Как дожить до тридцати. Книга 2

Глава 1

Всё, что ты любил, быстро меняется, и обычно не в лучшую сторону…

…

Белый песок под пальцами – как просеянная мука. Ни пылинки, ни соринки.

Шезлонг из красного дерева прогнулся ровно настолько, чтобы принять форму тела, не ломая линию спины.

Шелковый халат ласково скользит по коже. Лакеи в белых костюмах замерли по краям тента – ни вздоха, ни движения. Только глаза следят: не растаял ли лед в бокале, не потрепал ли ветер складку на моем плече.

Слуги, выдрессированные лучше бойцовых псов.

Океан дышит тяжело.

Солнце слепит, но я не жмурюсь. Смотрю.

Там, за линией горизонта, раскинуты сотни мегаполисов. Вернее – то, что от них осталось. Я не вижу дыма, не слышу криков. Но знаю. Где-то далеко горелые шины смешиваются с запахом человеческой плоти, а какая-то мать зажимает рот ребенку, чтобы его крик не привлек беду.

Знаю, как в подвалах решают, чья очередь сегодня стать ужином.

Я смотрю на океан, но вижу ад. И это зрелище прекрасно.

Побеждает сильнейший – Богом или природой задумано так, и никак иначе. Это медицинский факт. И по-другому – никак. И никогда не было. Все разговоры о равенстве – чепуха, которую придумали для слабых, чтобы они крепче спали по ночам.

Почему я так утверждаю? Потому что мы сами сочинили эти сказки. Мы расплодили их через мировые СМИ и лидеров общественного мнения. Мы дали людям надежду, чтобы они не подняли головы слишком высоко.

Кто, собственно, мы? – Сильнейшие мира сего.

Многие знали о нашем существовании, хотя мы особо и не скрывались.

Нечего было стесняться.

Нас величали мировым закулисьем, тайным правительством, сектантами, членами тайного клуба. Но все это лишь растиражированный бред.

Мы просто люди, рожденные в то время – в том месте и при тех обстоятельствах, которые сделали нас теми, кто мы есть.

Я отпиваю из бокала. Лед уже не гремит – халдей вовремя долил. Вода обжигает горло свежестью, которой больше нет в городах. Там отныне привкус ржавчины и солярки.

В чём наша сила – спросите вы?

Мы умеем принимать решения.

Умного человека как правило можно нанять за деньги – так было всегда. А вот управленец – на вес золота. Такие рождаются раз в сотню лет. И мы вовремя приняли правильные решения. Благодаря которым сколотили состояние и научились это состояние приумножать.

Это не обычные деньги.

Это такие суммы, что позволяют начинать и заканчивать мировые войны по щелчку пальцев. Снимать и назначать президентов, как актеров в надоевшем спектакле. Менять границы государств, не обнажая меча.

Поднимать валюту одной страны и обрушивать экономику другой, просто потому что стало скучно. Спонсировать перевороты, которые в школьных учебниках нарекут “революциями”. Строить города там, где была пустыня, и превращать цветущие долины в радиоактивный пепел, если того требует баланс и карточный долг.

У нас есть досье на каждого человека, чье имя хоть что-то значит. Каждый грех, каждая тайна, слабость – у нас на столе. Мы знаем, кого шантажировать, кого купить, а кого просто убрать.

Наши пешки сидят в парламентах и советах директоров, в редакциях и генштабах. Они есть везде на планете. Зачастую человек даже не знает, что работает на нас. Ему просто платят чуть больше, чем другим.

Нам по силам развязать голод на континенте – достаточно перенаправить несколько зерновозов. Мы можем остановить эпидемию, которая уже началась, или запустить новую – достаточно подписать пару бумаг, и фармацевтические заводы зашумят конвейерами.

Войны, мир, болезни, лекарства, паника, надежда – всё это инструменты. А мы – те, кто выбирает, какой инструмент пустить в ход.

Многие люди верят, что они свободны. Что их голос что-то решает. Что если они дружно перестанут глотать и выйдут на площадь – мир изменится. Смешно. Их площадь – всего лишь песочница, которую мы для них отгородили.

И если дети начинают слишком шумно играть, мы просто пересыпаем песок в другую кучку. Или накрываем песочницу крышкой. На время.

Никто не знает нашего имени и не видел наших лиц.

Мы зародились с тех пор, как первый человек накопил больше другого.

Мы – сама природа вещей.

И апокалипсис, который сейчас выжигает города до основания – это тоже наше решение. Не первое и не последнее.

И жить нам нравилось.

Мы завоевали всех людей на планете без единого выстрела. Весь инженерный и научно-технический прогресс работал ради нашего удовольствия. Частные рейсы, дворцы, резиденции, прислуга – в нашем распоряжении было всё самое лучшее, что мог предложить текущий век.

Хотя “лучшее” – слишком бледное слово для подобного уровня жизни.

У нас были города, которые не значились на картах. Целые острова, купленные под одну нашу прихоть. На одном таком построили подземный комплекс на сто этажей вниз, где климат-контроль позволял выращивать ананасы и устраивать лыжные трассы в одном коридоре.

Тысячи архитекторов трудились над проектами, созданными под нужды одного человека.

Наши дома были не просто зданиями – они являлись отдельными экосистемами.

Лифты с кожаными креслами, бассейны размером с небольшое озеро, кинозалы, где транслировались фильмы, которые ещё не вышли в прокат, а иногда и те, что никогда не выйдут, хоть и снимались за миллиарды.

Стены наших домов были увешаны оригиналами картин, которые мировые музеи любезно соглашались нам одолжить.

У нас были собственные спутники. Не для связи – а просто для того, чтобы смотреть, как живут другие. Мы могли увеличить любое окно в любом городе мира и прослушать любой разговор на кухне.

Мы летали не просто частными рейсами – мы владели авиапроизводителями и меняли конструкцию самолетов под свои капризы.

Иллюминатор в полу? – Пожалуйста.

Ванна с шампанским? – Запросто.

Наши яхты превышали размер авианосца. Без ракет на борту конечно – зато с вертолетными площадками, подводными смотровыми залами и целыми этажами, где размещались коллекционные автомобили, которые никто никогда не вывозил на берег.

У нас были личные армии. Не охрана – армия. С вертолетами, бронетехникой, спутниковой связью. Они ждали в казармах, построенных специально для них, и тренировались круглый год, дабы в любой момент обеспечить нам безопасность.

Однажды я захотел посмотреть, как выглядит боевая операция в реальном времени.

Через три часа мои люди штурмовали заброшенный город на темном континенте, освобождая его от повстанцев. Не потому, что это было благородно. Просто мне захотелось.

Коллекционирование было нашей страстью.

Картины художников с мировым именем висели в туалетных комнатах. Автомобили, существующие в единственном экземпляре, пылились в гараже. Винами, урожая которых не было уже сто лет, мы полоскали горло. А животных, которых официально считали вымершими – мы разводили в частных сафари-парках.

Еда, вино, женщины, мужчины, дети – всё было в достатке. Но было и нечто большее.

Мы жили как удобно.

Могли неделями ничего не делать. Просыпаться в полдень, ложиться на рассвете, менять часовые пояса каждый день. Могли позволить себе скучать. А когда скука становилась невыносимой – мы начинали новую войну.

Смотрели, как горят города, которые мы построили, и чувствовали, что в этом есть своя эстетика.

А когда нам становилось еще скучнее, мы искали удовольствия иного рода.

Мы устраивали оргии, на которых свозили победительниц конкурсов красоты со всего мира. Их отбирали, как скот: рост, вес, цвет глаз, форма губ, даже запах кожи – всё проходило строжайшую проверку.

Были вечера, когда мы собирались в залах, способных вместить тысячу человек, и смотрели, как они танцуют для нас. Обнаженные, накрашенные, идеальные. Как конфеты из коробки. Попробовав одну, мы менялись ими, как меняются визитками.

Мы не просто потребляли. Мы властвовали. И в этом властвовании не было предела. Никто не мог нам отказать. Никто не осмеливался сказать – нет. Если какой-то президент забывал, кто он на самом деле – мы напоминали.

Если какая-то страна начинала вести себя слишком гордо – её наказывали. Если какой-то человек думал, что может принадлежать себе – мы доказывали обратное.

Так продолжалось десятилетиями.

…

В один из частных вечеров, на похоронах общего друга, стоя у гроба, нас посетила одна мысль.

Товарищ выглядел хорошо – лучшие бальзамировщики мира поработали на славу. Грим, как у голливудского актера, костюм от тех, кто шьет для королевских семей. Но внутри него уже ничего не осталось.

Пустая оболочка, которую мы завтра опустим в землю. Или кремируем. Или заморозим – у нас были разные взгляды на этот счет.

И вот я смотрю на него и думаю: а ведь жалко умирать. Человеку нашего статуса, нашего положения.

Я еще понимаю, когда у тебя ипотека и автокредит – там за жизнь особо цепляться желания нет.

Серое утро, поезд в час пик, начальник – который держит тебя за говно, жена – которая тебя не хочет, дети – которые тебя не уважают. В такой жизни смерть – не враг, а божья милость.

Но если ты один из нас?

Если не бываешь в метро, не считаешь дни до зарплаты, не мечтаешь о путевке к замазученному морю. Если твой день начинается не с будильника, а с момента, когда ты сам решил проснуться? Если твоя еда – не полуфабрикаты, а лучшие повара мира. Если твоя постель – не продавленный диван с желтыми пятнами, а простыни из тканей, которых больше не существует.

Смерть для такого человека – не освобождение. Смерть становится ограблением. Кражей того, что копилось веками. У нас были активы, передающиеся от деда к внуку, от прадеда к правнуку. Мы держали в руках нити, связывающие этот мир.

И разве можно отдать всё это – какому-то биологическому расписанию?

Нет. Мы решили иначе.

Мы инвестировали триллионы средств в здравоохранение. Не в то, которое лечит простуду и переломы для всех. Мы вкладываем в то, что работало только на нас.

Скрытые в горах лаборатории. Ученые, подписывающие договоры о неразглашении, заканчивающиеся только с их жизнью.

Исследования, которые никогда не появятся в статьях научных журналов.

Деньги решают всё. Это не поговорка – это закон. И кто сказал, что человеку обязательно умирать? Кто поставил этот диагноз?

Человек стал противиться божьей воле в тот момент, когда впервые взял в руки скальпель и удалил аппендицит. Когда в первый раз перелил кровь от одного к другому. В момент, когда пришил оторванную руку обратно.

Всякий раз, когда мы побеждаем смерть, мы забираем у неё кусочек территории. И мы просто решили довести этот спор до логического завершения.

Нам мало жить припеваючи. Мы захотели жить вечно.

Идея въелась в наши головы, как ржавчина в корабль, который бросили на дно.

Сначала это были разговоры за ужином, приправленные дорогим вином. Потом – совещания в закрытых комнатах, куда не пускали даже самых верных секретарей. Потом – целые институты, построенные в безлюдных местах, в которых день и ночь шуршали пробирками люди в белых халатах.

Мы помешались на этом. Я не боюсь этого заявления. Мы действительно помешались.

Мы собирали генетический материал, создавали банки данных, нанимали специалистов со всего мира и селили их в кампусах, где они не видели своих семей годами.

Финансировались исследования, которые этика называла преступлением. Клонирование? - Пожалуйста. Редактирование генома эмбрионов? – Делайте, что хотите. У нас были добровольцы. Всегда находились те, кто готов рискнуть ради суммы, которая прокормит их внуков.

Мы думали, что деньги и время решат всё. Мы обязательно успеем. Что старость – это всего лишь ошибка в коде, и мы наняли лучших программистов, дабы её исправить.

Но что-то пошло не так.

Испытания вышли из-под контроля. Вирус вырвался наружу. Как это всегда бывает – через чью-то глупость, небрежность, чью-то уверенность, что “мы всё предусмотрели”.

Лаборант, забывший перчатку. Фильтр, который не заменили вовремя. Вентиляция, соединившая чистую зону с внешним миром.

Детали, о которых никто не подумал. Или подумали, но решили, что вероятность слишком мала.

Оказалась не мала.

Вирус начал работать некорректно. Он действительно продлевал жизнь – клетки делились, ткани регенерировали, органы отказывались стареть. Но платой за это становилось всё остальное. Сознание. Память. Личность. Человек превращался в то, что раньше называлось живым, но уже им не являлось.

Безмозглые. Агрессивные. Голодные. Твари.

Их становилось намного больше.

Сначала мы не поняли масштаба.

Первые сообщения приходили из диких стран. “Нештатная ситуация”, “локальная вспышка”, “ситуация под контролем”. Стандартные формулировки. Мы слышали их сотни раз. Мы сами их придумали.

Потом перестали отвечать телефоны в региональных офисах. Следом замолчали целые города. Потом спутники показали то, что нельзя объяснить локальной вспышкой.

Я помню тот снимок. На мониторе в ситуационном центре.

Был изображен город, который я знал, как свои пять пальцев – мы строили там портовую инфраструктуру, вкладывались в недвижимость, назначали мэра.

Улицы на снимках были покрыты темными пятнами. Я увеличил масштаб. Пятна двигались. Тысячи. Десятки тысяч. Они заполняли проспекты.

- Это что? – Спросил кто-то из нас.

Я не ответил. Я уже знал.

К следующему утру таких городов было семь. Через неделю – семьдесят. Спутники больше не могли фиксировать границы между ними. Пятна сливались в единую, пульсирующую массу, которая расползалась по континентам.

Наши карты, системы контроля – всё превратилось в хаотичное месиво сигналов, которые никто не мог расшифровать.

Мы теряли контроль.

Армии, техника, генераторы. Никто не отвечал на звонки, а те, кто смог – не были способны объяснить – что происходит. Те, кто пытался, через час тоже замолкали.

Приказы не доходили. Президенты не отвечали. Границы перестали существовать. Понятие “власть’ перестало иметь значение там, где не осталось тех, кто готов подчиняться.

Я смотрел на снимки со спутников и видел, как умирает мир. Не метафорически. Буквально. Города гасли один за другим. И над всем этим – клубы дыма, которые ветер разносил на сотни километров.

И тогда у людей могли появиться вопросы к правительствам.

Это был самый опасный момент. Не сам вирус. Не мертвецы. А живые. Те, кто еще сохранил способность думать. Кто бы нашёл бы наши лаборатории, имена, лица. Кто потребовал бы ответа.

Мы созвали экстренное совещание.

…

Главное решение было принято быстро. Может, самое главное в наших жизнях.

Форсировать события.

Не ждать. Не прятаться. Не надеяться, что кто-то придет и спасет.

Мы всегда были первыми. Теми, кто задает темп. Кто пишет правила. Особенно сейчас – мы не могли позволить себе пассивность.

Мы решили ускорить то, что уже не могли остановить. Потому что в хаосе рождается новый порядок. И этот порядок должен принадлежать нам. Не тем, кто выживет случайно. Не тем, кто постарается выжить. И не тем, кто просто не попался на глаза мертвецам.

А нам.

Тем, кто всегда был наверху. Тем, кто умеет управлять даже тем, что нельзя контролировать.

Глава 2

О чем бы ты ни мечтал – ты мечтаешь о счастье.

…

Людям важно найти себя. Своё место в мире. Внутреннее и внешнее предназначение. В противном случае ты так и будешь слоняться по жизни без цели. А в такой жизни смысла нет. Лучше сразу умри, не тяни резину.

Всё равно из твоей биографии не получится снять интересный фильм – даже короткое видео, от которых тупеют подростки, и то не склеишь.

Возьмем к примеру среднестатистического мужчину.

Просыпается от будильника, жрет овсянку без вкуса – потому что жена заставила. Едет в метро, кто-то дышит в затылок, кто-то наступает на ноги. Сидит в офисе, тычет в клавиатуру, делает вид, что занят делом.

Начальник говорит – делай. Он делает.

Говорит – переделывай. Он переделывает.

Вечером опять метро, опять овсянка, снова сериал, в котором ничего не происходит, но он всё равно смотрит.

Потом секс по субботам, если повезет…

Потом старость, которую он не заметит.

Потом смерть, которой он даже обрадуется.

Вот и вся жизнь. Слонялся. Ни цели, ни смысла. Даже грехов нормальных за душой нет. Просто просуществовал, продышал, просидел штаны. Даже вспомнить нечего. Даже боли настоящей не испытал – так, дискомфорт…

Лучше бы при рождении сдох…

…

А получилось ли у меня найти себя?

Да!

Причем буквально, блядь. Кто бы мог подумать, что я – ебаный травмированный жизнью детдомовский шизофреник.

Полный набор: родители сгорели, в детдоме били, а потом еще и друг оказался галлюцинацией.

Казалось бы – приговор. Билет в один конец, без права возврата.

Но и в этом оказалась масса плюсов в современных реалиях.

Мой детский пушок на щеках быстрее чем у остальных превращался в колючую щетину. Я раньше других понял, что такое жизнь и какая она на вкус. Дерьмо. А если ты все же её прожуешь и проглотишь, то еще и хер переваришь.

Моя жизнь как недорытая могила. Уже лег, уже ждешь, а закапывать никто не спешит…

Может благодаря этому я и жив.

А те, кого мама бережно растила, оберегала и готовила на бюджетное место в гуманитарный институт – сдохли. Потому что они верили, что за правильные ответы в жизни ставят пятерки и платят зарплату.

Что если быть хорошим, добрым, послушным – мир отплатит тем же. Они привыкли, что ошибки исправляют красной ручкой, а не кулаком по зубам.

Кому из нас диплом пригодился? Правильно. Никому.

Отличники сдохли первыми. А я умирать не собираюсь, хоть и учился на одни четверки.

Я что ли зря вставал, когда меня избивали? Я что ли зря учился жевать щебень, чтобы зубы стали крепче? Я что ли зря убегал, возвращался, падал, поднимался, снова падал – и всё ради того, чтобы в двадцать лет оказаться в эпицентре зомби-апокалипсиса?

Нет. Не для этого.

Может рельсы моей судьбы и кончились на обрыве, но колеса еще крутятся.

…

Ну да ладно, не будем о грустном. Это всё позади. Сегодня, сейчас, в эту секунду, я буквально, блядь, нашел себя не просто в жизни, а в объятиях взрослой женщины.

Я много думал о Надежде. Не так, как думают нормальные мужики – про грудь там, про ноги, про то, как бы удобнее уложить её на матрасе. Хотя и про это тоже, грех жаловаться. Особенно когда писька начала исправно работать, спасибо умершему несуществующему другу.

Раньше я вообще не понимал, что со мной не так. Подростком таскался по девкам, шастал по проституткам, смотрел порно на телефоне – ноль реакции. Как на труп. Я думал, может, евнух. Может, природа обидела.

А оказалось – просто не та девка была. Не та, не та, не та… и вот она. Та.

Я смотрю на Надежду и думаю. Долго думаю. Всматриваюсь. Она замечает, краснеет, отворачивается. Думает – я хочу её. А я, может, и хочу. Но хочу не только тело. Я хочу понять, как это вообще работает – когда ты не просто хочешь трахать, а чувствовать человека.

Когда каждое её движение отзывается где-то под ребрами. Когда она чихнет, а у тебя ёкает сердце. Когда она спит, а ты лежишь и слушаешь дыхание, и тебе этого достаточно. Ну, почти достаточно.

Во мне всё больше стала преобладать романтическая, а не пошлая половина. Сам не знаю, откуда это зародилось. Может, от книг, которые я перечитал в детдоме, пока соседи точили ножи. Может, от того, что я так долго был один, что теперь любое тепло кажется чудом.

Может, от того, что я наконец-то перестал выживать и начал жить.

И это в зомби-апокалипсис…

Я смотрю на неё и думаю: вот она, моя жизнь.

Не та, на которую я надеялся, когда в восемнадцать лет вылетал из детдома с рваными джинсами и пустыми карманами.

Тогда я просто знал, что завтра надо встать и пойти. Куда – неважно.

А теперь знаю – к ней. На продавленный с нашей стороны матрас. На кухню, где она заваривает прошлогодний чай и улыбается так, будто это шампанское.

Апокалипсис перестал быть адом.

Он стал еще и чем-то другим.

Тем, что нормальные люди, кажется, называют, счастьем.

Я даже это слово вслух произнести не могу. Слишком жирное для меня. Слишком неподъемное. Но она взаправду лежит рядом. Тяжелая, теплая, настоящая.

И мне не нужно её поднимать. Достаточно просто не отходить.

…

И к каким еще мыслям я пришел в новой версии себя?

Да ни к каким.

Я сейчас как ребенок в кондитерской.

Роскошная женщина в моем полном и безоговорочном распоряжении.

Мы занимались сексом и любовью по очереди.

Временная квартира маленькая. Стены тонкие, пол скрипучий, потолок в трещинах. Но нам много места не надо. Мы помещаемся на одном матрасе. Или на полу. Или на кухне.

Бывает жестко.

Когда я просыпаюсь ночью и чувствую её бедро на своем животе, дыхание в шею, тепло, от которого хочется выть.

Я переворачиваю её резко, она вскрикивает – не от испуга, от предвкушения. Я вхожу грубо, без предисловий, и она впивается ногтями в спину, оставляет полосы, которые потом заживают за час – спасибо новой физиологии.

Она шипит – Тише, стены тонкие…

А мне плевать. Пусть слышат. Пусть все мертвецы на районе знают, чья это женщина.

Я держу её за волосы, шею, запястья – так, что остаются синяки. Она не жалуется. Сама так хочет. Я чувствую это по тому, как реагирует её тело, как сжимаются мышцы, как выгибается спина. Мы трахаемся как звери, которым сообщили, что это последний раз.

Потому что, блядь, может, так и есть.

В этом мире никто не обещает завтрашнего дня.

А бывает нежно.

Когда она просыпается раньше и просто лежит, смотрит на меня. Я чувствую её взгляд во сне. Открываю глаза – она улыбается.

Тянусь к ней медленно, как к огню. Целую ключицу, плечо, шею.

Она тихо выдыхает, зарывается пальцами в мои немытые волосы. Мы движемся плавно. И в эти моменты я почти верю, что вечность существует.

Она что-то шепчет, я не разбираю. Не потому что тихо – потому что слова не важны. Важен ритм. Важно то, как её сердце бьется уже не отдельно, а в такт с моим. Важно то, что в эти моменты я чувствую себя не монстром, не мутантом, не шизофреником.

А обычным мужиком, у которого есть баба.

Которая его хочет.

Которая его выбрала.

После мы лежим.

Я смотрю в потолок, она – на меня.

Надежда спрашивает – О чем думаешь?

- Кусочек штукатурки упал на затылок… - Отвечаю я и она смеется.

Я не понимаю, что смешного, но мне нравится, как она смеется.

Нравится, что смеется рядом со мной.

Иногда я просыпаюсь посреди ночи от того, что Надежда меня трогает. Не будит, не зовет – просто водит пальцем по ребрам и венам. Изучает. Как будто боится, что любимый исчезнет. Я молчу, не открываю глаз.

Пусть. Я никуда не денусь.

Бывает, что мы не успеваем даже до кровати дотерпеть. На кухне, когда я открываю консерву, она подходит сзади, обнимает, прижимается, и понеслось. Я чувствую её грудь через тонкую ткань. Жестяная банка летит на пол.

Мы упираемся спиной в умерший холодильник, потом в стену, затем я поднимаю её на руки, и она обхватывает меня ногами, и я вхожу в неё грубо, и чувствую, и это больно, но боль такая, за которую хочется сказать спасибо.

Потом мы едим печенье. С чаем. Надежда сидит у меня на коленях, потому что стул всего один, второй сломался. Или потому, что ей просто нравилось сидеть на мне. И мне нравилось.

Я подумал – вот оно счастье.

В прокуренной комнате с облезлыми обоями, под скрип половиц и вой зомби за окном, держать в руках любимую женщину.

Мы занимаемся любовью постоянно.

Утром, днём, ночью. Иногда жестко, до хруста, до пары капелек крови, до того, что у неё садится голос, а у меня на спине не остается живого места.

Иногда медленно, почти в замедленной съемке, когда каждый миллиметр кожи – событие.

…

- Ты изменился… Раньше ты был как выключенный телевизор – вроде работает, а картинки нет. – Сказала она однажды.

- Это ты меня включила. – Ответил я и она засмеялась.

Раньше мне не на кого была тратить романтику. Не на кого было тратить себя.

А теперь есть.

И я трачу. Без остатка. Потому что, когда у тебя отнимали всё с самого детства, ты начинаешь ценить то, что осталось. А у меня осталась она. И я не отдам. Никому. Ни за что. Никогда.

…

Они прожили в той квартире почти месяц. Может, больше. Надежда сбилась со счёта. Да и не хотела считать. Зачем считать сутки, когда каждый день – подарок?

Они не планировали. Вообще ничего.

Это было странно и приятно – после стольких дней в аду просто… быть. Просто лежать. Просто знать, что завтра не надо никуда бежать, никого убивать, ничего доказывать.

Она хотела спросить – во что именно? Во что ты превратился? Кто теперь живёт в твоём теле – тот мальчик, который вызволил меня из квартиры отца, или тот, кого создали в лаборатории? А может, другой, которого ты выдумал, чтобы не сойти с ума от одиночества?

А с другой стороны это не важно.

Он был тем, кто смотрит на неё так, что коленки подкашиваются. Тем, кто берёт её грубо, когда ей хочется – чтобы её взяли грубо. Тем, кто целует медленно, когда ей нужно – чтобы её целовали медленно. И тем, кто знает её тело лучше – чем она сама.

Он смеялся.

Раньше она слышала его смех, только когда он разговаривал с пустотой – с тем, кого называл другом. Тот смех был чужим. Теперь он смеялся своим. Хриплым, неловким, будто только учился.

Она влюбилась снова. В того, кто проснулся после того, как умер его друг. В того, кто отгрыз себе ногу, чтобы освободиться. В того, кто держал её на руках, пока из культи текла кровь. В того, кто смотрел на неё так, будто она была единственным, ради чего стоило просыпаться по утрам.

…

В ту ночь мы начали с того, что я захотел пить.

На кухне было темно, тусклая луна светила в окно.

Цветочные горшки стояли на подоконнике – вялые, поникшие, давно забытые.

Кто поливал их последний раз? Неизвестно.

Может, старуха, которая жила здесь до нас?

Может, никто.

- Цветы сдохли. – Произнес я, подходя к окну.

Надежда уже была сзади, обняла. Я чувствовал её грудь через тонкую ткань футболки.

- А мой цветочек только расцвел. – Продолжил я.

Женщина фыркнула.

- Ты серьёзно сейчас?

- Серьёзней некуда. Смотри.

Она засмеялась, прикусив моё плечо. После чего развернула к себе и прижала к подоконнику. Горшки звякнули, один чуть не упал.

- Бережно ты с ними. – Шепнула она, зарываясь пальцами в волосы.

- Я вообще бережливый.

- Я заметила.

Она сдёрнула с меня футболку за одно заученное движение. Я приподнял её на подоконник, её ноги вновь на моей пояснице.

Вошёл в неё резко, она выдохнула мне в губы. Мы двигались в ритме, который задавали сами.

- А если кто увидит? – Спросила она, запрокинув голову.

- Убью. – Коротко ответил я.

- Дурак.

- Твой дурак.

Она хотела ответить, но я заставил её замолчать. Её ноги сжались сильнее, я чувствую её всю – каждую мышцу, сокращающуюся вокруг меня.

И в этот момент я услышал.

Сначала не понял. Думал, ветер. Думал, гул в ушах. Но звук нарастал.

Вертушка.

Я замер. Надежда тоже. Даже член перестал пульсировать.

- Что… - Начала она.

Я прижал палец к её губам. Мы оба замерли, глядя в окно.

Луна, цветы, пустой двор.

И вдруг – он вынырнул из-за крыш.

Большой, чёрный, с мигающим огнём. Вертолёт. Настоящий. Летел низко, прямо над домами, и свет от его прожектора шарил по улицам.

Мои руки всё ещё держали её бедра, и я чувствовал, как она дрожит.

Ну, точно не от того, что страшно…

- Военные? – Прошептала она.

- Или те, кто себя за них выдаёт.

Вертолёт уходил. Огонёк таял в небе, звук стихал.

- Ну и хер бы с ним. – Констатировал я.

Вертолёт улетел. А мы остались. У окна, среди вялых цветов. И нам было всё равно, кто там летает. Мы были здесь. И никуда не собирались.

Глава 3

Ночь. Город. Вонь.

Парень бежал на пределе возможностей. А иначе было нельзя.

Всю жизнь нам лгали!

Смерть не выглядит как старуха с косой! На деле это экипированный боец с автоматом, и не один!

Беглец перепрыгивал через гнилые туши, срезал углы, нырял в арки. Трухлявые зомби тянули к нему руки, но он проходил мимо – быстро, бездумно, почти красиво.

Казалось, оторвался.

Но тишина ночи не терпит суеты.

Очередь прилетела из ниоткуда. Короткая, сухая, как кашель заядлого курильщика. Пули вошли в заднюю поверхность бедер – профессионально, чтобы не перебить артерию, но повалить наверняка.

Ноги подкосились, парень клюнул носом в асфальт, проехался щекой по мелкому камню, оставляя мокрый след.

Было больно, но он не закричал. Только выдавил сквозь зубы – Суки…

И тут же из темноты выросли тени.

Пятеро. Может, шестеро. Все в одинаковой форме – чёрной, с тактическими креплениями, у каждого в руках ствол с глушителем.

Слаженность как у конвейера: двое сразу развернулись в сторону зомби, привлечённых шумом, оставшиеся навалились на упавшего.

Он дрался как лев, но его били как собаку…

Мертвецы были медлительными, но их набежало с десяток.

Те двое, что прикрывали, работали без паники.

Короткими очередями – в голову.

Очередь, шаг, ещё очередь.

Один приблизился слишком близко, и боец воткнул ствол прямо в глазницу, спустив курок. Череп брызнул костяным крошевом. Второй зомби получил прикладом в челюсть, а потом выстрел в затылок, пока лежал.

Быстро. Грязно. Эффективно.

Третий пытался укусить, но его встретили ножом – точный удар под подбородок.

Тело обмякло, и его отшвырнули ногой.

- Готово. – Произнес один, вытирая лезвие о штанину.

Тем временем остальные уже крутили беглеца. Руки за спину, пластиковые стяжки на запястья. Ноги стянули выше ран, дабы остановить кровотечение. Он дёрнулся, но ему тут же прилетело коленом в поясницу.

- Лежать, мразь.

В шею, как к себе домой, вошел шприц.

Поршень нажали плавно, без спешки. Парень ещё пытался что-то сказать, но язык быстро становился ватным. Глаза закрывались сами. Он только увидел, как его рюкзак вспороли ножом, вытряхнув содержимое.

Пакеты.

Несколько целлофановых, перемотанных изолентой. Внутри – мясо. Человеческое, с парой отрезанных пальцев. Нарезано небрежно.

- Охуеть. – Протянул один из бойцов, пнув пакет носком ботинка – Опять человечинка. Любимое блюдо этих упырей.

- Хуже зомби. – Сказал второй, сплёвывая – Зомби хотя бы не выёбываются. Жрут – и всё. А эти… в себе ещё что-то человеческое мнят.

- У меня сосед хороший мужик был, работал в автосервисе. Потом раз – и с катушек. Сожрал жену, детей чуть не прикончил. Пришлось…

- Хватит трепаться. – Оборвал командир.

Невысокий, плотный, с нашивкой старшего на рукаве. Он уже говорил в рацию, прижав пальцы к наушнику.

- “База”, я “Стена”. Цель обезврежена, груз на месте. Встреча через пять минут. Подтвердите.

Рация прошипела в ответ что-то короткое.

- Вертушка летит. – Сказал он своим – Подчистить всё и ждать.

Беглеца перевернули на живот, стянули конечности ремнями. Он уже был в отключке – шприц сделал своё дело.

Через несколько минут из-за крыш вынырнул вертолёт. Чёрный, с погашенными огнями. Он завис над перекрёстком, сдувая мусор винтами. Лебёдка ушла вниз, и тело подняли в воздух. Бойцы забрались по тросу следом.

Машина улетела в ночь, оставив под собой лишь горстку гильз да растерзанные туши.

…

Внутри пахло соляркой, железом и потом. Парень лежал в сетке, пристёгнутый, без сознания.

Бойцы сидели вдоль бортов, расслабленно держа автоматы. Город под ними раскинулся чёрной простыней – ни одного живого огня, лишь редкие очаги пожаров, которые никто не тушил.

- Посмотри. – Кивнул в иллюминатор один из бойцов, молодой, с испуганными глазами – Там школа, где моя дочка должна была в первый класс пойти. В сентябре.

- А у меня отпуск должен был быть. – Поддержал второй, протирая ствол – Два года копил. Жена хотела закат на пляже, чтобы как в кино. А теперь закаты только такие…

- Заткнулись! – Бросил командир.

Он сидел напротив, упершись ногами в тушу беглеца – Жалеть себя будете после. Семьи ваши эвакуированы, дети в бункерах, жены при деле. А мы делаем то, что надо. А если не то – сами бы внизу бегали и жрали друг друга.

Он кивнул на пленника.

- Видели? Это мы убрали с улицы. И таких ещё много. Так что не нойте. Валите цель – и баста.

Командир достал планшет, сделал пометку.

- Вот только куда мы их доставляем, почему не ликвидируем на месте? – Вполне резонно поинтересовался самый молодой из команды.

Ответа не последовало.

Не положено знать.

Вертолёт ушел в ночь, оставив за собой гул винтов, который постепенно растворился в мёртвом городе.

…

Ангар покоился на городской окраине.

Серый, ржавый, с выбитыми окнами и пустыми пивными банками по периметру.

Вокруг ни одного зомби – странно. Слишком чисто.

- Здесь кто-то контролирует территорию. – Произнес командир другой группы, опуская тепловизор.

Группа рассредоточилась.

Четверо у входа, двое на флангах. Все в чёрном, стволы наизготовку. Тишина давила на уши, только ветер гулял в дырах стен.

- Вскрываем. – Команда прозвучала четко и лом вонзился в перегородку.

Первый этаж встретил запахом консервной банки, где мясо протухло и слежалось.

Внутри было темно, но фонарики высветили из мрака интересные силуэты…

Сотни.

Они стояли вплотную друг к другу. Серые лица, стеклянные глаза, полуоткрытые рты.

Ни звука. Ни движения. Только легкое покачивание, как в трансе.

- Господи… - Выдохнул молодой.

В каждой команде обязан быть молодой…

- Стреляй, ёбаный ты рот! – Рявкнул командир.

Первая очередь покосила толпу. Тела начали падать, но остальные не побежали – лишь дернулись вперед, перешагивая через своих.

- Давим! Давим, суки! – Заорал один, вжимая спуск до упора.

От грохота закладывало уши. Гильзы сыпались на бетон. Вспышки выстрелов резали глаза. Зомби валились рядами. Но они всё лезли.

- Перезаряжай! Перезаряжай, блядь!

Один боец припал на колено, меняя магазин, и в ту же секунду на него кинулся упырь с разорванной грудной клеткой. Пуля разнесла ему голову на подходе, но ошмётки брызнули на шлем.

- Готов! Готов, работаю!

Бойня длилась минуты.

Когда последний мертвец упал, пол был залит черной жижей по щиколотку.

Трупы лежали в три слоя. Ноги вязли в месиве из кишок, как в расплавленном на солнце гудроне.

Психика не каждого человека выдержала бы такое. Но эти были лучшими из лучших. Никто даже не поперхнулся.

- Чисто. – Доложил первый.

- И это ты называешь чисто!? – Запротестовал второй.

- Чисто, мать его. – Разрешил спор командир, отряхивая перчатку.

- Он в подвале. Датчик активен. – Произнес боец на заднем плане, глядя на странного вида планшет.

Люк в полу нашёлся под куском линолеума. Стальной, сварной, с ручкой.

Не вскрывать – только взрывать.

- Эй, внутри! – Крикнул командир, постучав прикладом – Выходи по-хорошему. Не усложняй.

Тишина.

- Слышишь, паскуда? Сдавайся, пока цел.

Из-под люка донеслось каркающее – Идите нахуй. Все вы… идите нахуй.

Командир вздохнул, отступил на шаг, кивнул подрывнику.

- Кладём.

Граната ушла в щель. Через секунду – глухой хлопок, лязг, и подброшенный люк.

- Вперёд!

Бойцы прыгнули вниз один за другим. Подвал оказался узким, воняло мочой, кровью и ещё чем-то сладким.

Очки ночного видения выследили цель.

Он был быстрым. Нечеловечески быстрым.

Первым схватил ближайшего бойца – тот даже вскрикнуть не успел. Хруст рёбер разнёсся по подвалу. Боец рухнул и, скрючившись, захрипел.

- Твою мать, он сломал ему рёбра!

- Бей его! Бей, блядь!

Двое открыли огонь в упор, но пули, казалось, не причиняли ему вреда. Он двигался урывками, скачками, как сломанный робот. Тень метнулась к командиру, но тот ушёл в сторону, выхватив шокер.

- Разряд!

Тычки вошли в шею и бок одновременно. Тело бывшего и будущего подопытного выгнуло дугой, мышцы скрутило судорогой. Он замер на секунду, обреченно улыбнулся, и рухнул лицом в бетон.

Обычный человек умер бы на месте. Но этот хрипел, вращал глазами.

- Значит, датчик не пиздит… - Отозвался техник, вытирая пот.

Командир присел на корточки, заглянув в глаза лежащему.

- А теперь отвечай, мразь. Какого хера ты тут закопался? И откуда столько мертвецов наверху?

Подопытный с трудом шевелил губами. Паралич отпускал медленно, но он всё же выдавил – А они… меня… не трогают…

Командир молча посмотрел на него, потом достал шприц.

- Вяжите его. И – наверх, срочно эвакуацию.

Укол вошёл в шею. Глаза подопытного закатились – на этот раз по-настоящему.

- Так. – Командир поднялся, потирая запястье – Быстро осмотреть подвал. Этот урод тут явно не один жил.

Двое бойцов остались с парализованным телом, остальные рассыпались по помещению.

Подвал оказался больше, чем казалось на первый взгляд. Низкий потолок, бетонные стены в разводах. В углу – матрас, пропитанный чем-то тёмным. Рядом – пластиковая бутылка с мутной водой.

- Смотрите. – Позвал один, подсвечивая фонарём.

Вдоль дальней стены стояли стеллажи. Обычные такие, оцинкованные, из строительного гипермаркета. И на них – банки.

Трёхлитровые. Закрытые обычными пластиковыми крышками. Стояли ровными рядами, как солдаты на параде. Внутри плавала мутная жидкость. И в этой жиже…

- Бля… - Выдохнул молодой, попятившись.

В банках плавали части человеческих тел.

Отдельно кисти рук, обрубки пальцев. В одной – ухо с мочкой, с застрявшей золотой сережкой. В другой – женская грудь, с застывшим соском. В третьей – распухший длинный язык.

- Систематизация, мать её. – Отозвался техник, поведя фонарём по рядам – Посмотрите, там в глубине ещё.

Они прошли дальше. За первым стеллажом открылся второй.

- Он что, коллекционировал? – Спросил один, сглотнув.

- Хуже. – Ответил второй, отворачиваясь – Он это жрал. Стратегический запас.

В углу стояла большая банка, литров на пять. В ней, скрючившись, плавал человеческий эмбрион. Пуповина обвивала крошечную шею. Быть может именно та грудь из банки должна была его кормить…

Кто-то из бойцов не выдержал, отошёл к стене и упёрся в неё лбом.

- Твою мать… твою мать… - Повторял он шёпотом.

- Соберись. – Рявкнул командир.

Он подошёл к стеллажу, снял одну банку, повертел в руках. Сквозь стекло смотрело серое, срезанное с черепа человеческое лицо. Кожа обвисла, но черты ещё угадывались: высокие скулы, пухлые губки.

- Достаточно. – Сказал командир через пару минут – Поднимаемся.

Спустя десять минут вертолёт уносил команду прочь. Город горел неровными пятнами. Командир смотрел на связанное тело и думал о том, сколько таких ещё прячется по подвалам.

- Груз на борту. – Произнес командир в рацию.

…

В тот же час, на другом конце города, в одной из типовых пятиэтажек, где стены помнили и пьяные драки, и передозы, и тихий плач детей за тонкой перегородкой, третья группа захвата готовилась к операции.

Квартира на втором этаже. Дверь обита дерматином, с мутным глазком. Из-под двери тянуло как из морга в июле.

- Притон чистой воды… - Произнес командир, принюхиваясь – Готовность три секунды.

Дверь выбили с ноги.

Запах ударил в респираторы.

Пережжённая фольга, уксус, рвота, старая кровь и что-то трупное, приправленное дешёвыми духами.

Коридор узкий, обои в жёлтых разводах. На полу – грязные матрасы, шприцы россыпью, горелые ложки, вата с бурой кровью. В углу куча тряпья, из которой торчит чья-то нога – синюшная, в язвах.

- Цель в следующей комнате. – Шёпотом доложил боец с планшетом.

Они прошли в зал.

Обстановка: продавленный диван с вылезшей пружиной, телевизор с разбитым экраном, на стенах – прокуренные старые плакаты с голыми бабами. В углу, на куче старых курток, свернувшись калачиком, спал он.

Грязный, худой, с длинными слипшимися волосами. Футболка намотана узлом на шее. Лицо повёрнуто в стену, дышит ровно, но тяжело.

Командир махнул рукой. Четверо рассыпались по комнате, стволы нацелены.

Пятый, со шприцом в руке, шагнул вперёд. Игла тускло блеснула в лунном свете.

- В шею. – Скомандовал командир – Быстро и тихо.

Боец опустился на корточки. Протянул руку к шее. Игла почти коснулась кожи – остался миллиметр.

И тут он открыл глаза.

Они вспыхнули. Бешеные, жёлтые. И на лице – улыбка. Спокойная, почти ласковая.

- Ну что, купились? А я ведь ждал вас.

Дальнейшие события произошли быстрее, чем кто-либо успел сообразить.

Он перехватил запястье бойца – движение экономное, как у хирурга. Вывернул руку, и в то же мгновенье шприц ушёл в другую сторону. В глаз.

Боец даже не закричал. Только дёрнулся, издав булькающий звук. Игла ушла в череп по самый поршень.

- Сука! Огонь! – Заорал командир.

Но подопытный уже не лежал. Он подхватил дёргающееся тело за ворот и развернул перед собой как щит. Пули первой очереди вошли в спину мёртвого бойца – ошмётки ткани и кожи разлетелись по комнате.

Он шёл вперед, прикрываясь трупом, и на его лице застыло выражение любопытства.

- Стреляйте. – Произнес он спокойно – Веселее будет. А то скучно тут одному. Все друзья откинулись.

Один боец попытался зайти сбоку, выскочив из-за разбитого телевизора.

Подопытный, даже не глядя, выбросил руку в сторону – и сломанная ножка стула полетела в голову.

Смельчак упал на колени, зажимая шею, кровь хлестала между пальцев.

Командир успел прицелиться. Пуля прошила плечо подопытного – пробила мышцу, вышла из спины, брызнув кровью на стену. Тот даже не вздрогнул. Осмотрел дыру, потрогал её пальцем и хмыкнул.

- Больно? – Спросил он себя, и сам себе ответил – Нет. А вот вам сейчас будет.

Юноша отшвырнул изрешечённый труп, который уже почти развалился, и прыгнул.

Короткая дистанция, два шага – и его грязные с обломанными ногтями пальцы сомкнулись на горле командира.

Хрустнуло.

Мужик захрипел, выпустил автомат, осел на пол.

Сопротивление бесполезно.

Остался один боец. Молодой, с круглыми от шока глазами. Ранее он выпустил всю обойму в подопытного – пули вошли в грудь, живот, выбили фонтанчики крови. Но он не упал. Напротив, сделал шаг. Ещё шаг. Кровь текла как из-под крана, но он шёл.

- Ты… ты кто такой? – Прошептал боец, бросая пустой автомат.

- Вы должны лучше знать. – Ответил подопытный, нависая над ним – Вы же за мной пришли.

Он не стал его убивать быстро. Сперва сломал руку – взяв локоть и согнув в другую сторону. Потом вторую. Колени стояли на очереди. Боец много кричал. И только лишь когда его лицо промокло от слез, подопытный наклонился, взял с пола чей-то нож и аккуратно, почти нежно, перерезал горло.

- Тише… - Сказал он уже мёртвому – Соседи не любят шум.

Он выпрямился, оглядел комнату. Пять тел в лужах крови. Пустые гильзы блестят.

И только лишь экран планшета освещает убогое убранство.

- Интересно…

Глава 4

Когда денег много – они начинают заменять твоё будущее.

…

Зал, где когда-то коронавались императоры и президенты, сверкал почище рождественской ёлки.

Мраморные колонны, своды с фресками, паркет из дуба залитый эпоксидной смолой с золотой крошкой.

На стенах плазменные панели, в которых транслируются карты мира, графики падения ВВП и количество жертв, цифра которых перевалила за миллиард.

По углам дымились кальяны с коньячными парами. Между столов скользили официантки. Отбор и конкурс на одно место строжайший. Рост, осанка, отсутствие брезгливости и комплексов.

Девчата разносят шампанское и внутривенное успокоительное.

Кто что пожелает.

Но сегодня никто не норовил потрогать их за жопу. Настроение было упадническое, в штанах в том числе.

За круглым столом из чёрного стекла сидели хозяева планеты. Те, кто ещё вчера держал за яйца все правительства, покупал армии и продавал погоду. Жирные, тощие, старые и очень старые. В дорогих костюмах, но с глазами кроликов.

- Ситуация страшная, господа. Полный пиздец. – Толстяк с заплывшими щеками стучал ложкой по столу – Мои заводы в Азии лежат. Нефтяные вышки на восточном заливе горят. А моих людей жрут. За две недели я потерял больше, чем заработал за двадцать лет.

- О, бедный ты наш… - Худой, с лицом, будто из воска, сидел напротив и ковырялся в зубах серебряной зубочисткой – У тебя ещё остались мысли о заводах и шахтах. А вот у меня некому собирать урожай с полей.

- Я предлагаю не жаловаться, а тщательно подумать. – В разговор влез третий. Коротко стриженный, в военном кителе без знаков отличия.

- У меня частная армия – тридцать тысяч стволов, две авиагруппы. Но без базы, топлива и снабжения, мои парни скоро начнут жрать друг друга.

- Тише, тише, господа. – Седая дама с лицом, перекроенным пластикой в кукольную маску, поправила бриллиантовое колье – Мы не для того собрались, чтобы мериться потерями. Мы пришли подумать и обсудить, как нам быть дальше.

Она улыбнулась. Никто не поддержал улыбку старой кошёлки.

По залу прокатился гул. Человек двадцать – все при деньгах, связях, с привычкой получать желаемое.

- Что нам делать? – Заныл ещё один, молодой, в помещении, в солнцезащитных очках.

- На той территории, у нас остались фабрики, заводы, логистические центры. Как поддерживать уровень производства? Как выполнять контракты?

- Контракты? – Кощей, тот самый стройный и злой – рассмеялся – Какие, к черту, контракты? Потребителей больше нет. Сотни миллионов мертвы. Миллиарды скоро последуют за ними. Вы что, не осознаете масштаба? Мы не просто потеряли рынки сбыта. Мы потеряли само понятие рынка.

- Верно. – Поддержал его военный – Вопрос не в прибыли. Вопрос в выживании. Нашем выживании. И власти. Потому что кто контролирует ресурсы – тот контролирует всё. А ресурсов с каждым днем все меньше.

Толстяк вдруг побагровел и вскочил, едва не опрокинув стул.

- А я настаиваю: мы все же должны отбить территории! У нас есть технологии, оружие, наёмники. Мы можем… мы обязаны… Я вбухал в инфраструктуру семь триллионов! СЕМЬ! И не позволю каким-то гниющим ублюдкам…

- Помолчи. – Из дальнего конца стола раздался голос.

Там сидел старик. Очень старый. Сморщенный, как запечённое яблоко, но с глазами, которые не боялись ничего. Не каждый имел право звать его по имени, но всякому было известно, что он – самый старый из старых. Тот, кто ещё помнил, как продавали рабов, травили аборигенов и начинали мировые войны ради прибыли.

А еще он яростнее всех вкладывал в разработку вакцины…

Старик поднялся, опираясь на трость из слоновой кости.

- Вы забыли, кто мы. Мы – те, кто всегда выходит сухим. Мы теряли империи, но возвращали их с процентами. Мы хоронили детей и женились на их сверстницах. Мы – не люди. Мы – идея. Идея, что всё можно купить. И сейчас мы купим этот новый мир.

- Чем? – Спросил кто-то – У нас нет валюты.

- Есть. – Старик улыбнулся беззубым ртом – Оружие, еда, вода, убежища. И главное – информация. Мы знаем, где лежат запасы. Где спрятаны бункеры. Нам известен компромат на выживших президентов.

В зале повисла тишина. Даже официантки замерли с подносами.

И тогда я решил, что мой час настал.

Заявить о себе.

До сегодняшнего дня я был никем. Сын влиятельного папаши, внук ещё более влиятельного деда. Меня знали только как “того парня, который спускал наследство на шлюх”. Но я не спустил. Я инвестировал. В нужные знакомства, в компромат, в пару бункеров и три отряда верных людей.

Никто не воспринимал меня всерьёз. А зря.

…

Я шагнул в центр зала, ступил прямо на золотой паркет, и поднял руку.

- Потише, мои уважаемые.

Странное дело – они замолчали.

Не потому, что испугались молодого выскочку.

Просто в моем голосе прозвучало то, чего им остро не хватало: спокойная уверенность хирурга, который знает, куда резать.

- Господа. Леди. Вы сидите тут, трясётесь, пересчитываете потери и боитесь собственной тени. Но отбросьте панику, пора вспомнить, с чего всё начиналось.

Я сделал глубокий вдох и продолжил – Мы с вами – или наши отцы – когда-то посмотрели на планету и сказали: слишком много муравьёв. Они жрут ресурсы, которые им не принадлежат.

Никто не возразил. Потому что это была правда.

Древний старик в дальнем конце стола едва заметно кивнул.

- Сто лет назад нас было три миллиарда. Потом – пять. Затем – восемь. И каждый хотел жрать, пить, дышать, размножаться. Всякий мнил себя личностью, имеющей право на кусок земли. А мы смотрели на эти полчища и понимали: их слишком много. Планета не резиновая. Ресурсы не бесконечны. И если не проредить стадо, то через полвека нам и нашим детям, настоящим людям, просто не останется места.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

Многие из присутствующих задумались в схожем направлении.

Последний раз что-то великое рождалось в этом мире в середине прошлого века. Именно тогда были созданы мировые шедевры классики, открыты главные физические законы и человек за считанные годы приблизился к космосу.

Потом началась эпоха потребления. Резко. Люди перестали возводить империи. Они предпочли строить карьеры в офисах. Рожать детей – чтобы те сидели в соцсетях. Жить, дабы платить ипотеку и покупать новую модель телефона.

Вырождение.

Не физическое – духовное.

Человечество измельчало.

Из благородного волка превратилось во вшивую дворнягу.

- Вы только вспомните их. – Продолжил я вслух – На этих… обывателей. Что они сделали за последние сто лет? Изобрели порно и доставку еды на дом? Научились снимать себя на видео и ныть о своих проблемах в соцсетях? У них нет великих идей. Нет прорывов. Есть только бесконечное пережёвывание жвачки. Они рожают детей, чтобы те выросли такими же пустыми. Они работают, чтобы потреблять. А потом умирают, и никто даже не приходит подергать траву на их могилках.

- И ведь их много. Так много, что они заполонили каждый континент. Каждый клочок земли. Они плодились, как кролики, хотя у большинства от рождения ни ума, ни таланта, ни даже простого человеческого достоинства. И мы… наши отцы смотрели на это и понимали – так нельзя.

Даже толстяк перестал трястись. Он слушал. Все слушали и думали об одном и том же.

Мы – другие. Нас мало. Но каждый из нас – или был гением, или владел гениями.

Мы строили государства, пока они смотрели сериалы. Мы облагораживали этот мир – а они просто жили в нём, как паразиты. И мы имели право решать, сколько паразитов может кормиться с нашего тела.

- Поэтому. – Я повысил голос – Мы начали действовать. Не вчера. Не тогда, когда вирус вышел из-под контроля. А десятилетия назад. Через подставных президентов, марионеточные правительства, послушных министров. Мы продвигали разрушающие семьи реформы. Легализовали разводы, пропагандировали бездетство, вдалбливали женщинам, что карьера важнее детей. Мы снижали рождаемость как могли. И не только это.

Я оглядел лица собравшихся. Кто-то опустил пьяные глаза. Другие, наоборот, смотрели с вызовом.

Хорошо.

- Мы ухудшали экономику в бедных странах, чтобы люди гибли от холода и голода. Мы разжигали войны, чтобы выкашивать целые поколения. Мы заливали рынок дешёвым фастфудом и сахаром, чтобы они нажирались до диабета и инфарктов. Мы создали культуру страха – терроризм, климат, пандемии – дабы они жили в бесконечном стрессе и не размножались.

- И всё это время… - Я сделал шаг вперёд – Численность росла. Но уже не так быстро. А качество падало еще сильнее. И это нас устраивало. Нам не нужны конкуренты. Нам нужны рабы.

Да, мы циничны. Но кто, если не мы? Природа сама создает слабых, чтобы другие пожинали плоды.

Лев не спрашивает у зебры разрешения.

Так устроен мир. Сильный жрет слабого. И мы – самые сильные. Не мышцами – умом, волей, безжалостностью. И если бы не мы, глупые люди давно бы уже сожрали друг друга в бессмысленных войнах за последний кусок хлеба.

Мы дали им порядок ценой их свободы.

Честный обмен.

- А теперь… - Я обвёл зал рукой – Теперь вы думаете, что случилась катастрофа. Это ошибочное суждение. Утечка опасного вируса и остановка производств, ни что иное как - везение. Мы просто форсировали событие.

В зале пронеслось движение. Кто-то ахнул. Старик прищурился.

- Да. – Повторил я – Везение. Потому что мы давно осознали: старые методы – реформы, война, голод – работают слишком медленно. Нужно было что-то радикальное. Что-то, что счистит с доски сразу девяносто процентов фигур.

- Мы наблюдали, как вымирают города. Как рушатся государства. Как исчезают миллионы, десятки и сотни миллионов. И знаете, что? Я впервые за долгое время почувствовал надежду.

- Они умирают. – Произнес я почти ласково – Наши дорогие, нелюбимые обыватели.

- Поэтому я предлагаю не паниковать. Не рыдать над упущенной выгодой. А объединиться. Сплотить военные и экономические ресурсы. У нас есть оружие, техника, бункеры, запасы, знания. Мы отвоюем себе континент. Очистим его от мертвечины. Построим стены, которые никто не перелезет. И там, в безопасности, продолжим то, что начали.

Я выпрямился.

- Лекарство от смерти. Вы все помните об этом проекте. Семь лет разработки. Двадцать триллионов вложений. Тысячи учёных. И сейчас… сейчас мы в двух шагах от успеха. Буквально. Последние испытания показали остановку клеточного старения, регенерацию тканей. Осталось лишь убрать пару побочных эффектов.

В зале сделалось совсем тихо. Даже кальяны перестали дымить.

Бессмертие…

Самое смелое слово в человеческом языке.

Раньше оно принадлежало богам. Потом – мечтателям. Теперь – нам. Мы не просто выживем. Мы будем жить вечно. Видеть, как рушатся и строятся империи. Как звёзды меняют положение на небе. Как умирают и рождаются цивилизации. И мы всегда будем сверху.

- Мы не дадим инфекции уничтожить наш потенциал. Мы возьмём своё. Континент, ресурсы, бессмертие. А потом… потом, когда всё успокоится, мы решим, нужно ли вообще восстанавливать человечество. Или мы станем последними. И лучшими.

Я замолчал.

Золотой пол блестел под ногами. Плазменные экраны показывали карту, на которой горели красные точки моих складов.

Первым захлопал старик.

За ним – военный. Потом – пластиковая дама. Потом, один за другим, все остальные.

Я улыбнулся.

- Отлично. Тогда приступим.

И в этот момент в зале погас свет – и загорелась новая карта. Карта мира, где один континент был залит зелёным.

Наш.

…

Золотой зал опустел.

Экраны погасли, оставив после себя смутное мерцание.

Официантки бесшумно собирали бокалы, скользя между стульями.

Я стоял у окна, глядя на маленький город через бронированное стекло, и слушал, как затихают шаги.

Но не все.

- Выдающаяся речь, Генрих Робертович.

Я обернулся. Тот самый сморщенный старик стоял в трёх шагах, опираясь на трость. Он не ушёл с остальными. Он ждал. И даже назвал меня по имени – это о многом говорит.

- Благодарю, Адестро Полинарьевич.

- Я старый. – Сказал он без предисловий – Очень старый. Я помню времена, когда ещё не было телевидения. Когда войны объявляли лично. Моё тело разваливается, несмотря на лучших врачей. Мои печень, суставы, сердце – работают на честном слове. И я думаю, вы понимаете: никто не ждёт эту вакцину больше, чем я.

Он сделал твердый шаг вперед своими больными ногами. В глазах не было мольбы – лишь холодная, цепкая решимость.

- Я признаю ваше лидерство. Вы – дерзкий, умный и, что важнее, беспринципный. Такие, как вы, двигают историю. Моё поколение уже всё. Ваше – только начинается. И я помогу вам. Ресурсами, связями, людьми, которые ещё живы и мне должны. Но – Он поднял сухой палец – Не затягивайте. Через полгода я могу не встать. А мне бы хотелось встретить новую эру стоя.

- Вы встретите её. – Ответил я ровно и солгал – Обещаю.

Старик кивнуял, развернулся и, слегка прихрамывая, пошёл к выходу. Трость мерно стучала по золотому полу. Двери закрылись за спиной с тихим шипением.

Я остался один.

- Старый дурак. – Подумал я – Думает, я поделюсь с кем-то бессмертием. Они все так думают. Каждый из этих жирных индюков верит, что будет сидеть рядом со мной на троне.

Моё категорическое – НЕТ!

Генрих повернулся к окну где в отражении увидел своё лицо – спокойное, почти скучающее.

Вы, господа, слишком стары. Или глупы. Или жадны. Вы не достойны нести это бремя. А я – достоин. Потому что я единственный, кто смотрит на этот мир не как на источник прибыли, как на свою личную шахматную доску.

Ваши дочери, выросшие на органическом молоке, даже при помощи лучших учителей не смогли решить задачку по физике для седьмого класса. А сыновья разоряют миллиардные предприятия за месяц руководства.

У них был хороший старт, но старт – не финиш.

Вырождение среди элиты проявляется ещё сильнее. Деньги не лечат генетическую посредственность. Можно купить всё – кроме таланта. Гении рождаются раз в сотню лет, а всё остальное – лишь хорошо упакованное ничтожество.

Я начну заново. Без этого балласта. Без серой массы.

Генрих усмехнулся, взял со стола забытый кем-то бокал и еще раз насладился своим отражением в стекле.

- Вечность. – Прошептал я – Только моя.

Глава 5

За окнами выл мёртвый город. Там, в темноте, бродили тысячи голодных теней, а по квартирам заперлись сотни трусливых и голодных людей. Но здесь, в комнате с тусклой восковой свечкой и рваными простынями, творился свой апокалипсис.

Надежда лежала подо мной, её пальцы терзали мою спину, ноги растопырились в стороны. Мы двигались в такт – медленно, устало, но жадно. Каждое движение отзывалось дрожью и болью в макушке.

Она грызла губы, чтобы не закричать, но иногда всё же вырывались короткие, сдавленные стоны.

- Тяжело… - Выдохнул я, замедляясь – Боже, как я устал…

- Пожалуйста, не останавливайся. – Прошептала она, притягивая меня обратно.

Я усмехнулся, уткнувшись лбом в её плечо.

- Мы похудели, Надя. Сильно. Раньше я мог часами, а теперь… - Я провёл ладонью по её ребрам – теперь чувствую каждую твою косточку, как будто трахаю скелет.

- Сам тощий. – Огрызнулась она, но без злости – Кушай больше.

- Консервы кончились. – Я приподнялся, опираясь на руки – Слушай, может, отпустишь меня на пару минут? Дай мне… ну, ему – подышать свежим воздухом, а то задохнётся в твоей тесноте…

Она с присвистом засмеялась и сжала его ещё сильнее.

- Не отпущу.

- Надя…

- Я сказала – нет.

Вздохнув, я наклонился и легонько, до крови, укусил её за задницу.

Она по-детски взвизгнула – Ай! Больно! Ладно, я так больше не буду!

- Как это – не буду? – Я прищурился, слизывая кровь – Обязательно будешь. И много раз и в разных позах. Но попозже. Когда у меня будут силы.

Надежда фыркнула, но расслабилась, отпуская хватку. Я откатился на спину. Потолок квартирки был серым, с трещиной в углу и двумя замершими пауками. За окном – ничего, кроме тьмы и собачьего лая.

- Слышишь? – Спросила она, прижимаясь ко мне мокрой от пота спиной – Там они.

- Слышу.

- А мы тут… занимаемся ерундой.

- Не ерундой. – Я поцеловал её в макушку – Может, выживут только любовники.

Она ничего не ответила, лишь крепче сжала мою ладонь.

Как же тепло… и телу тоже…

…

Утро было серым и липким, как несвежая простыня.

Я лежал на спине, и страдал.

Ночью Надежда оказалась на удивление настойчивой. Два раза. Нет, три. Я сбился со счёта после того, как она прошептала “ещё чуть-чуть” в пятый или шестой раз.

- Ты меня угробишь. – Прохрипел я, поворачивая голову.

Она спала, свернувшись калачиком, растрёпанная, с маленькой ранкой на ягодице.

Она не ответила, только чмокнула во сне.

Я с трудом поднялся, прошлёпал босыми ногами на кухню. В кастрюльке остался вчерашний кисель – сладковатый настолько, что тошнило. Но больше ничего не было. Ни хлеба, ни мяса, ни даже сухарей.

Тёплое желе скользнуло в желудок, но не насытило, а только раздразнило.

Надежда заворочалась, села на кровати, потянулась.

- Доброе утро. – Зевнула она – Кисель? Я тоже хочу.

- Заслужила. – Буркнул я, протягивая кружку.

Пока она пила, я стоял у окна.

За стеклом – пасмурная погода и серые силуэты домов.

Погодка и вправду отвратна, даже зомби не вижу. Только ветер гонял мусор по пустым улицам.

- Ты какой-то задумчивый. – Сказала Надежда, облизывая ложку.

- Есть о чём.

Я вернулся к матрасу, сел рядом.

Внутри, глубоко в животе, заворочалось нечто темное. Не обычный голод – скорее зов. Настойчивый, как будильник.

Стыдно признавать, но всё это – кисель по утрам, мокрый от пота матрас, её готовое тело – отчасти иллюзия.

Я играю в человека, человеком больше не являясь.

Я закрыл глаза.

Перед мысленным взором всплыла картина: подвал, прикованная Надежда и запах крови. Человеческое мясо. Пленники. Я жевал, не чувствуя ни страха, ни отвращения. Сплошное удовольствие.

Живот утробно заурчал.

Надя подняла бровь.

- Проголодался?

Я посмотрел на неё. На тонкую шею. На голубую жилку, что билась под кожей.

- Да. – Прошептал я – Пора.

Она не поняла. Но понял я.

Идиллия притормозилась.

…

Надежда все ещё жевала свой кисель, когда я начал натягивать джинсы.

- Ты куда? – Спросила она, не поднимая головы.

- За сигаретами.

Женщина хмыкнула, оставляя кружку.

- Знаешь, это звучит как классический отец, который уходит из семьи и больше никогда не возвращается.

- А вот и нет. – Усмехнулся я, застегивая ремень – Я правда за сигаретами. И я вернусь. Просто… мне нужно побыть одному. Собраться с мыслями.

Она хотела возразить, но я поднял руку.

- Надя, не возникай. Я скоро.

Она вздохнула, откинулась на подушку.

- Тогда захвати чего-нибудь сладкого… если будет.

Я кивнул. Вышел в коридор.

Подъезд пах сыростью и мочой. Странно. Тут уже много месяцев никто не ссал по углам. Наверное, этот запах тут с постройки дома по умолчанию, как зеленый цвет стен.

Дверь подъезда приоткрыта – ржавая, с размагниченным домофоном. Я толкнул её плечом и вышел наружу.

Двор зарос травой, в углу детская площадка со сломанными качелями.

Тишина давила на уши.

Как же не хватает вымышленного друга в такие моменты…

И тут я почувствовал.

Это было странно. Сначала подумал – показалось. Но нет – внутри, где-то под ребрами, возникло тепло. Тонкая нить, как пуповина, тянулась от меня обратно вверх – в ту самую квартиру, к Надежде.

Я закрыл глаза и мог поклясться – я знаю, что она сейчас делает.

Переворачивается на бок. Натягивает одеяло под подбородок. Смотрит на дверь, в которую я вышел.

- Ахуеть… - Прошептал я.

Я сделал шаг. Два. Десять. Нить не оборвалась. Я обогнул дом, вышел во двор, потом на разбитую улицу. Мимо горелых машин и выбитых витрин магазина, где изнутри тянуло тухлятиной.

Я шёл, не оглядываясь, и всё равно чувствовал… Даже когда между нами оказалось три километра бетона, асфальта и железобетонных стен – она была здесь. Внутри меня.

Я не человек. Я уже давно не человек. Но это… что-то новое.

Я остановился посреди пустого перекрёстка. Ветер гонял пыль. Где-то далеко тоскливо завыл одинокий зомби.

- Надя. – Позвал я тихо. Просто прошептал.

И мне показалось, или я правда почувствовал, как её сердце пропустило удар в ответ?

Я улыбнулся. Машинально достал из кармана несуществующую пачку сигарет.

Курево и вправду не помешает…

…

Магазин находился через дорогу.

Когда-то это был обычный “Продукты” с синей вывеской, помятой тележкой у входа, которая не едет, и вечно вдатой продавщицей в грязном фартуке. Теперь вывеска висела на одном саморезе, раскачиваясь от ветра, а буква “П” и вовсе оторвалась, осталось только “родукты”.

Витрины выбиты, внутри черно, но я всё равно направился туда.

Пересёк двор, обогнул горелую газель с выбитыми окнами.

Местность мне известна, ноги несли сами. Мимо подъездов, лавочек, на которых когда-то сидели старухи и ругали власть. Теперь они пустовали. На одной валялась забытая авоська с рассыпавшимися макаронами – их клевали птицы.

И тут я пригляделся.

Раньше, в первые недели, из каждого окна кричали. Просили о помощи. Воды. Еды. Лекарств. Кто-то махал тряпкой, другие выбрасывали записки. Женщины плакали, дети звали мам. Старики читали матерные молитвы.

Это был жуткий хор, заглушающий даже вой зомби.

А сегодня – тишина.

Я поднял голову. Окна пятиэтажек смотрели на меня мутными стёклами. Кое-где заколочены досками. Где-то распахнуты настежь, и из них свисают чьи-то тряпки – не то шторы, не то простыни.

Ни одного живого лица.

- Вымерли? – Спросил я вслух.

Может, их убили мародёры. Те, кто понял, что в квартирах ещё есть чем поживиться – консервы, водка, тёплые вещи.

Выломал дверь – зарезал – присвоил.

Всё просто.

А может, они сами умерли. Не нашли в себе храбрость выйти на улицу. Сидели в своих закупоренных стенах, слушали, как за стеной сосед грызёт соседку, и ждали. Ждали чуда. Верили в армию.

Но никто не пришел.

Я вздохнул. Ноги привели к крыльцу магазина. Ступеньки в осколках. Я уже хотел войти, как услышал голос.

Накаркал…

- Сынок…

Я замер. Голос – старый, дребезжащий. Он шёл сверху. Второй этаж.

Я поднял голову. В деревянном окне, сквозь старую тюль, маячил силуэт.

Женщина. Бабушка. В платке, поверх которого намотано что-то ещё – то ли шарф, то ли бинт.

Лица не разглядеть – лишь белое пятно в темноте.

- Сынок. – Повторила она – Помоги, Христа ради.

Я молчал. Раньше таких было сотни. Тысячи. Я научился не реагировать. Проходить мимо, опустив голову. Потому что, если останавливаться у каждого и помогать – не останется времени пожить для себя.

Но сейчас…

Сейчас их почти не осталось. Этот голос – как последний листок на дереве. И я почему-то не нахожу сил сделать шаг в сторону.

- Чего тебе? – Спросил я, не оборачиваясь.

- Лекарства, сынок. Сердце… таблетки нужны – Она закашлялась – глухо, надрывно – Аптека на углу, я сама не могу. Ноги не ходят.

Я посмотрел на угол. Аптека была. Маленькая, с вывеской зелёного креста, в ста метрах отсюда. Между нами – пустая улица, две подбитые машины и ни одной движущейся тени.

По крайней мере, сейчас.

- Ты одна?

- Одна, сынок. Сын ушёл и не вернулся. Соседка… - Голос дрогнул – Тамара на той неделе повесилась. Я её с балкона увидела. Висела три дня, пока я смотрела.

Я закрыл глаза. Внутри – молчание.

Может, там ещё осталось что-то человеческое?

- Ничего не обещаю. – Сказал я – Посмотрю. Если найду – занесу. Нет – не обессудь.

- Спасибо, сынок. Спаси тебя Господь.

Я уже не слушал. Развернулся и пошёл к аптеке.

Не потому, что добрый. Просто мне захотелось проверить – остался ли я человеком настолько, чтобы хотя бы попытаться.

Или друг детства внутри уже всё решил за меня…

…

Аптека оказалась пустой. Чего и следовало ожидать.

Полки разграблены, пол усеян осколками ампул и кусочками неизвестных таблеток. В углу валялся чей-то ботинок с оторванной подошвой. Даже бинтика не завалялось. Только запах йода и пустота.

Я постоял минуту, после чего развернулся и пошёл обратно.

Ничего не обещал. Так что совесть чиста.

Но ноги сами свернули к её подъезду.

Дверь была приоткрыта, в щели чернел провал. Дверь обита дерматином, когда-то коричневым, а сегодня черным и рваным от грязи. Ручка обмотана старым полотенцем. Воры на такую точно не позарятся.

Я вошёл без стука.

- Эй. Бабка? Я пришёл. Ничего не нашёл, но…

Тишина.

- Есть кто?

Ни звука.

Внутри пахло старостью.

Залежалым бельём, несвежей мебелью, просроченными лекарствами. Я прошёл по узкому коридору, мимо вешалки с пустыми плечиками.

Она лежала в углу комнаты.

Маленькая, сморщенная, в ситцевом халате и шерстяных носках. Лицо повёрнуто к потолку, глаза прикрыты, рот чуть приоткрыт.

Я приблизился. Сел на край кровати. Прикоснулся к руке.

Тёплая.

Ещё теплая.

- Умерла. – Произнес я вслух.

И голос мой прозвучал глупо. Как-то по-детски. Будто я не видел сотни трупов до этого. Словно её труп чем-то отличался.

Я сидел, сжимая её остывающую руку, и смотрел на лицо. Морщины. Тонкие губы. Седая прядь.

Простая старуха, пережившая войну, голод, развал страны, смерть близких.

И тут мой желудок заурчал.

Громко. Не как у человека.

Я отдёрнул руку. Встал.

- Нет. Это уже слишком. Твою мать… - Прошептал я.

Смерть выключила её сердце, как выключают свет, уходя из комнаты.

Она уже не здесь. Это просто тело с мясом внутри. Таким же, какое кладут в банки. Только свежее и без консервантов.

Я сделал шаг. Потом второй.

Слёзы навернулись сами – я даже не понял, когда.

Быть может в момент, когда взял её руку – тёплую, мягкую, с вздутыми венами – и поднёс к губам.

- Прости меня.

И укусил.

Кожа была тонкой и лопнула легко, и под ней оказалось что-то серое. Кровь почти не текла – сердце остановилось, и сосуды опустели.

Я жевал. Давился. Желудок требовал, требовал, требовал.

Я оторвал кусок от предплечья – сухое, жилистое, с желтоватыми прожилками. Жевал долго, потому что оно не поддавалось. После проглотил, и меня чуть не вырвало. Или так показалось.

Но голод не отступил. Он только разгорелся.

Я прикрыл её лицо половой тряпкой, чтобы не видеть этих закрытых глаз. Чтобы не казалось, будто она смотрит на меня – оттуда, где нет ни голода, ни боли.

…

Я сидел на полу, прислонившись к кровати, и тихо плакал. Как ребёнок, которым я когда-то был – до вируса, до зомби. Когда я верил, что добро побеждает зло, а люди не едят людей.

Но тот мальчик дважды умер во мне.

Я вытер лицо рукавом. Встал. И вышел из квартиры не оглядываясь.

Эхх, была бы она помоложе…

Глава 6

Все счастливые люди - счастливы одинаково, все несчастные – несчастливы по-разному.

…

Минули месяцы.

Месяцы, превратившие наш перепуганный сходняк в нечто, отдалённо напоминающее государство.

Золотой зал для собраний отныне пустовал – эти жирные индюки быстро смекнули, что управлять хаосом – это не подписывать миллиардные контракты и не трахать секретарш в личных самолетах.

Они скинули всё на меня.

Организационная работа.

Бесконечная, нудная, кропотливая.

Сводки, карты, доклады, приказы.

Кто-то должен взвалить на себя этот груз, потому что они – великие хозяева жизни, привыкли лишь потреблять.

Рестораны, яхты, эскорт – вот их стихия.

И когда мир рухнул, они продолжили сидеть в бункерах, попивая коньяк, и ныть. О потерях. О прошлом. О том, как всё было хорошо.

А я работал.

И был не против. Нет, правда. Пусть неженки отдыхают, пусть выпивают порцию дорогого виски и пересчитывают золотые слитки, которые скоро не будут стоить ничего.

Пока они прожигают остатки роскоши, я собирал империю. По кирпичикам.

В голове уже тогда созрел план. Коварный, холодный, безжалостный. Я не просто взваливал на себя их заботы – я подминал рычаги влияния. Один за другим.

Учёные.

Те самые, что работали над вакциной бессмертия. Они были напуганы, дезориентированы, многие потеряли связь с внешним миром. Я дал им защиту, еду, новые чистые помещения – и они стали моими.

Лично моими.

Отчитываются только передо мной. Раньше их контролировал Адестро Полинарьевич - старик с тростью. Но старые связи сдохли вместе с инфраструктурой. А я был здесь. Живой. С улыбкой, которая обещает, что всё будет хорошо.

Военные.

Частные армии, уцелевшие подразделения национальной гвардии, отряды наёмников, которые еще не превратились в мародёров. Я встречался с каждым командиром лично. Вживую, в разрушенных штабах.

Я смотрел им в глаза и говорил – Вы служите мне. Получаете топливо, боеприпасы, еду, защиту для ваших семей.

Они выбрали меня. Им ничего не оставалось.

Дальше – больше.

Мы не просто выживали. Мы сохранили производство. Мы вытащили из хаоса целые предприятия. Автомобильные заводы перепрофилировали под ремонт бронетехники. Текстильные фабрики шили форму для солдат. Химические комбинаты выпускали компоненты для боеприпасов.

Военно-промышленный комплекс. Гордость прошлой эпохи. Танки, БТР, артиллерия, беспилотники. Всё это не исчезло. Большая часть техники стояла на законсервированных базах. Теперь у нас были не только отряды быстрого реагирования, но и бронированные кулаки.

И это только начало.

Энергия. Без света и тепла любое государство рассыплется за неделю.

Мы удержали три атомные электростанции. Остальные заглохли из-за отсутствия обслуживающего персонала. Но тройка работает, питает электричеством наши бункеры, заводы, центры связи. Так же мы нашли уцелевших инженеров, заплатили им жизнями их семей, и они запустили турбины десяти теплоэлектростанций.

Склады.

Огромные, стратегические, забытые правительствами. Там хранились консервы, сухпайки, медикаменты, обмундирование, патроны – целые горы патронов, миллионы тонн всего. Я посылал туда вертолёты и грузовики, вывозил всё, что можно.

Теперь у нас провизии на два года без пополнений. А с пополнением… мы уже начали восстанавливать сельское хозяйство на чистых территориях.

Авиация. Флот. Добыча ресурсов. Нефть, газ, уголь, руда. Всюду я поставил своих людей. Специалистов осталось немного – но они работают. За еду, лекарства, обещания вытащить их семьи в безопасное место.

Инфраструктура.

Дороги, мосты, порты, линии связи. Мы восстанавливаем то, что можно восстановить. Заново строим то, что разрушено. У нас есть инженерные войска – я создал их с нуля. Они чистят улицы от завалов, ремонтируют технику, возводят укрепления.

И всё это – под моим контролем.

Каждый склад, завод, батальон. Я знаю, где лежит определенный ящик с патронами, сколько литров в каждой цистерне, сколько людей в каждом отряде и какие сигареты они курят. Всё моё. Мои бригадиры, мои начальники цехов, мои комбаты.

Каждый получает приказ от меня. Докладывает мне. Одному.

А те, кого я считал равным себе? Те, кто когда-то вместе со мной владел половиной планеты? Они сидят в своих золочёных норах, пересчитывают бриллианты и пьют коллекционный коньяк. Им плевать, кто именно чистит мир от мертвечины.

Они думают, что я – их верный пёс и соратник. Что работаю на них. Что они всё также в доле по умолчанию.

Пусть думают.

Пёс ещё покажет, кто кого кусает.

Чуть позже.

А пока – я улыбаюсь, пожимаю их дряблые руки и обещаю, что всё идёт по плану.

И ведь правда идёт. Только по моему плану.

…

Армия, заводы, электростанции, склады, флот – всё это являлось лишь фундаментом.

Я планировал шире.

Даже после утечки вируса, после сотен миллионов смертей, людей оставалось всё ещё слишком много.

Биомасса до сих пор цеплялась за своё жалкое существование и страдая от голода, копошилась в руинах.

Некоторые из них могли бы пригодиться нам в будущем – в качестве прислуги. Но большинство… большинство было лишними.

Я рассудил здраво – чем меньше останется насекомых, тем легче нам будет строить новый мир. Тем дешевле обойдётся контроль. Тем меньше риска, что когда-нибудь они снова расплодятся и полезут на наши территории.

Требовалось дожать. Добить. Счистить с лица планеты всё, что не вписывается в мой чертёж грядущего.

И я начал подливать масло в огонь.

Не напрямую, конечно.

Через подставных командиров, через “случайные” утечки информации, через техников, которые выполняли приказы, не понимая их истинной цели. Я не устраивал геноцид открыто. Я просто… подталкивал планету к финальной агонии.

Первыми в ход пошли ядерные удары.

Точечные тактические заряды, которые я приказал заложить ещё в первые недели хаоса, пока никто не контролировал арсеналы.

Мы взорвали их в стратегических точках: в разломах земной коры, вблизи крупных портов, под старыми шахтами.

Цунами накрыло восточные побережья крупных континентов – там, где уцелевшие правительства пытались организовать эвакуацию. Волны высотой в сорок метров смели лагеря беженцев, полевые госпитали, склады с гуманитарной помощью.

Три миллиона человек исчезли за час. Даже зомби не выжили – их просто раздавило водой.

Землетрясения добили тех, кто остался. Я выбрал разломы в густонаселённых районах – где еще теплились очаги сопротивления. Местные военные формировали отряды самообороны, пытались наладить связь.

Мы обрушили на них магнитуду девять баллов. Города превратились в братские могилы. Выжившие – а их осталось процентов десять – вышли на поверхность и тут же были сожраны голодной мертвечиной.

Круг замкнулся.

Сотовая связь.

Глупые людишки так привыкли к ней, что впали в ступор без смартфона. Мы взломали спутники и запустили вирус, который выжег базовые станции по всей планете.

Не все – но большинство.

Теперь даже те немногие, у кого остались заряженные телефоны, не могли позвонить ни соседу, ни в полицию.

Одиночество добивало быстрее голода.

Теплоэлектростанции. Те, что мы не смогли взять под контроль. Они продолжали давать тепло и свет в некоторых анклавах. Люди там ещё надеялись на светлое будущее.

Я послал диверсионные группы.

Не убивать. Нет.

Просто вывести из строя турбины, подорвать линии электропередач, сжечь угольные склады.

Зимой они замерзли. Тысячи. Десятки тысяч. В собственных квартирах, закутавшись в одеяла, сжигая мебель, пока не осталось ничего, кроме голых стен.

Я устроил пожары на крупных складах по всему миру.

Продовольствие, боеприпасы, медикаменты, топливо – всё, что могло поддержать выживших, пошло в огонь.

Я смотрел спутниковые снимки и наблюдал, как над континентами поднимаются чёрные грибы дыма.

Миллиарды калорий сгорели за неделю. Тонны бинтов и антибиотиков обратились в пепел.

Я сделал это, потому что сытый и здоровый человек – это угроза.

И знаете что самое смешное? Они даже не пытались сопротивляться.

Вот что меня поразило больше всего.

Я ожидал хоть какой-то организованности, искры сопротивления.

Но современный человек, лишённый интернета, телефона, доставки еды и тёплого сортира – превращается в овощ. В дрожащий кусок мяса, который не просто не способен на героизм, а даже на простую смекалку.

Они не могут думать без поисковика. Не умеют ориентироваться без навигатора. Не смогут добыть воды без крана и приготовить еду без микроволновки. Их навыки – скроллить ленту, ставить лайки и заказывать роллы.

Я пересматривал записи с уличных камер, работавших на автономных аккумуляторах.

Толпы людей стояли перед закрытыми супермаркетами и смотрели в стёкла, не понимая, что стекло можно разбить. Они ждали, что кто-то придёт и откроет дверь. Ждали, пока не сдохли от жажды в двух шагах от бутылки с водой, стоящей на витрине.

Люди боялись темноты. Боялись переступить порог квартиры, даже когда внутри не осталось еды. Боялись спуститься в подвал, где хранились консервы – потому что в подвале темно и страшно.

Взрослые мужики с ишачьим упрямством игнорировали очевидные решения и предпочитали медленно умирать от голода, сидя на продавленном диване и пересматривая скачанные сериалы, пока не сядет аккумулятор ноутбука.

Потом они просто ложились и умирали. Без крика и борьбы. Как тюлени на лежбище.

Слабые. Жалкие. Выродившиеся.

Их предки выживали в ледниковый период, переплывали океан на крохотных лодках, строили башни и летали к звёздам. А эти… Эти не способны пройти три километра до аптеки за таблетками для родной бабушки.

Даже не попытаются.

Я не испытывал к ним ненависти. Ненависть – слишком живое чувство. Я испытывал лишь брезгливость и скуку. Когда их убиваешь, ты не чувствуешь ничего, кроме лёгкого удовлетворения от восстановленного порядка.

Так я и действовал.

Методично, безжалостно, без эмоций.

Взрывы, пожары, обвалы, эпидемии – всё смешалось в кровавый фарш. Я не считал жертвы. Их было слишком много. Сотни миллионов? Может быть, миллиард? Кто теперь разберёт…

Одно я знал точно – когда этот кошмар закончится, на планете останутся только те, кто пройдет мою фильтрацию. Сильные. Умные. Хитрые. Или просто послушные.

Я построю новый мир – маленький, аккуратный, управляемый.

Но до тех пор – пусть горят. Пусть тонут. Пусть мёрзнут. Пусть жрут друг друга в подвалах.

Это всего лишь чистка. Невелико событие.

…

Научный комплекс располагался в том месте, где раньше никто не искал бы ничего серьезного.

Бывшая сельскохозяйственная академия в двухстах километрах от столицы.

Глушь, леса, речушка.

Идеальное место для того, чтобы резать людей без лишних глаз.

Пока остатки цивилизации догорали, мои строители возвели вокруг бетонные стены, проложили оптоволокно от спутниковой станции и запустили резервные генераторы на трёх уровнях защиты.

Снаружи – чахлый лесопарк.

Внутри – храм современной пытки, обряженный в белые халаты.

Я как обычно, прилетел на вертолёте без предупреждения.

Вертолёт зашёл на посадку, сдувая с бетона сухую листву.

Комплекс был вылизанный, как операционная.

Стены из рифленого металла, серые наливные полы. Каждые десять метров – камеры, датчики движения, герметичные двери.

Мы боялись, что кто-то или что-то из подопытных сбежит. Такое уже случалось. Один голый мужик, весь в трупных пятнах, прорвал второе ограждение и добежал аж до ворот.

Бойцы скосили его очередью, но Тимофей Емельянович потом злился три дня. Причитал, что потерян уникальный экземпляр.

Я миновал три шлюза. Сканеры сетчатки, верификация по голосу, тактильный датчик.

Он ждал меня в центральном зале. Стеклянные стены, а внутри – операционные, реанимационные боксы и длинные металлические столы с голыми телами. Живыми и не очень.

Запах медикаментов смешивался с вонью от хирургического ножа.

Тимофей Емельянович стоял ко мне спиной, разглядывая голограмму молекулярной решетки.

Лысый, сутулый, в белом халате.

Очки в толстой оправе. Подозреваю, он просто любил ощущение тяжести на носу.

- Утро доброе, Тимофей Емельянович. – Произнес я, остановившись в трёх шагах.

Он не обернулся.

- Генрих Робертович, добрых утр не бывает. Бывают только продуктивные и непродуктивные.

Я усмехнулся. За это я его и ценил. Никакой лести и попыток подмазаться. Только работа и результат. А абсолютная одержимость.

- Как продвигается?

Теперь он повернулся.

- Рак мы побороли. Полностью. Все виды. Опухоли схлопываются за сорок восемь часов после инъекции. Испытания на трёхстах семидесяти двух добровольцах. Сто процентов успеха.

Добровольцы?

Забавно…

Так мы называем тех, кто согласился обменять свою жизнь на возможность кушать горячий суп.

- И это всё?

- Отнюдь. – Он сделал шаг к голограмме, коснувшись пальцем вращающейся спирали.

- Сердечно-сосудистые заболевания больше не убивают. Почки, печень, лёгкие – мы научились регенерировать ткань быстрее, чем она разрушается. Диабет, Альцгеймер – тоже в прошлом. При текущем развитии человек может прожить двести лет размеренной жизни.

- Тимофей Емельянович. – Я посмотрел ему прямо в глаза – Мне не нужны двести лет. Мне нужна вечность. Полная неуязвимость. Чтобы пуля, утопление, отравление и радиация не могли меня остановить. Вы понимаете?

Он замолчал. Долго смотрел на голограмму. После – на меня. Потом снова на голограмму.

- Понимаю, Генрих Робертович. – Голос стал тише – Но для этого нужны образцы. Особенные.

- Какие?

- Ранние. Дикие. Те самые, что бегают по улицам без присмотра. Не лабораторные мыши в стерильных клетках, а те, кто приспосабливается в условиях дикой среды. У них вирус развивается иначе. Он мутирует, адаптируется. Дает другой результат. И этот “другой” намного ближе к тому, что вы называете настоящим бессмертием.

- Вы говорите о первых подопытных? – Спросил я.

- Именно. Каждый такой экземпляр – золотая жила. Я могу резать их, ставить эксперименты, выводить культуры клеток и сравнивать с лабораторными. Без них я тыкаюсь пальцем в небо.

Я смотрел на его лицо. Фанатик. Маньяк от науки. Тот, кого в прошлой жизни запрещали, гнобили, лишали лицензий. Многие правозащитники и журналисты называли его монстром. Но я быстро разглядел в нём потенциал.

- Тимофей Емельянович. – Сказал я медленно – Вы получите столько образцов, сколько сможете переработать. Я отдам вам всех, до кого дотянутся мои люди.

Таким вот образом и были созданы особые отряды зачистки.

Глава 7

Любовь – это битва двух эгоизмов за право осчастливить друг друга по своему сценарию.

…

Я возвращался домой сытым и недовольным. Что, кстати, весьма странное сочетание в людской жизни.

Ах, да, я же уже не человек…

Сытость тяжестью лежала в желудке. И это не та легкая сытость от горячего супа или хлеба с маслом. Нет. Эта сытость была липкая, вязкая, грязная, которая поднималась к горлу и просилась наружу.

Я шёл по разбитой улице и сам был разбит внутри. Во рту всё ещё чувствовался привкус железа и старости.

Я мысленно выругался и ускорил шаг.

Запах крови преследовал меня. Надежда, конечно, почует. Женщины чувствуют такие вещи острее. Но врать я не собирался. Она сама выбрала монстра, пусть разгребает последствия своих решений.

Три километра обратно прошли быстрее, чем туда. Я почти бежал – от желания поскорее оказаться дома, ведь всю дорогу я чувствовал её.

Ту самую нить, что протянулась между нами. Тёплая, пульсирующая. Я закрывал глаза на ходу и видел – нет, не видел, а чувствовал – её настроение. Ровное, спокойное, чуть сонное. Она была жива. Любимая была в порядке. Ни боли, ни паники, ни страха. Простое… тихое ожидание.

…

Родная пятиэтажка…

Подъездная дверь висела на одной петле.

Я вошёл, привычно перепрыгнув через высохший скелет неизвестного жильца и начал подниматься.

На площадке перед квартирой я замер.

Кровь. Свежая. Чёрная в полумраке, но всё ещё влажная. Она тянулась от нашей двери – полоса, будто кто-то волоком тащил тяжёлое тело – и обрывалась у лестничного пролёта.

Сердце рухнуло вниз.

Я бросился к двери. Толкнул её плечом, влетел в коридор, сжимая кулаки, готовый к самому худшему.

- Надя! – Крикнул я.

Тишина.

А потом из-за угла, из кухни, высунулась мордашка.

Хитрая. С огромными виноватыми глазами. Надежда улыбнулась той улыбкой, которая означала “я сделала что-то ужасное, но ты не злись, пожалуйста”.

- Привет. – Сказала она тихо.

Я перевёл взгляд с её симпатичного лица на кровь на футболке – чужую. И выдохнул так, будто не дышал целую вечность.

- Что… - Начал я. И не закончил.

Надежда бодро отступила на кухню, и я услышал оттуда приглушенный стон. Чей-то чужой. Мужской. Живой.

Она подняла палец к губам.

- Тише. – Шепнула она – Я сейчас всё объясню. Только не кричи.

Я стоял в коридоре, и смотрел на свою женщину, которая притащила в дом неизвестного кого.

Кажется, множество мужиков сталкивается с подобной ситуацией. Правда в немного другом контексте.

…

Я стояла у окна и смотрела, как он уходит.

Мой голодный и бесконечно уставший любимый.

Он шёл по разбитому тротуару, вразвалочку, ссутулившись, и я чувствовала его спину даже сквозь стены.

Глупая, невозможная связь, которой не должно было существовать. Но она была. И когда он скрылся за углом, я почувствовала, как нить натянулась, но не оборвалась.

Я осталась одна. Взяла автомат – один из тех, что мы добыли в цеху. Просто чтобы было рядом. Сама села на табуретку, поджав ноги, и стала ждать.

В окно лился серый, безнадёжный свет. Город молчал. Только ветер шевелил целлофановые пакеты. Я даже задремала немного – толком не спала уже третьи сутки. Слишком много эротики появилось в моей жизни.

Веки тяжелели.

А потом я услышала голоса.

Сначала – далеко, со стороны двора.

Мужские. Хриплые. Самоуверенные. Сразу ясно - это те, кто предпочитает быть сверху. Я встрепенулась, выглянула в щель между тряпками, которыми занавесила окно.

Двое. Молодые. Лет по двадцать пять – тридцать. Один тощий, с длинными волосами, в камуфляжной куртке, болтающейся как на вешалке. Второй – с бритой головой. Они шли прямо к нашему подъезду. И смотрели вверх. На моё окно.

- Точно она. – Произнес тощий, уже в подъезде – Худая. Я её ещё позавчера засёк.

- Бабёнка что надо. – Лениво протянул лысый, почёсывая живот под грязной майкой – Давно мы нормального мяса не пробовали. А эта с сиськами. И без мужика, похоже.

- Он ушёл, я видел. Часа два назад. До сих пор не вернулся. Хрен с ним. Нам только бабу увести.

- Вот дебил, я бы с такой живой не слез.

- Посмотрим на сколько тебя хватит скорострел!

Они засмеялись. Грязно, с присвистом. И поднялись на этаж.

…

Я не испугалась. Честно. Во мне проснулось холодное любопытство.

На что способна хрупкая девушка?

Или уже женщина?

Я взяла автомат, встала посреди гостиной, направила ствол на дверь.

Шаги приближались. Топот, скрип половиц на лестничной клетке, приглушённая брань. Дверь толкнули с ноги – петли жалобно взвизгнули, и они ввалились внутрь.

- Опа, а вот и наша красота. – Оскалился лысый, но тут же замер, упёршись взглядом в чёрный зев автомата.

Тощий попятился, задел косяк.

- Стоять. – Сказала я.

Голос почти ровный. Внутри проснулась гордость за себя.

Лысый поднял руки. На лице – смесь страха и наглой ухмылки. Не до конца понимает, чем ему грозит ситуация.

- Опусти ствол, дурочка. Он же выстрелить может. Нам такие нервы не нужны.

- Тогда валите отсюда. – Я повела стволом в сторону двери.

- Уходим, уходим. – Закивал тощий, пятясь – Только ты спокойнее, ладно?

Они уже почти вышли – лысый держался за косяк, тощий наполовину скрылся в коридоре.

И тут я подумала о любимом…

Они могли бы пригодиться…

Я нажала на спуск.

Щелчок.

Сухой, пустой, издевательский.

Затвор дёрнулся и замер.

Упс…

Лысый замер, обернулся. Увидел моё лицо и перевел взгляд на заклинившее оружие. Его ухмылка стала злой, хищной.

- Ну вот. – Произнес он, выдыхая – Бог на нашей стороне.

Тощий, уже было выскочивший в коридор, вернулся. Потирая руки, скаля жёлтые зубы.

- Сейчас мы тебе покажем очередь, дурочка…

Они двинулись на меня. Лысый широко, с расставленными руками. Тощий вытащил из кармана заточку.

И тут я поняла – страха нет. Вообще. Ни капли. Внутри – чистое спокойствие, как перед танцем.

Может, я оставила свой страх там, в подвале. Или может, это он передал мне свою смелость. Через слюну, когда мы дрались языками. Или через пот, когда он прижимал меня к стене и шептал: “ничего не бойся, я рядом, даже когда не рядом”.

Я улыбнулась этим мыслям. Глупым, тёплым, немного безумным.

И их эта улыбка ввела в заблуждение.

Я мягко шагнула в сторону. Лысый пролетел мимо, зацепившись за продавленный диван. Я толкнула его в спину, и он растянулся на полу.

- Чего? – Он попытался встать, но я пнула его под дых, как умела – не сильно, но точно. Он согнулся, закашлялся.

Тощий кинулся с ножом.

Я легко увернулась – будто всю жизнь только и делала, что уклонялась от ударов.

Лезвие проехало по воздуху в сантиметре от моего плеча. Я перехватила его руку, вывернула – хрустнуло.

Как папа учил.

Он вскрикнул, заточка упала на пол.

- Ты откуда такая взялась!? – Прохрипел он, глядя на меня округлившимися глазами.

Я не ответила. Вместо этого – короткий, резкий удар кулаком в лицо. В челюсть. В нос. Ещё удар. Тонкими пальчиками по небритой харе. Кровь брызнула на стену, пачкая обои. Он отшатнулся, закрываясь руками.

Лысый наконец поднялся, бросился на меня сзади.

Я, услышав его топот, ушла вниз. Он пролетел надо мной и врезался головой в подоконник.

Взвыл.

Я схватила тощего за волосы, развернула к себе и – удар в глаз. Короткий, указательным пальцем.

Он завизжал, зажал лицо. Между пальцев потекло тёмное, студенистое.

- Глаз! Она выбила глаз! – Заорал он, спотыкаясь, и бросился к двери.

Я не стала догонять. Он вылетел на лестницу, загремел вниз, и его голос ещё долго звучал в подъезде – тонкий, истеричный, удаляющийся.

Лысый, весь в крови, пытался встать на четвереньки. Я подошла, встала над ним. Он поднял голову, посмотрел на меня – снизу вверх, с ужасом, которого не скрыть.

- Ты… ты ненормальная…

- Кажется, да. – Я улыбнулась. И пнула его под ребра. Не сильно – играючи, почти ласково. Он рухнул лицом в ковёр и замер.

Я выпрямилась, отряхнула руки. Посмотрела на своё отражение в тёмном стекле телевизора – растрёпанная, довольная, с лёгкой царапиной на плече.

Ко мне вернулась сила. Я двигалась быстрее, чем думала. Сильнее, чем хотела. Это было… приятно.

Я подхватила лысого за шкирку, отволокла на кухню, закинула в угол.

Пусть лежит. Пригодится.

Села на табуретку, положила бесполезный автомат на колени. Нить за грудиной дёрнулась.

Любимый возвращался. И он был… сытым? Сердитым? Странное дело.

…

Надежда улыбалась как кошка, которая только что разорвала голубя и ждала похвалы.

- Тут такое дело… - Начала она.

Я не стал слушать. Прошёл мимо и толкнул скрипучую дверь на кухню.

Он лежал в углу, замотанный в какой-то тряпьё, руки связаны за спиной – проводом от удлинителя.

Лысый с татуированными пальцами. Лицо залито кровью. Дышал тяжело, всхлипывая, и когда увидел меня, его глаза расширились.

- Очнулся. – Констатировал я равнодушно.

Надя выглядывала из-за моего плеча.

- Я его оглушила. Думала, ты захочешь с ним поговорить.

- Поговорить? – Я усмехнулся – Помолиться как индейке в день благодарения?

Она пожала плечами, и в этом движении было столько небрежной, кошачьей грации, что я невольно залюбовался. Она стояла, прислонившись к косяку, и смотрела на меня с ожиданием. Как будто подала мне тарелку с ужином после тяжелой смены на заводе.

Львица. Настоящая львица.

Я вспомнил, как читал где-то про дикую природу. Львицы – они охотятся сами. Приносят добычу в прайд, и первым ест лев. Потому что лев – самец, защитник, хозяин. А львица не обижается. Она покорно ждёт своей очереди, мурлычет, трётся о его гриву. И они регулярно спариваются, и снова охотятся. И это называется семейным счастьем.

Мы с Надей – идеальная пара. Только у нас вместо антилопы – лысый мужик.

Я присел перед пленником на корточки. Он вжался в угол, как забитая собака и начал…

- Пожалуйста… - Голос сорвался с первой секунды – Отпусти. Я ничего не сделал. Мы просто зашли… мы не хотели… я даже не тронул её. Она сама! Она меня избила!

Он всхлипнул – громко, с соплями с слюной.

- Я не хотел… мы просто хотели… ну, баба, пожрать, мало ли… Отпусти, а? Я уйду. Я вообще уйду из этого города. Никто не узнает.

Я молча наблюдал и чувствовал, как в животе разгорается знакомое тепло.

- Нет. – Произнес я.

Он замер. Лицо исказилось в злобе.

- Ты пожалеешь! – Заорал он, брызгая кровью – У меня люди есть! Братки! Они придут! Узнают, где я пропал! У тебя тут баба, ты с ней… Они вас найдут и кишки выпустят!

- У тебя нет друзей. И никогда не было. Даже до апокалипсиса. А твой дружок уже сбежал. И никого он не приведёт. Потому что сейчас каждый сам за себя. И ты это знаешь. И я знаю. И не надо тут про братков…

Он сдувался с каждым моим словом. Злоба ушла так же быстро, как пришла. Остался только мокрый, дрожащий комок плоти.

- Пожалуйста… - Прошептал он – Ну пожалуйста. Я устал. Я устал так жить. Каждый день – страх. Мертвецы, бандиты, жрать что попало, спать в подвалах… Я устал, слышишь? Я хочу… я хочу, чтобы это кончилось. Но не так. Дай мне один шанс, отпусти…

Пацан заплакал. Тихо, без надрыва. Слёзы смешивались с кровью на щеках.

Я смотрел на него без ненависти. Без жалости. Просто изучал, как кусок сырого мяса перед готовкой.

Я смотрел на него и вдруг – ни с того ни с чего – вспомнил себя. Маленького. Лет шести, наверное.

Я тогда упал с качелей. Рассек коленку, разбил нос, из уха текла кровь. Я лежал в пыли и плакал. Не потому, что больно – хотя было больно. А просто, я хотел, чтобы кто-то пришёл. Мама, папа, бабушка – кто угодно.

Я орал во весь двор, захлёбываясь слезами, и мне казалось: если заплакать очень-очень сильно, если кричать так, что лёгкие сожмутся спазмом, а в носу защиплет до звёздочек – тогда обязательно что-то изменится. Кто-то услышит и прибежит на выручку. А еще обнимет, прижмёт к себе и скажет – Всё хорошо, я здесь.

Но никто не пришёл.

Я лежал один, смотрел в чёрное вечернее небо, противные слезы текли в рот. И легче не становилось. Только больнее. От обиды. От понимания – что ты никому не нужен. И твой крик – просто шум.

- Помощи не будет. – Сказал я вслух – Никто не услышит. Никто не спасёт. Никогда.

Он замер, глядя на меня сквозь слёзы.

- Что… что ты сказал? – Спросил он.

- Надя. – Позвал я, не оборачиваясь – Отойди.

Она поняла без слов. Шаги удалились в комнату.

Мои пальцы вошли в глаза – легко, почти без сопротивления. Мякоть лопнула под подушечками. Я надавил глубже – прямо к костям черепа. Он забился, захрипел.

- Тш-ш-ш. – Прошептал я – Всё хорошо. Ты не один.

Я сжал. Голова хрустнула изнутри – глухо, влажно. Тело обмякло, задёргалось в агонии и затихло.

Глава 8

Если проблему можно решить за деньги, это не проблема, это расходы. Трагедия начинается там, где ты не знаешь, что покупать.

…

Мониторы в моём командном центре никогда не гаснут. Сотни окон, тысячи каналов, десятки тысяч точек съёмки – уличные камеры, спутниковые снимки, записи с нательных регистраторов моих бойцов.

Вся информация стекается сюда, в полумрачный зал, где я сижу в кожаном кресле и пью чёрный кофе. Вкус отвратительный, но это единственный кофеин, который удалось спасти.

В правом верхнем углу главного монитора тикает счётчик. Красные цифры на белом фоне. В первые дни они менялись каждую секунду – прибавлялись тысячи, десятки тысяч.

Сегодня медленнее.

Не потому, что люди перестали умирать. Просто, почти некому стало умирать.

Четыре миллиарда двести сорок семь миллионов. Только из тех, что известны.

Я смотрю на эту цифру и чувствую удовлетворение. Ни жалости, ни тревоги, ни даже удивления.

Всё идёт по плану.

Прокручиваю записи на два месяца назад: города – с баррикадами, с отрядами самообороны, с полевыми госпиталями.

Теперь они молчат.

Увеличиваю картинку: улицы завалены телами. Зомби и людей. Те, кто не превратился, просто… легли и умерли. В подъездах, на лестничных клетках, в собственных кроватях. Кто от голода и жажды, кто от ранений.

Большинство от генетической усталости…

О, это моя любимая тема.

Первыми умерли те, кто не был достоин жизни с первой секунды после рождения.

Даже запись с камер сохранилась. Больница в бывшей областной столице. Коридоры забиты трупами в пижамах и халатах. Лежали преимущественно диабетики, сердечники, астматики и аллергики.

Те, кто привык, что каждый чих, царапина, каждый скачок давления – это повод бежать к врачу. Они лежали на койках, звонили в колокольчики, кричали – Помогите! – Но помощи не было. Никто не пришёл.

Я не считаю их жертвами. Это брак. Биологический брак, который природа отбраковала ещё при рождении. Но человечество – глупое, сентиментальное – зачем-то продлевало их жизнь. Инсулин, ингаляторы, кардиостимуляторы, антибиотики для тех, чей иммунитет не способен побороть даже простуду.

Зачем?

Пару веков назад с таким набором болячек не жили. Умер в детском возрасте – и слава богу. Не успел передать свои гнилые гены дальше. Не плодил такое же хрупкое, больное потомство.

А теперь? Вернее, то что было недавно…

Каждый недоносок с плохим зрением, лишним весом и диабетом второго типа считает, что имеет право на человеческую жизнь. Право на лекарства. На врачей. Право ждать доширак и колу, пока его поджелудочная не ляжет.

Таких миллионы. На их содержание уходили тонны лекарств, сотни врачей, часы чужого времени.

А теперь – нет. И это хорошо.

Я откидываюсь в кресле, закладываю руки за голову.

Аллергики.

Те, кто боялся арахиса, пыльцы, кошачьей шерсти. В мире без таблеток и чистой еды, они погибли первыми.

Плохое зрение.

Без очков и линз люди превратились в беспомощных кротов. Спотыкались, падали, не видели зомби, пока те не вцеплялись в горло.

Проблемы с кожей.

Экзема, псориаз, дерматиты. Без мазей и кремов их тела превращались в сплошную рану.

Я останавливаю запись. Счётчик прибавил еще двести тысяч.

Все эти люди не были нужны планете. Мы слишком долго нянчились со слабыми. Кормили их, лечили, жалели. А они плодили таких же чахлых, больных, никчёмных. Их выживание затрачивало слишком много ресурсов и нервов.

А теперь их нет.

Никто не унаследует диабет от мамочки. Никто не получит астму в подарок от отца. Никто не будет рождаться с сердцем, которое останавливается при быстром шаге.

Я поднимаю чашку с недопитым кофе и делаю глоток.

Горько. Теперь в самый раз.

Природа не терпит слабости. Она уважает силу, здоровье, выносливость. И я – тот, кто разделяю её вкусы.

…

Первая волна смертей – вирус.

Вторая – голод и болезни.

Но третья… оказалась самой кровавой и честной.

Я называю её – старые обиды.

О том, как жили люди, когда исчезли полиция, суды и тюрьмы. Когда единственным законом стала личная ненависть, копившаяся годами.

Счётчик жертв подскочил ещё на полмиллиарда за две недели. И эти смерти были не от безликого зомби, а от самого близкого друга, соседа, коллеги.

Я перелистываю записи с камер. И каждый раз ловлю себя на мыслях – я их понимаю.

Более того – я аплодирую.

Вот многоквартирный дом, спальный район. Камера в лифте давно не работает, но на лестничной клетке сохранилась.

Вечер второго месяца.

На площадку выходит мужчина лет сорока, в замызганной рубашке, с монтировкой в руках. Он поднимается на этаж выше, останавливается у квартиры. Дверь подперта изнутри, но он выбивает её с двух ударов.

Внутри, я предполагаю – запах мочи, горы гнилых тряпок и седая, сутулая женщина в грязном халате. Бабка – которую ненавидели всем домом. Она захламляла свою квартиру многолетним мусором, отравляла жизнь соседям снизу протечками и тараканами.

Этот мужик жил этажом ниже. Его дочь-подросток надышалась плесенью и слегла с астмой, а потом пришёл вирус, и аптеки закрылись. Дочь задохнулась на его руках.

Он не торопился. Выволакивал бабку в коридор и три часа – камера зафиксировала всё – объяснял ей, что она сделала не так. Крики, удары монтировкой, снова слова. Она уже не дышала, но он продолжал пока руки не отнялись от усталости.

Потом уходит и вешается в своей квартире, рядом с детской кроваткой.

По сути никаких камер мне не нужно.

Достаточно посмотреть статистику и провести мысленный эксперимент.

Я перечислю лишь некоторые категории. Те, кто заслужил смерть без суда. Без адвокатов. Без права на апелляцию.

Риелторы. Крысы в пиджаках. Они массово обманывали стариков, впаривая им гнилые квартиры. Подсовывали молодым семьям ипотеку под грабительские проценты. Хитрили с документами, забирали последнее, а когда жертвы кончали жизнь самоубийством – только разводили руками и улыбались.

В новом мире риелторы умерли первыми. Их вытаскивали из собственных офисов, из уютных квартир, купленных на чужом горе.

Полицейские. Не все, конечно.

Но продажные мусора определенно.

Те, кто сажал в тюрьму просто так – за взятку, дабы выполнить “план”. Фабрикованные дела, избиение на допросах, подбрасывание наркотиков.

Их тоже нашли.

Бывшие заключенные помнили всех поимённо.

Я читал отчет: в одном областном центре сборная группа из десяти человек обошла квартиры всех оперов в городе. Убивали без спешки – молотком, чтобы подольше. Никто не заступился.

Судьи и прокуроры тоже думали, что их мантии обеспечат неприкосновенность.

Не обеспечили.

Их выволакивали из залов суда, из правительственных дач и санаториев. Последнее, что слышали десятки судей перед тем, как им накинули удавку на шею – Помнишь Петрова? Он умер в колонии через полгода. А теперь твоя очередь…

Насильники стояли в очереди. Те, кто изнасиловал чью-то девушку, жену, мать, дочь. И отмазался – через знакомых, деньги, адвокатов.

В новом мире у этих тварей не было шанса. Их выслеживали, ловили, пытали и убивали самыми изощренными способами.

Я видел доклад: одного известного в городе врача-гинеколога, усыплявшего пациенток и снимавшего на видео, нашли в его же кабинете со шваброй в заднем проходе. И никто не пришел на помощь врачу. Потому что о его подвигах знал весь район, но молчал.

Невыносимые начальники. Самодуры, хамы, тираны в офисах и цехах. Кто заставлял работать без выходных, унижал подчинённых, отжимал премии, увольнял за отказ раздвинуть ноги. В первые дни после исчезновения полиции их бывшие сотрудники устраивали самосуды.

Учителя, домогавшиеся учеников. Врачи, отказывающие в помощи без взятки. Продажные журналисты, писавшие заказные статьи и ломавшие людям жизни. Чиновники всех мастей, годами воровавшие детские пособия. Соседи-скандалисты, которые заливали, травили собаками, подкладывали дерьмо под дверь.

Я перечисляю категории, и мне хочется аплодировать каждому убийце. Это был не беспредел, а долгожданная, выстраданная, алая справедливость.

Но были и те, кто убивал не из благих побуждений.

Основные причины – зависть и похоть. Из простого “хочу – и возьму”.

У соседа всегда была красивая жена – молодая, ухоженная, с длинными ногами и жопой как корабль.

И вот мир рухнул, полиция исчезла. Ты запросто перелезаешь через забор, оглушаешь соседа лопатой, а жену уводишь.

Она кричит? – Не страшно.

Покричит и перестанет.

Ей некуда идти, некому жаловаться.

Через неделю она уже почти без принуждения делает тебе минет, а на вопрос о муже молча опускает глаза.

Это и есть свобода. Когда ты без спроса берешь то, что давно хотел.

Это и есть гражданское общество.

Я смотрю на счётчик. Еще миллион. И каждый труп – это чья-то исполненная мечта.

…

Планшет завел меня в спальный район.

Облупленные здания с выбитыми окнами стояли молчаливо как надгробья, но я-то знаю, что внутри еще копошится жизнь.

Я брел по двору, пересчитывая трупы. Трое – разорваны зомби, ещё парочка – застрелены, один висит на детской горке в петле из собственного ремня.

Я даже не замедлил шаг.

Мне нравится, когда всё разложено по полочкам.

На планшете горели две красные точки. Одна из них – я, другая – моя цель. Кто-то такой же сильный, быстрый и голодный как я.

Я сунул планшет в карман, присел на корточки и достал из-за пазухи шприц.

Драгоценная жидкость – смесь того, что осталось от аптек, и того, что я намешал на кухне.

Героин и что-то ещё – я уже не помню. Я называл это “завтрак бессмертного”.

- Ну что, братцы. – Прошептал я, глядя на пузырьки воздуха в шприце – Не подведите.

Игла вонзилась в вену на локтевом сгибе. Поршень вдавлен до упора. Дрянь разлилась по руке, груди и всему телу.

И через секунду – взрыв. Эйфория, от которой у обычного наркомана остановилось бы сердце, а мозг превратился в варенье. Но я не обычный. Дрянь, убивающая обычных людей, для меня просто вкусная приправа.

А началось все это с тех пор, как я продал себя на опыты ради очередной дозы…

- Кайф… - Выдохнул я, запрокинув голову к серому небу – Настоящий кайф.

Но есть наркотик повкуснее…

Я погладил планшет в кармане.

Такие же как я…

Я поднялся на этаж. Дверь была приоткрыта – либо он самоуверен, либо уже ждёт.

Я толкнул её носком ботинка. Коридор пуст, но слышу дыхание через две стены.

Интересно, а они так могут?

Или не такие крутые как я?

- Ау! – Крикнул я, наслаждаясь гулким эхом – Выходи знакомиться.

Из спальни вылетела тень. Быстрая – быстрее тех вояк, которых я уложил в своем притоне. Но я был быстрее. Значительнее. И ушел в сторону.

Бедолага врезался в стену и взвизгнул.

- Не больно? – Спросил я ласково, разглядывая паренька.

Молодой, грязный, в разорванной футболке. Глаза дикие, зрачки то расширены, то сужены.

Я одобрительно кивнул.

Он бросился снова – на этот раз с ножом.

Перехватить руку было несложно, а сломать ещё проще. Запястье хрустнуло, он заорал, но я пнул его под дых, чтобы не шумел, ведь счастье любит тишину.

- Ты думаешь, мы равны? – Спросил я, склоняясь над ним.

Он хрипел, пытаясь встать – Нет, брат. Я не обычный мутант. Я – эволюция. Я убил и сожрал двенадцать таких, как ты. И ты будешь тринадцатым. Счастливое число, кстати.

Не знаю, понял ли он.

Я не стал уточнять.

Перехватил его ножик и вонзил в шею.

Он закатил глаза, захрипел.

Я сел рядом на корточки, вынул планшет. Красная точка погасла, стала желтой, а как только сердце остановилось – черной.

Понятненько…

Я встал, отряхнул колени, вытащил из кармана убитого зажигалку и прикурил найденную в подъезде сигарету.

Глубоко затянулся.

Никотин – детский лепет. Но привычка.

Важно, что есть кайф посерьезнее.

Он ещё дергался – последние электрические импульсы в мёртвом теле. Нужно ловить момент. Я воткнул шприц в яремную вену – кровь была тёмной, почти чёрной, густой, как патока.

Поднёс к глазам, повертел.

В ней плавали какие-то искры, микроскопические, живые. Что-то, что не отпускает свою добычу даже после смерти.

- За твоё здоровье, приятель. – Сказал я трупу и вогнал шприц в вену на сгибе локтя. Опыт есть.

Нажал на поршень и мир взорвался.

Я не чувствовал иглы, не чувствовал жидкости. Только жар. Жар, хлынувший от запястья к сердцу. Всё тело свело судорогой, но не болезненной – сладкой. Как первый оргазм в жизни. Я открыл рот, чтобы закричать, но вместо крика вырвался смех.

- Ах ты ж… - Прошептал я, запрокидывая голову.

Потолок поплыл разноцветными кругами.

Сердце пропустило удар. Нет, два. Нет, оно просто перестало биться на пять секунд, а затем заколотилось с такой силой, что заныли ребра.

Кровь – чужая кровь – устремилась в мои сосуды, смешивалась, спорила, побеждала.

Я чувствовал, как во мне рождается что-то новое.

Ещё более быстрая регенерация? Или крутое чутье? Плевать. Я просто лежал на полу рядом с трупом, и смотрел, как вращается мир.

На экране замигала новая точка. Новая цель. Но я не мог двигаться. Не хотел. Я был не против лежать здесь вечно, впитывая в себя его жизнь.

- Ладно, подожди. – Сказал я планшету, закрывая глаза – Дай мне минуту. Или час. Или день. Мне сейчас хорошо. А когда хорошо – торопиться некуда.