессованная в стандартные армейские пайки.

Гарри не знал всей технологической цепочки производства этого «хлеба», но его организм, воспитанный на нормальной земной пище, взбунтовался на глубинном клеточном уровне.

Он закрыл глаза. Перед глазами на миг вспыхнул образ: миссис Уизли, вынимающая из печи круглый пирог с золотистой, хрустящей корочкой, от которого поднимается густой пар с ароматом яблок, корицы и сливочного масла... Рон, с набитым ртом тянущийся за второй куриной ножкой... Сириус, неловко нарезающий ростбиф на кухне на площади Гриммо...

*«Жри»,* — холодно и зло приказал себе Гарри. — *«Жри, черт тебя дери, или ты сдохнешь прямо здесь, под этим ржавым мостом».*

Он стиснул зубы и заставил себя проглотить жирную, склизкую массу.

Кусок упал в желудок тяжелым, холодным камнем. Спазмы голода мгновенно отступили, сменившись чувством сытой тошноты. Гарри в три укуса доел остаток брикета, допил последние капли мутной воды со дна жестянки, вернул пустую кружку на тряпку старика и поднялся на ноги.

Старик уже не смотрел на него — он торопливо прятал медную проволоку в складки своего ватника, озираясь по сторонам.

Гарри поспешил прочь с площади, сворачивая в первый попавшийся полутемный переулок между грузовыми платформами. Ему нужно было вернуться в технические уровни, найти безопасное место и обдумать дальнейшие шаги.

Но уйти незамеченным ему не удалось.

Шагах в двадцати позади послышался тяжелый топот кованых подошв и приглушенный свист. Гарри скосил глаза в разбитое зеркало заднего вида, торчавшее из брошенного погрузчика.

За ним шли четверо.

Это были не взрослые рабочие и не надсмотрщики. Местные подвальные хищники — подростки лет шестнадцати-восемнадцати, одетые в куртки из дубленой шкуры гигантских крыс, увешанные медными цепочками и костяными амулетами. Лица парней лоснились от копоти, в руках блестели заточенные напильники и тяжелые свинцовые трубы. В их голодных, звериных взглядах читалось однозначное намерение: новичок в целой мантии и с целыми кожаными ботинками был для них редкой, драгоценной добычей.

— Эй, очкарик! — донесся сиплый, ломающийся голос главаря — коренастого парня с изуродованным ожогом ухом. — А ну стой, сука! Скидывай штиблеты и тряпку, пока мы тебе кишки на эти трубы не намотали!

Гарри не стал вступать в переговоры.

Годы беготни от банды Дадли по закоулкам Литтл Уингинга и боевой опыт охоты за крестражами сработали мгновенно. Вместо того чтобы пятиться или молить о пощаде, он резко сорвался с места, бросившись вперед по узкому технологическому настилу.

— Держи его! Обходи снизу! — заорали сзади.

В спину полетел тяжелый железный болт, со звоном ударивший в стальную переборку в дюйме от плеча Гарри.

Он мчался вперед, перепрыгивая через переплетения шипящих паровых шлангов и уворачиваясь от свисающих кабелей. Тело, получившее дозу калорий и воды, отозвалось неожиданным приливом сил, хотя сломанные ребра при каждом шаге пронзала тупая, острая боль. Ловецкое чутье и великолепная координация помогали ему маневрировать в узком пространстве с грацией дикой кошки: он проскальзывал под низкими балками там, где преследователям приходилось сбавлять ход, и перемахивал через провалы в настиле, не теряя ни доли секунды.

Но ублюдки знали подулей куда лучше него.

На очередном перекрестке из бокового тупика выскочил второй парень с обрезком цепи в руках. Он замахнулся, метя Гарри прямо в голову.

Времени на раздумья не оставалось. Гарри не мог применить палочку, но в нем проснулась ярость загнанного в угол бойца. Он не стал тормозить — напротив, он пригнулся, пропуская свистящую цепь над макушкой, и всем весом врезался плечом в корпус нападавшего.

Раздался глухой хруст. Парень отлетел назад, ударившись спиной о вентиль, а Гарри, кувыркнувшись через железную решетку, вскочил на ноги и нырнул в узкий темный проем ремонтного люка с полустертой надписью: «СЕКТОР ТРИ. ВЫСОКОЕ ДАВЛЕНИЕ».

Позади раздались яростные вопли и топот подбегающей подмоги.

Люк вел в длинный, почти вертикальный короб воздуховода, уходящий вглубь машинного сердца платформы. Воздух здесь был раскален до предела, от железных стенок веяло жаром доменной печи, а дальше, в глубине трубы, раздавался тяжелый, размеренный стук гигантских поршней.

Гарри втиснулся в раскаленную горловину, изо всех сил подтягиваясь на локтях и протискиваясь вглубь узкого канала. Ноги скользили по жирному нагару, пальцы обжигало о раскаленную сталь, но он продолжал ползти вперед, пока проем позади не превратился в маленькую тусклую точку.

Снаружи, у входа в шахту, послышались глухие удары арматуры по железу и яростная ругань главаря:

— Сука мелкая! Вылезай, всё равно сваришься там, в подсобке Кролла!

Голоса преследователей постепенно стихали, заглушаемые нарастающим грохотом машин.

Гарри замер, заклинив свое избитое тело в узком колене трубы. Руки дрожали мелкой дрожью, пот заливал глаза, разъедая кожу, а сердце билось о грудную клетку с такой силой, что казалось, ребра вот-вот треснут окончательно.

Он был в ловушке. Впереди труба сужалась еще сильнее, а откуда-то из глубины вентиляционной магистрали доносился ритмичный, тяжелый металлический звон — кто-то методично и зло бил тяжелым молотом по стальной переборке, приближаясь к его укрытию.

Глава 3. Механик с третьей платформы

Звон приближался, отдаваясь в висках мелкой, дробной вибрацией.

Каждый удар тяжелого молота по железу эхом раскатывался внутри узкого воздуховода, заставляя ржавую окалину сыпаться Гарри за шиворот. Воздух в трубе накалился настолько, что ткань мантии на коленях начала тлеть, источая едкий дух паленой шерсти. Дышать приходилось через рукав, мелкими, частыми глотками.

Впереди, буквально в пяти метрах, канал упирался в массивную защитную решетку, сквозь ячейки которой пробивались полосы тусклого оранжевого света.

Внезапно удары прекратились.

По ту сторону решетки послышалось хриплое, натужное сопение, сопровождаемое отчетливым механическим жужжанием сервоприводов. Затем тяжелый стальной лом с оглушительным скрежетом вонзился в зазор между рамой и переборкой. Раздался треск лопнувших сварных швов, и вековая решетка с грохотом вывалилась наружу, открывая проем.

В образовавшуюся дыру хлынул поток относительно прохладного, но густого воздуха, пахнущего перегретым машинным маслом, кислым флюсом и застарелым табаком.

В проеме возник силуэт.

Это был человек такой чудовищной ширины в плечах, что он едва протискивался в технологический люк. Вместо левого глаза в его череп был грубо, прямо сквозь рваные рубцы кожи, вмонтирован массивный бронзовый окуляр с тремя сменными линзами, которые с сухим щелканьем провернулись, фокусируясь на забившемся в угол мальчике. Из-под расстегнутого воротника замасленного брезентового комбинезона виднелась синюшная татуировка — имперский орел, почти стертый следами ожогов. Нижняя челюсть незнакомца была неестественно массивной, а при каждом шаге его правая нога издавала тяжелый пневматический шип — вместо живой конечности там работал массивный протез из темного вороненого железа.

Красная линза окуляра вспыхнула ярким сканирующим лучом, полоснув Гарри по лицу.

— А ну вылезай, крысиное отродье, — раздался низкий, прокуренный бас, похожий на рокот перегруженного дизеля. — Вылезай, пока я не пустил в эту кишку струю перегретого пара для очистки от нагара. Живо!

Тяжелая, покрытая въевшимся мазутом ручища в грубой рабочей перчатке нырнула в трубу, сгребла Гарри за воротник мантии и с пугающей, нечеловеческой легкостью выдернула наружу, словно бездомного котенка.

Гарри с размаху приземлился на рифленый чугунный пол, ободрав ладони и без того избитые колени. Очки слетели, звякнув о решетку стока; он мгновенно подобрал их, откатился в сторону и вскочил на ноги, прижавшись спиной к массивной стальной опоре и выставив перед собой сжатые кулаки.

Мужчина даже не шелохнулся. Он медленно опустил тяжелый лом на верстак, отчего металлические стружки на столе подпрыгнули, и упер мясистые кулачищи в бока, с нескрываемым презрением разглядывая пришельца.

— Ты глянь на него, — процедил великан сквозь кривые, желтые зубы. — Боец выискался. Очки на соплях, ребра трещат, штаны в дерьме, а туда же — в стойку встает. Ты откуда свалился в мою магистраль, огрызок? Тебя как звать-то, плесень?

Гарри тяжело дышал, чувствуя, как по виску стекает струйка пота, смешанная с копотью. Сердце колотилось как бешеное, но во взгляде зеленых глаз не было ни капли той покорности, которую великан, видимо, привык видеть у обитателей подулья.

— Гарри, — хрипло выдохнул он. — Меня зовут Гарри.

Мужчина скривил губы в насмешливой ухмылке, отчего шрамы вокруг бронзового окуляра натянулись.

— Гарри... Звучит как кличка породистой комнатной шавки из верхнего шпиля. А я мастер Кролл. Сайлас Кролл, старший техник фильтрационной подстанции номер три. И ты, паскуда мелкая, только что залез на режимный объект Департаменто Муниторум без пропуска и допуска третьей категории. Знаешь, что за это полагается по уставу улья?

Гарри молчал, не опуская кулаков.

— За это полагается пуля в затылок от патруля Энфорсеров и списание туши на питательные дрожжи для нижних хабов, — спокойно, без тени угрозы, а с будничной констатацией факта продолжил Сайлас. — Но патруля здесь нет. А мне лень тащить твою тощую тушу на верхний пост через три пролета сломанных лестниц.

Кролл сделал тяжелый шаг вперед, и протез издал звонкий щелчок. Он подошел вплотную к Гарри, нависая над ним, словно осадная башня, и окинул мальчика оценивающим взглядом с макушки до подошв стоптанных ботинок. Красная линза окуляра снова тихо жужжала, замеряя параметры тела.

— Худой, — задумчиво пробормотал механик себе под нос. — Жрать нечего, одни кости да жилы. Руки тонкие, плечи узкие... Как раз то, что нужно.

— Для чего? — настороженно спросил Гарри, готовый в любую секунду рвануть в сторону ближайшего прохода.

Сайлас хохотнул — коротко, сухо, как выстрел стаббера.

— Для работы, огрызок. Для настоящей, дерьмовой работы, от которой твои благородные ручки покроются кровавыми мозолями за полсмены. У меня на третьем контуре забило шлаком теплообменник вторичного охлаждения. Там трубы диаметром в полтора фута. Мой прежний подсобник на прошлой неделе разжирел на казенных харчах, застрял внутри на полпути и сварился заживо, когда автоматика сбросила порцию конденсата. Мне нужен тот, кто пролезет в трубу скребком и не застрянет.

Кролл повернулся к верстаку, взял закопченный жестяной чайник и щедро плеснул в металлическую кружку темной, пахнущей жженым сахаром жидкости. Сделав большой глоток, он вытер усы тыльной стороной замасленной ладони и снова уставился на мальчика.

— Расклад простой, Гарри. Я не благотворительная миссия Министорума и не приют для сирот. Ты работаешь на меня. Чистишь теплообменники, выгребаешь нагар из решеток, подаешь мне ключи и не задаешь тупых вопросов. За это ты получаешь угол на тряпках за печкой, миску теплой каши два раза в день и мою защиту от той падали со свинчатками, которая гнала тебя по тоннелю. Они сюда не сунутся — знают, что я переломаю им хребты вот этим ломом.

Сайлас сделал паузу, и его единственный живой серый глаз сузился, став холодным и острым, как скальпель.

— Но если ты попытаешься что-то украсть из моих инструментов, если полезешь к клапанам без команды или если я поймаю тебя на вранье — я лично спущу тебя в шламовый колодец живьем. Там кислота разъедает кости за две минуты. Усек?

Гарри смотрел на этого грубого, изуродованного войной и металлом человека. В нем не было ни капли доброты профессора Люпина или снисходительной теплоты Артура Уизли. Он был больше похож на старого мракоборца Грозного Глаза Грюма, только лишенного высшей цели и опустившегося на самое дно индустриального ада.

Но в его словах была честность. Жестокая, первобытная, понятная честность выживания.

Гарри опустил кулаки. Спина и ребра отозвались новой вспышкой тупой боли.

— Усек, — тихо, но твердо ответил он.

— Тогда снимай свои шутовские лохмотья, — скомандовал Кролл, пнув ногой объемистый деревянный ящик под верстаком. — В этой тряпке тебя сразу затянет на вал привода. Там внутри лежит спецовка моего старого подручного. Наденешь, подвяжешь проволокой, чтоб не болталась, и марш за мной. Время — прометий, а у нас норма через четыре часа горит синим пламенем.

Гарри стянул с себя изодранную школьную мантию. Он бережно, стараясь не привлекать внимания механика, вытащил из кармана обломок остролистной палочки и тайком засунул его в глубокий внутренний шов своего правого ботинка, прижав голенищем. Пока палочка была при нем, тонкая нить связи с прошлой жизнью оставалась цела.

Комбинезон, брошенный Кроллом, оказался сшит из грубого промасленного брезента серого цвета. Он был велик Гарри размера на три: рукава пришлось закатать в четыре слоя, а штанины подогнуть и стянуть на талии куском упаковочного шнура. Одежда пахла чужим потом, машинной гарью и железом, но была плотной и надежно защищала тело от вездесущих острых кромок и едких брызг. На руки Кролл швырнул ему тяжелые рукавицы из толстой асбестовой кожи, а в зубы сунул тяжелый стальной скребок с зазубренным лезвием.

Следующие шесть часов превратились для Гарри в бесконечный, душный кошмар.

Его рабочим местом стал лабиринт теплообменника — гигантский стальной барабан, пронизанный сотнями горизонтальных труб. Внутри труб стоял невыносимый, липкий жар. На стенках вековыми пластами осел плотный, зеленовато-серый нагар — смесь окалины, соединений серы и токсичных солей тяжелых металлов.

Гарри полз вперед на животе, сжимая в руке скребок и фонарь на проводе, который Кролл с матами подавал сзади.

Пространство было настолько тесным, что стоило чуть повернуть голову, как каска со стуком упиралась в раскаленный металл. Пыль стояла столбом; респиратор, выданный механиком, забился уже через полчаса, и каждый вдох обжигал горло сухим огнем. Гарри с остервенением драил металл, сбивая пласты шлака, которые с глухим звоном осыпались вниз. Мышцы рук горели от непрерывного напряжения, кожа на локтях и коленях даже сквозь плотный брезент спецовки стерлась до крови, а сломанные ребра пульсировали при каждом толчке скребка.

Несколько раз от удушья и дикой боли перед глазами начинало темнеть. Накатывала тошнотворная слабость, шептавшая бросить всё, лечь на раскаленное дно трубы и просто закрыть глаза.

Но в эти моменты Гарри вспоминал чулан под лестницей. Вспоминал, как тетя Петуния заставляла его полоть колючие розы под палящим солнцем с разбитыми коленями, пока Дадли ел мороженое на веранде. Вспоминал бесконечные ночные марши по заснеженным вересковым пустошам, когда крестраж на шее выжигал душу черной ненавистью.

Он терпел тогда. Он стерпит и сейчас.

Он не издал ни единого стона. Ни единой жалобы не сорвалось с его пересохших губ в раструб переговорной трубы. Он просто методично, метр за метром, вычищал чертов канал, сбрасывая за собой ведра ядовитого шлака.

Когда наконец последняя секция была очищена и Гарри вывалился из горловины барабана на настил мастерской, ноги его не держали вовсе. Он рухнул на четвереньки, судорожно срывая с лица забитый сажей респиратор и жадно глотая воздух подстанции.

Сайлас Кролл стоял над ним, скрестив руки на груди. В его единственном живом глазу больше не было насмешки. Там читалось глухое, тяжелое удивление.

Старый солдат ожидал слез, истерики или малодушного обморока — девять из десяти пацанов подулья ломались на первой же трубе. Но этот заморыш в треснувших очках просто молча сделал работу, перекрыв норматив на двадцать минут.

— Не сдох, значит, — буркнул Кролл, отведя взгляд. — И трубу не испоганил. Ладно. Сойдет для первого раза.

Он подошел к чугунной печке-буржуйке, на которой пыхтел мятый армейский котелок, зачерпнул тяжелым половником порцию густого варева и со стуком опустил глубокую миску на верстак перед Гарри. Рядом упала толстая краюха серого, пресного хлеба из синтетической муки и кружка с горячей водой, заваренной сушеными травами с терпким ароматом хвои.

— Жри, — коротко бросил механик. — И спать. Через пять часов запуск насосов. Если проспишь — оболью ледяным концентратом из шланга.

Гарри подполз к столу, с трудом удерживая дрожащими пальцами оловянную ложку.

Варево оказалось плотной похлебкой из того же трупного протеина, но Сайлас добавил туда сушеных водорослей, перца и немного настоящего машинного сала для сытности. Это было грубое, тяжелое солдатское блюдо, но горячее и соленое. Гарри ел молча, ощущая, как тепло медленно разливается по измученному телу, возвращая чувствительность затекшим конечностям.

Покончив с едой и выпив терпкий отвар до последней капли, он побрел в указанный механиком угол.

Там, прямо за гудящим кожухом циркуляционного насоса, лежали несколько старых армейских матов и скатанный в рулон ватник. Это было самое теплое место во всем помещении — насос безостановочно отдавал мягкое, вибрирующее тепло, а глухая железная выгородка защищала от сквозняков с галереи.

Гарри опустился на маты. Каждая кость, каждый сустав ныли от изнеможения, но это была понятная, честная физическая усталость.

Он осторожно нащупал рукой голенище правого ботинка. Деревянный обломок палочки был на месте, упираясь в лодыжку знакомой жесткостью.

Сайлас в дальнем конце мастерской с глухим стуком закрыл заслонку печи, выключил верхний прожектор и ушел в свою каморку, оставив гореть лишь тусклую синюю лампу аварийного освещения. За железной дверью натужно шумела ночная смена подулья, но здесь, в закутке третьей платформы, впервые за долгое время было относительно безопасно.

Гарри закрыл глаза, слушая мерное, убаюкивающее гудение насоса.

Он не знал, сколько километров камня и стали отделяют его от неведомого неба этого мира. Не знал, сможет ли когда-нибудь вернуться назад. Но сегодня он отвоевал себе право на жизнь, на еду и на теплый угол.

И это было только начало.

Глава 4. Шепот за переборкой

Тишина мастерской не была абсолютной.

Она состояла из сотен мелких механических звуков: капель конденсата, с мерным стуком падающих в жестяной поддон, сухого потрескивания остывающей печи и низкого, утробного рокота циркуляционного насоса прямо за переборкой. Из дальней каморки механика доносился тяжелый, прерывистый храп — Сайлас Кролл спал крепким, свинцовым сном человека, заглушившего усталость доброй порцией синтетического амасека.

Гарри лежал на спине, глядя в темноту сводчатого потолка, где редкими каплями мерцали синие диоды аварийной сети.

Сон не шел. Ноющие мышцы и содранная кожа на локтях пульсировали тупой болью, но куда сильнее саднило изнутри. Мысли возвращались к одному и тому же вопросу, который он гнал от себя все эти бесконечные часы: *что случилось с его силой?*

Он осторожно, стараясь не шуршать брезентом, приподнялся на локтях. Прислушался. Храп механика оставался ровным и глубоким.

Медленно потянув руку к правому ботинку, стоявшему у изголовья, Гарри вытащил из потайного шва две деревянные половинки.

Остролист холодил пальцы. В тусклом свете синей лампы тонкая золотистая нить пера феникса казалась почти прозрачной. Она едва заметно вздрагивала в такт биению его сердца, и от этого слабого, робкого пульса по предплечью Гарри пробежала волна щемящей, горькой нежности. Эта палочка выбрала его в пыльной лавке Олливандера, когда ему было всего одиннадцать. Она отразила проклятие Волан-де-Морта на кладбище, защитила его в небе над Литтл Уингингом, связала его судьбу с миром, которого больше не существовало.

Гарри сел, скрестив ноги, и снял с лица изувеченные очки.

Левая линза держалась на честном слове, покрытая паутиной глубоких трещин. Без очков мир превращался в размытое месиво темных и светлых пятен, делая его наполовину беспомощным. В Хогвартсе это была задача для первокурсника: простое движение запястья, короткая формула — и стекло вновь становилось гладким и прозрачным.

Он соединил сломанные половины палочки пальцами, аккуратно совместив края косого разлома.

Внутри него шевельнулась привычная, знакомая с ранней юности сила. Это было похоже на открытие шлюза плотины: горячий, чистый ручей магии поднялся из глубины груди, устремился по руке, через плечо и предплечье, прямо в кончики пальцев. Перо феникса вспыхнуло ровным, ласковым золотым светом.

— *Репаро*, — шепотом выдохнул Гарри, коснувшись расщепленным кончиком треснувшего стекла.

И в то же мгновение мир вокруг сошел с ума.

Воздух в радиусе двух метров не просто похолодел — он мгновенно обратился в ледяной вакуум. Температура рухнула вниз с такой чудовищной скоростью, что горячие стальные трубы охлаждения за спиной Гарри покрылись толстой, мохнатой коркой белесого инея, затрещав от резкого термического сжатия.

Синий диод аварийного освещения на потолке судорожно мигнул, вспыхнул ядовитым, мертвенно-фиолетовым пламенем и с сухим щелчком лопнул, осыпав пол мелкой стеклянной пылью.

Тьма, накрывшая мастерскую, не была естественным отсутствием света. Она стала густой, липкой и осязаемой. Тени от верстаков и станков оторвались от поверхностей; они неестественно вытянулись, изломались под невозможными углами и начали медленно, бесшумно клубиться вокруг угла, где сидел мальчик, обретая очертания длинных, многосуставчатых когтистых лап.

Но самое страшное произошло внутри его собственной головы.

Барьер, отделявший его разум от окружающего пространства, с хрустом лопнул, словно тонкая яичная скорлупа. В череп Гарри, минуя уши, хлынул оглушительный, сладострастный, омерзительный хор тысяч голосов.

Это не были призраки Хогвартса и даже не шепот крестража в медальоне Слизерина. Это был вой, скрежет, чавканье и безумный, захлебывающийся хохот сущностей, чье само существование отрицало законы природы. Они не говорили словами — они давили на мозг сырыми, грязными эмоциями: похотью разложения, первобытным голодом и слепой, вековой яростью.

*«Свежее... теплое... не запятнанное гнилью...»* — шипел скользкий, шелестящий голос прямо за правым ухом, от которого волосы на затылке встали дыбом. — *«Впусти нас, дитя... Открой заслонку... Дай испить твоей чистой крови...»*

Воздух в помещении наполнился запахом горелой серы, тухлого мяса и перемерзшего камня.

На верстаке, в метре от Гарри, капля застывшего машинного масла вдруг зашевелилась, вздулась пузырем и лопнула, обнажив крошечный, слепо моргающий человеческий глаз, налитый кровью. Из трещины в бетонном полу начал сочиться мутный зеленоватый дымок, принимающий форму искаженного в беззвучном крике лица.

Перо феникса в руке Гарри больше не грело — оно билось в судорогах, накалившись добела. Сквозь трещину в древесине остролиста сочилась не магия, а густая, смолянистая фиолетовая эктоплазма, прожигающая брезент комбинезона.

Гарри парализовало. Сердце колотилось с частотой крыльев снитча, готовое разорвать аорту. Он стоял на самом краю бездонной, кишащей хищниками бездны, и эти твари уже тянули к нему свои невидимые щупальца, привлеченные крошечным, чистым огоньком его души.

Еще секунда — и они прорвут ткань реальности. Войдут в этот мир через его тело, разорвут его плоть в клочья и утопят весь этот металлический ярус в волне кошмара.

*«Нет!»* — взревел его внутренний голос.

Инстинкт, выкованный в бесчисленных уроках окклюменции со Снейпом, в смертельных ментальных дуэлях с Темным Лордом, сработал прежде, чем разум успел сдаться ужасу.

Гарри не стал бороться с тварями. Он сделал то, чему его с такой жестокостью учил зельевар в темных подземельях замка: он с силой, наотмашь опустил ментальные щиты. Он представил, как вокруг его сознания вырастает глухая, полированная стальная стена, не имеющая ни единой щели, ни единого зазора. Он силой воли пережал энергетические каналы в предплечье, обрубая поток, питавший палочку, и разжал пальцы.

Обломки остролиста со звоном упали на брезент.

Золотое свечение погасло мгновенно.

Тотчас же, словно от удара хлыста, чужое присутствие схлопнулось. Мерзкий хор голосов оборвался на полуслове, оставив в ушах оглушительный, пронзительный звон. Тени резко метнулись назад, прилипнув к полу и станкам. Мутный зеленоватый дымок рассеялся без следа. Крошечный глаз на верстаке лопнул каплей обычной мутной воды.

Иней на паропроводах с яростным шипением начал таять, превращаясь в струйки грязного конденсата.

В мастерскую вернулась привычная духота и запах машинного масла.

Гарри сидел, скорчившись на матах, и судорожно хватал ртом воздух. Его колотило так сильно, что зубы выбивали дробь. По лицу градом катился холодный, липкий пот, прожигая содранную на щеке кожу. Пальцы правой руки онемели и почернели на кончиках, словно от тяжелого обморожения.

В дальнем углу заскрипела металлическая сетка койки.

Храп Сайласа Кролла оборвался. Раздалось тяжелое шевеление, металлический стук протеза о плиты пола и недовольное, хриплое ворчание:

— Какого хрена... Чего так сквозит-то?.. Опять в четвертом контуре заслонку сорвало, что ли?..

Гарри замер, боясь пошевелиться. Он зажал рот ладонью, сдерживая рвущийся хриплый кашель.

Тяжелые шаги механика приблизились к перегородке. Щелкнул выключатель переносного ручного фонаря, и по мастерской полоснул луч желтого света. Сайлас постоял несколько секунд, водя лучом по трубам, капающему конденсату и верстакам. Его внимание задержалось на лужице растаявшего инея возле компрессора, но, не заметив ничего подозрительного, старик лишь грязно выругался в адрес «криворуких литейщиков сорок второго цеха», сплюнул на пол и похромал обратно в свою берлогу.

Вскоре его мерный храп возобновился.

Гарри медленно, сантиметр за сантиметром, опустил руку.

Он дрожащими пальцами подобрал с мата обломки палочки. Остролист был серым, тусклым и холодным, как озерный лед. Тонкая жила пера феникса больше не светилась; она казалась застывшей стеклянной нитью, ушедшей в глубокую спячку.

Очки так и лежали на коленях. Трещины на левой линзе никуда не делись. Чудо не произошло.

Гарри сжал обломки в кулаке так сильно, что острые щепки впились в ладонь, оставляя полукруглые кровавые следы.

Теперь он понял.

Понял всё до конца, с беспощадной, леденящей ясностью.

Магия в этом чудовищном мире не была созидательной силой. Здесь не было места добрым чарам, бытовым заклинаниям или благородным дуэлям. Пространство за пределами материального мира — то, что местные, судя по обрывкам молитв из репродукторов, с ужасом именовали «Варпом» или «Эмпиреями», — было не источником магии, а бездонным океаном голодных хищников. Любая попытка сотворить заклинание вовне действовала на этих тварей как ведро свежей крови, выплеснутое в воду, кишащую акулами.

Он вспомнил лицо проповедника в черной рясе, чей голос вчера доносился из уличных рупоров: *«Бойся ведьмы! Бойся нечестивого псайкера! Ибо через разум колдуна скверна входит в дома праведных!»*

Тогда эти слова казались Гарри диким, дремучим бредом фанатиков средневековой инквизиции.

Теперь он знал: они говорили чистую правду.

Если неосторожный ребенок в этом мире случайно проявит свой дар — он не просто разобьет любимую мамину чашку или заставит левитировать жабу. Он распахнет врата в преисподнюю, и весь этот многомиллионный металлический муравейник будет сожран заживо.

Гарри осторожно завернул обломки палочки в кусок плотной ветоши и спрятал их глубоко во внутренний карман брезентовой куртки, застегнув его на ржавую медную булавку прямо у самого сердца.

Больше никаких заклинаний. Никаких взмахов палочкой. Никаких попыток починить очки или разжечь огонек.

Если он хочет выжить и не превратиться в марионетку тех голодных теней, он должен научиться держать свою силу на железной цепи. Запечатать ее внутри себя так глубоко, чтобы ни единая искра не просочилась наружу.

Вдалеке, перекрывая монотонный рокот фильтров, протяжно и надсадно взвыла сирена смены.

Ее низкий, заунывный вой покатился по бесконечным стальным коридорам улья, возвещая о наступлении условного утра — утра, в котором никогда не взойдет солнце, а небо навсегда останется ржавым потолком из рифленого чугуна.

Гарри надел разбитые очки, прижал ладони к вибрирующей переборке и медленно поднялся на ноги.

Впереди был новый день. Новая работа. Новая битва за право дышать.

И он встретит ее с открытыми глазами.

Глава 5. Маленькая ткачиха

Сирена еще не успела заглохнуть в металлических лабиринтах перекрытий, когда тяжелая железная дверь каморки распахнулась с грохотом, похожим на выстрел.

— Подъем, огрызок! — пророкотал Сайлас Кролл, тяжело ступая протезом по настилу. — Хватит давить маты, прометий сам себя не заработает. Опоздаем с подачей давления на распределитель — мастер смены с нас шкуру живьем спустит и на ремни для привода пустит.

Гарри уже стоял на ногах. Он успел ополоснуть лицо ледяной технической водой из ржавого крана в углу, смыв с ресниц и век следы ночного кошмара. Пальцы правой руки всё еще покалывало, в висках звенела тупая тяжесть, но взгляд за треснувшими стеклами очков был ясным и собранным.

Механик окинул мальчика подозрительным взглядом единственного серого глаза, задержавшись на его неестественно бледном лице, но промолчал. Вместо нотаций он подтолкнул к Гарри тяжелый деревянный ящик, сбитый из толстых неструганых досок и окованный полосами черного железа.

Внутри лежали четыре массивных латунных клапана высокого давления, только вчера проточенных Сайласом на токарном станке. От свежего металла исходил густой запах смазочной эмульсии и медной стружки. Ящик весил не меньше двадцати килограммов.

— Потащишь это на сороковой горизонт, в ткацкий сектор мануфактории «Аквила-Текс», — буркнул Кролл, сунув за пояс комбинезона свой неизменный разводной ключ. — Отдашь старшему сменному мастеру Вороку. Лично в руки. Заставишь его поставить штамп на этой накладной.

Сайлас протянул Гарри засаленный кусок плотной пергаментной бумаги, на котором кривым почерком были выведены инвентарные номера и стоял тяжелый сургучный оттиск с зубчатой шестерней.

— И смотри по сторонам, — добавил старик, понизив голос до глухого скрежета. — В центральных галереях держись середины настила. К парапетам не подходи — сбросят вниз ради пары сапог и глазом не моргнут. Если кто полезет — бей углом ящика прямо в переносицу. Понял?

— Понял, — кивнул Гарри, подхватывая тяжелый ящик за пеньковые веревочные ручки.

Веревки мгновенно врезались в ладони, содранные вчерашней чисткой труб, но он даже не поморщился. Вскинув груз на бедро, он вышел из мастерской в сырую, промозглую мглу переходного туннеля.

Дорога до сорокового горизонта заняла почти сорок минут тяжелого, изнурительного марша по висячим мостам и узким техническим карнизам.

Чем ближе Гарри подходил к мануфактурному сектору, тем плотнее становился воздух. На смену привычной гари и машинному маслу пришла тонкая, белесая взвесь синтетического волокна. Мелкие, острые как иглы ворсинки баллистической ткани висели в воздухе плотным туманом, оседая на ресницах, скрипя на зубах и забивая носоглотку. Дышать без плотной повязки здесь было чистым самоубийством: старожилы улья знали, что через пару лет такой работы легкие превращаются в сплошной кровавый рубец, а человек начинает кашлять белой пеной.

Гарри натянул повыше воротник брезентовой робы и толкнул тяжелую двухстворчатую дверь из рифленого железа.

Его обдало чудовищной, оглушительной волной звука.

Цех номер сорок представлял собой исполинский зал длиной не меньше километра. Под сводчатым потолком, терявшимся в клубах пара и белой пыли, мерно ходили циклопические приводные валы толщиной с вековые дубы. От них вниз тянулись тысячи кожаных ремней, приводящих в движение бесконечные ряды ткацких станков.

Грохот стоял такой, что вибрировали зубы в деснах. Тысячи стальных челноков с пулеметной скоростью сновали взад и вперед, вбивая армированную нить в полотна тяжелого броневолокна, из которого на верхних ярусах шили бронежилеты для полков Имперской Гвардии.

И среди этого механического ада работали дети.

Их было сотни. Мальчики и девочки от восьми до четырнадцати лет, худые, похожие на обтянутые кожей скелеты, сновали по узким деревянным помостам, нависающим прямо над работающими механизмами. Многие были привязаны к перилам толстыми пеньковыми канатами за пояс — не ради безопасности, а для того, чтобы заснувший от шестнадцатичасовой смены ребенок не рухнул прямо под стальные зубья гребенок и не остановил станок.

Гарри медленно шел вдоль бесконечного прохода, прижимая к груди тяжелый ящик.

Его сердце обливалось кровью. Он видел изможденные, серые детские лица, покрытые слоем белой пыли, делавшей их похожими на маленьких живых мертвецов. Их пальцы — распухшие, в кровоточащих заусенцах и язвах от едких химических закрепителей — двигались с пугающей, заученной механической быстротой, поправляя обрывающиеся нити и заменяя катушки.

Ни звука, ни плача. Лишь лихорадочный блеск расширенных от страха глаз под слепящими лучами подвесных дуговых ламп.

Внезапно в десятке шагов от Гарри раздался резкий, визгливый скрежет.

Один из тяжелых ткацких станков правого ряда дернулся, захлебнулся, и стальная зубчатая гребенка с глухим стуком заклинила, перекосившись в пазах. Оборванная толстая нить броневолокна хлестнула по воздуху, намотавшись на вращающийся шпиндель.

На узком помосте над замершим механизмом замерла девочка.

На вид ей было не больше двенадцати лет. Из-под грязной косынки выбивались пряди пепельно-русых волос, а огромное серое лицо казалось почти прозрачным от истощения. Ее маленькие руки судорожно, вслепую пытались распутать заклинивший узел, но пальцы дрожали так сильно, что стальной челнок выскользнул и со звоном рухнул в поддон.

— Стоп линия три! — раздался рык, перекрывший даже грохот соседних станков.

Из клубов пара, тяжело переваливаясь на коротких толстых ногах, вынырнул надсмотрщик.

Это был грузный, оплывший жиром детина в клепаной кожаной безрукавке, надетой прямо на волосатое тело. Его свиное, лоснящееся от пота рыло было перекошено тупой, садистской яростью. В правой руке он сжимал тяжелый двухвостый электрохлыст с медными наконечниками, на которых лениво потрескивали синие электрические искры.

— Ах ты, криворукая тварь! — взревел он, взлетая по ступеням помоста с неожиданной для своего веса прытью. — Смену мне сорвать вздумала?! Забыла устав священного станка, падаль подзаборная?!

Девочка вжалась в станину, закрывая голову тонкими, покрытыми химическими ожогами руками. Она не плакала и не молила о пощаде — она лишь мелко, обреченно дрожала, ожидая удара.

Надсмотрщик с размаху взмахнул хлыстом. Медные наконечники со свистом рассекли воздух, метя прямо в беззащитную шею ребенка.

В этот миг всё внутри Гарри вспыхнуло яростным, ослепительным пламенем.

Вся осторожность, все клятвы не привлекать к себе внимания, вся холодная логика выживания разлетелись в пыль. Перед ним была не безымянная фабрика чужого мира. Перед ним было чистое, концентрированное зло, поднимающее руку на того, кто не может ответить.

Гарри не стал кричать. Он сделал шаг вперед и изо всех сил, вложив в движение вес своего тела и инерцию тяжелого груза, швырнул деревянный ящик с клапанами прямо под ноги надсмотрщику.

Удар пришелся точно в голень. Окованный железом угол ящика с хрустом врезался в кость, и здоровяк, взвыв от неожиданности и боли, потерял равновесие.

Хлыст прошел в дюйме от головы девочки, с треском полоснув по стальному кожуху и выбив сноп синих искр. Надсмотрщик покачнулся на краю узкого настила и с тяжелым грохотом рухнул на колени, едва не свалившись в шестереночный механизм.

Цех вокруг словно вымер. Дети на соседних помостах замерли, глядя на происходящее с неописуемым, застывшим ужасом. Никто никогда не смел поднимать руку на надсмотрщика.

Здоровяк медленно, тяжело поднялся на ноги. Его маленькие глазки налились кровью, а из разбитой о край станка губы сочилась темная слюна. Он повернул голову, уставившись на Гарри, стоящего внизу прохода с пустыми руками и тяжело вздымающейся грудью.

— Ты... — прохрипел он, поднимая гудящий хлыст. — Ты кто такой, выродок? Я с тебя кожу живьем спущу...

— Клапаны высокого давления с третьей подстанции, — ледяным, неестественно ровным голосом произнес Гарри, глядя надсмотрщику прямо в глаза сквозь треснувшую линзу очков.

В его голосе не было ни капли страха. Была лишь та самая тяжелая, взрослая сталь, от которой когда-то вздрагивали чистокровные слизеринцы.

Гарри медленно поднял с пола упавшую накладную с печатью Кролла и развернул ее перед лицом надсмотрщика.

— Старший техник Сайлас Кролл приказал доставить их немедленно. Если линия охлаждения встанет из-за того, что ты решил почесать кулаки о ребенка, через двадцать минут сюда спустится сервиторная команда с ордером на твою тушу. Можешь ударить меня. Давай. Но тогда клапаны останутся здесь, а ты пойдешь объяснять мастеру Вороку, почему весь цех встал на трое суток.

Слова мальчика повисли в воздухе тяжелой, ядовитой тишиной.

Надсмотрщик замер. Его рука с хлыстом мелко подергивалась, но в мутных глазах на смену слепой ярости пришел липкий, шкурный страх. Он знал старика Кролла. Знал, что одноногий ветеран имел прямой выход на младших техножрецов сектора и при случае мог без лишних слов проломить череп разводным ключом любому, кто сорвет график ремонтных работ.

Здоровяк сплюнул под ноги Гарри сгусток кровавой слюны.

— Забирай свой хлам и проваливай к Вороку, щенок, — просипел он, опуская оружие. — А ты, шлюхино отродье, — он зыркнул на девочку, — чтоб через пять минут станок работал! Иначе в конце смены получишь двадцать плетей у позорного столба!

Развернувшись, надсмотрщик, прихрамывая на ушибленную ногу, зашагал в сторону конторки мастера.

Гарри шумно выдохнул, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Адреналин отступал, оставляя после себя дрожь в коленях.

Он поднял с пола ящик, поставил его на безопасную площадку и ловко взбежал по узким металлическим ступенькам на помост к замершей девочке.

Та сидела, сжавшись в комок, и смотрела на него огромными, серыми глазами, в которых плескался первобытный, недоверчивый шок. Ее губы беззвучно шевелились.

— Не бойся, — негромко сказал Гарри, подходя ближе. — Давай посмотрим, что там застряло.

Он опустился на колени рядом со станиной. Опыт ловца и чутье на механику, выработанное на метле в воздухе и закрепленное вчерашними трубами Кролла, помогли мгновенно. Челнок заклинило из-за перекрутившейся армирующей нити.

Гарри сунул руку в карман комбинезона, достал плоский обломок ножовочного полотна, который утром тайком подобрал под верстаком Сайласа, и точным, выверенным движением перерезал натянутый жгут. Затем уперся ладонями в массивную стальную направляющую и с глухим рыком нажал, возвращая механизм в исходное положение.

Раздался тяжелый, смазанный щелчок. Станина встала на место.

Девочка судорожно всхлипнула. Ее тонкие, дрожащие пальцы вцепились в замасленный рукав куртки Гарри.

— Спасибо... — едва слышно, одним дыханием выдохнула она сквозь шум соседних машин. — Он бы... он бы убил меня. За прошлый обрыв Лидию засекли до смерти прямо на эстакаде...

— Как тебя зовут? — спросил Гарри, глядя на ее перепачканное белой пылью лицо.

— Мара, — ответила она, не отпуская его рукава. — Ткачиха седьмого разряда, номер четыре-шесть-один.

— Я Гарри.

Он посмотрел на ее исхудавшие, тонкие как спички ключицы, проступающие сквозь драную дерюгу, и на пальцы, с которых сочилась сукровица.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что надсмотрщик скрылся за тяжелой брезентовой шторой конторы, Гарри расстегнул внутренний карман куртки. Там лежал завернутый в чистую тряпицу утренний паек, выданный Кроллом: толстый ломоть синтетического серого хлеба и половина вчерашнего брикета питательного протеина. Он берег его на вечер, зная, что впереди еще долгие часы в раскаленных трубах.

Гарри разломил хлеб пополам, положил внутрь кусок протеина и решительно вложил получившийся бутерброд в маленькие, холодные ладони девочки.

— Ешь, — тихо сказал он. — Быстро. Прямо сейчас, пока никто не видит.

Мара посмотрела на еду так, словно Гарри положил ей в руки слиток чистого золота. Ее губы задрожали, на глазах впервые за всё время блеснули настоящие, живые слезы, оставляя чистые дорожки на пыльных щеках.

— Но... это же твоя пайка... — прошептала она, не смея поднести хлеб ко рту. — В подулье никто... никто ни с кем не делится. За кусок хлеба здесь перерезают горло во сне.

— Я делюсь, — отрезал Гарри. Его голос звучал мягко, но в нем звенела несокрушимая, упрямая твердость. — Ешь, Мара. Тебе нужны силы, чтобы достоять смену.

Девочка судорожно, всхлипывая, откусила большой кусок. Она жевала торопливо, давясь сухими крошками, но в ее потухших серых глазах впервые за многие месяцы блеснул слабый, робкий огонек человеческой надежды.

— Почему ты это сделал? — прошептала она, пряча оставшийся кусок за пазуху. — Ты ведь даже не из нашего цеха. Зачем ты полез под хлыст?

Гарри поднялся на ноги. Он посмотрел на бесконечный, ревущий ряд станков, на детей, привязанных к железным балкам, на висящие под потолком черные знамена с черепами.

— Потому что люди не должны бросать друг друга, — просто ответил он. — Даже здесь.

Он подобрал свой тяжелый ящик с клапанами, вскинул его на плечо и повернулся к выходу из пролета.

В груди, под брезентовой робой, пульсировала боль от недавнего рывка, ладони горели, а впереди ждал долгий разговор со сменным мастером Вороком и еще один изнурительный день у раскаленных теплообменников.

Но когда Гарри шагал по узкому мостику сквозь белую метель ядовитого синтетического пуха, на его губах впервые за всё время пребывания в этом кошмаре играла слабая, спокойная улыбка.

Он нашел ответ на свой главный страх.

Этот мир мог сломать его тело, мог забрать его палочку, мог запереть его под миллионами тонн холодного камня. Но пока он был способен чувствовать чужую боль и закрывать собой слабых, он оставался собой.

Гарри Поттером. Человеком, который выжил.

Глава 6. Лоботомия веры

Подписанная накладная грела карман комбинезона, словно охранная грамота.

Сменный мастер Ворок — плешивый, желчный старик с механическим стилусом вместо указательного пальца правой руки — даже не взглянул на Гарри. Он лишь неразборчиво чертыхнулся, вдавил в пергамент тяжелую медную печать с гербом Муниторума и швырнул бумагу обратно через стойку, словно отгонял назойливую муху. Клапаны были доставлены в срок, а всё остальное этого бюрократа не волновало.

Гарри шагал обратно по центральному транзитному виадуку, соединявшему сороковой горизонт с магистральными насосными третьей платформы.

На душе было непривычно легко. Образ испуганной, но накормленной Мары стоял перед глазами, согревая изнутри и вытесняя въевшуюся в память грязь чулана Дурслей и кровавый морок Хогвартса. Он шел уверенно, перепрыгивая через масляные лужи и уворачиваясь от встречных рабочих.

Но этот мир не терпел покоя.

Внезапно под сводами виадука с истошным, режущим перепонки воем ожили мощные репродукторы. Их механический, квакающий голос мгновенно заглушил фоновый гул мануфакторий:

— Внимание гражданам подулья! Говорит секторальный префект Блюстителей! Всем цеховым звеньям и свободным рабочим оставаться на местах! Начинается процедура публичного искупления и святой рекламации плоти! Именем Бога-Императора и властью Священного Марса — узрите милость очищения!

Людской поток на виадуке мгновенно замер.

Сотни рабочих, еще секунду назад спешивших по своим делам, словно по команде прижались к металлическим стенам эстакады, опустив головы и согнув спины. На их лицах не было возмущения — лишь тупая, заученная покорность овец перед бойней.

Гарри замер вместе со всеми, укрывшись за толстой стальной фермой ограждения.

Из бокового тоннеля на виадук выехала процессия.

Впереди тяжелым, мерным шагом двигались шестеро Блюстителей. Это были гиганты в матово-черных композитных панцирях, полностью скрывавших человеческие очертания. На их тяжелых глухих шлемах тускло поблескивали золоченые черепа, в руках они сжимали массивные дробовики двенадцатого калибра с барабанными магазинами и короткие силовые дубинки, вокруг которых дрожало сизое поле распада.

Следом за ними, покачиваясь на скрытом гусеничном шасси, плыла тяжелая платформа из почерневшей бронзы.

И над платформой возвышался тот, от одного взгляда на которого у Гарри перехватило дыхание.

Это существо когда-то было человеком, но от человеческой природы в нем не осталось почти ничего. Фигуру скрывал длинный, ниспадающий тяжелыми складками балахон цвета запекшейся артериальной крови, расшитый по подолу белыми зубчатыми узорами. Из-под капюшона торчала лишь нижняя часть металлического черепа — полированная хромированная маска с треугольной решеткой вокодера вместо рта и тремя круглыми зелеными линзами, вращающимися независимо друг от друга.

Из-под балахона во все стороны, извиваясь словно стальные змеи, тянулись длинные суставчатые щупальца — механодендриты. На их концах пощелкивали миниатюрные циркулярные пилы, лазерные резаки, иглы шприцев и тонкие манипуляторы.

Техножрец Адептус Механикус.

Жрец не шел — он парил над настилом, издавая непрерывный, заунывный треск двоичного кода, похожий на скрежет заклинившего радиоприемника.

А на самой платформе, прикованный толстыми цепями к вертикальной гидравлической станине, висел человек.

Это был обычный рабочий лет сорока. Его ободранная роба висела лохмотьями, лицо представляло собой сплошной кровавый синяк, а из переломанных пальцев рук сочилась темная сукровица. Мужчина судорожно дергался в оковах, пытаясь оторвать спину от холодного железа, и его хриплый, надрывный крик разносился над замершей толпой:

— Я не вредитель!.. Клапан заклинило, я спас магистраль от разрыва!.. Пощадите!.. Ради Трона, у меня трое детей на сорок пятом!..

Толпа молчала. Тысячи глаз смотрели в пол. Ни один мускул не дрогнул на лицах стоящих рядом рабочих.

Платформа замерла в самом центре виадука.

Тяжелый пневматический голос вокодера техножреца разорвал тишину, зазвучав с чудовищной, механической громкостью:

— Осужденный номер восемь-семь-четыре. Преступление: самовольное вмешательство в священный контур охлаждения мануфактории без благословения жречества. Прерывание ритуала выработки на сорок две минуты. Осквернение шестерни сомнениями и ропотом.

— Я спасал цех!.. — забился в цепях несчастный, из его глаз брызнули слезы, смывая копоть со щек. — Если бы давление не стравили, котлы бы взорвались!..

— Твоя плоть несовершенна, — без малейшей эмоциональной интонации отчеканил техножрец, и его механодендриты взметнулись в воздух, раскручивая тонкие дисковые пилы. — Твой разум подвержен ереси сомнения. Но милость Омниссии безгранична. Твое бесполезное, бунтующее «я» будет стерто. Твоя плоть и кости послужат священному механизму до полного механического износа. Начинаю ритуал святой рекламации.

Гарри похолодел. Он подался вперед, вцепившись пальцами в заклепки фермы так, что ногти побелели.

*«Что он делает? Они же не собираются... прямо здесь?..»*

То, что произошло дальше, навсегда выжгло в душе Гарри след более глубокий, чем любая темная магия.

Два Блюстителя шагнули к станине и тяжелыми железными зажимами зафиксировали голову кричащего человека, намертво прижав виски к металлическим упорам.

Техножрец не тратил времени на обезболивание. В мире, где жизнь раба не стоила ничего, тратить драгоценные медикаменты на преступника считалось святотатством.

Тонкий механодендрит с визгом раскрутил алмазную фрезу. Брызнул сноп белых искр, сменившийся мерзким, чавкающим фонтаном алой крови: лезвие безжалостно, с ювелирной точностью вскрыло лобную кость рабочего прямо над надбровными дугами.

Человек издал такой дикий, нечеловеческий, раздирающий душу вопль, что несколько женщин в толпе не выдержали и упали в обморок на чугунный настил.

Гарри зажал рот ладонью. Желудок скрутило спазмом, к горлу подступила горячая желчь.

Он видел смерть. Он видел, как Нагини разрывала горло Снейпу. Он видел бездыханное тело Седрика Диггори на траве кладбища. Но там была смерть — окончательная, трагическая, освобождающая.

Здесь происходило нечто бесконечно более чудовищное.

Механодендриты жреца двигались со стерильной, пугающей грацией насекомого. Тонкие серебряные зонды вошли глубоко в обнаженную мозговую ткань. Раздался тихий запах паленого мяса — лазерный прижигатель выжигал лобные доли, центры памяти, эмоций, воли и страха. Человек больше не кричал. Его вопль оборвался на высокой ноте, сменившись прерывистым, булькающим мычанием. Глаза мужчины остекленели, зрачки расширились на всю радужку, превратившись в два мертвых черных колодца.

Затем щелкнул пневматический манипулятор.

В раскрытую черепную коробку с глухим хрустом вдавили бронзовый блок логического чипа, из которого торчали десятки тончайших золотых игл. Жрец затянул крепежные болты прямо в живую кость ручным ключом, даже не зашивая кожу.

На этом кошмар не закончился.

Тяжелая дисковая пила с визгом отсекла левую руку рабочего по самый локоть. Кровь хлестнула на бронзовую платформу, но второй манипулятор тут же запаял культю раскаленным термическим зажимом. На место отрубленной руки с сухим металлическим лязгом был привинчен массивный трехпалый грузовой крюк из черненой стали, соединенный толстым гидравлическим шлангом с ранцем на спине.

Вся процедура заняла меньше семи минут.

Семь минут — и живой человек, имевший семью, мысли, страхи и надежды, перестал существовать.

— Инициация нейросети, — монотонно произнес техножрец, коснувшись медного разъема на затылке существа кончиком кабеля.

Тело на станине судорожно выгнулось дугой. Мышцы свело страшной электрической судорогой.

Затем зажимы щелкнули, освобождая голову.

Существо не упало. Оно медленно, рывками, как плохо смазанная кукла, опустило ноги на настил. На месте половины его черепа темнела бронзовая коробка с мигающим тусклым красным диодом. Лицо было залито подсыхающей кровью, челюсть безвольно отвисла, роняя нити слюны.

Вместо живого взгляда из глазниц смотрела абсолютная, первобытная, механическая пустота.

— Номер восемь-семь-четыре, статус: монозадачный сервитор погрузочного типа класса «Дельта», — проскрежетал вокодер жреца. — Твой долг начался. Твоя служба вечна. Какова воля Бога-Машины?

Окровавленные губы сервитора дернулись. Горло издало страшный, плоский, абсолютно лишенный интонаций металлический звук:

— Служить... Омниссии... Работа... есть... молитва...

— Следуй за платформой к месту утилизации отходов, — скомандовал техножрец.

И бывший человек, припадая на негнущуюся ногу и волоча за собой тяжелый стальной крюк, покорно зашагал вслед за гусеницами, не глядя по сторонам.

Процессия двинулась дальше по виадуку под гробовое молчание толпы.

Гарри стоял, прижавшись лбом к холодной балке, и чувствовал, как его колотит крупная, неукротимая дрожь. Пальцы онемели. Перед глазами всё еще стоял вид алмазной пилы, врезающейся в живую плоть, и это страшное, стеклянное перерождение человека в вещь.

Волан-де-Морт хотел править миром. Он хотел поставить магов над маглами, упивался собственным бессмертием и убивал врагов с жестоким наслаждением. Но даже Темный Лорд со всеми своими пожирателями не додумался до такой бездны извращенного прагматизма.

Империум не просто убивал. Он забирал у человека право на собственную смерть. Он стирал душу, оставляя тело гнить за работой на благо чудовищной, ненасытной машины.

Гарри оторвался от балки и на негнущихся, ватных ногах побрел в сторону третьей платформы.

Он не помнил, как преодолел обратный путь. Ноги двигались на автопилоте, а перед мысленным взором безостановочно крутилась окровавленная бронзовая коробка на раздробленном черепе рабочего.

Когда он переступил порог мастерской Сайласа Кролла, механик как раз затягивал гайки на корпусе отремонтированного насоса. Услышав шаги, старик обернулся, собираясь рявкнуть что-то насчет опоздания, но слова застряли у него в глотке.

Гарри был белее мела. Глаза за разбитыми стеклами очков смотрели в пустоту, руки безвольно висели вдоль тела, а из кармана комбинезона торчал засаленный листок с печатью.

Кролл медленно отложил ключ. Его единственный живой глаз прищурился, мгновенно оценив состояние пацана.

— Видал, значит, — глухо, без тени насмешки произнес механик.

Гарри молча вытащил накладную, положил ее на верстак и опустился на табурет, уронив голову на руки. Его плечи мелко подрагивали.

Сайлас подошел к полке, достал тяжелую глиняную бутыль и плеснул в жестяную кружку пахучей темной жидкости. Пододвинув кружку к мальчику, он тяжело оперся кулаками о край стола.

— Пей, — скомандовал он. — Это амасек. Дрянной, но мозги на место ставит быстро. Пей, говорю, иначе тебя до ночи выворачивать будет.

Гарри механически взял кружку и сделал глоток. Жидкость обожгла горло чистым спиртом и привкусом горькой полыни, огненной волной прокатившись до самого желудка. Он закашлялся, но тупая пелена перед глазами немного рассеялась.

— За что?.. — хрипло, едва слышно выдавил Гарри, глядя в мутную жижу на дне кружки. — Он просто... он сказал, что спасал трубу. Он был живым человеком. У него были дети.

Сайлас тяжело вздохнул, и его механический протез издал тихий стравливающий звук.

— Запомни раз и навсегда, Гарри, — старик наклонился ближе, и его прокуренное дыхание коснулось лица мальчика. — В этом гребаном улье нет людей. Здесь есть биоматериал. Есть винтики, шестеренки, поршни и смазка. Ты думаешь, верхним шпилям есть дело до чьих-то детей? До твоих соплей? До моих старых ран?

Кролл ткнул пальцем в сторону потолка, за которым скрывались километры металлических перекрытий.

— Империуму нужны патроны. Нужна броня. Нужен прометий для флота, который воюет где-то у черта на рогах среди звезд. А плоть... плоть стоит дешевле, чем латунная гильза для тяжелого стаббера. Сломался — в переплавку. Засомневался — под нож. Твой рабочий нарушил регламент. А регламент здесь свят, потому что без него этот чертов гроб рухнет нам всем на головы за пару дней.

Сайлас выпрямился, закинул разводной ключ на плечо и сплюнул в угол.

— Хочешь жить — держи пасть на замке. Делай, что сказано. Не смотри краснорябым ублюдкам в линзы и молись Императору, чтоб твоя смена прошла без аварий. А теперь марш в угол. Ужинать не дам — все равно выблюешь. Завтра в четыре утра чистим второй контур.

Старик развернулся и ушел в свою каморку, тяжело лязгая железом по настилу.

Гарри остался один в полумраке подстанции.

Он не стал пить остатки пойла. Поднявшись с табурета, он побрел в свой закуток за насосом, забрался на маты и прижался спиной к теплой вибрирующей переборке.

В темноте мастерской тихо и монотонно мигал красный сигнальный диод на панели когитатора.

Этот маленький огонек был точной копией того диода, что техножрец вмонтировал в раскроенный череп несчастного рабочего.

Гарри сунул руку под куртку, нащупав сквозь ткань жесткие очертания сломанной остролистной палочки. Его пальцы судорожно сжались вокруг дерева, готовые сломать его окончательно, но затем медленно, с усилием расслабились.

Он лежал в темноте, слушая удары собственного живого сердца.

Они могут запереть его в этой железной утробе. Могут морить голодом, травить гарью и заставлять выгребать токсичный шлак из раскаленных кишок машин.

Но они никогда не получат его разум.

Он скорее разорвет эту проклятую планету на куски, скорее выпустит наружу всех тварей Варпа, чем позволит холодному металлу заменить его живую душу.

С этой мыслью, твердой и острой, как лезвие боевого ножа, Гарри закрыл глаза, проваливаясь в тревожный, настороженный сон.

Глава 7. Шрамы двух миров

Утро пришло не со светом, а с огнем.

Этот огонь пылал не в топках котельной, а внутри его собственного черепа. Когда вдали завыла смена, Гарри попытался подняться на ноги, но мир вокруг с визгом крутанулся, превратившись в смазанное колесо из ржавых труб и пляшущих синих теней. Руки, опершиеся о настил, внезапно стали ватными, словно из костей вынули всю жесткость.

Он покачнулся, потерял равновесие и с глухим, тяжелым стуком рухнул с матов прямо на чугунные плиты пола.

Удар отозвался в теле ослепительной вспышкой. Плечо, куда вчера пришелся скользящий разряд электрохлыста надсмотрщика, распухло до размера армейской каски; обожженная кожа под брезентом комбинезона лопнула, сочась липкой, зловонной сукровицей. Инфекция подулья, дремавшая в глубоких ссадинах от ядовитого шлака, вспыхнула яростным пожаром под действием лихорадки.

Гарри попытался сжать зубы, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий, прерывистый хрип.

— Ты чего там возишься, черт тебя дери?! — донесся из каморки хриплый бас Кролла, сопровождаемый стуком протеза. — Я сказал, подъем! Контур сам себя не...

Сайлас вышел из-за перегородки с кружкой в руке и замер.

Гарри лежал на полу, свернувшись калачиком. Его сотрясал такой крупный, непрерывный озноб, что зубы выбивали пулеметную дробь о металл. Лицо горело пунцовым жаром, а губы покрылись сухой, растрескавшейся черной коркой.

Кружка с грохотом выпала из рук механика, расплескав темный настой по настилу.

— Проклятье Трона... — прорычал старик, в два широких прыжка преодолевая расстояние до мальчика.

Тяжелые руки Сайласа подхватили Гарри за пояс и плечи. Механик с пугающей легкостью оторвал пылающее тело от пола и широкими шагами понес к центральному верстаку, смахнув локтем в сторону ящики с болтами, напильники и масляную ветошь.

Гарри с размаху опустили на деревянную столешницу.

— Лежи, огрызок, не дергайся, — сквозь зубы бросил Кролл.

В руке старика блеснул короткий, хищный сапожный нож с широким лезвием. Одним резким, выверенным движением он вспорол ворот брезентового комбинезона от горла до самого паха, а затем разрезал рукава, обнажая тело мальчика.

Сайлас занес нож, чтобы срезать остатки нижней нательной рубахи, но рука его внезапно застыла в воздухе.

Единственный живой глаз ветерана расширился, а бронзовый окуляр с сухим треском провернул линзы, судорожно фокусируясь на обнаженной груди и руках подростка.

— Во имя Отца на Терре... — хрипло, едва слышая сам себя, выдохнул старик. — Ты кто такой вообще?..

На теле Гарри почти не осталось живого места. И дело было вовсе не во вчерашнем ожоге от хлыста, который вздулся безобразным лиловым пузырем на левом плече.

Все тело мальчика было покрыто шрамами. Старыми, страшными, глубокими следами жестокой бойни.

На правом предплечье темнел глубокий, рваный, полукруглый рубец величиной с кулак — след от зуба тысячелетнего василиска, где плоть была навсегда выжжена смертоносным ядом и зарубцевалась неровными узлами.

На тыльной стороне правой кисти белыми, выпуклыми, каллиграфически ровными буквами было навечно вырезано: *«Я не должен лгать»*. Следы садистского кровавого пера Амбридж не смыли ни годы, ни мази мадам Помфри.

А прямо над сердцем, посреди бледной юношеской груди, зиял круглый, идеально ровный багровый шрам от концентрированного разряда смертоносной энергии — след от Авады Кедавры, принятой им в Запретном Лесу.

И венчал всё это ломаный зигзаг на лбу, который сейчас, под действием дикой температуры, налился кровью и пульсировал ядовитым жаром.

Сайлас Кролл был старым солдатом. Он отдал двадцать лет службе в полках СПВО и ветеранских частях Имперской Гвардии, повидав за свою жизнь сотни трупов и тысячи изувеченных бойцов. Он знал, как выглядят ранения от осколочных снарядов, знал следы химических ожогов и рубцы от пыточных инструментов дознавателей.

Но видеть такое на теле мальчишки, которому на вид едва исполнилось семнадцать лет...

— Это не уличные драки, — медленно, свинцовым голосом произнес Сайлас, глядя прямо в затуманенные лихорадкой зеленые глаза Гарри. — Подулейные крысы так не режут. Здесь... здесь работали военным оружием. И тебя пытали. Долго и с чувством.

Гарри тяжело дышал, пытаясь сфокусировать взгляд на бронзовом окуляре механика. Язык не слушался, но в груди вместо страха поднялась странная, горькая апатия. Скрывать было больше нечего.

— Пытали... — едва слышно прошептал он потрескавшимися губами. — В министерстве... Женщина в розовом... Она любила порядок...

Сайлас скрипнул зубами с такой силой, что на скулах вздулись желваки.

— Порядок, значит... Сука канцелярская, — прорычал он. — Везде они одинаковые, эти шпилевые твари.

Старик отбросил нож и метнулся к стальному армейскому рундуку, стоявшему под верстаком. Откинув тяжелую крышку с навесным замком, он достал плоскую зеленую коробку со знаком красной капли и полустертой надписью: «Аптечка полевая, класс III».

Из коробки на верстак легли толстая стеклянная ампула с желтоватой маслянистой жидкостью, тяжелый латунный шприц с толстой иглой и банка с едкой серной мазью.

— Терпи, огрызок, — бросил Кролл, с хрустом обламывая горлышко ампулы. — Это армейский стимулятор и антитоксин широкого спектра. Жжет как прометий, но если не вколоть прямо сейчас — к вечеру твои кишки начнут разлагаться от местной лихорадки.

Сайлас с силой вогнал иглу в бедро мальчика и нажал на поршень.

Гарри выгнулся дугой. В ногу словно залили расплавленный свинец; огонь мгновенно рванул вверх по венам, ударив в сердце и легкие. Он закричал — хрипло, беззвучно, царапая ногтями дубовую столешницу верстака.

Затем старик взял широкий шпатель и без малейшей жалости принялся счищать гной и омертвевшую кожу с обожженного плеча, щедро заливая рану чистым техническим спиртом и замазывая едкой мазью. Запах паленого мяса и серы наполнил мастерскую.

Гарри не потерял сознание лишь чудом. Он закусил до крови собственную губу, глядя в темный потолок и считая заклепки на стальных балках: *одна... две... семь... пятнадцать...*

Боль была чудовищной, но чистой. В ней не было мерзкого шепота Варпа. Это была простая физическая боль живого тела, борющегося за жизнь.

Когда Сайлас закончил туго бинтовать его плечо полосами серой марли, Гарри обессиленно уронил голову на влажное от пота дерево.

Дрожь постепенно начала утихать. Армейский антибиотик вступил в яростную схватку с токсинами улья; по телу прокатилась волна слабости, смывая раскаленный бред.

Сайлас не стал уходить. Он придвинул тяжелый деревянный табурет, тяжело опустился на него и достал из кармана мятую металлическую флягу. Открутив колпачок, он протянул ее Гарри:

— Сделай глоток. Это чистая вода. Я ее трижды через угольный картридж прогнал.

Гарри жадно припал к горлышку. Вода была прохладной, с легким привкусом древесного угля, но она погасила внутренний пожар в пищеводе. Он оторвался от фляги и благодарно посмотрел на старика.

Кролл сидел, уперев локти в колени и глядя на шрамы мальчика. Его единственный серый глаз был подернут дымкой тяжелых, далеких воспоминаний.

— Я видел такие дыры, — негромко произнес механик. Его голос в тишине мастерской звучал глухо, почти шепотом. — На Каллисто. Двадцать лет назад. Нас бросили подавлять мятеж рабочих в рудниках. Только там были не рабочие. Там были твари... твари со звезд. Они стреляли зелеными молниями, от которых броня танков плавилась за секунду. Мой взвод... сорок восемь парней. Домой вернулся я один. Без ноги и с выжженным глазом.

Сайлас коснулся пальцем своего бронзового окуляра.

— Нас не наградили, парень. Нас заперли в карантинном блоке на три месяца, допрашивали с пристрастием каждые два дня, выискивая скверну, а потом сунули в зубы пенсионный аугментик самого дешевого пошива и вышвырнули сюда, в нижний хаб. С глаз долой, чтоб не напоминали честным гражданам о цене их спокойствия.

Старик замолчал, глядя на свои мозолистые, изуродованные металлом руки.

— Кто ты такой, Гарри? — тихо спросил он. — Ты не похож на здешнее отребье. Ты дерешься как обученный боец, терпишь боль как ветеран штурмовых частей, а на теле носишь отметины, от которых комиссары стреляют без предупреждения. Откуда ты взялся?

Гарри смотрел на этого сломленного, но не сдавшегося человека.

Он мог солгать. Мог придумать сказку о разгромленной банде или бегстве с каторги. Но ложь между ними разрушила бы ту хрупкую, драгоценную нить доверия, которая только что спасла ему жизнь.

— Я пришел издалека, — хрипло заговорил Гарри, глядя старику прямо в глаза. — Из места, которого больше нет. Там тоже была война. Долгая, подлая война, где взрослые прятались по углам, а детей учили убивать и умирать.

Гарри коснулся пальцами круглого шрама на груди.

— Меня метили на убой с самого рождения. Человек, который начал ту войну, верил в пророчество. Он убил моих родителей, когда мне был всего год. А потом вернулся, чтобы забрать всё остальное. Я дрался семь лет, Сайлас. Я видел, как умирали мои друзья. Парень, с которым мы делили хлеб, сгорел заживо. Мой крестный упал в бездну у меня на глазах. А в конце... в конце я просто пошел и встал перед врагом, чтобы он убил меня и оставил остальных в покое.

Сайлас слушал, не перебивая. Линзы его окуляра тихо жужжали, но старик даже не моргал.

— И что потом? — глухо спросил он.

— Я выжил, — горько усмехнулся Гарри. — Снова. А потом мир просто треснул. И я упал сюда. В эту ржавчину.

В мастерской повисла тяжелая, густая тишина. Лишь насос за стеной продолжал мерно перекачивать тонны охлаждающей жидкости.

Сайлас медленно поднялся на ноги. Его протез издал звонкий щелчок. Он подошел к армейскому рундуку, пошарил на самом дне и вытащил тяжелый сверток из промасленной парусины.

Развернув ткань, он положил на верстак пару высоких армейских ботинок из толстой юфтевой кожи с наборной резиновой подошвой и стальными стаканами в носках. Рядом легло тяжелое офицерское полевое полупальто из плотного непромокаемого сукна темно-оливкового цвета, подбитое овчиной.

— Мое. С парадного комплекта, — буркнул Кролл, отводя взгляд. — Берег на случай, если выберусь на верхние ярусы. Но мне уже не светит. А тебе ходить в дырявых штиблетах нельзя — пальцы сгниют от местного конденсата за пару недель.

Он взял нож и кусок медной проволоки и принялся ловко подгонять кожаные голенища под худые ноги мальчика.

— Запомни, солдат, — сказал старик, не поднимая головы от работы. — Ты в моей мастерской. И пока ты дышишь, ты не сдохнешь на грязном полу. У нас в Гвардии своих не бросали. По крайней мере, в моем взводе.

Гарри смотрел на широкую, сгорбленную спину механика, и в горле у него встал тяжелый, горячий ком.

В этом страшном, перемалывающем души мире, среди миллиардов фанатиков и чудовищ, он нашел человека. Настоящего, живого человека с сердцем из чистого золота, спрятанным под слоями мазута и застарелой брони.

— Спасибо, Сайлас, — тихо сказал он.

— Хватит сопли распускать, — проворчал механик, швырнув подогнанные ботинки к ногам мальчика. — Надевай пальто и ложись на маты. До завтра никаких труб. Я сам заслонки проверну. А ты спи, боец. Завтра День Повиновения. Весь хаб погонят в базилику на поклон к Императору. И тебе лучше быть на ногах, если не хочешь получить прикладом по хребту от патрульных.

Гарри натянул тяжелое, пахнущее старой шерстью и оружейной смазкой пальто. Оно было велико ему в плечах, но давало невероятное, забытое ощущение тепла и защиты.

Забравшись обратно на маты за насосом, он укрылся краем сукна, чувствуя, как целебный жар лекарства окончательно вытесняет яд из вен.

Он лежал в темноте, глядя на спину старого солдата, мерно орудующего напильником у верстака.

Они оба несли шрамы своих войн. Но сегодня эти шрамы перестали быть клеймом позора и боли.

Они стали их общим щитом.

Глава 8. Базилика из ржавчины и черепов

Колокольный звон в подулье не имел ничего общего с чистым, серебряным перезвоном башенных часов Хогвартса.

Он начинался с низкого, утробного удара, от которого дребезжали незакрепленные листы обшивки и вибрировали ржавые балки под ногами. Этот звук порождали не бронзовые колокола на ветру, а циклопические электромагнитные молоты, методично бьющие по подвешенным под сводом сектора обрезкам корабельной брони. Звон стоял такой плотный, что отдавался в зубах кислой оскоминой, выбивая из головы любые посторонние мысли.

День Повиновения начался.

Сайлас Кролл с глухим стуком захлопнул тяжелую бронированную дверь мастерской и повернул засов на три оборота. В руках он держал свой парадный жестяной медальон на медной цепочке — тусклый профиль Императора в терновом венце, положенный каждому демобилизованному гвардейцу.

— Надень капюшон, — не оборачиваясь, бросил механик, поправляя воротник засаленной шинели. — Глаза в пол. Ни с кем не заговаривать. Если рядом кто-то упадет — переступай и иди дальше. Сегодня Блюстители стреляют без предупреждения за любую заминку в строю.

Гарри молча кивнул, натягивая на голову глубокий капюшон армейского пальто.

Отрезанные и заново подогнанные стариком ботинки сидели как влитые. Тяжелая юфтевая кожа надежно защищала щиколотки от острых кромок настила, а толстая подошва глушила шаги. Плечо под свежей повязкой всё еще саднило, но жар спал: армейский антибиотик выжег заразу, оставив лишь легкую, тупую слабость в мышцах.

Выйдя на центральную эстакаду, они влились в людскую реку.

Сегодня в хаб-блоке остановились даже ткацкие станки. Десятки тысяч рабочих — серые, изможденные, пахнущие машинным салом и кислым потом — нескончаемыми колоннами двигались в одном направлении. По краям виадуков через каждые пятьдесят метров стояли Блюстители в черных матовых шлемах, сжимая в бронированных перчатках тяжелые карабины. Красноглазые сервочерепа с тихим жужжанием пропеллеров сновали над головами толпы, сканируя лица прохожих узкими лучами логических датчиков.

Колонна медленно поднималась на сорок пятый горизонт, где располагалось сердце религиозной жизни сектора — Базилика Гнева Императора.

Когда перед Гарри распахнулись циклопические створки храмовых ворот, выкованные из почерневшей орудийной стали, у него невольно перехватило дыхание.

Храм был чудовищен.

Это не было устремленным в небеса готическим собором с витражами, пропускающими солнечный свет. Базилика представляла собой вырубленную прямо в скальной породе и заклепанную миллионами тонн чугуна пещеру высотой не меньше ста метров. Вверх, теряясь в клубах сизого дыма, уходили исполинские колонны, сложенные из прессованного шлака и увенчанные резными капителями в виде ощерившихся черепов.

Воздух внутри был горячим и удушливым. Пахло тяжелым, приторно-сладким ладаном, замешанным на технической канифоли и топленом животном сале — этот едкий дух должен был заглушать вонь незаживающих язв и немытых тел сотен тысяч прихожан. Повсюду, на каждом карнизе, на каждой бронзовой полке, горели свечи. Их были миллионы — толстые, кривые огарки из переработанного органического жира, коптящие черной маслянистой гарью.

А в глубине нефа, на ступенчатом постаменте из черного гранита, возвышалась статуя.

Колоссальное, тридцатиметровое изваяние воина в тяжелых латах, восседающего на троне из нагромождения сломанных клинков и шестеренок. Лицо титана скрывала глухая боевая маска, правая рука сжимала гигантский пылающий меч, а у ног лежали растоптанные знамена с омерзительными извивающимися символами.

Бог-Император Человечества.

Гарри стоял в плотной, сдавленной толпе, чувствуя, как плечо Сайласа упирается в его спину. Взгляд мальчика был прикован к лицу каменного исполина.

Он не чувствовал в этой статуе божественной доброты или милосердия, о котором когда-то читал в школьных учебниках по истории магии. От монолита веяло лишь леденящим, космическим одиночеством и бесконечной, нечеловеческой скорбью существа, чья жертва была навеки закована в броню и превращена в инструмент тотального подавления.

Внезапно грохот барабанов разорвал тишину, заставив толпу содрогнуться.

На высокую бронзовую кафедру, нависающую над нефом на высоте двадцати метров, ступила фигура.

Это был человек в длинной алой рясе, расшитой золотыми нитями и свинцовыми печатями чистоты. Его худое, иссушенное лицо казалось маской из пожелтевшего пергамента, а из правого виска торчал витой медный аугментик, уходящий толстым кабелем прямо в вокс-усилитель на груди.

Исповедник Министорума отец Мордрек.

Он поднял вверх сухие, дрожащие руки, унизанные тяжелыми серебряными перстнями с мощами святых мучеников, и его голос, многократно усиленный динамиками собора, обрушился на людей свинцовым градом:

— Склонитесь, черви земные! — загремел вокс, дребезжа на высоких нотах. — Ибо червь есть человек перед ликом Золотого Трона! Рожденные во грехе сомнения, взращенные на пепле падших миров — чем заплатите вы за право дышать воздухом Его владений?!

Толпа рухнула на колени с синхронным, страшным шорохом тысячи коленей о холодный камень. Сайлас тяжелой рукой пригнул Гарри вниз, заставив опуститься на настил рядом с собой.

— Молитвой и трудом! — завыли тысячи голосов в едином порыве. — Кровью и железом!

— Скверна рыщет вокруг нас! — продолжал исступленно кричать проповедник, брызгая слюной с высоты кафедры. — Она прячется в лени рабочего, не давшего норму! Она таится в шепоте тех, кто ропщет на тяжесть ярма! Но горше всего — скверна мутации и ведьмовства! Нечестивый псайкер, чье мерзкое отродье разрывает саван реальности, дабы впустить демонов Пустоты в наши дома! Какова судьба ведьмы?!

— Очищение огнем! — взревел зал. Глаза стоявших рядом рабочих остекленели, лица исказились экстазом фанатичной ненависти. Люди, еще вчера забитые и робкие, сейчас напоминали стаю голодных псов, почуявших запах чужой крови.

— Узрите же воздаяние Трона! — простер руку отец Мордрек.

В центре площади перед солеей с тяжелым скрежетом провернулись гидравлические платформы. Из каменного пола поднялись три массивные железные клетки, увитые колючей проволокой.

Внутри клеток находились люди.

В первой сидел мужчина средних лет. Его преступление было очевидно: пальцы на его левой руке были соединены толстыми кожистыми перепонками, а кожа на шее отливала чешуйчатой зеленью — мелкая, безобидная мутация от работы на химических шламоотстойниках, которую здесь карали как измену роду человеческому.

Во второй клетке лежала дряхлая старуха в лохмотьях, непрерывно крестящаяся и шепчущая молитвы — переписчица из Департаменто Нотарис, обвиненная в описке при составлении списков десятины.

Но взгляд Гарри намертво прикипел к третьей клетке.

Там, сжавшись в комок на ледяных прутьях, сидела девушка. Ей было не больше шестнадцати. Ее изодранное ситцевое платье висело клочьями, обнажая покрытую синяками спину. Вокруг ее шеи был затянут тяжелый ошейник с мигающим красным светодиодом — блокиратор псайкерской активности.

Девушка плакала. Ее плечи судорожно вздрагивали, а из глаз текли слезы, оставляя чистые дорожки на перепачканном сажей лице.

Гарри почувствовал ее.

Даже сквозь тяжелую сталь ошейника, сквозь толщу мертвого камня и вонь ладана, его собственное магическое ядро отозвалось на ее присутствие. Это было тонкое, едва уловимое колебание — невинная, неконтролируемая искра дара, которая случайно прорвалась наружу, когда бедняжка вскипятила чайник взглядом или заставила упавшую иглу замереть в воздухе. В ее силе не было тьмы. Не было демонического голода. Была лишь чистая, испуганная душа подростка, не понимающего, за что ее обрекли на адские муки.

— Нечестивая плоть подлежит сожжению! — провозгласил Мордрек, опуская руку. — Да очистит праведный прометий то, что осквернено от рождения! Да примет Трон их пепел во искупление вины!

Трое сервиторов в тяжелых асбестовых фартуках шагнули к клеткам, держа в руках толстые шланги огнеметов с пылающими запальниками.

— Нет... — беззвучно, одними губами прошептал Гарри, пытаясь приподняться с колен.

Железная хватка Сайласа Кролла мгновенно впилась в его плечо с такой силой, что пальцы старика промяли плотное сукно шинели до кости.

— Сидеть, огрызок, — прошипел ветеран прямо в ухо Гарри. Голос старика вибрировал от сдерживаемой ярости и глухого страха. — Сидеть и смотреть в пол. Дернешься — нас обоих сожгут в соседней яме. Ты ничем ей не поможешь. Ничем!

Раздался оглушительный рев форсунок.

Струи белесого, кипящего прометия ударили сквозь прутья решеток.

Воздух в базилике мгновенно раскалился до температуры плавильной печи. Ослепительное, оранжево-белое пламя охватило клетки, превратив людей внутри в живые, бьющиеся в судорогах факелы.

Крик девушки разорвал своды храма.

Это был крик, от которого кровь стыла в жилах — долгий, нечеловеческий, полный неописуемой агонии. Запах горящего мяса, волос и плавящейся ткани ударил Гарри в лицо, выжигая носоглотку.

В этот миг барьер реальности вокруг клетки треснул.

Умирающая псайкерша в предсмертной муке инстинктивно распахнула разум, и Гарри принял на себя этот ментальный удар. В его висках взорвалась ослепительная вспышка боли; он услышал последний, отчаянный зов ее души: *«Мама... мне больно... почему?..»* — и следом, за долю секунды до того, как огонь испепелил ее мозг, из бездны Варпа метнулись голодные тени, с чавканьем пожирая угасающий свет.

Толпа вокруг зашлась в экстатическом, зверином реве.

Люди вскидывали руки, били поклоны о камни, славили Императора и смеялись, глядя, как корчатся в огне обугленные скелеты. Ни капли жалости. Ни единой слезы. Лишь дикая, первобытная радость толпы, которой только что скормили чужую смерть взамен их собственной безопасности.

Гарри сидел на коленях, уткнувшись лбом в сжатые кулаки.

Его колотило так, что сводило челюсти. Ногти впились в ладони до крови, пробив кожу.

Дамблдор учил его, что смерть — это лишь следующее великое приключение. Что любовь сильнее любого зла. Что даже в самом падшем человеке теплится искра надежды.

Но здесь не было надежды. Здесь не было приключений.

Здесь был бесконечный, кошмарный молох, пожирающий собственных детей ради продления агонии гниющей галактической империи. И самое страшное — для этих людей он сам, Гарри Поттер, был такой же ведьмой, заслуживающей медленной, мучительной казни на потеху ревущей черни.

Пламя в чашах постепенно угасло, оставив лишь тлеющие серые кости и едкий, жирный дым, медленно поднимающийся к лицу каменного Императора.

Отец Мордрек затянул заключительную молитву, и толпа начала медленно, неохотно расходиться, выдавливаясь через узкие порталы на продуваемые сквозняками галереи.

Сайлас поднял Гарри за локоть и, не говоря ни слова, повел его сквозь редеющие ряды молящихся.

Они шли молча весь обратный путь. Механик тяжело хромал, глядя строго перед собой, а Гарри держал руки в карманах шинели, чувствуя, как внутри него перегорает последний страх.

Этот мир хотел, чтобы он боялся. Чтобы он ползал на коленях, целовал сапоги надсмотрщиков и благодарил за миску трупной похлебки.

Но пока пепел сожженной девочки оседал на его плечах, в душе Гарри окончательно угасли остатки сомнений.

Он не примет их веру. Он не станет частью их стада.

Если этот мир называет способность чувствовать и творить чудо «ведьмовством» — пусть так. Но он сохранит свою душу. Он научится управлять своей силой так, чтобы ни один проповедник, ни один инквизитор не посмел прикоснуться к нему или к тем, кого он решил защитить.

Войдя в мастерскую, Сайлас запер дверь, подошел к печи и плеснул в огонь добрую чарку амасека. Синее пламя взметнулось с яростным шипением, осветив его угрюмое, покрытое шрамами лицо.

— Забудь, — глухо сказал старик, глядя в огонь. — Ты ничего не видел. Ты просто рабочий. Завтра вернемся к трубам.

Гарри поднял голову. Сквозь треснувшую линзу очков на механика смотрели два изумрудных, холодных глаза, в глубине которых больше не осталось детской растерянности.

— Я не забуду, Сайлас, — тихо, но отчетливо произнес Гарри. — Никогда.

И в этой тишине за переборками старого насоса его слова прозвучали как клятва, которую не способна сокрушить никакая инквизиция в галактике.

Глава 9. Осколок Феникса

Когда глухой стук деревянной двери возвестил о том, что Сайлас ушел в свою каморку, мастерская погрузилась в привычный полумрак.

Лишь синие аварийные лампы отбрасывали длинные, изломанные тени на верстаки и сплетения замасленных труб. Из угла доносился тяжелый, прерывистый храп старого гвардейца — после литургии в базилике Кролл выпил двойную дозу амасека, пытаясь вытравить из памяти запах горящей человеческой плоти.

Гарри сидел на своем брезентовом тюфяке за насосом, скрестив ноги.

Его спина была идеально прямой, руки покоились на коленях ладонями вверх, а дыхание текло медленно, ровно и глубоко — четыре секунды вдох, четыре секунды задержка, четыре секунды выдох. Эту технику концентрации он когда-то вычитал в старой книге по медитации в библиотеке Блэков на площади Гриммо, но по-настоящему оценил ее значение только сейчас, на самом дне чужого индустриального ада.

Перед ним на куске чистой ветоши лежали две половинки сломанной палочки.

Смерть той безымянной девочки на площади сожжения не выходила у него из головы. Ее предсмертный крик сорвал последние иллюзии: этот мир был беспощаден к тем, кто слаб или неосторожен. Местные инквизиторы не вели следствий и не давали права на адвоката. Они просто выжигали всё живое дотла при малейшем намеке на аномалию.

Но сидеть сложа руки и ждать, пока случайный патруль или бродячая банда перережет ему горло, Гарри не собирался.

Он осторожно взял в руки деревянные обломки.

Причина прошлого провала была ясна как день. Когда он попытался сотворить *Репаро*, он действовал по старинке — как привык в Хогвартсе. Он раскрыл свое сознание вовне, выпустив магический импульс в окружающее пространство. А пространство здесь было отравлено, пронизано невидимой паутиной Варпа, где миллионы голодных пастей только и ждали малейшей щели в реальности.

*«Если нельзя выпускать силу наружу — значит, она должна остаться внутри»,* — эта мысль пришла к нему еще во время проповеди в соборе, когда он смотрел на каменного Императора.

Магия Гарри не принадлежала этому миру. Она не была порождением разлагающихся эмоций Хаоса. Она родилась из его собственной жизненной силы, из крови его матери, отдавшей жизнь за сына, из древних, чистых законов его родной земли.

И если он замкнет этот поток внутри собственного физического тела — ни одна тварь за гранью не сможет его почуять.

Гарри закрыл глаза и сосредоточился.

Сначала он воздвиг в своем разуме глухую стену окклюменции. Он методично, кирпичик за кирпичиком, запечатал каждую щель в своем сознании, отсекая любые мысли о прошлом, любые эмоции страха, вины и тоски. Его разум превратился в холодный, гладкий монолит из черного полированного гранита, не отражающий ни единого блика.

Затем он потянулся внутрь себя — к тому горячему, дремлющему узлу под солнечным сплетением, где жило его магическое ядро.

Обычно маги направляли этот поток наружу через проводник — палочку. Гарри поступил иначе. Он заставил этот ручей чистой энергии растечься по собственным кровеносным сосудам.

Ощущение было ошеломляющим.

Словно вместо уставшей, густой от токсинов крови по его венам побежал жидкий золотой огонь. Тепло медленно, толчками распространялось от груди к плечам, спускалось по рукам, наполняло каждую мышцу, каждую связку, каждый капилляр.

Гарри прислушался к ощущениям.

Никакого холода. Никакого инея на трубах. Синяя лампа над головой даже не мигнула, а тени на стенах остались неподвижными. Варп молчал. Для внешнего мира мальчик в рваном комбинезоне оставался просто куском спящей плоти.

Но внутри этой плоти происходили невероятные метаморфозы.

Гарри направил теплый поток к травмированному левому плечу, где всё еще ныл ожог от электрохлыста. Мышцы вокруг раны запульсировали мягким, покалывающим жаром. Он буквально чувствовал, как поврежденные клетки ускоряют свой жизненный цикл в сотни раз: омертвевшая ткань отторгалась, свежие волокна стягивали рваные края, а глубокая трещина на ребре, мучившая его с самого момента падения в коллектор, с тихим внутренним хрустом заросла прочной костной мозолью.

Боль исчезла. Не притупилась, как от амасека, а ушла навсегда, оставив после себя лишь легкое, приятное ощущение упругой силы в груди.

Гарри глубоко, полно выдохнул. Впервые за все эти дни его легкие наполнились воздухом без спазма и кашля — магия выжгла осевшую в альвеолах ядовитую пыль, превратив ее в безвредную золу.

Он открыл глаза. Мир вокруг изменился.

Он направил крошечную каплю энергии к зрительным и слуховым нервам. Окружающая тьма отступила, словно кто-то плавно повернул реостат яркости. Гарри видел каждую пылинку, медленно кружащуюся в воздухе над верстаком; видел тончайшие трещинки на чугунных вентилях в десяти метрах от себя; видел структуру древесных волокон на столешнице старика.

А слух стал настолько острым, что он без труда различал, как капли конденсата в трубах за три уровня под ним срываются с краев фланцев и с сухим стуком разбиваются о настил.

Это было невероятно. Он не сотворил ни единого заклинания. Он не взмахнул палочкой. Но его тело стало совершенным инструментом — быстрее, сильнее и выносливее, чем у любого натренированного штурмовика.

Гарри опустил взгляд на верстак, где лежали обломки остролиста.

Палочка как инструмент была мертва. Но ее сердцевина...

Взяв сапожный нож Сайласа, Гарри осторожно, стараясь не повредить внутренности, расщепил остатки сухого дерева вдоль трещины.

Из древесного плена на ветошь выскользнуло тонкое, полупрозрачное перо.

Оно переливалось теплым, неземным золотом, мягко пульсируя в такт дыханию мальчика. Это было перо Фоукса — феникса, символа вечного возрождения, надежды и пламени, очищающего от любой скверны. В этом пере не было ни капли зла или порчи; оно несло в себе чистую эссенцию магии жизни, неподвластной распаду.

Гарри бережно взял перо двумя пальцами. От него исходило такое ласковое, родное тепло, что на глаза мальчика против воли навернулись слезы. Дамблдор, казалось, на миг встал рядом, коснувшись его плеча своей легкой старческой рукой.

*«Оно не должно пропасть»,* — твердо решил Гарри.

Он взял тонкую полоску плотной асбестовой ткани, аккуратно уложил золотое перо вдоль внутренней стороны левого запястья — прямо над пульсирующей лучевой артерией — и туго, оборот за оборотом, обмотал его вокруг руки, закрепив сверху витками тонкой медной проволоки.

Стоило металлу зафиксировать повязку, как перо словно проросло сквозь кожу.

Теплая золотая искра мягко влилась прямо в его кровяное русло. Теперь перо феникса работало не как внешний резонатор, а как внутренний магический фильтр и стабилизатор. Оно не позволяло чужой энергии Варпа проникнуть в его тело, сжигая любую ментальную заразу на подступах к душе, и одновременно служило неиссякаемым источником внутренней гармонии.

Гарри надел тяжелое офицерское пальто, спрятав повязку под плотным суконным рукавом.

Ему нужно было проверить свои новые возможности на практике.

Бесшумно, словно призрак, он выскользнул из мастерской через верхний вентиляционный люк, который Сайлас забыл запереть на ночь.

Снаружи раскинулась громада ночного подулья.

Большая часть фонарей на галереях была погашена ради экономии энергии; внизу, в пропасти между ярусами, лениво клубился ядовитый сизый туман, а над головой нависали циклопические фермы и переплетения кабельных эстакад.

Гарри встал на краю узкой балки на высоте тридцати метров над полом цеха.

Раньше от такой высоты у него закружилась бы голова, а сердце ушло бы в пятки. Но сейчас внутри него пела древняя кровь ловца — лучшего ловца Гриффиндора за последнее столетие. Его вестибулярный аппарат, усиленный внутренней магией, работал с безупречной точностью гироскопа.

Он сделал шаг вперед.

Никакого шатания. Подошвы тяжелых гвардейских ботинок бесшумно ступали по гладкой, влажной от конденсата стали шириной всего в три дюйма. Гарри двигался вперед легко, пружинисто, балансируя руками и не производя ни единого звука.

Впереди зиял пятиметровый провал — секция перекрытия была вырвана взрывом паровой магистрали много лет назад.

Обычный человек никогда не рискнул бы прыгать через такую бездну в темноте.

Гарри присел, концентрируя золотой огонь в мышцах бедер и голеней, и толкнулся вперед.

Это не был полет. Это был мощный, стелющийся кошачий прыжок. Воздух свистнул в ушах, тяжелое сукно шинели захлопало крыльями, и спустя мгновение Гарри мягко, на согнутые колени, приземлился на противоположный настил, тут же перекатившись через плечо и замерев в глубокой тени массивного трансформатора.

Ни единого металлического стука. Ни единого шороха.

Он поднялся, чувствуя, как по венам бежит пьянящая, чистая радость движения.

Он мог видеть в темноте. Мог двигаться со скоростью тени. Мог прыгать дальше любого атлета и выдерживать чудовищные нагрузки без усталости. И всё это — без единого слова на латыни, без вспышек света, привлекающих патрули и чудовищ из-за грани.

Он превращал собственное тело в идеальное, незаметное оружие.

Точно так же, как неизвестный воин из далеких восточных легенд, чью память он словно бы чувствовал где-то на самом краю своего сознания — тот, кто точил гвозди вместо сюрикенов и прятал смертоносное мастерство за маской простого паренька из рабочей слободы.

Гарри взобрался по скобам на самую высокую точку перекрытия третьей платформы — массивную поперечную балку прямо под куполом свода.

Сев на холодное железо и свесив ноги в бездну, он посмотрел вниз.

Далеко внизу, в клубах пара, спал гигантский город-гроб. Миллионы сломленных, запуганных рабов видели тяжелые, серые сны в своих металлических норах. Где-то там, на сороковом горизонте, спала маленькая Мара, спрятав под матрас корку хлеба. Где-то рядом храпел старый солдат Сайлас, баюкая свои фантомные боли.

А над ними всеми, во тьме под стальным небом, сидел Гарри Поттер.

Он больше не был потерянным мальчиком, дрожащим от холода на дне грязной трубы. Он был часовым. Он был бойцом, заново собравшим свой разбитый клинок.

И если этот мир решит прийти за теми немногими, кто протянул ему руку, — этот мир ждет очень неприятный сюрприз.

Гарри спрыгнул с балки в темноту вентиляционной шахты, возвращаясь в мастерскую навстречу новому рассвету.

Глава 10. Обвал на горизонте сорок

Сайлас Кролл как раз засыпал в топку печи лопату тяжелого угольного брикета, когда Гарри бесшумно, словно тень, спрыгнул с кожуха вентилятора прямо на маты за переборкой.

Механик даже не обернулся. Он лишь сплюнул в огонь, захлопнул чугунную дверцу и проворчал, не глядя на мальчика:

— Вставай, бродяга. Каша на столе. Сегодня работы выше крыши: на шестом распределителе сорвало резьбу на стяжных болтах. Придется нарезать новую вручную.

Гарри молча подошел к верстаку. Он чувствовал себя собранным, легким и звенящим, как натянутая струна. Вчерашняя слабость и остатки лихорадки исчезли без следа; под суконным рукавом шинели запястье мягко пульсировало чистым, живым теплом пера феникса. Он быстро проглотил порцию серой похлебки, запил ее терпким травяным отваром и взял с полки тяжелый набор плашек.

Но до шестого распределителя они так и не дошли.

Ровно через сорок минут после начала смены под стальными плитами подулья что-то глухо, чудовищно ухнуло.

Это не было привычным грохотом отбойного молота. Земля под ногами подпрыгнула, словно живая; со стен мастерской градом посыпались гаечные ключи, мотки проволоки и куски отслоившейся штукатурки. За переборкой циркуляционный насос взвыл на запредельных оборотах, захлебнулся и с яростным визгом провернулся на заклинивших подшипниках.

Сайлас замер, выронив из рук тяжелый разводной ключ.

Его бронзовый окуляр бешено завертелся, фокусируясь на датчиках давления на главной панели. Стрелка магистрали высокого пара судорожно дернулась, упала на ноль, а затем аварийный клапан сорвало с оглушительным, ревущим свистом.

А следом за ударом по коридорам сектора прокатился звук, от которого у любого обитателя улья стыла кровь в жилах.

Черная сирена.

Ее вой был прерывистым, надсадным, похожим на предсмертный крик исполинского зверя. Три коротких гудка, один длинный. Сигнал масштабной катастрофы на промышленных горизонтах.

Из уличных репродукторов, захлебываясь статическим треском, зазвучал панический голос дежурного диспетчера:

— Внимание всем постам! Разрыв магистрали первичного перегретого пара на сороковом горизонте! Разрушение несущих ферм ткацкой мануфактории «Аквила-Текс»! Давление в котлах падает! Угроза схлопывания десятого сектора! Всем звеньям герметизации...

Голос оборвался сухим треском лопнувшего кабеля.

Гарри застыл посреди мастерской. В голове ослепительной молнией вспыхнула мысль:

*Мара.*

Ткацкий цех номер сорок. Сотни детей, привязанных пеньковыми канатами к станинам работающих станков на высоте десятков метров. И пар с температурой в четыреста градусов, вырывающийся из разорванной трубы под давлением в триста атмосфер.

Гарри бросил плашки на верстак и рванулся к выходу.

— Стоять! — рявкнул Сайлас.

Тяжелая рука механика метнулась вперед, сгребая суконный воротник шинели Гарри с силой гидравлического зажима.

— Куда ты летишь, идиот?! — прорычал старик, нависая над мальчиком. В его единственном живом глазу плескался неподдельный ужас. — Там пар высокого давления! Он мясо с костей сдувает за две секунды! Ты до переборки добежать не успеешь — сваришься заживо!

— Там Мара! — крикнул Гарри, глядя старику прямо в лицо. — Там дети, Сайлас! Они привязаны к станкам, они не смогут выбраться!

— Плевать на детей! — взревел Кролл, и в его голосе прорезалась страшная, бессильная солдатская горечь. — Это мануфактория, парень! Там уже работают аварийные команды Блюстителей! Знаешь, что они сейчас делают?! Они заваривают герметичные шлюзы! Они изолируют аварийный сектор, чтоб спасти подачу пара на верхние оружейные заводы! Все, кто остался внутри, — покойники! Ты ничего не сделаешь! Ничего!

Гарри посмотрел на старика.

Он видел в его глазах не жестокость. Он видел старый, незаживающий рубец человека, который слишком много раз видел, как задраивают люки перед носом его умирающих товарищей, выполняя безжалостный армейский приказ.

Но Гарри Поттер никогда не умел подчиняться такой логике.

Он не для того выжил в огне последней битвы, не для того прошел через ад Хогвартса, чтобы стоять в безопасности и слушать, как заживо варят маленькую девочку, чьи тонкие пальцы вчера дрожали от куска хлеба.

— Я сделаю, — негромко, страшно произнес Гарри.

Он не стал спорить. Он просто сжал мышцы плеч и концентрированно, одним взрывным импульсом направил золотой огонь из своего ядра в грудную клетку и предплечья.

Тело мальчика отозвалось нечеловеческой, пружинящей мощью.

Он резко крутанулся на пятке, уходя под локоть ветерана. Хватка Сайласа, способная согнуть железный прут, была сорвана с такой легкостью, словно воротник держал не взрослый могучий мужик, а пятилетний ребенок. Старик от неожиданности покачнулся на своем протезе и едва не рухнул на верстак.

— Трон тебя побери... — ошарашенно выдохнул Кролл, глядя на свои онемевшие пальцы.

Но Гарри уже не слышал.

Он вылетел из мастерской, словно пушечное ядро. Его ноги в тяжелых армейских ботинках неслись по настилу с невероятной скоростью. Он перемахивал через ступени винтовых лестниц десятками, скользил по перилам, срезая углы по техническим балкам, и двигался вперед, ориентируясь на клубы ядовитого белого тумана, валившего из вентиляционных решеток.

Через три минуты он был у центральных ворот сорокового горизонта.

Картина, открывшаяся ему, подтвердила худшие слова Сайласа.

Перед массивными стальными створками шлюза стояло оцепление Блюстителей в глухих противогазах. Четверо рабочих в тяжелых защитных фартуках с шипением термических резаков намертво заваривали стыки между створками ворот толстыми стальными рельсами. Из-за дверей доносились глухие, леденящие кровь удары десятков маленьких кулаков и приглушенные толщей брони детские крики, тонущие в нарастающем реве пара.

— Заваривай быстрее! — орал офицер в офицерской фуражке поверх шлема, размахивая пиломечом. — Не давать пару прорвать стыки! Если давление упадет в главной магистрали, мастер цеха пойдет под трибунал!

Пробиться через строй вооруженных карателей с дробовиками было невозможно.

Но Гарри и не собирался лезть на рожон.

Его острый, усиленный магией слух уловил другое: за тонкой боковой переборкой, в двадцати метрах левее ворот, мерно шумел аварийный шламовый сброс — технологический канал диаметром меньше полуметра, по которому отработанная вода сливалась в дренажные отстойники подулья.

Гарри метнулся в боковую нишу. Выбив тяжелым ударом ноги проржавевшую защитную заслонку, он не раздумывая нырнул головой вперед в черную, исходящую паром трубу.

Внутри царил кромешный ад.

Труба была залита кипящей грязью по щиколотку. Температура воздуха зашкаливала за восемьдесят градусов; брезент комбинезона мгновенно промок, прилипнув к телу раскаленной тканью. Дышать было нечем.

Гарри прижал левую руку к груди.

Перо феникса на запястье отозвалось яростным, чистым жаром. Гарри мысленно представил вокруг своего лица тончайшую, прозрачную пленку заклинания Головного Пузыря — не выпуская ее наружу, а создавая крошечный карман чистого, прохладного воздуха прямо перед ртом и носом. Одновременно он окутал свое тело тонким защитным коконом *Протего*, снижая температуру окружающей среды до терпимого уровня.

Он полз вперед с пугающей скоростью, отталкиваясь локтями и коленями, пока труба не оборвалась, выплюнув его прямо в разрушенный цех сорокового горизонта.

То, что когда-то было фабрикой, превратилось в кипящий котел.

Гигантская паровая магистраль диаметром в два метра лопнула посередине зала. Белоснежный, свистящий с чудовищной силой гейзер перегретого пара бил в потолок, разбиваясь о металл и заливая всё вокруг кипящим конденсатом. Видимость не превышала трех метров.

Повсюду лежали рухнувшие стальные фермы, перекрученные приводные валы и обломки ткацких станков. Воздух дрожал от нечеловеческого жара и криков тех немногих, кто еще оставался жив.

Гарри вскочил на ноги. Его глаза, наполненные золотисто-зеленым огнем внутренней силы, прорезали пелену тумана, словно мощные прожекторы.

— Мара! — крикнул он, но голос утонул в реве пара.

Он бросился вперед, перепрыгивая через груды раскаленного железа и тлеющие рулоны броневолокна.

И в самом центре завала, под рухнувшей шеститонной станиной главного пресса, он увидел ее.

Мара лежала на животе среди битого кирпича и покореженных рельсов. Ее ноги были намертво прижаты чудовищной стальной балкой, толщиной с туловище взрослого мужчины. Рядом с ней, сжавшись в комок, сидели еще трое испуганных до полусмерти мальчишек, боявшихся пошевелиться: прямо над их головами опасно раскачивался разорванный фланец паропровода, готовый в любую секунду сорваться и окатить детей струей кипятка.

Мара увидела его. Сквозь хлопья белой пыли и струи конденсата ее огромные серые глаза расширились.

— Гарри... — беззвучно, одними губами прошептала она. — Уходи... оно сейчас рухнет...

Стальная ферма над ее головой угрожающе затрещала. Сварные швы лопались один за другим со звуком орудийных выстрелов. Многотонная махина просела еще на дюйм, выдавливая из груди девочки мучительный стон.

Человеческими руками поднять эту балку было невозможно. Никакой домкрат, никакой рычаг здесь бы не помог.

Гарри сделал шаг вперед.

Страх исчез. Сомнения сгорели. Память о шепоте Варпа, о правилах скрытности, об угрозе инквизиции — всё это перестало иметь значение.

Здесь и сейчас умирал ребенок. Его друг.

Гарри сорвал с лица треснувшие очки, швырнув их на землю, и шагнул под нависающую массу смертоносного железа.

Он уперся обеими руками в шершавую, обжигающую сталь балки. Расставил ноги шире, чувствуя, как рифленая подошва гвардейских ботинок намертво вгрызается в бетонный настил.

*«Давай»,* — приказал он своему ядру. — *«Всё, что есть. До последней капли!»*

И плотина рухнула.

Гарри не произносил слов на латыни. Он не взмахивал палочкой. Он зачерпнул всю первозданную силу своей души, усиленную чистым, незапятнанным пламенем феникса, и обрушил ее на материю.

Его изумрудные глаза вспыхнули нестерпимым, ослепительным сиянием, пробившим клубы пара на десятки метров вокруг. По пальцам, по предплечьям, сквозь брезент комбинезона побежали тонкие, ветвящиеся молнии чистого серебристо-зеленого света.

Гарри зарычал — низко, яростно, по-звериному.

Мышцы его спины и плеч вздулись, вены на висках налились темной кровью, готовые лопнуть от нечеловеческого давления.

И шеститонная стальная балка... вздрогнула.

С оглушительным, натужным скрежетом металл, повинуясь чудовищной кинетической волне его концентрированной воли, медленно пополз вверх. Миллиметры превращались в сантиметры, сантиметры — в дюймы. Гарри держал на своих руках вес целого дома, попирая законы гравитации и механики, пока серебряное пламя вокруг его тела отталкивало струи раскаленного пара, остужая воздух вокруг детей до живительной прохлады.

— Ползите! — взревел Гарри, и в его голосе звенела громовая сила, сотрясавшая воздух. — Быстро! В трубу за моей спиной! Бегом, черт вас дери!

Мальчишки, выведенные из ступора этим невероятным зрелищем, вскочили на ноги. Подхватив стонущую Мару под руки, они с отчаянной скоростью поволокли ее в сторону аварийного дренажного люка.

— Гарри, бросай! — закричала девочка, оглядываясь сквозь слезы.

— Уходите! — крикнул он, чувствуя, как кости в его запястьях начинают трещать, а изо рта течет горячая соленая струйка крови.

Как только последний ребенок скрылся в черном зеве дренажного тоннеля, Гарри с силой оттолкнул от себя многотонную стальную махину и рыбкой нырнул следом.

Сзади раздался апокалиптический грохот.

Балка рухнула, увлекая за собой остатки перекрытий. Тысячи тонн бетона, железа и битого кирпича с чудовищной силой завалили проход, навсегда погребая под собой разрушенный ткацкий цех.

В дренажной трубе стояла тишина, нарушаемая лишь тяжелым, хриплым дыханием детей.

Спустя десять минут изнурительного пути по темному тоннелю они вывалились на техническую площадку третьей платформы — прямо в закуток за мастерской Сайласа Кролла.

Дети рухнули на настил, плача от пережитого ужаса и обнимая друг друга. Мара сидела, привалившись спиной к переборке, и смотрела на Гарри.

Гарри опустился на колени рядом с ней. Он тяжело дышал, вытирая рукавом кровь с разбитой губы. Серебряный огонь в его глазах медленно угасал, возвращая им привычный, глубокий изумрудный оттенок. Перо феникса на запястье остывало, возвращаясь в состояние тихого покоя.

Из темноты мастерской, тяжело щелкая протезом, вышел Сайлас Кролл.

В руке старого гвардейца был зажат тяжелый взведенный дробовик. Луч его налобного фонаря скользнул по испуганным детям, по выбитой решетке стока и остановился на Гарри.

Сайлас медленно опустил оружие.

Его взгляд упал на переборку позади мальчика: там, где Гарри касался руками металла, сталь была оплавлена ровным, светящимся кругом, а по краям лежал тончайший, не тающий от жары серебристый иней.

Старик шагнул вперед. Его единственный серый глаз был широк от неописуемого потрясения, а механический окуляр издавал тонкий, сбоящий писк, не в силах классифицировать увиденное.

— Ты... — прошептал старик, и его рука с дробовиком мелко задрожала. — Ты поднял прессовую балку... Я слышал грохот обвала. Это невозможно. Ни один человек...

Кролл посмотрел на выживших детей, затем снова на Гарри.

В его взгляде не было ненависти. Не было религиозного ужаса толпы из базилики. Было лишь благоговение старого солдата перед чудом, совершенным ради спасения слабых.

— Кто ты, черт тебя дери, такой?.. — едва слышно выдохнул ветеран.

Гарри поднял голову. Он нашел на полу свои разбитые очки, осторожно водрузил их на переносицу и посмотрел старику прямо в глаза.

— Я тот, кто не бросает своих, Сайлас, — тихо ответил он.

Старик долго молчал. Затем решительно передернул затвор дробовика, загнал патрон в патронник и повернулся к детям:

— Быстро в мастерскую. За печку. Всех спрячу в резервуаре охлаждения. Если кто пикнет — лично уши оборву.

А далеко наверху, в командном бункере Секторального Управления Блюстителей на шестидесятом горизонте, тишину оперативного зала разорвал пронзительный визг зуммера.

За массивным когитатором сидел дежурный офицер связи.

Стрелка тяжелого бронзового пси-детектора, годами не выходившая из зеленого сектора, резко дернулась, со звоном пробила защитное стекло и намертво заклинила в багровой зоне максимальной угрозы.

На медной перфокарте автоматический стилус выбил координаты: *«Хаб 7-Бета. Горизонт 40. Несанкционированный всплеск класса Эпсилон»*.

Офицер с побледневшим лицом сорвал с крепления трубку закрытой вокс-связи с Верхним Шпилем:

— Проктор Вейн? У нас ЧП на нижних уровнях. Зафиксирован след несанкционированного псайкера чудовищной плотности. Высылайте карательный отряд.

Охота началась.

Глава 11. Эхо в пустоте

Ствол двенадцатого калибра смотрел Гарри прямо в переносицу.

В полумраке мастерской вороненая оружейная сталь дробовика тускло отсвечивала холодным синим светом аварийной лампы. Затвор был взведен с сухим, отчетливым металлическим щелчком, который в наступившей после грохота тишине прозвучал как удар хлыста по натянутой струне. Сайлас Кролл стоял в трех шагах, широко расставив ноги; его тяжелый титановый протез натужно гудел сервоприводами, компенсируя дрожь старческого тела, а мозолистый палец на спусковом крючке был белым, застывшим и неподвижным.

В двух метрах позади, за толстой чугунной обечайкой списанного резервуара охлаждения, испуганно шуршали дети. Мара сидела на корточках, прижимая к себе троих дрожащих мальчишек из ткацкого цеха, и судорожно зажимала ладонью рот самому младшему, чтобы тот не издал ни звука. Ее огромные серые глаза в полутьме казались бездонными блюдцами, в которых застыл немой ужас перед новым насилием.

— Стой где стоишь, парень, — проскрежетал Сайлас. Голос старого гвардейца вибрировал от дикого, загнанного напряжения. — Руки на виду. Медленно, без фокусов.

Гарри не шелохнулся.

Кровь из разбитой о станину губы стекала по подбородку, тяжелыми темными каплями падая на засаленный воротник офицерского суконного пальто. Виски ломило так, словно в черепную коробку ввинтили раскаленные чугунные штопоры: чудовищное мышечное и ментальное напряжение, с которым он удерживал рушащуюся многотонную махину пресса, выжгло внутренние резервы организма до самого дна. Руки мелко, предательски подрагивали, но во взгляде изумрудных глаз за треснувшими стеклами очков не было ни капли страха. Не было там и злобы.

— Опусти оружие, Сайлас, — тихо, сипло произнес Гарри. Голос казался чужим, сорванным в раскаленном паровом аду. — Ты не выстрелишь.

— Не говори за меня, колдун! — прорычал ветеран, и дуло дробовика дернулось на полдюйма вверх, целясь в точку между бровей. — Я служил двадцать лет! Я отшагал по грязи трех десятков миров! Я видел на Каллисто парня из третьей штурмовой роты... Он тоже сначала казался тихим заморышем. Воду взглядом кипятил в котелке, спички зажигал без кремня на привалах. Мы смеялись, дураки, радовались, что костры разводить легче! А потом... посреди ночного караула на безымянной высоте его башка лопнула, как перезрелый арбуз! И из его нутра, прямо из разорванного горла, полезли синие, светящиеся щупальца с зубами вместо присосок! Они разорвали двадцать человек в клочья, пока комиссар не выжег палатку из тяжелого огнемета вместе с кричащими ранеными!

Старик тяжело, прерывисто дышал. Из его горла вырывался хриплый, свистящий звук, единственный живой серый глаз был налит бурой сеткой лопнувших сосудов, а бронзовый окуляр с сухим треском провернул линзы, мечась от лица Гарри к оплавленной переборке за его спиной.

— Ты поднял шеститонную прессовую балку руками, — свинцовым шепотом продолжил Кролл. — Ты расплавил сталь в лед. Ты... ты ведьма, Гарри. Проклятый, несанкционированный псайкер. Если я не нажму на спуск прямо сейчас, если не разнесу твою голову в кашу до того, как твой разум треснет, — через час сюда спустятся Черные Корабли. Или каратели Блюстителей. И нас всех, включая этих щенков, сдерут живьем на ремни для конвейера.

Гарри медленно, очень плавно выдохнул.

Он не стал делать резких движений. Он не потянулся к запястью, где под слоем брезента и асбеста дремало золотое перо феникса. Он просто опустил плечи, позволяя свинцовой усталости омыть избитое тело, и посмотрел старику прямо в единственный глаз.

— Если бы я был тем парнем с Каллисто, Сайлас... если бы я выпустил наружу то, что живет за гранью, — здесь бы уже лежал иней толщиной в ладонь. Воздух пах бы тухлым мясом и серой, а твои уши истекали бы сукровицей от шепота тварей, рвущихся в твой мозг. Ты ведь знаешь этот запах, старик. Ты ветеран. Понюхай воздух вокруг себя.

Сайлас замер. Его ноздри дрогнули, втягивая воздух мастерской.

В помещении пахло привычной рабочей гарью, отработанным машинным маслом, кипящей глиной из дренажной трубы и свежей человеческой кровью. Никакой серы. Никакой удушливой гнили чумного разложения. Воздух был тяжелым, пыльным, но абсолютно материальным и чистым от скверны.

— Я держал силу внутри, — продолжил Гарри, и в его голосе прорезалась та самая несокрушимая, взрослая сталь, перед которой когда-то отступали взрослые маги. — Я держал ее зубами, чтобы ни одна тварь не сунула сюда свою морду. И я полез в кипящий ад не ради власти, не ради хвастовства и не по приказу демонов. Я пошел туда, потому что за заваренной дверью заживо варились дети. Твоя ткачиха, Сайлас. Девочка, которой ты вчера тайком оставил половину своего хлеба, пока думал, что я не вижу.

Сайлас вздрогнул. Рука с дробовиком заметно опустилась.

— Ты спас их, — глухо признал старик.

— Я спас людей, — поправил его Гарри. — А теперь решай. Стреляй, если веришь своим замшелым имперским уставам больше, чем собственным глазам. Стреляй, если думаешь, что спасение невинных жизней — это грех, достойный пули в лоб. Или опусти ствол и помоги мне заделать эту чертову дыру, потому что через полчаса вой тревожных сирен докатится и до нашей платформы.

Несколько секунд в помещении стояла мертвая, звенящая тишина. Слышно было только, как с потолочной трубы в жестяное ведро с мерным стуком падает конденсат: *кап... кап... кап...* Да испуганно всхлипывал в резервуаре маленький мальчик с перебинтованной тряпкой рукой.

Затем Сайлас грязно, заковыристо выругался — длинной, черной руганью окопного гвардейца, помянув всех чертей преисподней, бюрократов Администратума и святых Терры.

С сухим щелчком он перевел предохранитель дробовика в безопасное положение и опустил тяжелое оружие стволом в чугунный настил.

— Черт бы побрал тебя, огрызок... — простонал старик, тяжело привалившись спиной к верстаку и опустив седую, взъерошенную голову на грудь. — Черт бы побрал тот день, когда я вытащил тебя из воздуховода. Жил себе спокойно, крутил гайки, пил амасек... Нет, надо было подобрать на свою голову ходячую катастрофу.

Он поднял взгляд на резервуар, где затаились спасенные дети.

— Эй, сироты чумазые, — бросил Кролл уже нормальным, привычным ворчливым тоном. — Вылезайте из бака. Никто вас убивать не будет. Пока, во всяком случае.

Дети робко, толкая друг друга, вылезли на свет. Мара шла первой, не сводя глаз с Гарри. Ее губы под слоем копоти беззвучно шевелились, на щеках блестели высохшие дорожки слез. Подойдя к мальчику, она осторожно, боясь причинить боль, прикоснулась пальцами к его обожженному плечу:

— Гарри... ты истекаешь кровью.

— Пустяки, — слабо улыбнулся он, стирая рукавом струйку с губы. — Бывало и хуже. Главное, что вы выбрались.

Сайлас тем временем подошел к настенному шкафу, вытащил тяжелый жестяной сухарь и бросил его детям на верстак, рядом с котелком холодной воды:

— Жрите молча. Воду пейте мелкими глотками. А мы с этим святым мучеником займемся делом. Бери сварочник, Гарри. Надо заварить дренажную заслонку намертво. Если каратели пустят по трубам поисковых сервиторов — они найдут оплавленный след за пять минут. Шевелись, пока на ногах стоишь.

Следующий час превратился в лихорадочную гонку со временем.

Сайлас орудовал электрододержателем, заливая стыки аварийного люка толстыми, грубыми валиками раскаленного металла, а Гарри сбивал окалину тяжелым молотком и замазывал свежие швы густой смесью графитовой смазки и угольной пыли, маскируя следы термического воздействия. Они работали без слов, с полувзгляда понимая движения друг друга, как сработавшийся расчет станкового пулемета. Работа была грубой, грязной, но эффективной: снаружи заваренная дыра выглядела как намертво заклинивший сотню лет назад ревизионный люк, заросший вековым пластом технической ржавчины.

Когда последний шов остыл, покрывшись серым налетом копоти, Гарри сделал шаг в сторону своего угла и покачнулся.

Перед глазами внезапно всё поплыло. Окружающие звуки словно накрыло толстым войлоком; пол под ногами резко ушел вправо, стены качнулись, и он бы неминуемо расшиб лоб о чугунную станину насоса, если бы тяжелая рука Сайласа вовремя не подхватила его за шиворот.

— Приехали, — проворчал механик, с неожиданной для его комплекции бережностью укладывая мальчика на брезентовые маты за переборкой. — Батарейка села.

Гарри попытался приподняться на локте, но тело не слушалось вовсе. Каждая мышца горела огнем, пальцы рук свело судорогой от перенапряжения, а из носа снова закапала темная, горячая кровь.

Сайлас пододвинул ногой табурет, сел рядом и сунул мальчику в руки глубокую миску с горячей жижей. Это была утренняя похлебка, но старик щедро плеснул туда растопленного сала и всыпал двойную дозу горького целебного порошка из солдатской аптечки.

— Жри, — приказал он тоном, не терпящим возражений. — И не смей отключаться, пока дно не покажется. Твоему телу нужно топливо, слышишь? Ты выжал себя до сухих жил. Если упадешь в кому — я тебя на горбу не утащу, у меня колено клинит.

Гарри через силу заставил себя проглотить жирное, обжигающее месиво. Еда падала в желудок тяжелыми комьями, но с каждым глотком дикая дрожь в руках начала постепенно утихать, уступая место тяжелой, сонной истоме. Закончив есть, он уронил пустую оловянную ложку на настил и обессиленно откинулся на скатанную шинель.

— Сколько у нас времени, Сайлас? — прошептал он, чувствуя, как веки наливаются свинцом.

— Мало, — мрачно отозвался старик, доставая шомпол и принимаясь методично, плавными движениями чистить закопченный ствол дробовика. — На сороковом сейчас сущий ад. Блюстители оцепили весь ярус бронеплитами. Такие всплески, как твой фокус с балкой, их пси-детекторы чуют за пару километров. Они найдут раздавленные трупы под завалом, поймут, что части детей нет, и вычислят направление по дренажной сети. Вопрос только в том, сколько времени уйдет у их собачников, чтоб спуститься на наш горизонт.

Старик посмотрел на спящих в углу ребятишек, затем перевел взгляд на Гарри:

— Спи, боец. Часов пять-шесть у нас есть — бюрократы пока составят ордер, пока согласуют маршрут зачистки с жрецами... Я покараулю у задвижки. Но когда я тебя пну — встанешь сразу. Уходить придется глубоко вниз. В Подулей. Туда, где кончаются законы улья и куда эти бронированные ублюдки соваться боятся без танков.

Гарри не успел ответить.

Тяжелая, черная волна беспамятства накрыла его с головой, утягивая на самое дно сна без сновидений.

Он проспал почти восемь часов.

Сон был глубоким, плотным и целебным. Золотое перо феникса, запечатанное на его левом запястье, работало безостановочно: пока сознание отдыхало, чистая энергия циркулировала по кровеносным сосудам и нервным узлам, восстанавливая разорванные связки, вымывая токсины из печени и бережно стягивая микротрещины в костях.

Пробуждение было мгновенным.

Гарри распахнул глаза не от окрика или толчка, а от изменившегося ритма окружающего пространства.

В мастерской горел лишь один тусклый красный светодиод на панели когитатора. Дети сидели молча, прижавшись друг к другу в углу за ящиками. Сайлас стоял у приоткрытой наружной двери, вглядываясь в узкую щель между бронированными створками, сжимая заряженное оружие.

Снаружи, по главной галерее третьей платформы, прокатывалось тяжелое, размеренное эхо.

Это был не шаркающий шаг усталых рабочих смены. Металл виадука вибрировал под синхронными, давящими ударами десятков кованых армейских сапог. Визжали тяжелые гидравлические приводы экзоскелетов, шуршали широкие протекторы бронированных колес, а сквозь щели переборок доносился злобный, захлебывающийся металлический лай.

Кибер-мастифы.

Ищейки карательного отряда уже взяли след и методично прочесывали жилые сектора платформы, приближаясь к мастерской.

Глава 12. Стальной гребень

Лай кибер-мастифов приближался, отдаваясь в грудной клетке тяжелой, леденящей вибрацией.

Это не был собачий лай в привычном понимании. В нем не слышалось ярости живого зверя — только сухой, скрежещущий визг металлических мембран, вживленных в синтетические голосовые связки, и мерный лязг смыкающихся титановых челюстей, способных перекусить рельс. Звук усиливался эхом коридоров, накладываясь на грохот сапог и зычные команды карателей.

Сайлас Кролл с глухим стуком задвинул тяжелый бронированный засов и повернулся к мастерской. Лицо старого ветерана казалось высеченным из серого гранита.

— Началось, — коротко бросил он, подхватывая с верстака свой неизменный дробовик и проверяя подсумки с патронами. — Идут по нашему ярусу. Гребень плотный, прочесывают каждый бокс.

Гарри уже стоял на ногах. Сон вернул телу подвижность; золотое перо феникса под повязкой на запястье больше не жгло, а мягко пульсировало, сообщая мышцам пружинящую легкость. Он быстро затянул шнуровку гвардейских ботинок, проверил обломок палочки во внутреннем шве и запахнул офицерскую шинель.

— Куда мы пойдем? — спросил Гарри, окинув взглядом детей.

Трое мальчишек жались к стене, глядя на взрослых с немым, парализующим ужасом. Мара стояла чуть впереди, судорожно вцепившись пальцами в край брезентовой куртки мальчика.

Сайлас опустился на одно колено перед мальчишками:

— Слушайте сюда, головастики. Вместе нам не уйти — собачники держат след псайкера, а с вами на хвосте мы не пробежим и трех пролетов. Сейчас полезете в этот люк, — он указал стволом дробовика на круглую чугунную крышку в полу под верстаком. — Там технический лаз в прачечные нижнего горизонта. Найдете матушку Герту. Скажете: «От Кролла, долг за сороковой год закрыт». Она глухая как пень и варит щелочь, туда Блюстители брезгуют соваться — форма от паров портится. Будете тереть робы и жрать брюкву, пока облава не уляжется. Усекли?

Мальчишки дружно, часто закивали. Старик сунул старшему в карман горсть медных жетонов и с силой откинул тяжелую чугунную крышку люка:

— Пошли, пошли, быстро! Ноги в руки и вперед!

Дети один за другим скользнули в черную горловину шахты. Последний мальчик на секунду задержался, посмотрел на Гарри снизу вверх и тихо, сдавленно пискнул:

— Спасибо, господин...

— Беги, — мягко подтолкнул его Гарри.

Крышка люка с глухим стуком захлопнулась.

Сайлас повернулся к Маре. Девочка отступила на полшага назад и встала за спину Гарри, сжимая кулаки так, что побелели костяшки:

— Я не пойду к матушке Герте. Я с вами. Я... я умею чистить оружие и не боюсь высоты. Не бросайте меня!

Ветеран скрипнул зубами, но глянув в ее решительные серые глаза, лишь тяжело вздохнул:

— Ладно, черт с тобой. Упрямая, как вся их ткацкая порода. Всё равно в прачечной тебя по номеру на шее вычислят за сутки. За мной!

В этот момент за наружной дверью раздался громовой, сотрясающий петли удар.

— Именем Бога-Императора и властью Проктора Вейна — открыть дверь! — взревел вокс-рупор снаружи. — Жильцам оставаться на местах, лицом к переборке, руки на затылок! Любое сопротивление карается немедленной ликвидацией!

Следом за окриком снаружи что-то зашипело — каратели прижали к бронелисту термический прожигатель. Сталь вокруг замка мгновенно раскалилась до вишневого цвета, потекла каплями жидкого шлака, а в щели хлынул едкий дым магниевой смеси.

— К рудоспуску! Живо! — скомандовал Сайлас.

Он бросился в дальний угол мастерской, за заклинивший кожух циркуляционного насоса. Там, среди завалов ржавых труб и ветоши, темнела глубокая квадратная шахта старого гравитационного рудоспуска — вертикальный ствол диаметром в два метра, уходящий сквозь толщу перекрытий прямо в бездну нижних, заброшенных горизонтов.

Гарри подхватил Мару на руки и рванулся следом за стариком.

И в эту секунду дверь мастерской перестала существовать.

Оглушительный грохот направленного подрывного заряда вынес стальную плиту вместе с кусками бетонного косяка. В помещение хлынула ослепительная вспышка белого пламени, смешанная с клубами серого дыма и градом металлических осколков.

Сквозь пролом, стреляя на ходу из тяжелых дробовиков, ворвались трое Блюстителей в матово-черных панцирях. Следом за ними на настил с яростным металлическим визгом вылетели две низкие, массивные тени.

Кибер-мастифы.

Твари были ужасны. Механические челюсти из хромированной стали скалились рядами зазубренных лезвий; мощные лапы с пневматическими поршнями впивались когтями в настил, выбивая снопы искр, а вместо глаз на бронированных черепах вращались алые триплексы инфракрасных сканеров.

— Контакт! — рявкнул головной силовик, вскидывая карабин. — В углу, у шахты! Огонь на поражение!

Грохот крупнокалиберной картечи разорвал пространство мастерской. Свинцовый шквал ударил по верстаку, превращая в щепки деревянные ящики и со звоном рикошетя от чугунного кожуха насоса.

Сайлас Кролл не растерялся. Старый гвардеец упал на колено, опер ствол своего оружия о край переборки и дважды нажал на спуск.

Оглушительный грохот его двенадцатого калибра смешался со стрельбой карателей. Заряд самодельной рубленой свинчатки ударил точно в грудь первому Блюстителю; композитный нагрудник выдержал, но чудовищная кинетическая энергия опрокинула стокилограммового бронированного бойца навзничь, сломав строй атакующих.

Но кибер-мастифы уже неслись вперед.

Один из псов, сжимая гидравлические пружины задних лап, взмыл в воздух над верстаком, целясь стальными клыками прямо в горло прикрывающему девочку Гарри.

Время для Гарри словно замедлило свой бег.

Ловецкое зрение и внутренняя магия включились мгновенно. Он видел каждую заклепку на бронированном черепе летящей твари; видел, как из ее пасти брызжет маслянистая охлаждающая эмульсия; видел отражение своего лица в красном триплексе сканера.

Гарри не стал уворачиваться. Он не стал пятиться.

Он резко выставил вперед правую руку с раскрытой ладонью и с силой, вложив в мысль всю резкость взмахнутого меча, ударил коротким беспалочковым импульсом *Диффиндо* прямо по толстой латунной трубе перегретого пара, проходившей вдоль потолка прямо над траекторией полета механического пса.

Тонкий, невидимый глазу серп концентрированного кинетического давления со свистом рассек металл.

Дюймовая труба лопнула с оглушительным, оглушающим хлопком.

Струя пара с температурой в четыреста градусов под чудовищным давлением ударила сверху вниз, прямо в летящего мастифа.

Раздался дикий визг пережигаемой электроники. Раскаленный пар мгновенно выжег оптические линзы сканера, расплавил синтетические сервокабели и сбил тяжелую пятидесятикилограммовую механическую тушу на пол, закрутив ее в кипящем белом водовороте. Пес забился в предсмертных судорогах, слепо клацая челюстями и круша обшивку настила.

Второй мастиф, опешив от термического удара, на долю секунды притормозил.

Этого мига Сайласу хватило с лихвой. Старик хладнокровно вогнал ствол дробовика прямо под нижнюю челюсть механической твари и спустил курок.

Бабах!

Голову мастифа разнесло на куски. Бронзовые шестеренки, брызги гидравлики и куски проводки веером брызнули по стенам, а обезглавленная туша рухнула под ноги набегающим карателям.

— В шахту! Прыгайте! — заорал Сайлас, перезаряжая оружие на ходу.

Гарри перекинул Мару через край ствола рудоспуска. Там, вдоль засаленной стены колодца, уходила вниз вертикальная скоб-лестница из тяжелого рифленого чугуна.

— Держись за скобы! Ногами перебирай, быстро! — крикнул он девочке, спуская ее на первую перекладину.

Мара, бледная как полотно, вцепилась маленькими пальцами в холодное железо и с поразительным для истощенного ребенка проворством начала спускаться в темноту.

Следом за ней на лестницу скользнул Гарри.

Сайлас прыгнул последним. Но перед тем, как исчезнуть в проеме, старый механик дотянулся здоровой рукой до массивного противовеса на стене — чугунной болванки весом в два центнера, удерживавшей аварийную противопожарную заслонку ствола.

— Передайте привет Вейну, сукины дети! — прорычал старик и изо всех сил рубанул топориком по удерживающему тросу.

Трос лопнул со звоном басовой струны.

Тяжелая, обитая асбестом и броневой сталью пятидюймовая заслонка с чудовищным скрежетом сорвалась с верхних направляющих и рухнула вниз, намертво запечатав вход в шахту рудоспуска.

Буквально через секунду по металлу заслонки с той стороны забарабанили пули и удары тяжелых кувалд, но пробить такую толщу брони не смог бы даже ручной гранатомет.

Они оказались в абсолютной, кромешной тьме.

Спуск по вертикальной шахте превратился в новое испытание на прочность. Железные скобы, вбитые в скальную породу сотни лет назад, шатались в пазах, покрытые толстым слоем скользкой черной плесени и жирного конденсата. Каждый шаг отдавался глухим металлическим звоном, уходящим вниз, в невидимую глубину.

Сайласу приходилось труднее всего. Его тяжелый титановый протез со скрежетом соскальзывал с влажного чугуна; старик тяжело, хрипло дышал, удерживая вес массивного тела на одних только руках и здоровой ноге. Металл протеза то и дело звонко ударялся о камень, но ветеран не издал ни единого стона, лишь глухо сплевывал сквозь зубы ругательства при каждом рывке.

Гарри двигался прямо под Марой. Он страховал каждое ее движение: его ладони, усиленные внутренней магией, не скользили по ржавчине, а цепко держали металл. Когда нога девочки сорвалась на осклизлой перекладине и она сдавленно вскрикнула, начав заваливаться назад, рука Гарри метнулась вверх с молниеносной ловкостью ловца, намертво перехватив ее за пояс и прижав к стене шахты:

— Держу, Мара. Не смотри вниз. Только на скобы.

— Я... я держусь, — всхлипнула девочка, снова находя опору под ногами.

Они спускались почти сорок минут.

Глубоко внизу, на головокружительной глубине, мрак начал постепенно рассеиваться, уступая место тусклому, призрачному зеленоватому свечению. Это светились исполинские колонии фосфоресцирующего подземного лишайника, покрывавшего стены древнего разлома, и испарения ядовитых отстойников Подулья.

Воздух здесь разительно отличался от атмосферы верхних хабов. В нем не было сухого жара паровых котлов и едкой гари мануфакторий. От каменных стен веяло промозглой сыростью, затхлой гнилью прелых отходов, химической гарью забытых веками свалок и могильным, первобытным холодом недр планеты.

Наконец скоб-лестница оборвалась, выведя их на широкий, наклонный настил заброшенной перегрузочной платформы горизонта Двенадцать.

Мара без сил опустилась на ржавый настил, прижав колени к груди. Сайлас спрыгнул с последней ступеньки, тяжело осел на ящик из-под снарядов и со звоном отстегнул ремни фиксации протеза, массируя побагровевшую, натертую до крови культю.

— Дошли... чтоб их черти драли... — прохрипел старик, жадно припадая к горлышку своей солдатской фляги.

Гарри подошел к краю настила и посмотрел вперед.

Перед ними простирался Подулей.

Безграничный лабиринт из циклопических руин: рухнувшие сотни лет назад мосты-виадуки, гигантские заросшие светящимся мхом цистерны величиной с соборы, ржавые остовы брошенных карьерных шагоходов и текущие среди завалов мутные реки ядовитого химического шлама. Ни одного звука работающего станка. Ни одного голоса из репродуктора. Лишь тяжелая, давящая тишина заброшенного склепа цивилизации.

Сверху, сквозь многометровую толщу железобетона и стали, доносился едва различимый, затухающий гул сирен.

Там, наверху, остался привычный, размеренный мир Империума с его сменами, пайками трупного протеина и молитвами в базилике.

Здесь же, на самом дне, начиналась дикая земля изгоев, мутантов и бродячих хищников, где человеческая жизнь стоила ровно столько, сколько стоил заряд в твоем оружии.

Гарри поправил на плечах офицерское пальто и сжал кулаки.

Охота Проктора Вейна осталась позади, за запечатанной бронеплитой. Но здесь, во тьме нижних горизонтов, им предстояло начать новую войну.

Войну за право оставаться живыми.

Глава 13. Дорога в Сточный Провал

Холод подулья вгрызался в кости медленно, но неотвратимо.

Здесь не было ветра в привычном понимании — вместо него над заброшенной платформой гулял сырой, липкий сквозняк, пахнущий застойной болотной жижей, медным купоросом и прелым ветошным тленом. Он проникал под сукно шинели, холодил влажную от пота спину и оседал на ресницах мелкими, едкими каплями химической взвеси.

Сайлас Кролл сидел на перевернутом цинке из-под патронов, туго затягивая кожаные ремни фиксации своего протеза. Его зубы были стиснуты до скрипа; на висках пульсировали сизые жилы. Закончив с ремнями, старик зафиксировал замок медной проволокой, тяжело поднялся и несколько раз топнул вороненой железной ступней по настилу, проверяя надежность крепления.

— Держит, черт бы ее побрал... — проворчал он, вытирая замасленной тряпкой пот со лба. — Так, инвентаризация. Слушайте оба.

Ветеран выложил содержимое своих карманов и подсумков на плоский камень:

Восемнадцать патронов двенадцатого калибра с тяжелой рубленой свинчаткой. Три пустых жестяных коробка. Половина армейской фляги с остатками чистого спирта. Два керамических картриджа для фильтрации воды — потертых, но еще целых. Старый штык-нож с обломанным кончиком, моток асбестового шнура, точильный брусок и закопченный солдатский котелок.

Богатство для бродяги Подулья, но слезы для троих беглецов, отрезанных от складов и раздаточных пунктов.

Мара сидела на корточках, прижавшись плечом к ноге Гарри. Ее губы посинели от холода, тонкое ситцевое платье промокло насквозь во время спуска по осклизлым скобам, а зубы выбивали мелкую, жалобную дробь.

Гарри не раздумывая расстегнул тяжелое офицерское пальто, снял его и накинул на плечи девочки, плотно запахнув широкие суконные полы и подняв воротник до самых ее ушей. Пальто укутало ее до самых пят, словно тяжелое одеяло.

— А как же ты?.. — прошептала Мара, поднимая на него глаза, полные испуганной благодарности. — Ты же сам замерзнешь...

— Я не замерзну, — спокойно ответил Гарри.

И это было чистой правдой. Стоило сырому воздуху коснуться его груди сквозь тонкий брезент рабочей робы, как золотое перо феникса на запястье отозвалось ровной, мягкой волной тепла. Энергия побежала по кровеносным сосудам, согревая тело изнутри и создавая невидимый термический барьер, не позволявший ледяной сырости пробраться к легким.

Сайлас покосился на мальчика своим единственным серым глазом, но промолчал. Старик уже начал привыкать к тому, что законы природы рядом с этим очкариком работают через пень-колоду.

— Сидеть на перегрузочной нельзя, — сказал ветеран, закидывая дробовик на плечо. — Сюда часто спускаются дикие падальщики со свалки десятого горизонта. Нам нужна база. Сухая, глухая и с одним входом, чтоб не обошли со спины.

— Ты знаешь такое место? — спросил Гарри, поправляя разбитые очки.

— Знаю одно логово, — кивнул старик, глядя в темноту разлома. — Лет пять назад, когда мы вели зачистку мятежных штолен, наткнулись на вентиляционную турбину «Аквила-9». Ее забросили еще во времена первого восстания, лет двести назад. Корпус из корабельной брони, стоит на скальном выступе над главным сточным каналом. Зайти туда можно только по одному узкому мостику. Если укрепимся там — черта с два нас кто выкурит без тяжелых минометов.

Они двинулись в путь.

Дорога через двенадцатый горизонт напоминала путешествие по дну мертвого океана.

Здесь не было прямых улиц. Тропа петляла среди циклопических завалов рухнувших строительных конструкций: огромные плиты прессованного шлака лежали вповалку, оплетенные толстыми, свисающими кабелями толщиной с мачты парусников. Повсюду сочилась вода — мутная, пузырящаяся едкой пеной жижа текла по ржавым желобам, срываясь водопадами в черные провалы сточных коллекторов.

На влажных каменных стенах пышным цветом цвела подземная жизнь. Исполинские грибы-дождевики с шляпками размером с обеденный стол источали приторный дух гнили; светящийся зеленоватый лишайник освещал путь призрачным, мертвенным сиянием, в котором тени троих путников казались длинными, изломанными чудовищами.

Сайлас шел впереди, опираясь на выломанный железный прут вместо трости. Каждый шаг ветерана сопровождался глухим лязгом металла о камень.

— Под ноги смотри в оба, Гарри, — не оборачиваясь, бросал старик сквозь зубы. — Видишь вон ту лужицу с радужной пленкой? Наступишь — подошва твоих хваленых ботинок сойдет за три секунды, а кости пальцев сварит в желе. Это дренаж с гальванических цехов. А вон там, под сводом, видишь пучки черных сосулек?

Гарри поднял голову, вглядываясь в темные своды пещеры.

— Вижу.

— Это шлемокрылы, — проворчал старик. — Слепые летающие твари величиной с собаку. Падают на тепло тела, вцепляются когтями в затылок и выпивают кровь через полую трубку в клюве. Иди ровно, руками не маши, свет фонаря на них не наводи.

Гарри почувствовал, как Мара вцепилась в его локоть, мелко вздрагивая при каждом шорохе. Он мягко накрыл ее пальцы своей ладонью, передавая частицу своего спокойствия:

— Всё хорошо, Мара. Мы рядом.

Через два часа изнурительного марша по скользким от тины фермам впереди показался исполинский силуэт.

Турбина «Аквила-9» была монументальна.

Это было титаническое цилиндрическое сооружение диаметром метров в двадцать, вмонтированное прямо в монолитную скальную толщу на высоте тридцати метров над ревущим сточным каналом. Чугунный кожух, заклепанный броневыми болтами величиной с человеческую голову, покрылся вековой коркой темно-коричневой ржавчины, но стоял несокрушимо, как крепостной бастион. К узкому ревизионному люку в центре кожуха вел единственный подвесной мостик из рифленых металлических трапов, подвешенный на толстых ржавых цепях.

— Пришли, — с облегчением выдохнул Сайлас, останавливаясь перед мостиком. — Обитель блаженных, мать ее за ногу.

Они осторожно перешли по шатающемуся над пропастью настилу и проникли внутрь через овальный шлюзовой люк.

Внутри турбины оказалось удивительно сухо и относительно тепло.

Лопатки гигантского ротора давно заклинило намертво, образовав массивный стальной лабиринт внутренних перегородок. В центре, прямо в ступице вала, располагалась просторная круглая полость — бывший пост технического обслуживания. Здесь не было сырости; пол был устлан толстым слоем сухой минеральной изоляции, а в потолочной нише сохранилась вентиляционная отдушина, уходящая высоко вверх, обеспечивая естественную тягу воздуха.

Сайлас первым делом достал из угла тяжелый стальной лом и заклинил им наружную створку люка изнутри, оставив лишь узкую щель для наблюдения:

— Теперь мы дома. Мара, садись на маты, снимай мокрые тряпки. Гарри, за мной. Надо обустроить очаг, пока последние силы не вышли.

Следующий час прошел в размеренной, привычной для солдата работе.

Гарри нарезал ножом куски старой смоляной оплетки от бронированных кабелей — плотная синтетическая резина, пропитанная битумом, горела ровным, почти бездымным желтым пламенем, давая густой, устойчивый жар. В центре ступицы они соорудили очаг из огнеупорных кирпичей, выломанных из футеровки кожуха.

В подвешенном над огнем котелке закипела вода.

Сайлас трижды прогнал мутную воду из подземного ручья через самодельный фильтр из песка, дробленого угля и ткани, а затем щедро засыпал в кипяток сушеные крошки армейского хлеба и полоски белого древесного лишайника, который Гарри срезал со скал по дороге.

Запахло простой, грубой, но горячей солдатской похлебкой.

Они ели молча, по очереди передавая друг другу единственную оловянную ложку. Горячая жижа обжигала губы, разливаясь по телу благословенным теплом и снимая напряжение бесконечного бегства. Мара съела свою порцию до последней капли, ее щеки наконец порозовели, а веки начали слипаться от непреодолимой усталости.

Свернувшись калачиком на куче сухой минеральной ваты прямо под офицерским пальто Гарри, девочка уснула за считанные секунды. Ее дыхание стало ровным, глубоким и спокойным.

Сайлас сидел у догорающего очага, не спеша чистя затвор дробовика куском масляной ветоши. В отблесках желтого пламени его лицо с бронзовым окуляром казалось выкованным из старого темного чугуна.

— Вот что я скажу тебе, парень, — негромко произнес старик, не поднимая глаз от вороненого металла. — В учебке на Каллисто комиссары вбивали нам в башку одно: «Император защитит. Трон превыше всего. Твоя жизнь — ничто». Красивые слова для парадов в Верхнем Шпиле.

Ветеран поднял затвор, проверил плавность хода пружины и щелкнул металлом:

— Но здесь, на дне... Бог-Император слишком далеко. Его свет сюда не пробивается сквозь километры скалы. Здесь работает только одно правило: прикрой спину тому, кто рядом, и молись, чтоб он не бросил тебя, когда кончатся патроны. Ты сегодня не бросил девчонку. И меня не бросил, старого калеку. За это... за это я сниму перед тобой каску, будь ты хоть трижды ведьма из древних сказок.

Гарри посмотрел на старика. В груди разлилось теплое, забытое чувство братства — то самое, которое связывало его с Роном и Гермионой в палатке посреди лесов Дин.

— В моем мире говорили: важно не то, кем ты родился, а то, каким ты стал, — тихо ответил Гарри.

Сайлас усмехнулся — коротко, в усы:

— Умные люди говорили. Жаль, у нас таких быстро расстреливают за нарушение субординации.

Старик поднялся, переложил дробовик на колени Гарри и указал на маты:

— Ложись, поспи три часа. Я возьму первую стражу. Потом разбужу тебя — сменишь меня до условного рассвета. Спать надо по очереди, здесь твари чуют тепло живого тела за версту.

Гарри не стал спорить. Он прилег рядом с Марой, подложив руку под голову.

Сон пришел быстро, но был чутким. Ровно через три часа Сайлас тронул его за плечо; Гарри мгновенно открыл глаза, бесшумно поднялся и занял пост у смотровой щели люка.

Снаружи раскинулась безмолвная громада Подулья.

Над мутными, фосфоресцирующими водами сточного канала лениво клубился зеленоватый туман. Где-то вдали, за километрами руин, эхом прокатился далекий трубный рев неведомой подземной твари, но здесь, в стальном чреве древней турбины, горел их маленький, тихий огонек.

Гарри прижал ладонь к груди, нащупав через брезент обломок палочки.

Они были на самом дне ада. Без дома, без припасов, вне закона.

Но у них была крепость. Были патроны. И была вера друг в друга, которую не смогла выжечь никакая инквизиция на свете.

Глава 14. Рождение нового фокуса

Утро в чреве заброшенной турбины не принесло рассвета.

О наступлении нового дня возвестило лишь изменение подземного гула: где-то далеко наверху, сквозь километры каменных перекрытий, натужно завыли распределительные насосы следующей смены, и по сточному каналу под мостиком хлынула новая волна мутной, пенящейся жижи. Воздух стал чуть теплее, наполнившись запахом аммиака и свежего машинного шлака.

Сайлас Кролл проснулся первым, зашелся в тяжелом, надсадном кашле и долго растирал затекшую поясницу, кряхтя и проклиная сырость Подулья. Мара еще спала, уютно свернувшись под офицерской шинелью Гарри; ее маленькое лицо во сне казалось совсем безмятежным, почти детским, лишенным той затравленной фабричной маски, с которой он встретил ее на ткацкой мануфактуре.

Гарри сидел у потухшего очага, разглядывая собственную правую руку.

Кожа на пальцах и предплечье шелушилась, покрытая мелкими багровыми волдырями. Вчерашний трюк с перегретым паром и рассечением трубы с помощью бесконтрольного *Диффиндо* дался недешево: человеческая биология не была приспособлена для пропускания через себя нефильтрованных потоков сырой энергии. Каждый раз, когда он кастовал вовне без проводника, его плоть принимала на себя колоссальную термическую и кинетическую отдачу, а граница его ауры опасно вибрировала, грозя прорвать ткань реальности.

Ему нужен был инструмент.

Но классическая волшебная палочка из тонкого, хрупкого дерева — вроде его расколотого остролиста — в этих железных трущобах была бесполезна. Она сломалась бы в первой же рукопашной схватке, сгнила бы от едкой кислотной росы или сгорела в выхлопе прометия. В мире, где правили броневая сталь, свинец и цепные пилы, оружие мага должно было обладать прочностью корабельного шпангоута.

Сайлас, хромая на несмазанном протезе, подошел к мальчику и опустился на ящик напротив. Его серый глаз внимательно проследил за тем, как Гарри разминает обожженные пальцы.

— Руки горят, да? — негромко спросил старик, доставая из кармана трубку и кисет с сушеным мхом. — У нас в полку у тяжелых огнеметчиков такое бывало, когда сопла форсунок забивало нагаром. Обратная вспышка в рукав.

— Что-то вроде того, — сдержанно кивнул Гарри.

Старик выпустил струйку горьковатого дыма, помолчал пару минут, глядя в темноту вентиляционной шахты, а затем полез в свой выцветший армейский сидор.

Пошарив на самом дне среди ветоши и запасных крепежных гаек, ветеран вытащил на свет тяжелый предмет, завернутый в кусок промасленной брезентовой парусины.

Развернув ткань, Сайлас положил на плоский камень верстака старый штык-нож.

Это было внушительное, хищное армейское оружие. Почти сорок сантиметров общей длины, из которых тридцать приходилось на массивный, тяжелый клинок из темной кованой пластали с глубоким долом по центру и широким скосом обуха. Рукоять была набрана из рифленого черного бакелита, с массивным стальным навершием и широкой бронзовой крестовиной с пазом для крепления к стволу лазгана. Острие клинка было слегка затуплено — видать, им не раз вскрывали ящики со снарядами, — но металл дышал первобытной, несокрушимой мощью фабричной штамповки далеких Миров-Кузниц.

— Паттерн «Люций», модель семьдесят восемь, — глухо произнес Кролл, погладив пальцем шершавую вороненую сталь. — Выдали на складах Каллисто в первый день службы. Имперская штамповка, легированная ванадием и молибденом. Я им траншеи копал, консервы вскрывал, горло культистам резал в рукопашной. Настоящая сталь, парень. Не та жестяная дрянь, которую сейчас клепают для штрафных рот. Забирай.

Гарри осторожно взял нож в руку.

Оружие легло в ладонь с идеальным, непривычно плотным балансом. Тяжесть металла не тянула кисть вниз — клинок ощущался естественным продолжением предплечья. Центр тяжести находился ровно на крестовине, а рифленый бакелит рукояти намертво впивался в кожу, не позволяя пальцам соскользнуть даже в сырости.

Но главное было в другом.

Когда Гарри едва заметно шевельнул внутренней магией, металл клинка отозвался! Плотная, кристаллическая решетка закаленной пластали не отвергла импульс, как это делали ржавые чугунные трубы хаба. Она приняла каплю золотого огня, вобрав ее в себя и заставив вороненую поверхность на долю секунды слабо, глубоко потеплеть.

Гарри поднял глаза на старика:

— Сайлас... у тебя есть сверла и тиски?

Ветеран усмехнулся в усы, выпустив клуб сизого дыма:

— В инструментальном рундуке на лопатках ротора есть ручная дрель и тиски слесарные, третий номер. А чего ты удумал, шаман? Заточить хочешь?

— Хочу сделать оружие, — просто ответил Гарри.

Следующие три дня превратились для мальчика в непрерывную, филигранную работу, в которой слесарное мастерство сливалось с древней магией его предков.

В глубине турбины, при свете масляного фитиля, он закреплял клинок в массивных губках тисков. Металл был невероятно твердым — обычный напильник лишь скользил по нему со свистом, выбивая мелкие искры. Пришлось использовать алмазный надфиль и едкую кислоту, которую Сайлас добыл из старых аккумуляторов.

Сначала Гарри занялся рукоятью.

Сняв бакелитовые накладки, он с помощью ручной дрели и закаленного сверла высверлил внутри стального хвостовика клинка продольную полость — узкий, глубокий канал диаметром в три миллиметра.

Затем он размотал повязку на левом запястье.

Золотое перо феникса легло на чистый лоскут сукна. Оно трепетало, словно живое, мягко пульсируя теплым солнечным светом в темноте подземного бункера. Мара, проснувшись, сидела рядом, затаив дыхание, и завороженно смотрела на светящуюся реликвию:

— Оно живое, Гарри?..

— Живое, — тихо улыбнулся он. — Это память о птице, которая не умеет умирать.

Гарри аккуратно, используя тонкие пинцеты Кролла, ввел перо внутрь высверленного канала в хвостовике ножа. Золотая сердцевина легла вдоль металла точно по оси баланса.

Затем началось самое сложное.

Взяв расплавленный на углях свинец из стреляных гильз и немного медной стружки, Гарри намертво залил входное отверстие в навершии рукояти, запечатывая перо феникса внутри монолитной пласталевой гильзы. Теперь перо было защищено слоем несокрушимой брони: ни вода, ни огонь, ни механический удар не могли повредить святыню.

Но этого было мало.

Энергию нужно было направлять. Ей нужны были русла, чтобы она не рассеивалась впустую и не рвала ткань окружающего пространства.

Используя острый победитовый резец и капли кислоты, Гарри принялся методично наносить на широкие боковые грани клинка древние руны. Это не были символы Темных Богов Варпа, от которых тошнило местных жителей. Это были древние кельтские знаки друидов и защитные вязи Хогвартса: руны Солнца, руны Удержания, руны Текучей Воды и знаки несокрушимой Железной Воли.

Каждую линию он прорезал в металле часами, вкладывая в нажим резца частицу собственного намерения. Кислота шипела, выедая металл на глубину волоса; Гарри втирал в готовые бороздки тончайшую медную проволоку, создавая проводящий контур вдоль всего лезвия — от крестовины до самого острия.

К исходу третьего дня работа была закончена.

Клинок преобразился. Вороненая сталь приобрела глубокий, иссиня-черный матовый оттенок. Вдоль широкого дола вилась сложная, геометрически безупречная золотисто-медная вязь рунических знаков, почти невидимая под слоем оружейной смазки, пока оружие спало. Заново подогнанные щечки рукояти Гарри обмотал полосой прочной кожи, пропитанной смолой.

Оружие весило чуть больше семисот граммов, но в руке казалось невесомым, как сухое перо.

— Ну что, покажешь свою поделку? — раздался за спиной хриплый голос Сайласа. Старик подошел ближе, скрестив руки на груди и с интересом разглядывая модифицированный штык.

Гарри молча поднялся.

Он встал посреди ступицы турбины. Вдохнул холодный воздух Подулья, опустил ментальные щиты окклюменции, запечатывая разум от внешнего мира, и сжал пальцы на рукояти.

*«Проснись»,* — мысленно приказал он.

Он послал короткий импульс из сердечного ядра прямо в ладонь.

Рукоять мгновенно отозвалась ласковым, пульсирующим жаром. Золотое перо феникса внутри хвостовика вспыхнуло, передавая энергию руническим контурам, а те распределили поток вдоль всей режущей кромки.

Раздался тихий, высокий, поющий звук — похожий на звон тончайшего хрустального бокала на ветру.

Вдоль лезвия штык-ножа возникло едва заметное, призрачное изумрудное марево толщиной в доли миллиметра. Никаких вспышек. Никаких молний. Лишь воздух вокруг клинка мелко, с мономолекулярной частотой завибрировал, рассекая пылинки на лету.

Гарри подошел к брошенному обрезку двутавровой стальной балки толщиной в два дюйма — тому самому сорту конструкционной стали, из которого варили обшивку тяжелых бронетранспортеров.

Он не стал делать широкого замаха. Он просто плавно, сверху вниз, опустил клинок на металл.

Не раздалось ни скрежета, ни звона.

Тяжелая легированная пласталь балки разошлась перед лезвием с тихим, влажным вздохом, словно Гарри резал теплый кусок сливочного масла на кухне у миссис Уизли. Нож прошел сквозь монолитную двухдюймовую плиту до самого настила, не встретив ни малейшего сопротивления.

Гарри выдернул клинок и провел пальцем по срезу.

Края металла были зеркально-гладкими, абсолютно холодными и ровными, словно их обработали прецизионным лазером высшего класса.

А главное — вокруг стояла абсолютная, благословенная тишина.

Варп молчал. Ни единого шороха в голове, ни капли инея на переборках. Плотное тело металла и запечатанная рунами медная оплетка сработали как идеальный громоотвод, замкнув магический контур внутри материального предмета и не позволив ни единой искре выплеснуться в невидимый океан за гранью.

Сайлас Кролл стоял, выронив трубку из открытого рта. Единственный живой глаз старого ветерана вылез из орбиты, а бронзовый окуляр с диким, паническим писком крутил линзы, тщетно пытаясь замерить плотность силового поля:

— Во имя всех святых на Золотом Троне... — хрипло, едва слышно выдавил старик, оседая на ящик. — Силовой меч... Без генераторного ранца... Без силовых кабелей... Парень, ты хоть понимаешь, ЧТО ты сейчас сделал?! За такой клинок любой капитан вольных торговцев отдал бы свой крейсер вместе с командой!

Гарри разжал ладонь. Изумрудное марево мгновенно погасло, клинок снова стал обычным темным штыком с медной насечкой.

Он бережно вогнал нож в старые кожаные ножны на поясе и защелкнул фиксатор.

— Это не силовой меч, Сайлас, — спокойно ответил Гарри, взглянув на старика сквозь треснувшие стекла очков. — Это просто инструмент. Чтобы защитить наш дом.

Мара подошла к нему, робко погладила пальцами шершавую рукоять и улыбнулась — тепло, открыто и спокойно.

Теперь они не были беззащитными жертвами на дне чужого склепа.

У них была крепость. Были патроны. А в руках Гарри Поттера теперь пела древняя, несокрушимая сталь, готовая рассечь любую броню, которую пошлет за ними этот безжалостный мир.

Глава 15. Ржавая чахотка

Две недели относительного покоя в чреве заброшенной турбины «Аквила-9» пролетели как один длинный, монотонный, но удивительно теплый день.

Жизнь на дне Подулья подчинялась простым, суровым, почти первобытным законам. Здесь не было циклических сирен фабричной смены, не было окриков надсмотрщиков и парализующего страха перед карательными облавами Блюстителей. Был лишь стальной круг ступицы, потрескивающий желтым пламенем очаг и размеренный труд троих людей, нашедших друг друга среди ржавого кладбища цивилизации.

Гарри регулярно уходил на дальние разведывательные вылазки в заброшенные технологические тоннели одиннадцатого и двенадцатого горизонтов.

Его тело, подпитанное внутренним огнем феникса, с каждым днем становилось всё более выносливым и быстрым. Он научился неслышно ступать по скользким от тины фермам, перепрыгивать через пятиметровые провалы между мостками и ориентироваться в лабиринте труб без компаса, полагаясь на обострившееся чутье ловца. Из походов он приносил драгоценную добычу: слепую пещерную рыбу с белым, жирным мясом, которую ловил в затопленных коллекторах самодельной острогой; пучки съедобного древесного лишайника, заменяющего овощи; обрезки медной проволоки и чистые латунные гильзы для Сайласа.

Сайлас Кролл, заперевшись внутри крепости, чувствовал себя на своем месте.

Старый солдат обустроил в глубине ступицы настоящую оружейную мастерскую. Он часами сидел у верстака, методично перебирая свой дробовик, выплавляя из подобранных свинцовых пломб тяжелую картечь и снаряжая гильзы самодельным дымным порохом, который варил из серы, селитры и древесного угля. По вечерам, когда в котелке булькала рыбная похлебка, старик раскуривал трубку и неторопливо рассказывал о своей далекой родине — аграрном мире Таллас, где небо было лазурным, а пшеничные поля простирались до самого горизонта, пока его не забрали в штрафной полк СПВО.

Мара расцвела так, как цветут редкие подземные цветы, пробившиеся к источнику тепла.

В тепле и сытости ее бледное, исхудавшее лицо налилось живой кровью, в серых глазах пропал тупой фабричный страх, уступив место живому детскому любопытству. Она перешивала брезентовые лохмотья в удобные походные куртки, помогала Сайласу чистить гильзы, а по вечерам Гарри учил ее читать: на закопченной стальной переборке куском белого мела он выводил буквы, а девочка старательно, шевеля губами, складывала из них простые слова: *дом, огонь, хлеб, небо*.

Казалось, они построили свой маленький, несокрушимый бастион посреди бескрайнего океана тьмы и распада.

Но Подулей никогда не отпускал своих пленников просто так.

Беда пришла внезапно, на исходе третьей недели.

Утром Мара не встала к очагу, чтобы раздуть угли. Когда Гарри подошел к ее лежанке в дальнем углу ступицы, чтобы позвать к завтраку, девочка лежала на спине, сжав маленькие кулачки до побелевших костяшек. Ее лоб пылал сухим, страшным, обжигающим жаром, от которого ткань офицерской шинели под ее головой казалась раскаленным железным листом.

Дыхание вырывалось из узкой детской груди короткими, свистящими, судорожными толчками. При каждом вдохе где-то глубоко в легких раздавался жуткий, влажный, булькающий хрип — словно в грудной клетке перекатывались пузыри густой болотной жижи.

— Мара?.. — тихо позвал Гарри, опускаясь на колени и касаясь ее горячего виска.

Кожа девочки была сухой, неестественно горячей и шершавой, как ржавчина на бронеплите.

Внезапно ее тело выгнулось короткой, мучительной судорогой. Девочка распахнула мутные, подернутые белесой пленкой глаза, зашлась в глухом, захлебывающемся кашле и выплюнула на ладонь густой сгусток черновато-зеленой мокроты, пахнущей тухлым мясом и медным купоросом.

На ее тонкой шее, прямо под челюстью, сквозь прозрачную кожу начали проступать ветвящиеся черные нити — словно ядовитая плесень пустила корни прямо по кровеносным сосудам.

Сайлас Кролл, услышав этот страшный, клокочущий хрип, выронил из рук тяжелый шомпол. Металл с гулким звоном отскочил от настила.

Старик в три тяжелых прыжка, наплевав на ноющее колено, подскочил к лежанке, грубо откинул край одеяла и заглянул в горло девочки. Его единственный серый глаз расширился от неописуемого ужаса, а бронзовый окуляр с диким, паническим визгом провернул линзы, судорожно фокусируясь на черных венах.

— Во имя Отца на Терре... — хрипло, едва слышно выдохнул ветеран. Его лицо мгновенно стало серым, как зола в остывшей печи. — Только не это... Только не чертова чахотка...

— Что это, Сайлас?! — резко спросил Гарри, ощущая, как внутри всё сжимается в ледяной комок. — Что с ней?!

— Ржавая чахотка, — со свинцовой, мертвой безысходностью в голосе ответил старик. — Черная гниль легких... Биологическая зараза из самых древних могильников Подулья. Она поднимается из глубоких шламоотстойников, когда на верхних уровнях сбрасывают отработанный реагент. Воздух впитывает споры, и они прорастают в легких за считанные часы.

Кролл опустился на колени рядом с девочкой, тяжело и прерывисто дыша:

— Инфекция заживо сжигает дыхательные пути. Сначала температура, потом черная кровь, потом черные вены на шее... Через двое суток легочная ткань превращается в сплошной кровавый гной. Человек просто захлебывается собственной сгнившей плотью в сознании. Никакой чай, никакие травы, никакой спирт тут не помогут. Это не болезнь, парень. Это проклятый биологический мор.

Гарри приложил ладонь к груди девочки.

Под его пальцами сердце Мары колотилось с чудовищной, судорожной частотой — как у пойманной в силки птицы. Он попытался послать сквозь кожу согревающий импульс пера феникса, но натолкнулся на вязкое, омерзительное сопротивление: зараза имела потусторонний, гнилостный оттенок. Она питалась теплом ее жизни, с жадностью пожирая ткани и становясь от магического тепла лишь агрессивнее. Чтобы выжечь эту скверну чистой внутренней энергией, требовалась ювелирная, хирургическая концентрация, которой он пока не владел, либо мощный материальный медикаментозный катализатор.

— Должно быть лекарство, — отчеканил Гарри. В его голосе не было паники — лишь холодная, звенящая сталь бойца, оценивающего диспозицию перед атакой. — Ты двадцать лет прослужил в армии, Сайлас. Армия не оставляет целые полки гнить в окопах от первой попавшейся подвальной плесени. Чем вас лечили на Каллисто?!

Сайлас тяжело сглотнул, глядя на темнеющие прожилки на висках девочки:

— Есть лекарство. Армейский стим-блокатор «Панацелин-Форте». Синтетический антитоксин шестого класса с солями серебра и очищенным прометием. Если вколоть две ампулы внутримышечно в первые сутки — зараза сгорает без следа за шесть часов. Но его нет на складах для рабочих. В нашем секторе Подулья все медицинские запасы держат под собой «Шлаковые Псы».

— Кто такие? — коротко бросил Гарри.

— Банда отморозков, — сплюнул старик. — Беглые каторжники из штрафных рот, мутанты и подпольные химики. Они захватили старую насосную станцию Сток-4 на десятом горизонте. Там у них укрепленный форт и химический реактор. Они выкачивают армейские запасы с верхних складов через коррумпированных прапорщиков Муниторума и бодяжат тяжелые боевые стимуляторы для всего сектора.

Сайлас бессильно опустил широкие, покрытые рубцами ладони:

— Но они не продают Панацелин за красивые глаза, Гарри. Одна ампула у них стоит пятьдесят литров чистого авиационного прометия или полукилограммовый слиток золота. А если у тебя нет ценностей... они берут живым товаром. Здоровыми девчонками и мальчишками для работы в парах химических реакторов. Там люди слепнут за месяц и сгорают за полгода.

Старик посмотрел на метавшуюся в бреду Мару, и в его единственном глазу блеснула скупая, злая слеза бессилия:

— У нас нет прометия. У нас нет золота. Она сгорит до завтрашнего заката, парень... Мы опоздали. Мы ничего не можем сделать против целой банды...

Гарри медленно поднялся на ноги.

В его изумрудных глазах за треснувшими стеклами очков больше не осталось ни тени сомнений. Была лишь та самая ледяная, абсолютная ярость, с которой он когда-то вставал перед василиском в Тайной Комнате и шел на смертный бой в Запретный Лес.

Он подошел к верстаку.

Взял с полки тяжелые кожаные ножны с модифицированным штык-ножом «Люций» и решительно пристегнул их к широкому армейскому ремню поверх брезентовой робы. Пальцы привычно проверили фиксатор рукояти — оружие выходило с едва слышным шелестом вороненой стали. Затем Гарри достал моток прочной медной проволоки и длинные полосы плотной резины от автомобильной камеры, лежавшие в ящике с инструментами.

Опустившись на ящик, он принялся туго, виток за витком, обматывать резиной подошвы своих тяжелых гвардейских ботинок, намертво фиксируя ее проволокой. Теперь кованая сталь подошв была скрыта толстым демпфирующим слоем, превращавшим каждый его шаг по железу в абсолютную, бесшумную поступь тени.

Сайлас ошарашенно наблюдал за его приготовлениями:

— Ты что творишь, парень?! Ты... ты спятил к чертям собачьим?!

— Я иду на Станцию Сток-4, — спокойно, ровным голосом произнес Гарри, проверяя натяжение ремней на запястьях.

— Да тебя там на фарш пустят! — вскочил старик, нависая над ним и стуча протезом по настилу. — Там тридцать вооруженных головорезов! У них крупнокалиберные стабберы, автоматические дробовики, цепные топоры! Входы заминированы растяжками из гранат, по периметру сидят часовые с прожекторами! Ты туда даже на сотню метров не подойдешь — тебя разорвут на куски и бросят в чан с кислотой!

Гарри поднял голову и посмотрел ветерану прямо в единственный глаз.

В этот миг Сайлас Кролл невольно замолчал, отшатнувшись на полшага. Перед ним стоял не беглый сирота. Перед ним стоял закаленный командир подпольного сопротивления, прошедший через войну, где враги убивали одним шепотом, а в небесах кружили пожиратели душ.

— Они не умеют воевать в темноте, Сайлас, — тихо, леденящим тоном произнес Гарри. — Они просто пьяные уголовники со стабберами. А я охотился на тех, кто был в сотни раз страшнее и умнее их.

Гарри подошел к лежанке, опустился на одно колено и осторожно, невесомым прикосновением убрал прилипшую к мокрому лбу девочки пепельную прядь.

— Держись, Мара, — шепотом сказал он, и в его голосе прозвучала тихая клятва. — Я принесу лекарство. Слышишь меня? Держись за жизнь изо всех сил.

Девочка слабо, судорожно шевельнула пальчиками, коснувшись его рукава, словно хватаясь за последний якорь в бушующем море смерти.

Гарри поднялся и повернулся к старику:

— Оставайся с ней, Сайлас. Каждые полчаса смачивай ей губы чистой водой. На лоб клади влажную тряпку, сбивай жар. Если начнется приступ — переворачивай на бок, чтоб не захлебнулась мокротой. И держи дробовик на коленях.

— Гарри... — хрипло выдохнул старый солдат, и его прокуренный голос предательски дрогнул. — Не делай этого. Ты один...

— У меня есть нож, — коротко ответил мальчик, коснувшись рукояти штыка. — И у меня есть цель. Жди меня к рассвету.

Он не стал слушать дальнейших уговоров.

Одним плавным, пружинистым движением Гарри выскользнул в овальный люк турбины и ступил на узкий подвесной мостик.

Снаружи, с невидимого пятисотметрового свода Подулья, хлестал тяжелый, маслянистый химический ливень. Капли ядовитой воды с тихим шипением разбивались о ржавый чугун настила, наполняя пространство едким серным паром. Внизу, в тридцати метрах под ногами, бешено ревел мутный поток сточного канала, уносящий тонны ядовитых нечистот в бездну нижних горизонтов.

Гарри натянул на голову глубокий капюшон шинели, проверил баланс клинка и бесшумно, словно ночной призрак, растворился в зеленоватом светящемся тумане, уходя по настилу во тьму десятого горизонта.

В этот вечер Подулей еще не знал, что на его ржавые тропы вышел охотник, для которого законы бандитского мира не значили ровным счетом ничего.

И этот охотник шел забирать жизнь своего друга. Любой ценой.

Глава 16. Рейд во тьме

Химический ливень превратил тропы десятого горизонта в осклизлое, пенящееся месиво.

Капли ядовитой воды с шипением разъедали ржавую окалину на заброшенных трубах, а в низинах стоял густой, едкий туман, пахнущий тухлыми яйцами и азотной кислотой. Гарри двигался сквозь эту ядовитую мглу быстро, низко пригибаясь к настилу и ступая мягко, словно лесной кот.

Резиновые полосы, намертво притянутые медной проволокой к подошвам его ботинок, полностью глушили звуки шагов. Ни скрипа железа, ни всплеска грязи.

Спустя сорок минут быстрого марша сквозь руины впереди показались огни Станции Сток-4.

Это была настоящая подземная крепость.

Когда-то станция служила узловой насосной станцией магистрального стока, но банда «Шлаковых Псов» превратила ее в неприступный форт. Центральный корпус из толстого железобетона был обнесен двумя рядами спирали Бруно и противоосколочными щитами из рифленой брони. На двух смотровых вышках мерно поворачивались мощные галогеновые прожекторы, полосуя белыми лучами подступы, а в амбразурах темнели спаренные стволы тяжелых крупнокалиберных стабберов.

В воздухе над станцией висел тяжелый, приторно-сладкий дух химических реактивов, жженой синтетики и дешевого табака.

Гарри замер в глубокой тени рухнувшей водонапорной колонны в сотне метров от внешнего периметра.

Обычный человек полез бы через ворота или попытался перерезать колючую проволоку, тут же нарвавшись на растяжку из гранат или пулеметную очередь. Но Гарри Поттер смотрел на мир глазами ловца, привыкшего оценивать трехмерное пространство на бешеной скорости.

Его взгляд скользнул вверх.

Над главным корпусом станции, на высоте двадцати пяти метров, проходила толстая труба аварийного сброса шламовых газов. Она была ржавой, покрытой сосульками застывшей серы, но ее верхний фланец выходил прямо на крышу лабораторного блока, минуя все наземные посты и минные поля.

Гарри коснулся рукояти штык-ножа на поясе.

*«Вперед»,* — приказал он себе.

Он активировал внутренний поток магии, направив золотое тепло феникса в связки ног и кончики пальцев. Мышцы отозвались мгновенной, пружинящей готовностью.

Выбрав момент, когда луч прожектора качнулся в противоположную сторону, Гарри сорвался с места.

Он не бежал — он скользил над землей, преодолевая открытое пространство за считанные секунды. Прыжок — и его руки намертво вцепились в вертикальную ферму опоры газопровода. Без единого металлического стука, перебирая руками и цепляясь носками ботинок за заклепки, Гарри взлетел по ферме на двадцатиметровую высоту с легкостью древесного паука.

Перебравшись на трубу, он пополз по скользкому железу прямо к крыше комплекса.

Через пять минут он уже лежал на рифленом настиле кровли возле вентиляционного короба.

Снизу, сквозь жалюзи воздуховода, доносились звуки кипящей базы: хриплый гогот бандитов, надсадный кашель работающих рабов и ритмичный стук парового компрессора, качающего реактивы.

На крыше дежурил один часовой.

Это был мутант невероятной ширины в плечах, одетый в засаленную кожаную безрукавку. Из его правой лопатки торчал уродливый горб, покрытый костяными наростами, а в руках он небрежно держал короткоствольный автоматический дробовик. Мужчина лениво ковырял ножом в зубах, привалившись спиной к вентиляционной шахте и глядя вниз, на залитый прожекторами двор.

Гарри бесшумно, как выдох, поднялся на ноги за его спиной.

Никакой пощады. На кону стояла жизнь маленькой девочки, задыхающейся от черной гнили.

Гарри сделал два скользящих шага вперед. Его левая рука метнулась вперед, намертво запечатав рот часового плотным хватом, одновременно заблокировав челюсть, а правая ладонь с короткого замаха нанесла точечный, сокрушительный удар основанием ладони в основание черепа — туда, где крепился шейный позвонок.

Короткий импульс кинетической силы пробил кость.

Мутант даже не успел дернуться. Его глаза мгновенно закатились, ноги подкосились, и Гарри плавно, без единого звука опустил обмякшее стокилограммовое тело на настил, аккуратно перехватив выпадающий из пальцев дробовик и положив его на ветошь.

Сняв с пояса часового связку тяжелых латунных ключей, Гарри отжал решетку люка и скользнул внутрь здания.

Внутренности станции Сток-4 напоминали декорации к кошмарному сну безумного алхимика.

Огромный цех был заставлен гигантскими стеклянными и медными ретортами, в которых бурлила мутная, ядовито-зеленая и багровая жижа. От чанов во все стороны тянулись пучки резиновых шлангов, источавших тошнотворный химический смрад. Вдоль помостов, под присмотром вооруженных надсмотрщиков с цепями, двигались истощенные люди в кандалах — рабы, перемешивающие реактивы длинными деревянными веслами.

Гарри двигался под самым потолком, ступая по подвесным кабельным трапам в густой тени стальных балок.

Его острый слух и зрение вычленили цель за несколько минут. В дальнем конце цеха, за бронированной перегородкой из армированного стекла, находился кабинет главного химика и склад готовой продукции.

Спустившись по пожарной трубе прямо за спиной одурманенного парами охранника, Гарри бесшумно вырубил его рукоятью штыка в висок и проскользнул в медицинский отсек.

Здесь было относительно тихо. Пахло чистым спиртом и эфиром.

В углу стоял массивный сейф из трехдюймовой броневой стали, опечатанный тяжелым амбарным навесным замком со знаком имперского орла — трофей с разграбленного военного эшелона.

Гарри обнажил свой штык-нож.

*«Диффиндо»,* — едва слышно прошептал он, посылая каплю золотого тепла в клинок.

Руны на доле вспыхнули призрачным изумрудным светом. По кромке лезвия побежала поющая мономолекулярная вибрация.

Гарри прижал острие к дужке пятисантиметрового стального замка и нажал.

Металл разошелся с мягким, шелестящим звуком, словно был сделан из сырого мыла. Срезанная дужка со звоном упала Гарри в ладонь. Он распахнул тяжелую дверцу сейфа.

Внутри ровными рядами лежали военные медикаменты.

Гарри мгновенно нашел то, ради чего пришел. В стальном поддоне с поролоновой прокладкой лежали продолговатые ампулы из темно-янтарного стекла с белой фабричной маркировкой: *«Панацелин-Форте. Антитоксин широкого спектра. Госпитальный резерв Департаменто Муниторум»*.

Рядом лежали герметичные пакеты с одноразовыми стеклянными шприцами.

Гарри сгреб шесть ампул и три шприца, бережно уложив их во внутренний карман шинели, проложенный мягкой шерстяной тканью, чтобы стекло не разбилось при движении.

Лекарство было у него. Задача выполнена. Пора было уходить.

Но в этот момент его магическое чутье, обостренное близостью пера феникса, внезапно забило тревогу.

Снизу, из глубоких подвальных помещений под химическим цехом, накатила волна чудовищного, омерзительного холода. Это был не холод сквозняка. Это была та самая потусторонняя, гнилостная вонь Варпа, которую он почуял в первый день в трубах.

Гарри замер. Любопытство бойца и инстинкт защитника пересилили осторожность.

Пригнувшись, он прокрался к технологическому трапу, ведущему в дренажные подвалы под чанами, и заглянул сквозь щель между плитами.

Увиденное заставило его кровь застыть в жилах.

Внизу, прямо над главным сточным коллектором, бандиты устроили тайное святилище.

В центре зала высился алтарь, сложенный из почерневших человеческих костей и гниющих кусков плоти. На стене маслянистой зеленой краской был выведен чудовищный символ: три круга, соединенные в треугольник из гниющих стрел. Знак Чумного Отца. Знак Нургла.

Вокруг алтаря стояли шестеро людей в рваных хламидах из мешковины. Их лица были покрыты гнойными язвами и бубонами, а из горла вырывался мерзкий, булькающий хор богохульных молитв.

Во главе стоял главарь банды — огромный, заплывший салом мутант со шрамом через все лицо, известный как Скаб. Рядом с ним стоял худой человек в капюшоне, чьи руки оканчивались длинными серповидными костяными лезвиями.

— Катализатор готов, демагог Ворган, — хрипел Скаб, почесывая сочащуюся язву на шее. — Споры Ржавой Чахотки сработали идеально. В десятом и двенадцатом секторах уже сотни зараженных. К завтрашнему вечеру легкие рабочих превратятся в гнойную жижу и по трубам стекутся прямо к насосной «Аквила-4».

— Превосходно, брат мой, — просипел человек в капюшоне голосом, похожим на шелест могильных червей. — Великий Дедушка доволен твоим усердием. Когда миллион литров гнили наполнит резервуары Великой Насосной, Завеса лопнет сама собой. И благословенные чумные демоны хлынут на этот проклятый мир, неся освобождение от оков плоти!

Гарри стоял, прижавшись лбом к холодной стали, и его пальцы сжимали рукоять ножа так, что хрустели суставы.

Ржавая чахотка не была случайной болезнью.

Эти чудовища намеренно заразили водопровод Подулья. Они обрекли Мару, обрекли тысячи ни в чем не повинных людей на страшную, мучительную смерть ради того, чтобы открыть портал для своих демонических хозяев!

В этот момент за спиной Гарри раздался резкий, щелкающий звук взводимого курка.

— А ты кто такой, сука мелкая?.. — раздался сиплый голос.

Один из надсмотрщиков зашел в медицинский отсек проверить сейф и увидел незнакомца в офицерском пальто.

Времени на раздумья не оставалось.

Гарри не стал оборачиваться. Он резко крутанулся на пятке, одновременно выхватывая штык-нож и вкладывая в движение концентрированный импульс *Депульсо*.

Невидимый кинетический таран ударил бандита в грудь с силой разогнавшегося грузовика. Здоровяк с диким воплем вылетел сквозь стеклянную перегородку, с грохотом рухнув прямо на главный химический чан и разбив массивную латунную магистраль подачи прометия.

— Тревога! — истошно взвыл упавший. — Чужой на складе! Убейте его!

Завыли сирены. Цех взорвался яростными криками, лязгом затворов и топотом десятков кованых подошв.

— Огонь! Режь его на куски! — взревел снизу Скаб, выхватывая тяжелый револьвер.

Свинцовый шквал ударил по галерее. Пули выбивали снопы искр из стальных перекрытий, превращая стекло и приборы в летящую шрапнель.

Но Гарри уже был в движении.

Ловецкое чутье превратило его в неуловимого призрака. Он метнулся вперед, скользя под пулями, взбежал по наклонной балке и одним точным, выверенным ударом светящегося клинка рассек толстый шланг магистрали высокого давления, питавший химический реактор.

Кипящий, легковоспламеняющийся прометий хлынул на раскаленные топки перегонных кубов.

— Бегите, уроды! — крикнул Гарри.

Он вложил каплю силы в пальцы и швырнул тяжелый стальной болт прямо в искрящий щит распределителя.

Короткое замыкание. Ослепительная синяя дуга.

И следом — чудовищный, оглушительный взрыв.

Огненный шар величиной с трехэтажный дом взметнулся под своды цеха, разрывая чаны с кислотой и превращая святилище культистов в кипящий огненный ад. Взрывная волна вынесла внешнюю стену комплекса, обрушив тысячи тонн горящего железа на головы вопящих бандитов.

Гарри, прикрывая грудь руками и защищая ампулы с лекарством, вылетел сквозь пробитый вентиляционный створ наружу, кувыркнулся в воздухе и рухнул в скользкий желоб аварийного стока.

Сзади с ревом рушились конструкции Станции Сток-4, освещая Подулей багровым, погребальным заревом.

Гарри вскочил на ноги, выплюнул набившуюся в рот сажу и нащупал сквозь шинель драгоценные ампулы.

Все шесть были целы.

Не теряя ни секунды, он рванулся вперед сквозь хлещущий ливень, несясь обратно к турбине «Аквила-9» со скоростью ветра.

Мара должна была жить. Он вырвет ее из лап смерти, даже если для этого придется сжечь весь этот проклятый мир дотла.

Глава 17. Огонь исцеления

Гарри влетел в овальный люк турбины «Аквила-9», словно пушечное ядро, выброшенное из раскаленного жерла катапульты.

Его офицерская шинель дымилась, прожженная брызгами кислоты в десятке мест; лицо было черным от жирной копоти химического взрыва, а дыхание вырывалось из разорванных легких свистящим, кровавым хрипом. Но пальцы правой руки судорожно, намертво прижимали к груди брезентовый подсумок с янтарными ампулами.

— Сайлас! — крикнул он, со звоном сбивая ногой фиксирующий лом и захлопывая броневую створку.

Старик не ответил на окрик. Он стоял на коленях у лежанки в глубине ступицы, прижимая бьющееся в конвульсиях тело Мары к матам.

Картина была страшной.

Девочка больше не кашляла — она задыхалась. Ее губы стали цвета запекшейся черной смолы, белки глаз залила мутная желтушная слизь, а черные ветвящиеся нити на шее и ключицах вздулись толстыми, пульсирующими жгутами, шевелящимися прямо под кожей, словно живые черви. Из ее горла вырывался глухой, булькающий стон умирающего существа, в легких которого не осталось места для воздуха.

— Быстрее... — хрипло, страшно выдохнул Сайлас, не оборачиваясь. Руки старого гвардейца тряслись так, что он не мог удержать мокрую тряпку. — Она уходит, Гарри... Пульс падает, сердце замирает...

Гарри рухнул на колени рядом с лежанкой.

Не теряя ни доли секунды, он сорвал зубами герметичную упаковку шприца. Твердыми, не знающими колебаний пальцами он надломил верхушку янтарной ампулы с белой маркировкой «Панацелин-Форте», вогнал длинную стальную иглу в маслянистую жидкость и потянул поршень на себя.

Прозрачный раствор с солями серебра наполнил цилиндр.

— Держи ее бедро! — скомандовал Гарри.

Сайлас навалился всем весом на дергающиеся ноги девочки. Гарри резким, выверенным армейским движением вогнал иглу глубоко в четырехглавую мышцу и до упора вдавил поршень, вводя концентрированный антитоксин прямо в кровяное русло.

Затем вторую ампулу — в противоположное бедро.

Несколько секунд в ступице турбины стояла леденящая, звенящая тишина. Слышно было лишь тяжелое дыхание двух мужчин и далекий гул затухающего ливня за броневой обшивкой.

Сначала показалось, что лекарство подействовало.

Дрожь в теле девочки начала спадать, надсадный хрип в горле стал чуть тише. Армейский антитоксин вступил в яростную битву со спорами болезни, начав расщеплять биологический яд.

Но то, что произошло следом, повергло Сайласа в неописуемый ужас.

Черные нити под кожей Мары внезапно вспыхнули зловещим, фосфоресцирующим фиолетовым светом. Они не растворились — они взбунтовались. Зараза внутри ее тела не была просто бактерией или токсином. Это была демоническая скверна, частица живой воли Чумного Бога, посаженная культистами «Гниющего Колеса»! Почуяв угрозу со стороны серебряного препарата, скверна пошла ва-банк, пожирая саму душу ребенка.

Мара истошно, нечеловеческим голосом закричала.

Ее тело выгнулось невероятной, неестественной дугой, оторвавшись от матов. Из пор на ее груди и шее начал сочиться мутный, зеленоватый зловонный дымок, пахнущий разрытой могилой и гниющими кишками. Черные жгуты вен рванули вверх — к самому сердцу и горлу, перекрывая ток крови.

Сайлас отшатнулся, схватившись за сердце:

— Трон милосердный... Это не болезнь... Это Проклятие Разложения! Ее душу жрут заживо! Химия здесь бессильна, парень... Против порчи Варпа нет лекарств! Она обречена!

— Заткнись! — яростно взревел Гарри.

В его изумрудных глазах полыхнул такой ослепительный, яростный огонь, что старый солдат мгновенно замолчал, придавленный чудовищным давлением его воли.

Гарри выхватил из ножен свой штык-нож «Люций».

Он не собирался резать. Он не собирался убивать.

Одним движением он сорвал с груди девочки пуговицы брезентовой сорочки, обнажая худую, покрытую черными пульсирующими язвами детскую грудь прямо над сердцем.

Затем Гарри перевернул клинок острием вверх и с силой прижал массивное стальное навершие рукояти — то самое место, где внутри монолитной пласталевой гильзы спало запечатанное золотое перо феникса, — прямо к трепещущей грудине девочки.

Левой рукой он намертво обхватил холодный металл клинка, соединяя рунический контур лезвия с собственной ладонью.

Гарри закрыл глаза и глубоко, до самого дна вдохнул.

Ему не нужны были боевые чары. Не нужны были формулы разрушения. Ему нужно было то, что победило Волан-де-Морта в ночь на Хэллоуин в Годриковой Впадине. То, что заставило Фоукса прилететь в Тайную Комнату на зов гибнущего мальчика.

Чистая, первозданная магия Жизни.

Магия самопожертвования, сострадания и абсолютной, несгибаемой любви к тому, кто слаб.

Гарри мысленно распахнул внутренние шлюзы своего естества. Он вспомнил ласковые руки миссис Уизли, гладившие его по растрепанным волосам. Вспомнил смех Сириуса у потрескивающего камина. Вспомнил взгляд Гермионы и теплое плечо Рона. Все счастливые воспоминания его израненной жизни слились в единый, ослепительный, нестерпимо горячий поток.

*«Гори»,* — беззвучно приказал он перу. — *«Выжги эту гниль дотла!»*

И металл штык-ножа ожил.

По пласталевому клинку ударила ослепительная золотая молния. Руны на доле вспыхнули чистым, солнечным светом, разгоняя полумрак бункера.

А затем тишину стального чрева турбины наполнил звук.

Сайлас Кролл замер, раскрыв рот, не веря собственным ушам.

Это не был грохот орудий. Не был лязг гусениц или рев штурмовиков.

В воздухе зазвучала песня.

Невероятная, неземная, хрустально-чистая мелодия, от которой сжималось сердце и на глаза сами собой наворачивались слезы. Это пел феникс. Песня надежды, песня возрождения из пепла, гимн торжества живой плоти над тленом и могильным холодом. Ни один житель этого безбожного, умирающего мира не слышал таких звуков последние десять тысяч лет.

Золотой свет хлынул из рукояти ножа прямо в грудную клетку Мары.

Это не было пламя, которое сжигает кожу. Это было тепло полуденного летнего солнца, пробившееся сквозь километры скальной породы. Свет омыл сердце девочки, вошел в ее артерии и стремительным огненным потоком прокатился по всему телу.

Раздался яростный, шипящий визг.

Черные демонические черви под кожей Мары забились в предсмертных судорогах. Там, где касался золотой огонь феникса, ядовитая гниль не просто умирала — она с шипением испарялась, превращаясь в сухой, безвредный серый пепел. Лиловые язвы на груди затягивались прямо на глазах, оставляя лишь гладкую, чистую, здоровую кожу.

Зеленоватый могильный дымок над ее телом сдавленно взвыл десятком мерзких голосов и мгновенно растаял в лучах нестерпимого света, не оставив после себя даже запаха.

Мара глубоко, судорожно, полно вздохнула.

Ее легкие наполнились чистым воздухом без хрипа, без боли, без капли гноя. Ее веки дрогнули, лицо порозовело, дыхание стало ровным, младенчески спокойным и безмятежным. Она тихо всхлипнула во сне, повернулась на бок и инстинктивно вцепилась маленькими пальчиками в рукав офицерской шинели Гарри.

Золотое сияние клинка медленно угасло, оставив лишь тепло нагретого металла.

Гарри покачнулся и опустил руки. Его лоб был покрыт каплями холодного пота, тело дрожало от колоссального расхода душевных сил, но на губах играла тихая, усталая улыбка.

Он повернул голову.

Сайлас Кролл стоял перед ним на коленях.

Тяжелый верный дробовик старого ветерана валялся на ржавых плитах пола, забытый и ненужный. По иссеченным шрамами, заскорузлым от пороха и мазута щекам старого солдата текли крупные, чистые слезы, смывая многолетнюю грязь Подулья.

Его единственный живой серый глаз смотрел на спящую девочку, затем на Гарри — с неописуемым, священным трепетом, перед которым меркли все литургии имперской базилики.

— Ты... — прошептал старик, и его голос сорвался на благоговейный хрип. — Ты исцелил ее... Без ножа. Без огня. Без боли.

Сайлас медленно поднял дрожащую руку и прижал кулак к своей груди в воинском салюте — не перед Лордом-Губернатором, не перед инквизитором, а перед мальчишкой в треснувших очках:

— Я видел колдунов Варпа, Гарри. Они несут только язвы, безумие и смерть. Они уродуют плоть. А ты... ты принес сюда свет. Настоящий, чистый свет, которого я не видел с тех пор, как мать пела мне колыбельные в Талласе.

Старик опустил голову, тяжело сглотнув ком в горле:

— Клянусь тебе кровью моего взвода и пеплом павших товарищей... Пока я дышу, пока мой палец способен нажать на спуск — ни одна собака из Верхнего Шпиля, ни один культист не тронет тебя. Я лягу костьми у этого люка, но не отдам тебя на растерзание их палачам.

Гарри устало улыбнулся. Он протянул руку и крепко сжал мозолистое плечо старого гвардейца:

— Спасибо, Сайлас. Но ложиться костьми пока рано.

Лицо мальчика снова стало сосредоточенным и жестким:

— На Станции Сток-4 я видел их алтарь. «Шлаковые Псы» — это не просто бандиты. Они служат культу Гниющего Колеса. Чахотка была лишь началом. Завтра они собираются провести ритуал на Великой Насосной «Аквила-4». Они хотят заразить стоки всего нижнего улья и открыть брешь в Варп.

Сайлас медленно поднял дробовик с пола, и в его глазу вспыхнул злой, яростный огонь старого окопного волка:

— На «Аквиле-4»?.. Значит, эти черви хотят утопить весь сектор в дерьме.

Старик тяжело поднялся на ноги, его протез издал звонкий щелчок. Он подошел к дальней стене ступицы турбины, где за толстым стальным кожухом находился аварийный люк инженерного арсенала, запертый на ржавый четырехгранный замок:

— Значит так, командир. Если мы идем штурмовать Насосную — одного твоего ножа и моего дробовика будет мало. Там сотни фанатиков, мутанты и, скорее всего, адские твари. Пора распечатать арсенал, который строители этой турбины замуровали здесь на случай мятежа.

Сайлас вогнал тяжелый стальной лом в проем люка, навалился всем весом, и вековые крепежные болты со стоном лопнули.

Внутри тайника, в толстом слое окаменевшей желтой консервационной смазки, лежало настоящее сокровище.

Тяжелый станковый пулемет — спаренный стаббер модели «Арбитр» с укороченным тяжелым стволом и плечевым упором для стрельбы с рук. Рядом лежали три круглых барабанных магазина на сто пятьдесят крупнокалиберных патронов каждый, ящик с бронебойными свинчатками и две связки тяжелых наступательных гранат в чугунных ребристых корпусах.

— Вот это я понимаю — разговор, — оскалился Сайлас, доставая пулемет за рифленую рукоять и стирая консервант рукавом. Металл заиграл хищным вороненым блеском. — С этим аргументом можно разговаривать даже с чумными демонами.

Мара пошевелилась на лежанке. Ее ресницы дрогнули, и девочка открыла глаза — чистые, ясные, без капли желтушной мути.

Увидев Гарри и Сайласа, она слабо улыбнулась и попыталась сесть:

— Гарри?.. Мне снилось... снилось, что пела птица. Большая золотая птица из огня... И мне больше не больно дышать.

Гарри подошел к ней, протянул кружку с теплой чистой водой и осторожно обнял за плечи:

— Спи, Мара. Птица прогнала морок. Теперь всё позади.

Девочка сделала несколько больших глотков, прижалась щекой к его ладони и тихо уснула здоровым, глубоким сном исцеленного человека.

Сайлас методично снаряжал барабаны тяжелыми патронами, и каждый щелчок пружины звучал как метроном, отсчитывающий часы до великой битвы.

— Выспимся, парень, — глухо сказал ветеран, проверив прицельную планку стаббера. — Завтра мы идем на «Аквилу-4». И пусть Трон рассудит, кто из нас останется лежать в этих стоках.

Глава 18. Схождение кругов

Подземный рассвет в Подулье не принес ни тепла, ни света.

Химический ливень наконец стих, но вместо него над мутными, фосфоресцирующими каналами повис непроглядный белесый туман, пахнущий застойной щелочью, прелым железом и аммиаком. Он тяжелыми клубами стелился над настилами, скрывая очертания циклопических руин и приглушая любые звуки до мягкого, ватного шелеста.

В чреве заброшенной турбины «Аквила-9» Мара сидела у очага, с жадным детским аппетитом уничтожая миску горячей похлебки из пещерной рыбы. На ее щеках горел здоровый румянец, дыхание было чистым, ровным и легким, а в серых глазах больше не осталось и следа той смертоносной желтушной мути.

Но Сайлас и Гарри уже собирались на войну.

Брать девочку с собой на штурм Великой Насосной было равносильно смертному приговору. Но и оставлять ее в открытом отсеке ступицы они не могли: если каратели Блюстителей или рыскающие шайки мутантов случайно наткнутся на вход в турбину, ребенок станет легкой добычей.

У Сайласа было готовое, выстраданное годами службы решение.

В самом нижнем технологическом секторе ступицы, под слоем спрессованных асбестовых матов, находился герметичный аварийный бункер оператора. Это была крошечная каморка два на три метра, вырубленная прямо в монолитной базальтовой толще еще строителями первого поколения улья и защищенная массивной восьмидюймовой стальной дверью с винтовым кремальерным запором.

Гарри и Сайлас перенесли туда теплую лежанку из сукна, два котелка с троекратно очищенной водой, запас сухарей на четверо суток и заряженный тяжелый револьвер с шестью патронами.

— Слушай меня внимательно, дочка, — Сайлас опустился на одно колено перед Марой, и его грубое, изборожденное шрамами лицо стало пугающе серьезным. — Мы закрываем тебя изнутри на кремальеру. Сиди тихо, как мышь под веником. Никакого огня, никаких звуков. Дверь никому не открывать, даже если будут кричать ангелы с небес. Если придем мы — я трижды ударю прикладом в броню и назову пароль: «Таллас-сорок». Поняла?

— Поняла, — тихо прошептала девочка, кусая пересохшие губы.

Она повернулась к Гарри, заглянула в его зеленые глаза за треснувшими стеклами очков и вдруг сунула руку в карман своего передника. На ее раскрытой ладони лежал тонкий, аккуратно сплетенный шнурок из чистой медной проволоки, на конце которого болталась полированная стальная шайба:

— Я сплела это для тебя, Гарри... Это на удачу. Моя мама говорила, что медь отводит дурной глаз и защищает от сквозняков.

Гарри бережно взял подарок. Не говоря ни слова, он привязал медный шнурок к кольцу навершия своего штык-ножа «Люций» — прямо поверх полости, где спало золотое перо феникса.

Затем он опустился на колено и крепко, по-братски обнял девочку:

— Спасибо, Мара. Я вернусь. Я всегда возвращаюсь к тем, кто меня ждет. Слышишь? Жди нас.

Девочка крепко сжала его шею худыми руками, тихо всхлипнув в суконный воротник, а затем послушно шагнула в глубь бункера.

Тяжелая восьмидюймовая броневая плита с гулким лязгом встала на место. Сайлас повернул массивный бронзовый штурвал кремальеры, и мощные стальные ригели со скрежетом вошли в пазы скалы. Бункер превратился в неприступный сейф, который невозможно было вскрыть без тяжелых осадных термических резаков.

Ветеран перекинул через плечо брезентовую ленту со спаренным стаббером «Арбитр». Оружие весило почти пятнадцать килограммов, но в могучих руках старого гвардейца казалось легкой игрушкой. В подсумках на его поясе глухо пощелкивали три круглых дисковых магазина на сто пятьдесят патронов каждый и тяжелые чугунные гранаты с тесемками запалов.

— Ну что, командир, — оскалился старик, поправляя ремни ноющего протеза. — Пошли проведаем этих чумных ублюдков. Покажем им, чего стоит старая гвардейская выучка.

Путь до Насосной «Аквила-4» занял почти час осторожного, крадущегося марша сквозь клубящийся туман и руины девятого горизонта.

Станция открылась перед ними неожиданно, когда они поднялись по полуразрушенному технологическому виадуку на широкий скальный карниз.

Зрелище потрясало воображение своим циклопическим, зловещим масштабом.

Великая Насосная станция «Аквила-4» представляла собой исполинский подземный собор индустриальной эпохи, возведенный древними техножрецами тысячи лет назад. Свод колоссального зала терялся на высоте шестидесяти метров в клубах ядовитого белесого пара. В центре этого пространства зиял циклопический резервуар — Великий Отстойник диаметром в двести метров, сквозь который ежесуточно перекачивались триллионы галлонов воды для пяти миллионов рабочих нижних жилых секторов. В глубине резервуара с низким, утробным рокотом вращались титанические бронзовые лопасти насосов, поднимая тяжелые волны мутной, пенящейся жижи.

И в этом священном технологическом сердце улья хозяйничала скверна.

Вдоль металлических мостков и парапетов суетились сотни людей в рваных балахонах из грязной мешковины. Повсюду горели чаши с вонючим жиром, копоть которых поднималась к сводам черными жирными столбами. Стены и массивные бронзовые клапаны были измазаны гнилостной зеленой слизью, а на подвесных консолях покачивались изуродованные трупы инженеров станции, чья кровь медленно стекала прямо в главные фильтрационные решетки.

А в самом центре резервуара, на круглой островной платформе техобслуживания, кипело безумие.

Там высился алтарь, сложенный из ржавых шестеренок, вырванных труб и человеческих черепов. Человек в капюшоне — демагог Ворган — вскинул к небу руки с костяными серповидными клинками, нараспев выкрикивая гортанные, режущие слух заклинания на богохульном наречии Варпа. Вокруг алтаря на коленях стояли десятки связанных заложников — захваченных рабочих смены, которых культисты по очереди подтаскивали к краю помоста, перерезая им глотки и сбрасывая тела в цистерну.

Вода в резервуаре уже не была мутной. Она на глазах темнела, становясь маслянисто-черной, пузырясь ядовитыми зелеными гейзерами.

— Они оскверняют главный водовод сектора... — сдавленно прохрипел Сайлас, вглядываясь в зал сквозь мощную оптику своего бронзового окуляра. — Если эта дрянь пойдет в распределители хаба, к вечеру полмиллиона людей на нижних горизонтах начнут заживо сгнивать изнутри.

Но внезапно старик замер. Его окуляр издал резкий щелчок, сфокусировавшись на северной галерее станции:

— Трон милосердный... Гарри, глянь на верхние мостки у шлюза шесть.

Гарри прищурился, посылая каплю внутренней магии в зрительные нервы.

Там, в густой тени стальных балок, бесшумно разворачивалась вторая сила.

Два десятка тяжело бронированных бойцов в угольно-черных композитных панцирях, с глухими шлемами и штурмовыми щитами, медленно занимали позиции для атаки. Впереди, сжимая в левой руке массивный силовой топор, а в правой — крупнокалиберный болт-пистолет, двигался гигант в офицерской кирасе с золотыми черепами на наплечниках.

Проктор Вейн.

Командир карателей не ушел на верхние ярусы. Его поисковые пси-детекторы зафиксировали чудовищный химический взрыв на Станции Сток-4 и привели ударную роту прямо сюда. Сайлас хорошо знал повадки этого мясника: Вейн был фанатичным псом режима, лично расстрелявшим сотни рабочих во время голодных бунтов. Но сейчас каратель шел вслепую: в его полицейском сознании это была обычная банда мятежников, захватившая станцию ради выкупа.

Каратели готовили лобовой штурм.

— Они идут прямо в мясорубку, — холодно произнес Гарри. — Посмотри на парапеты под их галереей, Сайлас.

Сайлас перевел взгляд оптики и грязно, со смаком выругался сквозь зубы.

Под настилом, по которому должны были пойти штурмовики Вейна, висели связки тяжелых прометиевых мин и стояли трое мутантов-смертников со взрывателями в когтистых лапах. Стоило карателям сделать десяток шагов — и их разнесет на куски вместе с несущим мостом, а кровь двух десятков элитных бойцов станет последней каплей, необходимой для разрыва Завесы.

— Если Вейна подорвут, ритуал завершится за секунду, — сказал Гарри, и его рука намертво легла на рукоять штык-ножа. — Демоны прорвутся в материальный мир.

— Что делаем, командир? — коротко спросил старый солдат. В его голосе не было паники — лишь готовность принять бой против целой армии культистов.

— Ты прикрываешь, Сайлас, — четко, словно заправский командир штурмовой группы, скомандовал Гарри. — Займи позицию вон на той крановой консоли над отстойником. Оттуда простреливается весь зал. Твоя цель — смертники под мостом карателей и пулеметные гнезда культистов на винтовых лестницах. Не дай им взорвать людей Вейна раньше времени.

Гарри посмотрел на центральный помост, где демагог Ворган уже занес костяной клинок над головой следующей жертвы:

— А я пойду к алтарю. Я сниму голову их главарю до того, как он закончит призыв.

Сайлас посмотрел на мальчика своим единственным серым глазом. В этом взгляде было всё: тревога, страх и безграничная солдатская гордость за мальчишку, который в свои юные годы нес на плечах тяжесть взрослого воина.

— Да хранит тебя свет Терры, сынок, — глухо сказал ветеран.

Старик развернулся и с поразительной для одноногого калеки ловкостью пополз по стальным балкам к тяжелой крановой стреле, намертво устанавливая сошки своего спаренного стаббера на заклепанный лист обшивки.

Гарри глубоко, полно выдохнул.

Он закрыл глаза, опустил глухие стены окклюменции, запечатывая разум от страха и сомнений, и нащупал золотое тепло феникса внутри клинка «Люций». Медный шнурок Мары на рукояти придавал пальцам уверенности.

В этот момент тишину циклопического зала разорвал рев штурмового рога Блюстителей.

Северные шлюзы разлетелись в щепки от направленных кумулятивных зарядов.

— Именем Бога-Императора — смерть еретикам! — громоподобно взревел вокс-усилитель Проктора Вейна, и черные штурмовики лавиной хлынули на галерею, поливая настил шквальным огнем из автоматических дробовиков.

В тот же миг с крановой балки над бездной заговорил стаббер Сайласа Кролла.

Тяжелый, пулеметный грохот калибра 0.50 разорвал воздух сплошной басовой очередью. Трассирующие бронебойные пули распороли полумрак, в клочья разнося тела мутантов-смертников под мостом карателей за долю секунды до того, как те успели нажать на замыкатели.

Зал превратился в кипящий ад из свинца, пламени и яростных криков сотен умирающих.

А Гарри Поттер, бесшумно сорвавшись с пятидесятиметровой высоты уступа, камнем рухнул вниз, навстречу алтарю чумных богов.

Глава 19. Битва у Великого Рециркулятора

Падение с пятидесятиметровой высоты для обычного человека закончилось бы мокрым кровавым пятном на чугунных решетках отстойника.

Но Гарри Поттер падал не как камень.

В полете он задействовал всю нечеловеческую гибкость лучшего ловца Гриффиндора и внутренний кинетический буфер своей магии. Когда под ногами в клубах пара мелькнул толстый пучок подвесных силовых кабелей, Гарри выбросил вперед левую руку: подошвы его ботинок с мягким шипением резины скользнули по ребристой изоляции, мгновенно погасив чудовищную вертикальную инерцию падения. Он крутанулся в воздухе, перехватил рукой стальную распорку технологического трапа и мягко, пружинисто, словно дикий кот, приземлился на решетчатый настил центральной эстакады.

В руках блеснул штык-нож «Люций».

*«Проснись»,* — мысленно приказал Гарри.

По вороненому клинку побежали изумрудные мономолекулярные молнии, заставив лезвие тонко, смертоносно запеть на высокой ноте.

Трое мутантов с самодельными цепными тесаками, охранявшие подступы к мосту, с визгливым матерным лаем бросились ему навстречу. Гарри даже не подумал замедлить бег. Он плавно скользнул под кривой, неуклюжий замах первого бандита, и светящееся острие с тихим шелестом рассекло плоть врага наискось вместе с патронташем и коваными заклепками куртки. Второй попытался вскинуть обрез — Гарри коротким боковым ударом перерубил раскаленные стволы оружия прямо над цевьем и всадил обух рукояти в челюсть нападавшего. Третий в панике попятился назад, роняя оружие в бездну, но Гарри уже перемахнул через перила, стремительно сокращая дистанцию до островного помоста в центре резервуара.

В зале Великой Насосной гремела полномасштабная армейская бойня.

Сайлас Кролл с крановой стрелы работал как образцовый штурмовой расчет Имперской Гвардии. Спаренный тяжелый стаббер ревел без остановки, сотрясая опоры балки и выплевывая длинные трассирующие очереди крупнокалиберного свинца. Ветеран методично, с ледяным профессионализмом скашивал пулеметные точки сектантов на винтовых лестницах, взрывал меткими бросками гранат скопления мутантов и не давал фанатикам обойти карателей с открытых флангов.

А на северной галерее станции захлебывалась в собственной крови ударная рота Блюстителей.

Каратели Проктора Вейна попали в заранее подготовленный огневой мешок. Бронебойные пули корежили штурмовые щиты; из пробитых емкостей хлестала едкая щелочь, прожигая респираторы бойцов. Огромный боевой сервитор Блюстителей, вооруженный тяжелой автопушкой, был буквально разорван на куски мутантами-берсерками, обвешанными связками горного динамита.

Сам Проктор Вейн, тяжело раненный в правое бедро осколком гранаты, стоял спиной к циклопической стальной опоре насоса. Его композитный шлем был сорван, лицо залито густой темной кровью из рассеченного лба, но в руках офицера всё еще яростно рявкал тяжелый болт-пистолет, разрывая наступающих сектантов на дымящиеся куски мяса. В левой руке с басовым гулом вибрировал силовой топор, разрубая кости, щиты и железо.

Но силы были слишком неравны. Сектантов были сотни, и они шли вперед, не чувствуя боли от пуль под действием боевых наркотиков.

А на центральном помосте демагог Ворган понял, что отведенное время истекло.

Увидев, как его людей выкашивают свинцом с крана и как к алтарю прорывается неизвестный в офицерской шинели, безумный пророк зашелся в экстатическом вопле. Он не стал ждать, пока заложников доведут до края помоста. В слепом религиозном раже он взмахнул костяными клинками и одним чудовищным движением перерезал горло сразу троим связанным инженерам, а затем с размаху вонзил зазубренное острие прямо в собственную грудь!

— Прими плоть! Прими кровь! — захлебываясь черной пеной, взвыл демагог, падая на колени перед алтарем. — Отвори врата, Отец Гнили! Яви нам лик своего вестника!

Черная кровь жреца хлынула на рунические шестерни.

И сама ткань реальности треснула и лопнула.

Звук был похож на оглушительный треск разрываемого надвое гигантского паруса из сырой толстой кожи. Воздух над Великим Отстойником закружился в чудовищном, тошнотворном водовороте. Температура в зале мгновенно подскочила до невыносимой тропической духоты, а пространство заполнило удушливое зловоние миллиона разлагающихся трупов, тухлой рыбы и выгребных ям.

Пространство разорвалось зияющей багрово-зеленой щелью, из которой клубами повалил мутный, ядовитый свет Варпа.

И из этой бездны, с чавкающим, влажным звуком, в материальный мир начало протискиваться нечто.

Это был Чумоносец. Младший демон Нургла.

Существо высотой в три метра представляло собой гротескную, омерзительную пародию на человека. Его вздувшееся, гниющее брюхо лопалось пузырями язв, из которых гроздьями сыпались жирные белые опарыши; на вытянутой бесформенной голове слепо моргал единственный огромный налитый кровью глаз, над которым торчал кривой рог из пористой кости. В когтистой трехпалой лапе тварь сжимала тяжелый, покрытый вековой ржавчиной и ядовитой слизью чумной палаш.

От одного взгляда на это порождение преисподней штурмовики Вейна оцепенели. Каратели, не боявшиеся пуль, пыток и смерти, падали на колени, зажимая уши и изрыгая внутренности от неописуемой ментальной тошноты, которую излучало чудовище.

Вейн вскинул болт-пистолет и всадил три последних разрывных снаряда прямо в грудь твари.

Бабах! Бабах! Бабах!

Болты разорвались внутри плоти, вырвав куски гнилого мяса. Но демон даже не пошатнулся. Раны мгновенно затянулись склизкой зеленой плесенью. Тварь издала утробное, булькающее клокотание — нечто среднее между сытым хохотом и предсмертным стоном — и шагнула к раненому Проктору, поднимая ржавый палаш для смертельного удара.

— Сдохни, отродье... — прохрипел Вейн, бессильно поднимая угасающий силовой топор.

Но удару не суждено было упасть.

Между замершим офицером и чудовищем из преисподней внезапно вырос силуэт.

Гарри Поттер встал на пути демона, широко расставив ноги в тяжелых гвардейских ботинках и держа штык-нож двумя руками перед грудью.

Чумоносец замер. Его единственный мутный глаз уставился на семнадцатилетнего мальчика в рваной офицерской шинели. Тварь наклонила рогатую голову, и в черепе Гарри зазвучал мерзкий, гнилостный голос, от которого кости ныли тупой болью:

*«Зачем ты встаешь на пути неизбежного, дитя тлена?.. Всё в этой вселенной обречено на гниение и распад... Твой прошлый мир сгорел дотла... Твои друзья стали пылью под сапогами времени... Сдайся... Прими благословение Дедушки... Стань частью вечного тлена...»*

Перед внутренним взором Гарри на долю секунды мелькнули страшные, мучительные видения: бездыханное тело Дамблдора на камнях астрономической башни, остекленевшие глаза Сириуса, падающего за черную Арку, разрушенные стены Большого Зала и ряды белых саванов...

Но сквозь этот черный, ядовитый морок в его душе зазвучал другой голос.

Песня феникса.

Чистый, солнечный, непобедимый гимн жизни, который он запечатал в своем сердце. Он вспомнил маленькую Мару, доверчиво сжимающую его палец. Вспомнил Сайласа, плачущего от счастья исцеления девочки. Вспомнил тех немногих, ради кого стоило стоять до последнего вздоха.

Гарри поднял голову. Из-под растрепанной челки на демона взглянули два ослепительных, яростных изумруда.

— Мои друзья живы, пока я помню их тепло, — ледяным, звенящим голосом произнес Гарри. — А ты... ты просто грязь под нашими ногами.

Он сделал шаг вперед и зачерпнул всю мощь своей бессмертной души.

Не ярость. Не ненависть. Не жажду крови.

Он призвал самое сильное, самое чистое, самое непобедимое чувство, на которое способен свободный человек: святую радость спасения жизни.

Гарри выбросил клинок вперед, направляя острие прямо в грудь порождения Варпа, и его крик разорвал своды Великой Насосной подобно удару колокола Судного Дня:

— **ЭКСПЕКТО ПАТРОНУМ!**

И мир вокруг исчез в ослепительном, всепоглощающем взрыве света.

Из штык-ножа вырвался не просто луч магии. Вырвалось рождающееся солнце.

Серебристо-белое, ослепительное, нестерпимо чистое пламя хлынуло из клинка, в клочья разорвав ядовитый полумрак на сотни метров вокруг. И из этого сияющего водоворота, с победным ударом копыт о сталь настила, вырвался исполинский серебряный олень.

Патронус.

Его ветвистые рога сияли ярче полуденного солнца древней колыбели человечества; его глаза были двумя чистыми звездами небесного свода.

В мире, где десять тысяч лет не знали ничего, кроме боли, крови, религиозной ненависти и разложения, свет Патронуса — чистейшая эссенция светлой магии души — стал абсолютной, всесокрушающей погибелью для сил Хаоса.

Чумоносец взвыл.

Это был крик не ярости, а неописуемой, первобытной агонии. Стоило первым лучам серебряного сияния коснуться гниющей плоти демона, как плоть вспыхнула чистым белым огнем. Тварь не просто умирала — свет феникса и Патронуса выжигал саму ее нематериальную ткань, распыляя атомы гнили в стерильный, чистый пар. Ржавый палаш рассыпался прахом, рог лопнул, и через секунду от трехметрового монстра не осталось даже следа — лишь горсть сухого серого пепла, развеянного ветром.

Серебряный олень не остановился.

Он с триумфальным трубным звуком пронесся над Великим Отстойником, касаясь светящимися копытами черной воды.

Там, где проходил Патронус, оскверненная жижа мгновенно очищалась, превращаясь в хрустально-прозрачную, чистую родниковую воду. Сектанты культа, ослепленные сиянием святого зверя, падали ниц, воя от боли, пока священный свет выжигал демонические язвы и клейма с их изуродованных тел.

Олень взмыл к самому разорванному зеву Варпа.

Ударив сияющими рогами в багрово-зеленую трещину пространства, он с чудовищной силой схлопнул брешь Завесы.

Раздался оглушительный громовой удар, сотрясший скальные основания станции. Трещина исчезла. Пространство материального мира намертво затянулось, как чистая рана после целебного прижигания.

Серебряный олень медленно растворился в воздухе, осыпав зал миллионами не тающих искрящихся пылинок.

В зале Великой Насосной воцарилась абсолютная, благоговейная, оглушительная тишина.

Лишь хрустально-чистая, целебная вода мерно и спокойно шумела в лопастях очищенных турбин, унося спасение пяти миллионам людей на нижних ярусах города.

Гарри Поттер стоял на помосте, тяжело дыша. Его штык-нож медленно остывал в ножнах, дымясь легким белым паром. На лбу мальчика блестели капли пота, пальцы рук дрожали от колоссального напряжения, но спина оставалась несгибаемо прямой.

В десяти шагах от него, опершись на силовой топор, сидел Проктор Вейн.

Грозный каратель, истребитель еретиков, смотрел на подростка в треснувших очках единственным уцелевшим глазом. Его рука с болт-пистолетом безвольно лежала на настиле, а на суровом, покрытом шрамами лице застыло выражение, которого подчиненные никогда не видели у своего командира.

Шок. Преклонение. И бесконечное, немое потрясение человека, только что узревшего истинное чудо посреди рукотворного ада.

Глава 20. Призраки нижних горизонтов

Запах озона и тающего серебра стоял в воздухе плотным, прохладным туманом.

Титанический зал Великой Насосной станции «Аквила-4», еще пять минут назад сотрясавшийся от грохота сотен орудий и безумных воплей еретиков, погрузился в оглушительную, нереальную тишину. Сквозь клубы рассеивающегося пара мерно и чисто шумели исполинские бронзовые лопасти очищенных турбин: вода в Великом Отстойнике больше не пузырилась ядовитой черной гнилью. Она текла хрустально-прозрачной, сверкающей гладью, унося жизнь пяти миллионам ничего не подозревающих людей на нижних горизонтах улья.

На стальных переборках, на перилах мостков и на броневых плитах стен лежал тончайший, мерцающий серебристый иней. Он не таял от жара насосов. Он источал слабое, ласковое тепло, пахнущее весенним дождем и свежескошенной травой — запахом, которого на этой планете не знали со времен Великого Крестового Похода.

С высоты крановой стрелы, тяжело перебирая руками и лязгая протезом по скобам, спустился Сайлас Кролл.

Спаренный стаббер в руках старого ветерана дымился раскаленным стволом, пустые барабаны глухо стучали по бедру, но лицо старика светилось безумной, торжествующей солдатской гордостью. Он в три шага преодолел настил помоста, подскочил к Гарри и тяжело опустил широкую мозолистую ладонь на его плечо:

— Ты сделал это, парень... Трон меня раздери, ты сделал это! Ты сжег их паскудного демона в пепел!

Гарри медленно выдохнул.

Его штык-нож «Люций» вернулся в ножны на поясе. Руки мелко подрагивали от чудовищного истощения, в висках пульсировала глухая тяжесть, но взгляд изумрудных глаз за треснувшими стеклами очков был ясным и спокойным. Медный шнурок с шайбой, сплетенный Марой, тихо покачивался на рукояти оружия.

— Мы сделали это, Сайлас, — тихо ответил мальчик. — Без твоего пулемета меня бы разорвали на подходе.

В этот момент за их спинами раздался тяжелый металлический лязг.

Сайлас среагировал мгновенно. С грацией опытного окопного бойца старик вскинул дымящийся стаббер на бедро, направив сдвоенные стволы прямо в полумрак за опорой турбины.

Там, привалившись спиной к клепаной колонне, сидел Проктор Вейн.

Четверо уцелевших штурмовиков Блюстителей в изрешеченных осколками панцирях полукругом стояли вокруг своего командира, держа наготове дробовики. Но в их стволах не было уверенности: бойцы смотрели на Гарри с суеверным ужасом, боясь сделать даже вдох.

Сам Вейн тяжело дышал, зажимая разорванное осколком бедро толстым жгутом. Его офицерская кираса была покрыта копотью и кровью, силовой топор лежал на настиле с севшим аккумулятором.

Офицер смотрел на Гарри единственным уцелевшим глазом. В его взгляде не было ненависти. Не было слепой ярости инквизиторского пса. Было лишь бесконечное, ошеломляющее прозрение человека, всю жизнь слепо выполнявшего чужие жестокие приказы.

— Не дергайся, Проктор, — глухо прорычал Сайлас, и палец ветерана лег на спусковой крючок стаббера. — У меня в ленте осталось тридцать бронебойных. Одно движение — и я разнесу твоих щенков вместе с твоей золоченой кирасой.

Штурмовики напряглись, но Вейн медленно, с усилием поднял руку в окровавленной перчатке:

— Отставить оружие. Всем. Опустить стволы.

Бойцы нерешительно повиновались, опустив карабины к ногам.

Вейн с трудом приподнялся, опираясь спиной о холодную сталь колонны, и посмотрел на Гарри:

— По закону Империума... по Своду Законов Лекс Империалис... я обязан вызвать сюда ударный шаттл с Черных Кораблей. Обязан надеть на тебя пси-кандалы, а этого ветерана расстрелять на месте за укрывательство несанкционированного псайкера.

Сайлас скрипнул зубами, готовый нажать на спуск.

Но Вейн не потянулся к кобуре. Он протянул руку и коснулся пальцами серебристого инея на стальной переборке рядом с собой.

Иней не обжег кожу холодом. От него разлилось мягкое, целебное тепло, от которого дикая боль в разорванном бедре Проктора мгновенно утихла, превратившись в терпимое покалывание.

— Я служил закону тридцать лет, — негромко, хрипло произнес Вейн, глядя прямо в глаза Гарри. — Я подавлял бунты на шахтах, выжигал лагеря еретиков и видел, как ведьмы Варпа сдирают кожу с детей ради забавы. Я знаю запах скверны. И я знаю, что такое порча.

Офицер тяжело сглотнул, подняв взгляд к сводам, где еще витали искры серебряного оленя:

— То, что ты сделал здесь, мальчик... это не ересь. Это спасение пяти миллионов верных граждан, которые пьют эту воду. Ты встал между демоном и моими людьми, когда я уже готовился к смерти.

Вейн снял с пояса тяжелую вокс-рацию, переключил тумблер на общую частоту командного бункера Верхнего Шпиля и поднес гарнитуру к губам.

Его голос зазвучал сухо, четко, безупречно по-уставному:

— Центр, говорит Проктор Вейн. Докладываю обстановку на Станции «Аквила-4». Банда культистов полностью ликвидирована. Еретики подорвали свои склады боеприпасов при попытке прорыва. Псайкерской активности на объекте не обнаружено. Станция функционирует в штатном режиме. Высылайте инженерную группу и санитарные платформы. Мы держим периметр до прибытия смены. Конец связи.

Офицер отключил вокс и посмотрел на Гарри и Сайласа:

— У вас есть десять минут до того, как с верхних горизонтов спустятся технические сервиторы Механикус. Если они увидят этот иней — они поднимут тревогу.

Вейн указал пальцем в сторону южного технологического портала в глубине зала:

— Там, за дренажными шлюзами, проходят магистральные транспортные тоннели шестого сектора. Там ходит автоматический тяжелый маглев-состав на южные континентальные промзоны. Уходите. Исчезните из этого сектора навсегда.

Проктор тяжело перевел дыхание и добавил тихо, одними губами:

— И да хранит тебя Трон, кем бы ты ни был, парень.

Гарри молча кивнул офицеру. В этом коротком жесте двух бойцов было больше уважения, чем во всех напыщенных речах имперских комиссаров.

— Уходим, Сайлас, — бросил Гарри.

Они преодолели обратный путь до турбины «Аквила-9» в рекордные сроки, подгоняемые адреналином и сознанием того, что за их спинами захлопывается железная мышеловка.

Подойдя к аварийному бункеру, Сайлас трижды тяжело ударил прикладом по бронеплите:

— Таллас-сорок! Открывай, дочка!

Штурвал кремальеры закрутился изнутри с лихорадочной быстротой. Тяжелая дверь распахнулась, и Мара вихрем вылетела наружу, со слезами счастья бросившись на шею сначала Гарри, а затем Сайласу:

— Вы вернулись!.. Я слышала грохот... Я молилась за вас!

— Вернулись, егоза, куда ж мы денемся, — растроганно проворчал старик, пряча мокрые глаза и неловко гладя девочку по голове заскорузлой ладонью. — А теперь быстро собираем манатки. Пора менять квартиру, пока новые хозяева не пришли с обыском.

Сборы заняли меньше десяти минут.

Все самое ценное поместилось в двух солдатских сидорах: патроны, запас сухарей, фляги с чистой водой, инструменты Сайласа и разобранный спаренный стаббер, бережно укутанный в промасленный брезент. Офицерское пальто Гарри снова вернулось на плечи Мары, надежно защищая ее от сырости тоннелей.

Оставив уютное чрево турбины навсегда, они спустились в глубокие транзитные штольни шестого сектора.

Через полчаса пути впереди послышался низкий, нарастающий гул, сотрясающий скальную породу.

Это был Великий Маглев.

Циклопический автоматический грузовой эшелон длиной почти в три километра медленно полз по магнитным рельсам сквозь толщу планетарной коры, переправляя миллионы тонн очищенного броневого проката на военные верфи южного континентального улья. Огромные вагоны-платформы, похожие на движущиеся стальные крепости, мерно проплывали мимо в полумраке тоннеля.

— На ту платформу, с контейнером для шлаковаты! — скомандовал Сайлас.

Гарри подхватил Мару на руки, разбежался и легко перемахнул через трехметровый зазор, приземлившись на открытую площадку движущегося состава. Следом, тяжело лязгнув протезом о буфер, на вагон ввалился Сайлас, на лету затягивая тяжелый мешок с пулеметом.

Они забрались внутрь открытого технологического люка массивного грузового контейнера.

Внутри было сухо, тепло и пахло чистой минеральной изоляцией. Поезд плавно, но неумолимо набирал ход; ритмичный стук магнитных подвесок убаюкивал, а за узкой щелью броневой створки проносились бесконечные огни подземных магистралей, уходящих все глубже и дальше от проклятого хаб-блока 7-Бета.

Мара, сморенная усталостью и пережитым волнением, уже спала, свернувшись на мягких матах и положив голову на здоровое колено Сайласа.

Старый солдат сидел у противоположной стенки контейнера, раскурив трубку и глядя в темноту сквозь полуприкрытые веки. На его губах играла спокойная, умиротворенная улыбка человека, который впервые за двадцать лет нашел тех, ради кого готов был жить дальше.

Гарри сидел у самой смотровой щели люка.

Он снял разбитые круглые очки, бережно протер пальцами треснувшую линзу и надел их обратно на переносицу. Затем опустил взгляд на свои руки.

Мозолистые, покрытые пороховой гарью, шрамами и ссадинами пальцы семнадцатилетнего мальчишки. На поясе мерно покачивался тяжелый вороненый штык-нож «Люций» с золотым пером феникса внутри и медным шнурком Мары на рукояти.

Он вспомнил того испуганного, сломанного пацана, который три недели назад проснулся на дне зловонного сточного коллектора со щепками вместо палочки, задыхаясь от серного угара и давясь трупным батончиком.

Тот мальчик умер.

Но Гарри Поттер остался жив.

Он не стал чудовищем. Не продал свою душу Варпу. Он не сломался под чудовищным прессом жестокой галактики. Он нашел свой дом в ржавой турбине, нашел семью в лице искалеченного ветерана и маленькой сироты и выковал из своей магии оружие, способное сокрушать демонов преисподней.

Он больше не был потерянным беглецом из разрушенного Хогвартса.

Он стал Призраком Подулья. Защитником тех, кого бросила умирать собственная империя.

Поезд с глухим, победным ревом влетел в глубокий трансконтинентальный туннель, унося их навстречу новым битвам, новым мирам и бескрайней войне среди далеких холодных звезд.

Но где бы он ни оказался — пока в его груди билось живое сердце, огонь феникса продолжал гореть во тьме сорокового тысячелетия.

Глава 21. Ритм магнитной бездны

В чреве грузового контейнера царила плотная, тяжелая, почти осязаемая тьма.

Она не была враждебной — скорее убаюкивающей и защищающей от внешнего мира. Единственным источником света служила узкая технологическая щель шириной в два пальца между тяжелой броневой створкой люка и порогом вагона. Сквозь эту щель внутрь изредка врывались отблески тусклых желтых и красных аварийных огней, проносящихся мимо в глубине трансконтинентального тоннеля, да тянуло густым запахом перегретого озона, ледяного базальтового камня и металлической окалины.

Поезд шел на чудовищной, головокружительной скорости.

Титанический автоматический маглев-состав длиной почти в три километра не касался колесами рельсов: он буквально летел на электромагнитной подушке по сверхглубоким штольням планетарной коры, преодолевая сотни километров в час. Вибрация под ногами была мелкой, густой и непрерывной — словно под рифленым чугунным полом ритмично билось колоссальное механическое сердце спящего титана.

Путешествие сквозь недра планеты длилось уже больше тридцати часов.

Гарри сидел, привалившись спиной к плотному тюку с прессованной минеральной шлаковатой, служившей отличным теплоизолятором. Его ноги в тяжелых гвардейских ботинках были вытянуты вперед; широкие полы офицерского суконного пальто надежно укрывали спящую рядом Мару. Девочка тихо, мерно посапывала, уткнувшись носом в рукав его куртки, а ее маленькая рука во сне всё еще судорожно сжимала край брезента, боясь отпустить ощущение безопасности.

Напротив, скрестив ноги и прислонив к плечу спаренный стаббер «Арбитр», сидел Сайлас Кролл.

Даже во сне старый ветеран оставался часовым на боевом посту: его мозолистые пальцы лежали на рифленой шейке приклада, а механический бронзовый окуляр каждые тридцать секунд издавал тихий, едва слышный щелчок, совершая слепой круговой оборот линз и контролируя темноту отсека.

Гарри опустил взгляд на свои ладони.

В полумраке контейнера его пальцы казались чужими. Кожа на костяшках огрубела, покрылась слоем въевшейся металлической пыли, старыми мозолями от тяжелых гаечных ключей и свежими ожогами от вчерашней битвы. На поясе мерно покачивался тяжелый вороненый штык-нож «Люций» — его новое оружие, его магический якорь.

Битва на Насосной «Аквила-4» оставила внутри странное, звенящее опустошение.

Когда он выпустил Патронуса — того исполинского серебряного оленя, разорвавшего в пыль чумного демона, — он почувствовал не просто физическую усталость. Это было ощущение чистого, вымытого до белизны сосуда. Магия феникса выжгла из его души накопившийся яд чулана Дурслей, лихорадки подулья и кровавый ужас последней битвы за Хогвартс.

Но вместе с облегчением пришло и ясное понимание смертельной опасности.

Тот серебряный олень был слишком ярок. Слишком заметен. В мире, где за каплю несанкционированного псайкерского дара человека сжигают на костре или пожизненно заковывают в цепи Черных Кораблей, подобный маяк чистой душевной силы был виден в астральном пространстве на десятки километров вокруг. Если бы рядом оказался боевой библиарий Астартес или следственная группа Инквизиции — их бы уже переплавили в атомный шлак прямо на перроне.

*«Я должен стать тише»,* — подумал Гарри, сжав кулаки. — *«Не просто сильным. Невидимым».*

Он закрыл глаза и сосредоточился на дыхании.

Четыре секунды вдох. Четыре секунды задержка. Четыре секунды выдох.

Ментальные стены окклюменции, выстроенные внутри черепа за годы войны, сомкнулись с мягким, бесшумным щелчком. Гарри потянулся к золотой нити пера феникса, спавшей внутри рукояти ножа, и осторожно направил тончайший ручеек энергии не наружу, а вдоль собственного контура тела.

Он экспериментировал.

Что, если использовать магию не как таран, а как идеальный акустический и оптический демпфер?

Гарри мысленно представил, как вокруг его тела вырастает тончайшая, толщиной в паутинку пленка заклинания *Силенцио*. Он замкнул этот барьер строго по контуру сукна шинели, не позволяя ни единой вибрации выплеснуться в окружающий воздух.

Результат превзошел все ожидания.

Звук его дыхания исчез полностью. Скрип плотной ткани при движении плеч пропал. Даже биение сердца под ребрами, эхом отзывавшееся в ушах, словно ушло в глубокий вакуум. Для внешнего мира он превратился в абсолютную, непроницаемую пустоту.

— Неплохой фокус, парень, — внезапно раздался негромкий хриплый бас из темноты.

Гарри вздрогнул, открыв глаза.

Сайлас Кролл не спал. Старик сидел, уперев локти в колени, и внимательно наблюдал за ним единственным живым глазом:

— Ты только что перестал шуметь. Вообще. Даже мой механический слуховой чип потерял твой пульс на пять секунд. Словно ты умер и растворился в железе.

Гарри слегка ослабил внутреннюю концентрацию, позволяя звукам вернуться:

— Просто тренируюсь, Сайлас. Вчера нам сказочно повезло с Проктором Вейном. Другой на его месте сжег бы нас из огнемета не задумываясь.

Старик тяжело вздохнул, достал из кармана мятую металлическую флягу и протянул ее Гарри:

— Сделай глоток. Воду надо экономить, но горло смачивать обязательно. В этой трубе воздух сухой, как в печи крематория, легкие сохнут до колик.

Гарри сделал один экономный глоток прохладной воды, чувствуя, как влага смывает застарелый привкус гари с языка, и вернул флягу ветерану:

— Куда идет этот поезд, Сайлас? Что это за место?

Кролл открутил крышку, капнул несколько капель себе под язык и убрал флягу обратно в подсумок:

— На южный материк. В Улей Железный Предел. Местные называют его Феррум-Рич.

Старик достал из нагрудного кармана засаленный кусок пергамента с карандашным наброском карты сектора и развернул его на коленях:

— Тартар-Прайм, откуда мы сбежали, — это административный улей. Там сидят клерки, ткачи и бюрократы. А Железный Предел — это гигантская плавильня. Сплошные металлургические комбинаты, доменные печи величиной с горы и литейные цеха, где куют броню для танков «Леман Русс» и обшивку крейсеров Имперского Флота. Там дышать еще тяжелее — копоть висит черным снегом круглые сутки, а реки текут из раскаленного шлака.

— Значит, там тоже правят Блюстители? — спросил Гарри.

— Блюстители везде есть, — сплюнул Кролл. — Но в Железном Пределе реальная власть принадлежит Литейным Баронам. Это промышленные олигархи, у каждого своя частная армия наемников. Им плевать, кто ты и откуда свалился, пока ты даешь суточную норму по прокату бронеплит. Там легче затеряться среди миллионов бесправных чернорабочих.

Старик помолчал, с хрустом потирая ноющее колено протеза:

— К тому же, у меня там остался один старый должник. Барнаби Два Пальца. Мы с ним в одном окопе на Каллисто ползали, пока ему осколком мины кисть не оторвало. Он сейчас держит нелегальную автомастерскую и свалку военной техники на окраине девятого литейного сектора. Если доберемся до него живыми — будет у нас и крыша над головой, и кусок хлеба, и прикрытие от чужих глаз.

В этот момент глухой рокот магнитной подушки под полом вагона внезапно изменил тональность.

Поезд начал ощутимо, резко сбавлять ход.

Тяжелые тормозные реостаты взвыли на высокой, скрежещущей ноте, заставив многотонные плиты брони со скрипом навалиться на удерживающие стальные растяжки. Контейнер накренился вперед.

Сайлас мгновенно подобрался, словно сжатая пружина. Рука ветерана с тихим щелчком загнала патрон в патронник стаббера:

— Какого черта... До южного терминала еще часов двенадцать ходу. Мы глубоко под континентальным тектоническим разломом.

Гарри прижался глазом к смотровой щели створки.

Снаружи раскинулся циклопический подземный каньон, залитый мертвенным оранжевым светом натриевых прожекторов. По обе стороны путей высились тяжелые железобетонные ДОТы с бронеколпаками и автоматическими турелями. Над путями висела светящаяся предупреждающая руна: *«ЗАСТАВА СЕДЬМОЙ ШЛЮЗ. КОНТРОЛЬ МАССЫ И ДЕКОМПРЕССИЯ»*.

Поезд медленно, с шипением стравливаемого воздуха вползал под массивную портальную арку контрольно-пропускного пункта.

Вдоль состава по узким галереям уже двигались досмотровые патрули.

Это были не люди — технические сервиторы-досмотрщики на гусеничных платформах. Из их изуродованных металлических торсов торчали длинные суставчатые штанги с тензометрическими датчиками массы, инфракрасными линзами и пси-детекторами малого радиуса действия. Следом за ними неторопливо шагали двое надсмотрщиков в тяжелых прорезиненных химкостюмах с шоковыми дубинками на поясе.

— Проверка вагонов, — прошипел Сайлас прямо в ухо Гарри. Голос старика вибрировал от смертоносного напряжения. — Если автоматический датчик массы покажет лишние сто пятьдесят килограммов в пустом контейнере для шлаковаты — они вскроют люк термическим резаком за две минуты.

Гарри посмотрел на мирно спящую Мару.

Бежать было некуда. Вокруг — километры монолитного базальта, датчики движения и сотни вооруженных постов заставы.

Оставалось только одно.

Гарри глубоко вздохнул, положил раскрытую ладонь на холодную сталь обшивки контейнера и направил тончайший, едва уловимый импульс магии вдоль несущих ферм вагона.

Он не стал атаковать сервиторов.

Он нащупал датчик тензометрических весов — массивную бронзовую пластину на тележке вагона, фиксирующую давление платформы на магнитную подвеску. С помощью предельно сфокусированного, мягкого телекинетического усилия Гарри слегка приподнял раму контейнера над осью — ровно на полтора миллиметра, с ювелирной точностью компенсируя вес троих людей, рюкзаков и тяжелого пулемета.

Гусеничный сервитор поравнялся с их контейнером.

Красный луч сканера медленно скользнул по смотровой щели, едва не коснувшись носка ботинка Гарри. Раздался сухой, трескучий щелчок логического блока, сервоприводы датчика массы повернулись, считывая показатели нагрузки на рельс.

На гигантском табло контрольного портала вспыхнула ровная зеленая руна: *«ВАГОН 412. ШЛАКОВАТА СУХАЯ ТЕХНИЧЕСКАЯ. ВЕС В ПРЕДЕЛАХ СТАНДАРТНОГО НОРМАТИВА. ПРОХОД РАЗРЕШЕН»*.

Сервитор дернулся и со скрипом покатил дальше вдоль бесконечного эшелона.

Надсмотрщик в химкостюме лениво сплюнул сквозь клапан респиратора на шпалы, махнул светящимся жезлом в сторону диспетчерской башни и хрипло бросил в вокс:

— Застава чиста. Снимай тормозные захваты с линии.

С тяжелым гулом гидравлики титанические портальные ворота шлюза поползли вверх, открывая путь в темную пасть южного континентального тоннеля.

Поезд вздрогнул.

Магнитная подушка вновь налилась утробным, победным гулом, и состав, плавно набирая скорость, рванулся вперед, унося беглецов во мрак континентальной бездны.

Сайлас Кролл шумно, с прерывистой дрожью выдохнул, опустив дымящийся стаббер на колени. Старик вытер холодный пот со лба рукавом и с немым благоговением посмотрел на Гарри:

— Парень... если мы когда-нибудь выберемся из этой галактики живыми — я лично поставлю тебе памятник из чистого адамантия прямо на святой площади Терры.

Гарри слабо улыбнулся, прижимая к себе проснувшуюся от толчка Мару:

— Договорились, Сайлас. Но сначала давай доедем до твоего Барнаби.

Поезд летел сквозь недра планеты, приближая их к грозному огненному сердцу Улья Железный Предел.

Впереди была новая земля, новые испытания и новая битва за право оставаться свободными людьми.

Глава 22. Чужой пепел

Торможение длилось почти двадцать минут.

Тяжелые магнитные реостаты эшелона выли на низкой, утробной ноте, пока трехкилометровый состав, дрожа всеми своими тысячами тонн броневого проката, медленно втягивался в циклопический подземный сортировочный парк Южного Терминала. За узкой смотровой щелью люка замелькали бетонные перроны, стрелочные посты и паутина подъездных путей, освещенная тревожными желтыми огнями сигнальных вышек.

Когда поезд наконец замер с оглушительным, шипящим сбросом избыточного давления пневматических систем, на перрон хлынула густая волна белесого технологического пара.

— Пора, — коротко шепнул Сайлас, поднимаясь на ноги и подхватывая сидор с разобранным стаббером. — Пока сменные бригады не начали крепить башмаки к колесам. За мной!

Гарри подхватил Мару на руки.

Они выскользнули из контейнера в тот самый краткий миг, когда струи горячего пара полностью скрыли вагон от глаз диспетчеров. Спрыгнув на насыпь между путями, Гарри мягко опустил девочку на ноги.

И первый же вдох заставил его закашляться.

Этот воздух не был похож на воздух Тартар-Прайм. В нем не было болотной сырости и кислотной плесени. Он был сухим, обжигающе горячим и невероятно тяжелым от хлопьев черного пепла, непрерывно кружащегося в пространстве, словно погребальный снег. В носоглотку ударил густой, плотный дух расплавленного чугуна, коксовой гари, раскаленного базальта и серы.

Гарри поднял голову и замер, ошеломленный увиденным.

Улей Железный Предел не прятал свое нутро за серыми бетонными панелями. Это был титанический, пылающий подземный вулкан, превращенный в завод.

Над головой, на высоте полукилометра, вздымались циклопические конусы доменных печей, извергающие в закопченный свод факелы оранжевого и багрового пламени. Вдоль гигантских каменных виадуков, проложенных над пропастями, текли настоящие реки раскаленного, светящегося белым жаром шлака, от которого во все стороны расходились волны сухого, иссушающего зноя.

По улицам и настилам бесконечными потоками двигались люди.

Они напоминали существ из древних мифов о подземных кузнецах. Все поголовно носили тяжелые фартуки из толстой дубленой кожи, кованые сапоги с железными носками и глухие респираторы в форме свиных рылец с круглыми медными окулярами, защищающими глаза от летящих искр. Никто не разговаривал — грохот тысячи паровых молотов и рев прокатных станов стоял такой, что звуки человеческой речи тонули в нем без следа.

— Держись ближе, — прокричал Сайлас прямо в ухо Гарри, перекрывая индустриальный рев. — Здесь чужаков с порога кидают в плавильный ковш, если за ними никто не стоит. Нам нужен девятый литейный сектор!

Они двинулись сквозь лабиринт Литейного Пояса.

Дорога вела через рабочие трущобы, прилепившиеся к основаниям циклопических домен. Жилые дома здесь были слеплены из кусков бракованной брони, обрезков рельсов и огнеупорного кирпича. На крышах сушились прокопченные робы, в узких грязных проулках дети в защитных масках играли в золе ржавыми обрезками труб, а вдоль обочин дымили открытые жаровни, на которых жарили сушеных слизней и лепешки из синтетической сои.

Через два часа тяжелого марша по пылающему чаду улиц они свернули в глухой тупик на самой границе промышленной свалки.

Впереди высился глухой забор из списанных бортовых бронеплит танков «Химера», увитый тройным рядом колючей проволоки под напряжением. Над тяжелыми воротами из рифленого железа висела намалеванная белой краской кривая надпись: *«МАСТЕРСКАЯ БАРНАБИ. ЧУЖИМ СМЕРТЬ. СВОИМ ВХОД ЗА ДЕСЯТЬ КРЕДИТОВ»*.

Сайлас подошел к воротам и тяжело, трижды ударил обухом своего ножа по стальному листу в особом, ритмичном порядке: два коротких, один длинный.

В заборе с сухим лязгом отодвинулась узкая смотровая щель.

В проеме показался ствол короткоствольного автогана, направленный прямо в лоб старику:

— Проваливай, рвань подзаборная, — прохрипел из-за забора сиплый, пропитой голос. — Сегодня ничего не скупаю. Металла навалом, жрать нечего. Пшел вон, пока колено не прострелил!

Сайлас даже не шелохнулся. Он лишь расстегнул воротник своей замасленной куртки, обнажая синюшную татуировку сорок второго полка СПВО Каллисто:

— Убери трещотку, Барни. Своих не узнаешь, сучий ты потрох? Или тебе на Каллисто не только пальцы, но и остатки мозгов осколком снесло?

В щели ворот наступила мертвая тишина.

Затем послышался судорожный вздох, звон отскочившего затвора и сдавленный, сиплый мат:

— Сайлас?.. Кролл?! Трон меня раздери... Ты же сдох в бунтах на Тартаре! Мне сержант со снабжения божился, что тебя на биопереработку пустили!

— Меньше верь тыловым крысам, — усмехнулся ветеран. — Открывай давай, ноги отваливаются.

Тяжелые засовы загремели с лихорадочной быстротой. Ворота со скрипом приоткрылись, и навстречу им вышел хозяин мастерской.

Барнаби Два Пальца полностью оправдывал свое прозвище.

Это был коренастый, кривоногий мужик неопределенного возраста с огромной окладистой бородой, перепачканной сажей и машинным жиром. На его левой руке красовалась грубая кожаная митенка, из которой торчали лишь большой и указательный пальцы — остальные были начисто срезаны осколком. Одет он был в тяжелый кузнечный фартук поверх армейской тельняшки, а за поясом небрежно торчал большой разводной ключ.

Старик окинул взглядом Сайласа, затем перевел взгляд на Гарри и испуганно прижавшуюся к нему Мару:

— Ты откуда этот детский сад приволок, Кролл? Ты в няньки на старости лет подался?

— Это свои, Барни, — твердо отрезал Сайлас, переступая порог. — Парень вытащил меня из такой задницы, о которой тебе лучше не знать на ночь глядя. А девчонка — под нашей защитой. Впусти в тепло, горло дерет от вашей местной копоти.

Барнаби сплюнул на землю, оглядел пустую улицу и захлопнул ворота, задвинув тяжелые стальные брусья замков:

— Ладно, заходите. Но если вы привели за собой хвост из ищеек Барона — я вас лично в ковш с чугуном спущу.

Двор мастерской напоминал кладбище боевой техники.

Повсюду высились остовы подбитых бронетранспортеров, штабеля гусеничных траков, ящики с редукторами и штабеля броневых листов, снятых с поврежденных машин Имперской Гвардии. В глубине двора стоял массивный ангар из гофрированной стали, из трубы которого валил густой, пахнущий древесным углем дым.

Внутри ангара было жарко, сухо и безопасно.

В углу весело гудела большая кирпичная печь, на которой пыхтел чугунный котел. В воздухе стоял густой, аппетитный запах вареной репы, соленого свиного сала и горячего травяного взвара.

Барнаби не стал задавать лишних вопросов — на войне вопросы задавали только следователи трибунала перед расстрелом. Он молча снял с полки три глубокие глиняные миски, до краев наполнил их горячим варевом, отрезал три толстых ломтя настоящего серого хлеба из печи и пододвинул гостям:

— Жрите. Сало настоящее, с южных агроферм, не ваша синтетическая трупная дрянь с Тартара.

Мара взяла ложку дрожащими руками. Первый же глоток заставил ее блаженно зажмуриться: горячая, наваристая похлебка обожгла пищевод, смывая горечь многодневного сухого пайка. Девочка ела торопливо, но аккуратно, чувствуя, как тепло очага прогоняет остатки дорожного холода.

Гарри ел молча, методично уничтожая порцию. Его тело, потратившее колоссальное количество калорий на поддержание защиты в вагоне, жадно впитывало питательные вещества.

Сайлас и Барнаби тем временем опрокинули по жестяной кружке крепкого, пахнущего анисом спирта, крякнули и уставились друг на друга через стол.

— Ну, выкладывай, Кролл, — негромко произнес хозяин мастерской, раскуривая кривую самокрутку. — С чем пожаловал?

Сайлас тяжело оперся локтями о столешницу:

— Мы в бегах, Барни. На Тартаре произошел большой взрыв на мануфакториях, нас прижали каратели Блюстителей. Нам нужно залечь на дно. На пару месяцев. Пожить в глухом углу, заработать на хлеб и патроны.

Барнаби прищурился, глядя на Гарри:

— А пацан что умеет? Воровать? Карты чертить?

— Парень работает лучше трех твоих подмастерьев, — спокойно ответил Сайлас. — Он режет сталь, как бумагу. Разбирает редукторы вслепую. Не пьет, не болтает лишнего и не боится тяжелой работы. Дай нам угол на заднем дворе, Барни. Парень будет пахать в твоем цеху от зари до зари за миску супа и угол.

Кузнец перевел взгляд на Гарри.

Мальчик сидел прямо, спокойно встретив тяжелый, оценивающий взгляд старого ветерана. В его зеленых глазах не было заискивания или страха — лишь спокойная, холодная уверенность бойца, готового платить за свой хлеб честным трудом.

Барнаби хмыкнул в бороду:

— На заднем дворе есть пристрой из шлакоблоков. Раньше там был склад карбюраторов. Крыша не течет, печка-голландка работает, дров во дворе навалом. Жить будете там. Но с одним условием: в город без спросу не соваться. В Литейном Поясе сейчас неспокойно.

— Что там опять? — нахмурился Сайлас.

— Барон Креш собирает десятину, — помрачнел Барнаби, затягиваясь дымом. — Для флота Крестового Похода требуют двадцать эшелонов тяжелой брони. Заводы не справляются, рабочих рук не хватает. Его наемники — банда «Красных Клещей» — гребут людей с улиц среди бела дня. Хватают сирот, бродяг, беглых... сковывают цепями и загоняют в плавильные цеха до полного износа. Если попадетесь их патрулю — никакой Кролл вас не отмажет.

Гарри сжал пальцы под столом.

*Опять рабство. Опять охота на беззащитных.*

Этот мир менял города и названия, но его суть оставалась неизменной: сильные жрали слабых, перемалывая их кости в шестеренках ненасытной военной машины.

— Мы поняли, Барнаби, — тихо произнес Гарри. — Мы будем осторожны.

— Вот и ладно, — поднялся кузнец. — Пошли, покажу вашу конуру. Завтра в шесть утра разгрузка эшелона с подбитыми броневиками. Будет много работы со сваркой и резкой.

Спустя полчаса они уже обустраивались в своем новом убежище.

Склад из шлакоблоков оказался сухим, чистым и удивительно просторным. Сайлас быстро растопил чугунную печь обрезками просмоленных шпал; по комнате разлилось мягкое, сухое тепло. Мара уже спала на широких деревянных нарах, укутанная в чистое армейское одеяло, выданное Барнаби.

Гарри стоял у узкого окна, забранного толстой железной решеткой.

В небе над Литейным Поясом бушевало багровое пламя доменных печей. Сквозь клубы черного дыма мерно падали хлопья пепла, оседая на ржавых бортах танков во дворе.

Гарри коснулся рукояти своего штык-ножа на поясе.

Они преодолели тысячу километров под землей. Сменили один ад на другой.

Но здесь, среди искр и раскаленного металла, он чувствовал себя сильнее, чем прежде. Он нашел укрытие для своих близких. У него были союзники.

И если цепные псы Барона сунутся в этот двор — они узнают, что такое настоящая сталь.